Четверг, 12 апреля 2001 года,

Эдифисьо-дель-Пресиденте, квартал Ремедиос,

Севилья

Четверг, 12 апреля 2001 года,

Эдифисьо-дель-Пресиденте, квартал Ремедиос,

Севилья

Четверг, 12 апреля 2001 года,

Здифисьо-дель-Пресиденте, квартал Ремедиос,

Севилья

Фалькон велел Рамиресу расспросить грузчиков из транспортной компании и прежде всего выяснить, в какое время они занимались вывозом мебели и оставался ли их подъемник хоть на пару минут без присмотра.

— Вы думаете, он поднялся сюда на подъемнике? — спросил Рамирес, не способный повиноваться без разговоров.

— Каждый посетитель этого здания фиксируется при входе и выходе, — объяснил Фалькон. — Поскольку, по свидетельству горничной, сегодня утром дверь была заперта на два оборота, существует вероятность, что, чтобы проникнуть внутрь, убийца воспользовался подъемником. Если нет, тогда нам придется тщательно изучить все пленки скрытой системы видеонаблюдения.

— Какие же нужны нервы, старший инспектор, — сказал Рамирес, — чтобы просидеть здесь взаперти больше двенадцати часов.

— А потом потихоньку выскользнуть наружу, когда горничная отперла дверь и обнаружила труп.

Рамирес закусил нижнюю губу, сильно сомневаясь, что может найтись человек с подобной выдержкой. Он вышел из комнаты с таким видом, будто неразрешенные вопросы неудержимо тянули его вернуться назад.

Фалькон сел за письменный стол Рауля Хименеса. Все ящики были заперты. Ключ, взятый им наобум из отделения письменного прибора, подошел к ящикам обеих боковых тумб, второй — к среднему. Тумбы почти не были заполнены: только в двух верхних ящиках обнаружились бумаги. Фалькон быстро пролистал пачку счетов, совсем свежих. Один привлек его внимание, но не потому, что был выписан за вакцинацию собаки, которой в квартире и не пахло, а потому, что он узнал почерк своей сестры, работавшей ветеринаром. Это его взволновало, непонятно почему. Опять случайное совпадение, на котором не стоит зацикливаться.

В среднем ящике оказались пустые пакетики от «Виагры» и четыре видеокассеты. Судя по названиям, порнуха. В их числе была «Cara o Culo II», вторая серия видеофильма, коробка от которого лежала на телевизоре. Тут Фалькон сообразил, что они еще не нашли порно, вдохновлявшее Рауля в его забавах с проституткой. Фалькон задвинул ящик и принялся внимательно изучать фотографии, висевшие за его спиной. Ему подумалось, что Рауль Хименес вполне мог знать его отца. Как-никак отец был прославленным художником, видной фигурой в севильском обществе, а Хименес, похоже, «коллекционировал» знаменитостей. Но приближаясь к концу осмотра, Фалькон понял, что в этой «коллекции» собраны знаменитости совсем другого рода. Там были: ведущий популярной программы «El Precio Justo» Карлос Лосано; герой корриды Хуан Антонио Руис по прозвищу Спартак; ведущая программы «Euromillon» Паула Васкес. Сплошь телеэкранные лица. Ни одного писателя, художника, поэта или театрального режиссера. Ни одного безвестного интеллектуала. Это была витрина Испании, тусовка журнала «Hola!». Дополняло ее сословие буржуа: полицейские чины, адвокаты и функционеры, облегчавшие жизнь Рауля Хименеса. Гламур и коррупция.

— Вы нашли того, кого искали? — раздался за его спиной голос сеньоры Хименес.

Она стояла, облокотившись на кресло с высокой спинкой, уже не в пальто, а в черном кардигане. Красноту ее век не мог скрыть даже подправленный макияж.

— Жалею, что вы это увидели, — сказал он, кивнув на телевизор.

— Меня предупреждали, — ответила она, вынимая из кармана пачку «Мальборо Лайтс» и беря со стола зажигалку «Бик», чтобы прикурить. Потом бросила пачку на стол: мол, угощайтесь. Фалькон покачал головой. Он привык к этим ритуальным пристрелкам. И не возражал. Ему тоже не мешало приглядеться повнимательнее.

Фалькон видел перед собой даму примерно своих лет, роскошно «упакованную», пожалуй, даже сверх меры. Множество колец унизывало ее пальцы с чересчур длинными и чересчур розовыми ногтями. Серьги тяжелыми гроздьями свисали с мочек ушей, мерцая из-под шлема белокурых волос. Макияж был наложен слишком густо, разве что ей хотелось замаскировать красные пятна. Единственной простой вещью на ней был кардиган. Черное платье идеально подходило бы к случаю, если бы не кружевная кайма, которая, вместо того чтобы навевать печаль, наводила на мысли о сексе. У нее были прямые плечи и высокий бюст и при округлости форм — ни грамма лишнего жира. В ней угадывалась регулярная посетительница фитнес-клуба — по тому, как шейные мышцы очерчивали гортань, по рельефу икр под черными чулками. Женщина со статью, как сказали бы англичане.

Она же видела перед собой подтянутого мужчину в отлично сидящем костюме, с полностью сохранившейся шевелюрой, преждевременно поседевшего, но не помышляющего о возврате ее первоначального черного цвета. Аккуратные двойные бантики на шнурках его ботинок привели ее к выводу, что он из породы людей, «застегнутых на все пуговицы». Носовой платок в его нагрудном кармане, предположила она, всегда был на месте, но никогда не использовался. Ей представилось, что у него полно галстуков и что он носит их постоянно, даже в выходные, а может, в них и спит. Она определила его как человека сдержанного, закрытого и педантичного. Это, конечно, могла быть профессиональная личина, хотя ей так не казалось. Она не нашла в нем черт севильца, во всяком случае коренного.

— Вы сказали, донья Консуэло, что у вас с мужем почти не было друг от друга секретов.

— Давайте присядем, — предложила она, указывая ему пальцами с зажатой в них сигаретой на кресло за письменным столом мужа. Сама же она, ловко крутанув одно из гостевых кресел, быстро села, привалилась к одному подлокотнику и закинула ногу на ногу так, что кружевная кайма вздернулась до коленки.

— Вы женаты, старший инспектор? — спросила она.

— Здесь идет следствие по делу об убийстве вашего мужа, — отрезал он.

— Поверьте, это имеет отношение к делу.

— Я был женат, — сказал он.

Она курила и упражняла свободную руку, нажимая большим пальцем на костяшки четырех остальных.

— У вас не было нужды посвящать меня в такие подробности, — заметила она. — Вы могли просто ответить «да».

— Сейчас не время играть в подобные игры, — сказал он. — Каждый уходящий час точно на час отдаляет нас от момента смерти вашего мужа. Это самые важные для следствия часы. Гораздо важнее, чем те, что наступят дня через три-четыре.

— Вы с женой в разводе? — спросила она.

— Донья Консуэло…

— Я сейчас кончу, — сказала она, махая рукой, чтобы отогнать табачный дым.

— Да, мы в разводе.

— И давно?

— Полтора года.

— Как вы с ней встретились?

— Она прокурор. Я познакомился с ней во Дворце правосудия.

— Ага, союз правдоискателей, — сказала она, и Фалькону послышалась в ее голосе ирония.

— Мы топчемся на месте, донья Консуэло.

— Я так не считаю.

— Вы удовлетворяете свое любопытство…

— Это больше чем любопытство.

— Вы нарушаете процедуру. Здесь я должен задавать вопросы вам.

— Чтобы выяснить, не я ли убила собственного мужа, — сказала она. — Или заказала убить.

Молчание.

— Ведь вы собираетесь просветить нас насквозь, старший инспектор. Вы будете копаться в делах моего мужа, залезете в его частную жизнь, разоблачите его мелкие грешки — его пристрастие к порнухе, к дешевым шлюхам, дешевым… дешевым сигаретам.

Она потянулась к столу, взяла пачку «Сельтас» и с силой пихнула в сторону Фалькона, так что та соскользнула ему на колени.

— И меня вы не оставите в покое. Я буду у вас главной подозреваемой. Вы же видели этот компромат. — Она указала на стоявший за ее спиной телевизор.

— Дом номер семнадцать по улице Рио-де-ла-Плата?

— Вот именно. Там живет мой любовник, старший инспектор. Ведь вы, конечно, будете беседовать и с ним.

— Как его имя? — спросил он, доставая ручку и блокнот и наконец переходя к делу.

— Он третий сын маркиза де Пальмеры. Его зовут Басилио Томас Лусена.

Она произнесла это с гордостью, или ему померещилось? Он записал имя в блокнот.

— Сколько ему лет?

— Тридцать шесть, старший инспектор, — ответила она. — Вы начали, не дав мне закончить.

— Это и есть сдвиг с мертвой точки.

— Она встречалась с кем-то еще?

— Кто?

— Прокурор.

— Полагаю, это не…

— Встречалась?

— Нет.

— Это тяжело, — сказала она, — по-моему, это гораздо тяжелее.

— Что? — спросил он, злясь на себя за то, что попался на ее удочку.

— Быть брошенным женой, потому что ей лучше вообще ни с кем, чем с тобой.

Ее слова вонзились в него, как добела раскаленная игла. Он медленно поднял голову.

Сеньора Хименес обводила взглядом комнату, как будто попала сюда первый раз в жизни.

— Вы знали, что ваш муж принимает «Виагру»? — спросил он.

— Да.

— А его врач знал?

— Полагаю, что да.

— Вам, наверно, известно, какой это риск для мужчины за семьдесят.

— Он был здоров как бык.

— Но он сбросил вес.

— По предписанию врача. Холестерол.

— Он должен был очень следить за питанием.

— Это я следила за его питанием, старший инспектор.

— Но как ресторатору, при таком обилии всякой еды…

— Весь штат ресторанов нанимается и управляется мной, — сказала она. — Работников предупреждали, что всякий, кто даст ему хоть одну лишнюю крошку, будет без промедления уволен.

— И со многими пришлось расстаться?

— Они севильцы, старший инспектор, а севильцы, как вам, возможно, известно, редко принимают что-либо всерьез. Мы лишились троих, прежде чем до них дошло, что это не шутки.

— Я сам, между прочим, севилец.

— Значит, вы долго жили за границей, раз так… посерьезнели.

— Я двенадцать лет проработал в Барселоне и по четыре года в Сарагосе и Мадриде, прежде чем вернулся в Севилью.

— Это похоже на понижение.

— Отец заболел, и я попросил перевести меня сюда, чтобы быть поближе к нему.

— Он поправился?

— Нет. Он не дожил до нового тысячелетия.

— И все-таки мы уже встречались с вами раньше, старший инспектор, — сказала она, смяв окурок.

— Ну, значит, я не помню.

— На похоронах вашего отца, — напомнила она. — Ведь ваш отец Франсиско Фалькон?

— До сих пор вам в это не верилось, — заметил он и подумал: посмотрим, как ты теперь запоешь.

— Это его вы искали на фотографиях? — спросила она. Он кивнул. — Не стоило трудиться. Он не принадлежал к тому кругу, в котором вращался мой муж. Он никогда не посещал ресторанов. Сомневаюсь, чтобы они вообще были знакомы. Я пошла на его похороны, потому что я знала его. У меня есть три его картины.

Он представил себе отца в обществе Консуэло Хименес. Отцу нравились привлекательные женщины, особенно если они покупали его дурацкие художества… но эта? Возможно, именно такая и могла бы заинтересовать старика. Эффектная, малость безвкусная франтиха с острым, как бритва, языком и превосходно развитой интуицией. Обычные покупатели его картин всегда старались сказать о них что-нибудь «умное», хотя умного в них ничего не было. Консуэло Хименес повела бы себя иначе. Она не стала бы умничать перед отцом: возможно, высказала бы какое-то непосредственное суждение или даже попыталась описать свое впечатление, на что большинство поклонников, ослепленных лучами его грандиозной славы, никогда не отважилось бы. Да. Отцу бы это понравилось. Несомненно.

— Итак, вы участвуете во всех делах вашего мужа? — спросил он.

— А что стало с его домом на улице Байлен?

— Там сейчас живу я, — ответил он. — Вам, вероятно, известно, были ли у вашего мужа враги.

— В одиночестве?

— Так же, как и он, — сказал Фалькон. — Ваш муж… должно быть, он поднимался наверх по головам людей. Есть ли в числе таковых кто-то, кто мог бы?..

— Да, «в числе таковых» многие порадуются его смерти, особенно те, кого он подкупал и кто теперь освободился от необходимости выполнять свои обязательства.

Она насмешливо указала пальцем на тот раздел фотогалереи, где были представлены функционеры.

— Если вам что-то известно… это очень поможет.

— Не воспринимайте мои слова всерьез. Я шучу, — сказала она. — Если там и давались взятки, я не была в курсе. Я занималась ресторанами. Я отделывала интерьеры. Я придумывала цветочные композиции. Я следила за тем, чтобы на кухню поступали продукты исключительно высшего качества. Но, даже не зная моего мужа, вы, наверно, догадываетесь, что я в глаза не видела ни единой песеты живых денег и не контактировала с теми властями, законными или противозаконными, которые давали Раулю разрешения на строительство, лицензии и гарантии того, что не возникнет никаких… непредвиденных осложнений.

— Значит, вполне возможно, что…

— Очень маловероятно, старший инспектор. Если в том департаменте запахнет жареным, вонь быстро дойдет до ресторанов, но я не чувствовала дурного запаха.

Фалькон решил, что нечего ему больше цацкаться с этой женщиной. Пора ей наконец понять, что здесь произошло. Пора перестать воспринимать случившееся как очередную новость из хроники происшествий, не имеющую к ней ни малейшего касательства. Пора взглянуть правде в глаза.

— В данный момент тело вашего мужа находится на вскрытии. В надлежащее время нам придется поехать в Институт судебной медицины для опознания. Там вы самолично убедитесь, что убийство вашего мужа совершено необычным способом, самым необычным из всех, какие встречались в моей практике.

— Я видела кусочек шедевра, отснятого убийцей, старший инспектор. Чтобы таким вот образом шпионить за семьей, надо быть здорово сдвинутым.

— Войдя в комнату, вы, возможно, застали несколько заключительных кадров этого самого фильма, но, скорее всего, не разобрали, что там было, — сказал он. — Ваш муж прошлой ночью развлекался здесь с проституткой. Убийца это запечатлел. Мы полагаем, что он пробрался в квартиру намного раньше, примерно в обеденное время, воспользовавшись для этого подъемником транспортной компании, спрятался тут и ждал.

Зрачки ее расширились. Она выхватила из пачки сигарету, закурила и прижала пальцы ко лбу.

— Я была тут вчера днем вместе с детьми, прежде чем уехать в отель «Колумб», — проговорила она, уже нервно ходя взад-вперед вдоль стола.

— Мы обнаружили вашего мужа на таком же вот кресле, — сказал Фалькон, не сводя с нее глаз. — Его запястья, лодыжки и голова были прикручены к креслу проводом. Он был без носков. Убийца использовал их как кляп. Его принуждали смотреть на экран, на котором воспроизводилось что-то настолько ужасное, что он сопротивлялся изо всех сил, лишь бы этого не видеть.

Договорив, он вдруг сообразил, что это только половина правды. Экранный ужас, вероятно, стал толчком для пробуждения ужаса реального. Но до настоящих конвульсий Рауля Хименеса довело мучительное осознание того, что маньяк отрезал ему веки. Тогда он, должно быть, понял, что терять больше нечего, и рвался, как пес с цепи, пока не отказало сердце.

— А что же такое ему показывали? — в замешательстве спросила она. — Я не видела всего…

— То, что видели вы, конечно, ужасно в личном плане. Узнать, что за вами шпионили, гадко, но не настолько, чтобы вы стали биться, калеча себя, лишь бы не смотреть.

Она села в кресло, не откидываясь на спинку, сдвинув колени, как прилежная школьница. Потом согнулась и сжала руками голени, группируясь.

— Не знаю что и думать, — проговорила она. — Ничего подобного и вообразить не могу.

— Я тоже, — сказал Фалькон.

Она затянулась и резко, будто с отвращением, выдохнула дым. Фалькон наблюдал за ней, стараясь уловить хотя бы малейший намек на притворство.

— Что думать, просто не знаю, — повторила она.

— А вам придется подумать, донья Консуэло. Вы должны восстановить в памяти буквально каждую минуту, проведенную с Раулем Хименесом, плюс все, что вам известно о его жизни до встречи с вами, и рассказать это… мне, и тогда мы вместе, возможно, сумеем найти маленькую трещину…

— Маленькую трещину?

Фалькон вдруг встал в тупик. О какой трещине он говорил? О расселине. О выходе. Но куда?

— Ну да, что-то такое, что прольет свет, — ответил он. — Именно так, прольет свет.

— На что?

— На то, чего боялся ваш муж, — сказал Фалькон, окончательно сбившись.

— Ему нечего было бояться. В его жизни не было ничего пугающего.

Фалькон попытался собраться с мыслями. К чему он вел? При чем тут страх? Что ему поведает страх этого человека?

— Ваш муж имел специфические… вкусы, — сказал Фалькон, тыкая пальцем в пачку «Сельтас». — Сейчас мы находимся в одном из самых престижных домов в Севилье, вернее считавшемся таковым пятнадцать лет назад…

— Тогда он и купил эту квартиру, — подхватила она. — Но мне никогда здесь не нравилось.

— А куда вы переехали?

— В Гелиополис.

— Тоже шикарное место, — заметил Фалькон. — Он владелец четырех самых популярных ресторанов в Севилье, куда приходят богатые, влиятельные и знаменитые. Но при этом… «Сельтас», которые он курил, отламывая фильтры. При этом… дешевые проститутки, которых он снимал вблизи Аламеды.

— Проститутки возникли совсем недавно. Не больше двух лет назад, когда… когда появилась «Виагра». До этого он три года был импотентом.

— А к дешевому табаку он, вероятно, привык в годы безденежья. Давно он разбогател?

— Не знаю, он никогда об этом не говорил.

— Откуда он родом?

— Он и об этом мне не рассказывал, — ответила она. — У нас, у испанцев, не такое славное прошлое, чтобы люди его поколения любили о нем вспоминать.

— А что вам известно о его родителях?

— Только то, что они оба умерли.

Консуэло Хименес больше не смотрела прямо на него. Ее льдисто-голубые глаза блуждали по сторонам.

— Когда вы познакомились с Раулем Хименесом?

— Во время апрельской Ферии года. Меня пригласил к нему в дом один наш общий друг. Он прекрасно танцевал севильяну… не просто притопывал, как большинство мужчин. У него это было в крови. Из нас получилась отличная пара.

— Вам ведь тогда было едва за тридцать? А ему уже перевалило за шестьдесят.

Сильно затянувшись, она расплющила окурок в пепельнице. Подошла к окну и стала темным силуэтом на фоне ярко-голубого неба. Скрестила на груди руки.

— Я знала, что к этому придет, — сказала она, словно обращаясь не к нему, а к холодному стеклу. — Копание. Выпотрашивание. Вот почему мне нужно было сначала что-то узнать о вас. Я не хотела выхаркивать свое нутро в полицейскую машину, которая умещает целые жизни на нескольких листах формата А-четыре, которая не терпит нюансов и неоднозначности и для которой не существует серого, а только черное или белое, причем черное — по преимуществу.

Она обернулась. Фалькон заерзал в кресле, ища, чем бы осветить ее лицо. Он включил настольную лампу, и в более теплом электрическом свете попытался заново оценить Консуэло Хименес. Ту жесткость, которую он в ней подметил вначале, она, похоже, усвоила, общаясь с Раулем Хименесом и управляя его бизнесом. Наряды, драгоценности, маникюр, прическа — этот имидж, скорее всего, навязал ей муж, и она носила его как броню.

— Такая у меня работа — доискиваться до правды, — сказал он. — Я занимаюсь ею уже больше двадцати лет. За этот срок у меня… вернее, у полицейской науки появились сотни технологий, помогающих в поисках и в доказательстве истины. Я очень хотел бы заверить вас, что теперь это действительно наука, точная наука, но не могу, потому что, подобно экономике, еще одной так называемой науке, она имеет дело с людьми, а людская природа изменчива, непредсказуема, двойственна… Устраивает вас такой ответ, донья Консуэло?

— Возможно, ваша работа в конечном счете не слишком отличается от работы вашего отца.

— Не понял.

— Да так, пустяки, — сказала она. — Вы спрашивали меня о моем муже. Как мы познакомились. О нашей разнице в возрасте.

— Просто меня удивило, что красивая женщина тридцати лет способна была…

Увлечься такой старой жабой, как Рауль, — закончила она. — Я конечно, могла бы наболтать вам всякой ерунды об эмоциональной и материальной устойчивости зрелого мужчины, но, как мне кажется, мы с вами пришли к определенному соглашению, не так ли, старший инспектор? Так что я вам не совру. Рауль Хименес упорно меня преследовал. Он припирал меня к стенке, убеждал, молил. Он уламывал меня, пока я не согласилась. Много месяцев мне удавалось отнекиваться, но однажды я все-таки произнесла «Да», чтобы освободиться.

— А от чего, собственно, вам надо было освобождаться?

— Полагаю, вы испытывали разочарование, сказала она. — К примеру, когда вас бросила жена. Кстати, сколько ей было лет?

— Тридцать два, — ответил он, оставив попытки сопротивляться ее отступлениям от темы разговора.

— А вам?

— Сорок четыре.

Она опустилась в крутящееся кожаное кресло, скрестила ноги и стала вращаться из стороны в сторону.

— Как вы, вероятно, догадываетесь, я не из Севильи, — продолжала она. — Я прожила среди севильцев больше пятнадцати лет, но не ассимилировалась. Я мадридка. Вообще-то я из pueblo[7] в Эстремадуре, к югу от Пласенсии. Мои родители уехали оттуда, когда мне было два года. Росла я в Мадриде. В восемьдесят четвертом году я работала в картинной галерее и влюбилась в одного из клиентов, сына герцога. Я избавлю вас от подробностей… факт тот, что я забеременела. Он заявил, что мы не можем пожениться, и дал мне денег, чтобы я поехала в Лондон и сделала там аборт. Мы расстались в аэропорту Барахас, и с тех пор я видела его только на страницах журнала «Hola!». В восемьдесят пятом году я переехала в Севилью. Я съездила сюда в отпуск, и мне понравилась праздничность этого города. Четыре года спустя, когда праздничности поубавилось, я, как вы уже знаете, познакомилась с Раулем. Я была подготовлена к этой встрече. Подготовлена разочарованием.

— Судя по вашим словам, он влюбился в вас без памяти. Вы родили от него трех сыновей. Мне кажется, вам нравится ваша деятельность. Ваше решение принять его предложение, как вы сами сказали, многое упростило.

Сеньора Хименес подошла к письменному столу и, порывших в ящиках, извлекла пачку старых, пожелтевших от времени черно-белых фотографий. Быстро их перетасовав, она выбрала одну и прижала ее к груди.

— Так и было, — сказала она, — пока я не обнаружила вот это…

Она протянула ему снимок. Фалькон внимательно посмотрел на него, потом взглянул на нее и опять уставился на фотографию.

— Если бы не родинка на ее верхней губе, вы не смогли бы различить нас, не так ли, старший инспектор? — спросила она. — А еще она была немного ниже меня ростом.

— Кто это?

— Первая жена Рауля, — объяснила она. — Теперь вы понимаете, старший инспектор… единожды Консуэло и во веки веков Консуэло.

— А что с ней случилось?

— Она покончила с собой в шестьдесят седьмом году. Ей было тридцать пять лет.

— Из-за чего?

— Рауль говорил, она страдала тяжелой депрессией. Это была уже третья попытка. Она бросилась в Гвадалквивир, но не с моста, а просто с берега, что всегда казалось мне очень странным, — заметила она. — Не опилась снотворными, не взрезала себе в исступлении вены, не сиганула в вечность на глазах у толпы, а просто выкинула себя из жизни.

— Как мусор.

— Именно, — подтвердила она. — Кстати, мне об этом рассказал не Рауль, а его старый приятель, с которым они познакомились еще в Танжере.

— Я рос в Танжере, — заметил Фалькон, чей мозг мгновенно среагировал еще на одно совпадение, из ряда тех же случайных. — Как звали этого приятеля?

— Не помню. Мы виделись лет десять назад. С тех пор у меня на слуху было столько имен, в ресторанном-то бизнесе, вы понимаете.

— У вашего мужа остались дети от того брака?

— Да, двое. Мальчик и девочка. Им сейчас лет по пятьдесят. Кстати, с дочерью интересная история. Примерно через год после нашей женитьбы сюда пришло письмо с обратным адресом: «Сан-Хуан-де-Диос».

— Так это же психиатрическая лечебница под Мадридом.

— Что известно каждому мадридцу, — подхватила она. — В ответ на мои вопросы Рауль нес какую-то околесицу, пока я не предъявила ему договор с банком на регулярные платежи этому заведению, после чего он вынужден был признаться, что его дочь находится там уже больше тридцати лет.

— А сын?

— Я никогда с ним не встречалась. Рауль уклонялся от разговоров о нем. Тема была закрыта. Пройденный этап. Они не общались. Я даже не знаю, где он живет, но, полагаю, теперь мне придется это выяснять.

— Вам известно его имя?

— Хосе Мануэль Хименес.

— А девичья фамилия его матери?

— Баутиста… да, кажется, так, а звали ее очень странно: Гумерсинда.

— Оба ребенка родились в Танжере?

— По-моему, да.

— Я проверю это по компьютеру.

— Не сомневаюсь.

— Он когда-нибудь рассказывал вам о своей жизни в Танжере… я имею в виду, ваш муж?

— Теперь это все быльем поросло. Речь идет о сороковых — начале пятидесятых. Насколько я понимаю, он уехал оттуда вскоре после отделения Марокко в пятьдесят шестом году. Вроде бы он не сразу перебрался в Севилью, но я не уверена. Точно я знаю только то, что в шестьдесят седьмом году, когда его жена покончила с собой, он жил в пентхаусе одного из высотных домов на площади Кубы. Тогда они были новыми.

— И рядом с рекой.

— Да, она, должно быть, часто смотрела на реку. Это завораживающее зрелище, особенно ночью. Черная, медленно движущаяся вода не кажется опасной.

— Что вам известно о деловых и личных связях вашего мужа?..

— Называйте его Раулем, старший инспектор.

— …о деловых и личных связях Рауля в период, ну скажем, между смертью его первой жены и вашим знакомством в восемьдесят девятом?

— Ну-у, это уже седая древность, старший инспектор. Вы полагаете, это имеет прямое отношение к делу?

— Нет, косвенное. Мне важна предыстория. Мне необходимо рассмотреть жертву в ее окружении, если я хочу установить мотив преступления. Почти все убийства совершаются теми, кого убитые знали…

— Или думали, что знают.

— Совершенно верно.

— Убийца знал нас, так ведь? Счастливая семья Хименес.

— Он скорее знал кое-что о вас.

Ее лицо вдруг перекосилось, и, зайдясь судорожными рыданиями, она упала грудью на колени. Фалькон, всегда терявшийся в подобных ситуациях, бросился к ней. Она почувствовала, что он рядом, и подняла руку. Он навис над ней с коробкой салфеток, как плохой официант. Она откинулась на спинку кресла, тяжело дыша, с полными непролившихся слез глазами.

— Вы спросили о его личных и деловых связях, — тихо произнесла она, глядя в окно.

— Ему было сорок четыре, когда умерла его первая жена. Трудно поверить, что он прожил двадцать лет без…

— Ну, разумеется, у него были женщины, — резко перебила она, наверно разозлившись на него за его любопытство и бесполезность. — Я не знаю, сколько. Думаю, много, но ни одной долговременной. Некоторые приходили взглянуть на меня… покорительницу сердца Рауля. Когти выпускали — того гляди, физиономию расцарапают! А знаете, старший инспектор, как я с ними управлялась? Я веселила их, разыгрывая из себя глупую шлюшку. Понимаете, немного вульгарную, но шикарную. Это приводило их в восторг, ведь они были выше меня. Дело кончилось тем, что они наконец оставили меня в покое. Кое с кем из них у меня даже завязалась дружба… как ее понимают в Севилье.

— А деловые отношения?

— Он занялся ресторанами только в восьмидесятые, в разгар туристического бума, когда все вдруг поняли, что в Испании есть кое-что интересное помимо Коста-дель-Соль. Началось это как хобби. Он был человеком общительным и не считал зазорным извлекать из этого выгоду. Первый ресторан он открыл для своих богатых друзей в квартале Порвенир, второй — в Санта-Крус — для туристов, и, наконец, третий, самый большой, у площади Альфальфы. После нашей свадьбы он построил еще два на побережье, а в прошлом году мы открыли ресторан в Макарене.

— Чем же он жил раньше?

— Он разбогател в Танжере, после Второй мировой войны, когда город был свободным портом. Там образовались тысячи компаний. У него был даже собственный банк и строительная компания. Тогда в тех местах легко наживались состояния, как, я уверена, вы и сами знаете.

— Я тогда был еще слишком мал. Танжер почти стерся из моей памяти, — сказал Фалькон.

— В шестидесятые годы он организовал здесь, в Севилье, компанию, занимавшуюся речными перевозками. По-моему, он какое-то время даже был владельцем металлообрабатывающей фабрики.

Затем он вложил капитал и вошел компаньоном в строительную компанию «Братья Лоренсо», из которой вышел в девяносто втором году.

— Это было дружественное разделение?

— Все Лоренсо — завсегдатаи наших ресторанов. Мы каждое лето отвозили детей к ним в поместье, в Марбелью, пока Раулю не надоело.

— Выходит, со времени смерти его первой жены и помешательства его дочери в жизни Рауля не случалось никаких потрясений?

Она с минуту помолчала, глядя в окно и покачивая ногой, отчего туфля начала сползать с пятки.

— Я начинаю думать, что Рауль был типичным испанцем и типичным севильцем тоже. Жизнь — это фиеста! — проговорила она, простирая руки к площади Ферии. — Он был таким, каким вы видите его на этих фотографиях. Улыбающимся. Счастливым. Обаятельным. Но это была маска, старший инспектор. Маска, скрывавшая его глубокую тоску.

— И еще, наверно, лекарство от нее, — добавил он, не соглашаясь с ней и думая, что хотя он тоже испанец, это не вгоняет его в тоску.

— Нет, не лекарство, потому что веселость не исцеляла Рауля. Она ни на секунду не облегчала его глубинного состояния, которое, поверьте, не назовешь иначе как давящей тоской.

— И вы не выяснили ее причины?

— Рауль меня не поощрял, да и я к этому не стремилась. До него очень скоро дошло, что несмотря на внешнее сходство с его женой, я все-таки не была ее клоном. Гоняясь за мной с таким упорством, он так и не сумел меня полюбить. Мне кажется, я даже усугубляла его тоску, постоянно напоминая ему о прошлом. Однако должна признать, что наш уговор он соблюдал безукоснительно.

— Какой уговор?

— Он больше не хотел иметь детей, а я очень хотела. И я заявила ему, что выйду за него замуж только при условии, если он подарит мне детей. Так что у нас было только три необходимых периода… спаривания — я думаю, что подобрала верное слово. Причем младшего он сделал с превеликим трудом. Тогда еще не было «Виагры».

— И поэтому вы нашли себе Басилио Лусену?

— Я еще не все рассказала о детях, — отрезала она. — Хотя вначале Рауль не хотел детей, потом он просто души в них не чаял и трясся над ними, как ненормальный. Он буквально помешался на их безопасности. Всегда проверял, забрали ли их из школы. Они никогда не гуляли одни и даже дома играли только под присмотром. А вы видели входную дверь этой квартиры? Ее поставили, когда родился третий сын. Представляете, в ней шесть стальных штырей, которые вдвигаются в стену пятью оборотами ключа. У нас нет такой двери даже в офисе, где стоит сейф.

— Кто обычно запирал дверь на ночь?

— Он сам. А когда он бывал в отлучке, то не забывал позвонить мне в час или в два ночи, чтобы удостовериться, что я это сделала.

— Имел ли он обыкновение запирать дверь, когда оставался один?

— Уверена, что да. Он всегда говорил, что во избежание оплошностей это должно войти в привычку.

— Вы не спрашивали его о причинах этой маниакальной осторожности?

— Нет, я была очень тронута такой заботой о детях.

Зазвонил мобильник, это был Рамирес. Он закончил разговор с грузчиками. Ему пришлось довольно долго их обрабатывать, прежде чем они признались, что отлучились пообедать, оставив подъемник на месте, потому что им надо было спустить вниз еще один комод. Они сказали, что подъемник работает только при включенном двигателе грузовика, но рельсы, по которым движется платформа, вполне можно использовать как лестницу. После того как они спустили комод, больше уже никто в квартиру не возвращался. Фалькон велел своему помощнику присоединиться к Фернандесу, который вместе с консьержем просматривал пленки системы видеонаблюдения, и дал отбой.

— Я хотел бы поговорить о Басилио Лусене, — продолжил он.

— А тут не о чем говорить.

— У вас были какие-то планы?

— Планы?

— Ваш муж был старым человеком. Вам не приходило в голову?..

— Нет, никогда. Мы с Басилио приятно проводим время и, естественно, занимаемся любовью, но это никакая не великая страсть. Мы не любим друг друга.

— Я просто вспомнил о том сыне герцога, о котором вы говорили раньше.

— Это другое, — сказала она. — Я не намерена узаконивать мои отношения с Басилио. Более того, я думаю, что случившееся положит им конец.

— В самом деле?

— Уж кому-кому, а вам, при вашем знаменитом отце, должно быть, по-моему, ясно, с каким пристрастием воззрится на меня общество. Пойдут сплетни и гнусные предположения, недалекие от подозрениий, которые вы питаете по долгу службы. Все это нелепица… но небезобидная, и я защищу от нее моих детей.

— Так у кого же — у вас или у вашего мужа — есть враги?

— Меня считают ничтожеством, выехавшим в люди на спине мужа, бабенкой, которая ничего не добилась бы в жизни, если бы не Рауль Хименес. Но они увидят, — сказала она, и мышцы на ее скулах напряглись. — Они еще увидят.

— Вы знали о содержании завещания вашего мужа?

— Я не видела, чтобы он его составлял, — ответила она, — но была в курсе его намерений. Он собирался все оставить мне и детям, выделив определенные суммы своей дочери, своей hermandad[8] и своему любимому благотворительному обществу.

— Какому обществу?

— «Nuevo Futuro»,[9] где его особенно интересовала одна программа — «Los Ninos de la Calle».

— Дети улиц?

— И что?

— Люди не случайно выбирают сферу благотворительности. Жена умирает от рака, и муж вкладывает деньги в исследования в области онкологии.

— Он говорил, что начал жертвовать деньги после поездки в Центральную Америку. Его поразило бедственное положение детей, потерявших родителей во время гражданских войн.

— Может, он сам осиротел в гражданскую войну.

Она пожала плечами. Ручка Фалькона зависла над листком блокнота, где было написано и подчеркнуто жирной чертой слово putas.

— А проститутки? — спросил он, озвучивая свою запись. — Вы не видели той части видео, где ваш муж заснят на Аламеде. Он мог ублажить себя в более приятном и менее опасном окружении. Как вы думаете, почему?..

— Только не спрашивайте меня, почему мужчины ходят к проституткам, — сказала она и добавила, словно в раздумье: — Он ходил от тоски, так мне кажется.

— А причины его тоски покрыты мраком неизвестности.

— Люди пускаются в откровенности, если хотят и если умеют. Воспоминание о том, что сделало моего мужа настолько несчастным, возможно, было погребено в таких глубинах его мозга, что он даже не сознавал, что оно еще там. Просто ощущал тоску, и все. Ну, о чем тут было говорить?

Слова Консуэло Хименес повергли Фалькона в какой-то транс. Он вдруг перенесся мыслями на несколько часов назад, и его вновь захлестнул страх, панический страх. Вот он опять совершал проход по коридору, двойной проход, потому что и он и убийца проделали один и тот же путь, направляясь к голой стене с торчащим в ней крюком, куда падал свет из комнаты ужасов. Потом лицо, на лице — глаза и ужасающая беспощадность того, чего они не хотели видеть.

— Дон Хавьер, — окликнула она Фалькона, что сразу вернуло его к действительности, так как она обратилась к нему не по званию.

— Прошу меня извинить, — сказал он. — Я отключился. Вернее, переключился.

— Судя по вашему виду, на что-то такое, от чего я бы бежала, как от чумы, — заметила она.

— Просто вспомнились кое-какие детали.

— Значит, это чудовищные детали. Вы ведь сказали, что убийство Рауля самое необычное в вашей практике.

— Да, именно так я и сказал, но сейчас я думал совсем не о том, — ответил он, чувствуя страстное желание исповедаться и вместе с тем понимая, что старшему инспектору отдела по расследованию убийств следует бежать от подобных желаний, как от чумы.

Четверг, 12 апреля 2002 года,

Эдифисьо-дель-Пресиденте, квартал

Ремедиос, Севилья

Он предложил ей машину. Она отказалась, заявив, что сама доберется до дома сестры. Чтобы не дать ей особо расслабиться, Фалькон поинтересовался, где живет ее сестра, и напомнил, что попозже заедет за ней, чтобы сопроводить в Институт судебной медицины для опознания трупа. Он собирался задать ей там еще парочку вопросов, после того как жуткий вид мертвого супруга вышибет из нее остатки самоуверенности. Он попросил ее припомнить, не случилось ли за минувший год чего-нибудь необычного в делах и личной жизни Рауля, и велел при нем позвонить в ресторан и узнать имена и адреса тех троих, кого уволили за нарушение правил питания ее мужа. Он знал, что они тут ни при чем, но хотел нагнать на нее страху своей дотошностью. Расставаясь у двери в квартиру, они пожали друг другу руки: его ладонь была влажной, ее — сухой и прохладной.

Подошедший Рамирес последовал за ним в кабинет Рауля Хименеса.

— Это она его кокнула, — начал он, плюхаясь в кресло с высокой спинкой, — или заказала, старший инспектор?

Фалькон немного помолчал, вертя в пальцах ручку, а потом спросил:

— Есть ли новости от Переса из больницы?

— Горничная все еще не в себе.

— А что с пленками видеонаблюдения?

— Из тех, кто там зафиксирован, консьержу незнакомы четверо. Двое мужчин. Две женщины. Одна из женщин, по-моему, шлюха, но выглядит совсем девчонкой. Фернандес забрал кассеты в участок, и мы сделаем несколько цифровых фоток, чтобы пройтись с ними по квартирам.

— Как насчет тех, кто выходил через другие двери? Через гараж, например?

— Там все камеры не работают. Консьерж сегодня утром вызвал мастеров, но они еще не приходили. Страстная неделя, старший инспектор, — пояснил он.

Фалькон передал ему имена и адреса уволенных работников и велел опросить их как можно скорее. Рамирес вышел. Фалькон подержал в руке фотографию первой жены Рауля Хименеса — Гумерсинды Баутисты. Потом позвонил в полицейское управление и попросил собрать сведения о Хосе Мануэле Хименесе Баутисте, родившемся в Танжере в конце 1940-х — начале 1950-х годов.

Откинувшись в кресле, он взял всю пачку черно-белых снимков и быстро перекидал их один за одним на стол. В череде незнакомых лиц ему попался Рауль Хименес на палубе яхты. Он был почти неузнаваем. Ни намека на будущую одутловатость, делавшую его похожим на жабу. Красив, уверен в себе и в своей неотразимости. Руки в боки, плечи расправлены, грудь колесом. Фалькон поскреб ногтем большого пальца пятнышко на его груди у правой подмышки, думая, что к бумаге пристала какая-то соринка. Но она не счистилась и при ближайшем рассмотрении оказалась чем-то похожим на шрам. Он перевернул фото. На обороте стояла надпись: Танжер, июль 1953.

Зазвонил мобильник. Полицейский компьютер выдал мадридский адрес и номер телефона Хосе Мануэля Хименеса. Он записал и поинтересовался, где сейчас находятся Серрано и Баэна, еще два сотрудника его отдела. Они отгуливали Страстную неделю. Он распорядился прислать их к нему, в квартиру Хименеса.

Вместо того чтобы перечитать свои записи и продумать следующий удар по идеально прилаженным доспехам доньи Хименес, которая — к чему отрицать? — пока оставалась его главной подозреваемой, он снова потянулся к вороху старых фотографий. Среди них было несколько групповых, судя по надписям на обороте тоже сделанных в Танжере, уже в 1954 году. Он внимательно вглядывался в лица, полагая, что хочет отыскать своего отца, пока вдруг не понял, что его гораздо сильнее интересуют женщины и волнует вопрос, нет ли среди этих незнакомцев его матери, умершей через семь лет после того, как были сделаны эти снимки. У него буквально захватило дух от мысли, что он вдруг найдет ее фото, которого прежде не видел, в компании людей, о которых прежде не слышал, — память о том времени, когда его самого еще не было на свете. Некоторые лица были совсем мелкими и нечеткими, так что он решил взять снимки с собой и дома их как следует рассмотреть через лупу.

Фалькон достал сигарету из пачки «Сельтас» и понюхал. Он не курил уже пятнадцать лет. С того самого дня, когда после пятилетнего романа порвал с Исабель Аламо. Она была просто убита и особенно потому, что рассчитывала на прямо противоположный результат их приватного разговора. Передернувшись от этого воспоминания, он отломил фильтр, взял со стола зажигалку «Бик» и закурил. Вкус, даже без затяжки, оказался настолько омерзительным, что он бросил сигарету в пепельницу и откинулся на спинку кресла. Теперь память вернула его в Танжер, в канун нового, 1964 года. Он стоял у лестницы в пижаме, ростом по пояс всем гостям, отправлявшимся на набережную смотреть фейерверк. Мерседес, вторая жена отца, взяла его на руки и отнесла наверх в спальню. От ее волос исходил запах сигарет «Сельтас»; видимо, кто-то курил их на вечеринке. Тогда в Танжере еще было много испанцев, хотя золотые времена давно миновали. Мерседес уложила его в кровать и крепко поцеловала, нежно прижав к груди. Дальнейшее он отбросил. Он поступал так всегда, потому что… потому. Для него стало открытием, что этот новый запах способен воскресить в нем те давние моменты. Прежде о Мерседес напоминал ему лишь аромат «Шанели № 5», ее любимых духов.

Стук в дверь пробудил его к действительности. В коридоре стояли Серрано и Баэна.

— В проворстве вам не откажешь, — сказал Фалькон.

Вновь прибывшие неуклюже протопали в комнату, испытывая неловкость в присутствии шефа, в тоне которого, как им показалось, слышался сарказм. Они добирались сорок минут.

— Движение такое, — ответил Баэна, что, как и замечание Фалькона, можно было трактовать двояко.

Фалькон с трудом оторвал взгляд от сигареты, превратившейся в змейку из пепла. Покосившись на свои часы, он обнаружил, что уже больше одиннадцати, а он так ничего и не предпринял. Он уточнил по своим записям время обеденного перерыва грузчиков и велел Серрано и Баэне обойти прилегающие к зданию улицы и поискать свидетелей, которые видели человека, вероятно в рабочем комбинезоне, лезущего по рельсам подъемника на шестой этаж Эдифисьо-дель-Пресиденте.

Позвонил младший инспектор Перес и объявил, что горничная, Долорес Олива, наконец оклемалась. Она отказывалась говорить, пока ей не дали четки, и все время беседы крутила в пальцах главную бусину с изображением Девы Марии из Росио. Она была убеждена, что соприкоснулась с воплощенным злом и что оно могло войти в нее. Фалькон постукивал пальцами по столу. Перес был неисправим. Академия и одиннадцать лет службы не сумели отучить его от привычки расцвечивать доклады художественными подробностями. Прошло не меньше восьми минут, прежде чем он сообщил, что Долорес Олива открыла дверь пятью поворотами ключа.

Фалькон оборвал Переса приказанием скорее ехать в Ремедиос, чтобы обойти квартиры с фотографиями неизвестных консьержу посетителей дома, заснятых видеокамерами. Кроме того, надо было отыскать проститутку и установить ее личность. Закончив разговор, он заметил, что ему пришло сообщение из Института судебной медицины следующего содержания: вскрытие произведено, письменный отчет печатается. Какую-то секунду он размышлял, стоит ли показывать сеньоре Хименес труп ее мужа во всей его жуткой красе, и решил, что об отрезанных веках лучше знать только полиции. Он перезвонил в институт и попросил придать трупу презентабельный вид.

Он договорился с Консуэло Хименес, что заедет за ней к ее сестре в Сан-Бернардо, и по пути к машине позвонил Фернандесу и отправил его на пару с Пересом обходить квартиры.

Улица встретила Фалькона слепящим, после сумрака здания, светом и мягким теплом. Такова была всегдашняя атмосфера Страстной недели и Ферии. Не жаркая и не холодная. Не сухая и не сырая. Не религиозная и не светская. Он сел в машину и бросил пачку старых фотографий на сиденье. Сверху оказалось фото Гумерсинды, первой жены Рауля. Это был снимок, явно сделанный для документа, о чем говорил серьезный взгляд, устремленный прямо в объектив, но ему почему-то вспомнились слова Консуэло Хименес: «Он так и не сумел меня полюбить». Две странные мысли столкнулись у него в мозгу, спровоцировав выброс адреналина, что заставило его, не глядя по сторонам, резко рвануть с места. Взвизгнувшие шины приглушили посланное ему вслед: «Cabron!».[10]

Развернувшись, он пересек реку по мосту Генералиссимуса. Под ним блестели рельсы портовых путей, и вплоть до массивного моста Пятого Столетия, возвышавшегося над городским маревом, стояли почетным караулом краны. Катя на северо-восток, мимо парка Марии-Луизы, он чувствовал, что мозги у него закипают, и с вожделением думал о той сигарете, которую бросил дотлевать в кабинете Рауля Хименеса. В такое состояние Фалькона привели вдруг выплывшие из подсознания слова его жены, Инес, которую он тоже не сумел полюбить: «У тебя нет сердца, Хавьер Фалькон». Соединившись с образом Гумерсинды, женщины поколения его родителей, эти слова напомнили ему о его родной матери, Пилар, и его мачехе, Мерседес. Всех этих женщин, безмерно важных для него, он, как ему теперь казалось, в чем-то подвел.

Это было настолько новое и непривычное для него ощущение, что ему отчаянно захотелось позабыться в бешеной активности.

Он стоял перед светофором, вцепившись в руль трясущимися пальцами и бормоча: «Я помешался», — потому что такого с ним еще не случалось. Его никогда не одолевали шальные необъяснимые мысли. Он не принадлежал к породе фантазеров. Он всегда был спокоен и уравновешен, чем не мог похвалиться теперь. В ту минуту, когда он увидел жуткое лицо Рауля, в нем произошел переворот не менее катастрофический, чем генетическая мутация. В мозгу у него роились неприятные воспоминания, пот выступал на лбу и увлажнял ладони, внимание рассеивалось. Он даже не взялся путем за расследование. Не осмотрел окна и балконные двери в квартире Хименеса — первое, что следовало сделать. А история с телевизором, когда он выдернул шнур из розетки и никому не сказал. Непрофессиональный поступок. Нехарактерный для него.

Он проехал в самый конец улицы Бальбино Муррон к зданию, соседствовавшему с футбольным полем Коллегии Иезуитов. Фотографии он сунул в бардачок. Консуэло Хименес вышла ему навстречу, прежде чем он остановился у парадного. В окне появился мальчик, вероятно самый младший. Она обернулась и помахала ему рукой, и малыш неистово замахал ей в ответ. Это зрелище опечалило Фалькона. Он увидел за окном себя, покинутого всеми.

Они помчались, одну за другой пересекая магистрали, ведущие в центр города. Она смотрела прямо перед собой, почти не различая мелькавших за стеклом предметов.

— Вы уже сказали детям? — спросил он.

— Нет, — ответила она. — Я не хотела бросать их одних после такого сообщения.

— Они, должно быть, чувствуют, что не все в порядке.

— Они заметили, что я нервничаю, не понимают, зачем их привезли к тете. Все время спрашивают меня, почему мы не дома, в Гелиополисе, и когда приедет папа и привезет подарок, который он им пообещал.

— Собаку?

— Вы бываете поразительно догадливы, старший инспектор, — сказала она. — У вас ведь нет детей, не так ли?

— Нет… — кратко ответил он, явно желая побыстрее отделаться.

Они продолжили путь в молчании, двигаясь на север в направлении Макарены.

— Как идет расследование? — спросила она вежливо и сухо.

— Мы только начали.

— Значит, у вас в разработке пока только одна версия.

— Какая?

— Жена хочет избавиться от старого мужа, который ее не любит, получить в наследство его состояние и сбежать с молодым любовником.

— Убивают и за меньший куш.

— Я сама подкинула вам эту идею. Никто другой не мог вам сказать, что Рауль Хименес меня не любил.

— А как насчет Басилио Лусены?

— Он знает только, что Рауль был импотентом и что у меня имеются естественные физические потребности.

— Вам известно, где он был прошлой ночью?

— Ну да, конечно. Злоумышленница жена — злодей любовник, — ответила она. — Вы встретитесь с Басилио и тогда сами мне скажете, на что, по-вашему, он способен.

Они миновали Базилику Макарены и спустя несколько минут притормозили у строгого серого здания на проспекте Санчеса Писхуана, где помещался Институт судебной медицины. У входа собралась толпа. Фалькон припарковал машину внутри больничной ограды. Консуэло Хименес надела темные очки. Как только они вылезли из машины, толпа ощетинилась в их сторону диктофонами. Из общей какофонии вырывались хлещущие, как шрапнель, слова: «marido»[11]«asesinado»,[12]«brutalmente.[13] Фалькон взял ее под руку, протащил мимо них, втолкнул в подъезд и захлопнул за собой дверь.

Он провел ее по коридорам в кабинет судмедэксперта, который проводил их в комнату для опознаний. Служитель отдернул штору, и за стеклянной панелью они увидели лежащего под яркой лампой Рауля Хименеса, до груди закрытого белой простыней. Его глаза, очищенные от крови, таращились в потолок. Пустые, ничего не выражающие глаза. Волосы на макушке, еще недавно представлявшие собой сплошной колтун, были чисто вымыты. Нос чудесным образом встал на место, и страшные разрезы на щеках исчезли. Старый шрам у правой подмышки, который Фалькон заметил еще на фотографии, теперь казался самым серьезным из полученных им когда-либо ранений. Консуэло Хименес опознала труп с соблюдением всех формальностей. Штору задернули. Фалькон попросил ее подождать и быстро переговорил с судмедэкспертом, который сообщил ему, что смерть Рауля Хименеса наступила в три часа утра. Диагноз — кровоизлияние в мозг и паралич сердца. В крови обнаружено высокое содержание «Виагры». По мнению судмедэксперта, повышенное кровяное давление и сильнейший стресс привели к разрыву склерозированного сосуда. Врач передал Фалькону отпечатанное заключение.

Они продрались назад к машине, и Фалькон, чтобы не застрять у ворот, перекрытых журналистами, обогнул главный корпус больницы и выехал с другой стороны на улицу Сан-Хуана де Риберы.

— Им надо было закрыть ему глаза, — заметила Консуэло Хименес. — Нельзя обрести покой, пока глаза открыты, даже если они ничего не видят.

— Они не могли закрыть ему глаза, — ответил он, когда зажегся сигнал светофора, разрешавший им повернуть налево, на улицу Муньоса Леона.

Проехав вдоль стен старого города, он нашел на оживленной улице место для парковки. Рука сеньоры Хименес, лежавшая на ручке дверцы, судорожно сжалась, так что побелели костяшки пальцев, а лицо начало съеживаться от слов, которые, она уже чувствовала, ей предстояло услышать. Более тяжелого момента Фалькон еще не переживал.

Он рассказал ей все как есть, не смягчая красок, передавая собственное гнетущее впечатление. Да, никогда ему так тяжко не приходилось. Среди «проработанных» им сцен бывали, казалось бы, и куда более зловещие: например, входишь в квартиру в высотном многоквартирном доме в спальном районе Мадрида, в гостиной четыре трупа, стены забрызганы кровью, два трупа на кухне, иглы, шприцы, клочки фольги, плавающие в лужах крови, а в спальне — ребенок, надрывающийся от крика в обделанной кроватке. Но это был ожидаемый ужас в культуре жестокости. На мучения Рауля Хименеса он не мог смотреть бесстрастно, и не просто потому, что сам очень берег глаза, игравшие такую важную роль в его работе. Дело заключалось в том, что способ, избранный убийцей для наказания жертвы, страшно подействовал на его воображение. Ему делалось дурно, когда он представлял себе эту абсолютную неумолимость реальности, отсутствие зрительной передышки. Как заметила сеньора Хименес, он даже после смерти не обрел полного покоя, а вынужден был вечно лежать с распахнутыми глазами, в которых застыл ужас перед способностью человека творить зло.

Сеньора Хименес расплакалась. Расплакалась всерьез. Не промокнула платочком накрашенные ресницы, а зашлась натужными рыданиями с горловыми спазмами и соплями. Хавьер Фалькон понимал всю жестокость того, чем ему приходилось заниматься. Этой женщине нечего ждать от него утешения. Он намеренно наводнил ее голову страшными образами. Его сиюминутная задача заключалась не только в том, чтобы определить, насколько искрения ее реакция, но еще и в том, чтобы подметить какую-нибудь щелку, трещинку в панцире, куда он мог бы просунуть свой полицейский щуп. Он сознательно выбрал такую тактику: огорошить ее в машине, в этой «капсуле» посреди людной улицы, когда некуда скрыться и когда вокруг суетится равнодушный мир, ничего не желающий знать о творящихся в нем гнусностях.

— Вы провели прошлую ночь в отеле «Колумб»? — спросил он, и она кивнула. — Вы были одни после того, как уложили детей спать?

Она покачала головой.

— Басилио Лусена был с вами прошлой ночью?

— Да.

— Всю ночь?

— Нет.

— Когда он ушел?

— Мы поужинали, а потом уединились в спальне. Он ушел где-то около двух часов.

— Куда он отправился?

— Домой, по всей вероятности.

— А случайно не в Эдифисьо-дель-Пресиденте?

Молчание. В ожидании ответа Фалькон пристально вглядывался в ее лицо.

— Какой деятельностью занимается Басилио Лусена? — спросил он.

— Да чем-то там умозрительным в университете. Он лектор.

— На каком факультете?

— На естественном. То ли на биологическом, то ли на химическом… я точно не помню. Мы никогда об этом не говорили. Наука его не интересует. Для него это положение и оклад, больше ничего.

— Вы давали ему ключ?

— От квартиры? — спросила она, укоризненно покачав головой. — Да вы только посмотрите на Басилио, прежде чем…

— Почему вы так уверены, что я с ним еще не встречался?

Молчание.

— Вы созванивались с Басилио Лусеной сегодня утром? — спросил он.

Она кивнула.

— Что вы ему рассказали?

— Я полагала, он должен знать о том, что случилось.

— Чтобы успеть подготовиться?

— Если бы вы случайно столкнулись с Басилио Лусеной, старший инспектор, вы бы приняли его за интеллектуала. Он, разумеется, человек образованный и мыслящий. Но его интеллект чрезвычайно тонко настроен на очень узкий диапазон частот, а его мыслями восхищается лишь небольшая группа людей. Он разленился из-за отсутствия какого бы то ни было стимула в работе. Дом и машину купили ему родители. У него нет жены и детей. Его доходы позволяют ему не напрягаться. Басилио не из тех, кого кормят ноги, а потому он большую часть времени проводит в горизонтальном положении. Неужели это портрет убийцы?

У Фалькона зазвонил мобильник. Перес с витиеватыми подробностями доложил о результатах выяснения личностей четырех неизвестных, которых засекли камеры видеонаблюдения. Двоих опознали, одного — нет, а по поводу девицы, которую сочли проституткой, обратились в отдел по борьбе с проституцией. Фалькон велел Пересу продолжать поиски девушки, а Фернандеса попросил еще раз обойти квартиры в обеденное время.

Миг слабости Консуэло Хименес прошел. Фалькон съехал с обочины, развернулся и двинулся на запад, к реке. Взглянув на свою заложницу, он попытался понять, о чем она думает. У него появилось ощущение, что кризис близок, что все может закончиться еще до встречи с Кальдероном. Так в его практике происходило всегда: либо дело раскручивалось за двадцать четыре часа, либо они на месяцы увязали в нудной кропотливой работе.

— Мы едем обратно в квартиру? — спросила она.

— Вы умная женщина, донья Консуэло, — ответил он.

— Опоздали, теперь вам ко мне не подольститься.

— Вы много общаетесь с людьми, — сказал он. — Вы их хорошо знаете. Я думаю, вы понимаете, чего требует от меня моя работа.

— Омерзительной подозрительности, вот чего.

— Вам известно, сколько убийств совершается в Севилье каждый год?

— В этом веселом городе? — спросила она. — В городе уличных оваций, постоянных cervecitas у tapitas con los amigos.[14] В городе de los guapos, de los guapisimos?[15] В благочестивом городе Девы Марии?

— В городе Севилье.

— Тысячи две, — сказала она, словно бы подбрасывая цифру в воздух своими окольцованными пальцами.

— Пятнадцать, — уточнил он.

— Удар в спину — это метафорическое убийство.

— Наркотики — вот причина большинства этих убийств. Немногие оставшиеся подпадают под рубрику «бытовые» или «в состоянии аффекта». Во всех этих случаях — во всех, донья Консуэло, — жертва и преступник знали друг друга и чаще всего жили бок о бок.

— Тогда вы столкнулись с исключением, старший инспектор, потому что я не убивала своего мужа.

Они спустились в туннель у старого вокзала на Пласа-де-Армас и, выехав на бульвар Христофора Колумба, покатили вдоль реки мимо арены для боя быков «Ла-Маэстранса», здания оперы и Золотой Башни. На воде играли яркие солнечные блики, высокие платаны шелестели густой листвой. В такое ли время сознаваться в убийстве, чтобы все оставшиеся весны провести за решеткой?

— Отрицание — это очень стойкая жизненная позиция… — начал он.

— Не знаю, мне не приходилось ничего отрицать.

— …потому что не возникает сомнений… никаких.

— Я либо лгу, либо сама глубоко заблуждаюсь, — сказала она. — Но по крайней мере себе я всегда говорю правду.

— Но говорите ли вы ее мне, донья Консуэло?

— Пока… но, возможно, я передумаю.

— Не понимаю, как вам удалось убедить бывших пассий вашего мужа, что вы безголовая шлюшка.

— Я соответственно одевалась, — ответила она, постукивая ногтями по стеклу, — и соответственно разговаривала.

— Значит, вы превосходная актриса.

— И это против меня!

Их глаза встретились. Его — мягкие, карие, с табачным оттенком. Ее — две аквамариновые льдинки. Он улыбнулся. Вопреки его желанию, многое в ней ему нравилось. Ее твердость. Ее волевой рот. Интересно, какой он на вкус, подумал он, но сразу же отбросил эту мысль. Они пересекли мост Генералиссимуса, и он сменил тему:

— Я раньше как-то не замечал, что тут настоящий франкистский уголок. Этот мост, улица Карреро Бланке.

— Как вы думаете, почему мой муж жил в Эдифисьо-дель-Пресиденте?

— Мне кажется, тогда все подражали Пакирри.[16]

— Да, верно, моему мужу нравились los toros,[17] но Франко ему нравился еще больше.

— А вам?

— Я его не застала.

— Я тоже.

— Вам надо бы покрасить волосы, старший инспектор, я думала, вы старше.

Они припарковались на стоянке. Фалькон позвонил на мобильник Фернандесу и велел ему зайти в квартиру Хименеса, потом вместе с сеньорой Хименес поднялся на лифте на шестой этаж и, кивнув полицейскому, провел ее в квартиру. Они прошагали по пустому коридору к крюку в стене, и у Фалькона опять возникло ощущение «двойного прохода» — своего и убийцы. Они уселись в кабинете и молчали до появления Фернандеса.

— Покажите, пожалуйста, сеньоре Хименес ваши картинки, — сказал Фалькон. — В том порядке, в каком они идут на пленке.

Фернандес стал один за одним протягивать ей снимки, и каждый раз она отрицательно качала головой, но когда у нее в руках оказался последний, глаза ее расширились и буквально впились в запечатленное на нем лицо.

— Кто на этом фото, донья Консуэло?

Она вскинула на Фалькона взгляд, словно зачарованная, завороженная каким-то чудом.

— Басилио, — сказала она да так и осталась сидеть с открытым ртом.

Четверг, 12 апреля 2001 года,

Эдифисьо-дель-Пресиденте, квартал

Ремедиос, Севилья

Как это обыграть? Фалькон поборол искушение пробежаться пальцами по краю письменного стола, как концертирующий пианист в расцвете творческих сил. Он оперся подбородком на большой палец, сжал зубы и провел пальцем по скуле, ощущая, как по жилам мчится адреналин. Вот оно, подумал он. Но как заставить их расколоться? Порознь или вместе? Он чувствовал вдохновение. Решение созрело мгновенно: стравить петушка и курочку. Пусть понаскакивают друг на друга, поклюются, похлопают крыльями, поквохчут.

— Мы с сеньорой Хименес отправляемся в Порвенир, — повернулся он к Фернандесу. — Свяжитесь с младшим инспектором Пересом и помогите ему найти ту проститутку. Скажите ему, что мы опознали неизвестных с видеопленки.

Сеньора Хименес положила ногу на ногу и закурила сигарету. Ее стопа нервно подергивалась. Фалькон вышел в коридор, чтобы позвонить Рамиресу. Не очень ему повезло с помощником, но что поделаешь.

Рамирес был не в духе. Он сам взялся за бессмысленный опрос уволенных работников и пока, побеседовав с двумя, не добился ничего, кроме заверений, что они были рады развязаться с сеньорой Хименес. Фалькон наблюдал за ней через дверь, пока Рамирес выпускал пары. Она пощелкивала ногтями большого и указательного пальцев, что-то прокручивая в уме. Фалькон кратко проинформировал Рамиреса, дал ему адрес Басилио Лусены и велел ехать туда, приготовившись к «колке» двух главных фигурантов.

Фалькон повез Консуэло Хименес обратно через реку в дом № 17 по улице Рио-де-ла-Плата. В обеденное время движение на улицах оживилось. В парк высыпали бегуны, девчонки с хвостиками, радуясь солнцу, резвились за оградой. Он обожал подобные моменты в полицейской работе — катишь себе на машине, а в это время подозреваемый переживает тяжелейшую внутреннюю борьбу, мучаясь над вопросом: отрицать или признаться, продолжать разыгрывать роль, нанизывая ложь на ложь, или свалить с души камень, покаявшись и приняв наказание? Откуда исходит импульс, толкающий человека к принятию столь глобального решения?

За высокими башнями площади Испании он повернул направо на проспект Португалии.

Здание, ставшее главным украшением выставки «Экспо-29», до того ему примелькалось, что он не обратил бы на него никакого внимания, если бы не особенно яркий в тот день контраст красного кирпича, синего неба и буйной зелени. Фалькон вспомнил, как его отец, когда они смотрели по телевизору «Лоуренса Аравийского», аж вскочил с места, поняв, что снятое Дэвидом Лином Британское посольство в Каире — это оно и есть.

— Вы можете говорить, если хотите, — обратился он к донье Консуэло.

Она готова была изречь что-то сердитое, но одумалась. Достала из сумочки губную помаду и подкрасила губы… очень мило.

— Я так же заинтригована, как и вы, — сказала она, чем порядком его разозлила.

Он остановил машину, чуть не доехав до нужного дома. Рамиреса нигде не было видно. Фалькон вынул отчет о вскрытии трупа и еще раз прочел его, вникая в детали. Использованные инструменты, хирургическая сноровка, химические растворы, обнаруженные на одежде жертвы, — все это подтвердило его подозрения.

Рядом притормозила машина. Рамирес кивнул и проехал в конец улицы. Он вернулся пешком, вошел в ворота и позвонил в дверь дома № 17. Лусена отворил. Произошел обмен репликами. Рамирес предъявил удостоверение, после чего его впустили внутрь. Прошло несколько минут. Фалькон и сеньора Хименес вылезли из машины, позвонили. Лусена открыл дверь, явно встревоженный. Он заглянул Фалькону прямо в зрачки и перехватил голубую вспышку глаз своей возлюбленной. Он несомненно был напуган, но чем, Фалькон пока не знал. Они вошли. Хозяин определенно чувствовал себя стесненно в собственной гостиной под прицелом трех пристальных взглядов. Фалькон уселся рядом с телевизором, к которому была подсоединена видеокамера. Рамирес встал у двери. Лусена присел на краешек кресла. Сеньора Хименес устроилась на диване напротив, вполоборота к любовнику, скосила на него глаз и принялась качать ногой, закинутой на ногу.

— Как нам стало известно от сеньоры Хименес, прошлой ночью вы были у нее, — начал Фалькон. — Вы не могли бы вспомнить, когда вы ушли оттуда?

— Где-то около двух часов, — ответил он, прочесав пятерней свои тонкие каштановые волосы.

— Куда вы пошли из отеля «Колумб»?

Нога замерла в воздухе.

— Я вернулся сюда.

— Вы еще раз выходили из дома той ночью?

— Нет. Я выходил сегодня утром — на работу.

— Как вы туда добирались?

Он поколебался, смущенный этим вопросом.

— На автобусе.

Тут Рамирес взял инициативу в свои руки и начал пытать его относительно автобусных маршрутов. Лусена продолжал изворачиваться, пока Фалькон с невозмутимым видом не передал ему отпечаток с пленки системы видеонаблюдения.

— Это вы, сеньор Лусена? — спросил он.

Тот в подтверждение нервно тряхнул головой.

— Какой предмет вы преподаете в университете?

— Биохимию.

— Значит, вы, скорее всего, работаете в одном из тех зданий, что расположены на проспекте Королевы Мерседес?

Он кивнул.

— Совсем рядом с Гелиополисом, куда переехала сеньора Хименес, не так ли?

Он пожал плечами.

— Можно ли на вашем факультете достать такое вещество, как хлороформ?

— Проще простого.

— А физиологический раствор, скальпель и хирургические ножницы?

— Конечно, там же есть лаборатория.

— А что тут за циферки в нижнем правом углу снимка?

— Ноль-два-тридцать шесть, двенадцатого-четвертого-ноль-первого.

— К кому вы приходили в Эдифисьо-дель-Пресиденте в это время?

Он сжал пальцами переносицу и крепко зажмурился.

— Мы не могли бы поговорить об этом с глазу на глаз? — спросил он.

— Тут, кажется, нет посторонних, — заметил Рамирес.

— Через двадцать пять минут после того, как вы вошли в это здание, Рауль Хименес был убит, — сказал Фалькон, поняв наконец, что Лусена скорее ищет у него поддержки, чем опасается его. Боится он женщины.

— Я ходил на восьмой этаж, — произнес Лусена, вскидывая руки.

Такой неожиданный ответ заставил Рамиреса взяться за блокнот.

— Восьмой этаж? — переспросила сеньора Хименес.

— Орфилья Тринидад Муньос Дельгадо, — прочел Рамирес.

— Да ей, должно быть, лет девяносто, — заметила сеньора Хименес.

— Семьдесят четыре, — уточнил Рамирес. — Там есть еще Марсиано Хоакин Руис Писарро.

— Марсиано Руис, театральный режиссер, — уточнил Фалькон.

Лусена ответил ему кивком.

— Я знаю его, — сказал Фалькон. — Он приходил к моему отцу, но ведь он же…

— Un maricon,[18] — хрипло припечатала сеньора Хименес.

Рамирес, точь-в-точь как коверный клоун, сделал шаг назад и вылупился на Лусену. Фалькон по мобильнику позвонил Фернандесу, который сообщил ему, что во время его дневного обхода квартир у Рамиреса ему не открыли.

— Его сегодня не будет, — сказал Лусена. — Он завез меня на работу и поехал в Уэльву. Он там ставит «Bodas de Sangre»[19] Лорки.

В комнате повеяло грозой. Сеньора Хименес пулей сорвалась с места, так что никто не успел ее остановить. Она замахнулась и наотмашь ударила Лусену по скуле. Это была не просто пощечина, а тяжеленная оплеуха. Да еще все эти кольца, подумал Фалькон.

— Hijo de puta![20] — прокричала она от двери.

Кровь тонкой струйкой потекла по щеке Лусены. Хлопнула входная дверь. Каблуки застучали по мощенной плиткой дорожке.

— Не понимаю, — нарушил молчание Рамирес, почувствовав облегчение после ее ухода. — Зачем же вам было трахать ее, если вы…

Лусена выдернул из пачки несколько салфеток и промокнул кровь.

— Ну объясните же мне, ради бога, — снова обратился к нему Рамирес. — Ведь вы или то, или другое, разве не так?

— Я должен отвечать этому недоумку? — спросил Лусена Фалькона.

— Если не хотите надолго задержаться в полицейском участке, то да.

Лусена встал с кресла, засунул руки в карманы, прошел в центр комнаты и повернулся к Рамиресу. Его неуверенность сменилась убийственным спокойствием, с каким светский щеголь принимает вызов на дуэль.

— Я трахал ее потому, что она напоминает мне мою мать, — произнес он.

Это было хорошо рассчитанное оскорбление, и оно достигло своей цели — взбесить Рамиреса, в котором Лусена сразу же опознал представителя чуждого ему класса. Инспектор происходил из рабочей семьи с крепкими устоями и жил с женой и двумя дочерьми в доме родителей. Его мать жила с ними, а после смерти его тестя, которой ожидали со дня на день, он собирался взять к себе тещу. Рамирес сжал кулаки. Никто не смел оскорблять при нем матерей.

— Итак, сеньор Лусена, сейчас мы вас покидаем, — сказал Фалькон, хватая Рамиреса за вздувшийся бицепс.

— Я хочу записать… я хочу записать номер телефона второго извращенца, — клокочущим от ярости голосом проговорил Рамирес, вырывая руку у Фалькона.

Лусена подошел к письменному столу, черкнул ручкой по листку бумаги и отдал его Фалькону, после чего тот с трудом вытолкнул Рамиреса из комнаты.

В этот час улица Рио-де-ла-Плата очень походила на медлительную реку, катящую свои воды мимо Буэнос-Айреса.[21] Сеньора Хименес стояла поодаль, и ее ярость прямо-таки искрилась на солнце. Рамирес тоже был вне себя. От Фалькона теперь требовались усилия не детектива, а скорее социального работника.

— Свяжитесь с Фернандесом, — сказал он Рамиресу, — и узнайте, нашли ли они проститутку.

Дверь дома Лусены с грохотом захлопнулась. Фалькон направился по улице к Консуэло Хименес, на ходу размышляя: «Неужели такая, как ты назвала ее, «интеллектуальность» могла тебя очаровать? Что же мы из себя представляем? Где мы находимся? В обществе вседозволенности».

Сеньора Хименес плакала, но теперь уже от злости. Она скрежетала зубами и топала ногой, глубоко переживая унижение. Фалькон подошел к ней небрежной походкой, держа руки в карманах. Кивнул головой, словно в знак понимания, но при этом подумал: «Хороша же у нас работенка — только вообразишь, что дело идет к раскрытию и можно будет пораньше слинять в бар, чтобы выпить пивка по этому случаю, как — бумс — ты уже опять стоишь на улице, удивляясь, как тебя угораздило так промахнуться».

— Я отвезу вас обратно к сестре, — сказал он.

— Что я ему сделала? — спросила она. — Что такого я ему сделала?

— Ничего, — ответил Фалькон.

— Ну и день, — всхлипнула она, подняв глаза на синее небо, чистое-чистое до самых глубин. — Кошмарный день.

Она воззрилась на скомканную в ладони салфетку, как предсказатель, способный по внутренностям жертвенного животного узнавать причину, смысл или будущее. Потом бросила ее в сточную канаву. Фалькон взял ее за руку, подвел к машине и усадил на переднее сиденье. Тут подоспел Рамирес с сообщением, что девушку с Аламеды нашли и везут сейчас в полицейское управление на улице Бласа Инфанте.

— Попросите Фернандеса побеседовать с последним из работников, уволенных сеньорой Хименес. А Перес пусть заставит девчонку попотеть, пока мы будем туда добираться. Все отчеты должны быть готовы к половине пятого, до того, как мы отправимся на встречу с судебным следователем Кальдероном.

Фалькон позвонил на мобильник Марсиано Руису и велел ему до вечера вернуться в Севилью для дачи показаний. В ответ на протест Руиса Фалькон пригрозил, что арестует Лусену.

— Вы успокоились? — спросил он Рамиреса. Тот кивнул в ответ из-за машины. — Тогда доставьте сеньора Лусену в полицейское управление и снимите с него письменные показания… но без грубостей.

Фалькон вывел Лусену из дома и посадил на заднее сиденье машины Рамиреса. Все отъехали. Фалькон пригнулся к рулю и под шуршание шин по проспекту Борбольи предавался раздумьям. Сегодня все здорово психовали. Некоторые преступления действовали на людей подобным образом. Слишком бередили нервы. Главным образом, случаи с детьми. Киднэппинг, за которым следовало томительное ожидание и неизбежное обнаружение обезображенного трупа. И здесь было то же самое ощущение… как будто совокупный человеческий опыт пополнился чем-то ужасным и одновременно исчезло нечто значительное, что уже невозможно восполнить. Для кого-то дневной свет теперь всегда будет немного тусклее, а воздух никогда не обретет былой свежести.

— И часто вам приходилось наблюдать такое? — задала неожиданный вопрос сеньора Хименес. — Я думаю, да. Наверняка вы видите это постоянно.

— Что? — спросил Фалькон, прекрасно понимая, о чем идет речь, но не желая развивать эту тему.

— Благополучных людей, у которых жизнь рушится на глазах за долю…

— Никогда, — отрезал он чуть ли не в бешенстве.

Фалькона зацепило слово «благополучный», и он вспомнил другие ее слова, прошедшиеся наждаком по его «благополучию»: «По-моему, это гораздо тяжелее. Быть брошенным женой, потому что ей лучше вообще ни с кем, чем с тобой». Его буквально подмывало отплатить ей той же монетой, заявив: «По-моему, очень тяжело… быть брошенной любовником, потому что ему лучше с мужчиной, чем с тобой». Но он послал эту фразочку куда подальше, навесив на нее ярлык «Недостойное», и заменил ее мыслью, что Инес, вероятно, сделала его женоненавистником.

— Конечно, старший инспектор… — сказала она.

— Нет, никогда, — повторил он, — потому что я никогда не встречал благополучных людей. С благополучным прошлым и с безоблачным будущим — да. Но прошлое всегда приукрашено воображением, а безоблачное будущее — несбыточная мечта. Люди предстают благополучными только в письменных отчетах, да и там между словами и строками есть промежутки, которые редко бывают пустыми.

— Да, мы осторожны, — подхватила она, — осторожны в отношении того, что показываем другим, и того, что раскрываем самим себе.

— Простите, я чересчур… погорячился, — сказал он. — У нас был тяжелый день, и многое еще впереди. Каждый испытал достаточно потрясений.

— Просто не могу поверить, что я до сих пор такая идиотка, — проговорила она. — Я столкнулась с Басилио в лифте в Эдифисьо-дель-Пресиденте. Он ехал вниз, и наверняка с восьмого этажа. Я как-то об этом не подумала. Но… но зачем же ему понадобилось так… утруждать себя, чтобы меня соблазнить?

— Забудьте о нем. Он тут ни при чем.

— Если только он не наградил меня чем-нибудь.

— Сходите, проверьтесь, — ляпнул Фалькон и тут же пожалел о своей бестактности. — А сейчас, донья Консуэло, подумайте о том, у кого могли быть мотивы убить вашего мужа. Мне нужны имена и адреса всех его друзей. В частности, я хочу, чтобы вы вспомнили, кто именно сказал вам, что вы очень похожи на его первую жену. И еще мне нужен органайзер Рауля.

— У него в офисе есть настольный ежедневник, который вела я. Свою записную книжку он выбросил, когда у него появился мобильный телефон. Там все его контакты. Он не любил бумагу, а ручки вечно терял и таскал у меня.

Фалькон не помнил, чтобы в квартире был найден мобильный телефон, и позвонил криминалистам и судмедэксперту. Никакого мобильника. Должно быть, убийца прихватил его с собой.

— А нет ли еще каких-нибудь записей?

— Старая адресная книга в офисном компьютере.

— Где это?

— Над рестораном у площади Альфальфы.

Он дал ей свой мобильник и попросил распорядиться, чтобы ему через полчаса подготовили распечатку книги с компьютера.

Около трех часов дня Фалькон высадил ее у дома сестры в Сан-Бернардо. Десять минут спустя он припарковался у восточных ворот Садов Мурильо и продолжил свой путь пешком по кварталу Санта-Крус, быстро лавируя в толпах туристов, собравшихся поглазеть на пасхальные шествия. Солнце светило вовсю. Было жарко, и Фалькон быстро вспотел. В спертой атмосфере узких улочек настоялся смешанный запах сигарет «Дукадос», цветущих апельсиновых деревьев, конского навоза и благовонного дыма, шлейфом стелившегося за процессиями. Булыжники мостовых стали скользкими от свечного воска.

Фалькон скинул плащ и, решив сократить путь, нырнул в проулок, известный ему по нескольким урокам в располагавшемся на улице Фредерико Рубио Британском институте, где были организованы курсы английского, которые он прилежно оплачивал, хотя почти не посещал. Он вышел на юго-восточный угол площади Альфальфы, наводненной представителями всех стран мира. Перед ним замелькали объективы фотоаппаратов и видеокамер. Протиснувшись сквозь скопление народа, он побежал трусцой по улице Сан-Хуана, и тут вдруг его подхватила и понесла с собою толпа, хлынувшая с улицы Ботерос. Фалькон понял свою ошибку, когда увидел приближающуюся процессию, но было слишком поздно: он уже не мог сопротивляться стаду. Его тащили к украшенной цветами платформе, которая только что одолела трудный поворот и теперь плыла вперед на плечах двадцати costaleros.[22] Стоявшая на платформе Дева Мария, строгая под своим белоснежным кружевным покровом, сверкала в ярких лучах солнца, а сладкий дым из курительниц расползался по улице, внедряясь в мозги и легкие, так что становилось трудно дышать. Следовавший за платформой оркестр оглашал воздух гнетущим барабанным боем.

Вперед протискивались особо ретивые. Тень paso[23] легла на их благоговейные лица, когда прямо над ними возвысилась фигура Богородицы, качавшаяся из стороны в сторону в такт шагам costaleros. Вдруг раздались оглушительные отчаянные рыдания труб. Этот резкий звук, зажатый в узком коридоре улочки, отдался у Фалькона в груди и, казалось, разворотил ее. Толпа обомлела от торжественности момента, от слез Богоматери и от религиозного восторга… и тут Фалькон почувствовал, как кровь отливает у него от головы.

Вторник, 12 апреля 2001 года,

улица Ботерос, Севилья

Процессия повернула. Полный сострадания взгляд Пресвятой Девы обратился на других. Сзади перестали напирать. Последний вскрик труб эхом отразился от балконов. Барабанный бой смолк. В наступившей тишине costaleros сняли с плеч платформу. Толпа наградила аплодисментами их манипуляции. Nazarenos[24] в остроконечных колпаках поставили на землю кресты и опустили свечи. Фалькон ухватился за спинку инвалидной коляски, в которой сидела какая-то старушка, и уперся ладонью в колено. Старушка замахала одному из nazarenos, приподнявшему край капюшона. Он улыбнулся, и стало ясно, что это обычный человек, ничуть не более зловещий, чем бухгалтер в очках.

Фалькон ослабил узел галстука и отер холодный пот с лица. Он выбрался из толпы и, пошатываясь, прошел сквозь строй nazarenos. Люди на противоположной стороне улицы расступились перед ним. Отыскав свободное местечко, он согнулся так, что голова оказалась на уровне колен, и кровь освежающей волной опять прихлынула к мозгу.

«С утра ничего не ел, вот и результат», — промелькнула у него мысль, но он тут же понял, что дело вовсе не в этом. Он оглянулся на paso. Богородица смотрела в противоположную сторону, совершенно к нему безразличная. Однако дело было именно в этом… именно в ней. На какое-то мгновение, на какую-то долю секунды она вошла в него, вытеснив его собой. У него возникло смутное ощущение, что такое с ним уже случалось, но он не мог припомнить, где и когда. По-видимому, очень-очень давно.

Фалькон нашел офис над рестораном Хименеса, забрал распечатку и выпил стакан воды, после чего ретировался из старого города, обходя стороной все процессии. Он покатил через реку прямиком к площади Кубы, голодный и опустошенный. Купив bocadillo de chorizo[25] в баре на проспекте Республики Аргентины, он проглотил его, почти не жуя, так что у него в пищеводе встал ком, давящий, как боль утраты, и это было странно, потому что он никого не терял с тех пор, как два года назад умер его отец.

Полицейское управление находилось на пересечении улиц Бласа Инфанте и Лопеса де Гомары. Он припарковался позади здания и поднялся по двум коротким лестничным пролетам в свой кабинет с видом на выстроившиеся стройными рядами автомобили. Кабинет был обставлен по-спартански, абсолютно безлико. Там стояли два стула, металлический стол и несколько серых картотечных шкафов. Освещал рабочее пространство неоновый потолочный светильник. Фалькон не любил, чтобы что-то отвлекало его от дел.

Его дожидались тридцать восемь сообщений, пять из которых были от его непосредственного шефа — начальника бригады уголовной полиции комиссара Андреса Лобо, который, конечно, действовал под давлением своего босса, комиссара Фирмина Леона, о чьих связях с Раулем Хименесом Фалькон узнал, разглядывая фотографии. Он направился прямо в комнату для допросов, где Рамирес нависал над Базилио Лусеной с занесенным словно для удара кулаком. Фалькон вызвал Рамиреса в коридор, кратко изложил ему стратегию допроса девицы и велел прислать к нему Переса. Потом зашел к Лусене, который метнул на него быстрый взгляд и продолжил записывать свои показания.

— Ваш циничный ответ инспектору Рамиресу… — начал Фалькон, до сих пор находившийся под впечатлением той омерзительной сцены.

— Любой студент вам скажет, что идиот действует на преподавателя как красная тряпка на быка.

— И это единственное объяснение?

— Удивляюсь, что вас это волнует, старший инспектор.

Фалькон и сам на себя удивлялся, понимая, что может выглядеть глупо.

— Сомневаюсь, чтобы моя мать была когда-нибудь так же хороша в постели, как Консуэло, если это то, что вам хотелось узнать, — сказал Лусена.

— Парадоксальный вы человек, сеньор Лусена.

— В парадоксальный век, — откликнулся Лусена, ткнув ручкой в сторону Фалькона.

— Как долго вы встречались с сеньорой Хименес?

— Около года, — ответил он. — И за все время нашего знакомства я впервые посетил Эдифисьо-дель-Пресиденте… Такое уж мое везение.

— А Марсиано Руис?

— Вы любопытны как инспектор, не так ли? — сказал он. — Мной легко овладевает скука, дон Хавьер. Мы с Марсиано встречаемся, когда мне все осточертевает.

Вошел Перес, доложил Фалькону, в какой комнате находится проститутка, и остался с Лусеной.

Девушка сидела у стола и курила, играя, как кубиками, двумя пачками «Фортуны». Волосы у нее были подстрижены неровно, словно она корнала их сама и без зеркала. Она смотрела на находившийся прямо перед ней тусклый экран выключенного телевизора — глаза в синем ореоле теней, губы пунцовые. На спинке свободного стула висел светлый парик. Девушка была в клетчатой мини-юбке, белой блузке и черных сапожках. Миниатюрное телосложение делало ее похожей на школьницу, но порок, которого она насмотрелась за свои длительные прогулы занятий, застыл в ее темно-карих глазах.

Рамирес включил магнитофон, представил ее как Элвису Гомер и назвал себя и Фалькона.

— Вам известно, почему вы находитесь здесь? — спросил Фалькон.

— Пока нет. Мне сказали, что придется ответить на пару вопросов, да только знаю я вас, блюстителей. Уже здесь бывала… И все ваши штучки мне известны.

— Мы не те блюстители, — сказал Рамирес.

— Правда, — отозвалась она, — не те. Кто же вы?

Фалькон чуть заметно кивнул Рамиресу.

— Прошлой ночью вы были с клиентом… — заговорил Фалькон.

— Я обслужила уйму клиентов прошлой ночью. Это же Страстная неделя, — ответила она. — Для нас — самый жаркий сезон.

— Неужели жарче, чем Феерия? — слегка удивившись, спросил Рамирес.

— Точно, — ответила она, — особенно последние несколько дней, когда сюда съезжается вся округа.

— Одним из ваших клиентов был Рауль Хименес. Прошлой ночью вы посетили его в его квартире в Эдифисьо-дель-Пресиденте.

— Я знала его как Рафаэля. Дона Рафаэля.

— Вы встречались с ним раньше?

— Он постоянный клиент.

— У него в квартире?

— Прошлой ночью была третья или четвертая встреча у него дома. А так обычно на заднем сиденье его машины.

— И как все происходило на этот раз?

— Он позвонил на мобильник. Мы с девчонками недавно купили три мобильника на компанию.

— Когда позвонил?

— Я не сама с ним говорила. Обслуживала тогда другого… но, наверно, в полночь. Это был первый звонок.

— Первый?

— Он хотел связаться именно со мной, поэтому перезвонил примерно в четверть первого. Попросил приехать к нему домой. Я ответила, что заработаю кучу денег на площади, тогда он спросил, сколько мне надо. Я назвала сто тысяч.

Рамирес захохотал во все горло.

— Приезжайте к нам на Страстную неделю, — произнес он. — Цены просто смешные.

Девица тоже рассмеялась, немного расслабившись.

— Только не говори, что он согласился, — сказал Рамирес.

— Мы сошлись на пятидесяти.

— Joder.

— Как вы туда добрались? — спросил Фалькон, пытаясь вернуть разговор в нужное русло.

— На такси, — ответила она, закуривая «Фортуну».

— Во сколько вы вышли из такси?

— Чуть позже половины первого.

— Кто-нибудь был поблизости?

— Я, во всяком случае, никого не заметила.

— А в здании?

— Я не видела даже консьержа, что меня, естественно, обрадовало. Ни в лифте, ни на лестничной площадке тоже никого не было, а впустил он меня прежде, чем я успела позвонить, как будто следил за мной в дверной глазок.

— Вы не слышали, как он отпирал дверь?

— Он просто открыл ее.

— Он запер ее, когда вы вошли?

— Да. Мне это не понравилось, но он оставил ключи в двери, поэтому я не возражала.

— Вам что-нибудь бросилось в глаза в квартире?

— Она была почти пустая. Он сказал мне, что переезжает. Я спросила, куда, но он не ответил. Был озабочен другим.

— Расскажи, как все происходило, — попросил Рамирес.

Она ухмыльнулась, покачав головой, словно говоря, что все мужики на всем белом свете одинаковы.

— Я прошла за ним по коридору в его кабинет. В углу стоял включенный телевизор, по которому показывали какой-то старый фильм. Он вынул из письменного стола видеокассету и вставил ее в видеомагнитофон. Он попросил меня надеть плотную синюю юбку до колен и синий джемпер поверх блузки, а волосы перехватить резинками. На мне был черный парик с длинными волосами. Он предпочитал брюнеток.

— Вы не видели, он принимал какие-нибудь пилюли?

— Нет.

— И не заметили ничего странного помимо того, что вокруг пусто?

— В каком смысле?

— Чего-нибудь такого, что вас обеспокоило?

Она задумалась, желая помочь. Потом подняла палец. Мужчины подались вперед.

— На нем не было ботинок, — сказала она, — но это уж точно не привело меня в ужас.

Они снова плюхнулись на свои стулья.

— Эй! Вы сами виноваты. Заставляете меня видеть что-то там, где ничего нет.

— Продолжай, — обронил Рамирес.

— Я попросила его расплатиться. Он дал мне пачку пятитысячных купюр, которые я пересчитала. Он взял пульт дистанционного управления и запустил порнуху. Потом снял брюки. Вернее, дал им упасть на пол и переступил через них. И мы приступили к делу.

— Как насчет окон? — спросил Рамирес.

— А при чем тут окна?

— Ведь окна находились перед тобой.

— Откуда вы знаете?

— Он предполагает, что окна находились перед вами, — сказал Фалькон.

— Шторы были задернуты, — ответила она, теперь уже с некоторой подозрительностью.

— Итак, вы с ним занимались сексом, — продолжил Рамирес. — Как долго?

— Дольше, чем я рассчитывала.

— И поэтому ты оглянулась? — спросил Рамирес.

Ее карие глаза застыли. Это уже были совсем не знакомые ей штучки.

— Кто вы? — выдохнула она.

— Инспектор Рамирес, — ответил он сухо.

— Мы из отдела по расследованию убийств, — объяснил Фалькон.

— Его кто-то убил? — вскричала она, и ее глаза заметались между двумя полицейскими, которые одновременно кивнули.

— Человек, убивший его, находился в квартире вместе с вами.

Она резко выхватила сигарету изо рта, выпустив струю дыма.

— Откуда вы знаете?

Рамирес, заранее подготовивший пленку, щелкнул пультом, и на экране тут же возник пустой коридор с крюком на голой стене, со светом, падавшим из открытой двери, а динамики разразились какофонией стонов, имитирующих любовный экстаз. Волосы на затылке Фалькона встали дыбом. Девица оцепенела. Камера развернулась, и она увидела себя на коленях перед Раулем Хименесом, смотревшим на экран, в то время как ее взгляд был обращен к занавешенному окну. Когда она повернула голову, камера отшатнулась назад в темноту.

Девушка вскочила, с грохотом опрокинув стул, и заметалась по комнате. Рамирес выключил телевизор.

— Это очень странно! — воскликнула она, указывая на экран пальцами с зажатой в них сигаретой.

— Вы что-нибудь заметили? — спросил Фалькон.

— Не знаю, может, это вы заморочили мне голову, но теперь я, кажется, кое-что припоминаю, — сказала она, закрывая глаза. — Просто освещение чуть изменилось, тень какая-то мелькнула. В моей работе именно этого больше всего боишься… движущихся теней.

— Живущей своей жизнью тьмы, — непроизвольно вырвалось у Фалькона, за что Рамирес и девушка наградили его удивленными взглядами. — Но вы не прореагировали… на эту мелькнувшую тень?

— Я подумала, мне померещилось, а тут у него как раз подоспело, и это меня отвлекло.

— А после?

— Я привела себя в порядок у него в ванной и ушла.

— Он запер за вами дверь?

— Да. Точно так же, как в первый раз. На пять или шесть оборотов. Я даже слышала, как он вынул ключи из замка. Потом пришел лифт.

— Сколько было времени?

— Немногим больше часа. Я вернулась в Аламеду со следующим клиентом около половины второго.

— Пятьдесят тысяч, — произнес Рамирес. — Неплохая почасовая оплата.

— Вам пришлось бы не один день учиться, для того чтобы столько зарабатывать, — парировала она, и оба рассмеялись.

— Как вам позвонить по мобильнику? — спросил Фалькон. Девица с Рамиресом снова прыснули, приняв его слова за шутку, а когда поняли, что он говорит серьезно, Элоиса одним духом выпалила номер.

— Итак, — вернулся к делу Рамирес, пребывавший, казалось, в добродушном настроении, — похоже, это все… хотя с некоторыми, на мой взгляд, умолчаниями, не так ли, старший инспектор?

Фалькон не включился в жестокую игру Рамиреса. Девушка отвела от него взгляд и снова посмотрела на того, в ком внезапно ощутила скрытую угрозу.

— Я рассказала вам все, что произошло, — запротестовала она.

— Кроме самого важного, — гнул свое Рамирес. — Ты не сказала нам, когда впустила его в квартиру.

Когда скрытый смысл этого, на первый взгляд, безобидного утверждения дошел до ее сознания, ее лицо застыло, как посмертная маска.

— Было у меня такое чувство, что вы только прикидываетесь добреньким.

— Я не добренький, — отозвался Рамирес, — да и ты тоже. Ты знаешь, что сделал тип, которого ты впустила в квартиру? Он пытками довел старика до смерти. За все годы нашей работы в полиции не было случая, чтобы преступник так истязал свою жертву, как этот гад твоего дона Рафаэля. Он не просто стукнул его по голове, не всадил ему нож в сердце, а долго, жестоко… терзал!

— Я никого в квартиру не впускала.

— Вы сказали, что он оставил ключи в двери, — напомнил Фалькон.

— Я никого в квартиру не впускала.

— Ты же сказала, что что-то видела, — вставил Рамирес.

— Вы внушили мне, что я что-то видела, а я не видела ничего.

— Освещение чуть-чуть изменилось, — сказал Рамирес.

— И тень мелькнула, — добавил Фалькон.

— Я никого не впускала, — медленно выговорила она. — Все происходило именно так, как я вам рассказала.

Они успели закруглиться до половины пятого. Фалькон отправил Рамиреса с девушкой поискать какую-нибудь полицейшу, которая взяла бы у нее лобковый волос для сравнения с волосом, найденным экспертами. Когда они удалялись, Рамирес разговаривал с ней так, словно она — его старая знакомая и они направляются в cervecita,[26] только долетавшие до Фалькона слова были весьма специфическими.

— Да нет же, послушай, Элоиса, будь я на твоем месте, я бы сдал этого парня, сдал с потрохами. Если он не побоялся поднять руку на такую шишку, то тебя он прихлопнет, и глазом не моргнет. Так что будь осторожна. Если появятся какие-нибудь подозрения или опасения, сразу звони мне.

Фалькон прошел в свой кабинет и позвонил Баэне и Серрано, чтобы выяснить, нашли ли они каких-нибудь свидетелей вблизи Эдифисьо-дель-Пресиденте. Никого. На прилегающих улицах пусто. Магазины закрыты. Почти все местные жители слиняли в центр смотреть на процессии.

Он повесил трубку, пощелкал поочередно костяшками пальцев, отдав дань привычке, которую Инес не выносила, хотя это было бессознательное действие, помогавшее ему собираться с мыслями. А ее прямо-таки корежило.

Фалькон позвонил комиссару Лобо, который вызвал его к себе в кабинет. Идя к лифту, он столкнулся с Рамиресом и велел ему подготовить все бумаги для совещания с Кальдероном. Он поднялся на верхний этаж. Секретарша Лобо, одна из тех жительниц Севильи, которые исповедуют минимализм на службе и приберегают всю свою экстравагантность для нерабочего времени, пригласила его в кабинет одним взмахом ресниц.

Лобо стоял лицом к окну со сцепленными за спиной руками и разминал колени, устремив взгляд через дорогу на зеленые кущи парка Принсипес. Это был невысокий крепыш с бычьей шеей, с большими волосатыми руками крестьянина и блеклыми вихрами фабричного рабочего. Он испокон веков носил очки в массивной черной оправе, но год назад жена уговорила его перейти на контактные линзы. Однако она зря надеялась, что это облагообразит Лобо, потому что у него были глаза цвета «детской неожиданности», а нос выглядел еще более крючковатым без оправы, прежде скрывавшей кое-какие черты его грубой физиономии, которых большинство предпочло бы не видеть. Тонкие губы почти не выделялись на его горчичной коже. Короче говоря, далеко не каждый заключенный имел такую бандитскую наружность, какой Бог наградил комиссара Лобо, но он был хорошим руководителем, всегда резал правду-матку и поддерживал своих сотрудников.

— Вам известно, из-за чего сыр-бор? — спросил он через плечо.

— Из-за Рауля Хименеса.

— Нет, старший инспектор, из-за комиссара Леона.

— Я видел в Эдифисьо-дель-Пресиденте снимок, где он стоит в обнимку с Хименесом.

— А спит он с кем в обнимку?

— Они вроде бы не такого сорта…

— Я пошутил, старший инспектор, — сказал Лобо. — Вероятно, вы видели там фотографии многих других funcionarios.[27]

— Да, видел.

— И мою видели?

— Нет, комиссар.

— Потому что ее в коллекции Хименеса нет, старший инспектор, — заявил он, быстро идя к столу.

Они сели; Лобо со всей силы стиснул ладони, словно дробя ненавистные черепушки.

— Вас ведь не было здесь во время «Экспо» девяносто второго года? — сказал он.

— Я тогда служил в Сарагосе.

— С этой выставкой все получилось совершенно не так, как с Олимпийскими играми в Барселоне. Там, вы ведь помните, каталонцы извлекли прибыль, а здесь андалузцы понесли ошеломляющие убытки.

— Поговаривали о коррупции.

— Поговаривали! — в ярости взревел Лобо. — Не просто поговаривали, старший инспектор, а разводили коррупцию. Коррупция так процвела, что не огребать миллионов считалось даже неприличным. Настолько неприличным, что те, кому не удалось набить карманы, неслись брать напрокат «мерседесы» и «БМВ», чтобы изобразить, будто удалось.

— А я и понятия не имел.

— Орудовали не только местные. Мадридцы тоже подсуетились. Они учуяли господствующую тенденцию. Расхлябанность. Невнимание к деталям, на котором здорово наживались.

— Неужели это могло аукнуться по прошествии десяти лет?

— Вы слышали, чтобы кого-то привлекли к ответственности за те делишки?

— Не припомню, комиссар.

— Никого! — воскликнул Лобо, грохнув по столу сцепленными руками. — Ни единую сволочь.

— «Братья Лоренсо», — задумчиво произнес Фалькон. — Строительство.

— Что вам про них известно?

— Рауль Хименес состоял с ними в партнерских отношениях, которые были прерваны в девяносто втором году.

— Ну вот, вы начинаете понимать. Рауль Хименес входил в комитет севильской «Экспо». Он был в числе лиц, курировавших застройку участка, и имел дело не только с «Братьями Лоренсо», но и со многими другими строительными компаниями.

— Мне все-таки не ясно, каким образом это могло спровоцировать его убийство спустя почти десять лет.

— Скорее всего, никаким. Сомневаюсь, что обнаружится какая-нибудь связь. Но вам придется копаться в выгребной яме, старший инспектор. И на поверхность всплывут те еще мерзости.

— А что комиссар Леон?

— Ему не нужны неприятные сюрпризы. Любую «щекотливую» информацию немедленно доводите до моего сведения… и никаких утечек, старший инспектор, иначе всех нас в порошок сотрут.

За что еще подчиненные любили Лобо, так это за его уникальную способность предупреждать их о серьезности ситуации. Фалькон поднялся и направился к двери, зная, что разговор не окончен, что излюбленный прием Лобо — ошарашить сотрудника на выходе. Тогда тот дольше находится под впечатлением.

— Вы, с вашим опытом работы в Барселоне, Сарагосе и Мадриде, наверно, полагали, что в таком городе с провинциальной преступностью, как Севилья, ваше назначение будет воспринято на ура.

— Я ничего не приписываю исключительно своим заслугам, комиссар. Политика играет свою роль в каждом назначении.

— Мне пришлось изрядно повоевать за вас.

— Зачем вы это делали? — удивился Фалькон, ведь он не знал Лобо до своего приезда в Севилью.

— По той весьма старомодной причине, что вы были самым подходящим кандидатом.

— Что ж, тогда спасибо вам за это.

— Комиссар Леон был большим поклонником напористости инспектора Рамиреса.

— Как и я, комиссар.

— Они поддерживают контакт, старший инспектор… неофициально.

— Понимаю.

— Вот и хорошо, — отозвался Лобо, внезапно повеселев. — Я знал, что вы поймете.

Четверг, 12 апреля 2001 года,

здание суда, Севилья

— Я считаю, его впустила Элоиса Гомес, — рассуждал Рамирес, пока они ехали по мосту через реку.

— Баэна и Серрано не нашли никаких свидетелей у Эдифисьо-дель-Пресиденте, — ответил Фалькон. — И, по-моему, это больше похоже на правду, чем убийца, карабкающийся по рельсам подъемника и полдня прячущийся в квартире, пусть даже пустой, если не считать короткого визита сеньоры Хименес. Девушка была напугана?

— Не сказала мне ни слова после того, как мы закончили допрос.

— Она нам верит?

— Кто ее знает?

Здание суда находилось рядом с Дворцом правосудия, как раз напротив Садов Мурильо. Уже перевалило за половину шестого, когда Фалькон и Рамирес припарковались позади здания суда. Фалькон, ненавидевший опаздывать, готов был разломать на мелкие кусочки расческу, которой Рамирес раз за разом проходился по своим черным набриолиненным волосам. Убийственный взгляд начальника не возымел никакого действия на инспектора, который считал, что они явились рано и что его прическа имеет явный приоритет — ведь секретарши еще могли оставаться на местах.

Двое мужчин в темных костюмах, белых рубашках и солнцезащитных очках направились к центральному входу уныло серого здания — монохромного олицетворения правосудия в городе буйного цветения. Они пропустили свои портфели через рамку металлоискателя и предъявили удостоверения. В вестибюле было тихо; почти все важные дела делались по утрам. Они поднялись по лестнице в кабинет судебного следователя Кальдерона, находившийся на втором этаже. Внутри здания было сумрачно, если не сказать мрачно. Правосудие штука не шибко веселая, даже когда оно справедливое.

Рамирес спросил о Лобо, и Фалькон рассказал ему, что давление со стороны комиссара Леона уже ощущается, и упомянул о вероятности коррупционной подоплеки. У Рамиреса на лице изобразилась смертельная скука.

Кальдерона в кабинете не оказалось. Рамирес плюхнулся на стул и принялся вертеть золотое кольцо с тремя бриллиантами, которое он носил на среднем пальце. Это кольцо постоянно лезло Фалькону в глаза: слишком уж оно было женское для мускулистых ручищ Рамиреса.

— Нам надо как-то определиться с этим никчемным пидором, то бишь Лусеной, — высказался Рамирес, — а то мы в первом же разговоре с этим новым парнем выставим себя профанами.

Фалькон пробежался взглядом по стеллажам с книгами, закрывавшим все стены. Рамирес потянулся.

— Знаете, я думаю, если ты трахаешься и с женщинами и с мужчинами, то по сути ты педераст, — заявил он.

— Даже если только один раз попробовал? — поинтересовался Фалькон.

— С этим не экспериментируют, старший инспектор. Это сидит в генах. Если вы можете хотя бы подумать об этом… вы — педераст.

— Давайте не будем обсуждать это с Кальдероном.

Молодой судебный следователь появился без четверти шесть, уселся за стол и сразу перешел к делу. Его роль возлагала на него основную ответственность за ведение следствия и обязывала его доводить до суда необходимые для обвинения доказательства.

— Что у нас есть? — осведомился он.

Рамирес зевнул. Кальдерон закурил сигарету и бросил пачку Рамиресу. Тот взял сигарету и тоже закурил. Глядя на них, Фалькон задавался вопросом, каким образом эти двое успели так освоиться друг с другом… пока не вспомнил о футболе. «Бетис» проиграл 0:4 в тот день, когда убийца снимал Рауля и его сыновей. Откуда эта непринужденность? Он попытался вспомнить, были ли в его жизни минуты полной раскованности. Наверно, они ушли вместе с юностью, когда его работа стала слишком серьезной, или, может, это он стал слишком серьезно относиться к своей работе?

— Кто начнет? спросил Кальдерон.

— Давайте начнем с трупа, — предложил Фалькон и кратко изложил результаты вскрытия.

— Как, по мнению судмедэксперта, удалялись веки? — продолжил Кальдерон.

— Сначала они были надсечены скальпелем, а потом срезаны ножницами. Он считает, что сработано очень профессионально.

— И это, как мы полагаем, было сделано, чтобы заставить Хименеса смотреть что-то по телевизору?

— Тяжесть нанесенных им самому себе увечий свидетельствует о том, что его ужасала не только произведенная над ним операция, но и то, на что его вынуждали смотреть, — ответил Фалькон.

— Я, пожалуй, согласен с этим, — сказал Кальдерон, машинально коснувшись пальцами собственных век. — Есть какие-нибудь соображения по поводу того, что именно показывал ему убийца?

Рамирес покачал головой. В его крепкой черепушке не находилось места догадкам подобного рода.

— Я думаю, нам известны только наши собственные глубинные страхи, а не чужие, — ответил Фалькон, стараясь, чтобы это не прозвучало чересчур назидательно.

— Да-да, я, например, не выношу крыс, — радостно подхватил Кальдерон.

— А моя жена не может находиться в одной комнате с пауком, — вставил Рамирес, — даже если его показывают по телевизору.

И двое мужчин рассмеялись.

— Тут речь идет о чем-то посильнее простой фобии, — сказал Фалькон, прочно став на стезю нравоучений. — И поскольку бессмысленно гадать на кофейной гуще, давайте сосредоточимся на мотиве.

— На мотиве, — повторил Кальдерон, кивком головы помогая себе уяснить задачу. — Вы разговаривали с сеньорой Хименес?

— Она выдала мне свой мотив для убийства или для организации убийства мужа, — ответил Фалькон. — Их брак потерпел фиаско, у нее был любовник, и наследниками всего являются она и дети.

— Любовник, — констатировал Кальдерон. — Вы уже разговаривали с ним?

— Да, потому что камера засекла его на входе в Эдифисьо-дель-Пресиденте примерно за полчаса до убийства Рауля Хименеса. Кстати, он преподает биохимию в университете.

— Физическая возможность и специальные знания, — заметил Кальдерон.

— Вкупе с доступом к хлороформу и лабораторным инструментам, — добавил Рамирес, заставив Кальдерона гадать, что скрывается за его словами — ирония или глупость.

— Итак? — спросил Кальдерон, разведя руки в ожидании логического продолжения.

И Фалькон сообщил ему плохую новость: Лусена направлялся в квартиру Марсиано Руиса, находящуюся на восьмом этаже.

— Мне знакомо это имя, — сказал Кальдерон. — Это случайно не театральный режиссер?

— И известный mariquita, — докончил Рамирес.

— Не понимаю, — произнес Кальдерон.

— Он трахал их обоих, — пояснил Рамирес. — Он сказал, что спал с ней, потому что она напоминает ему его мать.

— Ну, и что все это значит?

— Лусена пытался оскорбить инспектора Рамиреса, — ответил Фалькон.

— Но не вас, — плавно продолжил Кальдерон. — Вы собираетесь его арестовать?

— Прежде всего, я не думаю, что интересующие нас люди настолько глупы, чтобы попадать в камеры видеонаблюдения…

— Если только это не хитрый ход, — парировал Кальдерон. — К примеру, мы ни разу не видели любовника в фильме «Семья Хименес», не так ли? Мы видели только его адрес.

— Вы забываете о проститутке, Элоисе Гомес, — напомнил Фалькон. — Если бы Лусена был убийцей, он бы находился в квартире и снимал на пленку, как она занимается сексом с Раулем Хименесом. Документально подтверждено, что девушка покинула здание в три минуты второго и вернулась на Аламеду в час тридцать. Базилио Лусена тогда еще находился в отеле «Колумб» с сеньорой Хименес. Я сравнил все временные показатели и пришел к выводу, что участие Басилио Лусены в этом деле не исключено, но очень маловероятно.

— Очень интересно, — заметил Кальдерон. — А когда Лусена покинул здание?

— Камера это не зафиксировала, — объяснил Фалькон. — Он говорит, что ушел утром вместе с Марсиано Руисом.

— Почему не зафиксировала?

— В гараже была нарушена видеопроводка, — вступил в разговор Рамирес, и это оказалось новостью для Фалькона. — По заключению экспертов — перекушена кусачками.

— Значит, убийца вошел через гараж? — спросил Кальдерон, стараясь докопаться до более важной информации.

— Насчет вошел — не знаю, но вышел определенно, — ответил Фалькон. — Проблема ведь заключалась не только в том, чтобы незаметно проникнуть в здание, но и в том, чтобы попасть в квартиру. Рауль Хименес был предельно осторожен. Он всегда запирал дверь на пять поворотов, что подтверждено проституткой, которая, стоя у лифта, слышала, как ключ прокручивается в замке.

— Так как же убийца оказался в квартире?

Фалькон изложил ему версию с грузовиком-подъемником транспортной компании «Мудансас Триана». Кальдерон стал размышлять вслух:

— Значит, убийца забирается в очевидно пустую квартиру и прячется в ней в течение двенадцати часов с видеокамерой, принесенной специально для того, чтобы заснять Рауля Хименеса со шлюхой? Это звучит не…

— Если дело обстояло именно так, то я не думаю, что съемка была запланирована, — сказал Фалькон. — Полагаю, ему вдруг захотелось покуражиться. Он решил показать нам, что все время находился там. Если бы он не заснял их, мы бы знали намного меньше. Вероятно, мы бы до сих пор попусту теряли время с Базилио Лусеной. Следовательно, мы можем поблагодарить убийцу за этот маленький промах, а заодно и за забытую тряпку с хлороформом, потому что каждой из этих оплошностей он кое-что сообщает нам о себе.

— Что он непрофессионал, — сделал вывод Кальдерон.

— Но лихой непрофессионал, — добавил Фалькон. — Он не боится рисковать и любит дразнить.

— Неуравновешенный тип?

— Импульсивный и азартный, — ответил Фалькон. — Без тормозов.

— Но с хирургическими навыками, — присовокупил Рамирес.

Фалькон изложил вторую версию: Элоиса Гомес впустила своего любовника или дружка по панели, чтобы тот убил Рауля Хименеса.

— Из вещей ничего не пропало, — доложил Рамирес. — Квартира была практически пуста, так что преступник проник в нее исключительно с целью убить Рауля Хименеса.

— Как она держалась при допросе?

— Крепко, — сказал Рамирес.

— Вы ведь еще на нее нажмете, не так ли? — поинтересовался Кальдерон.

Они кивнули, и в наступившей после этого тишине Фалькон коротко изложил Кальдерону свой разговор с Лобо о масштабах коррупции при строительстве «Экспо-92» и о причастности к этому Рауля Хименеса. Упомянул он и о предостережении, высказанном комиссаром.

— Если коррупция имеет отношение к этому убийству, то мне придется открыто заявить о ней! — воскликнул Кальдерон с загоревшимися бойцовским огнем глазами.

— Да, конечно, — сказал Фалькон. — Но дело очень щекотливое: есть влиятельные лица, которым, даже если они и чисты, могут не понравиться некоторые ассоциации. Вспомните, кто из вашего ведомства запечатлен на этих фотографиях: Бельидо и Спинола. Достаточно назвать этих двоих.

— Но ведь прошло уже десять лет, — откликнулся Кальдерон, чей идеализм мгновенно иссяк.

— Можно и десять лет носить в себе обиду, — заявил Фалькон, и его коллеги посмотрели на него так, будто он сам носил в себе не одну, а несколько обид разом.

Фалькон доложил о своем разговоре с Консуэло Хименес и передал Кальдерону распечатку адресной книги, упомянув о том, что убийца украл мобильный телефон Рауля Хименеса. Палец Кальдерона заскользил сверху вниз по списку. Рамирес зевнул и закурил следующую сигарету.

— Итак, правильно ли я понял, — сказал Кальдерой, — что, несмотря на этот жуткий фильм, найденный нами в квартире, несмотря на все опросы и показания, пока… у нас нет никаких реальных зацепок?

— Сеньора Консуэло Хименес по-прежнему остается главной подозреваемой. Она единственная из опрошенных имела весомый мотив и возможность совершить убийство. Элоиса Гомес — вероятная пособница убийцы, действовавшего независимо от сеньоры Хименес.

— Не обязательно, — возразил Кальдерон. — Убийца мог быть нанят сеньорой Хименес, которая наверняка не захотела бы навлекать на себя подозрение, обеспечивая убийцу ключом. Она предложила бы ему самому найти способ проникнуть в квартиру.

— А он использовал бы проститутку или подъемник? — подхватил Рамирес. — Я знаю, как бы поступил я.

— Если девица впустила его в квартиру, зачем же он снял ее на пленку? — спросил Кальдерон. — Это бессмыслица. Гораздо больше смысла в другом — в желании показать нам, какой он ловкач.

— В обоих сценариях есть свои «за» и «против», — подытожил Фалькон.

— Вы оба серьезно подозреваете сеньору Хименес?

Рамирес ответил «да», Фалькон — «нет».

— Как вы предполагаете вести дальше расследование, старший инспектор?

Фалькон похрустел пальцами. Кальдерон поморщился. Фалькону пока не хотелось выкладывать все, что подсказывало ему внутреннее чутье. Ему требовалось время, чтобы подумать. В этом деле уже и так хватало чрезвычайных обстоятельств, чтобы еще грузить коллег тем, что случилось с Раулем Хименесом в конце 1960-х годов. Но как руководитель он обязан был иметь идеи.

— Начнем прорабатывать оба сценария и список контактов Рауля Хименеса, — сказал он. — Я думаю, нам следует продолжить обход квартир и ближайших улиц в поисках свидетеля, который подтвердит одну из версий проникновения убийцы в дом и, возможно, даст его описание. Необходимо побеседовать с руководством транспортной компании. И еще мы должны надавить на Консуэло Хименес и Элоису Гомес.

У Кальдерона не нашлось никаких возражений.

Они возвращались в полицейское управление на улице Бласа Инфанте. За рулем сидел Рамирес. Катя через мост к площади Кубы, инспектор внезапно ощутил сухость в горле, спровоцированную видом рекламы пива «Крускампо». У него мелькнула мысль, что хорошо было бы пропустить кружечку, но, уж конечно, не с Фальконом. Он предпочел бы выпить с кем-нибудь более компанейским.

— Какие у вас соображения, старший инспектор? — спросил он, оторвав Фалькона от размышлений о том, каким нескладным оказалось его первое совещание с Кальдероном.

— Я их, в общем-то, высказал судебному следователю.

— Ну уж нет, не верю! — воскликнул Рамирес, слегка постучав по рулю. — Я-то вас знаю, старший инспектор.

Эти слова заставили Фалькона развернуться на сиденье. Мысль о том, что Рамирес начал просекать его уловки, показалась ему забавной.

— Так расскажите мне, инспектор, — попросил он.

— Вы говорили ему одно, а думали совсем другое, — ответил Рамирес. — Вы, например, прекрасно знаете, что проверка всех этих контактов — такая же пустая трата времени, как опрос парней, которых уволила сеньора Хименес.

— Я этого не знаю, — сказал Фалькон. — А вот вы знаете, что есть определенные предписания. Мы должны показать, что ничего не упустили.

— Но вы же не думаете, что это выведет нас на убийцу, а?

— Я ничего не исключаю.

— Вам ли не понимать, старший инспектор, что это дело рук психопата.

— Если бы я был психопатом и получал удовольствие от насилия над людьми, я бы не выбрал квартиру на шестом этаже Эдифисьо-дель-Пресиденте со всеми сопряженными с этим сложностями.

— Он по натуре лихач.

— Он следил за этим семейством. Изучал тех, в кого метил. Именно их, — возразил Фалькон. — Он наверняка видел, как они ездили смотреть свой новый дом. Он наверняка видел, как представители транспортной компании поднимались в квартиру…

— Завтра утром нужно первым делом побеседовать с ними, — встрепенулся Рамирес. — Пропавшие комбинезоны и все такое прочее.

— Завтра Viernes Santo,[28] — охладил его пыл Фалькон.

Рамирес въехал на стоянку позади полицейского управления.

— Мотив, — произнес он, вылезая из машины. — Почему вы не верите в виновность стервы?

— Стервы?

— Те парни, с которыми я разговаривал и которые были рады-радехоньки развязаться с Консуэло Хименес, расписали ее как сущую мегеру, но специалист она, по их словам, блестящий.

— И это редкость в Севилье? — спросил Фалькон.

— Это редкость в кругу богатых жен. Как правило, они не любят пачкать ручки и с утра до ночи болтают с каким-нибудь маркизом и маркизой де Никто. Но сеньора Хименес, видимо, делала все.

— Например?

— Мыла салат, крошила овощи, готовила revueltos,[29] обслуживала столики, ходила на рынок, платила зарплату, вела бухгалтерские книги, да еще встречала гостей и занимала их беседой.

— Ну и каков ваш вывод?

— Она любила этот бизнес. И считала его своим. Новый ресторан, открытый ими в Макарене, — это была ее идея. Она делала эскизы, руководила отделкой интерьеров, подбирала декор, нанимала персонал — все сама. Единственным, чего она не касалась, было меню, так как она знает, что привлекает к ним завсегдатаев. Мастерски приготовленные классические севильские блюда.

— Похоже, вы у них бывали?

— Лучшее гаспачо в Севилье. Лучший домашний хлеб в Севилье. Лучший окорок, лучшая болтунья, лучшие отбивные котлетки… все лучшее. И к тому же недорого. Ничего эксклюзивного, хотя у них всегда есть стол для тореро и прочих идиотов.

Рамирес открыл плечом заднюю дверь полицейского управления, придержал ее для Фалькона и последовал за ним вверх по лестнице.

— К чему вы клоните? — поинтересовался Фалькон.

— Как, по-вашему, она отреагировала бы, если бы, положим, ее муж решил продать дело? — Ответ-вопрос Рамиреса буквально пригвоздил Фалькона к месту. — Я не упомянул об этом в присутствии Кальдерона, потому что пока могу опираться только на свидетельство уволенных.

— Какое везенье, что именно вы беседовали с ними, — произнес Фалькон. — Ну разве я был неправ, говоря про необходимость строго следовать предписаниям?

— Надеюсь, вы теперь не заставите меня пропахивать адресную книгу? — буркнул Рамирес.

— Так эти парни видели, как Рауль Хименес с кем-то вел переговоры?

— Вы когда-нибудь слышали про сеть ресторанов «Cinco Bellotas»[30] которой заправляет некто по имени Хоакин Лопес? Молодой, энергичный, со связями. Он один из немногих в Севилье, кто мог бы завтра же купить и возглавить рестораны Рауля Хименеса.

— Между ним и сеньорой Хименес есть какие-нибудь отношения?

— Не в курсе.

— Это слишком уж замысловато. Замысловато и чудовищно, — проговорил Фалькон, преодолевая последние ступеньки и открывая ногой дверь своего кабинета. — Ну подумайте, инспектор, кого и какими деньгами она могла соблазнить на подобную авантюру — столько времени мотаться за семьей с кинокамерой, а потом пробраться в этакую квартиру и замучить старика до смерти.

— Зависит от того, насколько сильно она этого хотела, — ответил Рамирес. — Уж поверьте мне, у нее рыльце в пушку.

Двое мужчин смотрели из окна кабинета на редеющие ряды машин в опускавшихся на землю сумерках.

— И еще один момент, — продолжил Фалькон. — Что бы убийца ни показывал Раулю Хименесу, тому приходилось тяжко. Он отказывался смотреть, и потому…

Рамирес, чей мозг уже израсходовал свой дневной ресурс, лишь кивнул и вздохнул. Он закурил сигарету, не думая или позабыв о том, что Фалькон терпеть не может, когда дымят в его кабинете.

— Так каково же ваше мнение, старший инспектор?

Фалькон вдруг заметил, что темнота настолько сгустилась, что он видит уже не пустеющую стоянку для автомобилей, а свое отражение в стекле. Собственные глаза, обведенные черными кругами, показались ему пустыми, незрячими, даже пугающими.

— Убийца навязывал ему какой-то зрительный образ, — произнес он.

— Но какой?

— У всех нас есть что-то, чего мы стыдимся, о чем нам неловко или даже больно вспоминать.

Рамирес весь напрягся и словно втянул голову в панцирь — не подступись. Никому не позволялось копаться в том, что у него внутри. Взглянув на его отражение в стекле, Фалькон решил прийти на помощь севильцу.

— Ну, скажем, как в детстве, когда оконфузился перед какой-нибудь девчонкой, или, например, из трусости не заступился за друга, или предал то, во что верил, потому что тебя могли побить. Что-то в этом роде, только перенесенное во взрослую жизнь с взрослыми отношениями.

Рамирес, опустив глаза, уставился на галстук, что означало высшую степень сосредоточенности.

— Вы имеете в виду то, о чем вас предупреждал комиссар Лобо?

Фалькон поразился этой блистательной смене темы. Коррупция — легко удаляемое позорное пятно. Машинная стирка, полоскание и отжим. И все забыто. Это только деньги. Больше ничего.

— Нет, — бросил он.

Рамирес двинулся к двери, сказав, что ему пора. Фалькон кивнул его отражению в стекле.

Внезапно он почувствовал, что выдохся. Тяжелый день навалился ему на плечи. Он закрыл глаза, но его мысли, вместо того чтобы обратиться к обеду, стаканчику вина и сну, продолжали вертеться вокруг вопроса:

Что могло внушить такой ужас?

Четверг, 12 апреля 2001 года,

дом Хавьера Фалькона, улица Байлен, Севилья

Хавьер Фалькон сидел в кабинете большого особняка восемнадцатого века, унаследованного им от отца. Эта цокольная комната выходила в галерею внутреннего дворика, в центре которого был фонтан, увенчанный бронзовой фигуркой мальчика, стоящего в изящном арабеске с вазой на плече. Когда фонтан бил, вода выливалась из вазы. Фалькон включал его только летом, чтобы журчание воды создавало иллюзию прохлады.

Он был один в доме. Экономка Энкарнасьон, служившая еще у его отца, уходила домой в семь вечера, и это означало, что он никогда ее не видел. Единственным свидетельством ее присутствия бывали редкие записки и ее гадкая привычка перекладывать вещи с места на место. Цветочные горшки кочевали из угла в угол дворика, мелкие предметы мебели исчезали из одних комнат, чтобы снова обнаружиться в других, статуэтки Девы Марии из Росио вдруг появлялись в прежде пустых нишах. Его жена, его бывшая жена тоже обожала перемены.

— В этой комнате можно устроить тебе бильярдную, — говаривала она. — Там можно положить твою сигарницу.

— Но я не курю.

— Мне кажется, она смотрелась бы очень мило.

— И я не играю в бильярд.

— А ты попробуй.

Эти дурацкие диалоги всплывали в памяти Фалькона, склонившегося над письменным столом с лупой. Но не с той нелепой штуковиной времен Шерлока Холмса, которую жена подарила ему на день рожденья и которая совершенно не подходила инспектору отдела по расследованию убийств. Его лупа была вставлена в рамку из плексигласа, фокусировавшую свет на рассматриваемом предмете.

Он изучал снимки, взятые из стола Рауля Хименеса. Тут же стояла обрамленная в паспарту фотография его матери с ним, тогда совсем крохой, на руках и с его семилетним братом Пако и пятилетней сестрой Мануэлей по бокам. На паспарту опирались еще две фотографии. На одной опять была запечатлена его мать, сидевшая на пляже с взлохмаченными ветром волосами, в купальном костюме и с купальной шапочкой, усыпанной резиновыми цветами с белыми лепестками. Этот любительский снимок она предпочитала всем другим. На обратной стороне значилось: Танжер, июнь 1952 года. Глядя на нее такую, двадцатипятилетнюю, полную сил, невозможно было поверить, что ей оставалось жить всего девять лет.

Со второй фотографии на него смотрел отец — черные, зачесанные назад волосы, маленькие тонкие усики, нос, слишком крупный для его молодого лица, чувственный рот и глаза. Даже на черно-белом снимке глаза были удивительные. Казалось, они различали мельчайшие детали самых отдаленных предметов и каждый попадавший в них луч света мерцал в зеленых, с янтарной обводкой зрачка, радужках. Когда он был уже восьмидесятилетним, перенесшим инфаркт стариком, эти зеленые глаза еще не утратили способности удерживать в себе свет. Именно такие глаза полагалось иметь художнику его масштаба — зоркие, пронзительные, таинственные. Отец был снят в белом смокинге с черным галстуком-бабочкой. На обороте стояла надпись: Новогодняя ночь, Танжер, 1953 год.

Фалькон тщательно обследовал фотографии Хименеса, негодуя на плохое качество снимков. И спрашивал себя, какого черта ему нужно. Он всегда имел обыкновение «рыть по периферии», но в данном случае это было глупо. Никакой связи с делом. Что изменится, если он найдет здесь кого-то из родителей? Мало ли кто находился в Танжере в одно время с Раулем и Гумерсиндой Хименес? Там было сорок тысяч испанцев. Чем больше он выдвигал доводов против своих ничем не продиктованных изысканий, тем больше увлекался ими, и тут ему вдруг пришло в голову, что он, видно, стареет.

Фалькон без особого интереса перебирал снимки яхты — Рауль Хименес просто «щелкал» свою новую игрушку, — пока не наткнулся на общий вид гавани, забитой прогулочными судами, на палубах которых толпились люди. На переднем плане красовались Хименес, его жена и дети. Они выглядели счастливыми. Жена с двумя хихикающими малышами на коленях махала рукой. Фалькон сместил лупу вверх и медленно повел вдоль ряда яхт, выстроившихся позади Раулевой. Вдруг он остановился и подвинул лупу назад, к зацепившей его взгляд паре, но решил — нет, не похоже. Потом опять прошелся по всему ряду, а когда вернулся к паре, то понял, почему поначалу отмахнулся от мысли о сходстве. У поручня яхты, превосходившей габаритами ту, что принадлежала Хименесу, стоял его отец. Он обнимал женщину, лицо которой плохо просматривалось, но волосы у нее были светлые. Они целовались. Это был краткий интимный момент, случайно схваченный фотографом Хименеса. Фалькон перевернул фото и прочел надпись на обороте: Танжер, август 1958 года. Пилар, его мать, тогда еще не умерла. Он пригляделся к блондинке и был потрясен, узнав в ней Мерседес, вторую жену отца. Он почувствовал дурноту и оттолкнул лупу. С силой прижал ладони к глазам. Вот что происходит, когда «роешь по периферии»… открываются неожиданные факты. Потому он этим и занимался.

Раздался телефонный звонок — его сестра звонила по мобильному телефону из битком набитого бара.

— Я знала, что найду тебя дома, раз ты не на работе! — крикнула в трубку Мануэла. — Чем занимаешься, братишка?

— Просматриваю старые фотографии.

— Да ну, дедуля! Надо же чуть-чуть и пожить. В ближайшие полчаса мы будем тут, в «Шатре», топай сюда, выпьешь с нами пивка. А потом мы собираемся поужинать в «Каире». Можешь приковылять и туда, если захватишь палочку.

— Пива я с вами, пожалуй, выпью.

— Молодец, братишка. И еще одна вещь. Одно очень важное условие…

— Да, Мануэла?

— Тебе запрещается произносить имя «Инес». Договорились?

Она повесила трубку. Он покачал головой над умолкнувшим телефоном. Сестричка в своем репертуаре. Он надел куртку, поправил галстук, проверил содержимое карманов и нашел адрес и телефонный номер сына Рауля Хименеса. Завтра Страстная пятница. Выходной. Он наудачу набрал номер. Хосе Мануэль Хименес снял трубку. Фалькон представился и выразил ему свои соболезнования.

— Мне уже сообщили, — ответил он, готовый повесить трубку.

— Мне хотелось бы побеседовать с вами о…

— Я не могу говорить с вами сейчас.

— А что, если нам встретиться завтра… совсем ненадолго? Мне необходимо уточнить одну деталь.

— Я, правда, не понимаю…

— Я, конечно, приехал бы в Мадрид.

— Мне нечего сказать. Я много лет не видел отца.

— В том-то и дело, что меня не интересует настоящее.

— Я действительно ничем не могу помочь.

— Подумайте на сон грядущий. А я позвоню вам еще раз утром. У вас это много времени не отнимет, а следствию вы окажете огромную услугу.

Хименес что-то промямлил и повесил трубку. Никак не скажешь, что парень — юрист, слишком уж нерешительный и неуверенный, подумал Фалькон. Он погасил лампу и вышел во дворик. Вдохнул прохладный ночной воздух и слегка вибрирующую тишину, так как в этот темный колодец в центре большого дома долетал лишь едва уловимый отголосок кипящей за его стенами жизни. Потом потянулся, широко раскинув руки, и вдруг заметил в аркаде над двориком то, что Элоиса Гомес назвала бы «движущимися тенями». Фалькон рванул вверх по лестнице, роясь на ходу в кармане в поисках ключа, чтобы отпереть кованую железную дверь в навесную галерею. В несколько прыжков он оказался у следующей двери из кованого железа, отделявшей часть галереи, куда выходила старая мастерская его отца. Там никого не было. Фалькон вернулся к арке, где ему померещилось движение, и посмотрел вниз на дворик. Вода в фонтане напоминала глянцевый черный зрачок, смотрящий в небо. Это просто усталость, решил он, и крепко зажмурился.

Фалькон вышел из дома через маленькую дверцу, прорезанную в массивных деревянных воротах с медными заклепками, служивших входом в его громадный особняк на улице Байлен. Слишком большой для него, он это знал, и слишком роскошный для его положения, но всякий раз, когда Фалькон задумывался о его продаже, он тут же спотыкался о неизбежные следствия этого шага. Во-первых, ему пришлось бы выполнить посмертную волю отца: выгрести содержимое мастерской и сжечь. Сжечь все вплоть до последнего чернового наброска. А он не мог это сделать. И не сделал. Он даже ни разу не зашел в мастерскую за те два года, что миновали со смерти отца. Он даже ни разу не отпирал эту последнюю кованую железную дверь на галерее.

Поверенный его отца умер через три месяца после оглашения завещания, а Пако и Мануэла на все плевать хотели. Их слишком занимало собственное наследство. Пако — finca[31] по разведению быков в Кортесильяс по дороге к Сьерра-де-Арасена, а Мануэлу — загородная вилла в Пуэрто-Санта-Мария. У них не было тех отношений с отцом, что у него. После того как у отца случился первый инфаркт, они перезванивались почти каждый день, а как только Фалькон перевелся в Севилью, он каждое воскресенье старался вытащить старика либо в ресторанчик, либо просто на прогулку. Между ними снова возникла почти такая же близость, какая существовала в начале 1970-х. Он единственный из детей остался с отцом после того, как Мануэла собрала вещички и укатила в Мадрид изучать ветеринарию, а Пако обосновался на ферме, оправившись от тяжелого ранения ноги, полученного на арене «Ла-Маэстранса» в Севилье, где он выступал в качестве новильеро.[32] Травма лишила его всяческих надежд на карьеру матадора.

Фалькон двинулся по булыжнику узких, похожих на ущелья улочек к бару на Калле-Гравина. Бар был переоборудован из старинной бакалейной лавки, и на его стойке до сих пор красовались антикварные весы. В дверях кучковались люди с кружками пива. Вокруг Мануэлы и ее бойфренда творилось настоящее столпотворение. Фалькон стал протискиваться к ним. По пути едва знакомые ему мужчины обнимали его за плечи, какие-то чужие тетки чмокали его — все это были друзья Мануэлы. Сестра поцеловала Фалькона, крепко прижав к своему натренированному телу. Ее бойфренд Алехандро, с которым она познакомилась в клубе, где оба тренировались на гребных аппаратах, протянул Хавьеру пиво.

— Братишка, — она называла его так с детства, — ты выглядишь усталым. Опять гора трупов?

— Нет, всего один.

— Очередное жуткое убийство в среде наркоты? — спросила она, закуривая мерзкую ментоловую сигарету — с ее точки зрения, менее вредную для здоровья.

— Жуткое — да, но на сей раз наркотики ни при чем. Все гораздо сложнее.

— Ума не приложу, как ты с этим справляешься.

— Наверняка мало кто из твоих друзей может вообразить, что такая красивая и интеллигентная женщина, как Мануэла Фалькон, может запустить руку по самое плечо в утробу коровы, чтобы вытащить мертвого теленка.

— О, я больше этим не занимаюсь.

— Неужели стрижешь когти пуделям?

— Ты должен поговорить с Пако, — сказала она, проигнорировав его вопрос. — Знаешь, у него сейчас большой напряг.

— Ферия для него — самое суматошное время.

— Нет-нет, — прошептала она. — Дело в vacas locas.[33] Он боится, что его стадо заражено коровьим бешенством. Я сейчас проверяю всю ораву, неофициально, конечно.

Фалькон потягивал пиво, заедая ломтиком свежего, тающего во рту jamon Iberico de bellota.

— Если нагрянут официальные службы, — продолжала Мануэла, — и тесты выявят хоть одно животное с этой болезнью, ему придется забить все поголовье, даже племенных быков с вековыми родословными.

— Это и правда напряг.

— А тут еще у него нога разболелась. Обычная реакция на стресс. Бывают дни, когда он не может на нее наступить.

Алехандро поставил перед ними тарелку с сыром, и Хавьер инстинктивно отвернулся.

— Он не любит сыр, — пояснила Мануэла, и тарелка исчезла.

— Сегодня у меня в деле всплыло твое имя, — сказал Фалькон.

— Это не к добру.

— Ты вакцинировала одну собаку. Там был счет.

— Чью собаку?

— Надеюсь, он успел тебе заплатить.

— Если бы не заплатил, ты не нашел бы подписанную квитанцию.

— Собака принадлежала Раулю Хименесу.

— А, да, очень славный овчарик. Это был его подарок детям… они переезжают в новый дом. Он собирался зайти за ним сегодня.

Фалькон молча смотрел на сестру. Мануэла опустила глаза на кружку и поставила ее. Очень редко случалось, чтобы настоящее убийство вторгалось в бытовой разговор. Обычно Фалькон, если просили, развлекал приятелей детективными историями, упирая на исключительность своего метода и на свое внимание к деталям. Он никогда не рассказывал, как это бывает на самом деле — всегда тяжело, временами очень скучно, а моментами чудовищно страшно.

— Я беспокоюсь за тебя, братишка, — сказала она.

— Мне ничто не угрожает.

— Я имею в виду… эту работу. Она на тебя плохо действует.

— В каком смысле?

— Ну, не знаю, мне кажется, что ради самосохранения ты все больше черствеешь.

— Черствею? — повторил он. — Я? Я расследую убийства. Я докапываюсь до причин, которые приводят к этим отклонениям. Почему в эпоху таких достижений разума, при таком уровне цивилизованности мы по-прежнему можем срываться и поступать не по-человечески? Я же не усыпляю домашних животных и не вырезаю целые стада крупного рогатого скота.

— Я не думала тебя обидеть.

Они так близко наклонились друг к другу, что на него пахнуло крепким запахом ментоловых сигарет, перекрывшим настоявшийся в баре запах пота и духов. С Мануэлей всегда было так. Она держалась чересчур свободно, и поэтому ее дружки, выбираемые по внешним данным и бумажнику, никогда около нее долго не задерживались. Она не умела оставаться волнующе женственной.

— Hija,[34] — вырвалось у него помимо воли, — я сегодня чертовски устал.

— Не за твою ли ежедневную усталость корила тебя Инес?

— Ты произнесла запретное слово, а не я.

Мануэла подняла глаза, улыбнулась, пожала плечами.

— Ты поинтересовался, успела ли я получить с бедняги деньги. Меня поразило твое бессердечие, вот и все. Но, возможно, это просто… флегматизм.

— Эта была дурацкая шутка, — отозвался он и тут же зачем-то соврал: — Я не знал, что собака предназначалась в подарок детям.

Алехандро втиснул между ними свой роскошный подбородок. Мануэла рассмеялась по той единственной причине, что их роман только начинался, и ей пока очень хотелось, чтобы ее приятель чувствовал себя комфортно.

Они заговорили о los toros, потому что это была единственная общая для них тема. Мануэла бурно восторгалась своим любимым тореро Хосе Томасом, который — вопреки ее вкусам — не принадлежал к числу красивейших героев арены, но вызывал ее восхищение тем, как спокойно и невозмутимо он проводил схватку. Он никогда не метался, не приплясывал, дразнил быка непременно всей мулетой, а не ее краем, так что бык всегда проносился в волоске от него, а то и сшибал его с ног. Когда же это случалось, он всякий раз поднимался и снова медленно шел в бой.

— Я как-то видела по телевизору его выступление в Мехико. Бык подцепил его на рог и вспорол ему штанину. По икре у него полилась кровь. Он страшно побледнел, но превозмог слабость, встал, выпрямился, махнул своим людям, чтоб ушли, и опять двинулся к быку. И камера все это показывала. Кровищи было столько, что она наполнила ботинок и выплескивалась при каждом шаге. Он подманил быка и всадил в него шпагу по самую рукоятку. Его сразу же увезли в больницу. Que hombre, que torero.[35]

— А ваш кузен Пепе, — сказал Алехандро, слышавший эту историю тысячу раз, — Пепе Леаль! У него есть шанс выйти на арену в апрельскую Ферию?

— Он нам не кузен, — ответила Мануэла, на мгновение забыв свою роль. — Он сын брата нашей невестки.

Алехандро пожал плечами. Он пытался расположить к себе Хавьера. Ему было известно, что Хавьер — доверенное лицо Пепе и что, когда позволяет работа, утром, в день корриды, он ходит выбирать быка для молодого матадора.

— Не в этом году, — ответил Хавьер. — Он очень хорошо показал себя в марте в Оливенсе — завоевал не одно бычье ухо. Его опять приглашают на праздник Святого Иоанна в Бадахос, но пока не считают достаточным участия в нашей апрельской корриде. Ему остается лишь сидеть у бортика и надеяться, что кто-нибудь выйдет из игры.

Фалькону было жаль Пепе, этого талантливого девятнадцатилетнего мальчика, чей менеджер никак не мог протолкнуть его на самые престижные арены. И дело было отнюдь не в способностях, а лишь в стиле.

— Мода меняется, — промолвила Мануэле, знавшая, что Хавьер считает себя ответственным за парнишку.

— Он убежден, что уже слишком стар, чтобы чего-нибудь добиться, — продолжал Хавьер. — Он смотрит на Эль Хули, который всего года на два старше его, а как будто сто лет с нами, и падает духом.

Алехандро заказал у бармена еще три порции пива. Мануэла взглянула на брата, подняв бровь.

— В чем дело? — спросил он ее.

— В тебе, — последовал ответ. — В тебе и Пепе.

— Да брось.

— Вспомни, что написал этот тип в «Seis Toros» в прошлом году.

— Он идиот.

— Ты ближе к Пепе, чем его собственный отец. Тот сидит на своем бизнесе в Южной Америке и даже не приезжает посмотреть, когда его сын выступает в Мехико.

— Ты сентиментальна, как этот тип из «Seis Toros», — ответил Хавьер. — Я лишь помогаю Пепе выбирать быков.

— Ты гордишься им куда больше, чем его отец.

— Ты преувеличиваешь, — сказал Фалькон и переменил тему: — Я сегодня наткнулся на фотографию папы…

— Тебе просто необходимо найти себе женщину, Хавьер! — воскликнула она. — Это никуда не годится, ты дошел до того, что просматриваешь все старые альбомы.

— Этот снимок я нашел в кабинете Рауля Хименеса. Он был в Танжере примерно в то же самое время. Отец не знал, что попадет в кадр.

— И что же, он делал что-то непростительное?

— Фото датировано августом пятьдесят восьмого года, и он там целует женщину…

— Неужели… это была не мама?

— Вот именно, что не она.

— И это тебя поразило?

— Да, — признался он. — Это была Мерседес.

— Папа не был святым, Хавьер.

— Разве Мерседес тогда не была замужем?

— Не знаю, — выдохнула Мануэла. Ее рука с сигаретой отогнала эти слова вместе с дымом. — Таков был Танжер в те дни. Все не просыхали и трахались напропалую с кем попало.

— Постарайся, пожалуйста, вспомнить. Ты все-таки постарше, а мне и четырех лет еще не было.

— Чего ради?

— Мне просто кажется, что это может помочь.

— В расследовании убийства Рауля Хименеса?

— Нет-нет, не думаю. Это личное. Мне просто хочется разобраться в этом, и все.

— Знаешь, Хавьер, — проговорила она, — может, тебе не стоит жить в этом огромном доме в полном одиночестве?

— Я пытался жить в нем с кем-то еще, кого мы не имеем права здесь упоминать.

— В том-то и беда. Старые дома населены привидениями, а женщины не любят делить свое жизненное пространство с чужаками.

— Мне там нравится. Я чувствую себя в центре событий.

— Тем не менее ты не выбираешься в этот самый «центр событий», не правда ли? Ты знаешь только то, что находится между улицей Байлен и полицейским управлением. И дом этот чересчур велик для тебя.

— А для отца не был велик?

— Тебе надо разжиться квартиркой, вроде моей… с кондиционером.

— С кондиционером? — переспросил Хавьер. — Да, кондиционер — это, конечно, панацея. Полная очистка атмосферы. Ведь у последних моделей наверняка есть где-нибудь сбоку кнопка «Кондиционирование прошлого»?

— Ты всегда был странным ребенком, — сказала она. — Наверно, папе следовало бы позволить тебе стать художником.

— Это решило бы все проблемы, потому что я остался бы без гроша, и мне пришлось бы продать дом сразу после его смерти.

Тут подошли последние из приглашенных Мануэлей и Алехандро друзей, и Хавьер залпом допил свое пиво. Он извинился и отказался от ужина под шквал неискренних протестов. «Работа, работа…» — сто раз повторил он, но мало кто его понял, так как эти люди были защищены мягкими коконами от жестких когтей повседневного труда.

Дома Фалькон поужинал холодными мидиями в томатном соусе. Тем, что оставила ему Энкарнасьон, понимавшая, что без женщины в доме мужчина не будет питаться нормально. Он выпил бокал дешевого белого вина и подобрал соус кусочком черствого белого хлеба. Он ни о чем не думал, и все же в голове у него происходило странное коловращение. Сначала Фалькон решил, что так расслабляется перенапрягшийся за день мозг, но потом осознал, что это больше похоже на обратную перемотку видеопленки, ускоренную перемотку. Инес. Развод. Разъезд. «У тебя нет сердца». Переезд в этот дом. Угасание отца…

Он мысленно нажал на «стоп». В голове раздался отчетливый щелчок. Фалькон отправился спать с ощущением дискомфорта во всем теле. Его словно придавило черной плитой, и прошло какое-то время, прежде чем он увидел первый запомнившийся ему сон. Очень простой сон. Он был рыбой. Ему казалось, что очень крупной, хотя сам себя он не видел. Он был настоящей рыбой, для которой не существует ничего, кроме взрезаемой носом воды и блестящей точки перед глазами, которую необходимо настигнуть, потому что так велит инстинкт. Он несся быстро. Настолько быстро, что даже не видел, за чем гонится. Он просто заглотил это и помчался дальше. Но уже через мгновение он ощутил рывок, первый резкий укол в кишках и… взлетел в воздух.

Проснувшись, Фалькон огляделся и с удивлением обнаружил, что лежит в постели. Он пощупал живот. Эти мидии, свежие ли они были?

Пятница, 13 апреля 2001 года,

дом Хавьера Фалькона, улица Байлен, Севилья

Фалькон поднялся рано; живот успокоился. Целый час он крутил педали велотренажера, выбрав самый нагрузочный режим. Сосредоточенность, потребовавшаяся для преодоления болевого барьера, помогла ему распланировать день. Он не собирался устраивать себе выходной.

Он взял такси до вокзала Санта-Хуста и выпил в привокзальном кафе чашку cafe solo.[36]«AVE», скоростной поезд до Мадрида, отходил в 9.30 утра. Подождав до девяти, он позвонил Хосе Мануэлю Хименесу, который снял трубку так быстро, словно стоял рядом с телефоном в ожидании звонка.

— Diga.[37]

Фалькон снова представился и попросил о встрече.

— Я ничего не могу сообщить вам, старший инспектор. Ничего для вас полезного. Мы с отцом не разговаривали лет тридцать с лишком.

— В самом деле?

— Нас мало что связывало.

— Мне хотелось бы поговорить с вами об этом не по телефону, — сказал Фалькон, но Хименес ничего не ответил. — Я подъеду к вам к часу дня, и мы закруглимся до обеда.

— Но это действительно неудобно.

Фалькону до зарезу нужно было поговорить с этим человеком, и обязательно в нерабочее время. Он стал настойчивей:

— Я расследую убийство, сеньор Хименес. А убийство с удобствами несовместимо.

— Я ничем не могу помочь вашему расследованию, старший инспектор.

— Мне нужно знать предысторию.

— Так расспросите его жену.

— Что ей известно о его жизни до восемьдесят девятого года?

— Зачем вам заглядывать в такое далекое прошлое?

Нелепость этих пререканий подхлестнула Фалькона.

— У меня необычный, но действенный метод работы, сеньор Хименес, — продолжил он, не давая собеседнику повесить трубку. — Что с вашей сестрой… вы когда-нибудь видитесь с нею?

Эфир шипел и пощелкивал целую вечность.

— Перезвоните мне через десять минут, — отозвался наконец Хосе Мануэль Хименес и повесил трубку.

Фалькон десять минут расхаживал по залу ожидания, обдумывая новую стратегию разговора. К нужному моменту у него уже была готова целая обойма вопросов, которую он и разрядил в Хименеса.

— Жду вас в час, — буркнул тот и повесил трубку. Фалькон купил билет и сел в поезд. В полдень

«AVE» доставил его на вокзал Аточа в центре Мадрида. Пока все складывалось очень удачно. Он доехал на метро до Эсперансы, а оттуда было уже рукой подать до дома, в котором жил Хименес.

Хосе Мануэль Хименес впустил его в холл. Он был приземистей, но мощнее Фалькона, голову же держал так, словно приготовился пройти под низкой перекладиной или нес на горбу какой-то груз. Когда он говорил, глаза его бегали под навесом кустистых черных бровей, к которым его жена явно руки не прикладывала. Но вид у него при этом был не вороватый, а какой-то заискивающий. Он взял у Фалькона пальто и повел его по выстланному паркетом коридору, прочь от кухни, откуда неслись голоса домочадцев, в свой кабинет. Он шел, наклонившись вперед, как будто тащил за собой салазки.

Паркетный пол кабинета был закрыт несколькими, находившими один на один, марокканскими коврами, вплоть до орехового письменного стола в английском стиле. Вдоль стен до самого окна тянулись стеллажи с книгами — обязательным атрибутом рабочего места адвоката. Хименес предложил кофе и получил утвердительный ответ. В течение тех нескольких минут, что хозяин отсутствовал, Фалькон изучал семейные фотографии, стоявшие на шкафу со стеклянными дверцами. Он узнал Гумерсинду с двумя маленькими детьми. Ни одного снимка Рауля, ни одного снимка его дочери старше двенадцати лет. Далее была представлена история семьи Хосе Мануэля Хименеса. Завершался ряд двумя выпускными фотографиями мальчика и девочки.

Вернулся Хименес с кофе. Они неуклюже потыркались друг около друга, прежде чем Фалькон сообразил, куда ему усесться, а Хименес прошел за свой письменный стол. Он стиснул ладони; под зеленым твидовым пиджаком обрисовались бицепсы и плечи.

— Среди старых фотографий вашего отца мне попалась одна, на которой запечатлен мой отец, — приступил Фалькон к «рытью по периферии»,

— Мой отец был ресторатором, наверняка у него полно фотографий его клиентов.

Значит, кое-что он об отце все-таки знал.

— Эта находилась не в его галерее знаменитостей…

— А ваш отец знаменитость?

Фалькону совсем не хотелось впускать его в свой мир, но, как показал опыт с Консуэло Хименес, стоило немного пооткровенничать, чтобы услышать в ответ удивительные признания.

— Моим отцом был художник Франсиско Фалькон, но не поэтому…

— Тогда меня не удивляет, что он не висел у отца на стенке, — перебил его Хименес. — У моего отца был кругозор крестьянина, каковым он, собственно, и являлся.

— Я заметил, что он курил «Сельтас», отламывая фильтры.

— Он имел обыкновение курить «Сельтас» cortas — без фильтра, которые все же были лучше, чем сухой навоз, который, по его словам, ему приходилось курить после гражданской войны.

— Где же он крестьянствовал?

— У его родителей был земельный участок неподалеку от Альмерии, который они сами обрабатывали. Их убили во время гражданской войны, и все пропало. После их смерти отец долго бедствовал. Это все, что мне известно. Вероятно, поэтому деньги всегда имели для него большое значение.

— А ваша мать?..

— Сомневаюсь, что она что-то знала. А если и знала, то с нами не делилась. Я, в самом деле, не думаю, что отец что-то рассказывал ей о своей прежней жизни, а ее родителям он тем более не собирался ничего выкладывать до свадьбы.

— Они познакомились в Танжере?

— Да, ее семья переехала туда в начале сороковых годов. Ее отец был адвокатом. Он приехал, как и все остальные, чтобы подзаработать денег, ведь после гражданской войны Испания лежала в руинах. Мать тогда была совсем девочкой, может, лет восьми. Мой отец появился на сцене чуть позже… где-то году в сорок пятом, я полагаю. Он влюбился в нее с первого взгляда.

— Ей ведь было еще совсем мало лет, не так ли? Около тринадцати?

— А отцу двадцать два. Это были странные отношения, отнюдь не радовавшие ее родителей. Они заставили ее дожидаться семнадцатилетия и только тогда разрешили ей выйти замуж.

— Это объяснялось только разницей в возрасте?

— Она была единственным ребенком, — ответил Хименес. — И им, конечно, не хотелось отдавать ее за безродного. Они же видели, что он плебей. Шикарный плебей.

— Он уже разбогател к тому времени?

— Он наварил там кучу денег, и ему доставляло удовольствие их швырять.

— А как он их наварил?

— Возможно, на контрабанде. Во всяком случае, я уверен, что незаконным путем. Потом он занялся валютными спекуляциями. Одно время — смешно сказать — у него был даже собственный банк. Еще он покупал и застраивал земельные участки.

— Откуда вам все это известно? — поинтересовался Фалькон. — Вам ведь не было и десяти лет, когда вы уехали оттуда, и я сомневаюсь, чтобы он вам много рассказывал.

— Я сложил воедино обрывки воспоминаний, старший инспектор. Просто так работает мой мозг. Это был способ осмыслить происшедшее.

Тишина вошла в комнату как известие о смерти. Фалькону не терпелось услышать продолжение, но Хименес плотно сжал губы, собираясь с мужеством.

— Вы родились в пятидесятом, — помог ему Фалькон.

— Ровно через девять месяцев после их свадьбы.

— А ваша сестра?

— Спустя два года. При родах возникли какие-то осложнения. Я знаю, что ребенка чуть не потеряли, а мать очень ослабела. Родители мечтали иметь кучу детей, но тогда стало ясно, что часто рожать матери нельзя. Сестра моя тоже пострадала.

— Каким образом?

— Она была очень добросердечной девочкой. Вечно возилась со всякими тварями… зверушками, особенно с бездомными кошками, которых в Танжере расплодилась тьма-тьмущая. Нельзя сказать, чтобы… она просто… — Хименес запнулся. Его руки мяли воздух, словно помогая ему формировать слова. — Она была инфантильной, и все. Не глупой… а чистой, как лист бумаги. Непохожей на других детей.

— А вашей матери удалось восстановить силы?

— Да, да, конечно, она полностью восстановилась, она… — Хименес умолк, уставившись в потолок. — Она даже снова забеременела. Это было очень трудное время. Отцу пришлось покинуть Танжер, а матери врачи запретили трогаться с места.

— Когда это случилось?

— В конце пятьдесят восьмого. Отец взял с собой мою сестру, а я остался с мамой.

— Куда он уехал?

— Он снял дом в какой-то горной деревушке недалеко от Альхесираса.

— Он скрывался?

— Не от властей.

— Дело в деньгах?

— Я так этого и не узнал, — ответил он.

— А как ваша мать?

— Она родила ребенка. Мальчика. Отец каким-то непостижимым образом объявился в ночь родов. Он приехал тайно. Он страшно беспокоился, как бы опять не возникло каких-нибудь осложнений и мама не умерла. Отец…

Хименес нахмурил лоб, словно столкнувшись с чем-то, что не укладывалось у него в уме. Он заморгал, прогоняя непрошеные слезы.

— Все это очень сложно, старший инспектор, — промолвил он наконец. — Я думал, что когда отец умрет, я вздохну с облегчением. Что это освободит меня… то есть положит конец всем этим незавершенным мыслям.

— Незавершенным мыслям, сеньор Хименес?

— Мыслям, которые ни к чему не ведут. Мыслям, которые бесплодны, потому что ничем не разрешаются. Мыслям, которые вечно держат в подвешенном состоянии.

Хотя слова были самые расхожие, их смысл ускользал от понимания, и все же Фалькон, неожиданно для себя, уловил смутную муку этого человека. В его мозгу что-то отозвалось — смерть собственного отца, вещи, оставшиеся недосказанными, мастерская, которую он так и не осмотрел.

— Возможно, это наше естественное состояние, — сказал Фалькон. — Рожденные сложными существами, непостижимыми для нас, мы всегда будем носителями нерешенных вопросов и затем смешаем их с нашими собственными неразрешимыми вопросами, которые, в свою очередь, передадим дальше. Наверно, лучше быть чистыми, как лист бумаги, подобно вашей сестре. Не тащить на себе багаж предыдущих поколений.

Хименес сверлил его глазами зверька из-под щетки бровей. Он уже овладел собой и жадно ловил каждое слово Фалькона.

— Единственная беда… — проговорил он, — беда моей сестры в том, что в ее девственно чистом сознании не нашлось никакого противовеса тому хаосу, который поглотил нас после крушения нашей семьи. Лопнула тонкая ниточка, связывавшая ее с упорядоченным миром, и с тех пор она витает в пустоте. Да, именно таково ее сумасшествие… она похожа на космонавта, который оторвался от своего корабля и носится в бесконечном пространстве.

— По-моему, вы чересчур торопитесь.

— Да, — ответил он, — и на то есть причины.

— Пожалуй, нам стоит вернуться к вашему отцу, волновавшемуся за вашу мать.

— Я споткнулся об эти воспоминания, подтверждающие удивительную — в свете более поздних событий — истину, что отец глубоко любил мою мать. Мне невероятно трудно считать так даже сейчас. А в детстве, когда умерла моя мать, я думал, он ее ненавидел. Мне казалось, он специально ее извел.

— И что же заставило вас изменить мнение?

— Психоанализ, старший инспектор, — сказал он. — Мне и присниться не могло, что я когда-нибудь прибегну к помощи этих шарлатанов. Я адвокат. У меня логическое мышление. Но когда ты в отчаянии, в настоящем отчаянии, когда ты не видишь вокруг себя ничего, кроме руин собственной жизни, тогда ты идешь к ним. Ты говоришь себе: «У меня едет крыша. Мне нужно выговориться».

Хименес адресовал это объяснение непосредственно Фалькону, словно усмотрел в нем собрата по несчастью.

— Так что сталось с вашей матерью и новорожденным? — поинтересовался Фалькон.

— Маме понадобилось несколько дней, чтобы оправиться. Я очень хорошо помню это время. Нас не выпускали на улицу. Слугам было велено говорить, что дома никого нет. Еду доставляли в глубокой тайне от соседей. Под окнами дежурили нескольких вооруженных мужчин из тех, что обычно охраняли стройплощадки. Отец метался по комнатам, как пантера в клетке, останавливаясь только затем, чтобы выглянуть в щелку ставней, если с улицы слышался шум. В доме царили тревога и скука. Это было начало семейного помешательства.

— И вы так и не знаете, чего боялся ваш отец?

— Тогда мне, мальчишке, было все равно. Я просто скучал и мечтал, чтобы это скорее кончилось. Позже… много позже у меня появилось желание знать, как же все-таки отец впутался в такую историю. Поэтому через тридцать лет после тех событий я подумал, что если к кому и следует обратиться за разъяснениями, так это к нему самому. Тогда мы в последний раз разговаривали с глазу на глаз. И вот вам фокусы человеческого мозга!

— Что за фокусы? — вскинулся Фалькон, словно упустил в жизни нечто необычайно важное.

— Если в нем есть какая-то болевая точка, мы обходим ее. Как река, уставшая петлять, просто срезает путь и вливается в свое русло за излучиной. А та превращается в маленькое изолированное озерцо, резервуар памяти, который в отсутствие подпитки в конце концов пересыхает.

— Неужели он мог такое забыть?

— Он все отрицал. В его представлении этого никогда не было. Он смотрел на меня как на сумасшедшего.

— Даже при том, что ваша мать умерла, а сестра находится в лечебнице «Сан-Хуан-де-Диос»?

— Тогда шел девяносто пятый год. Он уже женился на Консуэло и зажил другой жизнью. Прошлое стало для него чем-то вроде… предыдущего существования.

— Вас поразила Консуэло?

— Ее внешность? — уточнил Хименес. — Бог мой, я был потрясен. У меня мурашки пошли по коже. Я даже сжег их свадебную фотографию, которую он мне прислал.

— Стало быть, ваш отец вам ничего не разъяснил?

— Только то, что я интересуюсь ерундой. В мире моего отца, насколько я мог судить, не существовало ничего важного, когда речь шла о жизни ребенка. Это читалось в его молчании, в его категорическом отрицании, во всех его поступках… в женитьбе на копии первой жены…

— А не устроил ли он для себя пытку?

Хименес фыркнул.

— Ну, если присутствие рядом красивой женщины можно назвать наказанием… тогда да.

— Вы полагаете, он поставил крест на прошлом и начал все с нуля?

— Мой отец, как животное, всегда руководствовался инстинктом. Мозги у него работали не так, как у обычного человека. Чтобы быть таким удачливым дельцом, как он, — я это знаю, потому что сам сотрудничаю с преуспевающими бизнесменами, — нельзя мыслить так, как мыслят рядовые люди… вот и он мыслил иначе.

— Вы опять спешите. Наверно, привыкли думать на опережение.

Хименес навалился на стол, стиснув зубы.

— Надеюсь, у вас не создалось впечатления, что я делаю это бессознательно, — рыкнул он. — Я еще никому не рассказывал о пережитых напастях, кроме того человека, который распутал стянувшийся у меня в голове узел. И знаете, почему? Потому что мне не взбрело бы в ум грузить свою жену подобными ужасами. Они легли бы на наш дом тенью, и мы бы вечно блуждали в потемках.

— Прошу меня извинить, — произнес Фалькон. Хименес виновато развел руками, понимая, что переборщил. Он откинулся назад, расправив плечи.

— Мы бежали из Танжера ночью, без чемоданов, не взяв с собой никакой одежды, кроме той, что была на нас. Мы захватили только свадебное платье моей матери и ее драгоценности. В порту всем было заплачено заранее. Мы не предъявляли никаких документов. Была минута, когда мне показалось, что нас вот-вот задержат, но дополнительная сумма уладила дело, и мы погрузились на корабль и уплыли. Потом забрали сестру из деревушки в окрестностях Альхесираса и начали кочевую жизнь.

— Ни малейшего чувства опасности у нас не было, — продолжал Хименес. — Отец ни разу больше не метался по комнатам, но как только инстинкт подсказывал ему, что надо переезжать, мы переезжали. Обычно мы жили в крупных городах. Какое-то время провели здесь, в Мадриде, но отец ненавидел Мадрид. Я полагаю, среди мадридцев он ощущал себя провинциалом. В начале шестьдесят четвертого года мы приехали в Альмерию. Отцу принадлежали два судна, курсировавшие между Альхесирасом и Картахеной, но у него появилась возможность построить отель на набережной в Альмерии, и мы поселились там. Отец, по-видимому, вынашивал идею где-нибудь осесть. Должно быть, он решил, что пяти-шести лет скитаний достаточно, что мир меняется, что раз месть его не настигла, так и обида забылась. Он ошибался. Вот почему мне очень захотелось узнать, чем же он так ожесточил людей, что они не оставили попыток найти его. И меня это по-прежнему интересует, хотя я и умерил свое любопытство, понимая, что оно не слишком уместно.

— Почему?

— Потому что мне до конца открылось бы, каким он был чудовищем.

Фалькон вздрогнул, вдруг сопоставив Рауля Хименеса, которого сын считал реальным чудовищем, и собственного отца, изображавшего из себя чудовище. Как жутко тот гримасничал и скалился, якобы собираясь им полакомиться! Отца заносило, потому что он привык существовать в мире свободного творчества, и несколько раз у Хавьера на спине оставались следы зубов, державшиеся по многу дней.

— Что с вами, старший инспектор?

Уж не скорчил ли он гримасу и не высунул ли язык, копируя отца?

— Так, незавершенные мысли.

— На чем мы остановились?

— Шестьдесят четвертый год, Альмерия, — ответил Фалькон. — Вы ничего не сказали о том, как ваша мать переносила эти постоянные переезды.

— В смысле здоровья — прекрасно. Если она и чувствовала себя несчастной, то нам никогда этого не показывала. В любом случае в те времена с женами не принято было советоваться. Она просто принимала все как данность.

— Ваш отец строил отель?

— Тут мне нужно кое-что добавить про Марту. Вы помните, что она любила возиться со всякой живностью?

— С кошками.

— Да, с кошками. Когда мы покинули Танжер, она переключилась на Артуро. Мама вполне могла доверить Артуро Марте. Сестра делала для него все. Он был ее жизнью. Странно, не правда ли? Марта никогда не играла в куклы. Ей их покупали, но она была к ним равнодушна. Ее больше привлекали живые существа. Вам не кажется, что это необычно для маленькой инфантильной девочки?

— Может, у нее было не развито воображение?

— Возможно. Воображение — сложная штука, но такова и жизнь.

— Вероятно, она не видела в куклах ничего осмысленного.

— Когда-то я пытался понять, что же творилось у нее в голове.

— А теперь не пытаетесь?

— В течение первых двадцати лет она молчала. Потом произошло нечто удивительное. Там постоянно меняется персонал. Сейчас мало кто из молодых идет работать в психиатрические лечебницы, поэтому туда в основном берут иммигрантов. И вот один новенький марокканский парень зашел к Марте с подобранным невесть где котенком, и что-то, видимо, в ней шевельнулось. Она оживилась. Наверно, вспомнила детство, мальчиков-слуг и кошек.

— Она заговорила?

— Слов разобрать было нельзя. Она произносила что-то невнятное. За столько лет у нее, видно, атрофировались голосовые связки. Однако это было какое-то пробуждение. Правда, с тех пор дело почти не продвинулось. Она ничего не «говорит» мне, когда я приезжаю ее навестить. Может, я слишком остро напоминаю ей об изначальной травме.

— Врачам известно, что это была за травма?

— Они узнали три года назад, и то не всё.

— Три года назад?

— Когда я сумел хоть что-то из себя выдавить. Они спросили меня, кто такой Артуро. Видно, она это выговорила. А я отослал их к своему отцу, который заверил, что в семейном кругу не было никого с таким именем, то есть солгал. Отца моей матери звали Артуро. Я уже упомянул о их смерти?

— Нет.

— За год до рождения Артуро родители моей матери умерли один за другим с интервалом в три месяца. Она от рака, он от инфаркта. Я думаю, именно поэтому моя мать рискнула дать жизнь еще одному ребенку.

— Что же вы сообщили врачам, наблюдавшим Марту?

— Мой психоаналитик позднее все объяснил им в письме, но тогда я лишь сказал им, что это мой младший брат и что он умер.

— И он действительно умер, — вставил Фалькон, — не так ли?

— Полагаю, вам, при вашей работе, знакома природа чистого зла, — проговорил Хименес.

— Я имел дело с ненавистью и безумием, но не уверен, что когда-нибудь добирался до «природы чистого зла». Я расследовал только преступления, то есть то, что объяснимо. Раз вы заговорили о зле, значит, мы залезли в дебри метафизики.

— А духовное — не по части старшего инспектора отдела по расследованию убийств?

— Я не священник, — ответил Фалькон. — Если бы я им был, возможно, мне бы это сейчас очень помогло, потому что я впервые столкнулся с таким иезуитски жестоким убийством. Когда я увидел лицо вашего отца и понял, что с ним сотворили, я ощутил присутствие какой-то огромной неведомой силы. Обычно я абсолютно спокоен во время работы, но тут у меня затряслись поджилки. О таком не станешь докладывать начальству.

Хименес сидел, навалившись на один подлокотник и положив ногу на ногу. Он то сжимал, то разжимал кулак. Фалькону подумалось, что ему, наверно, интересно узнать, что же произошло с Раулем, но он не хочет спрашивать.

— Злой ум проникает в самые глубины человеческого существа, — заговорил Хименес после нескольких минут молчания. — Это ум, который с наслаждением взращивает месть и предательство, лелеет их. Он инстинктивно чувствует, куда и как нанести удар, чтобы попасть в самое… яблочко… Они не убили моего отца, что, вероятно, было бы справедливо. Они не изнасиловали и не убили ни мою мать, ни сестру, ни меня, что было бы и несправедливо, и жестоко. Они сделали то, что, как им было ясно, безусловно разрушит семью моего отца. Они увезли Артуро. Они просто увезли его в один прекрасный день, и больше мы никогда ни о нем, ни о них не слышали.

Хименес часто заморгал, потерявшись в необъятной пустыне недоумения.

— Вы хотите сказать, что его похитили?

— По дороге в свою школу Марта всегда провожала Артуро в его школу, а на обратном пути забирала. А однажды его там не оказалось, и дома его тоже не было. Мы обегали весь город, мать позвонила моему отцу на стройплощадку. Артуро было шесть лет. Совсем еще ребенок. А они украли его.

Хименес посмотрел на свои семейные фотографии с таким выражением, словно это жгучее воспоминание легло на них черным пятном. Нижняя губа у него дрожала, а кадык ходил вверх ходуном.

— И полиция не напала на след? — спросил Фалькон.

— Нет, — вырвалось у Хименеса, как последний вздох.

— Обычно когда пропадает ребенок…

— Полиция не напала на след, старший инспектор, по той простой причине, что ее плохо проинформировали.

— Не понимаю.

Хименес с такой силой навалился на стол, что тот заскрипел; его глаза вылезли из орбит.

— Отец сообщил о похищении, сказал, что это для него совершенная загадка, а через двадцать четыре часа мы покинули Альмерию, — произнес Хименес. — Не знаю, боялся ли он, что эти люди могут снова нанести удар, или хотел таким образом уйти от ненужных ему расспросов, или и то и другое вместе. Так или иначе, мы уехали из Альмерии. Две недели мы прожили в отеле в Малаге. Я был с Мартой, которая целиком ушла в себя и не произносила ни слова. Мать и отец находились в соседней комнате, и вопли… слезы… Боже мой, это было ужасно. А потом он перевез всех нас в Севилью. Мы сняли квартиру в Триане и в том же году снова переехали — на площадь Кубы. Отцу пришлось несколько раз съездить в Альмерию, чтобы завершить там все дела и показаться в полиции; и с Артуро было покончено.

— Но что же он сказал вам, семье? Как он объяснял происшедшее и свою странную реакцию?

— А он и не объяснял. Он просто обрушил на нас свою вулканическую ярость, требуя, чтобы мы все забыли Артуро… будто никакого Артуро и не существовало.

— А похитители, они что, не выдвигали никаких требований?..

— Вы не поняли, старший инспектор, — сказал Хименес, пробороздив стол сложенными лодочкой ладонями. — Не было никаких требований. Такова была их цена. Артуро был их ценой.

— Вы правы. Я не понимаю. Я не вижу во всем этом ни грамма смысла.

— Тогда вы — в нашей компании. Моя покойная мать, моя потерявшая рассудок сестра, я, а теперь и вы, — ответил Хименес. — По дороге из Альмерии в Севилью мы растеряли все, связанное с Артуро. У нас не осталось от него ничего. Ни фотографий, ни одежды, ни игрушек, даже кроватки. Отец переписал историю семьи, исключив из нее Артуро. К моменту переезда на площадь Кубы мы походили на живых покойников. Мама целыми днями смотрела в окно, вглядываясь в проходившую под ним улицу, прилипая к стеклу каждый раз, когда на улице появлялся маленький мальчик. Сестра хранила молчание, и ее пришлось забрать из школы, в которую она только что поступила. Я старался как можно реже появляться дома. Я забывал себя… с новыми друзьями, которые понятия не имели, что у меня был младший брат.

— Забывали себя?

— Думаю, со мной происходило именно это. У меня странным образом улетучилось из памяти мое существование до пятнадцати лет. Большинство людей помнят себя с трех- четырехлетнего, а иногда даже с младенческого возраста. Мне же представлялись только какие-то смутные образы, неясные очертания того, каким я был… всего год-два назад.

Фалькон попытался нашарить в глубинах сознания свое первое воспоминание и не смог найти там ничего более давнего, чем вчерашний завтрак.

— И вы даже не догадываетесь, почему ваш отец принял такое чудовищное решение?

— Я предполагаю, что в основе лежало что-то криминальное. Серьезное расследование было чревато важными разоблачениями, которые, возможно, погубили бы отца… например, привели бы его в тюрьму. Это наверняка имело отношение к тому неприятному эпизоду в Танжере. Тут не исключен и моральный аспект, какой-нибудь гнусный поступок, который мог настроить против него жену. Не знаю. В любом случае отец, вероятно, прикинул на своем внутреннем калькуляторе, что через десяток часов после похищения ребенок уже находился в Северной Африке или, как минимум, на корабле, плывущем в Северную Африку. И, взвесив все в своем чудовищном уме, по-видимому, заключил, что у полиции нет никаких шансов, что у него нет никаких шансов.

— Ему было предельно ясно, что хотели сказать похитители, — продолжал Хименес. — Это цена того, что ты совершил. Теперь выбор за тобой: ищи сына и погуби себя или согласись заплатить выставленную тебе цену, и продолжай жить. Вам не кажется, что изощренность этой жуткой дилеммы — в природе чистого зла? Они говорили: выбирай — добро или зло? Если ты хороший человек, ты бросишься за своим сыном, ты сделаешь все, что в твоих силах, и… погубишь себя. Ты будешь влачить жизнь в изгнании или в тюрьме. Твоя семья распадется. И… в том-то и весь ужас, старший инспектор, ты все равно не получишь Артуро обратно. Да, именно так. Я это в конце концов осознал. Они толкнули его на путь зла, а ступив на него, он должен был прибегнуть к дьявольским ухищрениям, чтобы выжить. Он убедил себя и нас, что никакого Артуро никогда не существовало. Он перечеркнул его, а вместе с ним и нас. Он заставил нас воспринять эту потерю так, как хотелось ему, и сокрушил все. Свою жену и своих детей. В конце концов он, вероятно, рассудил так: если уж Артуро потерян, а моя семья в любом случае будет порушена, то что же предпочесть мне!

Хименес выставил ладонь чашечкой, словно взвешивая что-то, потом высоко поднял ее и сказал:

— Воздушную легкость добродетели?

Он выставил так же другую ладонь и с грохотом уронил ее на стол:

— Или золотое бремя власти, положения и благосостояния?

В наступившем молчании двое мужчин размышляли о несоизмеримости того и другого.

— Я считал, — произнес Фалькон, нарушая мягкую тишину обставленной книгами комнаты, — что мы оставили далеко позади эпоху трагедий, эпоху, когда могли существовать трагические фигуры. У нас больше нет королей или великих воинов, которые падали бы с подобных высот в подобные бездны. В наше время мы восхищаемся киноактерами, спортсменами или бизнесменами, в которых нет никакого трагического начала, а тут… ваш отец. Он поражает меня как некий диковинный зверь… как современный герой трагедии.

— Все бы хорошо, если бы этой трагедией не была моя жизнь, — отозвался Хименес.

Фалькон поднялся, собираясь уходить, и тут только заметил на краю стола свой нетронутый кофе, уже остывший. Он жал руку Хименеса дольше, чем делал это обычно, стараясь выказать свою признательность.

— Поэтому-то мне и пришлось перезвонить вам, — добавил Хименес. — Мне нужно было посоветоваться со своим психоаналитиком.

— Спросить разрешения?

— Узнать, готов ли я, по его мнению. Ему, похоже, даже показалось удачным, что единственным, кроме него, человеком, который услышит мою семейную историю, будет полицейский.

— Чтобы в ней разобраться, так?

— Нет, просто по долгу службы вы будете соблюдать конфиденциальность, — серьезно сказал адвокат.

— Вы бы предпочли, чтобы я ничего не говорил Консуэло?

— Даст ли это что-нибудь, кроме того, что испугает ее до смерти?

— У нее трое детей от вашего отца.

— Я страшно удивился, когда узнал.

— А как вы узнали?

— Отец присылал мне коротенькое письмецо каждый раз, когда рождался ребенок.

— Она заставила его сделать ей детей. Таково было условие их брака.

— Ну, это можно понять.

— Она сообщила мне также, что он был помешан на безопасности. Он установил в квартире какую-то хитрую дверь и считал своей святой обязанностью каждый вечер запирать ее.

Хименес опустил глаза на стол.

— Она сказала мне кое-что еще, что должно быть вам интересно…

Хименес поднял голову с таким трудом, словно ее еле держала шея. В его глазах был страх. Он не желал слышать ничего, что могло бы потребовать пересмотра недавно воссозданной им картины событий. Фалькон пожал плечами, показывая ему, что готов оставить его в покое.

— Расскажите, — выдавил из себя Хименес.

— Во-первых, она уверена, что ее компанейский муж-ресторатор, обожавший скалиться в объектив, пребывал в глубоком отчаянии.

— Выходит, оно его все-таки настигло, — заметил Хименес без всякого злорадства. — Хотя он, возможно, не сознавал, что это за оно.

— Второе — это некий пункт его завещания. Он оставил порядочную сумму своему любимому благотворительному обществу «Nuevo Futuro» на программу «Дети улиц».

Хименес покачал головой, но печально или отрицательно — сказать было трудно. Он вышел из-за стола, открыл дверь и зашагал по коридору своей прежней походкой — словно везя за собой санки. «Интересно, как он ходил до сеанса психоанализа? — подумал Фалькон. — Может, тогда он сгибался в три погибели, будто тащил тяжесть на спине, а теперь она оказалась позади». Хименес подал Фалькону пальто и помог его надеть. В голове у Фалькона вертелся еще один вопрос. Спросить, что ли, или не стоит?

— Вам когда-нибудь приходило в голову, — не удержался Фалькон, — что Артуро может быть еще жив? Сейчас ему было бы сорок два года.

— Порой приходило, — ответил он. — Но мне стало лучше после того, как я поставил на этом точку.

Пятница, 13 апреля 2001 года, поезд «AVE»

Мадрид—Севилья.

Даже этот поздний поезд «AVE», прибывавший в Севилью уже после полуночи, был полон. Пока поезд мчался сквозь кастильскую ночь, Фалькон смахнул с колен крошки bocadillo de chorizo и посмотрел в окно сквозь прозрачное отражение пассажирки, сидевшей напротив. Мысли медленно кружились у него в мозгу, утомленном, но не находящем себе покоя после вторжений в частную жизнь семьи Хименес.

Он ушел от Хосе Мануэля Хименеса в три часа дня, поинтересовавшись, не будет ли тот возражать против его визита к Марте в «Сан-Хуан-де-Диос» в Сьемпосуэлосе, в сорока километрах к югу от Мадрида. Адвокат предупредил его, что эта встреча вряд ли будет продуктивной, однако согласился позвонить в лечебницу и договориться о посещении. Хименес оказался прав, но всего и он не предвидел. Марта упала.

Фалькон нашел женщину в операционной, где ей накладывали на бровь швы. Ее мертвенная бледность вряд ли являлась следствием травмы. У нее были черные с проседью волосы, собранные в пучок. Темные ореолы вокруг глубоко посаженных глаз заходили на скулы большими фиолетовыми полукружьями. Конечно, это могли быть синяки от ушиба, но они производили впечатление чего-то постоянного.

Санитар-марокканец сидел рядом с Мартой, держа ее за руку и что-то нашептывая на смеси испанского с арабским, в то время как молоденькая женщина-врач зашивала бровь, которая обильно кровоточила, пачкая больничную простыню. Пока длилась эта процедура, Марта сжимала в руке нечто, висевшее у нее на шее на золотой цепочке. Фалькон предположил, что это крестик, но когда она в какой-то момент разжала руку, он увидел золотой медальон и маленький ключик.

Марта сидела в кресле-каталке. Фалькон шел рядом с санитаром, катившим кресло обратно в палату, где помещались еще пять женщин. Четыре молчали, а пятая непрерывно что-то бормотала, как будто молясь, а на самом деле извергая поток непристойностей. Марокканец поставил на место каталку с Мартой, подошел к ругавшейся женщине, взял ее за руку и погладил по спине. Та затихла.

— Она всегда начинает волноваться при виде крови, — объяснил он.

Марокканца звали Ахмед. Он закончил псих-фак Касабланкского университета. Его добродушие и открытость куда-то вдруг подевались, стоило Фалькону показать ему свое полицейское удостоверение.

— Но что вы делаете здесь! — спросил Ахмед. — Эти люди не выходят отсюда. Они едва способны на простейшие действия. Для них мир за воротами все равно что другая планета.

Фалькон посмотрел на поседевшие волосы Марты, на белую нашлепку на ее брови, и его вдруг захлестнула печаль. Перед ним была реальная жертва истории Хименеса.

— Она хоть немножко нас понимает? — спросил он.

— Трудно сказать, — ответил марокканец. — Если бы мы говорили о кошках, она, возможно, отреагировала бы.

— А если бы об Артуро?

На лице Ахмеда появилось выражение вежливой настороженности, которое Фалькон подметил в свое время у иммигрантов при полицейском допросе. Вежливость была нужна для того, чтобы не раздражать полицейского, а настороженность — чтобы противостоять назойливым вопросам. Может, это и сходило в марокканской полиции, но разозлило Фалькона.

— Ее отец убит, — тихо сказал он.

Марта натужно кашлянула, потом еще раз, а потом ее вывернуло прямо на колени, так что рвотная масса потекла на пол.

— Это шок от падения, — объяснил Ахмед и удалился.

Фалькон присел на кровать. Его лицо оказалось на одном уровне с лицом Марты. Волоски на ее подбородке были испачканы. Она часто и тяжело дышала и не смотрела на него. Ее рука по-прежнему сжимала медальон. Вернулся Ахмед, везя на тележке свежую одежду и все необходимое для уборки. Он отгородил Марту ширмой. Фалькон уселся в другом конце комнаты и стал ждать. Под ее кроватью стоял маленький металлический сундучок, запертый на висячий замок.

Ширма была отставлена, и взорам представилась чистая переодетая Марта. Фалькон пошел за Ахмедом, который толкал перед собой тележку.

— Вы никогда не говорили с ней об Артуро?

— Это не в моей компетенции. Я имею диплом, но он действителен лишь в моей стране. А здесь я — санитар. Только доктор разговаривает с ней об Артуро.

— Вы присутствовали при таком разговоре?

— Я не участвую в обходе, но бывает, что нахожусь в комнате.

— Как Марта реагирует на это имя?

Ахмед на автомате занимался уборкой.

— Она приходит в смятение. Подносит пальцы ко рту и издает отчаянные звуки, вроде как о чем-то умоляет.

— Она произносит что-нибудь членораздельное?

— Нет, ничего.

— Но вы же проводите с ней больше времени, может быть, вы понимаете ее лучше, чем врач.

— Она говорит: «Это не я. Я не виновата».

— Вам известно, кто такой Артуро?

— Я не видел ее историю болезни, и никто не счел нужным посвятить меня в это.

— Кто ее лечащий врач?

— Доктор Асусена Куэвас. Она в отпуске до следующей недели.

— А как насчет котенка? Не вы ли принесли котенка, после чего она…

— В палату не разрешается приносить кошек.

— У нее на шее висят медальон и ключик. Этот ключик, он случайно не от сундучка под ее кроватью? Вы не знаете, что она в нем держит?

— У этих людей почти ничего нет, старший инспектор. Если я вижу что-нибудь личное, то стараюсь не трогать. Ведь это единственное, что у них есть, кроме… жизни. Просто поразительно, как долго можно просуществовать с подобной малостью.

Таким вот оказался или прикинулся перед ним Ахмет. Безупречно интеллигентным, рассудительным и заботливым, но каким-то узколобым человеком. Фалькон не мог вспомнить о нем без раздражения. Глядя в проносящуюся за окном «AVE» черноту, он попытался представить его себе, как только что представлял Хосе Мануэля Хименеса, чьи измученные черты прочно засели у него в памяти. Ему это не удалось, потому что Ахмед сделал то, к чему стремятся все иммигранты. Он усреднился. Он размылся. Он слился с тусклым серым окружением и растворился в современном испанском обществе.

Поток этих мыслей оборвался, когда он обнаружил, что прозрачное отражение сидевшей напротив женщины отвечает на его взгляд. Ему это понравилось: смотреть в свое удовольствие, как будто просто любуешься мчащейся мимо ночью. В нем вспыхнуло желание. Его половая жизнь закончилась с уходом Инес. На заре их брака они занимались сексом, что называется, взахлеб. От одного только воспоминания его бросило в жар. Как-то раз они ужинали во внутреннем дворике, и вдруг Инес, вскочив из-за стола, оседлала его колени, принялась рвать с него брюки, пихать его руки себе под платье. Куда все это ушло? Каким образом брак так быстро все разрушил? К концу их семейной жизни она не разрешала ему смотреть, как одевается. «У тебя нет сердца, Хавьер Фалькон». Что же все-таки она имела в виду? Разве он смотрел порнографические фильмы? Разве трахал под них проституток? Разве отверг бы самый факт существования собственного ребенка? И все же… и все же рядом с Раулем Хименесом была красивая женщина. Консуэло, его утешение.

Сидевшая напротив женщина больше не встречалась с ним взглядом в стекле. Он повернулся к ней. На ее лице читалась гадливость, смешанная с жалостью, словно она поняла проблемы сорокапятилетнего мужчины, которые ей сто лет не нужны. Она нырнула в свою сумочку, словно хотела скрыться в ней целиком, хотя это был маленький ридикюль от Балансьяги, где могли поместиться лишь губная помады, пара презервативов и немного мелочи. Фалькон снова отвернулся к окну. Где-то вдали мерцал крошечный огонек, и больше ничего, кроме непроглядной тьмы.

Фалькон откинулся на спинку сиденья, измученный бесконечным наплывом мыслей, не о расследовании, а о своем неудачном браке. Он всегда впадал в ступор, натыкаясь на стену произнесенных женой слов: «No tienes corazon, Javier Falcon»[38] Подумать только, даже в рифму.

Как он потом заключил, новые химические процессы, начавшиеся накануне у него в мозгу, породили свежую мысль или, вернее, прояснили старую. Ему не удастся двигаться дальше, не удастся заигрывать с женщинами в вагоне поезда, пока он не докажет себе, что слова Инес были неправдой, что они неприменимы к нему. Это открытие сильно его поразило. Он даже ощутил выброс адреналина, что свидетельствовало бы об испуге, если бы он не сидел спокойненько в «AVE», копаясь в собственной голове, где теплилось мерзкое подозрение, что она, возможно, права.

Незаметно для себя Фалькон погрузился в сон — человек в серебристом сверхскоростном пассажирском экспрессе, летевшем сквозь ночь к неизвестной цели. Ему снова снилось, что он рыба, в ужасе бьющая по воде хвостом, оттого что внутри у нее что-то натягивается и рвется. Он проснулся, ударившись головой о сиденье. Вагон был пуст, поезд стоял на станции, толпы пассажиров валили мимо окна.

Он приехал домой и, не поев, стал смотреть кино. Выключив телевизор, он рухнул в постель, голодный и издерганный. Он то засыпал, то просыпался, не желая ни снова видеть тот же сон, ни бодрствовать среди тревог окружающего его дом мира. Четыре часа утра окончательно вернули Фалькона к абсолютно черной реальности, и он забеспокоился, как бы эти новые химические процессы не повредили в конце концов его рассудка, а между тем деревянные стропила в его огромном особняке тихонько постанывали, как некоторые не слишком счастливые обитатели психиатрической лечебницы.

Суббота, 14 апреля 2001 года

Фалькон встал в шесть утра совершенно не отдохнувшим. Нервы у него дзинькали, точь-в-точь как ключи на кольце у тюремного надзирателя, и ему подумалось, что надо бы поискать ключ от мастерской отца. Он направился в кабинет к письменному столу и обнаружил, что один из выдвижных ящиков целиком заполнен ключами. Неужели в доме столько дверей? Он вытащил ящик и понес его к кованой железной двери, закрывавшей ту часть галереи, куда выходила мастерская отца. Перепробовав все ключи и убедившись, что ни один из них не годится, Фалькон пошел прочь, оставив ящик на полу среди разбросанных ключей.

Он принял душ, оделся, вышел на улицу, купил газету «АБС» и за чашечкой cafe solo просмотрел извещения о смерти. Рауля Хименеса хоронили сегодня в одиннадцать часов на кладбище Сан-Фернандо. Он поехал в управление, по пути проверив сообщения на автоответчике своего мобильника. Все они были от Рамиреса.

Отдел по расследованию убийств в составе шести человек присутствовал полностью, что редко случалось в субботу накануне Пасхи. Фалькон кратко проинформировал коллег о результатах совещания с Кальдероном и отправил Переса и Фернандеса на площадь Ферии перед Эдифисьо-дель-Пресиденте, Баэну — на прилегающие к дому улицы, а Серрано — по адресам лабораторий и магазинов медицинских товаров, которые, возможно, продали неизвестному лицу хлороформ или недосчитались каких-нибудь инструментов. Эти четверо удалились. Рамирес остался стоять, прислонившись к подоконнику и скрестив руки на груди.

— Есть еще какие-нибудь соображения, старший инспектор? — спросил он.

— Мы получили показания Марсиано Руиса?

Рамирес кивнул в сторону стола и сказал, что ничего нового в них не содержится. Фалькон принялся читать показания только затем, чтобы избавить себя от необходимости докладывать Рамиресу о поездке в Мадрид и о семейных страстях Хименесов. Вот если бы выявилась их прямая связь с убийством! А так Рамирес наверняка станет его подковыривать, а остальные будут смотреть на него как на чудика, начавшего расследование убийства с возвращения к инциденту тридцатишестилетней давности.

— Вчера вечером я встречался с Элоисой Гомес, — сообщил Рамирес.

— И вам удалось чего-то от нее добиться?

— Бесплатного минета, что ли? Черта с два!

— По-моему, было бы странно на это надеяться после того, как вы обошлись с ней позавчера, — заметил Фалькон. — Она заговорила?

— Мне эта дура уже ничего не скажет. Она страсть как напугана.

— А вроде у вас под конец так все заладилось, — сказал Фалькон. — Я даже думал, вы пригласите ее домой.

— Наверно, мне следовало проявить больше терпения, — ответил Рамирес. — Но, знаете, я на самом деле считал, что это она его впустила и что хорошая словесная атака выбьет из нее признание.

— Сегодня начнем с «Мудансас Триана», — решительно заявил Фалькон, переходя к действиям. — Потом поедем на похороны Хименеса с видеокамерой и снимем присутствующих. Дальше найдем их всех в адресной книге и проведем опросы. Нам нужно воссоздать картину его жизни.

— А что делать с Элоисой Гомес?

— Перес сможет еще раз доставить ее сюда ближе к вечеру. Пройдет около двух суток с ее визита к Раулю Хименесу. Если она была сообщницей, то убийца за это время уже наверняка успеет связаться с нею и, возможно, приведет ее в чувство.

— Или в полное бесчувствие, — добавил Рамирес.

Рамирес взял видеокамеру, и они поехали в компанию «Мудансас Триана», находившуюся на проспекте Санта-Сесилья. Там они изложили свою версию хозяину фирмы Игнасио Браво, который слушал, устремив на них неподвижный взгляд из-под набрякших век и безостановочно куря сигареты «Дукадос».

— Во-первых, это невозможно, — начал он. — Мои рабочие…

— Они подписали показания, — перебил его смертельно скучавший Рамирес, передавая ему бумагу.

Браво прочел документ, щелчками сбивая пепел в направлении миниатюрной шины, обрамлявшей пепельницу.

— Они будут уволены, — решительно заявил он.

— Просветите нас относительно вашей договоренности с сеньором и сеньорой Хименес, — сказал Фалькон. — Начните с того, почему они захотели переехать именно на Страстной неделе, ведь для ресторанов это наверняка самое горячее время.

— И самое недешевое для переезда. Наши тарифы удваиваются. Я ей все это объяснил, старший инспектор. Но мы не могли принять заказ на ближайшую неделю, когда ее рестораны были закрыты, потому что у нас уже все было расписано… как и у всех остальных. Так что она согласилась платить. Без колебаний.

— Когда вы впервые ознакомились с тем, что вам предстоит сделать?

— Я заезжал туда в начале прошлой недели, чтобы на месте посмотреть, как там и что, сколько крупных предметов мебели, сколько упаковочных ящиков потребуется, ну и все такое прочее. Я позвонил ей на следующий день, сказал, что там работы на два дня, и назначил цену.

— На два дня? — переспросил Рамирес. — И когда же вы начали?

— Во вторник.

— Выходит, работа затянулась на три дня.

— Сеньор Хименес позвонил и попросил не трогать его кабинет до четверга. Я его предупредил, что тогда это обойдется еще дороже и что мы могли бы уложиться с работой в срок. Но он настаивал на своем. А с богатыми людьми я предпочитаю не спорить, лишь бы платили. Хуже них…

Он оборвал себя на полуслове, перехватив взгляд полицейских.

— Многие ли знали об изменении первоначальной договоренности? — спросил Фалькон.

— Я понимаю, к чему вы клоните, — ответил Браво, беспокойно ерзая. — Ну, конечно же, все должны были знать. Из-за этого пришлось менять весь распорядок. Неужели вы думаете, что кто-то из моих грузчиков — убийца?

— Для нас важно, — продолжил Фалькон, оставив догадку Браво без внимания, — только одно: если наша версия верна, значит, убийца знал об изменениях в договоренности. Он знал, что сеньор Хименес собирался провести в старой квартире еще одну ночь и при том в полном одиночестве. А узнать это он мог только от самого сеньора Хименеса или через вашу фирму. Когда вы оформили договор с сеньорой Хименес?

— Четвертого апреля, в среду, — сказал Браво, полистав свой ежедневник.

— А когда сеньор Хименес перезвонил?

— Шестого апреля, в пятницу.

— К этому времени бригада уже была назначена?

— Да, я прямо в среду и распорядился.

— Как у вас это делается?

— Я звоню секретарше, которая извещает прораба на автобазе, а тот, в свою очередь, вывешивает разнарядку на доске объявлений.

Фалькон захотел поговорить с секретаршей. Браво вызвал ее в кабинет. Появилась маленькая смуглая нервная женщина лет пятидесяти пяти. Ее спросили, как она объяснялась с прорабом.

— Я сообщила ему, что произошли изменения, что сеньор Хименес просит не вывозить мебель из его кабинета до четверга и что в детской надо оставить кроватку.

— И что прораб?

— Он открытым текстом сказал, для чего, по его мнению, будет нужна эта кроватка.

— А как он потом действовал?

— Он обвел красным карандашом исправления в разнарядке, вывешенной на доске объявлений, чтобы они сразу бросались в глаза, — отчеканила она. — И прикнопил рядом свои пояснения относительно кабинета и кроватки.

— Он еще внес исправления в их индивидуальные наряды, — вставил Браво, — для верности. Ведь грузчики — народ не самый сметливый.

Трое мужчин прошли вниз, на автобазу, и увидели доску объявлений, на которой была представлена вся информация по апрельским и майским заказам, включая незакрытый заказ Хименесов. Выполз прораб. Слова секретарши подтвердились: этот человек явно привык начинать день с пары стаканов бренди.

— Итак, здесь, на автобазе, все знали об изменении в графике работ у Хименесов? — задал вопрос Фалькон.

— Двух мнений быть не может, — подтвердил прораб.

— А какая здесь охрана? — продолжил расспросы Рамирес.

— У нас тут нечего воровать, так что минимальная, — объяснил Браво. — Один человек, одна собака.

— И днем?

Браво отрицательно покачал головой.

— И камер слежения тоже нет?

— В них нет необходимости.

— Значит, можно просто зайти сюда через заднюю дверь с улицы Маэстро Аррьеты?

— Если возникнет такое желание, то да.

— Комбинезоны не пропадали? — спросил Рамирес.

Ничего не пропадало, никаких заявлений не поступало. Комбинезоны были стандартные с трафаретной надписью «Mudanzas Triana» на спине. Подделать ее — легче легкого.

— Сюда не заглядывал кто-нибудь посторонний? — задал еще один вопрос Рамирес.

— Никто, кроме ищущих работу.

— И много их, этих ищущих?

— Заходят два-три человека в неделю, и я им говорю одно и то же. Мы не набираем людей с улицы.

— А как в последние две недели?

— В последние их было побольше: все хотят подзаработать на Пасху и Ферию.

— Ну, сколько? Человек двадцать?

— Да нет, пожалуй, десять.

— Как они выглядели?

— По счастью, все были маленькие и толстые, а то я бы вспотел, вспоминаючи.

— Слушайте, шутник, — заговорил Рамирес, выставив вперед палец, — кто-то проник сюда, вынюхал что-то насчет вашей работы в Эдифисьо-дель-Пресиденте и воспользовался этим, чтобы забраться в квартиру и замучить старика до смерти. Так что уж поднатужьтесь.

— Вы не говорили, что его замучили, — произнес Браво.

— Убей бог, все равно не вспомню, — буркнул прораб.

— Может, это были иммигранты? — подсказал Рамирес.

— Ну, частично, наверно.

— Возможно, марокканцы, которые работают за гроши.

— Мы не набираем… — начал было Браво.

— Да мы это уже слышали, — оборвал его Рамирес. — И я вам не верю. Так что запоминайте: если хотите жить спокойно, без визитов иммиграционной службы, то пошевелите мозгами и припомните, кто побывал здесь с прошлой пятницы и не видели ли вы кого-то, кто проявлял особый интерес к вашей доске объявлений.

— Дело в том, — подхватил Фалькон, кивая в сторону прораба, — что вы пока единственный из опрошенных нами людей, кто, вероятно, видел убийцу и разговаривал с ним.

— И знаете… убийца тоже может об этом подумать, — закончил Рамирес. — Buenas.[39]

Суббота, 14 апреля 2001 года

— Он попал в точку, этот сеньор Бразо, — сказал Рамирес. — Слишком уж это прозрачно, но убийцей мог быть один из его работников.

— Только если верна вторая версия, то есть если Элоиса Гомес впустила убийцу в квартиру, — заметил Фалькон. — Если бы он проник внутрь с помощью подъемника, то после полудня его не оказалось бы на работе. Нам придется опросить всех грузчиков и посильней нажать на девчонку.

— Знаете, что мне не нравится в этом парне? — спросил Рамирес. — В нашем убийце?

Фалькон не ответил. Он пристально смотрел на мелькавшие за окном машины бары и кафе, пока они катили по улице Сан-Хасинто, возвращаясь к реке через Триану. Его внезапно охватило уныние оттого, что расследование скатывалось до уровня каких-то бытовых мелочей, с которыми сталкиваются в транспортных компаниях.

— Он везучий, — закончил свою мысль Рамирес. — Он очень везучий, старший инспектор.

— Будем надеяться, что он делает на это ставку, — отозвался Фалькон, раздраженный и мрачный. Его пробирала нервная дрожь от кофе на пустой желудок, а недосып и отсутствие сдвигов в деле портили ему настроение. Его люди, обшарившие весь квартал Ремедиос, не нашли никого, кто бы вспомнил хоть грузовик с подъемником.

— Что вы имеете в виду, старший инспектор?

— Люди, полагающиеся на удачу, продолжают полагаться на нее и после того, как она их оставила. Как игроки, — пояснил Фалькон. — Это, по существу, недомыслие.

— Вы на что-то намекаете, старший инспектор?

— Вовсе нет.

— Вы думаете, он не остановится? Этот убийца.

— Не знаю.

— Думаете, он еще раз захочет попытать счастья… посмотреть, как далеко может зайти?

Фалькон не любил это в Рамиресе. Сидевший в нем профессиональный сыщик никогда не знал отдыха, постоянно наблюдал, цеплялся за слова, переворачивал фразы. А теперь применил свои штучки к нему.

— Вы говорите о «нем», — заметил Фалькон, уводя его в сторону, — но ведь мы даже этого еще не установили.

Когда они пересекли мост Изабеллы II и двинулись на север вдоль восточного берега реки к монастырю Святого Иеронима и кладбищу, Рамирес ухмыльнулся.

— Вам не кажется, старший инспектор, что мы сейчас даром теряем время?»

— Нет, не кажется. А где, по-вашему, нам следует искать? Мы ничего не нашли там, где, казалось, должны были бы, — ни на трупе, ни в квартире, ни внутри здания, ни снаружи, ни в транспортной компании — нигде.

— Вы знаете, что я звонил вам вчера? — спросил Рамирес, меняя тему.

— Я получал сообщения только сегодня утром.

— Просто я подумал, что вы были правы, старший инспектор, — сказал Рамирес.

Фалькон посмотрел на него долгим открытым взглядом, словно бы любуясь видом на комплекс «Экспо-92» и «Isla Mdgica»,[40] живописно возвышавшийся над ленивой свинцово-серой рекой. Рамирес никогда никого не считал правым, а своего шефа и подавно.

— Способ действительно слишком замысловатый, — пояснил Рамирес.

— Для заурядного убийства на почве бизнеса, вы это имеете в виду?

— Да.

За какую-то долю секунды в голове у Фалькона выстроилась цепочка беглых наблюдений. Сегодня Рамирес был настроен миролюбивей обычного. Он действовал с ним заодно в «Мудансас Триана». Он взял на себя прораба, более близкого ему по духу. Он четыре раза звонил Фалькону в официальный выходной. Он не скрыл, что встречался с Элоисой Гомес, и признал, что его напористость, возможно, помешала им получить ценную информацию. Он сказал, что он, Хавьер Фалькон, прав.

— Вам известна процедура, — заговорил Фалькон. — Мы не имеем права бездействовать. Нам нечего было предъявить Кальдерону, кроме Консуэло Хименес и Элоисы Гомес. Первая — весьма непростая искушенная дамочка, располагавшая и реальной возможностью, и средствами; вторая имела возможность, но разговаривать с нами не пожелала. Наша задача — разрабатывать версии и, если они не подтверждаются очевидными фактами, постепенно и мягко выжимать эти факты из свидетелей и подозреваемых или раскапывать их… даже в таких гиблых местах, как кладбища и адресные книги.

— Значит, вы все-таки сомневаетесь, что эти копания могут продвинуть дело?

— Сомнения, конечно, у меня есть, но я все равно от них не откажусь, потому что там может всплыть что-то, что косвенно подтолкнет расследование.

— Типа?

— Типа того, о чем вы сообщили мне позавчера вечером. Как зовут этого… ну, который с «Пятью желудями»?

— Хоакин Лопес.

— Парни, которых уволила сеньора Хименес… они видели, как он беседовал с Хименесом. Но нам неизвестно о чем. Может, о чем-то важном, а может, о пустяках. Нам предстоит выяснить.

— И вы по-прежнему считаете, что это сделал псих?

— Любой дебил может превратиться в психа, если рушится весь его жизненный уклад.

— Но вся эта киносъемка, проникновение в квартиру, двенадцатичасовое ожидание…

— Мы до сих пор не убеждены, что он все проделал именно так. Я больше склоняюсь к тому, что «он» завязал отношения с этой девушкой, что «он» получил нужные ему сведения в «Мудансас Триана» и, воспользовавшись тем и другим, попал в квартиру.

— А что же за ужасы он прокручивал перед Хименесом?

— Ну, вообразить что-то подобное можно, — заметил Фалькон, сам в этом сильно сомневаясь. — Воображение творит чудеса, ведь так?

— Только не мое.

Это правда, подумал Фалькон, и ему вспомнилась Марта Хименес с ее испачканным подбородком и залепленной пластырем бровью. Рамирес был начисто лишен воображения. Ему суждено всегда оставаться простым инспектором, потому что он не в состоянии улететь в мечтах дальше, чем на одну ступеньку вверх. Его горизонты ограничены.

— А как вам кажется, инспектор, что он ему показывал?

Рамирес тормознул у светофора, крепко сжал руль и уставился на стоящую впереди машину, ожидая, когда она тронется с места. Он попытался направить свои мысли по непроторенному пути.

— То, что порождает ужас, — сказал Фалькон, — не обязательно кошмарно по видимости.

— Продолжайте, — буркнул Рамирес, зыркнув на него как на чудо заморское, но радуясь тому, что отпала необходимость фантазировать.

— Посмотрите на нас, детей цивилизации… Мы смеемся над каннибализмом, и слава богу. Мы всё перевидали… ничто нас не пугает, кроме…

— Кроме чего?

— Кроме того, что мы сознательно решили не знать.

— Разве такое можно себе представить?

— Я имею в виду вещи, которые нам известны о самих себе. Нечто очень личное, глубоко запрятанное; то, что мы никому не показываем и считаем никогда не случавшимся, потому что не в состоянии были бы жить с этим знанием.

— Я вас не понимаю, — сказал Рамирес. — Как это можно знать, не зная? Ахинея какая-то.

— Когда мой отец в шестидесятые годы переехал в Севилью, он познакомился с местным священником, который обычно проходил мимо его дома по пути в церковь в конце улицы Байлен. Мой отец не посещал церковь и не верил в Бога, но они часто сидели в одном кафе и, коротая время в спорах, очень сдружились. Однажды в три часа ночи отец работал в своей мастерской, как вдруг слышит, на улице кто-то надрывается: «Эй! Carbon![41] Тебя подослали ко мне, признайся, ты, Франсиско Carbon?!» Это оказался священник, но уже не благостный, а злой и полупомешанный. Он стоял в порванной сутане, весь всклокоченный, и хлестал бренди прямо из бутылки. Отец впустил его в дом, и тот принялся куролесить во внутреннем дворике, проклиная себя и свою бесполезную жизнь. В то утро он раздавал причастие, и вдруг его осенило.

— Он утратил веру, — сказал Рамирес. — У них всегда так. Потом они ее вновь обретают.

— С ним все было гораздо хуже. Он заявил моему отцу, что вообще никогда не верил. Его карьера священника началась с обмана. Одна девушка не ответила ему взаимностью. Он взял и принял сан, назло ей, а вышло — назло себе. Больше сорока лет священник знал это, как бы не зная. Он был хорошим священником, но это не имело никакого значения, потому что в основании его карьеры была трещинка, крохотная ложь, на которой стояло все здание.

— А что с ним случилось потом? — спросил Рамирес.

— На следующий день он повесился, — ответил Фалькон. — А как поступить, если ты священник и всю свою жизнь учил других искать истину в слове Божьем?

— Боже милостивый, — воскликнул Рамирес, — но не надо же убивать себя! Не стоит воспринимать жизнь так серьезно.

— Отец рассказал мне эту историю вот почему, — продолжил Фалькон. — Я объявил ему, что хочу стать художником… подобно ему. И он просил меня все хорошенько обдумать, потому что искусство — это тоже своего рода поиск истины, не важно какой: личной или глобальной.

— Понимаю! — воскликнул Рамирес, хлопнув ладонями по рулю, и расхохотался.

— Ну, теперь вам ясно, — сказал Фалькон, — как это бывает, когда мы знаем что-то, не зная.

— Да пропади оно! Теперь мне ясно, почему вы заделались сыщиком, — прогрохотал Рамирес.

— И почему же?

— Чтоб искать истину. Это блеск, ё-мое! При вас мы тут все, на хрен, выйдем в художники.

Так ли это? Нет. Когда он отказался от идеи стать художником, внутренне согласившись с сомнениями отца относительно своего таланта, он заявил ему, что тогда будет искусствоведом, и отец рассмеялся ему в лицо. «Искусствоведы — это просто сыщики, работающие с картинами. Им бы все искать разгадки. Они всю жизнь что-то предполагают и додумывают, причем девять раз из десяти попадают пальцем в небо. Искусствоведение — занятие для неудачников, — говорил он, — и не просто для неудавшихся художников, а вообще для неудавшихся людей». Как только отец над ними не потешался!.. Поэтому он сделался полицейским.

Нет, опять не совсем так. Он поступил в Мадридский университет на английское отделение (из всех народов, включая испанцев, его отец только англичанами и интересовался) и увлекся американскими фильмами ужасов сороковых годов. И потом уже пошел в полицию.

Вдруг его словно выкинуло из глубокого сна, хотя он был в ясном сознании и мысли мелькали, яркие и быстрые, как косяки сардин. Он встряхнул головой, пытаясь освоиться с окружающей реальностью: сиденьями машины, пластиком, стеклом, прочими материальными предметами.

— Нет ли у Серрано чего-нибудь нового о хлороформе и хирургических инструментах? — заговорил он, помогая себе прийти в себя.

— Пока ничего.

Они остановились у кладбища. Рамирес полез на заднее сиденье за видеокамерой, а Фалькон тем временем топтался на тротуаре, созерцая толпу прощающихся, вал цветов перед часовней и яркое голубое небо, придававшее всей этой сцене чуть ли не жизнерадостность. Консуэло Хименес стояла в центре, а трое ее детей потерянно блуждали в лесу взрослых ног. Фалькон сам был такого роста на одних давних похоронах.

Служба, похоже, уже закончилась. Гроб из часовни перенесли на катафалк. Водитель тронулся с места. Прощающиеся медленно потянулись по обсаженной кипарисами аллее к центру кладбища. За живыми изгородями теснились мавзолеи и памятники, среди которых выделялась огромная бронзовая фигура Франсиско Риверы — в костюме матадора со сломанной шпагой в одной руке и с воображаемым плащом в другой он уворачивается от обреченного вечно нестись мимо него воображаемого быка.

Катафалк остановился у фигуры Спасителя, согнувшегося под тяжестью креста. Гроб внесли в гранитный мавзолей и поместили напротив единственной его обитательницы — первой жены покойного. Консуэло Хименес принимала соболезнования от тех, с кем разминулась раньше. Фалькон заглянул в мавзолей. Отделение под гробом первой жены Рауля не было пустым. Там стояла небольшая урна, слишком маленькая, чтобы заключать в себе чей-то прах. Он направил на нее лучик карманного фонарика и прочел надпись, выгравированную на серебряной пластинке: Артуро Маноло Хименес Баутиста. Вероятно, это и была поставленная Хосе Мануэлем «точка».

Фалькон подошел к вдове, выразил свои соболезнования и неспешно направился к выходу. Рамирес бродил среди надгробий с видеокамерой в руках.

— Вы, конечно же, были с ним знакомы, не так ли? — услышал Фалькон над самым ухом и одновременно почувствовал, как чья-то рука крепко схватила его за локоть.

В поле его зрения вплыло по-собачьи печальное лицо Района Сальгадо. Он был одним из тех, кого отец не уставал едко высмеивать. Не в глаза, разумеется, потому Сальгадо был больше известен не как искусствовед, а как торговый агент, сделавший отца знаменитым. Он имел список очень богатых клиентов и, вплоть до того момента, когда у отца случился первый инфаркт, регулярно отправлял их на улицу Байлен, чтобы они могли немножко разгрузить свои непомерно раздувшиеся кошельки.

— Нет, не был, — сказал Фалькон с обычной холодностью, принятой им в общении с этим человеком. — А разве должен был быть знаком?

Фалькон протянул руку, и Сальгадо стиснул ее обеими ладонями. Фалькон отстранился. Сальгадо откинул назад свои претенциозно длинные седые волосы, серебристыми завитками рассыпавшиеся по воротнику его дорогого темно-синего костюма. «Ох уж этот Сальгадо… у него даже перхоть сверкает», — язвил, бывало, отец.

— Ах нет, вы, наверно, никогда с ним не встречались! — воскликнул Сальгадо. — Он никогда не бывал у вас в доме. Точно. Теперь я вспомнил. Он всегда посылал одну Консуэло.

— Посылал ее?

— Открывая очередной ресторан, он обязательно украшал его какой-нибудь картиной Фалькона. Понятное дело, олицетворение Севильи и все такое прочее.

— Но зачем ему надо было ее-то посылать?

— Думаю, он знал об особенностях вашего отца, и поскольку он был очень серьезным бизнесменом, то не желал становиться объектом… эро… вернее, как бы это получше выразить? Сардонической, да, сардонической… разрядки.

Он имел в виду, конечно же, высокомерное обдуривание клиентов, которым с таким наслаждением занимался его отец.

Они продолжили путь к воротам кладбища. Красная обводка дряблых век придавала искусствоведу такой вид, будто он только что утер слезы. Хавьер всегда подозревал, что прежде Сальгадо был отнюдь не такой жердью, в какую превратился теперь, и что кожа сползла у него с лица вместе с лишним жиром, образовав отвислости под глазами и скулами. Отец говорил, что он похож на бассета, но хотя бы не пускает слюни. Это был завуалированный комплимент. Отец принимал поклонение только от красивых женщин и людей, чьим талантом он восхищался.

— А вы как с ним познакомились?

— Как вы, наверное, помните, я живу в квартале Порвенир, и когда он открыл там свой ресторан, я был одним из его первых посетителей.

— А раньше вы его не знали?

Они шли размашистым шагом, и длинные ноги Сальгадо заметно вихлялись. Он неожиданно зацепился носком за ступню Фалькона и непременно растянулся бы на земле, если бы тот вовремя не подхватил его под руку.

— О, боже, благодарю вас, Хавьер. Мне в моем возрасте как-то не хочется загреметь, сломать шейку бедра и впасть в маразм от сидения в четырех стенах.

— Ну, не преувеличивайте, Рамон.

— Нет-нет, я и в самом деле этого очень боюсь. Стоит оступиться, и через пару месяцев я превращусь в одинокого старого идиота, уставившегося в темный угол никем не посещаемого дома.

— Что за мысли, Рамон.

— Это случилось с моей сестрой. На следующей неделе я собираюсь переправить ее из Сан-Себастьяна в Мадрид. Ей страшно не повезло. Она упала, ударилась головой, сломала колено и теперь вынуждена жить в богадельне. Я не могу каждый месяц мотаться к ней в такую даль, поэтому перевожу ее поближе к югу. Ужас. Но послушайте, почему бы нам не зайти куда-нибудь выпить?

Фалькон похлопал его по плечу. Он предпочитал как можно дальше держаться от Сальгадо, но сегодня тот возбудил в нем жалость, возможно, намеренно.

— Я на работе.

— В субботу днем?

— Именно поэтому я здесь.

— Ах да, я совсем забыл, — сказал Сальгадо, озираясь: их обгоняли и догоняли стайки покидающих кладбище людей. — Работы у вас будет по горло. Чего стоит, к примеру, составить список его врагов, я уже не говорю о том, чтобы побеседовать с каждым из них.

— Вы думаете? — спросил Фалькон, зная склонность Сальгадо все преувеличивать.

— Такой влиятельный бизнесмен не отправится на тот свет, не потянув кого-нибудь за собой.

— Убийство не шутка.

— Но только не для тех, с кем он обычно имел дело.

— А кто эти люди?

— Давайте не будем обсуждать это в воротах кладбища, Хавьер.

Фалькон перебросился несколькими словами с Рамиресом и влез в огромный «мерседес» Сальгадо. Они свернули на улицу Бетис и, проехав вдоль, остановились между мостами. Сальгадо припарковался у тротуара, двинув под зад старенький «сеат», чтобы освободить место для себя. Они шли по высокой набережной, пока Сальгадо не замедлил шаг, чтобы с показным наслаждением вдохнуть севильский воздух, который здесь явно не отличался особой свежестью.

— Севилья! — воскликнул он, радуясь тому, что обеспечил себе компанию. — La puta del Moro[42] — так называл ее ваш отец. Вы помните, Хавьер?

— Помню, Рамон, — сказал он, досадуя на себя за то, что стал добровольной жертвой знаменитого сальгадовского «окручивания».

— Мне его не хватает, Хавьер, мне очень его не хватает. У него, скажу я вам, был очень острый глаз. Однажды он сказал мне: «Севилью создают два запаха, Рамон, и мой прием… нет, мой великий нехитрый секрет заключается в том, что сейчас, в конце жизни, я рисую только один из них, вот почему на меня всегда есть спрос». Он, конечно же, развлекался. Эти севильские виды ничего для него не значили. При его громком имени он мог позволить себе такую забаву. Я, помнится, сказал ему: «Ого! Значит, великий Франсиско Фалькон способен рисовать запахи. Ну и во что же вы макаете свою кисть?» А он мне: «Только в цветы апельсина, Рамон, и никогда в дерьмо». Я тогда рассмеялся, Хавьер, и решил, что эта тема закрыта, но он после долгой паузы добавил: «Почти всю мою жизнь я рисовал последнее». Что вы об этом думаете, Хавьер?

— Пойдемте выпьем по бокальчику мансанильи, — предложил Фалькон.

Они перешли через дорогу и нырнули в винный погребок «Альбариса». Встали возле одной из больших черных бочек, служивших столиками, и заказали мансанилью и маслины, которые подавали с каперсами и белым, как зубы, маринованным чесноком. Они потягивали этот светлый-светлый херес, который Фалькон предпочитал всем другим его видам, потому что виноград, росший в Санлукар-де-Баррамеда, впитывал аромат моря.

— Расскажите мне о врагах Рауля Хименеса, — начал Фалькон, прежде чем Сальгадо погрузился в очередной омут воспоминаний.

— Вот мы тут беседуем, попиваем мансанилью, а делишки-то обделываются. Обделываются так же, как обделывались в девяносто втором году, — сказал он, довольный тем, что интригует Хавьера Фалькона своими экивоками. — Я чувствую это. Мне семьдесят лет, а я преуспеваю больше, чем когда-либо.

— Бизнес процветает, — заметил Фалькон, начиная томиться скукой.

— Надеюсь, это не для протокола? — забеспокоился Сальгадо. — Вы же понимаете, я не…

— Никаких протоколов, Рамон, — успокоил его Фалькон, разводя пустые руки.

— Это незаконно, конечно…

— До тех пор, пока не стало преступным.

— Надо же, какое тонкое различие. Ваш отец, Хавьер, всегда говорил, что у вас светлая голова. «Все думают, что у Мануэлы, — любил он повторять, — но именно Хавьер смотрит в корень».

— Вы, Рамон, добьетесь, что я умру от нетерпения.

— La Gran Limpeza,[43] — торжественно произнес Сальгадо.

— А что, собственно, отмывается?

— Деньги, конечно. Что же еще так сильно пачкается? Иначе их не называли бы «грязными».

— Откуда же они поступают?

— Я никогда не задаю подобных вопросов.

— От торговли наркотиками?

— Да не только. Назовем их просто «непоказанными».

— Ладно. Итак, они их отмывают. А зачем они это делают?

— Вы должны спросить: зачем они отмывают их именно сейчас?

— Прекрасно, будем считать, что так я и спросил.

— В будущем году придут евро, а это — конец песеты. Вам придется объявить имеющиеся у вас песеты, чтобы в обмен на них получить евро. Если они будут «непоказанными», возникнут трудности.

— Ну и что же они делают с такими деньгами?

— Помимо всего прочего, покупают предметы искусства и недвижимость, — сказал Сальгадо. — В настоящий момент, например, подыскивают жилье в Севилье.

— Я ничего не собираюсь продавать.

— А живопись?

— Tampoco.[44]

— Вы еще не разбирали отцовскую мастерскую?

Вот оно. Тот самый вопрос. Фалькон не мог понять, как это он купился на клоунаду, разыгранную Сальгадо на кладбище. Потому-то Фалькон и сторонился старика, что тот ввертывал это в каждый их разговор. Теперь начнется «окручивание», если Фалькон резко его не оборвет или не переменит тему.

— В ресторанном бизнесе вертится, наверное, немало «непоказанных» денег, не так ли, Рамон?

— А почему же еще, по-вашему, он затеял этот переезд из квартиры в собственный дом? — спросил Сальгадо.

— Это любопытно.

— Никто никогда не расплачивался за картины вашего отца чеком, — ответил Сальгадо. — А насчет ресторанного бизнеса вы правы, и особенно это касается ресторанов для туристов с умеренными ценами, где платят без всяких чеков наличными. Лишь малая доля этих доходов заносится в книги, которые предъявляют налоговой инспекции.

— Так вот какие это делишки… А что было в девяносто втором?

— Что было, то прошло. Я просто хотел проиллюстрировать.

— Я тогда отсутствовал, но слышал о чудовищной коррупции.

— Да, да, да, но это было десять лет назад.

— Вам как будто есть что скрывать, Рамон. А вы случайно не были?..

— Я? — воскликнул он с оскорбленным видом. — Торговец картинами? Если вы думаете, что у меня была хоть какая-то возможность нажиться на «Экспо — девяносто два», то вы просто сошли с ума.

— Так вам известно что-нибудь, Рамон, или нет? Мы с вами тут уединились для того, чтобы вы разглагольствовали на общие темы, или у вас есть что-то конкретное, что поможет мне найти убийцу Рауля Хименеса? Как насчет публики, приходящей на ваши показы? Готов поспорить, что они говорят о «реальных» вещах, когда кончают разводить дресню вокруг картин.

— «Разводить дресню вокруг картин»? Вы меня удивляете, Хавьер, уж вы-то могли бы выражаться иначе.

Ну вот, сейчас все решится, подумал Фалькон. Это сделка. Информация в обмен на то, что больше всего нужно Сальгадо: возможность порыться в мастерской моего отца. И дело здесь вовсе не в деньгах. В престиже. Организация итоговой выставки неизвестных работ великого Франсиско Фалькона явилась бы кульминацией бесславной жизни этого человека. Пришли бы коллекционеры. Американцы. Хранители музеев. Он вдруг снова оказался бы в центре внимания, как сорок лет назад.

Фалькон надкусил крупную мясистую маслину. Сальгадо отщипнул бутон каперса и стал вертеть его черешок в пальцах.

— Я случайно слышал кое-какие разговоры, а потом разговоры других людей, не подозревавших о моей осведомленности. И таким вот образом у меня нарисовалась картина. Tableau vivant.[45]

— И какое же у нее название?

— «Цветы апельсина и дерьмо» — думаю, это будет точно.

— А вы подарите мне оттиск с этого выдающегося произведения, если я позволю вам войти в мастерскую отца и… что? Позволю устроить выставку его?..

— Oh, nо, nо, nо que nо, Хавьер, hombre.[46] Я никогда не потребовал бы ничего подобного. Конечно, было бы очень приятно совершить ностальгическое путешествие по его абстрактным пейзажам, но все это прошлое. Вот если бы у него нашлись неизвестные «ню», вроде того, что висит в Прадо, двух гуггенхаймских и еще одного, который Барбара Хаттон[47] передала в дар Музею современного искусства… ну, тогда совсем другое дело. Но нам-то с вами известно…

— Тогда я пас, Рамон.

— Просто я хочу провести день в его мастерской, в полном одиночестве, — сказал он, отщипывая еще один каперс. — Вы можете запереть меня там, а потом при выходе обыскать. Все, о чем я прошу, это один день среди его кистей, рулонов холста, мольбертов и палитр.

Застыв с поднесенным ко рту бокалом мансанильи, Фалькон испытующе посмотрел на старика, пытаясь проникнуть внутрь, увидеть глубинные ключи, винтики и колесики. Перебирая пальцами ножку бокала, Сальгадо вкручивал его в дощатую крышку бочки. Вид у него был печальный, как, впрочем, всегда. И непроницаемый: его светскость была неуязвимей любой брони.

— Я должен подумать, Рамон, — сказал он. — Ведь дело, мягко говоря, не совсем обычное.

Суббота, 14 апреля 2001 года,

полицейское управление,

улица Бласа Инфанте, Севилья

Фалькон и Рамирес сидели в комнате для допросов и ждали, когда молодой сотрудник полиции, разбиравшийся в технике, подключит видеокамеру к телевизору. Рамирес поинтересовался, что это за старикан разговаривал с Фальконом на кладбище.

— Рамон Сальгадо. Он был торговым агентом моего отца.

— Что-то не похоже, чтобы он в состоянии был поднять Хименеса с кресла, — проворчал Рамирес, — или вскарабкаться по лестнице подъемника.

— Вдобавок он еще и искусствовед и время от времени читает в университете никому не нужные лекции. У него галерея на улице Сарагосы, рядом с Новой площадью. Туда еще захаживают богатеи, в их числе были сеньора Хименес и ее муж.

— По всему видно, что умеет вытягивать из людей деньги.

— Мы говорили о «черном нале» в ресторанном бизнесе. Он даже обмолвился об «Экспо — девяносто два», хотя, видимо, случайно, и предложил мне информацию.

— Но так ее и не выложил?

Ну вот, Рамирес опять взялся за свое.

— Я знаю Рамона Сальгадо, — сказал он. — По видимости он преуспевающий бизнесмен — деньги, дорогой автомобиль, дом в Порвенире, влиятельные клиенты, но по собственному ощущению он неудачник. Он не реализовал себя так, как представляемые им художники. Он читает лекции перед пустыми аудиториями. Он написал две книги, но не добился ни научного, ни коммерческого успеха.

— Так чего он хотел? — спросил Рамирес.

— Сугубо личного одолжения… имеющего отношение к моему отцу, в обмен на информацию. Я боюсь, что, выполнив его просьбу, получу в ответ порцию сплетен.

— Сплетни всегда в цене, — заметил Рамирес.

— Вы ведь ни разу не были на открытии вернисажа, инспектор? Там толкутся типы, корчащие из себя знатоков, воображающие, будто только они способны постичь суть произведения, и… и еще пытающиеся передать это словами.

— Тогда это бред собачий, а не сплетни.

— Там собирается публика, жаждущая присутствовать при «этом». Жаждущая прикоснуться к «этому». Жаждущая рассказывать вам об «этом».

— Ну, и что же это такое?

— Гениальность, — ответил Фалькон.

— Богатые люди никогда не довольствуются тем, что имеют, разве не так? — сказал Рамирес. — Даже ребята, выбравшиеся из спальных районов, никак не успокоятся. Они норовят приехать и всю ночь долбать вас своими успехами, а потом еще хотят, чтобы вы их нежно любили.

— Мой отец тоже никогда этого не понимал, а он был богатым человеком, — сказал Фалькон. — Он презирал все это.

— Что? — спросил Рамирес, думая, что они все еще говорят о гениальности.

— Приобретательство.

— О, не сомневаюсь, — сказал Рамирес с сарказмом, вынимая из кармана пачку сигарет. Он-то хорошо знал, что старик Фалькон оставил целое состояние в виде недвижимости, которую «приобретал». Если старый carbon презирал приобретательство, значит, он презирал самого себя.

Оборудование наконец было налажено. Они повернулись к экрану. Белый шум сменился первой сценой: тишина кладбища, исполосованная тенями от кипарисов аллея, скорбная толпа вокруг мавзолея.

Фалькон мысленно вернулся к Сальгадо, отцу, еще не обследованной мастерской и необычной просьбе. Ведь именно Сальгадо раскрутил его отца и поэтому удостоился особого презрения — тайного. Сальгадо организовал выставку в Мадриде, на которой было продано первое Фальконово «ню», и произошло это еще в начале шестидесятых. Европейский мир искусства буквально сошел с ума, а отец приобрел дом на улице Байлен.

Сразу после весьма громкого, но пока не мирового успеха Сальгадо устроил еще одну выставку, уже в Нью-Йорке. Тогда, правда, поговаривали о блефе, о том, что картина уже обещана наследнице Вулворта и «королеве» Танжера, Барбаре Хаттон, а все это «шоу» не более чем способ создать шумиху вокруг имени Франсиско Фалькона. Как бы там ни было, все прошло как нельзя лучше. Барбара Хаттон действительно купила картину, и выставку посетила блестящая когорта представителей нью-йоркского светского общества. Имя Фалькона было у всех на устах. Две следующие выставки в Нью-Йорке в середине шестидесятых произвели настоящий фурор, и на несколько коротких недель Франсиско Фалькон по популярности сравнялся с Пикассо.

Этим невероятным успехом он был частично обязан талантам Рамона Сальгадо, который с самого начала знал предел творческих возможностей своего клиента. Дело заключалось в том, — и это мучило, бесило и угнетало отца, — что существовало всего четыре Фальконовых «ню». Все четыре были написаны в течение года, в начале шестидесятых, в Танжере. К тому времени, когда отец переехал в Испанию, этот пласт его гения истощился. Он так больше и не повторил уникальных, таинственно ускользающих черт этих четырех абстракций. Отец часто рассказывал ему о Гогене. О том, что Гоген был ничем, пока не увидел тех экзотических островитянок. Они пробудили в нем гениальность. Он разглядел их, проник в них взором. Забери его оттуда, и он окончил бы свои дни во Франции бездарным мазилой. То же самое случилось с Франсиско Фальконом. Его первая жена умерла, следом за ней вторая, и он уехал из Танжера. Критики говорили, что в своих «ню» он прозревал существо непорочности, оттого они и казались почти неземными, и что танжерская травма, вероятно, перекрыла поток вдохновения. Его потери заслонили от него чистоту непорочности. Больше он никогда даже не пытался изображать абстрактную женскую наготу.

Взгляд Фалькона вдруг зацепился за что-то на экране. На белом фоне мелькнуло какое-то черное пятнышко.

— Что это было? — вскрикнул он.

Рамирес подпрыгнул на стуле. Он тоже смотрел вполглаза, считая эту затею напрасной тратой времени.

— Я что-то видел, — сказал Фалькон. — Что-то на заднем плане. Справа вверху. Можно немного назад?

Рамирес завис над телевизором, как навозная муха над кучей дерьма. Он ткнул неуклюжим толстым пальцем в какую-то клавишу, и человечки на экране помчались задом наперед. Еще одно нажатие на клавишу, и их походка стала более степенной.

Церемония в мавзолее окончилась. Присутствовавшие начали расходиться. Фалькон сосредоточился на заднем плане: зубчатые крыши семейных мавзолеев, прямые линии высоких блоков, где хранились урны с прахом более бедных представителей общества. Камера начала медленное панорамирование слева направо.

— Было что-нибудь необычное? — спросил Фалькон, засомневавшись в своей внимательности.

— Я ничего такого не заметил, — ответил Рамирес, подавляя зевоту.

— Позовите-ка сюда того парня, и пусть он прокрутит этот кусок в режиме покадрового просмотра.

Рамирес привел назад молодого полицейского, и тот сделал то, о чем его просили.

— Вот, — показал пальцем Фалькон, — вверху справа, на фоне белого мавзолея.

— Joder, — выдохнул Рамирес. — Вы думаете, это он?

— Вы ухватили его самым краем объектива.

— Восемь кадров, — заметил молодой полицейский. — Это же одна треть секунды. Не понимаю, как вы что-то разглядели.

— Я не разглядел, — сказал Фалькон. — Просто глаз среагировал на движение.

— Он снимает пришедших на похороны, — объявил Рамирес.

— Он, должно быть, засек вас с камерой и отскочил за угол мавзолея, — сказал Фалькон. — Я почти уверен, что это треть секунды из жизни нашего убийцы.

Они просмотрели пленку три раза, но ничего нового не обнаружили. Потом отправились в компьютерный отдел, где нашли оператора еще за работой. Он отсканировал нужные кадры, обработал их, выделил главный элемент и увеличил его до размера экрана. Небольшое искажение изображения не помешало им понять, как тщательно этот человек скрывает свою внешность. На нем была черная бейсболка без фирменного знака. Слегка повернутый в сторону козырек позволял ему плотно прижимать камеру к глазу. Руки прятались в перчатках, а высокий отворачивающийся ворот джемпера был натянут на нос. Он сидел на корточках, так что пола его темной куртки касалась земли.

— Мы даже не в состоянии определить, какого пола этот предполагаемый «он», — сказал Фалькон.

— Вообще-то я могу почистить изображение, — предложил оператор. — Придется поработать в выходные, но для вас я постараюсь.

Они взяли один отпечаток и вернулись в кабинет Фалькона.

— Итак, спрашивается, что он там делал? — спросил Фалькон, садясь за письменный стол. — Снимал кого-то одного или всю сцену в целом?

— Финал дела, — ответил Рамирес. — Ублюдок мертв и похоронен. Так мне кажется.

— Думаете, он пошел бы на такой риск ради собственного удовольствия?

— Не очень-то он и рисковал. Мы обычно не фиксируем на пленку похороны жертв, — сказал Рамирес.

— Не исключено, что финал того дела стал началом следующего, — заметил Фалькон.

— Вы на это намекали перед кладбищем?

— Не помню, чтобы я на что-то намекал.

— Вы сказали, что дебилы могут превращаться в психов. Разве это не одно и то же?

— Идиот со злым умыслом, — сказал Фалькон, — или злой идиот без всякого умысла.

Рамирес оглянулся, чтобы посмотреть, не вошел ли в кабинет кто-нибудь поумнее.

— В этом-то все и дело, не так ли? — продолжил Фалькон. — Мы все еще знаем слишком мало, чтобы перестать разбрасываться.

Он прилепил снимок к стене.

— Прям как в той игре из детских журналов, — сказал Рамирес, откидываясь на спинку кресла, — где надо узнать поп-звезду по глазу, носу или губам. Мои дети уверены, что их папочке-полицейскому это раз плюнуть, только им невдомек, что ни о ком из этих людей я слыхом не слыхивал. Кто такой этот их чертов Рики Мартин?[48]

— Не сын ли он Дина?[49] — машинально спросил Фалькон.

— А кто такой этот хренов Лиондин Мартин?

Тут Фалькона прорвало. На него напал истерический смех. Вероятно, сказались беспокойные ночи со странными сновидениями. Он смеялся исступленно и беззвучно, то и дело смахивая брызжущие из глаз слезы и сотрясаясь всем телом. Рамирес смотрел на него, как адвокат на непредсказуемого клиента, который идет давать показания.

Обзвонив всех членов группы, Рамирес выслушал их сообщения. Ничего. Он ушел обедать. Фалькон наконец взял себя в руки и поехал домой, все еще под впечатлением от этого приступа истерии, от того, что он настолько утратил самоконтроль. Он бессознательно заглотнул какую-то пищу, оставленную Энкарнасьон на плите, и отправился в постель, надеясь хотя бы на час спокойного сна. Очнулся Фалькон в девять вечера в кромешной тьме. Причем мгновенно, будто его схватили за кишки и разом выдернули из сна. Ему случалось наблюдать, что так пробуждаются в камерах пьяные: их словно опять подключали к проводу жизни. Он ощущал слабость, язык покрывала какая-то мерзкая пленка. Ноги и руки одеревенели, суставы сгибались со скрипом.

Фалькон стоял под душем, позволяя острым струйкам выколачивать из него всякую гадость. Его голова и нутро напоминали блендер, полный искромсанной и раздавленной массы. Из ванной он пошел в гардеробную, достал из шкафа серые брюки и белую хрустящую рубашку и оделся. Посмотрев на себя в зеркало, Фалькон передернулся. Дело было в рубашке. В ее отвратительной белизне. Его угнетала… бесцветность. Он сорвал с себя рубашку и с омерзением швырнул в угол комнаты. Затем приблизил лицо к зеркалу, внимательно изучил, надавил на мешочки под глазами, увидел образовавшиеся от нажима морщинки, не спешившие разглаживаться. Возраст. Интересно, внутри тоже образуются морщины? Может, мозги покрываются какими-нибудь бороздками, и поэтому я, ложась спать, люблю белые рубашки, а просыпаясь, ненавижу их всеми фибрами души?

Он надел зеленую рубашку.

Потом Фалькон вернулся в спальню. Смятые темно-синие простыни вдруг напомнили ему, что Инес всегда хотела иметь белоснежное постельное белье, а он не мог спать на белом. Значит, этот антибелый настрой просматривался уже тогда. Они сошлись на светло-голубых. Фалькон привык считать себя оригиналом (так его отец называл кое-кого из своих знакомых английских коллекционеров). Нет, это была ложь, которую подсунуло ему его «эго». Он видел себя таким, каким, должно быть, видела его Инес, — стариком со своими закидонами и заморочками, хотя сорок пять — это никакая не старость. Вот когда ему было пятнадцать, сорокалетние казались ему стариками. Все они носили костюмы, шляпы и усы. Теперь же, размышляя об этом, он осознал, что сам не вылезает из костюмов и даже в выходные надевает пиджак и галстук. Инес пыталась приучить его к легким свитерам, джинсам, к трикотажным водолазкам и даже к футболкам, которые он на дух не переносил. Они не имели четкого силуэта. Он предпочитал рубашку с галстуком, потому что в них чувствовал себя подтянутым и собранным. Он не выносил свободных, болтающихся на теле вещей. Зато обожал костюмы, сшитые по мерке, наслаждался ощущением «скорлупы», которое давал хороший костюм. Ему было комфортно под его защитой.

Защитой от чего?

У него опять возникла иллюзия стремительного движения. Но на этот раз он не стал стряхивать с себя наваждение, а попытался его проанализировать. Впечатление было такое, будто он попал в фильм, запущенный в ускоренном режиме, но только не наблюдалось никакого прогресса — скорее наоборот. Не регресс, а какой-то застой. Да, именно так. Он стоял неподвижно, ощущая, как на него накатывает прошлое. Мысли мелькали в голове, словно проносящиеся мимо иллюминатора обломки. Откуда взялось это сравнение? Проносящиеся мимо обломки… Фалькону вдруг вспомнился сон, из-за которого он так внезапно проснулся. Этот сон приснился ему, конечно же, не случайно. Однажды он прочел сообщение о крушении самолета компании «Пан-Америкен» над деревушкой Локерби в Шотландии. Человек проснулся в своем доме и обнаружил у себя в саду ряд кресел с сидящими в них пассажирами… у всех были скрещены указательный и средний пальцы. Эта жуткая подробность поселила в душе Фалькона боязнь авиакатастрофы; она жила в нем и теперь всплыла из глубин сознания. Треск. Погибельные обломки, пролетающие мимо иллюминатора: части турбины, куски обшивки крыла, и… у-ух! — в зияющую пропасть ночи, вниз, сквозь разреженную черноту, мозги не работают, только инстинкт возвращает к менее опасным полетам, к американским горкам: «Нас пронесет, ведь мы скрестили пальцы». Невидимая земля мчится им навстречу. Чернее черного. Никаких звезд. «О, боже, весь мир перевернулся. Ведь мы для этого не созданы. Что толку было кричать: «Пристегните ремни!» Вот уж поистине эконом-класс. Мы же так опоздаем». Все эти нелепые соображения, успокоительные шуточки, жажда устойчивости — на пути к земле, с которой они умрут, но встретятся.

Но Фалькон не встретился. Он проснулся. Удара не последовало. Его мать говорила ему — первая мать или вторая? — в общем, одна из них говорила ему, что пока ты во сне не ударишься о землю, с тобой ничего не случится. Какая чепуха! Ты же в постели. Дурацкое суеверие.

Фалькон присел на корточки, плотно затянул и крепко завязал шнурки ботинок, чтобы ноги не болтались и не вихлялись. Сейчас не время было шлепать в желтых кожаных бабушах, которые он купил, потому что они напоминали ему об отце: тот работал либо босиком, либо в бабушах, и никак иначе.

Эти постоянно всплывающие воспоминания измотали Фалькона.

Он вышел из комнаты в галерею, окружавшую внутренний дворик. Было тепло. Ветерок, витавший между колонн, был нежен, как поцелуй юной девушки. Он втянул в себя сладкий воздух, внезапно вскруживший ему голову. Черный зрачок неподвижной воды в фонтане смотрел вверх, во мрак ночи. Фалькон поежился. Все эти старые дома наблюдают сами за собой, подумал он. Я замурован. Стены сдвигаются. Я должен убежать отсюда. Я должен убежать от себя.

Он начал было спускаться вниз по лестнице, но вернулся и направился по галерее к мастерской отца. Ящик с ключами исчез. Энкарнасьон. Странно, подумал он, что женщина с таким именем[50] практически невидима. Казалось бы, вот она, постоянно материализующаяся, но ее никогда нет. Налицо лишь следы ее деятельности. Он подошел к двери, заметив, что в замке торчит ключ, на котором, на тесемке, висит другой ключ. Фалькон провел кончиками пальцев по ладоням. Влажные. А прежде его ладони всегда были сухими и холодными. Инес и это не оставила без внимания. Когда они занимались любовью, ему достаточно было провести руками по ее горячей спине, чтобы она вжалась животом в постель, приподняла попу, отдалась ему. Эти холодные, сухие ладони на ее коже. В конце их семейной жизни она называла его торговцем рыбой. «Не касайся меня этими ледышками!»

Он повернул ключ. Один раз, второй и еще на пол-оборота. Замок отщелкнулся. Дверь бесшумно отворилась. Кто смазал петли? Мистическая Энкарнасьон? Его сердце сильно забилось, словно от предчувствия чего-то важного. Он вынул ключ из замка и прикрыл за собой дверь.

В этой части галереи отец забрал решетками арочные проемы: он всегда был перестраховщиком. Фалькон прошел в другой конец отцовского «балкона», на ходу отметив, что черное зеркало воды в фонтане покрылось рябью. Потом он вернулся на середину отгороженного пространства, к массивной двери красного дерева с торчащими пирамидками панелей, как бы говорившими: «Не входи», или даже еще более строго: «Не входи, если не готов».

Второй ключ легко вошел в скважину и мягко повернулся. Это подействовало на Фалькона ободряюще. Он толкнул тяжелую дверь и почувствовал первое сопротивление. Она открылась с фантастическим скрипом, как гроб вампира. Фалькон хихикнул. Он волновался, как Леда при виде того самого лебедя с раскинутыми крыльями. Это была одна из шуточек его отца, подсмеивавшегося над женщинами, трепетавшими в лучах его харизмы. Фалькон нащупал выключатель.

В ярком свете галогеновых ламп его взору предстала огромная пустая стена, забрызганная красками. У нее обычно работал отец. Творческое пространство площадью пять на четыре метра. Следы четырех прямоугольных полотен еще проступали из-под мазков и потеков краски. Кусок стены у окна был густо заляпан черным, как будто там он создавал нечто, исполненное предчувствием неминуемой гибели. Вообще же преобладал красный, который не играл значительной роли в его картинах после танжерских «ню» — роскошных силуэтов, нанесенных поверх размытых пятен, в которых мешались: индиго, охра, жженый янтарь, терракота и, наконец, красный, все оттенки кроваво-красного: от капиллярной киновари до венозного пурпура и насыщенного артериального краппа. Им даже дали название: «обнаженные в красных тонах». В тонах жизни. Но отец не пользовался красным со времен Танжера. В четко выписанных видах Севильи редко встречался красный. Абстрактные пейзажи были зелеными и серыми, коричневыми и черными и всегда озарялись таинственным светом, струившимся невесть откуда. Светом, который критик из «АБС» назвал «сверхъестественным», a «El Pais» — «диснеевским». «Людей не научишь видеть, — говорил отец. — Они увидят только то, что захотят. Разум всегда корректирует зрение. Тебе, Хавьер, следует учитывать это в своей работе. Если свидетелям, видевшим что-то вполне отчетливо, устроить перекрестный допрос, то окажется, что они вообще вряд ли были в том месте. Гораздо больше можно узнать от слепого. Помнишь «Двенадцать разгневанных мужчин»? Конечно. Но почему «разгневанных»? Да потому, что люди привыкли стопроцентно доверять своему зрению. Чьим же еще глазам верить, как не собственным?»

Вспомнив эти слова отца, Фалькон замер в нелепой позе, словно мим, выдрючивающийся на улице Сьерпес. Его мысли вертелись вокруг главного вопроса, ответ на который позволил бы ему заглянуть в сознание убийцы Рауля Хименеса. Того, кто заставляет свою жертву смотреть, кто грубо вторгается в его психику, вынуждая взглянуть в лицо непереносимой правде. Но ответ и на сей раз от него ускользнул, и он очнулся ошалелый, как больной после длительного наркоза.

Он обошел обшарпанные столы, уставленные жестянками и глиняными горшками с пучками засохших кистей в коросте закаменевшей краски. Под столами теснились картонные коробки, штабеля книг, каталогов, журналов и никому не известных периодических изданий по искусству, стопки бумаги, рулоны холста и листы фанеры. Ему потребовалось бы полдня только на то, чтобы перенести это барахло вниз, даже не просматривая. Но в том-то и была суть. Отец не хотел, чтобы он их просматривал. Их следовало просто вытащить наружу и сжечь. Не выбросить на свалку, а уничтожить.

Фалькон вновь и вновь ерошил руками волосы, возбужденный тем, что он замыслил, хорошо понимая, что прийти сюда его заставило именно желание нарушить волю отца. Он откладывал этот момент со дня отцовской смерти, стремясь уйти как можно дальше от той эпохи, чтобы начать жить в собственной. Собственная эпоха? А разве обыкновенный человек, такой, как он, например, имеет собственную эпоху?

Он нагнулся и достал из кучи первый попавшийся журнал. Им оказался «Нью-йоркер» — его отец был большим любителем карикатур, особенно в стиле «сюра». Он обожал один рисунок, на котором пешка стояла в пустыне рядом с кактусом, а внизу была подпись: «Королевская пешка в Альбукерке, Нью-Мексико». Доведенная до блеска бессмыслица — отец считал это идеальной жизненной позицией, вероятнее всего потому, что его собственная жизнь почти утратила смысл после того, как он лишился своего сверкающего гения.

Воспоминания обступили его толпой, оспаривая друг у друга пальму первенства.

Спор о Хемингуэе. Почему Хемингуэй застрелился в 1961 году, в тот год, когда умерла его мать? Человек, достигший таких высот, покончил с собой, потому что не вынес своей неспособности продолжать в том же духе. Хавьеру было шестнадцать лет, когда они заговорили об этом.

Хавьер: «Почему он не мог просто уйти на покой? Ему ведь тогда было уже за шестьдесят. Устроился бы поудобней в кресле под кубинским солнышком и потихоньку потягивал бы mojitos».

Отец: «Потому что он был уверен, что потерянное можно вернуть. Необходимо вернуть».

Хавьер: «Ну и занимался бы этим. Искал бы свои сокровища… это ведь занимательная игра».

Отец: «Не игра, Хавьер. Не игра».

Хавьер: «Он обеспечил себе место в литературе. Он получил Нобелевскую премию. В «Старике и море» он сказал все. Больше уже нечего добавить. Зачем пытаться продолжать, если?..»

Отец: «Потому что он имел эту способность и потерял. Это все равно что потерять ребенка… ты никогда не перестанешь думать о том, что могло бы быть».

Хавьер: «Но посмотри на себя, папа. Ведь и у тебя все то же самое, однако…»

Отец: «Давай не будем говорить обо мне».

Фалькон отшвырнул журнал при воспоминании о своей непроходимой глупости, потом присел, вытащил из-под стола коробку, раскрыл ее. Опять тот же мусор. Накопленный в течение жизни хлам, что особенно характерно для любого художника, который привыкает хранить все, что могло бы подсказать ему новую идею. Он прошел вдоль книжных полок у боковой и задней стен. «И их я тоже должен сжечь? — спросил он себя. — Неужели ты хочешь, чтобы я занялся истреблением книг? Чтобы сбросил их все с галереи во дворик и предал огню слова и рисунки? Ты не мог требовать этого от меня». Так ищет оправданий грешник, готовый нарушить договор.

В стене, обращенной на улицу, было четыре высоких французских окна, которые отец сделал, чтобы добиться максимальной естественной освещенности. На каждом — стальная отодвигающаяся решетка. Не мастерская, а крепость.

Фалькон вернулся к рабочей стене отца и через небольшую дверь в углу прошел в кладовку, освещаемую лишь свисавшей с потолка голой лампочкой. У одной стены помещались четыре стеллажа с высокими вертикальными ячейками. В них стояли натянутые на подрамники холсты, картоны и листы бумаги. Почти всю противоположную стену закрывал шкаф, на котором чуть не до потолка громоздились разные коробки, пахнувшие плесенью, затхлостью, а после долгой зимы еще и сыростью. Фалькон шагнул к стеллажу и наугад вытащил оттуда лист. Это был сделанный углем рисунок одной из танжерских обнаженных фигур. Он вытащил другой лист. Карандашный абрис той же фигуры. Следующий лист, потом еще и еще — опять она же: проработка какой-то детали, смена угла. Он перешел к холстам. И там была танжерская красавица: большая, маленькая, но все время одна и та же. Обследовав остальные три стеллажа, Фалькон понял, что в каждом из них содержатся материалы, относящиеся к одной из четырех обнаженных фигур. Сотни карандашных и угольных рисунков, копий, написанных маслом и акриловыми красками.

Его вдруг охватила невероятная печаль. Эти работы на стеллажах в плохо освещенной комнате — вот все, что осталось от стремления отца вернуть свою гениальность, ухватить ее, пусть повторно, пусть даже в какой-то крохотной детали, но обрести вновь. За волной печали пришла боль, потому что Фалькон — даже в жалком свете дешевой лампочки — сумел заметить, что ни одна из копий не обладала исключительными достоинствами оригиналов. При внешней схожести не было тут ни жизни, ни биения пульса, ни текучести, ни вдохновения. Исключительная посредственность. Его абстрактные пейзажи смотрелись гораздо лучше. Его купола и окна, двери и контрфорсы — даже они выглядели интереснее. Вот это он сожжет, сожжет, не колеблясь.

Фалькон влез на стул и снял со шкафа одну из коробок. Тяжелая. С книгами. Он откинул верхние клапаны и стал перебирать разношерстное содержимое: книги в кожаных переплетах и в тканевых, написанные авторами шестидесятых—семидесятых и принадлежавшие перу классиков. Он приподнял обложку и прочел дарственную надпись. Это были подношения от поклонников — аристократов, министров, театральных режиссеров, поэтов. Во второй коробке оказался тщательно упакованный фарфоровый сервиз. В третьей — столовое серебро. И так далее: сигары (невыкуренные), портсигары, фигурки из дерева, фарфоровые статуэтки.

Отец питал отвращение к таким статуэткам. Их накопилось три полных коробки. Давние завернуты в пожелтевшие обрывки газет семидесятых годов, последние — в пузырчатой упаковочной пленке. Фалькон наконец-то понял, в чем он сейчас копается. Это были знаки почтения, которое люди питали к его отцу, маленькие дары, вручавшиеся ему на публичных мероприятиях, скромная дань признательности гению.

Воспоминания раскручивались, как клубок. Поездки вместе с отцом. Он редко платил за стол или номер в отеле, который всегда был украшен гирляндами цветов. Если они останавливались в частном доме, местные жители молча ставили у порога корзины с фруктами и овощами, дабы выразить свою благодарность за визит великого художника.

«Такова жизнь, — говаривал отец. — Величие всегда вознаграждается. Не важно, футболист ты или тореро. Дело в гениальном владении ногами, плащом, пером, кистью, чем угодно, и все-таки… что же это за дар? Великие художники малюют бледные картины, блестящие тореро проваливают бои с отличными быками, замечательные писатели сочиняют плохие книги, выдающиеся футболисты могут играть дерьмово. Так что же это такое… эта капризная гениальность?»

Да, он распалялся, тряс рукой, с такой силой сжимая большой и указательный пальцы, что ногти белели, и Хавьеру тогда казалось, что отец вот-вот заявит, что гениальность — пшик.

«Гениальность — это щелка».

«Что?»

«Трещинка. Малюсенький просвет, к которому ты, если на тебе лежит печать гения, можешь прильнуть глазом и увидеть сущность всего».

«Не понимаю».

«И не поймешь, Хавьер, потому что на тебе лежит печать нормальности. Щелка открывается футболисту в тот момент, когда он чутьем угадывает, куда полетит мяч, с какой стороны надо подбежать к нему, как поставить ноги, где находится вратарь и когда нужно ударить по мячу. Расчеты, которые представляются невозможными, оказываются фантастически простыми. Все его действия так естественны, так посекундно выверены, движения так… ленивы. Ты замечал это? Замечал, какая тишина наступает в подобные минуты? Или ты запоминаешь только рев, когда мяч влипает в сетку?»

Такие беседы могли продолжаться бесконечно. Фалькон встряхнул головой, желая отделаться от непрошеных мыслей. Он просмотрел все коробки, несколько смущенный отцовской методичностью. Обычно его отец работал, окутанный миазмами красок, гашиша и музыки, а в Севилье, как правило, еще и по ночам, но кладовка, казалось, принадлежала образцовому счетоводу. И тут, словно в подтверждение этого факта, Фалькон открыл коробку, до краев набитую деньгами. Ему не было нужды их пересчитывать, потому что сверху лежала бумажка, на которой была прописана сумма — восемьдесят пять миллионов песет. Целое богатство, позволявшее купить небольшой особняк или роскошную квартиру. Он вспомнил слова Сальгадо о «непоказанных» деньгах. Интересно, их тоже надо уничтожить?

В последней коробке опять были книги, в кожаных переплетах, но без тиснения и без названия, с гладкими корешками. Фалькон наугад раскрыл одну из них. Страницы были исписаны безукоризненным почерком его отца. Одна строчка бросилась ему в глаза:

«Я так близко».

Фалькон захлопнул книгу и снова открыл ее на первой странице, где стоял заголовок: «Севилья 1970—». Дневники. Его отец вел дневники, а он об этом ничего не знал. У него на лбу опять выступил пот, и он стер его тыльной стороной руки. Ладони были влажными. Он заглянул в коробку, чтобы посмотреть, в каком порядке располагались книги, и понял, что держит последнюю. Он быстро пролистал страницы до декабря 1972 года с заключительной фразой:

«Мне до смерти все надоело. Думаю, пора кончать».

Между книгами и стенкой коробки был засунут конверт с пометкой: «Хавьеру». У Фалькона по шее поползли мурашки. Дрожащими пальцами он вскрыл конверт. На письме стояла дата: «28 октября 1999 года». Канун его смерти и третий день после оглашения завещания.

«Дорогой Хавьер,

Если ты читаешь это письмо, значит, склоняешься к тому, чтобы пренебречь моими распоряжениями и совершенно определенными пожеланиями, изложенными в моем последнем волеизъявлении и завещании от 25 октября 1999 года, где, если ты забыл, черным по белому прописано, что все содержимое моей мастерской должно быть уничтожено.

Да, твой логический полицейский ум, Хавьер, мог усмотреть тут одну лазейку. Ты, вероятно, решил, что это позволяет тебе изучить, оценить, прочитать и прощупать мои пожитки, прежде чем пустить их в распыл. Ты знаешь меня лучше, чем другие мои дети. Мы ведь часто говорили с тобой, так сказать, по душам, чего мне никогда не удавалось ни с Пако, ни с

Мануэлой. Ты понимаешь, почему я так поступил и почему все доверил тебе.

Прежде всего, ни Пако, ни Мануэла не смогли бы сжечь 85 ООО ООО песет, а ты сделаешь это, Хавьер. Я уверен, что сделаешь, ибо знаешь, откуда пришли эти деньги, и, что еще важнее, ты неподкупен.

Ты, возможно, подумаешь, что мое глубочайшее доверие к тебе дает тебе право прочесть эти дневники. Конечно, я не в состоянии тебе помешать, и это даже хорошо, но я должен предупредить, что мои откровения могут оказаться миной замедленного действия. Я не несу за это ответственности. Тебе решать.

Из дневников кое-что изъято. Потребуется расследование. В этом тебе нет равных. Только прежде хорошенько подумай, Хавьер, особенно если ты полон сил, счастлив и доволен своей нынешней жизнью. Перед тобой короткая история страдания, и теперь оно станет твоим. Единственный способ избежать этого — не начинать.

Твой любящий отец,

Франсиско Фалькон».

13

Суббота, 14 апреля 2001 года,

дом Фалькона, улица Вайлен, Севилья

Фалькон вложил письмо обратно в конверт и засунул его в коробку, потом выключил свет в обеих комнатах, физически ощутив, как изголодавшаяся темнота вновь поглотила наследие его отца. Он запер кованую железную дверь и вышел из дома, желая «перетоптать» недавние открытия.

Парк перед Музеем изящных искусств потихоньку начал заполняться молодыми людьми, сосущими косячки и потягивающими «Крускампо» из литровых бутылок. Время было еще раннее — всего одиннадцать вечера; через несколько часов под этими темными деревьями пойдет грандиозный гудеж. Фалькон зашагал прочь, прочь от центра, прочь от тех мест, где его могли узнать. Он подчинялся какому-то внутреннему ритму, определявшемуся не сознанием, а ощущением булыжников под подошвами ботинок. Слова из письма отца стучали и стучали у него в голове, как громыхающий на стыках товарный поезд. Он знал, что сделает это, что не сможет удержаться от искушения прочесть дневники.

Через полчаса он обнаружил, что находится на улице Иисуса Всесильного, никак не оправдывающей своего громкого названия. Он свернул в переулок и вышел на Аламеду, уже заполненную девушками, которые прохаживались среди деревьев, припаркованных машин и по площадке, где каждое воскресное утро раскидывался «блошиный рынок». Из клубов и баров на противоположной стороне улицы доносились бухающие звуки музыки. Оправляя на заду эластичную мини-юбку, к нему подскочила девица с вопросом, что он здесь ищет. В желтом свете уличных фонарей ее лицо казалось монохромным. Между выкаченными донельзя грудями — картинная ложбинка, ниже — сетчатый топ, еще ниже — округлый голый живот. Глянцевые черные губы приоткрылись, и, как морской обитатель из расщелинки, высунулся ищущий язычок. Фалькон был загипнотизирован. Девица делала заходы, которые, к его удивлению, возымели свое действие. Он был бы не прочь позаниматься сексом. Только не покупным. Она его завела своими уловками. Его утроба всколыхнулась, но плеснуло не туда и не тем — желчью, — внутри словно бы закрутились кольца удава — страшного, бесшумно скользящего, будя желания, жуткие желания, от которых он всегда считал себя застрахованным. Ощущение было пугающим и вместе с тем возбуждающе острым. Он взял себя в кулак, чтобы сдержаться.

— Я полицейский, — сказал он жестко. — Ищу Элоису Гомес.

Она надулась и кивнула на женщин, толпившихся на площадке. Он вышел из-под деревьев, с тревогой осознавая, что впредь не сможет за себя поручиться. В его натуру вползла непредсказуемость. Ему пришлось напомнить себе, что он человек порядочный, служитель порядка, ведь только что увиденный им моментальный снимок темной стороны его существа показал ему, что она полна жизни. Ступая по рытвинам Аламеды, он додумался до безумной мысли, что ему впору начать бояться самого себя, того, что таится внутри него. Не это ли убийца сотворил с Раулем Хименесом? Не дал ли ему увидеть кошмар, мучивший его каждодневно?

Он подошел к группе женщин, стоявших на углу улицы Вулкано, вдоль которой, отчетливо вырисовываясь в свете фонарей, прогуливались красотки в сапогах выше колен. Амазонки, которые каждым своим движением показывают мужчинам, что готовы делать все, чего от них ни потребуют, только не целоваться в губы. Женщины молча расступились и ждали, когда он заговорит, так как понимали, что это не клиент. Фалькон спросил про Элоису Гомес. Низенькая толстушка с жесткими крашенными в черный цвет волосами и опухшим лицом сказала, что Элоисы здесь нет и никто не видел ее с прошлой ночи, когда ей позвонил какой-то клиент.

— Часто бывало, чтобы она не возвращалась сюда? — поинтересовался он.

Девицы переглянулись, пожимая плечами.

— Вы, должно быть, коп, — сказала одна из них. — А кстати, вы, случаем, не заодно с тем козлом, что приходил сюда прошлой ночью?

— Я из отдела по расследованию убийств, — ответил Фалькон. — Она занималась с клиентом в ночь со среды на четверг, а после ее ухода он был убит.

— Скверно.

Фалькон вызвал номер Элоисы на своем мобильнике и позвонил. Ответа не последовало. Он оставил сообщение с номером своего телефона, прося ее перезвонить. Ему казалось, что девицы смотрят на него как на зверя в зоопарке, ожидая, не выкинет ли он какую-нибудь штуку. Наконец одна блондинка, стоявшая сзади, подала голос:

— Может, вас обслужить? Полицейским мы предоставляем скидку.

Все засмеялись.

Фалькон прошел по улице Вулкано, мимо амазонок, на улицу Маты, потом повернул на восток, на улицу Релатор, вспоминая, что в последний раз был в этих местах не иначе как с отцом, потому что вряд ли забрел бы сюда просто ради того, чтобы пропустить стаканчик. В этой части города обосновались ремесленники. Да, именно здесь жил багетчик, ну и, конечно, копировщик, подозрительного вида, чернявый и, по словам отца, героинщик. Как же его звали? Вроде у него было какое-то прозвище. В тот единственный раз, когда он его видел, этот тип вышел к двери в одних черных сатиновых трусах. Худой, с мускулатурой дикого зверя. Крупные зубы. Особенно Фалькон был шокирован тем, что наглец не потрудился одеться и беседовал с его отцом о делах, запустив руку под резинку трусов.

Он пересек улицу Ферии и подошел к старой церкви с латинским названием — «Omnium Santo-гит», — стоявшей рядом с крытым рынком. На улице было темно и тихо, так что звонок мобильника заставил его вздрогнуть.

— Diga, — сказал он. Молчание и шорох.

— Diga, — повторил он уже более резко.

Ему ответил мужской голос, спокойный и мягкий:

— Где вы сейчас находитесь?

— Кто это? — спросил Фалькон, которого всегда раздражало, если звонивший не называл себя.

— Близко ли мы друг от друга? — произнес голос, и эти слова пронзили его как ножом, заставив согнуться пополам, будто в таком положении ему было лучше слышно.

— Откуда мне знать?

— Ближе, чем вы думаете, — сказал голос, и телефон отключился.

Фалькон повернулся кругом, внимательно всматриваясь во все дверные проемы и углубления, в темный проход между церковью и рынком. Потом побежал по улице, заглядывая в ее ответвления. Супружеская пара с маленькой собачкой, увидев его, перешла на другую сторону. Наверно, он походил на помешавшегося боксера, воюющего с тенями.

Вдруг он остановился и вперил взгляд в мостовую, прокручивая в уме два возможных сценария. Если убийца раньше не знал Элоису Гомес, он выудил ее номер телефона из мобильника Хименеса, который украл из его квартиры. Он вызвал ее прошлой ночью и теперь, вероятно, завладел ее мобильником, потому что получил отправленное ей сообщение с моим номером, что означает… Грудь сжалась от сознания вины. Он ее погубил. А если убийца ее знал… исход был тот же.

Мы это просрали, мелькнула мысль. Он бросился бежать и примчался на Аламеду, обливаясь потом и еле переводя дух. Женщины обступили его плотным кружком.

— Где живет Элоиса Гомес? — выдохнул он. — И не знает ли кто, куда она пошла после того, как ей позвонили прошлой ночью?

Толстушка неуклюжей рысью пустилась впереди него к дому на улице Хоакина Косты — мимо группок наркоманов, кучкующихся на пустых стоянках и у парадных, согнувшихся над фольгой, вдыхающих дурман через трубочки шариковых ручек, ждущих экстаза. Она отперла дверь старого, обшарпанного дома с трещинами в фундаменте, из которых росли трава и цветы. Они вошли внутрь. На лестнице не было света, от деревянных ступенек воняло мочой. Девушка указала на дверь на первом этаже. Он постучал. Никакого ответа. Она зашла к себе и принесла запасной ключ. Элоисы в комнате не было, а с продавленного дивана на них смотрела большая симпатичная панда, явно только что купленная.

— Это для ее племянницы, — сказала девушка. — У нее есть сестра в Кадисе.

Панда сидела, выставив вперед готовые для объятия лапы и глядя глупыми печальными глазами. Эта немая игрушка показалась Фалькону воплощением его собственного одиночества. Он снова вызвал номер Элоисы Гомес и выслушал устное сообщение.

— Где она? — спросил он.

Он вручил девушке свою визитную карточку с обычными в таких случаях наставлениями. Она взяла ее дрожащей рукой, прекрасно понимая, что все это означает.

Неудача обозлила его. Через Аламеду Фалькон прошел на улицу Амор-де-Диос. Хоть и зная, куда направляется, он бездумно плутал, сворачивая то вправо, то влево, по лабиринту улочек, пока в нос ему не ударил сильный кошачий запах. Стены по обе стороны от него сначала сошлись, а потом расступились, открыв его взгляду церковь Divina Enfermera. Божественной Сиделки? Асфальт вокруг церкви был весь взрыт, и большие черные обломки громоздились кучей на площади Сан-Мартин. Он уже проходил здесь вместе с отцом по дороге к копировщику. Они шли мимо Божественной Сиделки, и отец, отпустив непристойную шутку, показал ему божественных сиделок за работой. Шестидесятипятилетние женщины сидели перед своими домами, разведя дряблые бедра, выше которых все было окутано черным. Отец тогда чуть не свел его с ума, вступив с ними в бесконечные переговоры о минете, и он даже убежал в конец улицы и стоял там под вывеской: «Амонтильядо фино имансанилья пасада».

Названия улиц, скользя, исчезали за его спиной, пока он не вышел на Сан-Хуан-де-Пальма, забитую людьми, пившими пиво рядом с пивной под двумя пальмами, верхушки которых терялись в ночной тьме. Как легко было чувствовать себя одиноким в этом городе. Он прошел дальше, мимо дома герцогини де Альба. Однажды он побывал там и постоял под каскадом огромных бугенвиллий, потягивая нектар в высшем обществе. Так ли чувствуют себя бродяги? Я, похоже, ухожу в бега от самого себя.

Легкий ветерок холодком пробежался по потному лбу. Вроде бы он ни о чем не думал, но слова стали выплывать из ниоткуда, непрошеные. Мужской климакс. Сорок пять. Пора. И еще какая-то чушь из журналов Мануэлы. Нет. Это просто обычное естественное старение. Ползучее наступление, замеченное душой и телом. Возраст — это замещение возможности вероятностью при ежедневном сокращении шансов — Франсиско Фалькон, июнь 1996-го.

Он вдруг бросился бежать, словно надеялся оторваться от того, что творилось у него в голове. Люди расступались перед ним, вспугнутые его громким топотом, а наделенные более сильным стадным инстинктом устремлялись за ним следом, как будто он точно знал, куда бежит. Дураки, чертовы идиоты. Когда он достиг улицы Матахакас, за ним мчались уже человек двадцать, и в этот момент он увидел материализующуюся из темноты толпу и ощутил глубокую сосредоточенность, которую севильцы приберегают для двух вещей — La Virgen и los toros.

В конце улицы у Эскуэлас-Пиас над колышущимся морем черных голов возникла озаренная светом свечей Дева Мария. Ее склоненная голова, усыпанные драгоценностями белые одежды, залитые слезами щеки были окутаны дымом курящихся благовоний. Платформа качалась и подрагивала в темноте, омываемая волнами благоговения, которое устремляли к ней теснившиеся внизу люди.

Фалькона толкали вперед, к поразительному образу красоты, которая его одновременно восторгала и отвращала, преисполняла мистическим трепетом и пугала. Толпа впереди все уплотнялась. Рядом с ним женщины-карлицы шептали молитвы и целовали свои четки. Он оказался в плену этого причудливого параллельного мира. Аламеда с ее шлюхами и оскотинившимися клиентами, с ее наркоманами, жаждущими опасного забвения, жила совсем другой жизнью, полной крови и грязи. Жизнью, находившейся где-то далеко за пределами этой соборной тишины, этой чистой и очищающей красоты, несомой потоком почитания и поклонения.

Неужели все мы существа одного вида?

Этот вопрос, пришедший ему в голову вроде бы случайно, натолкнул его на мысль, что добро и зло вполне могут сосуществовать в одном месте, в одном человеке. Даже в нем самом. Его вдруг охватила паника. Ему захотелось немедленно выбраться из толпы, но двигаться можно было только вперед.

Богородица остановилась и медленно опустилась во тьму. Колеблющийся свет свечей скользнул по ее лицу, блеснул в хрустальных слезах, в печальных глазах. Ему надо было пройти мимо нее, мимо этого страшного символа утраты, этого яркого примера варварства человечества. Он стал расталкивать кающихся грешниц, мирных матерей, задел отца со спящим ребенком за спиной. Он больше не в силах был это выносить.

Ему хорошо доставалось. Его тыкали в спину, пока он протискивался мимо. Над ним потешались. Наконец он ударился о барьер, нырнул под него и побежал между безмолвно застывшими nazarenos в остроконечных колпаках, облаченными во все черное и сливавшимися с ночью. Их взгляды были обращены на него. Суровые взгляды из-под опущенных на лица капюшонов: молчальники — самый нетерпимый из орденов. Он мчался сквозь ряды босых людей, прочь от путешествующей Богородицы. Им владело отчаяние.

Толпа редела, и ему удалось свободно перескочить через ограждение, но Фалькон не снизил темпа, пока не выбежал на улицу Кабеса-дель-Рей-Дон-Педро, и только там, в безлюдии, осознал, что громко разговаривает сам с собой. Он попытался вслушаться в собственную речь, что было еще большим безумием. Совладав с собой, Фалькон двинулся дальше. Узким проулком он вышел на улицу Абадес и обомлел: там, лицом к дому, из которого она только что вышла, стояла его бывшая жена, Инес. Она смеялась; смеялась от души, согнувшись пополам и уперев руки в коленки, так что ее длинные волосы свисали чуть не до земли. Она смотрела на освещенную прозрачную дверь бара «Абадес», но Фалькон не сомневался в ее трезвости, так как она не выносила алкоголя. И еще он не сомневался: она смеялась потому, что была счастлива.

Дверь бара распахнулась, и оттуда вывалилась компания. Инес взяла кого-то под руку, и компания двинулась вдоль по улице, удаляясь от Фалькона. На Инес были туфли на очень высоких каблуках, как, впрочем, и всегда, но она так уверенно ступала в них по неровной булыжной мостовой, что дух захватывало. Ноги Фалькона, напротив, словно приросли к земле. Это мгновение словно разодрало его пополам. С одной стороны была его прежняя, счастливая семейная жизнь, с другой — его нынешнее, обособленное, мрачнеющее «я». А что посредине? Пропасть, расселина, бездонное обиталище кошмарных снов, спасти от которых может лишь резкое пробуждение к еще более жестокой реальности.

Фалькон пошел за ними, прислушиваясь к их оживленному разговору. До него долетали шутки о судьях и адвокатах. Он с облегчением вздохнул, поняв, что она веселится в обществе своих коллег, но каждый взрыв знакомого смеха Инес вонзался в него рогами быка-тяжеловеса. Ее веселость делала почти нестерпимой новую для него пытку. И когда кремень его воображения соприкоснулся с циркулярной пилой его подозрительности, в голове у него со звоном и скрежетом рассыпались искры.

На проспекте Конституции компания стала ловить такси. Фалькон из-за угла наблюдал, с кем поедет она. В одну машину сели четверо. Он успел заметить мелькнувшую лодыжку и пряжку на ремешке ее туфли. Дверь захлопнулась. Покинутый, он уныло смотрел, как красные огни задних фар исчезают в потоке машин.

Фалькон зашагал к реке, стараясь держаться широких проспектов, сторонясь узких улочек Эль-Аренала, туристов и их бесшабашного веселья. Он пошел по мосту Сан-Тельмо через черную с бликами света реку и остановился на середине, пораженный яркой рекламой на жилых зданиях вокруг площади Кубы: Tio Рере, Airtel, Cruzcampo, Fino San Patricio — херес, телефоны и пиво. Такова нынешняя Испания — учтены все наши потребности.

Внизу мерцала и плескалась река. Фалькону вспомнилась первая жена Рауля Хименеса. Мать не вынесла мук неизвестности. Интересно, не с этого ли места она прыгнула в бездну, подумал он, и вспомнил, что, по словам Консуэло Хименес, она однажды ночью пришла на берег и просто выкинула меня из жизни, как мусор. Фалькон представил себе, как женщину уносит течением, как вода постепенно накрывает ее лицо, заливает уголки глаз и рта, пока над ней не смыкается долгожданный мрак вечной ночи.

У него в кармане зазвонил мобильник. Его нелепое биканье очень кстати вторглось в его мрачные мысли. Фалькон приложил телефон к уху и, услышав шипение эфирных помех, понял, что это звонит он.

— Diga, — произнес Фалькон спокойно. Молчание.

Он ждал, на сей раз не разрушая чар излишними словами.

— Вам кажется, старший инспектор, что это ваше расследование, но вы должны себе уяснить, что это я рассказываю свою историю, и, нравится вам или не нравится, вы не помешаете мне досказать ее до конца. Hasta luego[51]

Воскресенье, 15 апреля 2001 года,

дом Фалькона, улица Байлен, Севилья

Фалькон проснулся с сильно бьющимся сердцем, все еще возбужденным выбросом адреналина. Проверил пульс — девяносто. Спустил ноги с кровати и почувствовал, что, ничего не начав, уже устал. Лицо у него горело, волосы взмокли от пота, будто он бегал всю ночь или, вернее, все утро. Он улегся спать только в четыре утра. Не хотелось идти домой.

Он час позанимался на велотренажере и, убедив себя, что его самочувствие стало намного лучше, принял душ и оделся. Внешний мир, отделенный от него толстыми стенами, казался вымершим. Он выпил кофе, съел гренок, натертый чесноком и политый оливковым маслом. Обычный завтрак его отца. Он поднялся в мастерскую и первым делом разложил дневники по порядку, отметив про себя, что качество книжек раз от разу ухудшалось: бумага становилась тоньше, швейное крепление сменилось клеевым, уже рассохшимся и плохо державшим страницы. Менялся и почерк. Первые дневники он с ходу вряд ли назвал бы отцовскими. Буквы пляшут, между словами разные промежутки, строчки к концу клонятся вниз, а знаки препинания расставлены так, будто их собрали в горсть и разбросали, как семена. Рука нетвердая, какая-то дерганая. Потом почерк выровнялся, но знакомой Хавьеру каллиграфичности он достиг только после возвращения отца в Испанию в шестидесятые годы.

Именно тут был пробел. Один дневник заканчивался летом 1959 года в Танжере, а следующий начинался с мая 1965 года в Севилье. В этот период все и случилось. Ушли из жизни его мать и мачеха. Отец создал свои «ню», стал знаменитым и покинул Марокко. Это была жизненно важная книга, но какие полицейские навыки могли помочь ему ее найти?

Время близилось к часу, и ему надо было спешить на обед к брату Пако в его поместье в Кортесильяс, в часе езды от Севильи. Он хотел бы приступить к чтению дневников прямо сейчас, но понимал, что ему придется почти сразу же бросить это занятие. Он решил ограничиться первой записью — попробовать pincho[52] перед gran plato.[53]

«19 марта 1932 года, Дар-Риффен, Марокко.

Сегодня мне семнадцать, и Оскар подарил мне книжку с пустыми страницами, сказал, я должен их заполнить. Прошел чуть не год с тех пор, как случился «инцидент» — иначе я теперь это не называю, — и я начал склоняться к тому, что надо бы записывать все события, как я их понимаю, а то забуду, кем был. Хотя после десяти месяцев муштры в легионе и зверской дисциплины я уже в большом сомнении. Чтобы выжить в казармах — лучше не думать; чтобы выжить в походах — тоже лучше не думать. Во время учений думать просто не удается: все происходит слишком быстро. Когда я сплю, я вижу только один сон, о котором думать не хочу. Поэтому я вообще не думаю. Я сказал об этом Оскару, а он мне ответил: «Не думаешь, значит, не существуешь». Понимай, как знаешь. Он утверждает, что эта книжка все изменит. Надеюсь, что еще не поздно. Жизнь до «инцидента» утратила смысл. Она никаким боком не соприкасается с нынешней. От школы осталось только умение читать и писать, хотя окружающие меня tontos[54] и того не умеют. Даже друзей не осталось. Моя семья меня забыла, умерла для меня. Кто я? Меня зовут Франсиско Луис Гонсалес Фалькон. В первый день моего пребывания в легионе капитан заявил нам, что мы — novios de la muerte.[55] Он был прав. Я жених смерти, но не в том смысле, в каком он это понимал».

Зазвонил мобильник. Это его сестра Мануэла напоминала ему, чтобы он не забыл за ней заехать. Она принялась жаловаться, что Пако собирается заставить ее отработать обед. Хавьер выразил ей свое сочувствие, хотя совсем ее и не слушал. Ему было не до такой ерунды.

Они выехали из города при ярком свете солнца и покатили на север по дороге в Мериду. Оказавшись среди перекатывающихся холмов и волнующихся лугов, Хавьер расслабился. Давление города, духота узких улиц, толчея, орды туристов, его все более запутывающееся расследование остались позади. Он никогда не разделял любви Пако к простому образу жизни, простору, быкам, пасущимся на выгоне, но сейчас, после убийства Рауля Хименеса, город, вместо того чтобы очаровывать, наводил на него страх. Не в первый раз он увидел ночное шествие с озаренной свечами Девой Марией. Один раз его занесло в такую процессию прямо с места преступления, и ничто в нем не колыхнулось. Он не принадлежал к числу сумасшедших поклонников культа Девы Марии. Но дважды за два дня пережил потрясение при встрече с этим манекеном на платформе, а прошлой ночью буквально запаниковал. Потребность убежать от него или, вернее, проскользнуть мимо него была инстинктивной. Она не имела рационального объяснения. Он встряхнул головой и откинулся на спинку, позволяя себе расслабиться, пока машина медленно ехала по ослепительно белой деревеньке Паханосас.

Доехав до фермы, Мануэла сразу же переоделась, сменив красный льняной костюм от Елены Брунелли на комбинезон ветеринара. Пако вскинул на плечо ружье и прихватил три анестезирующих шипа. Они сели в «лендровер» и покатили искать одного из retintos, у которого в боку была рваная рана, полученная в битве с другим быком.

Бык пасся под дубом в стороне от стада. Он был вполне взрослым, и Пако уже продал его для участия в предстоящей Ферии. Пако зарядил ружье и вогнал шип быку в ляжку. Тот потрусил от них в глубь рощи. Они ехали следом, пока он не опустился в траву на залитой солнцем лужайке, обескураженный слабостью в задних ногах. Они вышли из машины и направились к нему. При их приближении бык поднял голову усилием могучей холки. Он повел своим первобытным оком, и Хавьер на какой-то миг словно бы заглянул внутрь его головы. Там не было страха, а только безграничное ощущение собственной мощи, исчезающей под действием анестезии.

Бык уронил голову в траву. Мануэла промыла рану, наложила пару швов, сделала укол антибиотика и взяла анализ крови. Пако болтал без умолку, гладя бычий рог, ощупывая большим пальцем его точеное острие, и при этом держал в поле зрения других быков, которые могли и напасть. Хавьер, похлопывавший усыпленного гиганта по ляжке, вдруг позавидовал тому самоощущению, которое только что открыл в нем. Сложность делает людей слабыми. Если бы мы могли быть такими же собранными, как этот бык, такими же уверенными в своей силе, вместо того чтобы денно и нощно печься о своих жалких потребностях.

Мануэла ввела быку стимулятор, после чего они быстро ретировались в «лендровер». Мощная голова вскинулась, и бык тут же начал рывками подниматься, потому что инстинкт говорил ему, что в лежачем положении он уязвим. Наконец он встал, подобрался и заставил себя стронуться с места. Исчезая за деревьями, он уже вскинул задние ноги.

— Фантастический бык, — сказал Пако. — Он ведь поправится к Ферии, да? Ты как думаешь, Мануэла?

— Рана у него еще не заживет, но он, безусловно, покажет им, чего стоит, — ответила она.

— Обязательно сходи на него посмотреть, Хавьер. Он будет выпущен на арену «Ла-Маэстранса» в понедельник, двадцать третьего апреля, и, точно тебе говорю, никто, даже Хосе Томас, не одолеет этого быка, — с гордостью заявил Пако. — Пепе уже что-нибудь узнал?

— Ничего.

— Уверен, у него есть шанс. По законам статистики, до Ферии кто-нибудь обязательно отсеится.

На обед был жареный барашек, которого Пако приготовил в настоящей кирпичной печи, которую восстановил на ферме. За столом собралась куча народу, в том числе родители жены, дядья, тетки, жена Пако и четверо его детей. В кругу семьи Хавьер отвлекся от своих забот и выпил много красного вина, больше обычного. Потом всех сморил сон. Мануэле даже пришлось будить Хавьера, который спал как убитый.

Уже начинало темнеть, когда они подошли к машине. Хавьер, еще не совсем протрезвевший, не очень твердо держался на ногах. Пако обнял его за плечи. Прощание затянулось.

— Кто-нибудь из вас знал, что папа был в легионе? — спросил Хавьер.

— В каком легионе? — заинтересовался Пако.

— В Третьем иностранном легионе в Марокко. В тридцатые годы.

— Я не знал, — ответил Пако.

— Ага! — воскликнула Мануэла. — Ты расчищал мастерскую. А я-то все думала: когда наконец братишка за это примется?

— Я просто читал оставшиеся после него дневники, вот и все.

— Он никогда не говорил о таких древних временах… о гражданской войне, — заметил Пако. — Я не помню, чтобы он вообще что-нибудь рассказывал о своей жизни до Танжера.

— Он еще упоминает о каком-то «инциденте», — сказал Хавьер, — о том, что случилось, когда ему было шестнадцать лет, и что заставило его уйти из дома.

Пако и Мануэла покачали головами.

— Ты, надеюсь, соизволишь сообщить нам, братишка, если наткнешься еще на одну обнаженную фигуру, завалившуюся за какой-нибудь сундук. Ведь было бы не очень честно о ней умолчать, правда?

— Да там их сотни. Выбирай, что понравится.

— Сотни?

— Сотни каждой из них.

— Я говорю не о копиях, — сказала Мануэла.

— И я тоже… это все подлинники.

— Давай-ка попонятнее, братишка.

— Он писал их снова и снова, как будто пытался вновь приобщиться… к таинству настоящего творчества, что ли. Все они ничего не стоят, и он это знал, а поэтому хотел их уничтожить.

— Если это папины работы, значит, они не могут ничего не стоить, — обиделась Мануэла.

— Но они даже не подписаны.

— Мы и сами сумеем все уладить, — сказала Мануэла. — Как звали того мерзкого типа, чьими услугами он обычно?.. Ну, этого, любителя героина. Он жил недалеко от Аламеды.

Оба брата молча уставились на нее, а Хавьер сразу вспомнил слова из письма отца. Мануэла с вызовом посмотрела на них.

— Эх! Que cabrons sois![56] — воскликнула она с мерзко утрированным андалузским акцентом. Они рассмеялись.

Хавьер даже не стал спрашивать их, почему все они носят девичью фамилию отцовской матери — Фалькон, хотя по всем правилам должны были бы быть Гонсалесами. Только дневники могли что-то прояснить. Пако и Мануэла явно ничего не знали.

Обратно в Севилью машину вела Мануэла, а Хавьер прикорнул возле дверцы. По мере приближения пока еще невидимого города в нем все сильнее нарастало напряжение, внутрь просачивался страх. Небо окрасилось оранжевым заревом, а он, замкнувшись в себе, блуждал по узким аллеям собственных раздумий, по тупикам незавершенных мыслей, по людным проспектам полузабытых событий.

Вернувшись к себе домой на улицу Байлен, он прошел на кухню и напился охлажденной в холодильнике воды прямо из бутылки. У входной двери звякнул колокольчик. Он посмотрел на часы. Половина десятого вечера. Он никого не ждал.

Фалькон распахнул дверь и увидел сеньору Хименес, стоявшую метрах в двух от порога, как будто она в последний момент решила уйти, не дожидаясь, когда он откроет дверь.

— Я забирала свои вещи из отеля «Колумб», — сказала она, — и вспомнила, что ваш дом тут, неподалеку, ну, и решила зайти, если вы не возражаете.

Странное совпадение, если учесть, что он только что вошел.

Он посторонился, пропуская ее внутрь. Ее волосы на этот раз выглядели несколько иначе, чуть менее картинно, чем раньше. На ней был черный полотняный жакет, черная юбка и красные атласные босоножки-шлепанцы на низкой шпильке, делавшие ее вдовий траур не таким уж и мрачным. Она первой прошла во внутренний дворик. Он шел за ней, глядя на ее голые пятки и упругие мышцы.

— Вы хорошо знаете дом, — заметил Фалькон.

— Я видела только внутренний дворик и комнату, где он выставлял свои работы, — ответила она. — Вы, насколько я понимаю, ничего тут не меняли.

— Даже картины все еще здесь, — заметил он, — висят именно так, как он их развесил, показывая в последний раз. Энкарнасьон регулярно стирает с них пыль. Мне надо бы их снять… навести порядок.

— Странно, что ваша жена не занялась этим сама.

— Она пыталась, — сказал Фалькон. — Но я тогда еще не был готов к тому, чтобы освободить дом от его присутствия.

— Его присутствие было очень ощутимым.

— Да, кое-кого оно приводило в трепет, но, думаю, только не вас, сеньора Хименес.

— Однако ваша жена… ее, вероятно, это угнетало… или подавляло. Знаете, женщина любит устраивать хозяйство по-своему и чувствует себя не в своей тарелке, если…

— Не хотите ли взглянуть? — спросил он и направился через дворик, явно не желая допускать ее в свою личную жизнь.

Ее каблучки игриво зацокали по старым мраморным плитам, которыми было выстлано пространство вокруг фонтана. Фалькон открыл стеклянные двери комнаты, включил свет, жестом пригласил гостью войти и по выражению ее лица понял, что она испытала неожиданное потрясение.

— Что вас так поразило? — спросил Фалькон.

Консуэло Хименес медленно обошла вокруг комнаты, внимательно и подолгу разглядывая каждую картину: от куполов и контрфорсов церкви Сан-Сальвадор до Геркулесовой колонны на Аламеде.

— Они все здесь, — сказала она, ошарашенно глядя на него.

— Что? — не понял он.

— Три картины, которые я купила у вашего отца.

— А-а-а, — протянул Фалькон, стараясь не обнаруживать своего замешательства.

— Он уверял меня, что они уникальны.

— Они таковыми и были… в момент продажи.

— Не понимаю, — сказала она, на этот раз уже раздраженным тоном, ухватившись за полы жакета.

— Скажите, сеньора Хименес, когда мой отец продавал вам картины… вы немножко выпили, закусили во дворике, а потом… что было потом? Он взял вас под локоток и привел сюда. Не шептал ли он вам доверительно: «В этой комнате продается все, кроме… вот этого!»

— Именно так все и было.

— И вы попались на эту удочку три раза?

— Ну, конечно же, нет. Так он сказал в первый раз…

— Однако вы решили купить именно эту картину?

Она пропустила вопрос мимо ушей.

— В следующий раз он сказал: «Боюсь, это вам не по карману».

— А потом?

— «Эта картина чудовищно обрамлена… Я не хотел бы продавать ее вам».

— И каждый раз вы покупали именно то, что он якобы не желал вам сначала уступать?

Она в ярости топнула ногой, осознав всю нелепость и унизительность своего тогдашнего положения.

— Не расстраивайтесь, сеньора Хименес, — попытался успокоить ее Фалькон. — Ни у кого, кроме вас, именно этих пейзажей нет. Он не страдал ни глупостью, ни легкомыслием. Это была всего лишь безобидная игра, в которую ему нравилось играть.

— Потрудитесь объяснить, — резко сказала она, и Хавьер почувствовал облегчение оттого, что не принадлежит к числу ее наемных работников.

— Я могу рассказать, как это делалось, но побудительные мотивы мне самому до конца не ясны, — начал Хавьер. — Я никогда не участвовал ни в каких вечеринках, а сидел у себя и читал американские детективы. Когда гости уходили, отец, обычно вдрызг пьяный, врывался в мою комнату и, независимо от того, спал я или нет, орал: «Хавьер!» — и потрясал пачкой денег у меня перед носом. Своей выручкой за вечер. Если я спал, то спросонья бормотал что-то одобрительное; если не спал — то кивал поверх книги. После этого он бежал прямиком в мастерскую и рисовал точно такую же картину, как только что проданная. Наутро она обычно уже была вставлена в раму и висела на стене.

— Очень оригинально, — брезгливо поежившись, заявила она.

— Я сам видел, как он рисовал вот эту крышу собора. Знаете, сколько это заняло у него времени?

Она посмотрела на картину — фантастически сложную комбинацию взмывающих ввысь контрфорсов, стен и куполов, заряженную энергией кубизма.

— Семнадцать с половиной минут, — объявил Хавьер. — Отец сам попросил меня засечь время. Он был накачан вином и наркотиками.

— Но чего ради он это делал?

— Сто процентов прибыли за ночь.

— Но зачем такому человеку надо было?.. То есть это же просто смешно. Они стоили дорого, но не думаю, чтобы я заплатила за каждую из них больше миллиона. Чего он добивался? Ему что, нужны были деньги, или дело в чем-то другом?

Они помолчали. С дворика пахнуло теплым ветерком.

— Не хотите получить свои деньги назад? — спросил он.

Она медленно отвела взгляд от картины и посмотрела на него.

— Он не истратил их, — объяснил Фалькон, — ни единой песеты. Он даже не стал класть их в банк. Все деньги здесь, в его мастерской, лежат наверху в коробке из-под стирального порошка.

— Но что же все это значит, дон Хавьер?

— Это значит… что вам, возможно, не стоит уж слишком на него сердиться, потому что, в конечном счете, он играл против себя.

— Можно мне закурить?

— Конечно. Давайте выйдем во дворик, и я вам там чего-нибудь налью.

— Виски, если у вас есть. Мне, после всего этого, нужно что-то крепкое.

Они устроились на кованых железных стульях за инкрустированным столиком под единственным в галерее фонарем и молча потягивали виски. Фалькон спросил ее о детях, она что-то ответила, хотя мысли ее явно были далеко.

— Я в пятницу ездил в Мадрид, — сказал он, — специально чтобы повидаться со старшим сыном вашего мужа.

— Вы очень четкий человек, дон Хавьер, — заметила она. — Я отвыкла от такой скрупулезности, прожив столько лет среди севильцев.

— Я особенно скрупулезен, когда заинтригован.

Вдова вскинула ногу на ногу, нацелив на Фалькона изящно выгнутый под атласной перемычкой шлепанца носок. Она производила впечатление женщины, знавшей, как вести себя в постели, и весьма требовательной, но вместе с тем и способной вознаграждать. Эта чисто теоретическая оценка вдруг разбудила в нем сладострастие, ему представилось, как она опускается на колени, оборачивается на него через плечо, а ее черная юбка задирается вверх, обнажая бедра. Не привыкший к таким вторжениям неконтролируемых образов в свой рассудок, Фалькон встряхнул головой. Усилием воли он прекратил это безобразие и сосредоточил внимание на кусочке льда в стакане.

— Вы хотели узнать, почему Гумерсинда покончила с собой, — нарушила она молчание.

— Меня заинтересовало то состояние давящей тоски, в котором, по вашим словам, находился ваш муж и которое, возможно, заставило Гумерсинду покончить счеты с жизнью. Я хотел понять, что могло стать причиной такой опустошенности.

— Все полицейские похожи на вас?

— Мы обычные люди… каждый из нас не похож на другого, — ответил Фалькон.

— Так что же вы выведали?

Он подробно передал ей свой разговор с Хосе Мануэлем. Консуэло Хименес вся превратилась в слух, и от ее самодовольной сексуальности не осталось и следа. Туфля, которая покачивалась так близко от его колена, опустилась на мраморную плитку пола рядом со своей парой. Когда он подошел к концу рассказа, прежний апломб сохраняли лишь подкладные плечи ее жакета. Фалькон налил еще виски.

— Los Ninos de la Calle, — закончил он.

— Я тоже об этом подумала, — сказала она.

— Его помешанность на безопасности.

— Мне следовало выяснить, что совершил Рауль. Я не должна была прятать голову в песок. Мне надо было докопаться до правды, чтобы понять его… его мотивы.

— А что, если бы вам пришлось посвятить этому всю свою жизнь?

Она закурила еще одну сигарету.

— Вы полагаете, это имеет какое-то отношение к убийству?

— Я спросил его, не думает ли он, что Артуро все еще жив, — сказал Фалькон.

— И вернулся, чтобы отомстить? — спросила сеньора Хименес. — Но это же абсурд. Я уверена, что они убили бедного мальчика.

— А зачем? Я, напротив, уверен в том, что они как-то его использовали… засадили за какую-нибудь черную работу вроде плетения ковров.

— Как раба? — поинтересовалась она. — А вдруг он убежал?

— Вы когда-нибудь бывали, например, в Фесе? — спросил он. — Представьте себе Севилью без большей части ее главных зданий, без ее скверов и буйной растительности, стиснутую до такой степени, что дома почти соприкасаются крышами, и вываренную до размягчения костей. Умножьте все это на сто, вычтите из сегодняшнего дня тысячу лет, и вы получите Фес. Вы можете войти в медину[57] ребенком и выйти оттуда стариком, не обойдя всех улиц. Если бы даже ему удалось убежать и он сумел бы выбраться из медины, куда бы он мог направиться? Где его документы? Он ничей и ниоткуда.

Консуэло вздрогнула при мысли о такой ужасной возможности.

— Так, значит, это его вы теперь ищете?

— Вышестоящие полицейские чины, то есть люди, которым выделяют из бюджета ассигнования на управление полицией, испытывают отвращение ко всяческим фантазиям. Одной записи моей беседы с Хосе Мануэлем недостаточно, чтобы убедить их начать розыск. Нам предписано больше трудиться и меньше заниматься измышлениями, потому что все результаты наших трудов предъявляются судье, а у них в судах выдумок не терпят.

— И что же вы собираетесь предпринять?

— Пройтись по всей биографии вашего мужа и посмотреть, нет ли там чего-нибудь ценного для нас, — сказал он. — Кстати, вы могли бы помочь.

— А это снимет с меня подозрение? — спросила она.

— Не раньше, чем мы найдем убийцу, — ответил Фалькон. — Но ваша помощь сэкономила бы мне уйму времени, избавив меня от необходимости ворошить события жизни длиной в семьдесят восемь лет.

— Я могу помочь только с последними десятью годами.

— Ну, и это неплохо; ведь туда входит период, когда он был в центре общественного внимания… в связи с «Экспо — девяносто два».

— А-а, строительный комитет, — обронила она.

— Существует еще интересный феномен превращения «черных» песет в «белые» евро.

— Полагаю, вам уже все известно о ресторанном бизнесе.

— Меня не интересуют мелкие махинации с налогами, донья Консуэло. Это не мое ведомство. Я должен выявлять вещи, потенциально более опасные. Например, сделки, заключенные под честное слово, которого кто-то не сдержал, что обернулось потерей состояний и крушением жизней и могло стать мощным импульсом для мести.

— Так вы поэтому пришли в угрозыск? — спросила она, поднимаясь с места.

Он не ответил и пошел проводить ее до двери, стараясь не вслушиваться в то, как ее острые каблучки выстукивали по мрамору азбукой Морзе слово «С-Е-К-С».

— Кто представил вас моему отцу? — спросил он, прибегнув к отвлекающему маневру.

— Рауль получил приглашение и послал меня. Я работала в картинной галерее, и он решил, что я что-то смыслю в искусстве.

— Так вы поэтому свели знакомство с Районом Сальгадо?

Она и не подумала парировать удар.

— Его галерея рассылала приглашения. Рамон встречал гостей и знакомил их друг с другом.

— Это Рамон Сальгадо сообщил вам о вашем поразительном сходстве с Гумерсиндой?

Она прищурилась, как будто не могла припомнить, чтобы когда-нибудь говорила об этом. Фалькон распахнул дверь, от которой к улице Байлен вела аллейка, обсаженная апельсиновыми деревьями.

— Да, он, — сказала она. — Мой сегодняшний приход сюда воскресил прошлое. Позвонив, я услышала, как Сальгадо о чем-то переговаривается с гостями, поэтому, открывая дверь, он стоял вполоборота ко мне, и когда наши глаза встретились, его, по-моему, чуть не хватил удар. Мне кажется, он даже назвал меня Гумерсиндой, хотя, возможно, это уже игра моего воображения. Но к тому времени, когда дело дошло до выпивки, он уже точно меня просветил, потому что я, помнится, хватанула виски и как идиотка выболтала все вашему отцу, с которым полжизни до смерти хотела познакомиться.

— Значит, Рамон и ваш муж знали друг друга с Танжера?

И этого она ему вроде бы не говорила.

— Не уверена.

Они обменялись рукопожатием, и сеньора Хименес зашагала к улице Байлен, а он стоял в дверях, глядя на ее ноги, потом закрыл дверь и отправился прямиком в мастерскую.

20 марта 1932 года, Дар-Риффен, Марокко

Оскар (я точно не знаю, так ли в действительности его зовут, но он так себя называет) не только мой старшина, он еще и мой наставник. Когда-то, в «реальной жизни», как он ее называет, он был учителем. Это все, что я о нем знаю. Los brutos[58] (мои сослуживцы) говорят, что Оскара сослали сюда за издевательства над детьми. Они, правда, не могут знать этого наверняка, поскольку одна из заповедей легиона гласит: никто не обязан рассказывать о своем прошлом. Los brutos, конечно же, получают огромное удовольствие, рассказывая о своем прошлом мне. Большинство из них — убийцы, некоторые и убийцы и насильники. Оскар говорит, что это мясные туши с примитивным механизмом внутри, который позволяет им ходить на двух ногах, общаться, испражняться и убивать людей. Los brutos относятся к Оскару с подозрением только из-за того, что у них вызывают страх и недоверие даже зачатки разума. (Пишу я в этой книжке только тогда, когда никого поблизости нет или когда Оскар пускает меня в свою комнату.) Однако los brutos его все же уважают. Каждый из них хоть раз да получил от него по зубам.

Оскар взял меня под свою опеку после того, как застал за рисованием в казарме. Он велел двоим los brutos держать меня, а сам вырвал из моих рук лист бумаги и сразу признал в изображенной на нем зверски-умной физиономии свой портрет. Я оцепенел от страха. Он сгреб меня за воротник и поволок в свою комнату под улюлюканье довольных los brutos. Он шмякнул меня об стену с такой силой, что я мешком сполз на пол. Он еще раз посмотрел на рисунок, присел на корточки, приблизил свое лицо к моему и заглянул мне прямо в душу своими отливающими сталью голубыми глазами. «Кто ты?» — спросил он, что было очень странно. Я не придумал ничего лучше, как назвать свое имя и заткнуться. Он тогда заявил мне, что рисунок очень хороший и что он будет моим учителем, но ему приходится держать марку. Поэтому он меня поколотил.

17 октября 1932 года, Дар-Риффен

Я признался Оскару, что с того дня, как он дал мне эту книжку, я сделал в ней только две записи. Он пришел в ярость. Я ему объяснил, что мне нечего описывать. Все дни мы проводим в бесконечных учениях, завершающихся пьянками и драками. Он напомнил мне, что этот дневник должен быть не отчетом о внешнем, а исследованием внутреннего. Понятия не имею, как залезть в эту внутренность, о которой он говорит. «Пиши о том, кто ты есть», — сказал он. Я показал ему свою первую запись. Он говорит: «То, что ты остался без родных, вовсе не означает, что жизнь твоя кончилась. Они всего лишь посыл, теперь тебе надо утвердиться в своем собственном контексте». Я дословно записал эту фразу, не поняв ее смысла. Он привел слова какого-то французского философа: «Я мыслю, следовательно, я существую». Я спросил: «А что значит мыслить?» Мы оба долго молчали, и мне почему-то представился поезд, мчащийся по неоглядным просторам. Я сказал ему об этом, и он заметил: «Ну что ж, начало положено».

23 марта 1933 года, Дар-Риффен

Я только что завершил мою первую большую работу: запечатлел в карикатурном виде всю нашу роту, причем не скопом, а каждого по отдельности, верхом на собственном верблюде, чем-то похожем на своего седока. Я наклеил эти картинки на планшеты и повесил в казарме, так что все они составили караван, направляющийся к арке Дар-Риффена, на которой вместо обычного девиза легионеров красовалась надпись: «Legionarios a beber, legionarios а joder»[59] К нам валом повалили офицеры — полюбоваться на мое творчество. Оскар содрал мою карикатурную арку со словами: «Ни к чему это, чтобы тебя подвели под трибунал за глупый рисунок». Зато сигарет у меня теперь в избытке.

12 ноября 1934 года, Дар-Риффен

На днях мы отпраздновали возвращение полковника Ягю с частью легиона, которую посылали в Астурию для подавления восстания горняков… У Оскара мрачный вид. Los brutos не встретили никакого сопротивления и, освободив Овьедо и Хихон, «продемонстрировали отсутствие дисциплины и неповиновение приказам». То есть они убивали, насиловали и калечили, не боясь наказания. Оскар, к слову, признался, что он немец, и вконец извел меня, на все лады повторяя, что немецкие солдаты никогда не повели бы себя подобным образом. Его стоявшие в углу сапоги, казалось, кренились от хохота. «Это начало катастрофы», — заявил он. Я так не считаю и только с волнением выслушиваю кровавые истории, которые рассказывают и пересказывают по тысяче раз. По-видимому, я так и не научился мыслить. Из книжек по истории, подсунутых мне Оскаром, я вынес одно: мыслителей всегда преследовали, расстреливали, вешали или обезглавливали.

17 апреля 1935 года, Дар-Риффен

Моя вторая большая работа: полковник Ягю хочет, чтобы я написал его портрет. Оскар дал мне совет: «Людям не нравится правда, если она не совпадает с их собственным представлением о ней». Только увидев сидящего передо мной полковника Ягю, я осознал всю сложность задачи. Это настоящий буйвол, в очках с толстыми круглыми стеклами, с седыми, сильно поредевшими волосами, с тяжелой челюстью и дружелюбной полуулыбочкой, в которой сквозит жестокость. Я усадил его так, чтобы не бросались в глаза все недостатки. Спросил, хочет ли он остаться в очках, и он ответил, что без очков будет похож на слепого кутенка. Я заметил на спинке кресла пальто с меховым воротником и попросил полковника в него облачиться, сказав, что мех выгодно оттенит его лицо и подчеркнет мужественные, героические черты. Он надел пальто. Мы вроде бы нашли взаимопонимание.

15 мая 1935 года, Дар-Риффен, Марокко

Портрет произвел фурор. Состоялась неофициальная церемония первого показа в избранном кругу офицеров. Полковник Ягю в восторге от их отзывов. Меховой воротник поистине был ниспослан свыше. Я сузил ему лицо, а подбородок выдвинул вперед, придав ему вид дерзкого, жизнерадостного и надежного человека, и вдобавок храброго и предприимчивого. На заднем плане я изобразил плотные шеренги легионеров, марширующих под аркой с подлинным девизом: «Legionarios a luchar, legionarios а morir».[60] Оскар сказал мне: «Налицо полное совпадение иллюзий». Полковник Ягю не стал вешать портрет на стенку. Не захотел показаться более самолюбивым или тщеславным, чем его начальство.

14 июля 1936 года, Дар-Риффен

Летние маневры закончились парадом, который принимали генерал Ромералес и генерал Гомес Морато, два наших самых главных военачальника Африканской армии. Оскар, у которого прямо-таки особый нюх на такие дела, говорит, что определенно что-то намечается. Объясняет он это тем, что во время устроенного после парада банкета, еще до того как подали десерт, раздались крики: «Cafe!», явно являвшиеся не требованием принести кофе, а сокращенным: «Camaradas! Arriba! Falange Espanola!»[61] Значит, дело не обошлось без полковника Ягю. Он фалангист[62] и, по мнению Оскара, ненавидит генерала Гомеса Морато. Не знаю, откуда у него такие сведения, но он говорит, что мне достаточно понаблюдать за офицерами, которые приходили смотреть портрет полковника Ягю.

Мы сидим в нашем лагере без всякой информации о том, что происходит за проливом. Оскар нашел газету «Эль Соль» со статьей, где сообщалось, что рядом со своим домом в Мадриде, через месяц после своей свадьбы, был застрелен лейтенант по имени Хосе Кастильо. «Это дело рук фаланги», — объявил Оскар. Я в совершенном недоумении. Не понимаю, на чьей мы-то стороне. Я спросил Оскара, кого нам поддерживать, а он мне ответил: «Того, кто нами командует, если не хочешь получить пулю в лоб». По крайней мере, не надо принимать никаких серьезных решений на этот счет, хотя Оскар огорошил меня, добавив: «Кто бы это ни был».

Под вечер он позвал меня к себе. Он был очень возбужден. По радио сообщили, что Кальво Сотело застрелен. Вся Испания в шоке. А я и бровью не повел, потому что вообще в первый раз услышал это имя. Оскар отвесил мне здоровенный подзатыльник. Сотело — лидер монархистов и видная фигура среди правых. Его убийство приведет к ужасным последствиям. Я спросил, кто его убил, и Оскар начал перебрасывать воображаемый мячик с руки на руку, приговаривая: «Зуб за зуб, зуб за зуб».

«Только левые на этот раз зашли слишком далеко, — сказал он. — Кальво Сотело занимал такое положение, что его устранение не объяснишь личными мотивами. Убийство, конечно же, политическое, и теперь, могу поручиться, начнется гражданская война». Я спросил его, с кем он теперь, а он протянул вперед руки, показав мне ладони, покрытые такой сложной сетью линий, что я сразу же решил их нарисовать. «Ясное дело, с тобой», — сказал он, и я ушел, так ничего и не поняв.

19 июля 1936 года, Сеута

Полковник Ягю вывел нас из казармы в 9 вечера, а к полуночи мы уже овладели портом Сеуты. Не было сделано ни единого выстрела: ни нами, ни в нас. Мы были разочарованы тем, что не встретили никакого сопротивления, потому что все, как один, рвались в бой. Утром нам сообщили, что Мелилья, Тетуан, Сеута и Лараче находятся под контролем военных и что генерал Франко собирается принять на себя командование.

Рано утром мы совершили марш-бросок обратно в Дар-Риффен. Днем к нам в лагерь прибыл генерал Франко, и нас всех выстроили на плацу, чтобы мы его приветствовали. К нашему собственному удивлению, нами овладело дикое воодушевление. Полковник Ягю произнес речь, начинавшуюся словами: «Вот они, перед вами, в точности те же, какими вы их оставили…», и мы увидели, что генерал тронут до слез. Мы проревели: «Франко! Франко!», а он объявил о повышении нашего денежного довольствия на одну песету в день. Мы снова взорвались восторженными криками.

6 августа 1936 года, Севилья

С недавних пор я на испанской земле. Мы в числе первых были переправлены через пролив на пароходе, хотя страшно жалели, что не на аэроплане. Нас посадили на грузовики, и мы погнали в Севилью по совершенно пустым дорогам, прямо по разделительной линии. Оттуда нас направили на Мериду под началом полковника Ягю. Нам объяснили, что любой поднявшийся против нас — коммунист и, как таковой, враг Испании, и что подобных людей следует сурово наказывать, не проявляя ни капли сострадания. Говорят, что оппозиция «кладет в штаны» при одной только мысли об Африканской армии. Со времени астурийского восстания наша слава бежит впереди нас. Эти пробуждающие кровожадность приказы действуют на нас электризующе. Мы уже и так были распалены, а теперь еще чувствуем свою правоту и непобедимость.

10 августа 1936 года, недалеко от Мериды

Марафон был жесточайший (300 км за четыре дня), и мы быстро усвоили, что слухи о том ужасе, который мы вселяем, распространяются со скоростью звука. Мы называем это castigo, возмездием. Наталкиваясь на сопротивление, мы прокладывали себе путь по городам и деревням ножами и мачете. Холодное оружие внушает страх, оно не безлико, как пули.

В Эль-Реал-де-ла-Хара люди бежали в горы, как говорится: из огня да в полымя. Их окружили марокканские стрелки, которые творили такие зверства, что мы не встречали сопротивления до самого Альмендралехо. Там мы буквально осатанели и поубивали всех, кто был в городе. Сотни мужских и женских трупов усеяли улицы. Из-за жары вонь вскоре сделалась невыносимой, и мы покинули мертвые дома, укрытые саваном стелящегося над горящими крышами дыма. Оскар пристает ко мне, требуя «записать все это», но я слишком измотан после тяжелого дня.

11 августа 1936 года, Мерида

Офицеры шутят, что они проводят среди крестьян «аграрную реформу».

Один марокканский стрелок показал нам свою грязную, вонючую коллекцию мужских яичек. У них такой ритуал — кастрировать убитых. Этого Оскар уже не вынес и написал рапорт нашему ротному командиру, после чего подобные изуверства были запрещены.

15 августа 1936 года, Бадахос

Четвертый полк легиона штурмовал Тринидад. Парни вступили туда с песней и были встречены ураганом прямого пулеметного огня, что в первый момент обратило их в бегство. При второй попытке они прорвались в ворота, и вслед за ними вошли мы, спотыкаясь об их трупы. Сражение шло за каждую улицу, но наконец мы пробились к центру. Днем всех, кого подозревали в непокорности, согнали на арену для боя быков рядом с собором. Плач и вой стоял несусветный, но нас жутко остервенило то, что столько наших полегло в начале штурма. Выстрелы гремели до ночи. Марокканские стрелки обшарили весь город, дом за домом, разыскивая тех, у кого было оружие или хотя бы синяк на плече от отдачи ружья. Помня об астурийских безобразиях, Оскар всеми силами старался удержать нас под контролем, не позволяя присоединиться к оргии мародерства и насилия, устроенной легионерами из других рот и марокканскими стрелками. Приятели мои ворчали, пока Оскар не притащил несколько ящиков с самым разным спиртным, украденным из бара. Мы сливали aguardiente,[63] анисовку и красное вино в один стакан и теперь называем этот напиток «землетрясением».

22 сентября 1936 года, Македа

Теперь я знаю, что значит быть закаленным боем. Раньше эти слова ассоциировались у меня только с ветеранами. А сейчас я понимаю, что это особое состояние ума, позволяющее держаться. Оно проистекает из необходимости принимать множество решений в крайне напряженной обстановке, полностью подавлять страх, видеть, как ежедневно вокруг тебя гибнут люди, превозмогать усталость, мириться с неизбежностью сражения.

29 сентября 1936 года, Толедо

Атаковать начали в полдень 27 сентября. Перед штурмом нас строем провели мимо изуродованных трупов двух казненных националистов в нескольких километрах от города. Сверху пришел приказ: «Вы знаете, что делать». Сражение было яростным, и регулярная пехота несла большие потери. Когда мы уже думали, что нам придется отступить и перегруппироваться, левые развернулись и побежали. Уличных боев почти не было. В тот день марокканцы особенно зверствовали, они так орудовали своими мачете, что по крутым мощеным улицам города бежали ручьи крови. Госпиталь Святого Иоанна забросали гранатами, а когда стрелки подошли к семинарии, где засела группа анархистов, она начала полыхать.

30 сентября 1936 года, Толедо

Оскар узнал, что республиканцы оставили в городе картины Эль Греко, и через нашего ротного договорился о том, чтобы нам разрешили их посмотреть. В итоге мы увидели семь изображений апостолов, но знаменитого «Погребения графа Оргаса» там не оказалось. Я был заворожен и все гадал, какой техникой он пользовался, чтобы добиться впечатления исходящего от апостолов света, которым пронизаны даже их одежды. После грохота битвы, увечий, залитых кровью улиц мы обрели покой, стоя перед этими картинами, и в тот момент я понял, что хочу стать художником.

20 ноября 1936 года, университетский городок Мадрида

Война вошла в новую стадию. Мы больше недели закидывали собственную столицу разрывными снарядами и зажигалками. По железной дороге нас перебросили на западный берег реки Мансанарес, однако каждая наша попытка переправиться через нее оканчивалась неудачей. И вдруг мы каким-то чудом очутились на другом берегу и быстро подбежали к университету, откуда в нас никто не стрелял. Мы никак не могли понять, что случилось: то ли в решающий момент у них снова сдали нервы, то ли это обычное для республиканцев дело: сняться с позиций, не дождавшись замены. Начавшееся вскоре сражение подтвердило последнее. Мы заняли здание факультета архитектуры, но были выбиты из вестибюля факультета философии и филологии. Мы сражались с интернациональными отрядами немцев, французов, итальянцев и бельгийцев. Стены дрожали от песен немецких коммунистов и «Интернационала». Оскар сказал, что эти бригады сформированы сплошь из писателей, поэтов, композиторов и художников. Я спросил его, почему люди искусства поддерживают исключительно левых, а он, как всегда, ответил весьма загадочно: «Это у них в крови». И я, тоже как всегда, вынужден был поинтересоваться, что он имеет в виду. Он по-прежнему оставался учителем, я — учеником.

«Они творческие люди, — сказал он, — и хотят изменить порядок вещей. Им не нравятся старый монархический строй, Церковь, военные и землевладельцы. Они верят в силы простого человека и его право на равенство. Чтобы претворить это в жизнь, они должны разрушить все старые институты».

«И чем-то их заменить?» — спросил я.

«Вот именно, — ответил Оскар. — Они намерены заменить их другим строем… таким, который им по вкусу — без королей, священников, фабрикантов и фермеров. Тебе стоит поразмыслить над этим, Франсиско, если ты хочешь стать художником. Большое искусство меняет наш взгляд на вещи. Подумай об импрессионизме. Размытые образы Моне вызывали смех. А кубизм? Считалось, что после того как Брак был ранен в голову и перенес трепанацию черепа, он лишился рассудка. Вспомни о «Девушках из Авиньона» Пикассо — разве их можно назвать женщинами? А что, по-твоему, украшает стены квартиры генерала Ягю? Или генерала Варела?»

«Вам бы все только подшучивать надо мной», — сказал я.

Противник пошел в атаку. Мы осторожно подползли к окну и стали стрелять по людям, высыпавшим из дверей факультета философии и филологии (сами мы были на сельхозфаке). В здании клинической больницы произошел сильный взрыв (позднее мы узнали, что к марокканским стрелкам в лифте заслали бомбу). Мы решили оставить сельхозфак и ретироваться во Французский институт, заваленный трупами солдат польской роты. Когда мы мчались туда зигзагами, Оскар крикнул мне, что генерала Ягю, вероятно, уложат в могилу, завернув в холст с моим героическим произведением. Пули разносили в щепки деревянные двери здания, поэтому мы, резко свернув, нырнули в окно и совершили мягкую посадку прямо на трупы поляков. Потом мы из окон вели ответный огонь, пока атака не захлебнулась.

«Подумай об этом, — сказал Оскар. — Мы здесь находимся на переднем крае, но не просто гражданской войны, а всей культурной Испании и, возможно, даже всей цивилизованной Европы. Что ты намерен рисовать в будущем? Ягю верхом на лошади? Архиепископа Севильи в полном облачении? Или ты хочешь по-новому высвечивать женские формы? Открывать совершенство в линиях ландшафта? Отыскивать истину в мочеприемнике?»

Мы пробрались в заднюю часть здания и оттуда рванули вокруг госпиталя Святой Кристины к клинической больнице — помогать марокканским стрелкам. Разбитый вдребезги лифт мы обнаружили на дне шахты и побежали вверх по лестнице. В одной из лабораторий мы увидели шестерых мертвых солдат без всяких признаков пулевых или осколочных ранений. На полу дымились угли, и сильно пахло жареным мясом. Кругом было полно клеток с разным зверьем, и мы поняли, что марокканцы изжарили кого-то из них и съели. Обозрев эту диковатую картину, Оскар покачал головой. Мы поднялись на крышу и осмотрелись, пытаясь оценить обстановку. Я спросил Оскара, к чему склоняется он сам, а он просто ответил, что у него нет предпочтений. Он — аутсайдер.

«Это твое дело выбирать, — сказал он, — ты молодой. Тебе надо решать. Смотри сам… если захочешь переметнуться, на мой счет не беспокойся, я не буду стрелять тебе в спину, а в рапорте укажу, что ты перешел на сторону противника по творческим соображениям».

Вот то, что я больше всего ненавижу в Оскаре, — он всегда старается заставить меня думать и принимать решения.

25 ноября 1936 года, пригород Мадрида

Мы не пошли на прямой штурм Мадрида. Тот жизненно важный месяц, который мы провели в тиши Толедо, республиканцы использовали, чтобы сплотиться. Мы, конечно, могли переть напролом, но это стоило бы нам слишком дорого. Теперь стратегия изменилась. Мы собираемся окружить Мадрид и взять его измором. Мы — армия, которая ухитряется ловко переходить от самых современных методов (воздушная бомбардировка) к средневековым (осада)…

За минувшие шесть недель обе армии, видимо, более или менее сравнялись. Теперь у левых есть русские танки и самолеты, а в их Интернациональных бригадах сражаются добровольцы со всего мира. В их распоряжении порты на Средиземном море: Барселона, Таррагона, Валенсия. Оскар раньше повторял, что все закончится к Рождеству, теперь он думает, что это затянется на многие годы.

18 февраля 1937 года, недалеко от Васиамадрида

Нас согнали с дороги Мадрид — Валенсия, чего, собственно, мы и ожидали с тех пор, как на нее вступили. Нас с бреющего полета немилосердно обстреляли русские истребители. Мы в безвыходном положении, и нам остается только ждать, как будут развиваться события на Севере. У нас есть время и приличный запас сигарет и кофе. Оскар смастерил шахматы из стреляных гильз, и мы с ним играли — вернее, он учил меня, как надо изящно проигрывать. Мы подолгу беседовали, так что у меня была возможность попрактиковаться в немецком языке, ведь он учит меня еще и этому.

«Почему ты за националистов?» — спрашивает он, переставляя пешку.

«А вы почему?» — вопросом на вопрос отвечаю я, выставляя навстречу его пешке свою.

«Я не испанец, — говорит он, прикрывая пешку конем. — Мне все равно».

«Мне тоже, — говорю я, подкрепляя свою первую пешку другой. — Я африканец».

«Твои родители испанцы».

«Но я родился в Тетуане».

«И это позволяет тебе быть вне политики?»

«Это означает, что у меня нет базы для политических убеждений».

«Твой отец… он из правых?»

«У меня нет отца».

«Но он же был?»

Я ничего не ответил.

«Кем он работал?»

«Он содержал отель».

«Значит, он был правым, — заявил Оскар. — Он ходил к мессе?»

«Только чтобы глотнуть вина».

«Тогда это и есть твоя база. Ты приобщался к политике за обеденным столом».

«А ваш отец?»

«Он был врачом».

«Вот беда, — сказал я. — Он ходил к мессе?» «У нас не служат мессу». «Совсем беда».

«Он был социалистом», — сказал Оскар.

«Тогда вы точно не на своем месте».

«Я застрелил его двадцать седьмого октября двадцать третьего года».

Я посмотрел на него, но он продолжал изучать шахматную доску.

«Я делаю тебе мат в три хода», — объявил он.

23 ноября 1937 года, Коголъюдо, недалеко от Гвадалахары

Наш батальон был разбит, и нас рассовали по другим подразделениям армии. Мы думаем, что нас разместили здесь, чтобы снова бросить на штурм столицы. Оскар не разговаривает со мной, потому что здесь я одержал свою первую победу в самом тяжелом из всех мыслимых сражений — на шахматной доске.

15 декабря 1937 года, Коголъюдо

Совершенно неожиданно для нас левые повели наступление на Теруэль как раз в тот момент, когда мы готовились захватить столицу и провести Рождество на Гран-Виа. Мы только и знали, что город Теруэль — это самое холодное место в Испании и что там сидят в осаде четыре тысячи националистов.

31 декабря 1937 года, под Теруэлем

Собачий холод: —18 °C. Метет метель. Снег толщиной в метр. Ненавижу такую погоду. Пишу с большим трудом, только чтобы не думать об этих нечеловеческих условиях. Наше контрнаступление приостановилось, но мы продолжаем обстреливать город, представляющий собой погребенное под снегом нагромождение камней. Мы прекращаем обстрел, когда видимость становится нулевой.

8 февраля 1938 года, Теруэль

Вчера мы пошли на прорыв окружения. Завязался жестокий бой. Оскара ранило в живот, и нам пришлось унести его с линии огня. На меня легли обязанности старшины.

10 февраля 1938 года, Теруэль

Я нашел Оскара в госпитале, ему впрыскивают морфий, но даже это не способно облегчить страшную боль. Он понимает, что рана у него смертельная и ему не выжить. Он оставил мне свои книги и шахматы и строго-настрого наказал сжечь его дневники, не читая. Оскар плачет от боли, и, когда он поцеловал меня, я почувствовал у себя на щеке его теплые слезы.

23 февраля 1938 года, Теруэль

Сегодня утром мы хоронили Оскара. Потом я сжег его дневники. Я послушно выполнил его указание и бросил первый дневник в огонь, даже не раскрыв. Пока он горел, я не устоял перед искушением просмотреть несколько страниц следующего дневника. Там все сплошь было о любви, которая его, видимо, страшно мучила. Я никогда не слышал от Оскара ни о какой девушке, что, в общем, было неудивительно, потому что мы никогда не говорили с ним по душам, кроме того раза, когда он признался, что застрелил своего отца. В третьем дневнике он перешел к воображаемым диалогам, переваривать которые было намного легче, чем его вялую прозу. И вдруг я прямо подпрыгнул от неожиданности, прочитав свои собственные слова и придя к потрясшему меня заключению, что этой невнимательной возлюбленной, оказывается, был я. Дальше нашлось подтверждениие моему предположению: взбешенный каким-то моим нечаянным замечанием, он назвал меня Die Kunstlerin.[64] Остальные дневники я сжег, не читая.

Сейчас я сижу и пишу, зажав свечу между колен. Теперь-то я догадываюсь, что все старания Оскара заставить меня записывать свои мысли объясняются его безумной надеждой, что я раскроюсь ему. Он, верно, был страшно разочарован моими бесконечными рассказами о военных маневрах.

Я не чувствовал гадливости, хотя у Оскара была отталкивающая наружность. Очень печально, что я потерял наставника и друга — в общем, человека, который был для меня отцом в гораздо большей степени, чем мой родной отец. Я снова одинок: нет рядом его грубого лица, его живого ума, его надежного военного руководства. В голове теснятся неясные мысли. Что-то всколыхнулось во мне, но ощущаю я это лишь как неясную потребность. Я не понимаю ее. Она не поддается определению.

15 апреля 1938 года, Лерида

От удара взрывной волной я на несколько часов потерял сознание, и меня отправили в здешний госпиталь, который, как мне напомнили, мы захватили около двух недель назад. Я не делал никаких записей со дня похорон Оскара. Я ужасно злюсь на самого себя, потому что не могу вспомнить, продвинулся ли я вперед в своих мыслях. «Потребность», о которой я писал, начисто выпала из моего сознания. Ход событий в памяти восстановился. Изнурительное преследование республиканцев, после того как под Теруэлем мы обратили их в бегство.

Переправа через реку Эбро и взятие Фраги. Даже штурм Лериды начинает обретать очертания. Но как я ни напрягаю мозги, никак не могу выудить из них то, о чем я тогда думал, что именно разбудили во мне дневники Оскара. Я совершенно потерян, а почему, не знаю.

18 ноября 1938 года, Рибарроя

Это последний плацдарм республиканцев. Теперь все они вытеснены за Эбро, так что ситуация точно такая же, как была в июле, только теперь идет снег и более двадцати тысяч человек лежат мертвые в горах. Я помню все шахматные партии, которые мы сыграли с Оскаром, прежде чем я начал кое-что соображать. Я всегда атаковал, а Оскар защищался, и только разгадав мои примитивные намерения, он переходил в яростную контратаку и сметал меня с доски. То же происходит и с нашими армиями. Республиканцы наносят удар и таким образом раскрывают место скопления своих сил и свои нехитрые планы. Мы защищаемся, готовимся к ответным действиям и отбрасываем их назад, сильно потрепав и ослабив. Как говорил мне Оскар: «Всегда легче подхватывать инициативу, чем ее проявлять. Потом ты поймешь, что в искусстве действуют те же законы, что и в жизни».

26 января 1939 года, Барселона

Вчера мы вошли в пустой город вслед за танками, не встретившими никакого сопротивления. Накануне мы форсировали реку Льобрегат и уже ощутили безнадежность, тяготеющую над иссякающей волей республиканцев. Но мы не чувствовали радости победы. Мы были измотаны до такой степени, что даже не понимали, счастливы ли, что остались в живых. К вечеру мы все утихомирились, и тогда наши сторонники, увидев, что опасность миновала, отважились выйти на улицы, чтобы выразить свою радость и, конечно же, утолить жажду мести, расправившись с побежденными. Мы им не мешали.

Понедельник, 16 апреля 2001 года,

дом Фалькона, улица Байлен, Севилья

Фалькон опять был выброшен из сна разрядом в двадцать тысяч вольт, как будто его остановившееся сердце оживили с помощью дефибриллятора. Взглянув на часы, он увидел, что еще только шесть часов, а значит, он проспал полтора часа… вернее даже не проспал, а пробыл в состоянии какой-то летаргии. Мозг, этот странный орган, который не давал ему заснуть, терзая мыслями об отце, о гражданской войне, об искусстве, о смерти, вдруг раз — и вырубился как раз в тот момент, когда Фалькон уже решил, что сон ему, видимо, теперь навсегда заказан. Никаких сновидений. Никакого отдыха. Лишь временная передышка. Мозг, неспособный долее выносить это бесконечное переливание из пустого в порожнее, опустил заслонку.

Он с бухающим сердцем взгромоздился на велотренажер и яростно крутил педали до тех пор, пока у него не возникло настолько реальное чувство погони, что он оглянулся через плечо. Он остановился и слез с тренажера, задавшись вопросом, не вредна ли для психики такая огромная трата энергии впустую. Фиксация возбуждения. Хотя она помогала ему убежать от идущих по кругу мыслей. По кругу? Да, именно так. Он просто физически воспроизводил движение, происходившее в мозгу. Он добежал до реки, потом свернул к Золотой Башне и побежал обратно. На улицах было пустынно.

На службу он приехал первым. Сел за письменный стол, чувствуя себя одиноким в спартанской обстановке кабинета и гулкой бетонной тишине полицейского управления. Рамирес явился в 8.30, и Фалькон приветствовал его новостями об исчезновении Элоисы Гомес. Он удостоверился в этом, заглянув в комнату регистрации происшествий с непривычно молчащими телефонами. Севилья слишком устала после недели страстного поклонения Деве Марии и Бахусу, чтобы утруждать себя звонками.

Рамирес выложил на стол конверт, который забрал из компьютерного центра. Там были отпечатки всех восьми кадров с промелькнувшим на фоне кладбища человеком с камерой. Компьютерщик усилил резкость двух лучших изображений, но и это, к сожалению, мало чем помогло. Глаз не было видно, на переносицу падала тень от козырька бейсболки, нос и подбородок прятались в вороте джемпера. Открытой оставалась небольшая полоска кожи, но определить ее оттенок и фактуру было невозможно. Компьютерщик показал фотографии специалисту по системам видеонаблюдения, и тот высказал предположение, что убийцей был мужчина от двадцати до сорока лет.

— Нам это почти ничего не дает, — сказал Рамирес, — но будет чем порадовать Кальдерона. Наш первый портрет убийцы… все же лучше, чем никакого портрета.

— Но кто он? — спросил Фалькон, удивив Рамиреса неожиданной горячностью. — Действует ли он в одиночку? Или его наняли? Каковы его мотивы?

— И можем ли мы теперь быть уверены, что убитый не знал убийцу? — в свою очередь спросил Рамирес, подхватывая тон Фалькона.

— Я лично уверен. Мне не хотелось бы доказывать это в суде, но я не сомневаюсь, что он получил нужную ему информацию в «Мудансас Триана», проник в квартиру с помощью Элоисы Гомес и оставался там до прихода горничной. И все это он проделал, чтобы нас запутать.

— Тогда, мне кажется, нам надо вызвать Консуэло Хименес и с пристрастием допросить ее насчет этих снимков… а вдруг под нажимом она и расколется, — заявил Рамирес. — Ведь она единственный близкий жертве человек, и к тому же у нее есть вся необходимая информация и определенный мотив.

— На данном этапе я предпочитаю работать вместе с Консуэло Хименес, а не против нее. Я встречаюсь с ней в полдень, чтобы разобраться со всеми деловыми партнерами ее мужа и посмотреть, у кого могли быть мотивы его убить, а у кого нет.

— Разве это не позволит ей манипулировать следствием, старший инспектор?

— Вовсе нет… потому что мы будем копать и самостоятельно. Вы займетесь Хоакином Лопесом из «Sinco Bellotas». С ним стоит побеседовать. Перес отправится в муниципалитет и узнает названия компаний, связанных со строительным комитетом «Экспо — девяносто два». Фернандес пойдет в лицензионное управление и вытащит из них все возможные сведения, а потом — в департамент здравоохранения и пожарную службу, и только опросив всех, вплоть до цветочниц, всучивающих букеты посетителям ресторана, забывшим о романтике, мы оставим сеньору Хименес в покое. Так что, хотя мы и сотрудничаем с ней, она постоянно будет под прессингом.

— А как насчет местных рэкетиров?

— Если бы их что-то не устраивало, они просто сожгли бы один из ресторанов, но не стали бы мучить и убивать владельца. Однако, думаю, нам стоит их прощупать.

— А наркотики? — поинтересовался Рамирес. — Если учесть, что мы имеем дело с экстремальным поведением — с психопатической жестокостью.

— Свяжитесь с отделом по борьбе с наркотиками и проверьте, нет ли у них чего-нибудь на Рауля Хименеса или кого-нибудь из его знакомых.

Через пятнадцать минут подошли остальные члены его группы. Фалькон устроил в кабинете летучку, показал коллегам полученные с видеопленки отпечатки и каждого загрузил рутинной работой на весь долгий тяжелый день. У Серрано он спросил о хлороформе и хирургических инструментах; из больниц пока не было ничего нового, там всё еще проверяли свои запасы, и Серрано продолжил обследование лабораторий. Баэну Фалькон послал в «Мудансас Триана» пообщаться с рабочими и, в частности, выяснить, что они делали в субботу утром во время похорон Хименеса. Все разошлись, а Фалькон долго беседовал по телефону с судебным следователем Кальдероном, после которого позвонил еще и комиссар Лобо. Вообще-то Фалькон ненавидел долгие пустые разговоры, но сегодня и Кальдерон, и Лобо первыми стали прощаться. После этого он рьяно занялся канцелярской работой, чего прежде никогда не делал в понедельник с утра, особенно во время расследования, но, довольно быстро закончив, удалился на встречу с Консуэло Хименес.

Они начали с просмотра присутствовавших на похоронах. Сеньора Хименес назвала их всех по именам и рассказала, какое отношение они имели к ее мужу. Неизвестных в толпе приглашенных не было. Затем они восстановили события последнего дня, а потом и последней недели жизни Рауля Хименеса. Встречи, обеды, приемы, совещания со строителями, со специалистами по садовому дизайну и по системам кондиционирования. Она передала ему список компаний, с которыми они имели дело в последние шесть лет: одни процветали, другие прогорели, третьи не выдержали конкуренции. После сообщения Рамона Сальгадо плохо верилось в то, что единственными врагами Рауля Хименеса могли быть поставщики мяса, рыбы, зелени и цветов, которые потерпели убытки на обслуживании его ресторанов. Консуэло Хименес все чаще посматривала на свои дорогие наручные часы, и Фалькон решил, что пришло время выложить главный вопрос.

— А как насчет строительного комитета «Экспо — девяносто два»? — поинтересовался он. — Могу я ознакомиться с этими бумагами?

— С какими бумагами? — спросила она.

— С отчетной документацией вашего мужа.

— Она не здесь, — ответила донья Консуэло и вызвала секретаршу, — и не в квартире.

Услышав тот же вопрос, секретарша выдала хорошо отрепетированный ответ с таким видом, словно рассчитывала получить прибавку к жалованью. Сеньора Хименес стала торопить Фалькона, ссылаясь на то, что ее ждут дети. Фалькон, сидя в кресле, наблюдал, как она собрала свои вещи и встала у двери, барабаня ногтями по сумочке.

— Наша встреча была очень продуктивной, — сказал он вполне искренне, потому что ее хорошо обдуманный визит к нему прошлым вечером и ее выборочное содействие сегодня утром дали ему первый повод заподозрить, что ее решимоость под влиянием честолюбия могла перейти в жестокость.

Он приехал домой обедать. Энкарнасьон оставила ему большую кастрюлю астурианской похлебки — фасоль, chorizo,[65]morcilla.[66] Ему совсем не хотелось есть, но он надеялся, что жирная еда и два бокала вина нагонят на него сон. Фалькон прилег, мучимый сомнениями, правильно ли он ведет расследование. В животе — бульканье. В ногах — подергивание. Одним словом, фиксация еще большего возбуждения. Он молил о сне, но сон не приходил. Тогда он позвонил Рамону Сальгадо и, только не дождавшись ответа, вспомнил, что тот отбыл в Сан-Себастьян за сестрой, чтобы отвезти ее в Мадрид.

Когда он ехал на работу, ладони мерзко липли к рулю, в кишках бултыхалось непереваренное сало, а язык был шершавым, как замша. Его ум упорно отказывался сосредоточиться на одной мысли и додумать ее до конца. Отчаяние, как попавшее в блюдо прогорклое масло, отравило его всего. Он притормозил у тротуара на проспекте Республики Аргентины и позвонил своему врачу, но тот мог принять его только утром. Ему предстояло перетерпеть еще одну ночь, что его страшно испугало, хотя он понимал всю нелепость этого страха. Он вспомнил, каким он был пять дней назад, как прекрасно, уверенно он себя чувствовал. От неожиданно выступивших слез у него защипало глаза. Он прижался лбом к рулю. Что же все-таки происходит?

Фалькон вылез из машины, вытер глаза и встряхнулся. Потом зашел в ближайший бар и заказал то, чего никогда прежде не пил: бренди. То, чем успокаивают нервы во всех фильмах. Бармен стал перебирать названия — «Соберано», «Фундадор», бывшие для Фалькона пустым звуком. Он попросил любого и чашечку черного кофе, чтобы перебить запах.

Одним глотком проглоченное бренди разодрало его легкие на части, и ему потребовалась пара минут, чтобы перевести дыхание. Он дотронулся до чашечки с кофе и вздрогнул, напуганный мыслью, что рука, опиравшаяся на стальную стойку, вовсе не его. Он потряс ею, посгибал пальцы, дотронулся до лица. Бармен наблюдал за ним, вытирая шеренгу стаканов.

— Повторить? — спросил он. Фалькон кивнул, удивляясь самому себе. Янтарного цвета жидкость тонкой струйкой пролилась в стакан. Как он завидовал сейчас бармену, как ему хотелось такой же твердой рукой держать бутылку над краем стакана, не боясь расплескать ее содержимое! Он залпом выпил вторую порцию бренди, обжег рот горячим кофе, шлепнул купюру на прилавок и ушел.

Сидя в машине на стоянке у полицейского управления, он немного успокоился и привел в порядок свои мысли, сильно сжав руками голову. В его кабинете горел свет. Рамирес стоял спиной к окну и что-то читал или говорил, обращаясь к тому, кто сидел за письменным столом.

Поднимаясь по лестнице, Фалькон ловил на себе неодобрительные взгляды сотрудников. Он завернул в туалет и посмотрел на себя в зеркало. Там он увидел полыхающее лицо с покрасневшими глазами и всклокоченными волосами, похожими на волны в бушующем море. Воротничок его рубашки стоял торчком, а узел галстука не был подтянут. Его «скорлупа» дала трещину. Фалькон сполоснул лицо холодной водой, и вдруг у него схватило живот. Он заперся в кабинке. Пищевое отравление. Может, все, что с ним творится, — это пищевое отравление, подумал он в отчаянии. Обед Энкарнасьон вырвался наружу.

Дверь в туалет открылась. Он услышал голос Рамиреса:

— …насколько мне известно, он ее еще и трахает.

— Кто? Старший инспектор? — недоверчиво спросил Перес.

— Ему, наверное, одиноко после его развода. Потом наступила тишина. Видимо, они заметили, что в одной кабинке кто-то есть.

Через пару минут они удалились. Фалькон вышел, вымыл руки, привел в порядок одежду и причесался.

В его кабинете были те двое. На письменном столе лежал отчет из отдела судебной экспертизы.

— Есть что-нибудь новое? — спросил он, указывая на отчет.

— Ничего ценного для нас, — ответил Рамирес.

— Что сообщил Хоакин Лопес?

— Много интересного, особенно о жене, — сказал Рамирес, не скрывая своей антипатии к сеньоре Хименес. — Похоже, сеньор Лопес продвинулся в своих переговорах гораздо дальше, чем я думал. Закончились всяческие обсуждения и оговорили сумму. Юристы уже оформляли контракт.

— И тут он встретился с Консуэло Хименес… — вставил Фалькон.

— Точно… он встретился с женой, — продолжил Рамирес, — а она ничего не знала об этой сделке.

— Полагаю, Рауль Хименес считал, что ему решать, продавать предприятие или нет, — сказал Фалькон.

— Да, именно так он и считал, и так оно и было. Но оба — и он, и Хоакин Лопес — недооценили ее силу. Они договорились вместе позавтракать, чтобы Лопес познакомился с сеньорой Хименес. Лопес был поражен тем, как ведутся дела в ресторанах. Ну там декор и вся прочая ерунда, которой занималась жена.

— Надеюсь, он не предлагал ей работу.

— Он подумывал об этом. Собственно, завтрак был затеян для того, чтобы прощупать, понравится ли ей идея по-прежнему управлять ресторанами, или она готова заниматься этим лишь в качестве жены владельца.

— И все пошло прахом?

— Она его просто выгнала. Хоакин Лопес сказал, что все решилось еще до завтрака. Рауль Хименес выглядел как побитая собака. Сеньор Лопес даже не счел нужным ему потом перезванивать… он уже точно знал, что дело не выгорело.

— Ну, и как, по-вашему, следует толковать эти обстоятельства? — спросил Фалькон.

— По-моему, это она его кокнула, — ответил Рамирес. — Вам может показаться, что все слишком уж тщательно подготовлено, но в том-то и фишка. Жена добилась успеха, уделяя внимание мелочам. Она продумывает все от начала и до конца. Она ни в чем не полагается на волю случая: ни в обеспечении кухонь свежими продуктами, ни в планировании убийства собственного мужа.

— А знаете что? — объявил Фалькон. — Я согласен, она, пожалуй, вполне на такое способна.

Грудь Рамиреса невольно выпятилась. Он подошел к окну и оглядел стоянку для машин с таким видом, словно она стала его вотчиной.

— Но возможен и другой поворот, — заметил Фалькон. — Сегодня днем сеньора Хименес милейшим образом делилась со мной информацией, которая гроша ломаного не стоит. А когда я спросил о документации, которая должна была остаться у ее мужа от времен его руководства строительным комитетом «Экспо — девяносто два», она заявила, что таких документов нет и велела секретарше говорить то же самое.

— Бред какой-то, — сказал Перес. — Что-то наверняка осталось.

— И еще: Рауль Хименес очень удачливый бизнесмен. У него крестьянская закваска, и, по мнению его сына, он был хладнокровным дельцом. Настолько хладнокровным, что тридцать шесть лет назад, когда его младшего сына похитили, чтобы за что-то отомстить, он предпочел не связываться с полицией и просто вывез семью из города, а затем методично стирал из памяти все, что так или иначе было связано с его ребенком. И поступил он так потому, что его поставили перед выбором: все потерять или потерять все, кроме богатства и положения.

— Я не совсем понимаю, к чему вы клоните, старший инспектор, — сказал Рамирес.

— Что помешало Раулю Хименесу продать эти рестораны? — спросил Фалькон.

— Жена.

— Без всякого убийства, правда? — сказал Фалькон. — Но, зная репутацию Рауля Хименеса, естественно предположить, что она прибегла к крайним мерам.

— Пригрозила разоблачить его, — предположил Перес.

— Рассказав о ребенке, украденном тридцать шесть лет назад? — буркнул Рамирес. — Чушь собачья.

— Она, кстати сказать, ничего не знала. Я сообщил ей об этом после разговора с Хосе Мануэлем Хименесом.

— Тогда чем она его шантажировала?

— Чем-то связанным с «Экспо — девяносто два», — ответил Фалькон. — Она, должно быть, нашла его бумаги, свидетельствовавшие о злоупотреблениях, еще не виданных в коммерческой истории Испании.

— Но зачем ей сейчас-то потребовалось скрывать эти бумаги?

— А затем, что она получила то, что хотела, — сказал Фалькон. — Рестораны. И теперь давние делишки ее мужа могут ей очень даже повредить. Если будет установлена его причастность к коррупции, это ударит по ее бизнесу. Она может все потерять.

— Тогда его смерть пришлась очень кстати, — заметил Рамирес.

— А не логичнее было бы сеньору Хименесу убить свою жену? — предположил Перес. — Тогда он смог бы спокойно продать рестораны и избежать всяческих неприятностей.

— Убийство происходит, когда отказывает логика, — заявил Рамирес, глядя на Переса так, словно тот изменил общему делу.

— Надо собрать информацию о прошлом Консуэло Хименес… официальную и неофициальную, — сказал Фалькон. — Она говорила о какой-то картинной галерее в Мадриде, где она работала, и связи с сыном герцога, которая окончилась для нее абортом еще в восемьдесят четвертом году.

— Она чиста, если верить полицейскому компьютеру, — сказал Рамирес. — Я тут пообщался кое с кем в Мадриде, и они проверили ее по своим каналам на предмет связи с наркотиками или проституцией.

— А что там со строительным комитетом? — спросил Фалькон.

Перес взгромоздил на его письменный стол коробку и начал вынимать из нее пачки бумаг.

— Здесь названия и адреса всех компаний, принявших участие хоть в каком-то проекте строительства, имевшем отношение к открытию «Экспо — девяносто два». А это список компаний, чьи строительные работы за пределами территории выставки полностью или частично финансировались государством. В большинстве своем это жилые кварталы в таких районах, как Сантипонсе и Камас. И наконец, список компаний, ответственных за внутреннее оборудование павильонов: разные там дизайнеры, специалисты по освещению и звуковому оформлению, кондиционерам, настилке полов…

— Зачем вы мне все это излагаете? — спросил Фалькон.

— В этой маленькой книжице записаны адреса и телефоны всех, кто так или иначе причастен к обслуживанию или снабжению павильонов, ресторанов, баров, магазинов…

Тут над Фальконом навис Рамирес.

— Послушайте, старший инспектор, мы знаем, что и как там было. Все нажились на этом деле. Но это было десять лет назад, а нам известно, как все запутывается за считанные дни и даже часы. Так кого же мы ищем? Парня, который не разбогател? Где он может быть? Парень, которого ободрали? Где мы будем его искать? Откуда следует, что он есть в этих списках компаний и людей? А если и есть, то с чего надо начать? С поставщиков стекла? Или с мраморных карьеров? А может, с производителей черепицы? Это непосильная задача даже для специально подготовленной команды по борьбе с коррупцией, не говоря уже о нашей шестерке из отдела по расследованию убийств. Такие поиски возможны только по горячим следам.

Фалькон в задумчивости поочередно щелкал костяшками пальцев. Выступление было что надо, хотя и не в духе Рамиреса. Во-первых, оно отличалось сжатостью, а во-вторых, объективностью. Рамирес был человеком субъективным и реактивным. Арестовать Консуэло Хименес и с пристрастием ее допросить — вот это его метода.

— Итак, вы оба считаете, что нам надо собирать компромат на Консуэло Хименес?

Рамирес кивнул, Перес пожал плечами.

— Она крепкий орешек, — сказал Фалькон, — и пока мы не можем предъявить ей ничего такого, что бы хоть малость ее встревожило. Так что нам придется здорово потрудиться.

— А как насчет наблюдения? — спросил Рамирес.

— Я пока что не могу дать добро на такие расходы, — сказал Фалькон. — Нужны более весомые основания. Версия устранения мужа ради любовника провалилась, да и версия убийства из-за сделки с Хоакином Лопесом тоже не слишком убедительна, хотя ее и стоит отработать, не посвящая в это Кальдерона.

— Во всяком случае, сеньор Лопес предложил нам свою помощь.

— Не сомневаюсь.

— А если отыщется что-нибудь интересное в Мадриде, вы установите за ней наблюдение?

— Если она была причастна к убийству, тогда да, а если, к примеру, к магазинным кражам, то нет.

— Чтобы действительно ее прищучить, нам надо доказать, что она связана с тем типом на кладбище, — сказал Перес, застопоривая разговор.

— Что он там делал? Задайтесь таким вопросом, — сказал Фалькон. — Работу свою он выполнил. Если он действовал по чьему-то поручению, то зачем снимать на кинопленку похороны?

— Может быть, он занимается съемкой, чтобы потом вымогать деньги? — предположил Перес.

— По-моему, это уже перебор.

— А исчезновение Элоисы Гомес не перебор? — спросил Рамирес. — Жена засекла ее на том самом видео, которое мы смотрели после того, как увезли труп ее мужа.

— Мне кажется, связь между убийцей и Элоисой…

— Возможно, жене не понравилось, что сообщник присутствовал при той сцене, — предположил Перес.

— Скажите лучше, к чему он устроил эти игры с мобильным телефоном Элоисы Гомес? — заметил Фалькон. — Что значит эта фраза про «свою историю»?

— Какая еще фраза? — спросил Рамирес.

— Я же вам говорил.

— Вы говорили про «Близко ли мы друг от друга?» и «Ближе, чем вы думаете», — уточнил Рамирес, — а ни о какой «своей истории» не упоминали.

Фалькон был удивлен и обескуражен. Больше всего его испугало такое беспамятство. Видимо, во всем виновато бренди. Он рассказал им о том, что произошло на мосту.

— Шутник, — сделал вывод Рамирес.

— Псих, — дал свое заключение Перес.

— Само по себе это лишено смысла, но если звонивший — человек с кладбища, это может означать, что он намерен действовать дальше, — сказал Фалькон. — Следовательно, мы должны быть абсолютно беспристрастны. Нам нельзя сосредоточиваться исключительно на Консуэло Хименес, отметая другие возможности.

Рамирес в возбуждении заходил по кабинету. Фалькон отпустил их, но потом вернул Переса.

— Я все-таки попрошу вас еще чуть-чуть повозиться с этими списками, — сказал Фалькон. — Вот, возьмите первые два и выясните, какие компании до сих пор существуют. Потом узнайте имена директоров, исполнительных и прочих, которые работали в этих компаниях с девяностого по девяносто второй год. Вот и все. На этом мы тему закроем.

Понедельник, 16 апреля 2001 года,

полицейское управление,

улица Бласа Инфанте, Севилья

К удивлению Фалькона, замкнутого по натуре, ему вдруг стало не по себе в одиночестве. Сразу после ухода Переса его охватило беспокойство, страх, что у него что-нибудь стрясется с мозгами. Он не доверял себе. Он чувствовал себя как старик, заметивший первые признаки надвигающегося маразма — моменты растерянности, провалы в памяти, неспособность разобраться в простейших вещах — и ощущающий неизбежность постепенного выпадения из жизни. Люди были той средой, которая напоминала Фалькону о его былой уверенности. Он не мог сосредоточиться на отчете экспертов-криминалистов. В груди стала нарастать паника, и ему пришлось походить по кабинету, чтобы она улеглась.

Им овладело такое отчаяние при мысли об ожидающем его одиноком вечере, об отделяющей его от встречи с врачом мучительной ночи, что он позвонил в Британский институт и попросил вновь зачислить его на курсы разговорного английского языка, куда он записался год назад, но давно не ходил. В результате он неожиданно для себя очутился в аудитории, где с благоговейным ужасом выслушал рассказ преподавательницы-шотландки о перенесенной ею лазерной операции на глазах. Лазером режут глаз? Он о таком и помыслить не мог.

После занятий он пошел вместе с несколькими слушателями чего-нибудь выпить и закусить. В компании незнакомцев он неожиданно почувствовал себя комфортно. Они не знали его и не могли заметить его странностей. Ему теперь придется держаться подальше от своей сестры и ее друзей. Это была его новая жизнь, и так он уже и воспринимал ее по прошествии всего лишь нескольких дней.

Он добрался до дома в час ночи, совершенно без сил. Это была усталость, дотоле ему неведомая. Глубокая конструкционная усталость, как у старинного моста, веками выдерживавшего тяжесть трясшихся по нему повозок и напор неумолимой воды. У него дрожали ноги, похрустывали суставы, но тот паразит, который поселился у него в мозгу, был шустр, как ночной зверек. Фалькон потащился в спальню, с трудом преодолевая подъем, как кухонный мальчишка с тушей на загорбке.

Когда он забрался под одеяло нагишом — впервые со времен детства, — постель оказалась влажно-холодной. Веки сами собой сомкнулись, тяжелые, словно камни.

Но сон все не приходил.

Перед глазами роились призрачные образы. Отвратительные рожи, которые он назвал бы невообразимыми, если бы они не порождались его воображением. Каждый раз, когда его мозг опрокидывался в темноту, они являлись и выталкивали его обратно. Фалькон метался на кровати, включал свет, давил на глаза кулаками. Он, не задумываясь, вырвал бы их, если бы был уверен, что заодно лишит зрения и свое внутреннее око. Внутреннее око. Он ненавидел это выражение. Его отец ненавидел его. Поэтому и он его ненавидел. Высокопарное и неточное. Он расплакался. Мама дорогая, что же это такое? Безудержные, сокрушительные рыдания заставили его сесть в постели.

Фалькон сбросил одеяло и на ощупь двинулся к двери, ослепший от слез. На галерее он попытался взять себя в руки. Ухватившись за перила, он посмотрел во внутренний дворик, увидел уставленный в небо черный зрачок фонтана и подумал, что стоит только перегнуться через балюстраду, нырнуть вниз головой на мраморные плиты, и за последним какофоническим треском разбивающегося вдребезги черепа наступит тишина. Долгожданный покой.

Искушение было слишком большим. Он отмел его и, с трудом спустившись по лестнице, вошел в кабинет. Там он открыл бар, забитый бутылками виски, любимого отцовского напитка. Он вытащил пробку из первой попавшейся под руку бутылки и стал глотать прямо из горлышка. У виски был вкус и запах отсыревшего угля, но обжигало оно как тлеющая головня.

Большое напольное зеркало позволило ему увидеть себя во всей своей новой красе — голого, дрожащего, с опавшими гениталиями, с заплаканным лицом, вцепившегося обеими руками в бутылку, как в спасательный круг. Он и впрямь ощущал себя пловцом в бескрайнем море, утратившим надежду добраться до берега. Фалькон опять хлебнул этого жидкого гудрона и осел на колени. Он все еще плакал, если можно было так назвать мощные сотрясения тела, как будто пытавшегося извергнуть нечто, превосходящее его размерами. Он снова приложился к бутылке и глотал, глотал, пока не перелил в себя все ее содержимое. Он упал навзничь, бутылка выскользнула у него из рук и покатилась прочь. Этикетка замелькала, удаляясь. Его вырвало битумным дистиллятом, и он, словно по свежему черному асфальту, покатился в сверкающую темноту.

Он очнулся с ощущением, что по нему проехался каток, вывихнув суставы, размозжив кости, смяв лицо. Он лежал в луже собственной мочи, дрожа от холода. За окнами брезжил рассвет. Ноги ныли. Вытерев пол, он потащился наверх, залез под душ и, свалившись, скрючился в поддоне. Он все еще был пьян, и собственные зубы казались ему огромными, как жернова.

Не вытираясь, роняя по дороге капли, он добрался до постели и, рухнув на нее, натянул на себя одеяло. Заснув, он увидел сон про рыбу. Это было почти прекрасно — носиться в сине-зеленой воде, наслаждаясь свободой, даруемой совершенством инстинкта, но все испортил чудовищный рывок, вывернувший наизнанку его внутренности.

Вторник, 17 апреля 2001 года, дом Фалькона, улица Байлен, Севилья

В его голову неожиданно ворвался безжалостный свет. Стальные острия вспыхнули и заискрились в его темной черепной коробке. Плоть страдала от каждого прикосновения, как хрупкий фарфор. Фалькона захлестнула пронзительная боль тяжелого похмелья.

Через полтора часа, отмытый как следует, побритый, одетый и тщательно причесанный, он опустился на стул перед своим врачом с такой осторожностью, словно весь был сплошным геморроем.

— Хавьер… — произнес доктор и тут же осекся.

— Я знаю, доктор Фернандо, знаю, — пробормотал Фалькон.

Доктор Фернандо Валера, сын врача, лечившего его отца, был на десять лет старше Фалькона, но за последнюю неделю они как будто стали ровесниками. Они хорошо знали друг друга, и оба были aficionados de los toros.[67]

— Я видел вас в пятницу на вокзале Санта-Хуста, — сказал доктор Фернандо. — Тогда вы выглядели совершенно нормально. Что же случилось?

Мягкий голос врача привел Фалькона в волнение, и ему пришлось сражаться с дурацкими слезами, подступившими к глазам при мысли о том, что он наконец-то достиг гавани, где кто-то готов позаботиться о нем. Он перечислил доктору физические симптомы: тревога, паника, сильное сердцебиение, бессонница. Врач начал с осторожных вопросов о его работе. Он упомянул дело Рауля Хименеса, о котором читал в газете. Фалькон признал, что именно при взгляде на лицо убитого ощутил в себе какую-то перемену.

— Я не вправе вдаваться в детали, но это было связано с его глазами.

— А, да-да, вы очень трепетно относитесь к глазам… как и ваш отец.

— Да? Что-то я этого не помню.

— Я полагаю, это вполне естественно, что художник беспокоится о своих глазах, однако в последние десять лет жизни ваш отец был одержим, да, именно так, одержим слепотой.

— Идеей слепоты?

— Нет-нет, страхом потерять зрение. Он был уверен, что с ним это случится.

— Я понятия об этом не имел.

— Мой отец пытался его разубедить, говорил ему, что если он не остережется, то ослепнет на нервной почве. Франсиско приводила в ужас эта мысль, — рассказывал доктор Фернандо. — Но как бы то ни было… Хавьер… мы встретились здесь, чтобы поговорить о вас. На мой взгляд, у вас классические симптомы стресса.

— У меня нет стресса. Я на этой работе уже двадцать лет и никогда не страдал от стресса.

— Вам сорок пять.

— Я помню об этом.

— Это тот возраст, когда тело начинает чувствовать свою слабость. Тело и душа. Душевные перегрузки сказываются физическими недомоганиями. Я постоянно сталкиваюсь с этим.

— Даже в Севилье?

— Прежде всего в Севилье, где пляшут сегидилью. Это же такое напряжение — постоянно быть счастливым, потому что… этого от тебя ждут. У нас нет иммунитета против современной жизни просто потому, что мы живем в самом красивом городе Испании. Мы убеждаем себя, что должны быть счастливы… у нас нет оправданий для печали. Мы окружены людьми, которые выглядят счастливыми, людьми, которые хлопают в ладоши и танцуют на улицах, людьми, которые поют, потому что получают от этого удовольствие… и что же вы думаете, они не страдают? Вы считаете, что они каким-то образом освободились от тягот человеческого существования — от смерти, немощи, несчастной любви, нищеты, преступлений и всего прочего? Мы все полупомешанные.

Фалькон подумал, что доктор его, скорее всего, просто утешает.

— У меня такое впечатление, что я уже по-настоящему помешался, — признался он.

— Вы находитесь под особым прессингом. Вы сталкиваетесь с минутными сбоями в нашей цивилизации, когда положение становится невыносимым и струна лопается. Вам приходится разбираться с последствиями этих сбоев. А это дело не из легких. Возможно, вам стоит поговорить с кем-нибудь… с кем-то, кто понимает вашу работу.

— С полицейским психологом?

— Для того они и существуют.

— И уже через час все будут болтать, что у Хавьера Фалькона сдали нервы.

— Разве такие беседы не конфиденциальны?

— О них все равно становится известно. Полицейское управление — все равно что казарма или школа-интернат. Все знают, что ты расстаешься со своей девушкой еще до того, как ты это сделал.

— Вы, похоже, убедились в этом на горьком опыте, Хавьер.

— Со мной дело обстояло даже еще хуже. Инес — прокурор, причем довольно видный и без предрассудков… может, нам не следует приплетать сюда Инес, доктор Фернандо?

— Значит, вы категорически не хотите обращаться к полицейскому психологу?

— Мне бы хотелось проконсультироваться частным образом. Я готов за это заплатить. Вы правы, мне, наверно, полезно выговориться.

— Получить частную консультацию не так-то просто. К тому же существует много разных подходов к лечению психических расстройств. Одни понимают их как чисто клиническое состояние, химический дисбаланс, который устраняется введением лекарственных препаратов. Другие совмещают лекарственное лечение с методом психологического воздействия, базирующимся на идеях, скажем, Юнга или Фрейда.

— Посоветуйте, что выбрать.

— Я могу только сказать вам, что такой-то — хороший психолог, этот работает исключительно на пару с психофармакологом, тот — серьезный последователь Фрейда. Вам могут не понравиться их методы. Ну, знаете, например, такое: «Какая связь между моими детскими горшками и моими взрослыми проблемами?» Это вовсе не означает, что они плохие специалисты в своей области.

— Вы по-прежнему считаете, что мне нужно сходить к полицейскому психологу?

— Его дополнительное преимущество в его способности помочь.

— Так вы хотите сказать, что в ciudad de alegria,[68] в Севилье, где пляшут сегидилью, нет ни одного стоящего психотерапевта? Somos todos chiflados![69]

— Мы все страдаем, — сказал доктор Фернандо. — Испанцы, а не только севильцы, уходят от своих проблем… в фиесту. Мы болтаем, мы поем, мы танцуем, выпиваем, смеемся и собираемся компаниями вечер за вечером. Это наш способ справляться с болью. А наши ближайшие соседи — португальцы совсем другие.

— Да, их естественное состояние — это подавленность, — заметил Фалькон. — Они с трудом несут бремя человеческого существования.

— Не думаю. Они меланхолики от природы, вроде наших галисийцев. Ну и конечно, им ежедневно приходится противостоять Атлантике. Но при этом они великие гурманы и сластолюбцы. Эта страна совершит поголовное самоубийство, если их лишат второго завтрака. Они обожают поесть и выпить и наслаждаются красотой мира.

— Да, — согласился Хавьер, начиная испытывать интерес. — А как насчет англичан? Мой отец так восхищался англичанами. Как они справляются с жизнью? Они такие чопорные и замкнутые.

— При нас — да, но между собой… По-моему, они постоянно над чем-нибудь «уписываются».

— Верно, — подхватил Хавьер, — они ни к чему не относятся слишком серьезно. Все могут осмеять. Ничего священного и неприкосновенного. Знаменитое английское чувство юмора. А французы?

— Ну, у этих секс. Любовь. И все, что к тому ведет. La Table.[70]

— Немцы?

— Ordnung.[71]

— Итальянцы?

— La Moda.[72]

— Бельгийцы?

— Мидии, — выпалил доктор Фернандо, и они оба рассмеялись. — Не знаю ни одного бельгийца.

— А американцы?

— Эти посложнее.

— У них у всех личные психоаналитики.

— Да, ведь нелегко быть лидерами современного мира с правом на счастье, записанным в конституции, — сказал доктор Фернандо. — К тому же там намешаны выходцы из Северной Европы, латиноамериканцы, негры, уроженцы Востока. Может, в том-то и беда, что им теперь недоступны их традиционные способы выпускания пара.

— Интересная теория. Почему бы вам не написать диссертацию?

— Шутите, Хавьер?

— Да, конечно, — ответил он, подняв глаза и словно силясь вспомнить, зачем он здесь сидит.

— Наверное, вам следует чаще выходить. Поменьше работать. И больше времени проводить среди людей.

— Все-таки постарайтесь, пожалуйста подыскать кого-нибудь, с кем я мог бы поговорить, — попросил Фалькон, снова ощутив навалившуюся на него тяжесть.

Доктор Валера кивнул и выписал ему какие-то слабые успокоительные таблетки под названием орфидал и что-то снотворное.

— Одно могу сказать наверняка, Хавьер, — произнес он, протягивая Фалькону рецепт. — Алкоголь не решит ни одну из ваших проблем.

Фалькон купил лекарства на проспекте Республики Аргентины и проглотил таблетку орфидала, смочив ее собственной слюной. Рамирес дожидался его в кабинете с пакетом, адресованным старшему инспектору Хавьеру Фалькону. На пакете была мадридская почтовая марка.

— Его просветили рентгеном, — сказал Рамирес. — Это видеокассета.

— Отнесите ее в отдел экспертизы и попросите обследовать.

— Кое-что еще. Возможно, это будет интересно. Вчера я послал Фернандеса в «Мудансас Триана», чтобы он помог Баэне опрашивать персонал. Он нашел общий язык с прорабом. Выяснилось, что Рауль Хименес воспользовался услугами компании «Мудансас Триана», потому что они уже перевозили его раньше. Они хранят на складе кое-что из его вещей, оставшихся после двух его последних переездов.

— Его жена сказала, что он переехал в Эдифисьо-дель-Пресиденте в середине восьмидесятых.

— Из дома в квартале Порвенир.

— А еще раньше он жил на площади Кубы.

— Откуда уехал в шестьдесят седьмом году.

— После смерти первой жены.

— Когда они заносили его фамилию в компьютер в «Мудансас Триана», то обнаружили, что у него еще имеется имущество на складе. Они спросили, хочет ли он перевезти его в новый дом. Хименес ответил, что, конечно же, нет. Тогда они предложили выбросить это старье, потому что хранение обходится ему недешево. И он снова сказал «нет».

Рамирес вышел с пакетом. Фалькон положил руку на телефонную трубку. Он откинулся на спинку кресла и задумался над тем, насколько важно то, о чем он только что услышал. Орфидал действовал. Он был спокоен и сосредоточен, хотя вполне допускал, что это, может быть, параноидальная подозрительность — вообразить, будто Рамирес намеренно отвлекает его внимание впечатляющей, но бесполезной информацией. У него были две возможности. Первая: потребовать ордер на обыск, предоставив документальное подтверждение того, что события тридцатишестилетней давности имеют отношение к делу. Вторая: попросить разрешения на осмотр вещей у Консуэло Хименес, но она уже пресекла его попытки добраться до материалов строительного комитета.

Телефонный звонок заставил его подпрыгнуть от неожиданности. Судебный следователь Кальдерой просил о встрече. Ему только что нанес неожиданный визит председатель Совета магистратуры Севильи Альфредо Спинола. Они договорились встретиться перед обедом в здании суда.

Рамирес вернулся от криминалистов со «стерильной» видеокассетой. К ней прилагалась карточка с надписью: «Наглядный урок № 1. См. 4 и 6». У самой кассеты имелось название: «Cara о Culo I».

— Случайно не это было написано на пустом футляре от кассеты в квартире Рауля Хименеса? — спросил Рамирес.

— Убийца, должно быть, забрал кассету с собой, — ответил Фалькон. — И… Наглядный урок?

Они прошли в комнату для допросов, где все еще стояла налаженная видеоаппаратура. Рамирес вставил кассету в аппарат. Появилось прыгающее изображение в сопровождении металлической музыки. Последовала серия эпизодов, каждый продолжительностью минут пять—десять, в которых вполне обычные ситуации, такие, как вечеринка с выпивкой, обед в ресторане, барбекю у бассейна, выливались в невероятный разгул группового секса. Фальконом мгновенно овладела скука. Музыка и поддельный экстаз раздражали его; ладони снова стали влажными. Действие орфидала кончилось. Он глубоко дышал, стараясь сохранить спокойствие. Рамирес сидел, подавшись вперед и крутя на пальце кольцо. Он постоянно отпускал какие-то замечания, ни к кому не обращаясь и время от времени присвистывая. Фалькона вывел из оцепенения последний эпизод: он вроде бы узнал ту сцену, которая воспроизводилась на экране телевизора, когда Рауль Хименес был с Элоисой Гомес.

— Не понимаю, как вы это определили, — сказал Рамирес.

— По силуэтам на экране.

Рамирес ухмыльнулся. Кассета закончилась.

— Что это еще за «Наглядный урок»? — задал он вопрос. — Если Хименес и прокручивал это в ночь своей смерти, так что с того?

— Это последний эпизод из шести. Нам указали на четвертый и шестой.

— Мы их и просмотрели.

— Значит, дело не в том, что пленку крутили в ночь убийства.

— Наглядный урок? — пробормотал Рамирес.

— Он учит нас, — сказал Фалькон. — Он видит что-то, чего не видит никто другой.

— Меня-то, положим, он ничему не учит, — буркнул Рамирес. — Я знаю всю эту чепуху вдоль и поперек.

— Может, в этом-то и штука. На чем сосредоточиваются, когда смотрят порнографические фильмы?

— Ну, на том, как они это делают.

— Вот почему подобные киношки еще называют «обнаженкой». В них привлекает одно: обнаженная плоть. Тела. Их взаимодействие.

— А что же еще там есть!

— Возможно, он предлагает нам присмотреться повнимательнее. Ведь это не просто гениталии и совокупления. Мы забываем, что исполнители — реальные люди со своим лицом и своей жизнью, — рассуждал Фалькон. — Давайте повторим этот последний эпизод и на этот раз просто понаблюдаем за лицами.

Рамирес перемотал пленку. Фалькон полностью убрал звук. Они встали поближе к экрану.

— Вы заметили, как одеты актеры? — спросил Фалькон.

— Похоже, этому фильму лет двадцать, — подхватил Рамирес. — Взгляните-ка на эти воротнички рубашек — я еще их помню.

Фалькон пытливо вглядывался в глаза и губы людей на экране, пытаясь понять, что заставило их пойти на такое. Неужели одних денег достаточно, чтобы наплевать на нравственность и целомудрие? Вот пара пустых зрачков и приоткрытый рот со стиснутыми зубами, вот рыхлое безжизненное лицо с приподнятой в усмешке губой — Фалькон содрогнулся, удрученный разворачивавшейся перед ним маленькой драмой. Да знали ли эти бедняги друг друга? Быть может, они впервые встретились в это утро, а в полдень уже…

У одной из девушек были темные вьющиеся волосы. Она ни разу не взглянула в объектив. Она либо смотрела прямо перед собой, либо опускала взгляд на поверхность стола, на который опиралась. Казалось, единственное ее желание — поскорее отстреляться. Одна рука девушки была с суровой решимостью сжата в кулак. Фалькону пришло в голову, что если бы камера брала лица крупным планом, а голос за кадром рассказывал о жизни участников действа, это была бы отличная документальная лента. Имели ли запечатленные здесь люди партнеров за пределами этого временного мирка? Неужели можно заниматься сексом с семью-восемью незнакомцами, а потом как ни в чем не бывало вернуться домой и пообедать со своим молодым человеком или любимой девушкой? Или им довелось испытать такое разочарование, что все уже трын-трава?

Его накрыла волна печали.

— Что-нибудь разглядели? — поинтересовался Рамирес.

— Ничего, имеющего отношение к делу, — ответил Фалькон. — Я не знаю, что искать.

— Да он что, смеется, что ли, над нами, этот типчик?

— Это его игра, и мы играем в нее, потому что каждый раз узнаем о нем что-нибудь новое. Давайте вернемся к четвертому эпизоду.

Рамирес перемотал пленку и нажал кнопку «воспроизведение». Действие начиналось на вечеринке в квартире. Зазвонил дверной звонок. Камера последовала по коридору за девушкой в плотно облегающих шортах и открытой маечке. Она открыла дверь и впустила двух мужчин и двух женщин. Рамирес ткнул своим толстым пальцем в экран.

— Взгляните-ка на нее! — воскликнул он.

Перед ними опять была девушка с вьющимися темными волосами и сжатым кулаком, которая никогда не смотрела в объектив.

— Это парик, — заметил Рамирес.

Сопровождаемая камерой, хозяйка провела гостей к компании, которая непостижимым образом успела посбрасывать с себя шмотье и слиться в групповухе. Четверо вновь прибывших, вместо того чтобы с воплями кинуться вон из квартиры, присоединились к присутствующим.

— Вот снова она, — сказал Рамирес.

На этот раз девушка, раздетая до пояса, сидела на диване, подняв глаза на набухшие под брюками чресла стоявшего над ней мужчины. Камера приблизилась вплотную, когда девушка протянула руки к его ширинке.

— Узнаете, кто это? — спросил Рамирес.

— Невероятно.

— Да уж! — выдохнул Рамирес с откровенным удовлетворением. — Конечно, здесь она моложе и вроде бы пухлее, но это совершенно точно сеньора Консуэло Хименес.

Вторник, 17 апреля 2001 года,

полицейское управление, улица Власа Инфанте, Севилья

Они вернулись в кабинет. Фалькон сидел за столом, уставившись на кассету; Рамирес постукивал безымянным пальцем по оконному стеклу, глядя на автостоянку с таким видом, будто ему необходимо было распродать всю эту уйму машин до конца недели.

— По крайней мере, нам теперь известно, что она не цветочек, — обронил Рамирес.

— А толку-то? — спросил Фалькон, швырнув кассету через стол. — Он добился именно того, чего хотел. Все запутал.

— Но ведь предполагалось, что мы должны чему-то научиться. Это был наглядный урок, — сказал Рамирес, выпрямляясь и качая головой, словно обескураженный неосуществимостью задачи — сбыть с рук этакую гору металлолома.

— Ну, и как вам теперь ваша версия относительно виновности Консуэло Хименес?

— Не знаю, — ответил Рамирес, поворачиваясь спиной к окну. — С одной стороны, она укрепляется, с другой — летит ко всем чертям.

— То-то и оно, — заметил Фалькон. — Теперь у нас есть доказательство, что она способна перейти границы дозволенного. Но с какой стати киллер, которому она якобы заплатила и которого проинструктировала… с какой стати он прислал нам эту пленку?

— Если только это сделал он.

— Смотрите — наглядный урок номер один: Рауль Хименес со срезанными веками. Ну, кто еще это мог быть? Слишком знакомый почерк.

Рамирес прошелся по комнате, подергивая безымянным пальцем.

— Вы сказали, что это было рассчитано на то, чтобы запутать нас, да? — продолжил Рамирес. — Но сеньора Хименес сейчас в трудном положении. После убийства вы почти каждый день подолгу беседовали с ней.

— Думаете, она сама послала кассету или велела кому-то ее послать?

— Посмотрите на нашу реакцию. Мы поверить не можем, что она была способна выставить себя в таком виде. Но подумайте хорошенько. Она снялась в порнографическом фильме двадцать лет назад. Подумаешь, большое дело! Вероятно, у нее были на то свои причины. Скорее всего, нужда в деньгах. А что предпочтительнее? Протрубить десять лет горничной или пососать пару пенисов? Этот фильм мог бы повлиять на ее жизнь в единственном случае — если бы мы переслали его ее друзьям в Севилье, обведя ее голову красным кружком и сделав вспыхивающую на экране надпись: «Консуэло Хименес», но раз у вас нет денег на слежку, то на это и подавно.

Рамирес был неисправим. Всегда находил, из-за чего вспылить и к чему придраться.

— Возможно, в этом наглядном уроке заложено и нечто другое, — произнес Фалькон. — Мне кажется, что именно Консуэло была на экране, когда убийца снимал Рауля Хименеса с Элоисой Гомес. Что это говорит о Рауле Хименесе… если он знал, на кого смотрит?

— Он очень странный тип.

Фалькон задумался о развилках в человеческом сознании, о бесконечных вариантах выбора. То или это? Под влиянием какого такого инстинкта мужчина, вместо того чтобы лежать в постели с женой, размышляя о радостях супружества и детях, трахает в своем кабинете шлюху, глядя, как жена занимается тем же самым на экране? Похоже, Рауля Хименеса всегда тянуло на дешевку.

— Если еще вспомнить о сходстве Консуэло Хименес с покойной женой… трудно представить, что двигало этим человеком, — сказал Фалькон.

— Чувство вины, — заявил Рамирес.

— Чтобы вину чувствовать, ее нужно осознавать.

— Не понимаю, — отозвался Рамирес, начиная скучать. — Ну, и что нам теперь делать?

— Предъявить это Консуэло Хименес… и посмотреть на ее реакцию.

— Я готов.

— К тому же мы должны до обеда встретиться с Кальдероном, — продолжил Фалькон. — Думаю, что вдвоем уличать Консуэло Хименес в ее былых грехах, — это непродуктивная трата сил. Вам надо подготовить материалы к совещанию с Кальдероном. И еще скажите Баэне, если он не ушел из «Мудансас Триана», чтобы он узнал, не позволят ли ему взглянуть на старые вещи Рауля Хименеса, или, по крайней мере, пусть дадут ему инвентарную опись.

Рамирес прямо-таки потемнел от едва сдерживаемой ярости. Получалось, что он перемудрил и к тому же лишился удовольствия принять участие в унижении Консуэло Хименес. Фалькон позвонил ей. Она согласилась встретиться с ним и попросила прийти до того, как в ресторане начнут подавать обед.

Он принял в туалете еще одну таблетку орфидала, поражаясь эффективности первой и испытывая искушение провести на них остаток жизни. Он ехал по присмиревшему городу и думал, что, наверное, его врач был прав, это всего лишь стресс. Мы живем в эпоху постоянной тупой тревоги. Поскольку больше не происходит никаких мировых катаклизмов, мы концентрируем свое внимание на мелочах повседневной жизни, уходим с головой в работу и суету, чтобы подавить эту тревогу, которая сопутствует относительному спокойствию. Да, правильно, думал он, я накуплю этих таблеток еще на несколько недель, распутаю это дело и возьму отпуск.

Позади здания суда пара мест на стоянке пустовала. Он припарковался и направился через Сады Мурильо в квартал Санта-Крус. Он замедлил шаг, когда у него вдруг всплыли в памяти слова врача… про самый красивый город Испании… и он оглянулся вокруг, словно попал сюда впервые. Небесный свод над прозрачным, кристально чистым воздухом и высоченными пальмами был по-настоящему лазурным. Андалузское солнце пронизывало зеленую листву платанов, создавая узоры из света и тени на ровной булыжной мостовой. Пурпурные махины бугенвиллий, сияющие после дождей, сползали с белых и охряных зданий. Кроваво-красные герани просовывали головки меж черных прутьев кованых железных балконов. Запах кофе и пекущегося хлеба витал в тихих улочках. Пещерная промозглость узких проулков перетекала в тепло открытых площадей, посреди которых хранили безмолвие золотистые камни старых церквей.

Проходя под высокими платанами на площади Альфальфы, Фалькон пожалел, что ему приходится заниматься сейчас таким делом, — боль и смятение врывались диссонансом в ликование апрельского дня. Секретарша проводила его в кабинет Консуэло Хименес. Та сидела за письменным столом, положив ладони на покрытую кожей столешницу и приподняв плечи, так что обрисовывались подплечники. Фалькон опустился в кресло, ощущая в солнечном сплетении трепет радости. Вот это таблетки! Ему — как человеку, слушающему любимую музыку через наушники, — потребовалось приложить определенные усилия, чтобы удержать свои эмоции в себе.

Он передал ей видеокассету в пластиковом пакете. Она перевернула ее и поморщилась, прочитав название. Фалькон сказал ей, что получил кассету утром по почте, и упомянул о карточке с надписью: «Наглядный урок».

— Это один из непристойных фильмов моего мужа, не так ли?

— Да. Судя по кадрам, отснятым убийцей, ваш муж смотрел его, занимаясь сексом с проституткой. Та же вложенная в посылку карточка обращает наше внимание на четвертую и шестую части.

— Очень хорошо, старший инспектор, и что же в них?

— Вы не имеете ни малейшего представления о содержании этого видео?

— Я не интересуюсь порнографией. Я ее не выношу.

— Судя по одежде актеров и актрис, фильму, по нашей оценке, лет около двадцати.

— Одежда в похабном фильме… это что-то новое.

— Она присутствует только в самом начале.

— Продолжайте, старший инспектор. Если за этим что-то скрывается, выкладывайте сразу.

— В двух эпизодах, которые нам было рекомендовано просмотреть, фигурируете вы, сеньора Хименес, еще совсем молодая.

Последовало ледяное молчание. Достаточно долгое для того, чтобы наступило новое оледенение.

— Почему, как вам кажется… — начал Фалькон.

— О чем вы говорите, старший инспектор?

Злоба в ее голосе не оставила камня на камне от его уверенности. У него в голове мелькнула мысль, что они ошиблись, что Рамирес обознался и что это была не она. Мебель в кабинете стремительно куда-то понеслась, когда он столкнулся в лоб с самой щекотливой ситуацией в своей профессиональной карьере.

— Мне интересно, — сказал он, беря себя в руки, — зачем кому-то понадобилось присылать нам этот фильм.

— Кто дал вам право являться ко мне с таким гнусным заявлением?..

— У вас есть видеоплеер?

— Пошли, — бросила она и схватила пакет.

Они вышли из кабинета и дошли по коридору до маленькой комнатки, в которой стояли двухместный диван, кресло и телевизор с видеоаппаратурой. Фалькон с трудом натянул латексную перчатку на взмокшую руку. Пленка была заранее установлена на четвертый эпизод. Фалькон решил, чтобы не усугублять неловкость, показать только начальные кадры, в которых в квартиру впускают четверых новых гостей. Он остановил изображение на том месте, где она входит в дверь. Сеньора Хименес усмехнулась, указав на свои светлые волосы. Фалькон продолжил демонстрацию видеофильма до того момента, когда камера взяла крупный план ее лица, которое нельзя было не узнать. Он попытался зафиксировать картинку, но видеоплеер не подчинился ему. Совсем еще молодая Консуэло расстегнула молнию на брюках стоявшего перед ней мужчины и вытащила пенис. И тут Консуэло Хименес с багровым лицом, оттолкнув Фалькона, выключила плеер и выхватила из него кассету.

— Это — вещественное доказательство, — предостерег Фалькон.

Она с размаху швырнула кассету на пол и припечатала своим острым каблуком. Пластиковый футляр проломился, и разъяренная женщина стала стряхивать его, но пленка оказалась вязкой, как собачье дерьмо. Тогда она сбросила туфлю, стащила кассету с каблука и запустила ею в стену. От удара кассета разлетелась на куски. Фалькон кинулся к ней с пакетом и сгреб в него остатки. Тут Консуэло налетела на него, как фурия, и принялась молотить его по голове и по спине с визгом и бранью… с такой бранью, какой он не слышал даже в притонах наркоманов в Сан-Пабло. Фалькон развернулся к ней, схватил за плечи и прикрикнул на нее; она уткнулась ему в плечо и залила слезами его костюм.

Он усадил ее на диван. Она закрыла лицо рукавом. Фалькон не мог определить, притворная это истерика или искренняя. Она постепенно успокаивалась, хотя губы еще вздрагивали. Он сел в кресло, по возможности подальше от нее.

— Да, — выдохнула она, — это была я.

— Трудное время?

— Момент хуже некуда, — ответила она, сведя неприятную полосу жизни к краткому мгновению.

— Денежные затруднения?

— Всякие, — произнесла она, заглядывая в бездну потревоженного прошлого. — Я уже рассказывала о деталях второго аборта, оплаченного моим любовником. А это было прелюдией к моему первому аборту, который мне пришлось оплачивать самой. Самолет до Лондона и обратно, гостиница, больница. Мне необходимо было собрать кучу денег за два месяца без какой бы то ни было помощи.

Она содрогнулась и приложила ладонь ко рту, словно опасаясь, что ее вырвет.

— О таком никто не захотел бы вспоминать, — продолжила она. — О том, что беременной женщине пришлось заниматься этим, чтобы избавиться от плода. Просто омерзительно.

«Наглядный урок № 1» оказался весьма познавательным. Наверно, Рамиресу полезно было бы его увидеть, потому что это был штрих к портрету убийцы. Он всезнающ. Он отыскивает что-то позорное или ужасное в прошлом людей и показывает им это, заставляя их снова переживать тяжелые минуты.

— Каким образом кто-то смог об этом узнать? — спросил Фалькон. — Кто-то был посвящен в ваши проблемы?

— Я уже вычеркнула ту пору из своей жизни. И ничего не помню о ней. Я сделала то, что должна была сделать, и когда все закончилось, я погребла это в бездонной попасти. Мне вряд ли удастся вспомнить тех, с кем я тогда общалась. Вернувшись из Лондона, я начала менять все в своей жизни.

— А что папаша?

— Вы имеете в виду человека, который не стал папашей, — ответила она. — Он был механиком в гараже у моего отца. Когда я ему сказала, что беременна, он сбежал. И я никогда его больше не видела.

— Но каким же образом кто-то мог проведать об этом?

— В общем-то, никаким, — сказала она. — Я впервые в жизни испытала настоящее одиночество. Я все устроила сама. Ни слова не сказала даже своей сестре.

— Как вы нашли ту клинику в Лондоне? — спросил Фалькон, с отвращением повинуясь необходимости проверять факты.

— Мой врач дал мне адрес одной женщины в Мадриде, которой были известны все подробности.

— А как вы оказались в обществе людей, снимавших порно?

— Это было окружение той самой женщины, — объяснила она. — Отнюдь не случайно, выйдя от нее, я столкнулась в кафе с девушкой, сделавшей мне предложение, которое позволяло получить как раз нужную сумму.

— Вы ее видели когда-нибудь потом?

— Никогда.

— А других исполнителей? — спросил он, и она покачала головой.

— Знаете, они, несмотря ни на что, были на удивление приличными людьми. Мы ведь занимались гадостью, и атмосфера на съемочной площадке должна была бы быть ужасной, но мы выкуривали по нескольку косячков, и обстановка становилась очень дружеской. Они вели себя человечно и понимающе. Вероятно, мне повезло. В ресторанном бизнесе я встречала гораздо более наглых типов. А секс… на самом деле это и сексом не назовешь. Мужчинам труднее всего давалась эрекция, потому что все было так неаппетитно… несексуально.

Фалькона передернуло, когда у него в голове сложился вопрос, который ему не захотелось задавать. Уж слишком он был неприличный.

— Вы сказали, что, вернувшись в Испанию, все изменили.

— Перед операцией я остановилась на ночь в дешевой гостинице на набережной Виктории. Я вышла пройтись, чтобы отвлечься от мыслей о следующем дне. Мне хотелось забыться. Я дошла до угла Гайд-парка, потом по Пикадилли спустилась к Шепердз-Маркет и Баркли-сквер. Меня вынесло на Албемарль-стрит, и я оказалась перед художественной галереей. Там как раз открывалась какая-то выставка. Я наблюдала за входившими и выходившими людьми. Они были превосходно одеты, изысканны и интеллигентны. Ни одна из этих женщин не забеременела бы от механика из гаража. И я решила: вот моя среда, я непременно войду в нее.

— Вернувшись в Мадрид, — продолжала она, — я много работала и, купив довольно элегантное платье, отправилась к владельцу галереи, который заявил, что я ему не подхожу, потому что ничего не смыслю в искусстве. Он унизил меня. Показал картины и сунул мне в нос мое невежество. А потом спросил меня о рамах. Рамы? Какое мне было дело до рам? Он посоветовал мне научиться печатать на машинке и выставил меня за дверь.

Она буквально гипнотизировала Фалькона, устремив на него взгляд, выдававший незаурядную твердость характера. Ее сжатая в кулак рука лежала на подлокотнике точь-в-точь как в фильме.

— Я занялась искусствоведением. Самостоятельно. На уроки у меня денег не было. Я посвящала этому все свое свободное время. Я ходила к мастерам, делавшим рамы. Я встречалась с художниками, неизвестными, но разбиравшимися в предмете. Я работала в магазине, где продавались разные художественные принадлежности. Я узнала все. Я познакомилась с более известными художниками… и именно так мне удалось получить работу в галерее. А когда это случилось, я снова пошла к человеку, который дал мне от ворот поворот. Он не вспомнил меня. Пока мы разговаривали, пришел Маноло Ривера… вы знаете его?

— Лично — нет.

— Ну ладно, он вошел, поцеловал меня и сказал «hola»[73] и владелец галереи не сходя с места предложил мне работу. Я испытала огромное удовольствие, отказавшись.

— Ваш муж знал хоть часть этой истории?

— Нет, знаете только вы, старший инспектор, — ответила она. — Откровенничать легче с теми, с кем не спишь в одной постели. И… я думаю, мы родственные души, не так ли, дон Хавьер?

Фалькон взглянул на нее, не догадываясь, о чем она.

— Со стороны кажется, будто мы внутри жизни, — объяснила она, — но мы не внутри. Мы заглядываем внутрь извне, точь-в-точь как ваш отец.

— Но не как ваш муж, — произнес он, чтобы переменить тему.

— Рауль? Рауль был потерянный человек, — откликнулась она. — Если он смотрел именно это, развлекаясь со своей шлюхой, то что о нем можно сказать?

— Рамирес считает, что его мучило чувство вины.

— Рамирес не так глуп, как кажется, — проговорила она, — …просто мачо.

— Вы не думаете, что ваш муж знал, кто его экранная вдохновительница? — спросил Фалькон.

— Я не могу в это поверить. Я не была его идолом.

— Тем не менее он видел сходство.

Она кивнула.

— Вам не кажется, что Рауль, глядя на женщину, которая похожа на его первую жену…

— …и ведет себя как шлюха, — продолжила она за него.

— …временно избавлялся от чувства вины? Она пожала плечами, встала, одернула юбку и

сказала, что ей пора идти распоряжаться обедом.

Он вернулся пешком к зданию суда, день снова становился пасмурным; листья пальм пощелкивали на ветру, а тучи уверенно возвращали себе утраченные позиции. Рамирес с зажатой под мышкой толстой папкой ждал его на улице перед входом. Они миновали охрану. Фалькон вытащил из папки лист бумаги. Это была инвентарная опись имущества Рауля Хименеса, хранившегося на складе компании «Мудансас Триана».

По дороге к кабинету судебного следователя Кальдерона он пробежал глазами всю опись, которая включала полный комплект принадлежностей для просмотра фильмов в домашних условиях: восьмимиллиметровую камеру, контейнеры для пленок, кинопроектор и экран. Когда они вошли. Кальдерон стоял за столом, упершись руками в его край и набычившись, словно готовился оттеснить их обратно в коридор.

Вторник, 17 апреля 2001 года,

здание суда, Севилья

Среда, 18 апреля 2001 года, дом Фалькона,

улица Байлен, Севилья

Снящиеся нам катастрофы: все эти падения с огромной высоты и выплевывающиеся зубы; экзамены, на которые опаздываешь; автомобили без тормозов и обрывы с осыпающимися краями — как только мы все это выдерживаем? Мы должны были бы каждую ночь умирать от испуга. Фалькон пробкой вылетел из сна в кокон темноты навстречу этим мыслям, со свистом спускающимся по стоку его сознания. Выдерживает ли он их, свои личные катастрофы? С грехом пополам выдерживает, но лишь отгоняя сон, вырываясь из царства падений в свой собственный рушащийся мир.

Он совершил пробежку вдоль темной реки. Занимался рассвет, и по дороге обратно он задержался, чтобы понаблюдать за байдаркой-восьмеркой. Корпус восьмерки рассекал воду, посылаемый вперед дружными усилиями команды. Фалькону захотелось оказаться вместе с ними, стать частью их бессознательно совершенного механизма. Он подумал о своей команде, о недостатке сплоченности, несогласованности действий и своем руководстве. Он оторвался, потерял контроль, не способен направить расследование в нужное русло. Собравшись, Фалькон упал в «упор лежа» и все время, пока делал свои обычные пятьдесят отжиманий, повторял булыжникам, что сегодня все будет иначе.

В полицейском управлении было тихо. Он опять приехал слишком рано. Первым делом он просмотрел отчет Рамиреса. Привратник не помнил, чтобы Элоиса Гомес входила на кладбище, что было неудивительно. Серрано закончил проверку больниц и поставщиков медицинского оборудования и не получил никаких сведений о кражах или необычных закупках. Затем Фалькон приступил к чтению медицинского заключения, основанного на вскрытии трупа Элоисы Гомес. Судмедэкспертша установила, что смерть наступила несколько позже, чем она полагала, — приблизительно в 9 часов утра. В желудке жертвы были обнаружены частично переваренные кусочки solomillo,[87] съеденного, по всей вероятности, после полуночи. Еще там нашли практически не переваренную массу, некогда представлявшую собой churros[88] с шоколадом. Содержание алкоголя у нее в крови указывало на то, что она пила почти всю ночь напролет. Фалькон представил себе, как убийца пригласил Элоису в ресторан как свою девушку, угостил дорогим обедом, а после повел в бар или клуб. За всем этим последовал классический испанский завтрак… а что потом? «Опять ко мне»? Возможно, он не усыплял ее хлороформом, а постепенно стягивал с ее ноги чулок, целуя бедро, колено, ступню. Потом, когда Элоиса уже откинулась на подушку, чтобы вкусить настоящей любви, в ней, вероятно впервые, шевельнулось какое-то сомнение, и она открыла глаза. Прямо над собой она увидела лицо убийцы, тугую черную тетиву чулка меж двух его кулаков и взгляд, с вожделением устремленный на ее горло, которое вот-вот затрепещет в тисках его рук.

Но нет, он все-таки усыпил ее хлороформом. Это показал анализ крови. Фалькон продолжил чтение. При осмотре влагалища и заднего прохода обнаружены признаки недавней сексуальной активности, в частности, остатки спермицида, но ни малейших следов ни спермы во влагалище, ни масляной смазки в заднем проходе, который был расширен от частых занятий анальным сексом. Фалькон снова отвлекся и представил, как Элоиса Гомес обслуживает клиентов на задних сиденьях машин и у себя дома до тех пор, пока не раздается телефонный звонок, которого она ждала весь долгий день. Звонок, о котором она думала, в то время как ее обезличенный голос отвечал всхлипами и стонами на грубые вторжения плоти в плоть. Слова коснулись ее нежно, словно легкое перышко скользнуло по детскому уху, взволновали, потрясли, перевернули все у нее внутри. Так умело обольстить ту, которая привыкла блуждать среди движущихся теней, было под силу лишь ловкачу, изучавшему человеческую природу с определенной целью. Убийца овладел Элоисой с не меньшей грубостью, чем любой ее клиент.

Интересного в этом отчете было только то, что дело в нем представлялось так, будто убийца в субботу утром привел Элоису Гомес на кладбище, возможно, сразу после его открытия, и там убил ее.

В 8.30 утра прибыл Рамирес с остальными членами группы. Фалькон вкратце ознакомил их с последними результатами расследования и дал предварительную характеристику убийцы, которого теперь условно называли «Серхио». Если убийца задушил девушку на кладбище в субботу утром, значит, он ночью вернулся, чтобы затащить ее в мавзолей Хименеса. Из этого следует, что у него, скорее всего, есть машина и жилье в Севилье. Это предположение сразу же наэлектризовало всю группу. Мысль, что он местный, задела всех за живое. Фернандесу, Баэне и Серрано было поручено обследовать кладбище и окружающую территорию и постараться найти кого-то, кто видел там Элоису Гомес в субботу утром. Возможно, убийца, вернувшись для того, чтобы спрятать труп, оставлял машину где-нибудь недалеко от кладбища. Стоило опросить охранников фабрики, поскольку Серхио вполне мог с ее территории перелезть через стену.

В отношении сеньоры Хименес тактика менялась. Рамиресу надлежало испросить у нее разрешение на осмотр упакованных ящиков, которые хранились на складе компании «Мудансас Триана», и, кроме того, установить с ее помощью приблизительное время съемки отдельных эпизодов в видеофильме «Семья Хименес», чтобы выявить какую-то закономерность в действиях Серхио.

Младший инспектор Перес представил список директоров еще действующих строительных компаний, которые участвовали в обустройстве территории для «Экспо-92». Фалькон отправил его в «Мудансас Триана», чтобы он продолжил начатый Баэной опрос работников компании. Ему нужно было выяснить, не появлялись ли на автобазе какие-нибудь странные личности и кто заправляет делами на складе, а также просто имеет туда доступ.

Оставшись один, Фалькон первым делом просмотрел список строительных фирм и насчитал сорок семь. Он сверился с первоначальным списком Переса и обнаружил, что после завершения строительства «Экспо-92» перестала существовать только одна фирма — «МКА Консульторес С.А.».

Фалькон отправился в Торговую палату и навел там справки. Оказалось, что «МКА» была зарегистрирована как консультационная фирма по строительной безопасности, где давали рекомендации по проектированию, дизайну и материалам, подходящим для зданий в условиях интенсивного движения. Он бегло пролистал финансовые отчеты фирмы за три года, откуда следовало, что «МКА» зарабатывала от 400 до 600 миллионов песет в год вплоть до ликвидации в конце 1992 года. Располагалась она на проспекте Республики Аргентины. Фамилии директоров приковали к себе взгляд Фалькона: Рамон Сальгадо, Эдуардо Карвахаль, Марта Хименес и Фирмин Леон. Интересно, много ли знал Рамон Сальгадо о строительной безопасности… наверняка не больше, чем недееспособная дочь Рауля Хименеса Марта. Комиссар Леон хотя бы по долгу службы что-то в этом смыслил, но его участие в деле не убеждало Фалькона, что данное предприятие — не просто шарашкина контора, откуда средства перекачивались в карман Рауля Хименеса и его важных друзей. И еще Эдуардо Карвахаль… почему это имя чем-то ему знакомо?

Прихватив с собой фотокопии документов, Фалькон вернулся в полицейское управление. Въехав на стоянку, он вспомнил, что имя Карвахаля трепалось в прессе в те дни, когда он приехал из Мадрида, чтобы вступить в новую должность. Полицейский компьютер напомнил ему, что Эдуардо Карвахаль входил в число лиц, обвиненных в педофилии, но так и не предстал перед судом. В 1998 году он погиб в автомобильной катастрофе в Коста-дель-Соль. Фалькон позвонил комиссару Лобо и договорился о встрече.

Прежде чем подняться наверх, он решил прослушать голосовые сообщения. Первое, из полиции города Кадиса, извещало его о том, что оттуда везут сестру Элоисы Гомес для опознания трупа. Второе было от его врача, который интересовался, почему он не явился на прием в назначенное время. Фалькон позвонил доктору Валере и рассказал ему про картины своего отца, увиденные им в приемной.

— И вам захотелось об этом поговорить, Хавьер?

— Нет, — ответил он, — но если бы захотелось, то не с тем, кто…

— Кто что? — спросил Валера.

— Кто воображает, что знает моего отца.

— Вы напрасно считаете этих людей недалекими…

— Да неужели? — вскинулся Фалькон. — Вы никогда не ходили на открытие его выставок, доктор Фернандо.

— Исполнить ваше пожелание очень трудно, — сказал Валера. — Он был очень знаменит.

— Но не все же интересуются искусством.

Они повесили трубки, и Фалькон отправился на встречу с Лобо. Войдя в кабинет, он положил перед ним фотокопии, и тот воззрился на них с видом людоеда, собирающегося полакомиться младенцем. Вдоволь насмотревшись, он спросил Фалькона, как ему удалось выйти на эти документы.

— Из всех компаний, принимавших непосредственное участие в строительстве «Экспо — девяносто два», только эта одна закрылась. Я попросил младшего инспектора Переса…

— А вам известно, что Перес и Рамирес давно дружат? — прервал его Лобо.

— Я заметил, что они часто беседуют.

— Насколько эта информация важна для расследования?

— Убийство Элоисы Гомес дает иной поворот делу, — заметил Фалькон. — Если столкновение интересов в бизнесе и послужило первым поводом, теперь, я думаю, убийца действует самостоятельно.

— Я слышал, что у Рамиреса другое мнение и у судебного следователя Кальдерона тоже.

— Я послал инспектора Рамиреса к сеньоре Хименес… пусть сам с ней побеседует. Он нажмет на нее посильнее, чем я. Посмотрим, чего ему удастся добиться, — сказал Фалькон. — Что касается судебного следователя Кальдерона, по-моему, он человек непредубежденный и трезво смотрит на нашу главную подозреваемую. Не замыленным взглядом.

— А Рамирес, по-вашему, замыленным?

— Сеньора Хименес принадлежит именно к тому типу женщин, которых инспектор Рамирес на дух не выносит. Мне кажется, она олицетворяет собой перемены, которые он еще не готов принять.

Лобо кивнул и вернулся к документам.

— С кем из этого списка вы могли бы побеседовать неофициально? — спросил он.

— С Районом Сальгадо, но он сейчас в отъезде до конца недели. Я пытался поговорить с ним, когда мы встретились на похоронах. Он предложил мне выдать кое-какие секреты Рауля Хименеса.

— Какого рода?

— Касательно неких махинаций в их избранном кружке.

— А есть резон ему верить? — спросил Лобо. — Ведь он должен был быть по меньшей мере другом Рауля Хименеса, чтобы оказаться в числе директоров.

— У меня в отношении него есть некоторые сомнения.

— И чего же он хочет от вас за свои секреты?

— Доступа в мастерскую моего отца, — сказал Фалькон и вспомнил беседу с Консуэло Хименес. — Кстати, Сальгадо и сеньора Хименес знают друг друга, но она неохотно об этом говорила. Сообщила только, что они встретились на одной из выставок моего отца, однако не исключено, что они познакомились гораздо раньше. Она вращалась в среде художников в Мадриде, да и Сальгадо был там своим человеком.

— Я полагаю, вам надо поговорить с Сальгадо, но только один на один, — решил Лобо. — А об этих документах пусть будет известно только нам с вами… понимаете?

Лобо пристально посмотрел ему в глаза и сунул документы в ящик своего письменного стола. Фалькон понял это как разрешение уйти.

— Вот уж не предполагал, что ваше назначение получит политическую окраску, — сказал Лобо ему в затылок. — Против нас теперь мощные силы. Мы слабее, но наше преимущество в том, что мы умнее. Нам только нельзя преступать границ морали. Надеюсь, вы ничего не скрыли о своей договоренности с Сальгадо.

От Лобо Фалькон прямиком направился в туалет и, сунув в рот таблетку орфидала, запил ее водой из пригоршни.

Глория Гомес выглядела чуть-чуть старше своей сестры, но не обладала ее самоуверенностью. Всю дорогу до Института судебной медицины она просидела неподвижно у самой дверцы машины, скрестив руки на груди. Ее острое лисье личико не располагало к пустым разговорам. Она была сдержанна, замкнута и одинока в мире, где никому нельзя доверять.

— Вам известно, каким способом ваша сестра зарабатывала на жизнь? — спросил Фалькон.

— Да.

— Она что-нибудь говорила вам об этом? — продолжил он, но Глория поняла его по-своему.

— Мы занимались одним и тем же… какое-то время, — ответила она, — пока я не забеременела.

— Я имел в виду последние месяцы, — пояснил Фалькон. — Она случайно не рассказывала о том, что происходит в ее жизни?

Молчание. По брошенному в его сторону настороженному взгляду он понял, что не вызывает у девушки доверия. Он сделал новый заход:

— Мерзавец, убивший Элоису, отправил на тот свет и одного из ее клиентов. Не исключено, что он убьет кого-то еще. Нам известно, что Элоиса знала его. Он выдавал себя за писателя. Они подружились, и, возможно, их отношения переросли в нечто большее. Мне кажется, Элоиса видела в нем человека, который поможет ей покончить с этой жизнью…

— Да он и помог, — сказала Глория резко, так что Фалькон на мгновение потерял дар речи, и тогда она добавила: — Шутка у нас такая: «СПИДом заболела, закругляйся смело».

— Она сказала вам, что его зовут…

— Серхио, — закончила Глория.

— Она рассказывала об этом Серхио?

— Я умоляла ее забыть про Серхио. Убеждала, что это фантазия, что с ним надо быть осторожней.

— Почему?

— Потому что он пробуждал в ней надежду, а надежда затуманивает взгляд. Ты начинаешь верить в возможности. Перестаешь многое замечать и делаешь ошибки.

— Вы были правы.

— Вот что случается, когда кому-то доверишься… — сказала она и подняла рукой волосы, показывая ему блестящий затвердевший рубец на шее — след от сильного ожога. — Он у меня вдоль всей спины.

— Значит, вы вышли из игры?

— У меня был выбор: работа или нищета. Я предпочла нищету страданию и смерти.

— Но это не убедило Элоису?

— С ней никогда ничего не случалось, — сказала Глория. — Ножом ей, правда, угрожали, было дело. Однажды ко лбу приставили пистолет. А раз как-то ее избили, без всяких, правда, последствий. Но стоило ей заговорить о Серхио, я поняла: он ее зацапал.

Она расцепила руки и уронила их на сиденье, будто жизнь наконец добила ее, будто комплекс вины живого перед мертвым подвел итог ее многострадальным опытам.

— Что она рассказывала вам о Серхио? — поспешил он продолжить, пока она не скисла окончательно.

— Она говорила, что он — guaро. Такие всегда — guаро. Она сказала: он нам сродни.

— Сродни вам? — удивился Фалькон.

— Мы с Элоисой обычно называли себя las forasteras — посторонние, — объяснила она. — А наших клиентов мы окрестили los otros — другие… но она говорила, он был не из них.

— И что заставляло ее так думать?

— Все рассказы сестры о нем заставляли меня думать, что он — один из los otros: образован, хорошо одевался, с машиной и квартирой.

— Она никогда не описывала вам его машину и квартиру?

— Он был не дурак, — сказала она. — А все los otros — дураки. В этом смысле он от них отличался.

— Почему же Серхио вдруг стал un forastero?

— Элоиса предполагала, что он, возможно, иностранец или в нем есть примесь чужой крови. Он выглядел как испанец, одевался как испанец, говорил по-испански, но вел себя иначе.

— Как уроженец Северной Африки?

— Вряд ли. Элоиса не любила североафриканцев. Она никогда не связывалась с ними, и если бы он был похож на них, ее бы к нему не потянуло. Элоиса считала, что он или долго прожил в другой стране, или рожден в смешанном браке.

Они подъехали к институту. Там было тихо и пусто. Они, стоя за стеклом, смотрели на тело Элоисы. Ее глаза были каким-то образом восстановлены. Глория Гомес положила ладони на стекло и прижалась к нему лбом. Изливая свое горе, она тоненько заскулила, словно жалующаяся на непосильную ношу старая мебель.

— Кто-нибудь из ваших родителей еще жив? — спросил Фалькон, обращаясь к ее затылку, где волосы уже заметно истончились, и заметил, что шов на плече ее дешевенького пальто разошелся. Глория покатала лбом по стеклу.

— Что могло привести Элоису на кладбище Сан-Фернандо?

Глория повернулась спиной к своей мертвой сестре.

— Она посещала его, как только у нее выдавалось время, — сказала Глория. — Там похоронена ее дочь.

— Ее дочь?

— У нее родилась девочка, когда ей было пятнадцать, но она умерла, прожив всего три месяца.

В полном молчании они поехали в полицейское управление. На стоянке Фалькон сделал последнюю попытку выяснить, не говорила ли Элоиса что-нибудь о внешности Серхио.

— Она сказала, что у него красивые руки, — вот все, что он сумел из нее выудить.

Когда Фалькон открыл дверь своего кабинета, трезвонил телефон. Это звонил доктор Фернандо Валера, чтобы сообщить, что он нашел ему психолога-клинициста, который уж точно не интересовался искусством. Фалькон был не в настроении это обсуждать.

— Ее зовут Алисия Агуадо. Она примет вас у себя дома, Хавьер, — сказал врач и продиктовал ее адрес на улице Видрио. — Клиническая психология использует очень жесткие тренинги, а Алисия объединила их с некоторыми собственными… неординарными методами. Она прекрасный специалист. Я понимаю, как трудно сделать первый шаг, но настоятельно вам рекомендую повидаться с этой женщиной. Вас подтачивает отчаяние. Это серьезно.

Фалькон повесил трубку, думая о том, насколько, оказывается, всем заметно его отчаяние, как все его чувствуют, и Серхио в том числе. Вошел Рамирес и сел, вытянув вперед ноги.

— Ну что, сеньора Хименес раскололась? — спросил Фалькон.

Рамирес смахнул воображаемую пылинку со своего галстука, словно собирался похвастаться победой, одержанной им на сексуальном фронте.

— Держу пари, она носит дорогое нижнее белье, — объявил он, — и вьетнамки летом.

— Кажется, она сумела-таки склонить вас на свою сторону, — заметил Фалькон.

— Я позвонил Пересу на склад «Мудансас Триана» и велел ему забрать ящик с домашним киноаппаратом и пленками, — сказал Рамирес. — Она, не моргнув глазом, согласилась его отдать. Но вам, возможно, интересно, что она добавила, когда я повернулся, чтобы уйти.

Фалькон жестом поторопил его.

— Она сказала: «Этот ящик берите, но к прочему не притрагивайтесь. Если вы сунете нос хоть еще в одну коробку, можете не сомневаться, что ничто из ее содержимого не будет принято в качестве доказательства».

Фалькон попросил его повторить все сначала, что тот и сделал. Со второго раза Фалькон отчетливо понял: Рамирес врет как сивый мерин. Он не верил, что Консуэло Хименес могла действовать столь прямолинейно и грубо.

— А как насчет того, чтобы помочь нам с уточнением времени съемок фильма «Семья Хименес»?

— Она сказала, что обязательно этим займется, но позже, потому что сейчас очень занята и не освободится до конца Ферии.

— Премного ей благодарны!

— Тяжело быть скорбящей вдовой, — съязвил Рамирес.

Среда, 18 апреля 2001 года,

дом Фалькона, улица Байлен, Севилья

Фалькон сидел дома, за столом, и с зависшей над нетронутым обедом вилкой размышлял, но не о Рамиресе, а о комиссаре Леоне, который никогда не достиг бы такого положения, не будь у него недюжинного таланта политика. Если Леон — через Рамиреса — держал руку на пульсе его расследования и допускал подобное давление на Консуэло Хименес, которая, скорее всего, понятия не имела о компании «МКА», что же тогда все это могло значить, учитывая, что комиссар был одним из директоров консультационной фирмы? Фалькон отложил вилку, почувствовав, как на него, словно тошнота, накатывает приступ паранойи. Его при первой же возможности выведут из игры. Пока махинации «МКА» остаются под спудом, комиссар Леон с радостью позволяет им стучать в тяжелую дверь Консуэло Хименес. Но стоит этим махинациям открыться — ему крышка.

После обеда они опять встретились с Рамиресом, чтобы посмотреть старые домашние съемки Рауля Хименеса. К ним присоединился Перес, доставивший пленки из «Мудансас Триана». Он также сообщил, что на складе только один вход и что помещение для длительного хранения вещей находится в задней части здания. Каждому клиенту предоставлена отдельная запертая на замок камера для ящиков и мебели. Все ящики запечатаны клейкой лентой. На ленте указана дата приема вещей на хранение, так что если бы кто-то вознамерился открыть хотя бы один ящик, это сразу стало бы известно. Вещи Рауля Хименеса принадлежали к числу тех, что, казалось, застряли тут навеки. Доступ на склад имели все работники компании «Мудансас Триана», но только у заведующего были ключи от всех камер, и без него никому не полагалось туда входить. Ключи хранились в запертом сейфе, стоявшем в его кабинете. Ночью территорию склада патрулировали два охранника с собаками. За последние сорок лет было зарегистрировано четыре взлома с целью ограбления, окончившихся ничем благодаря своевременному вмешательству полиции.

Фалькон был очень рад присутствию Переса, избавлявшему его от необходимости принимать на себя удар комментариев Рамиреса. Он не ожидал от себя такой сильной эмоциональной реакции на мерцающие черно-белые картинки из прежней, более счастливой, жизни Рауля Хименеса. Никогда прежде он не испытывал такого волнения в темноте кинозала. Художественные фильмы не оказывали на него подобного воздействия. Он всегда остро чувствовал вымысел, отказываясь от необходимого участия в игре, и ни разу не уронил ни единой сентиментальной слезы.

Теперь же, близко познакомившись с главными героями трагедии, он наблюдал за тем, как Хосе Мануэль и Марта играют на пляже на фоне накатывающих на берег волн. Жена Рауля, Гумерсинда, вошла в кадр, повернулась и протянула вперед руки. Следом за ней появился едва начавший ходить карапуз — Артуро. Он, переваливаясь, дотопал до ее вытянутых ему навстречу ладоней, и она, обхватив его маленькое тельце, подняла малыша высоко над головой, а он, болтая ножками и заливаясь счастливым смехом, смотрел вниз на ее улыбающееся лицо. Когда мать подбросила сына вверх, в животе у Фалькона что-то всколыхнулось. Он вспомнил это ощущение и вынужден был зажмуриться, чтобы сдержать слезы, подавленный тяжестью трагедии, разбившей эту семью.

Он никак не мог понять, чем так тронуло его семейство Рауля Хименеса. Ему часто приходилось встречаться с семьями, разрушенными убийством или изнасилованием, наркотиками или мордобоем. Что же такого особенного в данном конкретном случае? Ему обязательно надо было с кем-нибудь поговорить об этом, прежде чем его отчаяние, пока сочившееся тоненькой струйкой, прорвет плотину. Алисия Агуадо… но поможет ли она?

В комнате включился свет. Рамирес и Перес повернулись в креслах, чтобы взглянуть на начальника.

— Здесь полно катушек с этой чепухой, — сказал Рамирес. — Я что-то не пойму, старший инспектор, чем конкретно мы здесь занимаемся?

— Ищем новые штрихи к портрету нашего убийцы, — ответил Фалькон. — Мы получили некоторое представление о его облике по кадрам, снятым на кладбище. Нам также сообщили, что он guapo и у него красивые руки. Итак, физически он обретает форму. Что же касается склада его ума, то мы уже не раз отмечали его склонность к творчеству и азартность. Нам известно, что он любитель кино и пристально следил за семьей Рауля Хименеса…

Он умолк, не зная, что сказать дальше. А действительно, зачем они смотрели эти фильмы?

— Ящик, где хранились пленки, был запечатан, — заметил Перес, повторяя то, что содержалось в его отчете. — Коробки с пленками не извлекались на свет божий с того самого дня, как их туда положили.

— И какого дня! — воскликнул Фалькон, хватаясь за поданную идею, как утопающий за соломинку. — Ведь именно тогда Хименес перечеркнул память о своем младшем сыне.

— Но что этот факт добавляет к портрету убийцы? — спросил Рамирес.

— Я подумал о тех страшных увечьях, которые Хименес нанес себе сам, — сказал Фалькон. — Ведь он отказывался смотреть на экран. Затем ему отрезали веки, и что же он увидел? Что заставило Рауля Хименеса сотворить над собой такое?

— Если бы кто-то отрезал мне веки… — начал Рамирес.

— Вы увидели бы мальчика, крошечного беспомощного мальчика, — продолжил Фалькон, — и услышали бы, как он лопочет и визжит от восторга на руках у своей матери… Вам не кажется?..

Он внезапно замолчал, увидев напряженные взгляды двоих мужчин, которые, ничего не понимая, смотрели на него в немом изумлении.

— Но, старший инспектор, — рискнул нарушить молчание Перес, — там же не было звука.

— Я знаю, младший инспектор… — начал Фалькон, но в действительности он ничего не знал; волна страха вдруг унесла куда-то все мысли, так что ему даже не удавалось вспомнить имя своего коллеги и подобрать нужное слово для завершения фразы. Он стал тем, кого больше всего боялся: опустошенным актером, играющим самого себя в собственной жизни.

Он пришел в себя внезапно, будто пузырь, в который он был заключен, взорвался и его вновь захлестнул поток реальности. Его коллеги снимали экран. Фалькон, взглянув на часы, с удивлением обнаружил, что время приближается к девяти вечера. Пора было уходить, но прежде надо было попытаться хоть как-то спасти ситуацию. Он направился к двери.

— Отчет об этих фильмах подготовите вы, младший инспектор… — сказал Фалькон, так и не вспомнив выскочившее из головы имя. — А когда закончите, я бы хотел, чтобы вы призвали на помощь свое воображение и представили себе человека, у которого в руках была камера, и подумали о его душевном состоянии.

— Слушаюсь, старший инспектор, — ответил Перес. — Но вы всегда говорили мне, чтобы я излагал факты и не пытался их толковать.

— Действуйте по обстановке, — бросил Фалькон и вышел из комнаты.

Он попробовал всухую проглотить таблетку орфидала, но она прилипла к основанию языка, так что ему пришлось заскочить в уборную, смочить губы и плеснуть на разгоряченное лицо. Фалькон вытерся бумажным полотенцем и обнаружил, что не узнает в зеркале собственных глаз. Они были чужими, эти мутные, обведенные красным, запавшие в череп кругляшки, дергавшиеся в глазницах. Он терял свой авторитет. С такими зенками уважения не добьешься.

Закрыв за собой дверь полицейского управления, он сразу окунулся в прохладу вечернего воздуха, сел в машину, доехал до дома и пешком направился к маленькому особнячку Алисии Агуадо на улице Видрио, куда и прибыл чуть раньше назначенного времени — за несколько минут до десяти. Он походил взад- вперед по мостовой вдоль недавно отремонтированного фасада, нервничая, как артист перед прослушиванием, и, не имея больше сил выносить ожидание, позвонил. Она впустила его в дом и пригласила следовать за собой вверх по темной лестнице навстречу яркому свету.

Войдя а приемную, Фалькон обратил внимание на голые светло-голубые стены и отсутствие обычных старинных безделушек. Из мебели там стояли только диван и сдвоенное кресло в форме буквы «S».

Комната была узкая, маленькое помещение дышало уютом, заставившим Фалькона особенно остро ощутить несуразность его собственного жилища. Здесь явно было обустроенное и удобное место для жилья. Его же собственное распластанное барочно-византийское чудище с галереями, лабиринтами комнат и переходов походило на забаррикадированную лечебницу для умалишенных, единственный обитатель которой затаился, пока все вокруг не успокоится…

На свету Алисия Агуадо оказалась брюнеткой с коротко остриженными волосами и бледным лицом без малейших следов косметики. Она протянула ему руку, глядя куда-то в сторону. Когда их руки встретились, она спросила:

— Доктор Валера не сказал вам, что я плохо вижу?

— Он только уверил меня, что вы не интересуетесь искусством.

— Жаль, что я не могу себе этого позволить, ведь я в таком состоянии с двенадцати лет.

— В каком «таком»?

— Пигментозный ретинит.

— Никогда о таком не слышал, — сказал Фалькон.

— У меня аномальные пигментные клетки, которые по непонятной причине образуют на сетчатке пятна, — объяснила она. — Начальный симптом — куриная слепота, а конечный, много позже — полная слепота.

Хавьер был потрясен услышанным и невольно задержал ее руку в своей. Она осторожно высвободилась и указала ему на S-образное кресло.

— Перво-наперво я хочу объяснить вам, в чем заключается мой метод, — начала она, садясь в то же кресло и, благодаря его особой конфигурации, оказываясь напротив Фалькона. — Я не слишком хорошо вижу ваше лицо, а мы многое передаем с помощью мимики. Как вы, возможно, знаете, в человека с рождения заложена способность читать по лицам. Это значит, что я вынуждена воспринимать ваши чувства иным способом. Мой метод аналогичен древнекитайскому методу пульсовой диагностики. Мы сидим в этом необычном кресле, вы кладете между нами руку, я держу вас за запястье, и вы говорите. Ваш голос будет записываться на встроенный в подлокотник магнитофон. Устраивает вас такая процедура?

Фалькон кивнул, умиротворенный невозмутимой уверенностью этой женщины, ее спокойным лицом, ее зелеными незрячими глазами.

— Одна из особенностей моего метода состоит в том, что я лишь изредка буду «подстегивать» разговор. Общение построено так, что вы говорите, а я слушаю. Моя единственная задача — направлять ваши мысли в должное русло или подсказывать, если вы зайдете в тупик. Но я задам тему.

Она повернула выключатель, запускавший пленку, и мягкими, но уверенными пальцами сжала запястье Фалькона.

— Доктор Валера сообщил мне, что у вас появились симптомы стресса. Я чувствую, что в данный момент вы испытываете тревогу. Он говорит, что нарушение вашего душевного равновесия произошло в начале расследования особо жестокого убийства. Он упомянул также о вашем отце и еще о том, что вы не желаете, чтобы вами занимался специалист, который знаком с работами вашего отца. Есть у вас какие-нибудь соображения, почему первый инцидент… В чем дело?

— А что случилось?

— Вы остро прореагировали на слово «инцидент».

— Оно встречается в дневниках моего отца, которые я недавно начал читать. Отец называет так какое-то событие, происшедшее, когда ему было шестнадцать лет, и заставившее его уйти из дома. Но он нигде не объясняет, что же случилось.

Убедившись на собственном опыте в эффективности ее метода, Фалькон поборол в себе желание высвободить запястье. Похоже, Алисия Агуадо отлично слышала не только биение его сердца, но и содрогания его души.

— Как по-вашему, не это ли заставило его вести дневник? — спросила она.

— Вы имеете в виду желание осмыслить «инцидент»? — произнес Фалькон. — Не думаю, что это входило в его намерения. Отец вообще не взялся бы за писание, если бы не один из его товарищей, подаривший ему тетрадь, чтобы он заносил в нее свои мысли.

— Такие люди бывают посланы судьбой.

— Как мне послан этот убийца.

В наступившем молчании она обдумывала его фразу.

— Все, что говорится в этой комнате, не выходит за пределы ее стен, включая полицейскую информацию. Пленки с записями хранятся в запертом сейфе, — объяснила она. — Я хочу, чтобы вы описали мне момент, с которого все началось.

Фалькон в красочных подробностях рассказал ей про Рауля Хименеса. Про то, что убийца заставлял Хименеса смотреть на что-то невыносимо ужасное. Про то, как, должно быть, чувствовал себя несчастный, когда, придя в себя, обнаружил, что у него нет век; про страшные увечья, которые он себе нанес, пытаясь уклониться от чудовищных зрительных образов, навязанных ему убийцей. Фалькон был уверен, что слетел с катушек, когда увидел изуродованное лицо Хименеса, потому что прочитал на нем боль и ужас человека, которого поставили лицом к лицу с его глубинными страхами.

— Вы думаете, — спросила она, — что убийца считает себя профессиональным психологом или психоаналитиком?

— То есть вы хотите узнать, считаю ли я его таковым?

— А вы считаете?

Они молчали, пока Алисия Агуадо не решила продолжить беседу:

— Вы, как я понимаю, уловили некую связь между этим убийством и вашим отцом.

Фалькон рассказал ей о танжерских фотографиях, которые он нашел в кабинете Рауля Хименеса.

— Мы тоже там жили в то же самое время, — объяснил он. — Мне казалось, что на этих фотографиях я обязательно найду отца.

— И это все?

Хавьер немного согнул руку, ощущая неловкость из-за того, что она читает по его запястью.

— Я думал, что там же найду еще и фотографию матери, — сказал он. — Она умерла в Танжере в шестьдесят первом году, когда мне было пять лет.

— И вы нашли ее? — немного помедлив, спросила Алисия.

— Нет, не нашел, — ответил он. — Зато на заднем плане одного из снимков я разглядел своего отца, целующегося с женщиной, которая впоследствии стала моей второй матерью… я хочу сказать, его второй женой. Судя по дате на обороте снимка, он был сделан еще до того, как умерла моя мать.

— Неверность не такое уж редкое явление, — заметила она.

— Моя сестра согласилась бы с вами. Она сказала, что отец «не был ангелом».

— Это как-то повлияло на ваше отношение к отцу?

Мысль Фалькона активно работала. Впервые в жизни он обследовал узкие закоулки своего сознания. От напряжения у него на лбу выступил пот, он стер его тыльной стороной руки.

— Ваш отец умер два года назад. Вы были духовно близки с ним?

— Мне казалось, что был. Он любил меня больше, чем брата и сестру. Я… я… но теперь я и сам не знаю.

Фалькон поведал ей о последней воле отца и о том, что он, ослушавшись его, стал читать дневники.

— И что тут странного? — спросила она. — Знаменитые люди, как правило, хотят что-то оставить потомкам.

— Там было письмо, в котором отец предупреждал меня, что это путешествие во времени, вероятно, окажется мучительным.

— Но тогда зачем вы в него пустились?

Попав в мозговой тупик, Фалькон врезался в плоскую белую стену паники. Его молчание затягивалось.

— Напомните мне, что особенно вас поразило в убийстве Хименеса, — попросила она.

— Что его принуждали смотреть…

— Вспомните, кого вы искали на фотографиях жертвы?

— Мою мать.

— Почему?

— Не знаю.

В наступившей тишине Алисия встала, включила чайник и заварила какой-то травяной чай, потом ощупью достала китайские чашки, налила в них чай и снова взялась за его запястье.

— Вы интересуетесь фотографией? — продолжила она.

— Интересовался до недавнего времени, — ответил Фалькон. — У меня в доме даже есть специальная темная комната. Мне нравится черно-белое фото, я люблю сам проявлять и печатать.

— Как вы смотрите на фотографию? — спросила она. — Что вы в ней видите?

— Напоминание.

Он рассказал ей о любительском фильме, который смотрел днем, и о том, как он довел его до слез.

— Вы часто в детстве ходили на пляж?

— О да, в Танжере пляж был очень близко от города… то есть практически в его черте. Летом мы ходили туда каждый день. Мои брат и сестра, моя мать, горничная и я. Иногда только мы с мамой.

— Так… вы и ваша мать.

— Вы хотите спросить, где был мой отец?

Она не ответила.

— Отец работал. У него была мастерская. С окнами на пляж. Я изредка бывал там. Но я знаю, он за нами наблюдал.

— Наблюдал за вами? Как это?

— У него был бинокль, и он иногда разрешал мне в него посмотреть. Отец помогал мне найти их на берегу… маму, Мануэлу и Пако. Он говорил мне: «Это наша с тобой тайна», или: «Так я за вами присматриваю».

— Присматривает за вами?

— Вы хотите сказать, что создается впечатление, будто он шпионил за нами, — произнес Фалькон, — но это полная бессмыслица. Зачем человеку шпионить за собственным семейством?

— А в том фильме, который вы смотрели сегодня, хоть раз показался отец семейства?

— Нет, он был за кадром.

Алисия спросила его, зачем он смотрел этот фильм, и он рассказал ей всю историю Рауля Хименеса. Она слушала его с явным интересом и остановила только раз, чтобы заменить пленку.

— Так зачем вы смотрели этот фильм? — снова спросила она, когда он закончил свой рассказ.

— Я же только что объяснил вам, — сказал он. — Битых полчаса я…

Он замолчал и задумался на несколько долгих, бесконечно мучительных минут.

— Я говорил вам, что вижу в фотографиях напоминание, — продолжил он. — Они меня завораживают, потому что у меня проблемы с памятью. Я сказал вам, что мы ходили на пляж всей семьей, но на самом деле я этого не помню. Не вижу зрительно. Не ощущаю плотью и кровью. Я придумал это, чтобы заполнить пустоты. Я знаю, что мы ходили на пляж, но в моих собственных воспоминаниях этого нет. Я понятно говорю?

— Вполне.

— Я хочу, чтобы старые фильмы и фотографии оживили мою память, — пояснил он. — Когда я беседовал с Хосе Мануэлем Хименесом о трагедии, разыгравшейся в его семье, он сказал мне, что с трудом вспоминает свое детство. Тогда я попытался воскресить свои самые ранние воспоминания и испугался, осознав, что их нет.

— Теперь, я думаю, вы готовы ответить на мой вопрос, почему вы начали читать дневники, — произнесла Алисия.

— Да, да, — встрепенулся он, словно его внезапно осенило. — Наверно, я не послушался его потому, что надеялся отыскать в дневниках разгадку тайны моей памяти.

Пленка, щелкнув, остановилась. Приглушенные звуки города наполнили комнату. Он ждал, когда Алисия заменит пленку, но она не пошевельнулась.

— На сегодня все, — сказала она.

— Но я только начал.

— Я знаю, — кивнула она. — Но мы и не собирались распутать весь клубок ваших проблем за один сеанс. Это длительный процесс. В нем нет кратчайших путей.

— Но мы же только что… мы как раз добрались до сути дела.

— Верно. Первый сеанс прошел прекрасно, — заметила она. — Я хочу, чтобы вы немного подумали. Мне надо, чтобы вы спросили себя, находите ли вы какое-то сходство между семьей Хименеса и своей собственной.

— В обеих семьях одинаковое число детей… Я был младшим…

— Сегодня мы не будем об этом говорить.

— Но мне необходимо продвинуться вперед.

— Вы уже продвинулись, но человеческое сознание способно воспринять только определенную дозу реальности. Сначала вам надо освоиться с ней.

— С реальностью?

— Именно к этому мы и стремимся.

— Но где же мы тогда сейчас находимся, если не в реальности? — спросил он, ощутив укол тревоги. — Я ежедневно получаю такую инъекцию реальности, какой не получает никто из моих знакомых. Я детектив, расследующий убийства. Жизнь и смерть — вот чем я занимаюсь. Разве есть что-нибудь более реальное?

— Но это не та реальность, о которой мы говорим.

— Растолкуйте так, чтобы я понял.

— Сеанс закончен.

— Объясните мне только это одно.

— Ладно. Я приведу вам одну физическую аналогию, — сказала она.

— Любую… мне необходимо понять.

— Десять лет назад я разбила бокал, и, когда собирала осколки, крошечная частичка стекла вонзилась мне в большой палец. Самой мне не удалось ее вытащить, а врач из-за обилия нервов в этой области не захотел делать надрез. В течение нескольких лет палец иногда побаливал и ничего больше, но все это время организм, как мог, защищался от кусочка стекла. Он наращивал вокруг осколка слои кожи, пока не сформировалось нечто вроде маленькой горошины. И в один прекрасный день организм выбросил стекло. Горошина вышла на поверхность, и ее извлекли из пальца с помощью сульфата магния.

— И та реальность, о которой мы с вами здесь говорим, сродни такому осколку? — спросил он.

— Частички битого стекла могут проникнуть и в сознание, — сказала она, и одна мысль об этом вызвала у Фалькона тошноту. — Порой они причиняют мучительную боль, если их ненароком задеть. Мы загоняем их на периферию сознания, думая, что можем о них забыть. Наше сознание даже пытается обезопасить себя от этих осколков, обволакивая их слоями… лжи. Таким образом, мы существуем независимо от стеклянной занозы, пока что-нибудь не стрясется и она без всякой видимой причины не начнет проталкиваться из глубин подсознания к сознанию. Разница между ментальной сферой и физической состоит в том, что мы не можем ускорить этот процесс с помощью сульфата магния.

Фалькон встал и прошелся по приемной. Эти крошечные стекляшки, устремляющиеся к поверхности, еще подбавили страха. Казалось, он слышал, как они похрустывают в голове… словно скованное льдом поле. Еще одна физическая аналогия?

— Вы напуганы, — заметила она, — что вполне нормально. Пережить такое непросто. Требуется большое мужество. Но есть ради чего мучиться, поскольку наградой станет подлинный душевный покой и возрождение всех возможностей.

Фалькон спустился по лестнице и окунулся в темноту улицы, обдумывая последнюю фразу Алисии и свыкаясь с фактом, что, по ее мнению, он достиг рубежа, за которым конец возможностей становится вероятностью.

Он быстро зашагал к центру и обогнал группу молодых людей. Почти все улицы, еще не опомнившиеся от экстаза и буйства Страстной недели, были пустынны. Барам предстояло открыться лишь завтра, когда севильцы вернутся к своему обычному образу жизни. Фалькон проходил по площадям, где обычно даже в будние дни толокся народ, а сейчас царили тьма и тишина, нарушаемая лишь отдельными голосами, как будто уже наступил тот час, когда вышедшие на работу дворники делятся впечатлениями о вчерашнем футбольном матче. Его мозг был полностью свободен от суеты повседневной жизни, когда некогда думать и каждое действие автоматически порождает следующее.

Голоса смолкли. Идти домой не хотелось. Фалькон с удовольствием побродил бы вот так еще несколько часов. Он стал сравнивать семейство Хименеса со своим. Да, его семью тоже разбросало в разные стороны. Хотя, пожалуй, нет. Это чересчур сильно сказано. Внезапная кончина его матери не разбила их семью, она оставила на ней волосяные трещины, как на глазурованной керамике. В памяти всплыло растерянное лицо отца, переводящего взгляд с Пако на Мануэлу, с Мануэлы на Хавьера. Каким-то образом Фалькон увидел и собственное ошарашенное лицо в тот миг, когда он задохнулся от сознания, что у него украли весь его мир. Эти воспоминания всколыхнули в нем черную волну беспросветной жути, так что он ускорил шаги по отшлифованным булыжникам.

Ему вспомнились лучшие времена. Солнечная Мерседес, женщина, ставшая второй женой отца. Хавьер сразу влюбился в нее. Но теперь на ее память легла тень фотографии, которую он нашел в квартире Рауля Хименеса: отец, целующийся с Мерседес, когда еще не умерла его мать. На Фалькона повеяло еще большей жутью, и он пустился бегом через Новую площадь мимо деревьев в уборе из волшебных огоньков. Теперь тут круглый год Рождество. Его невидящий взгляд скользнул по залитому светом совершенству «МаксМары» — идеальным костюмам на неизменно совершенных манекенах. Он молил о более примитивной жизни без тех мыслей и эмоций, которые раздирали ему душу, от которых у него, как у тяжело контуженного, исходило кровью нутро, хотя на внешности это почти не отражалось.

Когда он шел, вернее трусил, по улице Сарагосы, его лоб покрылся испариной, а под ложечкой засосало — вроде бы от голода, так что ему подумалось, что надо бы завернуть в «Каир» и перехватить там merluza rellena de gambas.[89] Он вообще-то предпочитал sangre encebollada, но жареная кровь с луком требовала более спокойного желудка. Он миновал галерею Рамона Сальгадо с единственной скульптурой в освещенной витрине. За ней находилось типичное для Севильи здание с кафе на первом этаже и дорогим рестораном на втором, где любили обедать бизнесмены и адвокаты с женами и любовницами.

На верхней ступени, спиной к лившемуся из дверей свету и к мужчине, подававшему ей пальто, стояла Инес. У нее была высокая прическа, которую она делала только в особых случаях — чтобы выглядеть привлекательной и сексуальной — и никогда не носила на работу. Фалькон не успел разглядеть ее кавалера, так как, подхватив Инес под руку, он быстро нырнул с ней в темноту улицы. Они направились в сторону проспекта Рейес-Католикос. За ними никто не последовал. Это был ужин на двоих. У Фалькона сердце ушло в пятки, когда Инес мимоходом оглянулась, но тут же послышался частый перебор ее высоких каблуков по булыжникам: это она догнала своего спутника. Фалькон двинулся за ними по другой стороне улицы. Недавний голод и утомление были забыты, поскольку разум заработал на новом топливе.

Парочка пересекла проспект Рейес-Католикос, миновала уже закрывшийся бар «Ла-Тьенда». Затем через улицу Байлен вышла к задней стене Музея изящных искусств и, обогнув его, устремилась через Музейную площадь. Фалькону пришлось топтаться на месте, пока они не скрылись в глубине улицы Сан-Висенте. Когда он последовал за ними, улица уже была пуста. Он помотался по ней взад-вперед, спрашивая себя, а не почудилось ли ему все это, или, может, тот тип живет где-то поблизости, на этой самой улице, в километре от его дома.

Фалькон ретировался домой, разбитый, как целая армия. Голод так и не пробудился, и им целиком завладела усталость поражения. Он постоял под душем, но, смыв дневной пот, не добился ощущения свежести. Потом принял таблетку снотворного и залез под одеяло. Он лежал, уставившись в убегающий ввысь потолок, зачарованный белыми вспышками посреди дороги, которая раскручивалась перед ним в ярком свете фар. Мозг сверлила мысль: нужно встряхнуться, засыпать за рулем опасно. Смятение вызвало у него потерю ориентации. Он вытянул вперед руку, ожидая, что сейчас все полетит в тартарары, что в поле его зрения внезапно ворвется шлагбаум, откос или смертоносное дерево, которое не объехать. Его кинуло в сон, как через разбитое ветровое стекло — в ночь.

12 октября 1943 года, Триана, Севилья

Мне здорово повезло — армейский грузовик подвез меня от Толедо до самой Севильи. Страна поставлена на колени, нет бензина и почти нет еды. На дорогах пусто, если не считать изредка попадающихся повозок, запряженных тощими лошадьми или мулами.

Я снял комнату у тучной, похожей на марокканку, женщины с длинными, до пояса, черными волосами, которые она скручивает в тугой пучок. У нее черные, как угли, глаза, и она постоянно исходит потом, как будто вот-вот грохнется в обморок. Ее груди давно разошлись и существуют порознь, каждая у своей подмышки. Она еле таскает свой огромный, как бурдюк, живот, который колышется при ходьбе под подолом широкой черной юбки. Лодыжки у нее красные и опухшие, и, ползая из комнаты в комнату, бедняга кряхтит от боли. Я бы с удовольствием ее зарисовал, предпочтительно в обнаженном виде, но у красотки имеется сожитель, тощий, как деревенский кобель, и каждое утро он, как я слышу, любовно натачивает свой ножик, прежде чем выйти из дома. В комнате стоит комод с запертыми ящиками и кровать, над изголовьем которой висит изображение Девы Марии. Эту комнату я снял, потому что ее окна выходят во дворик, куда не заглядывает никто, кроме хозяйки, развешивающей там для просушки белье. Я бросил сумки и пошел купить себе материалы для работы и выпивку.

25 октября 1943 года, Триана, Севилья

Во мне, должно быть, сидит солдат, потому что я живу по расписанию, хотя рано больше не встаю. В этом городе если что и происходит, то только после десяти часов утра. Я иду в «Бодеха Салинас», что на улице Сан-Хасинто, выпиваю кофе и выкуриваю сигарету. Я выбрал этот бар потому, что у его владельца, Маноло, всегда есть в погребе бочонок с отменным красным вином, которым он заполняет мою пятилитровую бутыль. Еще он продает мне литрами самогон. Потом я возвращаюсь к себе и работаю до 3 часов пополудни. Отвлекает меня только продавец воды. В 3 часа я иду в бар и съедаю обед с кувшином красного вина, снова наполняю мою бутыль и возвращаюсь к себе, чтобы поспать до 6 вечера. Затем снова работаю до десяти, ужинаю и потом долго сижу у Маноло, потягивая вино в обществе собирающихся здесь идиотов и проходимцев.

29 октября 1943 года, Триана, Севилья

Вчера в «Бодеха Салинас» ко мне подсел один из завсегдатаев, которого все зовут не иначе как Тарзан (по фильму «Тарзан, человек-обезьяна»). У него необъятное брюхо, физиономия словно сложенная из картофелин (Джонни Вайсмюллер[90] пришел бы в ужас) и близко посаженные опухшие глазки. Он устраивается напротив, и все навостряют уши.

«Ну, так, — начинает он, кладя мясистую руку на стол, — откуда у тебя такой фасон?»

«Какой это «такой» фасон?» — спрашиваю я, озадаченный его вопросом.

Вид у Тарзана совсем не зловещий, несмотря на его шишковатое лицо. На нем черная шляпа, которую он никогда не снимает, а только изредка сдвигает на затылок, чтобы поскрести лоб.

«А такой, что сразу видно, что ты нездешний», — отвечает он спокойно, но его прицельный взгляд сквозь щелки заплывших глаз упирается в меня, как дуло револьвера.

«Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду».

«Ты не из Севильи. Ты не андалузец».

«Я жил в Марокко, в Тетуане и Сеуте», — отвечаю я, но это его не удовлетворяет.

«Ты разглядываешь нас и что-то записываешь. У тебя глаза старика на молодом лице».

«Я художник, — объясняю я, — и делаю записи, чтобы не забыть то, что видел».

«А что ты видел?» — спрашивает он.

Тут только до меня доходит, что эти люди не верят, что я тот, за кого себя выдаю. Они думают, что я из гражданской гвардии (те всегда не местные) или еще того хлеще.

«Я был солдатом, — говорю я, избегая упоминать Легион, — воевал в России с «Голубой дивизией».

«Где?» — интересуется кривоногий парень, считающийся неплохим пикадором.

«В Дубровке, Теремце и Красном Бору», — отвечаю я.

«А я участвовал в боях в Шевелеве», — говорит он, и мы жмем друг другу руки.

Все с облегчением вздыхают. Просто не представляю, как им могло взбрести на ум, что сотрудник тайной полиции может открыто сидеть в баре, строча доносы на них (тупейших из всех тупиц Южной Испании).

15 декабря 1943 года, Триана, Севилья

В баре появился молодой человек лет двадцати по имени Рауль. Все его знают и любят. Он работал в Мадриде, но в этот первый вечер только о том и болтал, что собирается поехать в Танжер, где есть шанс разбогатеть. Ему стали поддакивать и советовать поговорить с El Marroqui, то есть со мной. Р. сел за мой столик и начал распространяться о том, как сколачиваются состояния на вывозе из Танжера контрабандного товара. Я ему сказал, что у меня достаточно денег и что меня интересует исключительно мое будущее художника. А он продолжал твердить, что можно здорово подзаработать на американских сигаретах, как, впрочем, на чем угодно, поскольку американцы блокируют испанские порты. Беспокоился он лишь о том, чтобы после вывода из России «Голубой дивизии» отношение американцев к Франко не смягчилось и они не сняли блокаду. Тут я встрепенулся, смекнув, что он не простой идиот, у которого на уме одни песеты, а человек, понимающий реальную ситуацию. Я предложил ему выпить. С ним намного веселее, чем с любым другим посетителем «Бодеха Салинас». Я узнал от него, что, поскольку Танжер имеет статус свободного порта, все ввозимые туда товары не облагаются никакими налогами и пошлинами. Компании, покупающие и продающие эти товары, также не обязаны платить налоги. Все очень дешевое. Единственное, что требуется, это приобрести товар, переправить его через пролив и загнать втридорога. И все было бы великолепно, если бы у него имелись деньги на покупку и судно для транспортировки груза. Но такие мелочи его не волнуют. «Сначала можно к кому-то наняться. Войти в курс дела, а потом уж начать действовать самостоятельно. Где крутятся деньги, — заявил он, пристально глядя на меня юными незамутненными глазами, — там непременно опасно».

Я поинтересовался, зачем он мне-то это сообщает, и получил простой ответ: «За риск платят повышенные премиальные».

Р. уезжал в Мадрид поработать на стройке, но его наниматель вскоре разорился. Тогда он втерся в компанию «чистоботиночников». Только богатые начищают обувь до блеска. Они навели его на мысль, что деньги идут к тем, кто знает что-то, чего не знают другие. Р. стал прислушиваться к их разговорам, которые крутились вокруг Танжера и сводились к следующему: администрация там состоит исключительно из испанцев, причем сплошь продажных, и в обозримом будущем изменений не предвидится. Р. уже все продумал. Я вынужден был напомнить ему, что не нуждаюсь в средствах. Но он горячо принялся мне возражать, убеждая, что даже известные художники получают за свои труды очень мало. К концу вечера мы изрядно напились, и он попросил разрешения переночевать у меня на полу. Он парень приятный, поэтому я согласился при условии, что он уйдет до того, как я начну работать.

21 декабря 1943 года

Меня ограбили. Мы с Р. вернулись из «Бодеха Салинас», отперли дверь и обнаружили, что кто-то проник в комнату через дворик и унес все, кроме моих записных книжек, набросков и картин. Исчезли мои вещи, краски и даже Дева Мария, что висела над кроватью, и это самое худшее, потому что за ее рамкой были спрятаны все мои деньги. У меня осталось только то, что лежало в карманах. О случившемся я сообщил хозяйке и, будучи вне себя от злости, намекнул, что подозреваю одного обитателя дома, который пользуется двориком. Она набросилась на меня с бранью, и мы разругались с ней в пух и прах. Позже мы с Р. нашли во дворике глиняные черепки, и он показал мне место, где грабитель, должно быть, перелез через стену, пользуясь, как лестницей, горшками, вделанными в штукатурку.

22 декабря 1943 года

Жирная марокканская сука неумолима. Она явилась ко мне вместе со своим беспородным сожителем и еще парочкой местных бандитов с требованием убираться подобру-поздорову. Меня подмывало им хорошенько профессионально накостылять, но тогда мне светили бы объяснения с гражданской гвардией и, вероятно, тюрьма. Поэтому мы с Р. ретировались. Он не отстает от меня, и сейчас мы пешком направляемся на юг, в Альхесирас.

27 декабря 1943 года

Порой русские казались мне нищими забитыми людьми, но попадавшиеся нам по дороге деревни убедили меня, что эта часть Испании застряла где-то в средневековье, лишенная надежды и повенчанная с безумием. Часто приходилось встречать людей, воющих на луну. В одной деревне Р., рыская в поисках еды, наткнулся на мальчика в железном ошейнике, цепью прикованном к стене. Заглянув в его глаза с огромными зрачками, Р. не увидел в них ничего человеческого.

5 января 1944 года, Альхесирас

Мы добрались сюда полумертвые от голода и в лохмотьях, в которые превратила нашу одежду стая диких собак, еще более оголодавших, чем мы. Трех я убил голыми руками, прежде чем псы обратились в бегство, основательно нас искусав. Р., и раньше относившийся ко мне с уважением, теперь смотрит на меня с благоговейным страхом. Этот мальчик обладает проницательностью, от которой мне как-то не по себе.

7 января 1944 года, Альхесирас

Испания в нынешнем состоянии непригодна для жизни. Африка так близко, прямо рукой подать — ее видно через пролив. Я чувствую ее аромат и сам удивляюсь, насколько сильно хочу туда вернуться.

Р. явился с известием, что нашел контрабандиста, который готов дать нам работу, стол и кров на корабле с гарантией, что через два месяца он высадит нас в Танжере, заплатив по 10 долларов каждому. Если мы сработаемся, то сможем по истечении этих двух месяцев по новой обговорить с ним условия. Я спросил Р., что нам придется делать, но его подобные мелочи не волнуют. Что бы ни пришлось. Он извлек из кармана две сигареты, и я заткнулся. Сначала меня самого удивляло, почему я до такой степени ему подчиняюсь, но потом мне вспомнились все эти отставные легионеры, которые возвращались в Дар-Риффен, не сумев приспособиться к окружающему миру.

Р. кое-что рассказывает мне о себе, словно хочет привязать меня покрепче. Рассказывает по-деловому, без эмоций. Так, в 1936 году в его деревню приехал грузовик, набитый анархистами, которые потребовали у мэра, чтобы им выдали всех фашистов. Тот сказал, что они сбежали. Через два дня анархисты вернулись с поименным списком. Среди прочих там были и родители Рауля. Анархисты согнали людей в овраг и расстреляли. «В тот день погибли почти все, кого я знал», — сказал он. Ему тогда было двенадцать лет.

10 января 1944 года, Альхесирас

Корабль контрабандиста оказался старой рыбацкой посудиной метров пятнадцати в длину и метров трех-четырех в ширину с большим кормовым трюмом и парой кают в носу. Под тесной рулевой рубкой с двумя треснувшими смотровыми стеклами — машинное отделение, где мы и нашли Армандо, коренастого брюнета с грязным заросшим щетиной лицом. У него мягкие карие глаза, но тонкие, растянутые в напряженной улыбке губы. Я лично расположился к Армандо, особенно когда он поставил перед нами миску тушеной фасоли с помидорами, чесноком и chorizo. Он сказал, что в одной из кают есть одежда, которая подойдет нам больше его собственных обносков. Мы наелись и напились до отвала, но, даже разомлев, я не забыл спросить А., чьи костюмы мы будем носить. Оказалось, что вещи принадлежали двум нашим предшественникам, которых застрелили какие-то итальянцы. Р. поинтересовался, как ему самому удалось спастись, на что А. резко ответил: «Я убил итальянцев».

После грязного, обтерханного Альхесираса Танжер кажется средоточием процветания. В порту теснятся суда, все краны работают без передышки. Кругом тьма марокканцев — одни копошатся кучно под остроконечными капюшонами своих джелаб, другие спешат куда-то, согнувшись под тяжестью грузов. Грузовики и легковушки медленно ползут прямо через толпу; чаще всего это большие американские авто. Над самым портом высится отель «Континенталь». Другие отели — «Биарриц», «Сесиль», «Мендес» — расположились вдоль проспекта Испании. Мне стало дурно при мысли, что мой отец, возможно, переехал сюда, чтобы нажиться на этом ажиотаже.

Р. запрыгал по палубе, вопя от радости. А. ошарашенно посмотрел на меня и спросил, из-за чего шум. Я объяснил ему, что Р. чует деньги, как кобель течную суку. А. потер подбородок своей мозолистой ладонью, словно скребком. Мне бы хотелось нарисовать эти руки… и его лицо, в котором чувственность мешается с грубостью.

Как только мы бросили якорь, А. о чем-то пошептался с Р., и тот мгновенно исчез. А. закурил трубку, потом протянул мне бумагу и табак — скрутить сигарету. Он выпустил клуб дыма и произнес: «Вы лучшие из всех моих подручников». Я ответил, что мы, собственно говоря, еще ничего не сделали. «Ну так сделаете, — сказал он. — Р. будет торговать, а ты — убивать». От этих его слов у меня похолодело в животе. Неужели это все, что он прочел по моему лицу? Но тут я сообразил, что это Р. натрепался.

11 января 1944 года

Ночью мы отплыли. Р. вернулся через несколько часов в сопровождении американца и двоих марокканцев с тележкой, на которой стояли две двухсотлитровые цистерны с мазутом. А. еще ни разу не покупал топливо так дешево. Р. и А. обговорили еще какие-то цены, и к девяти вечера мы уже подняли на борт мешки с турецким горохом и мукой и восемь канистр с бензином. Р. предложил вести конторские книги. А. спросил: «Что еще за книги?» Р. умеет читать и писать, но особенно он силен в счете. Ему в одиннадцать лет пришло в голову, что надо завести семейную конторскую книгу. «Отец с матерью ездили на рынок и там одно покупали, другое продавали. Я все это записывал, а через полгода уже мог им сказать, на чем они зарабатывают, а на чем теряют». Рынок был в соседней деревне. «Теперь, надеюсь, тебе ясно, почему анархисты расстреляли твоих родителей», — сказал я. Оказывается, ему это никогда не приходило в голову.

13 января 1944 года

Мы некоторое время болтались в открытом море, ожидая наступления темноты, чтобы войти в небольшую рыбацкую деревню Салобренья. А. просигналил кому-то и, получив нужный отзыв, пришвартовался. Пока мы ждали, А. разрешил мне осмотреть его единственный дробовик с серебряной гравировкой над спусковой скобой. «Произведение искусства как орудие убийства», — заметил я. Меня только смущало, что придется ограничиться двумя выстрелами, но А. заверил меня, что залп дроби в момент прогонит любого. Они ушли по делам, а я остался сторожить судно. Через полчаса они вернулись, переругиваясь на ходу. Покупатели не приняли назначенную Р. непомерно высокую цену. А. был в ярости из-за того, что теперь ему придется плыть в другой порт и искать другого покупателя. Р. уговаривал его набраться терпения, потому что они наверняка вернутся. А. мерил шагами палубу. Р. курил. В 3 часа ночи Р. велел А. запускать двигатели. Когда Р. уже готовился отваливать, я заметил четырех мужчин, бегущих в нашу сторону. Я взял палубу под прицел. Деньги перешли из рук в руки. Мы разгрузились и отчалили до наступления рассвета.

15 января 1944 года

Р. объяснил А., что если бы тот согласился на цену, предложенную в Салобренье, то ничего не выиграл бы, а если бы заплатил столько, сколько всегда, за мазут, то понес бы убытки. Р. внушал ему, что перевозимый им груз чересчур громоздок и не слишком рентабелен для такого маленького бота, и убеждал его заняться сигаретами. «Сигареты — это новые деньги. За них можно купить все. Франки, рейхсмарки, лиры — ничто в сравнении с ними». А. прямо-таки побелел от страха. На сигаретах сидят итальянцы, и он не хочет с ними связываться. Р. показал на меня со словами: «Он бывалый солдат, из Легиона, воевал в России. Нет таких итальянцев, которые ему под стать». Р., видать, хорошо подготовился. Мы с ним это не обсуждали. А. вопросительно на меня посмотрел, и я сказал: «С одним дробовиком я не справлюсь. Если вы собираетесь перейти на сигареты, нам понадобится, как минимум, автомат». Услышав это, Р. покатился со смеху. «Один автомат! — воскликнул он. — Тот американец, что продал нам мазут и бензин… он может достать все, что душе угодно: гаубицу, танк «Шерман», бомбардировщик «Б-17»… хотя, как он говорит, придется чуть дольше повозиться».

29 января 1944 года

Союзники на прошлой неделе высадились в Анцио, и Р. очень обеспокоен тем, что с окончанием войны рухнет его драгоценный рынок. Я ему говорю, что союзникам придется еще попотеть и что немцы так легко не сдадутся. Р. рвется заиметь собственное судно, и я ему напоминаю, что мы еще не заработали даже те первые 10 долларов, не говоря уже о сумме, достаточной для того, чтобы купить хотя бы шлюпку. А., по настоятельной просьбе Р., учит его всем моряцким хитростям — как читать морскую карту, прокладывать курс, ориентироваться по компасу и звездам. Я тоже присутствую на этих занятиях.

20 февраля 1944 года

А. продолжал гнуть свою линию, и мы курсировали туда-сюда с турецким горохом, мукой и бензином, пока Р. не провернул одно необычное дельце, договорившись чуть ли не задаром перевезти на Корсику партию черного перца. Отправителем груза был немец, приехавший из Касабланки и купивший этот товар в городе у какого-то еврея. Я не мог взять в толк, зачем корсиканцам столько черного перца, но, когда немец узнал, что я говорю на его языке и сражался в России, он доверительно сообщил мне, что перец потом переправят в Германию, на военный завод.

24 февраля 1944 года

Мы прибыли на Корсику, и Р. ужасно доволен тем, что установил деловые связи с немцами и корсиканцами. Похоже, теперь мы сможем забрасывать сигареты на Корсику, перекладывая заботы о доставке их в Марсель или Геную на корсиканцев. Р. втолковывает А., что так мы получим большую прибыль при меньшем риске. А. с подозрением относится даже к такой простой операции. Он король, потому что у него есть корабль, и ему невдомек, что без смекалки Р. от его дурацкого корыта не будет никакого проку.

У нас с А. зашел разговор о том, в чем разница между крестьянами и моряками. В моряках живет страх перед морем. Могущество моря заставляет их держаться вместе. Они при любых обстоятельствах придут друг другу на помощь. У крестьян есть только их кусок земли, что делает их ограниченными собственниками. В них живет не страх, а подозрительность. Они молчаливы, потому что любое неосторожное слово может сыграть на руку их соседу. Им природой назначено охранять и расширять. Если крестьянин видит, что его сосед оступился и упал, он сразу начинает строить планы. Свои рассуждения А. завершает выводом: «Я моряк, а твой приятель Р. крестьянин».

Р. сводит меня с ума своими мечтами о собственном судне.

1 марта 1944 года

Сгрузившись у корсиканцев, мы порожняком пошли в Неаполь, чтобы Р. поискал там какого-нибудь итальянца, с которым можно вести дела. От корсиканцев он узнал, что сначала надо получить разрешение. А. не захотел сходить на берег, и я понял, как глубоко запала ему в память та стычка с итальянцами.

12 марта 1944 года

Р. вознамерился доказать А., какой прибыльной может быть хорошо организованная сделка с итальянцами. Наш бот был до отказа набит сигаретами «Лаки Страйк». Мы с трудом выгородили себе место для сна среди ящиков, коробок и просто наваленных грудами пачек. А. нервничал. Он вложил все свои деньги в эту партию товара. Под покровом ночи мы проскользнули в Неаполитанский залив и застыли во враждебной черноте неподвижного моря, поджидая. Р. пришел ко мне в каюту, где я возился с автоматом. Он велел мне быть наготове, не высовываться и при первом сигнале тревоги валить всех без разбора, не задавая лишних вопросов. «Разве у нас нет разрешения?» — спросил я. «Бывает, что право на такое разрешение приходится добывать с боем. Это люди непредсказуемые». Я поинтересовался, почему он в таком случае не предупредил А., а он ответил: «Каждый должен думать своей головой. Предоставляя думать другим, изрядно рискуешь».

Я проверил магазины — все четыре были полны — и задвинул один в казенник. О борт плеснулась вода. Через несколько минут раздался приближающийся рокот двигателя. Я погасил сигарету, поднялся в рулевую рубку и пристроился на корточках под треснувшими стеклами. Я почувствовал в Р. какую-то перемену, но у меня не было времени об этом задуматься. Чужое судно уже подваливало к нашему борту, светя прожектором. Буфера из старых шин взвизгнули и заскрипели, сплющившись от тычка. До меня долетел голос итальянца, певучий и совсем не угрожающий. Я осторожно приподнялся и посмотрел в стекло. А. и Р. стояли у носового леера метрах в трех от меня. Итальянец понимал по-испански. Вдруг двое мужчин перелезли через фальшборт на корму и нырнули за заднюю, глухую стенку рулевой рубки. Я сообразил, что дело пахнет керосином. Послышался шорох: те двое возились за стенкой, задевая одеждой доски. Не это ли первый сигнал тревоги? Кто-то вскрикнул, и я, недолго думая, прорезал короткой очередью стенку рулевой рубки. Потом выскочил наружу и одним прыжком перемахнул через два леера прямо на палубу к итальянцам. На нашей палубе не было ни души. Я быстро обежал корму итальянского бота. Неожиданно взревел мотор, и, полоснув очередью по рубке, я убил двух находившихся в ней мужчин. Потом заглушил мотор. Итальянский бот успел отделиться от нашего и по инерции продолжил движение. Я прислушался, осмотрел палубу и спустился вниз. В каюте никого. За дверью в трюм — пахнущая дизельным топливом чернота. Упершись спиной в борт, я направил луч найденного в каюте фонаря в проем. Ничего. Никакой стрельбы. В углу трюма сидел, скрючившись, мальчишка лет семнадцати. При нем оказался только небольшой нож. Мальчишка весь трясся от страха. Я вытащил его на палубу. Белая обшивка нашего судна все еще просматривалась в зыбкой темноте. В рубке зажегся свет, заработал мотор. У руля стоял Р. Итальянский мальчик упал на колени и стал молиться. Я велел ему заткнуться, но он уже явно ничего не соображал. Р. бросил мне линь. «Все убиты?» — спросил он. Я показал на мальчика, распластавшегося у моих ног. Р. кивнул и сказал: «Его лучше прикончить». Мальчик взвыл. Р., с которого, как я заметил, ручьем стекала вода, протянул мне пистолет.

«Для убийства мне нужна более веская причина», — заявил я.

«Он все видел», — пояснил Р.

«Пора бы и тебе наконец запачкать руки», — заметил я.

«Они и так уже запачканы», — ответил он.

Сжав в руке пистолет, я схватил скулящего мальчика и кинул его на фальшборт. Плач застрял у него в горле, голова свесилась через планшир.

Я выстрелил ему за ухо. Отдавая Р. пистолет, я подумал: «Вот, значит, на что я способен».

Та же рука, что нажала на спусковой крючок, теперь водит ручкой, выписывая эти слова, и я все так же далек от понимания, как эта рука может быть орудием творчества и смерти одновременно.

Мы взяли курс на Корсику, а трупы по дороге сбросили за борт. Сначала я подвел итальянский бот к нашему. Поднимать и перетаскивать трупы легче было вдвоем. Когда очередь дошла до А., я сказал, что надо бы почтить его память молитвой. Р. пожал плечами. Я повторил ритуал, который мы обычно совершали в Легионе над телами убитых товарищей: выкрикнул его имя и сам же ответил: «Здесь!» Когда мы переваливали тело А. через планшир, я увидел, что он получил две пули: в плечо и в затылок.

Мы выгрузили сигареты и поставили оба бота в сухой док в Аяччо. Там их нам подлатали и перекрасили за деньги, вырученные от продажи сигарет. Р. исчез на целый день и вернулся с документами на оба судна, оформленными на наши имена. Мы отправились в Картахену и зарегистрировали боты под испанским флагом, сменив их названия. Мы до сих пор не удосужились обсудить случившееся, но чем дальше уходит в прошлое тот злополучный инцидент и чем больше стирается память об А., тем лучше я понимаю, что один из талантов Р. заключается в умении «сжигать за собой мосты». Ко мне его привязывает то, что однажды он поделился со мной единственным важным для него воспоминанием о смерти родителей. По-моему, тогда же он решил, что воспоминания скорее вносят в отношения разлад, чем ясность, и компенсируют отсутствие близости лишь тоской по былому, а потому совершенно бессмысленны.

14 марта 1944 года

У нас с Р. состоялся такой разговор:

Я: Что случилось с итальянцами?

Р.: Ты сам видел, ты же был там.

Я: Я не видел, с чего все началось.

Р.: Тогда почему ты открыл пальбу?

Я: Те двое парней, что забрались к нам на борт, явно были лишними. Я стал стрелять при первом сигнале тревоги… как ты велел.

Р.: И это все?

Я: Я услышал крик… и решил, что это сигнал.

Р.: Итальянец выхватил пистолет. Я вскрикнул. Он застрелил А. Я прыгнул в воду, и как раз в этот момент ты дал очередь из автомата. Итальянцы струхнули и приготовились дать деру.

Я: Знаешь, в А. стреляли дважды.

Р.: Что ты имеешь в виду?

Я: У него дырки в плече и в затылке.

Р.: Я был в воде. Может, тот итальянец сделал контрольный выстрел.

Я: Где ты взял пистолет?

Р.: С какой стати ты меня допрашиваешь?

Я: Просто хочу знать, что случилось. Ты сказал, что у тебя руки уже запачканы. А еще раньше сказал, что иногда право на разрешение приходится добывать с боем.

Повисло молчание, во время которого я осознал, что все происходящее у Р. в голове навсегда останется для меня тайной.

Р.: Пистолет принадлежал одному из убитых тобой итальянцев.

Даже если он соврал, это был по крайней мере ответ.

23 марта 1944 года

Хочу кое-что добавить к рассказу о том происшествии, которое я теперь называю «ночным фарсом». В Танжере я пошел к нашему другу-американцу, чтобы купить у него еще один магазин для автомата, и попросил вдобавок патроны для пистолета, который он продал Р. Американец без вопросов выдал мне коробку патронов 45-го калибра. Он, между прочим, заметил, что союзники не могли лучше расстараться для бизнеса, чем отдав Неаполь во власть Вито Дженовезе. Я в первый раз о таком услышал. Американец объяснил мне, что это гангстер из Каморры, которая, как я выяснил позже, есть не что иное, как неаполитанский вариант сицилийской мафии.

С тех пор как мы самостоятельно повели дело, в Р. произошла явная перемена. Он уже не такой душа-парень, каким был прежде. Теперь он приберегает свое обаяние для особых случаев. У меня возникает впечатление, что Р. был выброшен в жизнь с единственным жгучим воспоминанием о расстреле его родителей. Мое бездумное замечание, что их убили именно из-за его сметливости, должно быть, пронзило его как раскаленный штык. Чувство вины, которое я в него вселил, сделало его грубым и жестким. Он взял меня в долю, хотя не знаю, зачем, потому что сейчас ему, похоже, никто не нужен.

30 марта 1944 года, Танжер

Р. выдал мне 100 зелененьких и велел хранить деньги в долларах, а на песеты менять только по необходимости. Я объявил ему, что хочу опять заняться живописью, а он сказал, что я так ничему и не научился.

Я: Это мое предназначение.

Р.: Уважаю твою настойчивость. (Ни черта он не уважает.)

Я: Ты сам говорил, что мы должны думать своей головой.

Р.: Прости меня, но что-то не похоже, чтобы ты думал.

Я: Я хочу посмотреть, чего сумею добиться.

Р.: Ты веришь, что успеха в мире искусства добиваются благодаря таланту?

Я: По крайней мере, с его помощью.

Р.: Ну и дурак.

Я: По-твоему, у Ван Гога, Гогена, Пикассо и Сезанна не было таланта… ты хотя бы примерно представляешь, о ком я говорю?

Р.: Дурак всегда считает других идиотами. Конечно, представляю. Они гении.

Я: А я, значит, нет?

Он пожал плечами.

Я: И когда ты успел стать знатоком живописи?

Он снова пожал плечами и кивнул каким-то проходившим мимо людям. Мы сидели на веранде «Кафе де Пари» на площади Франции.

Я: Каким же это образом крестьянский парнишка из пыльного захолустья научился разбираться в искусстве?

Р.: А каким образом бывший легионер превратился в гения? El Marroqui? Так ты собираешься подписывать свои шедевры?

Я: Гениальность может проснуться в ком угодно.

Р.: Но кто решает? Разве Гоген и Ван Гог были знамениты в свое время?

Я: А с чего ты взял, что я хочу стать знаменитым?

Р. молчал, пристально глядя мне в глаза, и я понял, что сижу напротив человека, который нашел себя, который абсолютно уверен в своей значительности и разглядел во мне то, чего я сам в себе не заметил.

Р.: Зачем ты ведешь эти дневники? Зачем увековечиваешь свою жизнь?

Я: Я просто записываю некоторые события и мысли.

Р.: Но зачем?

Я: Не для чужих глаз.

Р.: А для чего же тогда?

Я: Это моя отчетность, вроде твоих конторских книг.

Р.: Они напоминают тебе, на каком ты свете?

Я: Именно так.

Р.: А ты не думаешь, что однажды люди прочтут их и скажут: «Какой неординарный человек!»?

Иногда думаю, но ему не признаюсь.

Р.: В любом значительном человеке должно быть немного тщеславия.

1 апреля 1944 года

Впервые у нас выдался случай передохнуть, так что Р. может заняться изучением деятельности банков. Мы живем в «Ресиденсиал Альмерия». Тут собрались все национальности и полно одиноких женщин, работающих в сотнях разных компаний, обосновавшихся здесь после начала войны.

Р. наслаждается своими деньгами. Он пошил себе костюм у французского еврея в Пти-Соко и посещает в нем банки. Он обедает в ресторане, который держит одно испанское семейство в шикарном отеле «Вилла де Франс». Пообедав, он совершает короткую прогулку до Рю-Олланд, а потом опять поднимается в горку, к отелю «Эль Минзах», где выпивает чашечку кофе с бренди. Его тщеславие проявляется в том, что ему нравится строить из себя богатея. Правда, игра стоит свеч, поскольку он завязывает деловые отношения и заключает сделки в этих местах, где крутятся дельцы черного рынка, выискивающие людей вроде Р., чтобы переправить свои товары в Европу.

Я люблю посидеть на солнечной веранде «Кафе Сентраль» в медине и понаблюдать за суетой Соко-Чико. Ночами меня манит неряшливость порта. Там есть испанский бар под названием «Ла Map Чика» с опилками на полу и старой потаскушкой из Малаги, сносно танцующей фламенко. От нее дурно пахнет, будто все ее нутро изъедено хворью, которая выходит из нее вместе с потом.

26 июня 1944 года

С момента высадки союзников в Нормандии мы работали без передышки. Р. где-то откопал пьяного шотландца, которому позарез были нужны деньги, чтобы заплатить карточные долги, и теперь мы новоиспеченные владельцы «Королевы Высокогорья». Новым судном будет управлять испанец Мигель, рыбак из Альмуньекара.

3 ноября 1944 года

Когда на рассвете мы вышли из Неаполя, на нас было совершено нападение. Первой жертвой стала «Королева Высокогорья», ушедшая далеко вперед. Когда я ее нагнал, М. стоял на палубе с приставленным к виску пистолетом. Я не понимал, на каком языке они там лопочут. Р. радировал мне: «Открывай огонь», — что я и сделал, повалив всех, включая М. Пираты на своем боте бросились наутек, но я подстрелил их кормчего из английской винтовки «Ли-Энфильд.303» с очень точным оптическим прицелом. Это были греки. Оба судна мы отбуксировали в Неаполь. У М. раздроблена правая нога, и нам пришлось оставить его в городе. В нашем флоте прибыло: теперь в нем четыре корабля.

15 ноября 1944 года, Танжер

Р. ведет переговоры об аренде складских помещений в порту и в городе. Моя обязанность — обеспечить безопасность, то есть найти надежных людей, которые не давали бы чужим проникать внутрь, а своим — воровать. Р. сказал, что люди меня боятся. С какой такой стати? Они прослышали про то, как я расправился с греками. Я понял, что сам Р. окружает меня легендами, а я бессилен этому помешать.

17 февраля 1945 года, Танжер

Р. арендовал склад. Я отправился в Сеуту, в Легион, и завербовал ветеранов, знавших меня с прежних времен. Я вернулся с двенадцатью легионерами.

8 мая 1945 года, Танжер

Сегодня кончилась война. Город обезумел. Все перепились, кроме меня и моих легионеров. Пригороды наводнены берберами и рифами, которые валят валом со своих бесплодных гор и обустраиваются в chabolas, сложенных из картонных коробок и соломенных тюфяков. Им нечего терять, и они крадут все, что попадается под руку. Нам приходится принимать самые жесткие меры. Побоями их не отвадишь. Попавшемуся в первый раз мы отрезаем ухо, попавшемуся во второй раз — разбиваем нос или отрубаем большой и указательный пальцы. Того, кто объявляется снова, мы вывозим за город и сбрасываем со скал.

8 сентября 1945 года, Танжер

Испанская администрация покидает Танжер. Р. сначала очень встревожился, но, видимо, городу будет возвращен его прежний международный статус, и бизнес ни в коей мере не пострадает.

1 октября 1945 года, Танжер

Мы решили обзавестись недвижимостью. Я нашел рядом с Пти-Соко чудесный дом с лабиринтом переходов, в котором легко заблудиться, и с внутренним двориком, где растет громадное фиговое дерево. Окна там в самых невероятных местах. Р. говорит, что это жилище умалишенного. Себе он приобрел дом на выходе из медины в Гран-Соко, где живет много испанцев. Мне дурно от его постоянных разговоров о тринадцатилетней дочери испанского адвоката, живущего напротив. Отец девочки каким-то необъяснимым образом сделался нашим адвокатом, и именно он составлял для нас купчие. Я заплатил 1500 долларов, а Р. — 2200, и нам при этом не пришлось занимать ни цента.

7 октября 1945 года, Танжер

Я снова взялся за карандаш и кисть. Зарисовываю свой дом, потом превращаю эти наброски в черно-белые абстракции. В игре света и тени просматриваются отдельные детали. Я вспоминаю свои русские пейзажи и понимаю, откуда идет это пристрастие к монохромии.

26 декабря 1945 года, Танжер

За ужином в канун Рождества Р. спросил меня, не собираюсь ли я жениться. «На тебе?» — в свою очередь спросил я, и мы так сильно хохотали, что правда постепенно стала мучительно очевидной. Он занимает огромное место в моей жизни. (Куда большее, чем я в его.) Он управляет каждым моим движением. Хотя мы и партнеры, он оплачивает мою часть расходов, наставляет меня в отношении мер безопасности и разрабатывает все планы. Я на восемь лет старше его. В этом году мне будет тридцать. Должно быть, всему виной Легион, тот образ жизни… я способен функционировать только в структуре. Я не принадлежу себе… за исключением тех моментов, когда уединяюсь в своем внутреннем дворике.

Мой дом сродни моей голове, что, при его сходстве (отмеченном Р.) с жилищем умалишенного, говорит о многом. Я обживаю новые комнаты. Одна, к примеру, с очень высоким потолком и — на самом верху — окном с решеткой в мавританском стиле. Я сижу на ковре, курю гашиш и зачарованно наблюдаю, как тень от решетки движется по стене вместе с солнцем.

П., бармен в «Кафе Сентраль» в Пти-Соко, указал мне на «испанского собрата по кисти», более изможденного, чем обитатели chabolas на окраине города. Его зовут Антонио Фуэнтес. Он пишет картины, но ничего не продает и не выставляется. Меня это удивило, и я попробовал выпытать у него причину, но он как в рот воды набрал. П. познакомил меня с американским музыкантом — Полом Боулзом.[91] Мы общаемся на арабском, поскольку по-английски я говорю очень плохо, а он еще хуже по-испански. Он расхваливал мне мажун — своеобразный джем из гашиша. Я о нем слышал, но еще не пробовал. П. им приторговывает, и мы у него немного купили.

5 января 1946 года, Танжер

Холодно и сыро. Погода слишком скверная, чтобы выходить в море. Р. показал мне подарок, который купил для дочери нашего адвоката — куклу, вырезанную из кости. Она удивительно изящна, но слегка жутковата. Потом мы наблюдали за тем, как девочка вместе с родителями переходит улицу, направляясь в медину, в испанский собор. Она очень красива, но еще совсем юная. Груди у нее только наметились, а от подмышек до бедер нет ни одного изгиба. Я никак не мог понять, чем она его так приворожила, пока он не открыл мне еще кое-что из своей прошлой жизни. Она напоминает ему девочку из его деревни, родителей которой тоже вывели на расстрел. Малышка цеплялась за отца и мать, и даже им не удавалось ее отогнать. Анархисты, потеряв терпение, расстреляли все семейство. Так что же тогда означает страстная влюбленность Р. в дочь адвоката? Она будит в нем то, что для него дороже всего на свете.

25 января 1946 года, Танжер

У меня есть немного мажуна. Я намазал его на хлеб и съел в той странной комнате с высоким потолком, а потом запил мятным чаем. Едва успев поставить стакан на поднос, я повалился навзничь как ватная кукла. Через несколько минут я вдруг почувствовал, как все мое тело, от кончиков волос до мозолей на больших пальцах ног, налилось живой горячей кровью. Я плавно взлетел вверх и, повиснув в футе от потолка, выглянул в зарешеченное окно, откуда через плоские крыши медины мой взгляд устремился на серое море за городской стеной. Зыбкая тень от решетки упала мне на рубашку. Я принялся сучить руками и ногами, обеспокоенный тем, что нахожусь на высоте 7 метров от пола без какой-либо видимой опоры. Потом закрыл глаза и расслабился. Внезапно мне стало холодно, как никогда прежде, холоднее даже, чем в России. Я открыл глаза и увидел на белоснежном просторе потолка черные пятнышки, которые вдруг превратились в россыпь обледенелых трупов. Страшно испугавшись, я попытался усилием воли выйти из этого состояния, но оно продолжалось несколько часов. Очнулся я в полной темноте. Утром, приглядевшись, я рассмотрел на потолке наросты плесени от зимних дождей. Россыпь точек. Споры. Живая мертвечина.

Четверг, 19 апреля 2001 года,

полицейское управление,

улица Власа Инфанте, Севилья

Размышляя о том, что этот Рауль из дневников его отца — не кто иной, как Рауль Хименес, Фалькон позвонил Району Сальгадо и узнал, что тот не изменил своих планов. Он собирался пообедать в Мадриде, взять билет на экспресс «AVE» и вернуться домой не раньше часа ночи в пятницу. Утром у него была назначена встреча. Его секретарша, Грета, предложила обед, что предполагало более длительное, чем хотелось Фалькону, общение с Сальгадо, но, с другой стороны, стоило принести такую жертву, чтобы посмотреть на лицо старого галериста в ту минуту, когда он услышит про «МКА Консульторес».

В полной тишине, царившей в полицейском управлении, Фалькон, откинувшись на спинку повернутого боком к столу кресла, пытался припомнить, не упоминал ли когда-нибудь его отец имя Рауля Хименеса. В 1961 году, когда умерла его мать, отец занимался исключительно живописью. Ни о каком бизнесе и слуху не было. А когда они жили в Севилье, Рауль Хименес у них ни разу не объявлялся. Странно было и то, что его отцу не нашлось места среди знаменитостей, чьи фотографии украшали кабинет Хименеса. В какой-то момент они, видимо, разошлись.

Подвинувшись к столу, Фалькон занялся просмотром отчетов, составленных его подчиненными. В районе промышленной зоны позади кладбища был замечен серый хэтчбэк. Один из охранников утверждал, что это «гольф», другой, что «сеат». Его номерной знак скрывался под слоем грязи, но одному охраннику удалось-таки разглядеть начальные буквы: «СЕ» — Севилья. В отчете Серрано говорилось, что на заметку брались только автомобили, вызывавшие подозрение, а этот серый хэтчбэк медленно объезжал ближайшие к кладбищу корпуса.

Отчет Переса о «Мудансас Триана» был очень обстоятельным. Перес даже нарисовал план склада, отметив на нем место, где находилась камера хранения, отведенная Хименесу. Допрос с пристрастием прораба, сеньора Браво, и других работников показал, что совмещать их нагрузку со съемками фильма невозможно. В тот день, когда «Бетис» проиграл «Севилье» со счетом 0:4, все штатные рабочие были в разъездах, и утром в день похорон Рауля Хименеса тоже. В отчете содержался список внештатников, нанимавшихся в последний год. Перес предполагал, что многие из них — нелегалы. Лишь единицы сообщали свой адрес. Информацию о семейных кинофильмах Перес уложил в две строчки.

Фернандес показывал фотографию Элоисы Гомес всем, кого встретил на кладбище. Никто ее не вспомнил. Садовники ни в субботу, ни в воскресенье не работали. Площадка для садового мусора огорожена густыми кустами. По мнению Фернандеса, Элоису Гомес вполне могли убить и спрятать в субботу утром. Ворота кладбища открылись в субботу в 8.30 утра, но до 10 посетителей почти не было.

Просмотрев отчеты, Фалькон продумал вопросы, с помощью которых он намеревался сломить упорство Консуэло Хименес, если таковое у нее еще сохранилось.

Вскоре собрались члены группы. Фалькон указал им на малую продуктивность их действий и отправил на кладбище и в промышленную зону ту же троицу, что и прежде. Рамиреса он попросил на минутку выйти и объявил Пересу, что отстраняет его от расследования, так как не видит в нем должного интереса к делу. Разъяренный Перес вылетел вон.

В кабинет вернулся Рамирес и встал у окна, разминая кулак, словно собирался кого-то ударить. Он прекрасно понимал, что сейчас произошло. Фалькон велел ему отправиться с экспертом-криминалистом домой к Элоисе Гомес и произвести там тщательный осмотр. Рамирес молча вышел из кабинета. Фалькон позвонил Консуэло Хименес, которая, как всегда, сразу же согласилась с ним встретиться.

Они встретились в ее кабинете у площади Альфальфы. Сеньора Хименес. чувствуя, что сегодня он настроен по-боевому, прибегла к отвлекающим маневрам. Для начала она оставила его в одиночестве минут на пять, чтобы проверить, как ему готовят кофе.

— Вас чем-то не устроил отчет инспектора Рамиреса о нашем… нашей дискуссии? — спросила она, отодвинувшись с креслом от письменного стола с чашечкой кофе и вскинув ногу на ногу.

— Нет, вполне устроил, — ответил Фалькон. — Рамирес хороший полицейский и недоверчивый человек. Он чувствует, когда кто-то лжет, чего-то не говорит или недоговаривает. Вы удовлетворили его любопытство по двум пунктам.

— Мы все лжецы, старший инспектор. Это у нас в крови. Я люблю своих сыновей, и, в общем-то, они славные мальчишки, но… они врут. Инстинктивно. Вспомните, сколько раз ваша мать входила в комнату, чтобы спросить, кто разбил стакан или чашку, и как часто она слышала в ответ: «Он сам упал». В человеке заложена хитрость.

— Вы думаете, я только и делаю, что общаюсь с людьми, которые жаждут говорить правду? — поинтересовался Фалькон. — Убийство — более мощный стимул к всеотрицанию, чем любое другое преступление, исключая, возможно, изнасилование. Поэтому, если мы в ходе расследования встречаем кого-то, имеющего серьезный мотив и притом подозрительно скрытного, мы, естественно, постоянно к нему возвращаемся, пытаясь узнать, что же он утаивает.

— И поэтому вы теряете время со мной, — съязвила она.

— Вы с нами не откровенны.

— В жизни я придерживаюсь одного правила: никогда не лгать себе.

— А все другие формы лжи вы, надо полагать, признаете?

— Представьте себе, что вы целый день будете резать правду-матку, — сказала она. — Каких бед вы натворите! Все застопорится. Рухнут политические системы. Адвокатура зайдет в тупик. В бизнесе начнется застой. И все потому, что это рукотворные системы делопроизводства. Даже в математике и физике приходится использовать далеко не совершенные данные, чтобы добраться до конечной истины. Нет, старший инспектор, без лжи вы не добьетесь правды.

— И где же вы постигли такую философию?

— Не в Севилье, — ответила она. — Даже Басилио El Tonto, при всей своей дурацкой образованности, до меня в этом смысле недотягивал.

— Да, здесь мой отец согласился бы с вами, — заметил Фалькон. — Он считал университет местом, где кучке идиотов предоставлена возможность внедрять студентам в головы всякие нелепые идеи.

— Мне нравился ваш отец… очень, — сказала она. — Я даже простила ему ту его маленькую хитрость, когда он продал мне свои «оригинальные» копии.

Фалькон заерзал в кресле. Эта женщина умела нажимать на болевые точки.

— Полагаю, управляя ресторанами, вы развили в себе одно качество — бережливость, — продолжил он. — Бережливость во всем, и в признаниях тоже, вот в чем дело… я надеюсь.

— Я искусно упакована, старший инспектор. Я научилась себя подавать. А теперь вам и, возможно, половине полицейского управления известны обо мне такие вещи, которые знала только я. Но я их знала. Я проживала с ними каждый день. И мне, естественно, крайне неприятно, что их вытащили на свет божий, однако я подавила в зародыше инстинктивный позыв все отрицать. Отрицание — верный путь к забвению. Повернуть вспять трудно. Мой муж достиг единственно возможного конца Calle Negacion.[92]

— Но с чужой помощью, не так ли? — спросил Фалькон.

— Он стал жертвой. Он сунулся в опасный мир. Я лишь разок заглянула туда, и меня обдало ледяным холодом. Мой муж ограничился пониманием лишь одного аспекта этого мира — его рептильной кровеносной системы, перекачивающей потоки денег. Но что, по-вашему, видят обитатели этого мира, когда в их круг затесывается человек, подобный Раулю Хименесу? Я могу вам сказать: они не видят достоинств, благодаря которым он стал преуспевающим бизнесменом. Они видят слабости. Они видят слепца, ориентирующегося на ощупь.

— Вы развили целую теорию.

— Мне же пришлось вчера выслушивать инспектора Рамиреса, развивавшего свои теории. Я проявила ангельское терпение, — сказала она. — Мне даже польстило, что крутые мужики из полицейского управления признали за женщиной способность разработать и осуществить такой сложный план. Хотя, впрочем, смерть Рауля делает меня владычицей всей его деловой империи, так что подобные качества мне, возможно, приписали вполне заслуженно.

— Империи, которую ваш муж пытался продать.

— Да, инспектор Рамирес делает из этого далеко идущие выводы, — заметила она. — Но подумайте, старший инспектор, убить проститутку, перенести тело на кладбище и положить его в мавзолей Хименеса. По-моему, странные действия для профессионального киллера.

— Я бы очень удивился, если бы у женщины вашего положения оказался под рукой набор профессиональных киллеров. Скорее вы обратились бы к кому-то, кого надеялись… подбить на такое дело.

— Я ни за что не доверилась бы до такой степени чужому человеку. Он имел бы надо мной власть всю мою оставшуюся жизнь, — сказала она, закуривая сигарету. — Но, поверьте мне, старший инспектор, я знаю, почему вы продолжаете цепляться ко мне.

— Не потому, что нам не к кому больше прицепиться, — соврал он. — Просто здесь всегда остаются непроясненные вопросы. Что-то всякий раз зависает. На днях вы сказали, что нет никакой отчетности о деятельности вашего мужа в строительном комитете «Экспо — девяносто два». Вчера вы заявили инспектору Рамиресу, что он может заглянуть только в ящики с семейными кинофильмами и ни в какие другие. Вы угрожали ему…

— А-а, вот новость так новость! Полицейское управление тоже держится на лжи, как и весь окружающий мир! — воскликнула она. — Вы можете заглянуть в любой из этих ящиков. Для меня они — древняя история. Они не имеют никакого отношения к моей жизни с Раулем. Врун ваш инспектор Рамирес.

— Так вы заботитесь только о неприкосновенности вашей частной жизни?

— А с какой стати я, собственно, должна вам позволять вторгаться в те сферы, которые не имеют отношения к вашему расследованию?

— Почему вам известно, что не имеют?

— Потому что я не убивала своего мужа и не заказывала его.

— Ваша скрытность вынуждает нас идти напролом.

— Скажите мне, старший инспектор, что вы нашли. Я не могу больше выносить эту неопределенность.

— Я хотел бы узнать, что Марте Хименес известно об особенностях проектирования зданий в зонах интенсивного движения.

Она прищурилась и раздавила сигарету в пепельнице.

— Я хотел бы узнать о характере отношений вашего мужа с Эдуардо Карвахалем.

Она закурила другую сигарету.

— Мне также очень интересно, какое еще деловое сотрудничество могло быть у вас с… как бишь его? Он еще старый друг Рауля по Танжеру…

— Не темните, старший инспектор.

— С Районом Сальгадо.

Сеньора Хименес нервно затянулась. Фалькон уловил шуршание нейлона, когда она придавила голенью голень.

— Я не буду отвечать ни на один из ваших вопросов без моего адвоката, — заявила она.

— Не удивляюсь.

— Но я скажу вам одно: это направление не выведет вас на убийцу.

— Почему вы так уверены? — спросил он. — Вы всегда говорите таким безапелляционным тоном, будто что-то знаете. Вам следовало бы понять, что именно ваши умалчивания вызывают жесткую реакцию полиции.

— Я защищаю свои интересы, а не убийцу.

— Вы встречались с Районом Сальгадо до того, как приехали в Севилью? — спросил он.

Молчание.

— В мадридских богемных кругах, — добавил он.

Снова молчание.

— Это Рамон Сальгадо познакомил вас с Раулем Хименесом?

— Вы как плохой хирург, старший инспектор. Вы разрезаете людей и начинаете шарить у них внутри, выискивая, нет ли там какой-то злокачественной дряни, подлежащей удалению. Но я очень боюсь, что вы отхватите что-то совершенно здоровое, просто желая показать, как добросовестно вы делаете свою работу.

— Сотрудничество, донья Консуэло, — вот все, о чем я прошу.

— Я сотрудничаю с вами в расследовании смерти моего мужа. Вы встречаете с моей стороны сопротивление только тогда, когда пытаетесь лезть в сферы, в которые не должны влезать детективы, занимающиеся убийствами.

— Может, вы станете сотрудничать с тем, кого пришлют из Мадрида? К примеру, с одним из следователей с особыми полномочиями и опытом расследования дел о коррупции и мошенничестве?

— Угрозы обычно заставляют людей переходить в наступление.

— Значит, беремся за оружие?

— Вы первый за него взялись, — сказала она, раздавив окурок.

Они смотрели друг на друга сквозь курящийся над пепельницей дымок побоища.

— Вы проницательная женщина, — сказал он, — и знаете, что представляет для меня интерес. Сейчас меня мало волнуют воровство и мошенничество. Я понимаю, что бизнесменам приходится расплачиваться за услуги. Им приходится одаривать друзей, платить за нужные слова, сказанные нужным людям, или вознаграждать молчание. И то, что зачастую все это делается за государственный счет, ни для кого не секрет. Ведь только у государства такая бездонная казна.

— Весьма рада, что к вам вернулась ваша прежняя учтивость.

— Я не понимаю лишь одного: что связывало вашего мужа с Эдуардо Карвахалем? — сказал Фалькон. — И не имею возможности спросить у самого Карвахаля, потому что его уже нет в живых.

— Он, кажется, погиб в автомобильной катастрофе.

— Да, несколько лет назад, — подтвердил Фалькон. — Он принадлежал к кружку педофилов, которые впоследствии были осуждены.

— Мне жаль вас, старший инспектор, — заметила она. — Вам приходится бывать в самых мрачных и холодных местах на земле.

— Ваш муж влюбился в свою первую жену, когда ей едва исполнилось тринадцать.

— Откуда вам это известно?

— Из двух источников: от старшего сына вашего мужа и из дневников моего отца.

— Ваш отец и Рауль знали друг друга?

— Несколько лет они занимались общим бизнесом в Танжере.

— Каким бизнесом?

— Полагаю, теперь моя очередь скромно умолчать о фактах, донья Консуэло, — объявил Фалькон.

— Однако… насчет того, что вы сказали… увлечение Рауля могло быть вполне невинным. Оно наверняка не было противозаконным.

— Рауль встречался с проституткой Элоисой Гомес. Она, правда, совершеннолетняя, но выглядела совсем как девочка.

— И еще он был женат на мне, и я родила от него троих детей.

— Давайте не будем опять бряцать оружием, донья Консуэло. Мне просто необходимо выяснить, почему он счел нужным облагодетельствовать Эдуардо Карвахаля, — объяснил Фалькон. — Вы же видите, я ничего не записываю, и никакие ваши признания не будут обращены против вас. Мне нужна подсказка, вот и все.

— Я всегда ступаю с особой осторожностью, когда обстоятельства, казалось бы, мне благоприятствуют.

— Уверен, что даже здесь, в Севилье, вы чутко улавливаете даже еле слышное потрескивание льда.

— От этого мало толку, если вы далеко ушли от берега.

— Так никто не мешает вам ступать с осторожностью.

Она вертела в руках сигарету и зажигалку.

— У вас, видно, имеется новая версия, — заметила она, нацелив на него зажигалку.

— Я веду расследование. Моя задача — подходить к неразрешимым проблемам с разных сторон. Я никогда не отказываюсь от старых версий, но если не намечается никакого прорыва, я вынужден изыскивать новые подходы.

— Никогда не думала, что работа в полиции может быть столь творческой.

— Это зависит от отношения.

— А вы сын Франсиско Фалькона.

— Он, кстати, никогда не одобрял моего решения пойти на службу в правоохранительные органы.

— Даже в постфранкистские времена там, наверно, было полно всякого сброда, — заметила она. — Но что вас к этому подвигло?

— Романтика.

— Вы влюбились в охранницу правопорядка?

— Я влюбился в американское кино. Меня захватила идея борьбы одиночки против сплоченных сил зла.

— А в реальности так и есть?

— Нет, гораздо сложнее. Зло редко снисходит до того, чтобы являться нам в чистом виде. Да и мы, призванные с ним сражаться, не всегда оказываемся на должной высоте.

— Вы вновь зажгли во мне искру восхищения, дон Хавьер.

Мысль, что он способен зажечь в ней хоть какую-то искру, доставила ему необъяснимое удовольствие. Позвоночник закололо горячими иголочками. Сеньора Хименес закурила сигарету и выпустила дым поверх его головы.

— Эдуардо Карвахаль… — напомнил он.

— Вы, значит, полагаете, что моего мужа мог из мести убить изнасилованный им мальчик? — спросила она. — Я так не думаю, дон Хавьер. Чего-чего, а гомосексуальных наклонностей у него не было…

— Педофилы в своих компаниях редко насилуют одного мальчика или одну девочку. Мужчин много, и у всех разные вкусы. Может быть, изнасилованный мальчик мстил за других.

— И вы думаете, что такой человек убил бы заодно и проститутку? Разве они не одинаковые жертвы насилия?

— По словам сестры Элоисы Гомес, Серхио и Элоиса сблизились настолько, что он внушил ей надежду. Но откровенно использовав девушку в своих целях, убийца мог понять, что она представляет для него опасность как фигурантка, которой скоро придется улаживать дела с полицией. Не убрать ее значило выдать себя.

— Это всего лишь ваши домыслы.

— Я только пытаюсь понять, зачем вашему мужу понадобилось подмазывать Карвахаля.

— Знаете, чем вы сейчас занимаетесь, дон Хавьер?

— Нет.

— Придумываете мне работу.

— По-вашему, бессмысленную?

— Я никогда не встречалась с сеньором Карвахалем.

— Это, скорее всего, означает, что ваш муж и сеньор Карвахаль не состояли в деловых отношениях, — сказал Фалькон. — Иначе вы бы где-нибудь с ним да пересеклись, ведь так?

— К ресторанам он никакого касательства не имел.

— Ясно одно: он был деловым человеком, — проговорил Фалькон, вставая с кресла.

— Вы уже уходите? — спросила она.

— Мы с вами дело обделали.

Она наклонилась вперед, почти коснувшись грудью стола, и посмотрела на него снизу вверх голубыми, как льдинки, глазами.

— А знаете, дон Хавьер, когда все это будет позади, мы с вами должны пообедать.

— Боюсь, вас постигнет разочарование, — сказал он.

— Почему?

— Мы, скорее всего, никогда не сумеем воссоздать волнующую динамику отношений между вами — главной подозреваемой, и мной — главой отдела убийств.

Она расхохоталась гортанным, безудержным, сексуальным смехом.

— Да, чуть не забыл, — произнес он уже у самой двери. — Нам хотелось бы просмотреть список ваших телефонных разговоров, как деловых, так и домашних, за последние два года. Вы позволите?

Их взгляды встретились. Она покачала головой, улыбнулась и сняла трубку телефона.

Четверг, 19 апреля 2001 года,

здание суда, Севилья

Фалькон мерил шагами коридор перед дверью кабинета Кальдерона. Он позвонил ему после свидания с Консуэло Хименес, и они договорились встретиться в шесть. Дело шло к семи, и у сновавших мимо секретарш уже не хватало для него сочувственных взглядов. Фалькон был рад, что судебный исполнитель не велел ему ждать в секретариате на последнем этаже находившегося рядом Дворца правосудия, где его затормошили бы приятели Инес. Это вернуло бы его в те зимние вечера, когда он заезжал за ней на работу и оказывался в гуще ее суматошного мира. Красота Инес сделала Фалькона своего рода знаменитостью. Он был ее любовником. Избранником. Люди смотрели на него испытующе, широко улыбаясь, желая выведать его секрет. Чем таким приворожил ее зануда Хавьер Фалькон? Или ему это приснилось? Трепет женских ноздрей, когда он проходил мимо, любопытные взгляды мужчин через перегородки между писсуарами.

Ходя под дверью кабинета Кальдерона, Фалькон вдруг осознал, что всем руководила похоть. Он попался в сети желания, но не только своего, а всеобщего. И не понял этого, равно как Инес. Им примерещилась любовь, которой здесь и не пахло. Мимолетная тяга к совокуплению пала жертвой извечного стремления человека к увенчанию своих романтических желаний. То, что должно было ограничиться максимум годом сумасшедшего секса, завершилось постылым союзом — только не под дулом отцовского дробовика. Под наплывом чувства.

Доктор Спинола, председатель Совета магистратуры Севильи, вышел из кабинета Кальдерона. Он остановился, чтобы пожать руку Фалькону, и, похоже, приготовился о чем-то его спросить, но сдержался. Кальдерон позвал Фалькона в кабинет, извинившись, что заставил долго ждать.

— Доктора Спинолу так просто из кабинета не выставишь, — признал Фалькон.

Кальдерон его не слушал. О чем-то задумавшись, он взял сигарету, закурил и глубоко затянулся.

— Не припомню случая, чтобы он когда-нибудь приходил в кабинет к судебному следователю, чтобы поговорить о конкретном деле, — произнес Кальдерон, обращаясь к стене над головой Фалькона. — Обычно я сам записываюсь к нему на прием, чтобы доложить о ходе следствия.

— Что же его так озаботило?

— Хороший вопрос, — заметил Кальдерон. — Понятия не имею.

— Если это по нашему делу, может быть, я могу что-то прояснить, — предложил Фалькон.

За долю секунды Кальдерон оценил ситуацию. Положившись на интуицию, он взглянул на Фалькона, прикидывая: «Можно ли ему доверять?» Решил, что нет, чего и следовало ожидать. Если бы они пережили вместе больше таких минут, как на кладбище, подумал Фалькон, Кальдерон не стал бы от него ничего скрывать.

— Что у вас ко мне, старший инспектор? — спросил Кальдерон. — Сегодня вы без Рамиреса?

Фалькон явился один с целью наладить личный контакт с Кальдероном и одновременно отсечь Рамиреса от информации, перекрыть ему общий обзор, предоставив заниматься мелкими частями головоломки. Но теперь он передумал. Встреча с доктором Спинолой насторожила его. Возможно, идея пустить имя Карвахаля в плаванье по инстанциям суда была не слишком удачной. Подозрения Фалькона строились лишь на неясной связи между Спинолой, который, вместе с Леоном и Бельидо, присутствовал в фотогалерее Хименеса, и Карвахалем, значившимся среди руководителей «МКА Консульторес». Намекнув на последнее сеньоре Хименес, он шел на обдуманный риск. Прежде всего, ему хотелось выяснить, известен ли ей этот факт, для нее второстепенный, и, кроме того, Фалькон был совершенно уверен, что она не увидит в его вопросах ничего, кроме возможности отвлечь внимание от себя. Если же он официально известит о своем открытии Кальдерона, черт его знает, чем все обернется. Слухи могут дойти до комиссара Леона. В данный момент единственная его проблема заключалась в том, что ему нечего было сообщить Кальдерону, кроме одной вещи, о которой он говорить не собирался.

— Вы развивали план действий, когда нас сбило с панталыку сообщение Серхио, — начал Фалькон.

— Серхио?

— Так мы назвали убийцу. Этим именем он представился Элоисе Гомес, — объяснил Фалькон. — Если вы помните, мы собирались войти с ним в контакт, указать ему на его промахи, чтобы он разозлился и совершил уже роковую ошибку.

— Убийца оставил мобильник Элоисы Гомес на ее теле, — напомнил Кальдерон.

— Но мобильник Рауля Хименеса все еще у него.

— У нас появилось что-нибудь новое о Серхио?

— Элоиса Гомес и ее сестра причисляли его к особому типу людей-аутсайдеров. Они прозвали его un forastero, посторонний.

— Иностранец, что ли?

— В их представлении, forastero — это человек с нестандартным складом ума. Он видит и понимает вещи, выпадающие из нормального потока повседневной жизни. Ему понятен механизм явлений. Он автоматически читает между строк.

— Звучит очень загадочно, старший инспектор.

— Но не для тех, кто оказался на задворках общества, кто отрешился от нормальности, каждый день продавая свое тело или подстреливая кого-нибудь ради денег. Похожая картина — на другом конце общественной лестницы. Там люди облечены властью, знают, как урвать себе еще больше и как сохранить свое положение. Никто из них не воспринимает мир так, как рядовые обыватели, у которых головы заняты работой, детьми и домашними хлопотами.

— И вы полагаете, что у такого свободного художника, каким вы описали нашего убийцу, может быть столь же неординарный взгляд на вещи? — спросил Кальдерон.

— Очень даже вероятно, — ответил Фалькон. — Вы еще спросили, не иностранец ли он. Элоиса Гомес сказала сестре, что хотя Серхио по виду испанец, в нем есть что-то от иностранца. Возможно, он полукровка или долго жил за границей.

— И как же нам, исходя из этого, дальше действовать?

— Я думаю, что, указав ему на его ошибку, мы сработаем слишком грубо. Он просто посмеется над нами. Forasteros сразу чуют, если ими манипулируют.

— Может быть, нам следует показать ему, что мы его понимаем.

— Но как художника, — сказал Фалькон. — Мы должны придумать что-нибудь небанальное. Должны заинтриговать его, как он интригует нас. Мы ведь до сих пор так и не докопались до смысла того последнего «наглядного урока»: «Почему суждено сгинуть тем, для кого любовь — отрада?»

— А не хотел ли он просто сообщить нам, что убил ее потому, что она со своим «даром совершенного видения» сумела его раскусить?

— А как же «те, для кого любовь — отрада»? Убийца намеренно превратил проститутку в некий символ. Он пытается заставить нас взглянуть на вещи под новым углом зрения, и нам нужно сделать то же самое. Нам нужно заставить его посмотреть на что-то как бы впервые.

— Итак, нам остается только найти какого-нибудь местного гения, — объявил Кальдерон. — Если верить слухам, это здание набито ими.

— Мы черпаем все гениальное у классиков, — сказал Фалькон. — Он поэт и художник… это его способ самовыражения.

— «Los buenos pintores imitan la naturaleza, pero los malos la vomitan» — «Хороший художник природу бережет, а плохой на нее блюет».[93] Сервантес.

— Это, возможно, еще и разозлит его, — заметил Фалькон.

— Но какова цель такой стратегии? — спросил Кальдерон. — Чего мы, собственно, хотим от него добиться?

— Наша задача — вызвать его на диалог и разговорить. Нам надо начать выуживать из него информацию.

Фалькон, не выдержав нервного напряжения беседы, втюкал большим пальцем изречение Сервантеса в свой мобильник и отправил сообщение убийце. Двое мужчин сидели, откинувшись на спинки кресел и чувствуя себя полными идиотами. В данный момент все их расследование свелось к такому абсурду, как отправка в эфир строчки из Сервантеса.

Теперь им ничего не оставалось, как завести отвлеченный разговор, не имея никаких точек соприкосновения, кроме признания друг за другом ума. Фалькон не собирался обсуждать футбол, а Кальдерон не собирался к этому его принуждать.

— Я вчера вечером посмотрел по видео один фильм, — начал Кальдерон. — «Todo sobre mi Madre» — «Все о моей матери». Вы видели его? Это фильм Педро Альмодовара.

— Еще нет, — ответил Фалькон, и тут произошло нечто странное. Его память вдруг приоткрылась, и из нее выплыло секундное видение: он в Танжере шлепает по краю воды, а потом с восторженным визгом взлетает вверх в чьих-то руках.

— Знаете, что поразило меня в этом фильме? — спросил Кальдерон. — В самом его начале режиссер сумел показать невероятно глубокую душевную связь между сыном и матерью. А потом мальчик погибает. И… я никогда не переживал ничего подобного: когда он умирает, ты как бы чувствуешь это сердцем матери. Кажется, что никогда не оправишься от такой страшной потери. По-моему, он гений. Перевернуть мир с помощью нескольких кадров.

Фалькон хотел ему ответить. Хотел как-то отозваться, поскольку впервые между ними возникло что-то настоящее. Но то, что переполнило его душу, было слишком значительным, не выразимым словами. На глаза ему навернулись слезы, и он смахнул их рукой. Кальдерон, не подозревавший о происходившей в Фальконе внутренней борьбе, с удивлением покачал головой.

— Мы что-то получили, — сказал Кальдерон, взяв со стола мобильник.

Он открыл и стал читать сообщение, все больше хмурясь.

— Вы говорите по-французски? — спросил он, передавая Фалькону мобильник. — То есть это не сложно… но очень странно.

— «Aujourd'hui, maman est morte. Оu peut-etre hier, je ne sais pas».

Фалькон почувствовал дурноту, чуть ли не позыв к рвоте.

— Вообще-то я понял, что там написано, — заметил Кальдерон, — но что это значит?

— «Сегодня умерла мама. Или, может, вчера», — перевел Фалькон. — И здесь есть приписка: «Не шлите мне больше ничего, мать вашу, я доскажу свою историю».

— Он ловко обернул наш выпад против нас, — сделал вывод Кальдерон. — Но что это значит?

— Он не смог удержаться от такого шага, — объяснил Фалькон. — Ему надо было показать, что он способен нас перещеголять.

— Но каким образом?

— Я думаю, что он, скорее всего, получил образование во Франции, — заключил Фалькон.

— И это какая-то цитата?

— Не знаю. Не уверен. Но если бы мне пришлось угадывать, я бы сказал, что это из «Постороннего» Альбера Камю.

В это вечернее время в суде уже не было ни души, и шаги Фалькона эхом отдавались в пустом теле здания, когда он шел по длинному коридору к лестнице. Спускаться по ступенькам ему пришлось держась за перила. Он даже постоял на лестничной площадке, чтобы унять дрожь в коленях. Фалькон убеждал себя, что это случайное совпадение, что между ним и Серхио нет никакой сверхъестественной телепатической связи. В жизни полно таких странных моментов. Этому даже есть определение: синхронизм. Вероятно, это хорошая штука. Людям нравится, когда события соотносятся во времени. Но только не такие, как их разговор о «посторонних», рассказ Кальдерона о фильме с мучительным названием и полученная ими от Серхио «пощечина» в виде той ужасной строки — строки, которая отрезала его от мира нормальных человеческих отношений, от глубинной связи между сыном и матерью. Эти слова самого одинокого одиночки на планете полоснули по душе Фалькона, как пила.

Когда он подошел к проходной, двигательные рефлексы пришли в норму. По другую сторону турникета он увидел Инес, которая клала на ленту металлоискателя свою сумочку и портфель. Вот ее-то Фалькон хотел видеть меньше всего, и не успел он об этом подумать, как на него снова лавиной обрушилось прошлое — ее красота, секс, его страсть, их разрыв. Она стояла, ожидая, когда ей отдадут ее вещи, и глядя прямо на него чуть ли не с издевкой.

— Привет, Инес, — сказал он.

— Привет, Хавьер.

Ее отвращение было явным. Он приговорен к вечному непрощению. Ему было невдомек почему, так как в себе он не находил и намека на неприязнь. Они совершили ошибку. Это стало очевидно. Они разошлись. Но она не могла его выносить. Охранник передал ей вещи, и Инес одарила его ослепительной улыбкой. Но для Фалькона ее губы снова затвердели в жесткой красной линии. Вот когда ему не помешала бы чуточка вдохновения. Чтобы в мгновение ока разрядить обстановку, как умеют герои в кино. Но вдохновение не снизошло. Сказать было нечего. Их отношения настолько разладились, что исключалась даже возможность дружбы. Инес слишком сильно его презирала.

Она направилась в глубь здания. Узкие плечи, тонкая талия, покачивающиеся бедра, уверенная походка и отсчитывающие метры каблучки.

Охранник закусил губу, глядя на нее, и тут Фалькон понял, почему он так ей противен. Он разрушил совершенную картину ее жизни. Волнующе прекрасная и талантливая студентка юридического факультета, ставшая блестящим молодым прокурором, неизменно вызывавшая восхищение мужчин и женщин, влюбилась в него — Хавьера Фалькона. А он ее отверг. Он не ответил на ее любовь. Он бросил тень на ее совершенство. Именно поэтому ей казалось, что у него нет сердца. Чем же еще можно было объяснить его неподатлиивость?

Выйдя на улицу, он спрятался за одной из подпиравших Правосудие колонн соседнего здания. Оттуда ему хорошо был виден главный вход в здание суда. Через несколько минут из двери выпорхнула Инес, а следом за ней появился Эстебан Кальдерон. Повернувшись, она чмокнула его в губы, взяла под руку, и они не спеша пошли вдоль колоннады в направлении улицы Менендеса Пелайо.

Неужели они поцеловались? Или это только игра света?

Но на сей раз ему не удалось себя разубедить. Все было слишком очевидно. Среди косо лежавших теней неоклассических колонн Фалькон осознал, что такое перекос логики. И до чего несовершенна «электрическая схема» человека, если даже самое ясное мышление может «коротнуть». Он не любил Инес. И не ненавидел. Их воссоединение было невозможно. Так почему же он физически ощущал, как его сосуды, органы, мышцы и сухожилия пожирает чудовищная ревность?

Фалькон бегом бросился к своей машине и погнал обратно в полицейское управление, с такой силой сжимая руль, что потом с трудом смог разогнуть пальцы, чтобы написать отчет. Он попытался прочесть другие отчеты. Ничего не вышло. Его то одолевали думы о крахе расследования, то терзала необъяснимая уверенность в неистощимой сексуальной мощи Кальдерона.

Произошел провал во времени. В этом провале исчезла и поездка. Только что он потел над отчетами, а уже через секунду сидел перед Алисией Агуадо, чьи легкие пальцы лежали на его запястье.

— Вы расстроены, — сказала она.

— Я закрутился.

— На работе?

Смех вырвался из него, как мощная струя рвоты. Истерический смех. Он хохотал так сильно, что, казалось, сам обратился в хохот. Алисия отпустила его руку, и он, корчась, повалился на диван. Наконец приступ прошел. Фалькон вытер слезы, извинился и сел обратно в кресло.

— Закрутился… сказать так о моем сегодняшнем дне — значит, ничего не сказать, — объяснил он. — Я и понятия не имел, что жизнь сумасшедшего так перенасыщена событиями. В самую крохотную паузу я умудряюсь впихнуть целое существование. Любое замечание собеседника извлекает из глубин моего сознания огромный мир. Пока судебный следователь сидит в своем кабинете и делится со мной впечатлениями об одном из эпизодов фильма, я шлепаю по волнам и визжу от восторга, когда меня подбрасывают к небу.

— Ваша мать?

Фалькон помедлил и задумчиво произнес:

— Странно.

Он снова помолчал.

— Там, в кабинете, мне привиделось это ясно, будто в прозрачном сне, — сказал он. — Только теперь я сообразил, что там отсутствовала одна деталь. Но сейчас я вспомнил. Вверх меня подбрасывал мужчина.

— Ваш отец?

— Нет-нет, кто-то чужой.

— Вы никогда его прежде не видели?

— Он марокканец. Наверно, приятель моей матери.

— А это не странно?

— Нет, марокканцы очень дружелюбны и разговорчивы. Они всем интересуются. У них есть поразительное свойство…

— Я имею в виду, не странно ли, что ваша мать, замужняя женщина, встречалась на пляже с чужим мужчиной, да еще позволяла ему подбрасывать своего малыша…

— Не думаю, что он был совсем уж чужим. Нет, я видел его и раньше. У него, по-моему, был свой магазин, где мама обычно делала покупки. Да, что-то в этом роде.

— А что произошло в кабинете судебного следователя?

Фалькон рассказал ей о попытке вступить в диалог с Серхио, о фильме Альмодовара, об ужасном ответе Серхио и его собственной реакции на этот ответ.

— Больше всего меня потрясло, что не успели мы поговорить о посторонних, как убийца прислал нам эту цитату. Я уверен, что она взята из «L'Etranger» — «Постороннего». У меня такое чувство, будто я и вправду схожу с ума.

— Бросьте, — сказала она. — Синхронизм. Это случается сплошь и рядом. Сосредоточьтесь на главном.

— На чем именно?

Алисия Агуадо не ответила.

— Да, моя мать, — продолжил он, — это главное.

— Так почему же строка из Камю произвела на вас столь жуткое впечатление?

— Не знаю.

— От чего умерла ваша мать? Она болела?

— Нет-нет, она ничем не болела. У нее сделался сердечный приступ, но…

Последовало долгое молчание. Фалькон застыл, устремив в пустоту немигающий взгляд.

— Тогда что-то произошло… какая-то суматоха на улице. Мы были дома, Пако, Мануэла и я. Прямо под нашими окнами поднялся невообразимый шум. Не могу вспомнить из-за чего. А потом отец пришел, чтобы сообщить нам, что наша мама умерла. Но я не помню… что случилось.

— А что было после ее смерти?

— Были похороны. От того дня у меня в памяти остался лес людских ног и общее уныние. Был февраль, и шел дождь. Отец почти все время проводил с нами. Можно сказать, что он пронес нас через этот ад на руках.

— Вы когда-нибудь еще видели того незнакомца с пляжа?

— Никогда.

— Как быстро ваш отец женился снова?

— Мерседес была давним другом нашей семьи, — сказал Фалькон. — Она много потрудилась, представляя работы отца в Америке. У них завязался роман… еще до маминой смерти… я вам об этом не рассказывал? Мне только недавно стало об этом известно.

— Продолжайте.

— Когда умерла моя мать, Мерседес была еще замужем, но ее муж вскоре скончался в Америке. По-моему, от рака. Она вернулась в Танжер на яхте мужа. Они поженились где-то через год после маминого ухода.

— Вам нравилась Мерседес?

— Как только я ее увидел, так сразу влюбился. У меня до сих пор сохранилось смутное воспоминание о той первой встрече. Я был тогда совсем крошечным. Она пришла к отцу в мастерскую и взяла меня на руки. Кажется, я играл ее серьгами. Мерседес очаровала меня сразу, впрочем, мой отец всегда говорил, что я был очень привязчивым ребенком.

— А что случилось с Мерседес?

— Тогда было прекрасное время. К отцу пришел успех. Фальконовы «ню» стали в мире искусства притчей во языцех. Его провозгласили новым Пикассо, что было просто смешно, учитывая разницу в масштабе и уровне их творений. И тут произошла трагедия. Это было в канун Нового года, после праздничного ужина. Все отправились к яхте, стоявшей в порту, смотреть фейерверк, а потом часть компании вышла ночью в открытое море. Неожиданно начался шторм, Мерседес упала за борт. Ее тело так и не нашли.

— Но… но как раз перед уходом гостей я тихонько выскользнул из моей спальни, и Мерседес меня заметила, — продолжал он, словно в очередной раз просматривая отснятый сознанием фильм. — Она отнесла меня назад в спальню и уложила в кровать. Я на днях вспоминал об этом, потому что… Да, точно. Все сходится. Убитый Рауль Хименес курил сигареты «Сельтас», и их запах исходил от ее волос. Причем совсем недавно я выяснил, что мой отец знал Рауля Хименеса с сороковых годов, и теперь мне очевидно, что он должен был присутствовать на той вечеринке, если только… к тому времени уже не уехал из Танжера.

— Наверняка очень многие тогда курили сигареты этой марки.

— Да, конечно, — кивнул Фалькон. — Так вот… Мерседес уложила меня в постель, поцеловала и крепко прижала к груди. Она так сильно стиснула меня, изливая свою нежность, что я едва мог вздохнуть. От нее пахло духами. Теперь я знаю, что это «Шанель номер пять». В наши дни женщины редко ими пользуются. Но в юности, когда я на улице улавливал этот запах, он всегда возвращал меня в ту минуту. В объятия любви.

— А что было после того, как Мерседес вышла из вашей комнаты?

Внезапно ощутив резкую боль в желудке, Фалькон свободной рукой схватился за живот.

— Я слышал… — продолжил он, превозмогая боль, — я слышал, как удаляется стук ее каблуков, когда она шла по коридору, а потом вниз по лестнице. Слышал разговор и смех гостей. Слышал, как хлопнула дверь. Слышал звук шагов по мощеной мостовой. И я помню, что она не вернулась.

Слезы застлали ему глаза. Рот наполнился слюной. В горле застрял ком. Последние слова исторглись прямо из его содрогавшегося нутра:

— И больше у меня уже никогда не было матери.

Алисия заварила чай. Чашка обожгла ему пальцы, а чай ошпарил язык. Эти простые физические ощущения вернули его к действительности. Он почувствовал необычную новизну, чистое удовлетворение, словно в тот день, когда они с Пако ободрали и заново оштукатурили старый коровник на ферме, а потом как следует побелили, превратив в гладкий белый куб на фоне ландшафта цвета жженой умбры. Фалькон даже сфотографировал его. В нем было что-то от простоты великого произведения искусства.

— С тех пор я никогда не думал об этом, — сказал он. — В своих воспоминаниях я обычно не доходил до удаляющегося стука ее каблуков.

— Теперь вы, конечно, понимаете, Хавьер, что не по вашей вине она не вернулась обратно?

— Это еще вопрос.

— Почему вопрос?

В глубоком раздумье он покачал головой.

— Вы понимаете, что это не ваша вина, — повторила она.

Он кивнул.

— А вам известно, Хавьер, что вы сделали сегодня вечером?

— Наверное, вы бы сказали, что я вновь пережил этот момент прошлого.

— Да, и увидели его в нормальном свете, — подтвердила она. — Вот так и идет процесс. Если мы отталкиваем от себя то, что для нас мучительно, оно нас не покидает. Мы лишь прячемся от него. Вы только что добились первого успеха в самом серьезном расследовании собственной жизни.

Фалькон вернулся на улицу Байлен, чувствуя себя удивительно посвежевшим, как будто от долгого бега он сильно вспотел и с потом из его организма вышли все токсины. Он завел машину в гараж и пошел по безмолвному темному дому во внутренний дворик с его незамутненным зрачком черной поблескивающей воды. Он включил лампу, осветившую ряд галерейных арок и колонн. С трепетом Фалькон вошел в кабинет. Его взгляд скользнул по столу, по разбросанным на нем фотографиям и по портрету матери со всем ее выводком. Он подошел к старому серому картотечному шкафу, отпер его и вынул пухлую коричневую папку с буквой «И» на корешке. Потом сел за письменный стол, полный решимости сделать следующий шаг к избавлению от чувства вины. Он извлек из папки пятнадцать черно-белых снимков, разложил их на столе картинкой вниз и, поймав свое отражение в стекле висевшей на стене картины, спросил себя: «Ну, и насколько же ты обновился?»

Фалькон перевернул первую фотографию. Инес, обнаженная, лежит на животе на шелковой простыне. Она смотрит назад, на него, оперев голову на кулак. Волосы в беспорядке разметаны. Фалькон зажмурился от внезапно прорезавшей его душевной боли. Перевернув следующую фотографию, он открыл глаза. Кадык у него заходил ходуном. Горло сдавило. Инес сидела на постели, откинувшись на подушки, совершенно голая, если не считать шелкового шарфика на плечах. Она смотрела прямо в камеру с откровенным вожделением. Ее бедра были раскинуты, открывая выбритые интимные части. Он стоял за камерой тоже голый. С каким радостным волнением они брили друг друга, хихикая над тем, что у них дрожмя дрожат руки. В этом не было ничего извращенного. Они просто от души веселились. Ему вспомнилось великолепие того дня. Обжигающая жара долгого роскошного полдня, полосы ослепительного света, врывающегося сквозь щели в ставнях и разрезающего тусклый сумрак комнаты, так что они могли видеть друг друга в зеркале. Полная уединенность их двоих в огромном доме, позволившая Фалькону, когда они чересчур разгорячились, поднять Инес с постели и снести на руках по лестнице, в то время как ее бедра тисками сжимали его талию, а пятки сплетенных ног сверху упирались ему в ягодицы. Он шагнул вместе с ней в черное око фонтана и погрузился в прохладную воду.

Воспоминание было настолько невыносимым, что Фалькон убрал фотографии и запер шкаф. Он стоял и смотрел на серое металлическое хранилище своей памяти. Алисия была права. Такие вещи невозможно удержать под замком. Нельзя исступленно командовать ими, раскладывать по полочкам, помещать в папки и надеяться, что они там навеки останутся. Склонность сознания к утечке информации непобедима. Вот почему некоторые отчаявшиеся люди пускают себе пулю в лоб. Единственный способ пресечь такую утечку — это уничтожить источник.

И снова у него в голове замаячил тот неоформившийся вопрос. Фалькон не вполне разделял оптимизм Алисии насчет своих сегоняшних достижений. Он все-таки не был убежден, что Мерседес исчезла не из-за него. В чем-то он провинился, и эта мысль заставила его надеть плащ и выйти на воздух, уже увлажненный пролившимся дождем, от которого блестела мостовая. Он направился к Музейной площади, испытывая странное умиротворение оттого, что шел под темными, сочащимися водой деревьями.

Было чуть больше часа ночи, когда он заметил медленно ехавшее такси, которое остановилось на пересечении улиц Сан-Висенте и Альфонсо XII. Из него вылезла Инес, а за ней, расплатившись с водителем, Кальдерон. Похожий на мокрую курицу Фалькон рванул из-под деревьев к стоявшему на площади киоску и спрятался за ним.

Кальдерон взял Инес за руку. Она посмотрела в один конец улицы, потом в другой и обвела взглядом площадь. Они повернулись и пошли по улице Сан-Висенте. Фалькон, пригнувшись, перебежал через площадь и нырнул в тень на противоположной от любовников стороне улицы. Он стал красться за ними под прикрытием автомобилей, припаркованных у края тротуара. Парочка подошла к двери дома. Кальдерон вынул из кармана ключи. Тут Инес обернулась, и ее взгляд упал на Фалькона, застывшего между машиной и стеной здания.

Фалькон, сложившись пополам, кинулся к ближайшему подъезду и вжался спиной в углубление, стараясь слиться с тьмой. Его сердце и легкие готовы были лопнуть, как мешок, в котором бьется дикий зверь. Инес что-то шепнула своему попутчику, и тот скрылся в парадном. Ее каблуки застучали по мостовой и остановились у кромки тротуара почти напротив Фалькона.

— Я знаю, что ты здесь, — сказала она.

Кровь застучала у него в ушах.

— Я уже не в первый раз замечаю тебя, Хавьер.

Он крепко зажмурился, как ребенок, который панически боится, что его обнаружат и накажут.

— Ты преследуешь меня, — продолжала она, — но я не собираюсь этого терпеть. Однажды ты уже испортил мне жизнь, и я не позволю тебе сделать это вторично. Считай это предупреждением. Если я засеку тебя еще раз, я пойду прямо в суд и потребую призвать тебя к порядку. Ты понял? Я унижу тебя, как ты унизил меня.

Острые каблуки зацокали было прочь, но потом опять направились к Фалькону и на сей раз приблизились чуть не вплотную.

— Я ненавижу тебя, — прошипела она. — Ты даже не представляешь, как я тебя ненавижу. Ты слышишь меня, Хавьер? Сейчас я поднимусь, и Эстебан уложит меня в свою постель. Ты хорошо меня слышишь? Он делает со мной такое, что тебе и во сне не снилось.

26 июня 1946 года, Танжер

Мне разломило поясницу, и я отправился к врачу-испанцу на улицу Севильи, неподалеку от дома Р. Он осмотрел меня, отвел в соседнюю комнату и велел лечь на живот на покрытую простыней скамью. Открылась другая дверь, и он представил меня своей дочери Пилар, которая работает при нем медсестрой. Она принялась втирать мне в поясницу масло, отчего по моим чреслам разлился необычайный жар. Потом она спустилась вниз, к копчику. К концу процедуры меня расперло до неприличия. В ее маленьких руках какая-то магическая сила. Она велела мне являться к ней на процедуры ежедневно в течение недели. Вот если бы все недуги были такими!

3 июля 1946 года, Танжер

После долгих отнекиваний Пилар согласилась попозировать мне для портрета, но в обед прибежал мальчик-слуга сказать, что она прийти не сможет. Ближе к вечеру мне нанес визит Карлос Гальярдо. Это еще один из «собратьев по кисти», но определенно не Антонио Фуэнтес. В нем нет ничего аскетического. Он темная личность. Сильно пьет и делает это, как правило, в баре «Ла Map Чика», где мы и познакомились. Мы покурили вместе гашиш и показали друг другу свои работы, не обмениваясь впечатлениями.

К. явился с марокканским пареньком, тащившим за ним корзинку с покупками, которую они оставили у двери. Мы сидели на низеньких деревянных скамейках в одной из темных прохладных комнат, далеких от пекла внутреннего дворика. Мой мальчик-слуга поставил между нами кальян и набил его смесью табака с гашишем. Мы курили. Гашиш сделал свое дело, и я млел от удовольствия. Бессвязные мысли плавали у меня в голове, как аквариумные рыбки. Мальчишка-марокканец стоял рядом с К., поставив одну смуглую ступню на другую. Парень был обрит наголо, по всей видимости, чтобы не заводились вши. Он улыбался мне. Ему едва ли сровнялось шестнадцать. Я опустил взгляд и увидел, что К. запустил руку под джелабу мальчишки и гладит его ягодицы. Я не знал о таких наклонностях К., но меня нисколько не покоробило. Я что-то спросил о противоположном поле. «Да, — сказал он, — разумеется, мне нравятся женщины, но в сексе с женщиной есть что-то запретное. Я объясняю это строгостью, в которой нас, испанцев, воспитывают матери. А здешние юноши отдаются совершенно свободно, потому что так было всегда и никто не считал это зазорным. Могу же я себя ублажить. Я все-таки сенсуалист. Вы, наверно, заметили это по моим картинам». Я что-то пробормотал в ответ, и он продолжил: «А вы, мой друг, настоящая ледяная глыба. Вы сдержанны и холодны. Я прямо слышу, как в ваших полотнах свистит студеный ветер. Здешняя жарища должна бы вас растопить, но я что-то не вижу никаких признаков оттаивания. Пожалуй, вам стоит найти какого-нибудь мальчика для безгрешных плотских утех». Мы еще немного покурили, и я почувствовал себя наверху блаженства. К. сказал: «Забирайте-ка Ахмеда в свою комнату и прилягте с ним». Меня как током ударило: это предложение не внушило мне ужаса, а вызвало прямо противоположную реакцию. Мальчик подошел ко мне. Я едва мог говорить, но все же сумел отказаться.

5 июля 1946 года, Танжер

П. пришла с матерью. Жара немного спала, и мы уселись во внутреннем дворике под фиговым деревом. Мы разговаривали. Взгляды женщин порхали, как птички с ветки на ветку. Я чувствовал себя здоровенным котом, готовящимся пообедать. Мать Пилар пришла сюда, чтобы что-нибудь разузнать обо мне…

Поскольку фирма Р., в которой я состою компаньоном, — одна из наиболее известных в испанской общине в Танжере, женщина вскоре уже клевала с моих рук, словно у меня были полные горсти проса. Я не посещаю скучных светских мероприятий и потому неизвестен. Если бы ее занесло к обитателям chabolas на городской окраине, они бы все в ужасе разбежались при одном упоминании El Marroqui. Но мать П. живет на территории между своим домом и испанским собором, так что я в безопасности, и в бар «Ла Map Чика» она тоже вряд ли забредет.

Она попросила разрешения взглянуть на мои картины, я вежливо отказал, но уступил под нажимом. П. стояла ошеломленная перед хаосом монохромных форм, пока ее мать суетилась, пытаясь найти что-нибудь понятное для себя. Она остановилась на рисунке, где был хоть какой-то цвет. Я подписал его и подарил ей, после чего попросил разрешения написать портрет ее дочери. Она ответила, что посоветуется с мужем.

Они ушли, а через несколько минут раздался неистовый стук в дверь. Это был парнишка, который на днях приходил с К. — Ахмед. Он ел персик, и сок стекал по его подбородку и размазывался по щекам. Он облизал губы. Не слишком утонченно, зато действенно. Я втащил его с улицы в дом и пошел за ним, дрожа всем телом, по бесконечным комнатам и коридорам. Он понял мое нетерпение и побежал вперед, подкидывая босыми пятками край своей джелабы. Когда я добрался до спальни, его тело цвета жженого сахара уже просвечивало сквозь противомоскитную сетку. Я упал на него как снесенное здание. После всего я дал ему несколько песет, и он ушел, осчастливленный.

3 августа 1946 года, Танжер

Между мной и доктором установились доверительные отношения, и П. позволено самостоятельно приходить ко мне домой позировать для портрета. Сеансы начинаются в полдень, после закрытия врачебного кабинета, и продолжаются всего час. Очень жарко. Мне приходится работать в одной из светлых комнат, примыкающих к внутреннему дворику. Я рисую. П. сидит на деревянном стуле. Ее лицо совсем близко от меня. Она не шелохнется. Мы не разговаривали, пока я не взглянул на ее руки. Они лежали на коленях, миниатюрные, с длинными пальцами, — изящные инструменты наслаждения.

Я: Кто научил вас делать массаж?

П.: Почему вы решили, что меня кто-то учил?

Я: Трудно поверить, чтобы такая ловкость пальцев достигалась без чьего-либо руководства, просто ценою проб и ошибок.

П.: Кто учил вас рисовать?

Я: Мне немного помогли, подсказав, как надо смотреть на вещи.

П.: Меня учила цыганка в Гранаде.

Я: Вы оттуда родом?

П.: Да, оттуда. До переезда сюда мой отец еще несколько лет работал врачом в Мелилье.

Я: И ваш отец позволял вам общаться с цыганами?

П.: Я совершенно независима, как бы мои родители ни хотели внушить вам обратное.

Я: Вас свободно отпускают из дому?

П.: Я поступаю как хочу. Мне двадцать три года.

Пришел мальчик-слуга с мятным чаем. Мы замолчали. Я работал над ее руками, а потом мы пили чай.

П.: У вас точный рисунок, а пишете вы абстракции.

Я: Рисунок помогает мне рассмотреть предмет, а затем я воплощаю в масле мое образное представление о нем.

П.: Что же вы рассматривали сегодня?

Я: Ваше сложение.

П.: Ну, и насколько же оно хорошо?

Я: Вы изящны и вместе с тем сильны.

П.: Знаете, почему вы мне нравитесь?

Этот вопрос лишил меня дара речи.

П.: В вас есть сила и индивидуальность, но при этом вы крайне ранимы.

Я: Раним?

П.: Вы много пережили, но в душе остались ребенком.

Этот откровенный разговор очень нас сблизил. Она открыла мне то, что утаила от родителей. Она что-то разглядела во мне, чего я не стал отрицать. Но П. ошибается. Да, я такой… но я не индивидуум… пока.

10 августа 1946 года, Танжер

Мне опять прихватило спину. На правой стороне позвоночника у меня вздулась какая-то шишка. П. пришла позировать и сразу оценила мое бедственное состояние. Она ушла и вернулась с маленьким деревянным ларчиком, в котором хранила флаконы с маслами. Спальня исключалась. Я улегся на пол. П. попыталась размять меня, стоя на коленях сбоку, но безуспешно. Она велела мне закрыть глаза. Я услышал, как ее юбка соскользнула вниз по ногам. П. присела над моими бедрами, зажав их с обеих сторон своими голыми лодыжками. Я ощущал над собой ее тепло. Пока она массировала припухлость на моей спине кончиками пальцев, я постепенно влипал в пол.

П. закончила свои манипуляции. Все мое тело, казалось, срослось с полом. Она надела юбку и сказала, что я могу встать. Мы стояли друг против друга. Физически я владел собой, но мой ум был в смятении. Она велела мне походить по комнате. Я подчинился. Боль ушла, только слегка ныла мошонка. П. порекомендовала мне продолжать двигаться. Секрет здоровой спины — в движении. О том, чтобы сесть за мольберт, не могло быть и речи. Она ушла. Я немного покурил гашиш, пока не почувствовал себя жидким, как оливковое масло, мощным потоком перетекающее из комнаты в комнату.

Позже объявился Ахмед с приятелем. Он плут, этот мальчишка. Любопытно узнать, не К. ли подсылает его ко мне ради художественного эксперимента. Насколько П. и я физически зажаты, настолько же эти мальчишки раскованны. Я курил, а они выделывали передо мной разные трюки, сплетая и расплетая свои мускулистые юные тела. Потом они занялись мной. Когда семя изверглось из меня мощной струей, они хохотали, как дети, резвящиеся вокруг фонтана. Перед уходом Ахмед сунул мне в рот финик без косточки. Я лежал, исполненный сонной истомы, насыщенный и пресыщенный, словно дремлющий паша.

11 августа 1946 года, Танжер

Мне сообщили, что два моих легионера подрались из-за «предмета страсти» в гостиничном номере в центре города. Драка была долгой и кровопролитной, так что пол в комнате стал скользким, как в лавке мясника. Один из легионеров скончался, «предмет» тяжело ранен, а второй легионер в тюрьме. Опасаясь, что может выйти международный скандал, если девушка умрет, я попросил начальника полиции о встрече с ней, но начальник сказал, чтобы я не беспокоился, потому что «предметом» был мальчишка-риф. Он пожал плечами, поднял брови, развел руками… es la vida.[94]

Я дал взятку, и легионера освободили при условии, что он немедленно покинет международную зону. Я увез его в Тетуан и дал ему немного денег. По дороге он рассказал мне, что воевал с «Голубой дивизией» в России, потом вступил в Испанский добровольческий легион, а после его расформирования — в СС. Он был с пресловутым капитаном Мигелем Эскерой Санчесом, когда русские штурмовали Берлин. Под конец он показал мне целую пригоршню самой ценной валюты — шариков цианида. Он дал мне два шарика на долгую память о novio de la muerte — в общем, по-своему отблагодарил.

1 сентября 1946 года, Танжер

Р. взял кредит и купил еще два бота. Я снова съездил в Сеуту и набрал новых легионеров. Мы учим их водить суда и хорошо платим им за это. Им нравится такая работа. Они остаются при оружии и при рискованном деле, хотя из-за нашей репутации головорезов нас никто не трогает. Пираты докучают мелкоте. Теперь я играю в деле первостепенную роль, потому что доверие — редкий товар. Верность легионеров своему братству означает, что мы можем положиться на них: никто воровать не будет. Это освобождает Р. и меня от необходимости самим мотаться по морю. Р. скупает земельные участки. Мы строим, и я обеспечиваю охрану строительных площадок. Бесконечный поток наличных, поступающих от контрабанды, Р. пускает на то, чтобы спекулировать на рынках золота и валюты. Я ничего не смыслю в этих рынках и туда не суюсь.

С тех пор как наследница Вулворта Барбара Хаттон поселилась во дворце Сиди Хосни, Р. твердит мне, что Танжер станет новым Cote d'Azur — Лазурным берегом. Он собирается увеличить вложения в землю, чтобы «понастроить отелей для всей этой шушеры, которая налетит сюда в надежде погреть руки на нашем изобилии». Еще Р. сказал мне, что La Rica[95] купила Сиди Хосни за 100 ООО долларов[96] — совершенно невообразимая сумма для всех нас, местных. Каудильо, как теперь называют генерала Франко, предложил 50 000 долларов. Должно быть, сидит теперь в своем дворце Эль-Пардо злой как черт.

3 сентября 1946 года, Танжер

П. пришла позировать. Едва открыв дверь, я увидел в ее глазах дерзкий и вместе с тем веселый, насмешливый огонек. Было нестерпимо жарко. Сеанс начался в привычном молчании и продолжался, пока я еще мог сосредоточиться. Потом она встала и принялась расхаживать по комнате, выискивая что-нибудь для себя новенькое. Среди кистей и банок на столе она обнаружила комок гашиша и понюхала его. П. знала, что это такое, но курить, конечно, не курила. Ей захотелось попробовать. Я ни разу не видел ее даже с сигаретой, но набил для нее кальян. Через несколько минут она пожаловалась, что ничего не чувствует. Я посоветовал ей набраться терпения, и тут она слабо застонала, как могла бы, мне кажется, застонать при первой половой близости. Ее взгляд стал отстраненным, словно она погрузилась в себя. Она медленно и чувственно облизнула губы, и мне захотелось прильнуть к ним своими губами. Я ловил кайф и следил за изменением освещенности в комнате. П. сказала: «Я думаю, вам следует нарисовать меня такой, какая я есть на самом деле». Как будто я не пытался сделать это в течение нескольких недель! Вдруг она быстрым плавным движением поднялась, стянула блузку, сбросила на пол юбку, расстегнула и сошвырнула бюстгальтер, спустила панталоны и высвободила из них ноги. Я обомлел. Она стояла передо мной обнаженная — длинные черные волосы рассыпаны по плечам, ладони лежат на ляжках под самым лобком, обрамляя темный курчавый треугольник. Внезапно ее кисти вскинулись к плечам и заскользили вниз — по грудям, по коричневым выпуклостям сосков, затвердевших от ее прикосновения. Кончиками пальцев она обводила контуры своего тела. Мы до того прониклись сладострастием момента, что мне чудилось, будто это мои пальцы. «Вот я какая», — произнесла она. Я схватил угольные карандаши и стопку ватманов. Моя рука стала летать над бумагой, легко, ни на мгновение не зависая. В считанные минуты я успел сделать шесть, семь, восемь рисунков. Заканчивая очередной рисунок, я ронял его на пол. П., обнаженная и бесконечно прекрасная, продолжала держаться с неколебимой уверенностью совершенной женственности, и это именно та таинственная сущность, которую я «вижу» и способен запечатлеть. Потом, как часто случается с курильщиками гашиша, мы сразу перенеслись в другой временной срез. Вот она уже оделась. Вот направилась к выходу, а я все стоял над ворохом изрисованных листов. П. посмотрела на них, потом подняла взгляд на меня. «Теперь ты знаешь», — сказала она. Ее губы коснулись моих, мягкие, как соболий мех, и прохладные, как вода. Молниеносное прикосновение кончика ее языка к моему жило во мне много часов.

20 сентября 1946 года

Вернувшись из Таррагоны, я узнал, что П. уехала в Испанию с матерью, у которой там умерла сестра. Доктору неизвестно, когда они вернутся. Я почувствовал горечь потери и, вместе с тем, странную свободу. Вечером зашел Ахмед со своим дружком, и они подняли мне настроение. Это была ночь сплошного торжества гедонизма.

23 сентября 1946 года

Я показал Карлосу свои сделанные углем «ню». Он потрясен. Он в первый раз высказался о моей работе, произнеся одно слово: «Исключительно». Позже, когда мы вместе покуривали кальян, он добавил: «Я вижу, началась оттепель. Надеюсь, Ахмед и Мухаммед поспособствовали этому». Я сделал вид, будто не понимаю, о чем он говорит. А он пообещал, что пришлет ко мне других. «Не хочу, чтобы вы заскучали». Я промолчал.

30 октября 1946 года

По-прежнему никаких известий от П. Теперь и ее отец отбыл в Испанию. Единственный известный мне адрес их возможного местопребывания — Гранада.

Р. продал участок земли американцу, который хочет соорудить на нем отель. По условиям контракта строительство осуществляем мы. Это наш первый крупный подряд. Я хочу участвовать в разработке проекта, но Р. категорически не позволяет мне смешивать искусство с делом. «Все мое окружение знает тебя как моего консультанта по вопросам безопасности… Я не могу допустить, чтобы ты украшал всякими финтифлюшками фойе».

Пятница, 20 апреля 2001 года,

домФалькона, улица Байлен, Севилья

Как же тяжело продираться сквозь забытье! Может ли сон быть такой мукой мученической? Фалькон вынырнул из тьмы, бормоча себе под нос, как старый, всеми забытый маразматик, запертый в доме для тех, кто приближается к конечной точке. Мобильник звонил и звонил, сверля звуковым сигналом его лобную кость. Во рту была страшная сухость. Звонки оборвались. Фалькона снова накрыл ватный саван вызванного транквилизатором сна.

Сколько после этого прошло времени — часы или только минуты? Осатанелое дребезжание мобильника, казалось, ввинчивалось в его лобные пазухи. Фалькон штопором вылетел из сна. Он нашел свет, телефон, кнопку. Глотнул воды, с трудом отлепив от нёба глыбу языка.

— Старший инспектор?

— Вы звонили раньше?

— Нет, сэр.

— В чем дело?

— Мы только что получили сообщение еще об одном трупе.

— Еще об одном трупе? — переспросил он, чувствуя, что эти слова вязнут у него в мозгу, как в матрасе.

— Убийство. Того же разряда, что убийство Хименеса.

— Где?

— В квартале Порвенир.

— Адрес?

— Улица Колумбии, дом двадцать пять.

— Я знаю этот адрес, — сказал он.

— Дом принадлежит Району Сальгадо, старший инспектор.

— Это он — жертва?

— Точно пока неизвестно. Мы только что выслали патрульную машину для выяснения обстоятельств. Тело заметил садовник через окно.

— Который час?

— Ровно семь.

— Не звоните больше никому из группы, — распорядился он. — Я приеду сам. Только, пожалуйста, известите Кальдерона.

Это имя вонзилось ему в грудь как нож. Он стоял под душем с поникшей головой, с безвольно опущенными руками, убитый жестокостью слов Инес, брошенных ею прошлой ночью. Он чуть не всхлипнул при мысли о предстоящей встрече с Кальдероном. Бреясь, он вопрошающим взглядом смотрел на свое отражение в зеркале. Они не станут об этом говорить. Конечно, не станут. Как вообще нечто подобное может обсуждаться двумя мужчинами? Теперь на его отношениях с Кальдероном можно поставить крест. «Такое, что тебе и во сне не снилось».

Фалькон сунул голову под холодную воду, принял орфидал, оделся и сел в машину. У первого же светофора он проверил голосовую почту. Одно из сообщений пришло в два сорок пять ночи. Он прослушал его. Сначала раздались звуки музыки, в которой Фалькон узнал Адажио Альбинони. Потом сквозь них прорвался приглушенный отчаянный вой человека, пытавшегося кричать или умолять с кляпом во рту. В тот момент, когда скрипки воспарили, вознося острую боль утраты к новым высотам, о деревянный пол стукнулись ножки то ли кресла, то ли стула. Затем тихий голос произнес:

— Ты знаешь, что делать.

Тут музыку заглушили жуткие бульканья и хрипы, которые могли исходить только из сдавленного горла. Они нарастали, перекрывая эмоциональные всплески адажио, в то время как ножки стула бешено отплясывали, пока по ушам не резануло грохотом и последовавшей за ним тишиной, после которой еще выше взмыли скрипки и сообщение закончилось.

Позади Фалькона уже надрывались клаксоны, и, газанув, он понесся вдоль реки к следующему красному глазу светофора. Он позвонил в управление и попросил соединить его с выехавшей на место преступления машиной. Патрульные все еще не могли попасть в дом, но на полу посредине большой задней комнаты, выходившей окнами на веранду и в сад, действительно лежал мертвец. Он был привязан к стулу, валявшемуся на боку, а деревянный пол был заляпан кровью. Фалькон велел им найти горничную или пойти к соседям и выяснить, нет ли у них запасных ключей.

У парка Марии-Луизы он свернул на проспект Эританьи и проехал мимо полицейского участка и жандармерии, находившихся всего в нескольких сотнях метров от дома Рамона Сальгадо.

Когда он подкатил к дому, ключей еще не было. Тем временем успела прибыть санитарная машина, за ней — Кальдерон и под конец эксперты Фелипе и Хорхе.

В двадцать минут восьмого один из соседей нашел запасной комплект ключей, и Фалькон с Кальдероном вошли в дом, оба в латексных перчатках. Они прошли в ту самую заднюю комнату. Всю стену напротив двери закрывали стеллажи с книгами. Посреди комнаты стоял письменный стол с массивной, сантиметра в три толщиной, стеклянной столешницей, подпираемой двумя тумбами черного дерева. На нем возвышался новенький «iMac» со светящейся картинкой «рабочего стола» на экране. На стене за письменным столом висели четыре высококачественных репродукции Фальконовых «ню». Между столом и этой стеной лежал на боку Рамон Сальгадо, привязанный к высокому стулу с рифленой спинкой. Одно его запястье было придавлено телом, второе закреплено так, что кисть указывала вниз, на основание задней ножки стула. Одна нога была прикручена за голую лодыжку к передней ножке стула, другая висела в воздухе на веревке, затянутой петлей на большом пальце. Веревка шла вверх, к осветительной арматуре на потолке, представлявшей собой металлическую панель с четырьмя точечными светильниками. В углублении панели просматривалось маленькое колесико — миниатюрный блок. Через него веревка соединялась с шеей Сальгадо, судя по виду сломанной. Веревка была туго натянута, так что скособоченная голова Сальгадо не касалась пола. При более близком осмотре миниатюрного блока они обнаружили, что он застопорен завязанным на веревке узлом.

— Стул опрокинулся, — констатировал Фалькон, — и делу конец.

Кальдерон обошел запачканное кровью пространство.

— Что, черт побери, здесь происходило? — спросил он.

В дверях появился судмедэксперт, тот же самый, что приезжал для осмотра трупа Рауля Хименеса.

Это был первый случай, когда Фалькон лично знал убитого. Он не мог отделаться от воспоминаний о последней встрече с Сальгадо, когда они пили мансанилью в погребке «Альбариса». И теперь, видя его безжизненное тело, его кровь на полу, грубую унизительность его смерти, Фалькон испытал острое чувство вины перед этим человеком, к которому питал неприязнь. Он зашел со стороны книжных стеллажей и заглянул убитому в лицо. Щеки с красными прожилками были растянуты засунутыми в рот носками, воротник рубашки набряк кровью, выпученные глаза смотрели прямо на Фалькона. Он вздрогнул, заметив в загустевшей лужице крови на полу то, что больше всего боялся увидеть: лоскутик кожи с тонкими ресничками.

Фотографии были сделаны, и Фелипе с Хорхе принялись расчищать узкую дорожку к трупу, забирая пробы крови из каждой оказавшейся в ее пределах капли. Наконец судмедэксперт опустился рядом с покойником на колени и начал тихо наговаривать в диктофон свои комментарии: физическое описание Сальгадо, перечень полученных им телесных повреждений и вероятную причину смерти.

«…потеря крови из-за травм головы, полученных от ударов головой жертвы об острые края и углы спинки стула… веки удалены… признаки асфикции… возможно, сломана шея… время смерти: в пределах последних восьми часов…»

Фалькон протянул Кальдерону свой мобильник, запустив сообщение, оставленное в два сорок пять ночи. Кальдерон прослушал его и, в свою очередь, передал мобильник судмедэксперту.

— «Ты знаешь, что делать?» — озадаченный Кальдерон повторил указание, данное убийцей Сальгадо.

— Этот блок установил не убийца, — сказал Фалькон. — Он был вделан сюда давно. Серхио узнал, что Сальгадо имеет склонность к самоудушению, и подсказал ему, как положить конец пыткам с помощью приспособления для извращенных сексуальных утех.

— Склонность к самоудушению? — переспросил Кальдерон.

— Состояние, близкое к асфикции, усиливает сексуальное удовольствие, — объяснил Фалькон. — Однако этот прием достаточно опасен.

«Такое, что тебе и во сне не снилось», — подумал Фалькон.

В дверях появился патрульный. Полицейский из ближайшего участка хотел поговорить с Фальконом о взломе дома Сальгадо, которое он расследовал две недели назад. Фалькон вышел к нему в холл и попросил его показать, каким входом воспользовались злоумышленники.

— Понимаете, какая странная штука, старший инспектор, никаких следов взлома не было, да и сеньор Сальгадо утверждал, что ничего не украдено. Он просто знал, что в его доме кто-то побывал. Он был уверен, что взломщики провели здесь выходные.

— На чем основывалась эта уверенность?

— Он не мог объяснить.

— А горничная приходит по выходным?

— Нет, никогда. И садовник приходит по выходным только летом, чтобы полить растения. Сеньору Сальгадо нравилось уединение, когда он бывал дома.

— А что, он часто отсутствовал?

— По его словам — да.

— Вы осматривали дом?

— Конечно. Он сам меня по нему провел.

— Нашли какие-то уязвимые места?

— На нижнем этаже — нет, но наверху есть комната с балконом, и замок в балконной двери — одно название.

— И как туда можно забраться?

— Стоит только залезть на крышу гаража, а перепрыгнуть оттуда на балкон — плевое дело, — объяснил полицейский. — Я посоветовал ему сменить замок да еще поставить на двери засов… Они никогда не слушают…

Фалькон поднялся наверх. Полицейский подтвердил, что и дверь и замок те же самые. Ключ выпал из замка и валялся на полу. Дверь ходила в проеме ходуном.

Медицинский осмотр в кабинете Сальгадо был завершен, и Фелипе с Хорхе снова копошились на полу, забирая пробы крови. Фалькон позвонил Рамиресу, коротко проинформировал его о том, что произошло, и велел привезти в Порвенир Фернандеса, Серрано и Баэну. Предстояло еще побегать, опрашивая соседей, прежде чем они уйдут на работу.

— На рабочем столе компьютера есть один значок, — сказал Кальдерон, — названный «Familia Salgado» — «Семья Сальгадо», а под клавиатурой карточка с надписью «Наглядный урок номер три».

Было уже далеко за полдень, когда Кальдерон подписал levantamiento del cadaver. У Фелипе и Хорхе ушло несколько часов на то, чтобы взять пробы из каждой маленькой капельки крови на случай, если одна из них принадлежит убийце. Труп Сальгадо унесли, и специальные люди занимались дезинфекцией комнаты. Стул завернули в пленку и отправили в полицейскую лабораторию. Только в 12.45 Фалькон, Рамирес и Кальдерон смогли усесться перед экраном компьютера и просмотреть «Семью Сальгадо».

Фильм начинался с многократного показа того, как Сальгадо выходит с кейсом из своего дома и садится в такси. Потом шли повторяющиеся кадры с Сальгадо, вылезающим из такси на Новой площади и шествующим по улице Сарагосы к своей галерее. Затем следовала серия эпизодов: Сальгадо в кафе, Сальгадо в ресторане, Сальгадо у бара «Ла-Компани», Сальгадо рассматривает витрины, Сальгадо в универмаге «Корте Инглес».

— Да-а, ну и… что, собственно, он хочет этим сказать? — спросил Рамирес.

— Что этот человек проводит много времени в одиночестве, — ответил Кальдерон.

Следующая сценка представляла Сальгадо, топчущегося у двери дома. Это была классическая севильская дверь из полированного дерева с фигурными медными заклепками. Сальгадо снова и снова приходил к этому дому с характерным терракотовым фасадом, украшенным кремовыми обрамлениями окон и двери.

— Нам известно, что это за дом? — поинтересовался Кальдерон.

— Да, известно, — ответил Фалькон. — Это мой дом… дом моего покойного отца. Сальгадо был агентом моего отца.

— Если ваш отец умер, — сказал Кальдерон, останавливая просмотр фильма, — то зачем же Сальгадо?..

— Он все пытался прорваться в мастерскую моего отца. У него были какие-то причины, о которых он мне не сообщил.

— Сальгадо когда-нибудь заставал вас дома? — спросил Рамирес.

— Бывало. Но я не открывал. Мне был неприятен Рамон Сальгадо. Он угнетал меня своим занудством, и я старался от него прятаться.

Кальдерон снова запустил фильм. На экране появился Сальгадо, стоявший у поворота в переулок. Над его головой была стрелка, указывающая направление к отелю «Париж», и Фалькон понял, что он стоит на улице Байлен и смотрит в сторону его дома. Вдруг Сальгадо устремился вперед. Камера отслеживала его извилистый путь в хаотичной толпе прохожих. Сальгадо кого-то догонял. И только на подходе к улице Маркиза де Парадас стало ясно, что предмет его интереса — не кто иной, как Фалькон. Было видно, как он вошел в кафе «Сан-Бернардо» с улицы Юлия Цезаря. Сальгадо воспользовался входом с улицы Маркиза де Парадас, и произошла «случайная» встреча. Камера тоже проникла в кафе, заняла удобное место и спокойно снимала, как они разговаривают у стойки. Бармен поставил чашечку черного кофе перед Фальконом и большую чашку с блюдцем перед Сальгадо. Он вернулся к ним со стальным кувшинчиком горячего молока. Фалькон отшатнулся, когда оно полилось в чашку Сальгадо.

— В чем было дело? — спросил Рамирес. — Что он вам сказал?

— Да у него была только одна песня: «Разрешите одним глазком…»

— Но с чего вы отшатнулись, будто?..

— Да ни с чего, просто я терпеть не могу молоко. Аллергия или что-то в этом роде.

— А вот и кладбище! — воскликнул Кальдерон.

— Это похороны Хименеса, — подхватил Рамирес. — Вот я у кипариса снимаю на пленку присутствующих.

На крупном плане беседующих Фалькона и Сальгадо фильм внезапно оборвался. Кальдерон откинулся на спинку стула.

— Похоже, Серхио считает вас единственным членом семьи Сальгадо, старший инспектор, — заметил Кальдерон.

— У Сальгадо есть сестра, — ответил Фалькон. — Он только что устроил ее в какой-то пансионат для престарелых в Мадриде.

— Было ли в этой последней встрече после похорон что-нибудь необычное? — спросил Кальдерон.

— Он предложил мне какую-то информацию о Рауле Хименесе в обмен на доступ в мастерскую. Еще он сказал, что ему просто нужно провести там некоторое время, и больше ничего. Я-то думал, он хочет устроить итоговую выставку работ Франсиско Фалькона, но он убеждал меня, что у него совсем другие мотивы. Если верить ему — ностальгические.

— И о какой же информации могла идти речь?

— Сальгадо знал Рауля Хименеса и его жену. Он намекал на то, что ему известны враги этого человека. Он сказал, что почерпнул много ценного из разговоров богатых клиентов, посещавших его галерею. Главное, он дал мне понять, что мог бы навести на тех людей, которые доверились Раулю Хименесу и которых он подвел. А еще мы говорили о необходимости отмыть «черные» песеты до введения новой европейской валюты, о том, сколько этих «черных» песет образуется в ресторанном бизнесе и как удобно их вкладывать в недвижимость и искусство. Его предложение звучало многообещающе, но я знаю Рамона Сальгадо…

— И вы не имеете ни малейшего понятия о том, что ему было нужно в мастерской вашего отца? — полюбопытствовал Кальдерон.

— Возможно, во всем этом ворохе бумаг и зарыт какой-нибудь скелет, — сказал Фалькон, — но я сомневаюсь, что когда-нибудь его раскопаю.

— Насколько хорошо Сальгадо знал Консуэло Хименес?

— Мне точно известно, что он представил ее моему отцу и что она три раза покупала у него картины. Кроме того, я уверен, что Консуэло Хименес познакомилась с Рамоном Сальгадо в художественных кругах Мадрида и что, вероятно, именно Сальгадо свел ее с Раулем Хименесом на апрельской Ферии восемьдесят девятого года. Она с самого начала туманно говорила о своих отношениях с Рамоном Сальгадо. Может, это самозащита — ее и правда бесит, что мы лезем в ее частную жизнь, — а может, Сальгадо действительно кое-что знал о Рауле Хименесе и она не хотела подпускать нас к нему. Она упоминала о старом приятеле мужа с танжерских времен, и этим приятелем, мне кажется, был Сальгадо. В таком случае их знакомству уже более сорока лет.

— Тут и нужно искать мотив, верно? — спросил Кальдерон.

— Да она и Сальгадо заказала, — буркнул Рамирес. — Ясно как день.

— Не спешите с выводами, инспектор, — осадил его Кальдерон. — Этим стоит заняться, вот и все. А теперь давайте взглянем на очередной наглядный урок.

Рамирес вынул карточку из пакета для улик. На обратной стороне были написаны два имени: Франсиско Фалькон и И.Босх.

— Карточка была подсунута под клавиатуру компьютера, — сказал Фалькон. — Они могут быть кодами доступа к файлам.

Кальдерон подвел указатель мыши к ярлыку жесткого диска и дважды щелкнул клавишей. Выскочило диалоговое окно с требованием ввести код доступа. Он набрал на клавиатуре «Франсиско Фалькон». В открывшемся окне оказались двадцать папок с совершенно обычными именами: «Письма», «Клиенты», «Приход», «Расход»… Все они свободно открывались, и лишь для папки «Картины» потребовался другой код доступа. Кальдерон набрал «И.Босх», и на экране появилась новая группа папок. Кальдерон щелкнул наугад одну из них. В ней содержались сотни фотографий с именами и датами.

— Надеюсь, нам не придется просматривать всю художественную коллекцию Сальгадо, чтобы найти то, что Серхио хочет предложить нашему вниманию, — сказал Кальдерон.

Фалькон прокрутил список до конца.

— Последние пять — фильмы, — заметил Кальдерон.

— Наверное, фотки непристойные, — предположил Рамирес.

— А может, и пристойные — для маскировки, — ответил Фалькон.

Рамирес схватил мышь и, дважды щелкнув клавишей, запустил один из фильмов. В рамке маленького киноэкрана возник мальчик, лежавший животом вниз на старомодном, обитом кожей гимнастическом коне. Его запястья были связаны так, что он крепко обнимал коня, а лодыжки были прикручены к металлическим ножкам. Ремень, охватывавший поясницу ребенка, притягивал его к снаряду, и мальчишеские ягодицы нелепо и неприлично торчали вверх. Он был беспомощен, и на его лице, хотя и отупевшем от наркотиков, читался страх.

— Это нам смотреть необязательно, — сказал Фалькон.

— Проверьте-ка фотографии, — распорядился Кальдерон. — Открываются они или нет.

Рамирес открыл одно фото. Другой мальчик с голубыми тенями на веках и накрашенными розовой помадой губами был живописно насажен на пенис взрослого мужчины. Сытые по горло, они закрыли компьютер.

— Лучше показать эту гадость полиции нравов, — сказал Фалькон.

— А мы-то тут при чем? — недоумевал Кальдерон. — Зачем Серхио посвятил в это нас?

— Он просто показал нам истинную сущность убитого, — объяснил Фалькон. — Если раньше вы считали Рамона Сальгадо пожилым, одиноким, богатым, респектабельным директором престижной галереи в Севилье, то теперь вы думаете иначе.

— А я думаю, что это тупик, — заявил Рамирес. — Просто очередная попытка направить нас по ложному следу. Тесная связь сеньоры Хименес с обеими жертвами не может быть случайной.

— Но есть и третья жертва, — напомнил Фалькон.

— Вы знаете, что я имею в виду, старший инспектор, — не успокаивался Рамирес. — Проститутка, к своему несчастью, просто подвернулась убийце под руку, а заодно помогла ему запутать нас и отнять у нас время. Консуэло Хименес располагала всей необходимой информацией, чтобы заказать своего мужа и — судя по всему — Рамона Сальгадо. Я по-прежнему считаю, что мы должны забрать ее в полицейское управление и по-настоящему нажать на нее.

— Прежде чем пойти на эту меру, следует обыскать дом Сальгадо сверху донизу, а также галерею на улице Сарагосы, — возразил Фалькон. — Ее голыми руками не возьмешь.

— И что мы собираемся искать, старший инспектор? — спросил Рамирес.

— Грязь в отношениях между Консуэло Хименес и Рамоном Сальгадо, — объяснил Фалькон. — Так что отправьте Фернандеса опрашивать соседей, а сами берите Серрано и Баэну и осмотрите дом, двигайтесь за Фелипе и Хорхе.

Рамирес вышел из комнаты. Фалькон плотно закрыл за ним дверь и вернулся к Кальдерону, сидевшему за столом.

— Я хотел бы буквально минуту поговорить с вами с глазу на глаз, — сказал Фалькон.

— Видите ли, э-э… дон Хав… старший инспектор, — промямлил взятый врасплох Кальдерон, мешая личное со служебным. — Я не знаю, что произошло вчера вечером. Я не знаю, что сказала вам Инес. Мне, конечно, известно, что вы… но она сказала мне, что между вами все кончено, что вы развелись. Я полагаю, вам следует… я не знаю… то есть… А что вы там делали вчера ночью?

Фалькон остолбенел. Утро оказалось таким напряженным, что он напрочь забыл об Инес. С Кальдероном он собирался поговорить о компании «МКА Консульторес С.А.». Фалькон уставился в пол с единственным желанием: перенестись одним махом на неделю вперед, в другое дело с другим судебным следователем. Но все осталось на своих местах, и у него в душе началась та титаническая борьба, через которую, по его наблюдениям, проходят все преступники на пути к признанию. Ему хотелось ответить. Хотелось извлечь какое-то разумное зерно из сумятицы своих недавних переживаний, показать, что он, как и Кальдерон, способен преодолеть эту неловкую ситуацию. Но, натолкнувшись на стену неразрешимой путаницы, Фалькон отступил. Он провел рукой по ряду пуговиц на пиджаке, словно проверяя, крепко ли они пришиты.

— Я не имел намерения касаться этого в настоящий момент, — сказал он, приходя в ужас от напыщенности и неестественности своих слов. — У меня сейчас чисто профессиональные заботы.

Он мгновенно возненавидел себя, ощутив, как от Кальдерона, словно дурным запахом, повеяло неприязнью. Ему представилась возможность цивилизованным путем прийти к пониманию, а он отпихнул ее своим начищенным, завязанным на двойной бантик ботинком, и теперь ничего нельзя было поправить.

— Так что же у вас за заботы, старший инспектор? — спросил Кальдерон, с холодной невозмутимостью закидывая ногу на ногу.

Это был полный провал. Не сумев по-человечески объясниться с Кальдероном, Фалькон пал в его глазах как профессионал. Он понимал, что отныне не будет пользоваться доверием, а может, и того хуже: антипатия этого человека обернется против него. Кальдерон никогда не станет его союзником. Любая переданная ему информация может дойти до врагов Фалькона, и те разделаются с ним. Но он все-таки рассказал Кальдерону о «МКА Консульторес С.А.», прекрасно осознавая, что движет им уже не профессионализм, а стыд. Его мучила нелепая мысль, что теперь молодой судебный следователь может согласиться с Инес: «Да, у Хавьера Фалькона и впрямь нет сердца».

Пятница, 20 апреля 2001 года,

дом Рамона Сальгадо, квартал

Порвенир, Севилья

Пока Фалькон говорил, Кальдерон делал записи, а когда тот кончил, закурил сигарету. Фалькон смотрел в окно на буйно разросшийся сад Сальгадо.

— Вы приходили вчера, чтобы поговорить со мной об этом? — спросил Кальдерон.

— Полагаю, вы согласитесь, что в этой версии есть довольно щекотливые моменты, — ответил Фалькон. — И когда я увидел выходящего от вас доктора Спинолу…

— Доктора Спинолы нет в вашем списке директоров, — резко оборвал его Кальдерон.

— Он есть в коллекции знаменитостей Рауля Хименеса. Какая-то неясная связь все же существует. Об этом следовало бы подумать, — продолжил Фалькон, ощущая сопротивление Кальдерона и безнадежность своих попыток наладить с ним отношения. — Вы также понимаете, что пока мы располагаем лишь косвенными и малоубедительными доказательствами причастности Рауля Хименеса к растлению малолетних. Я бы об этом даже не упоминал, если бы не известная история Карвахаля и не наша сегодняшняя находка.

— Так вы считаете, что мы ищем изнасилованного мальчика? И как по-вашему, Консуэло Хименес замешана в этом? — спросил Кальдерон.

— Серхио мужчина. Каким-то образом он сумел завязать отношения с Элоисой Гомес, возможно, как человек сочувствующий… как такой же forastero. Я не читал протоколов по делу Карвахаля, так что о его пристрастиях мне ничего не известно, но Сальгадо, похоже, интересовался мальчиками, а Хименес — девочками.

— В таком случае либо Серхио действует в одиночку как мститель за всех изнасилованных, либо — что вполне возможно — ему указывают цель, — заметил Кальдерон.

— Консуэло Хименес любит своих детей. Правда, все они мальчики, но если бы она обнаружила у своего мужа порнографию, так или иначе связанную с растлением малолетних, я уверен, она бы этого не потерпела. Она знала Района Сальгадо…

— Но как она могла узнать о нем такое! — спросил Кальдерон, слегка постучав по компьютеру.

— Понятия не имею. Я лишь рассуждаю о том, на что она способна, а не пытаюсь доказать ее вину, — сказал Фалькон. — Она уклонялась от обсуждения любых деловых предприятий мужа. А когда я выказал некоторую осведомленность об «МКА Консульторес», она не пожелала продолжать разговор без своего адвоката. Консуэло Хименес решительная женщина. Невзирая на все заявления о ненависти к насилию, она в кровь разбила лицо Басилио Лусене. Она умна и расчетлива. Правда, ее действительно могли держать в неведении об «МКА», и она просто решила перестраховаться. К тому же она предложила выяснить, какого рода отношения связывали ее мужа с Карвахалем.

— Все это шатко, старший инспектор. Как вы говорили раньше, сеньора Хименес вправе защищать свою частную жизнь, а также свое наследство и наследство своих детей. Она ударила Лусену в приступе гнева, вполне объяснимого той опасностью, которой ей грозила его половая распущенность. А ум и расчетливость — необходимые предпосылки успеха в бизнесе.

— Вы, конечно, правы, — ответил Фалькон, испытывая отвращение к подобострастию, вкравшемуся в его голос. — Так мы сошлись во мнении, что эти убийства связаны между собой? То есть что мы расследуем не ряд спонтанных зверств? Это одно множественное преступление, а не серийные действия маньяка.

Кальдерон пощипывал ухо, уставившись в пол сквозь стеклянную столешницу.

— Наказание, которое Серхио придумал для двух своих главных жертв, согласуется с образом человека, пережившего сексуальное насилие, — заговорил Кальдерон. — Объекты выбраны заранее, и налицо связующее звено — их давнее знакомство. Ваше предположение, что Серхио заставлял их смотреть в глаза своим глубинным страхам, по-моему, верно. Удаление век и последующие увечья, которые оба убитых нанесли себе сами, свидетельствуют именно об этом. Вопрос в том, как Серхио узнает о подобных вещах? Ведь они скрыты. Сугубо личны. Секретны. Неужели он умеет читать мысли?

Фалькон рассказал ему о проведенном местным полицейским расследовании проникновения в дом Сальгадо.

— Что ж, если убийца провел здесь выходные, значит, он уже нацелился на Сальгадо. Вероятно, он даже знал о тайном кошмаре этого человека и просто искал способ предъявить его ему.

— Он одержим идеей кино, — сказал Фалькон. — Для него оно — память.

— Ну, ясное дело… фильм, сон. Люди вечно это путают, — заявил Кальдерон. — И понятно. Замкнутое темное пространство кинотеатра, сменяющиеся картины. Очень похоже на то, что видишь во сне.

— Серхио, в своей тяге к творчеству, осуществляет мечту каждого художника. Он проникает в умы людей и меняет их взгляд на вещи, то есть представляет им в новом свете нечто давно знакомое. И ему приходится здорово изощряться, ведь люди не хранят свои страхи в записях, не так ли?

— Они хоронят их, — согласился Кальдерон.

— Может, мы имеем дело с воплощением зла, — произнес Фалькон. — С гениальным злодеем.

— Что навело вас на такую мысль?

— То, что это выходит за рамки нашего воображения.

Кальдерон обернулся к висевшим за его спиной четырем Фальконовым «ню».

— К счастью, есть гениальность иного рода, — сказал он. — Уравновешивающая злую.

— Что касается моего отца, то, мне кажется, он предпочел бы не иметь никакого дара.

— Почему?

— Потому что он его потерял, — объяснил Фалькон. — Если бы у него никогда не было гения, ему не пришлось бы прожить остаток жизни с чувством утраты.

Когда речь опять зашла о личном, Фалькон отступил к окну. Он пытался понять, можно ли сейчас спасти ситуацию. Если он способен был так говорить об отце, то почему не об Инес? Почему не приоткрыть душу этому человеку? В дверь постучали, и в комнату всунулась голова Фернандеса.

— Инспектор Рамирес обнаружил на чердаке большой чемодан, — доложил он. — Замок просверлен, и пыль на поверхности лежит неровно. Фелипе ищет отпечатки пальцев.

После того как Фелипе объявил, что отпечатков нет, чемодан был спущен на лестничную площадку. Он оказался тяжелым. Под слоем оберточной бумаги в нем вперемешку лежали книги, старые каталоги, экземпляры журнала «Танжер-Ривьера», пакеты из черной светонепроницаемой бумаги, набитые фотографиями. По бокам были всунуты четыре старые магнитофонные катушки. Нашлась и одна коробка с кинопленкой, но камера и проекционное оборудование отсутствовали. Еще обнаружился дневник, первая запись в котором была датирована 2 апреля 1966 года. Он кончался на двадцатой странице записью от 3 июля 1968 года.

Поняв, что мгновенными открытиями тут не пахнет, Кальдерон отбыл на совещание. Они назначили встречу на двенадцать часов дня в понедельник. На выходе из дома Кальдерона подстерегали четверо журналистов, чья поразительная осведомленность не позволила от них отмахнуться. Ему пришлось провести импровизированную пресс-конференцию, во время которой один из журналистов заявил, что средства массовой информации окрестили убийцу El Ciego de Sevilla.[97] Кальдерон автоматически возразил, что называть убийцу слепцом нелогично, так как все обстоит совершенно иначе.

— Значит, вы можете подтвердить, что он срезает у своих жертв веки? — вцепился в его слова журналист, и Кальдерон поспешно свернул пресс-конференцию.

Фалькон и Рамирес распределили между собой работу. Услышав, что у Сальгадо есть белокурая и голубоглазая секретарша по имени Грета, Рамирес с удовольствием отправился с Фернандесом в галерею на улице Сарагосы. Баэна и Серрано, притащив чемодан в кабинет и выложив его содержимое на письменный стол, продолжили обыск дома вместе с Фелипе и Хорхе. Еще раз обследовав чердак, они раскопали старый катушечный магнитофон, который Фелипе умудрился заставить работать.

По идее начинать нужно было с дневника, но Сальгадо вел его из рук вон плохо. Первая запись объясняла, почему он вообще взялся за перо: он был счастлив. Он собирался жениться на девушке по имени Кармен Бласкес. Фалькон, не подозревавший, что у старика когда-то была жена, хмыкнул, прочитав излияния тридцатитрехлетнего Сальгадо, уже самодовольного, напыщенного и приторного: «Франсиско Фалькон оказал мне великую честь, согласившись быть моим testigo.[98] Его гений сделает это событие одним из самых обсуждаемых в светских кругах Севильи». Неудивительно, что Сальгадо забросил дневник: этому убожеству нечего было сказать. Проникновенно он говорил только о своей молодой жене. Тут вся искусственность слетала с него, и он начинал изъясняться по-человечески: «С каждым днем я все больше люблю Кармен… Она чиста и поэтому кажется простоватой, но именно ее чистота трогает всякого, кто встречается с ней. Как говорит Франсиско: «Она заставляет меня забывать о мерзости моей жизни. В ее обществе я чувствую себя так, будто всегда был хорошим человеком».

Фалькон попытался представить своего отца, произносящего подобные слова, и решил, что они — выдумка Сальгадо. Он извлек из одного пакета стопку фотографий и сразу увидел фото Кармен, датированное июнем 1965 года. Там она выглядела лет на тридцать. В ее лице не было ничего примечательного, за исключением бровей — коротких, темных, совершенно горизонтальных, без малейшего изгиба. Они придавали ей серьезный, озабоченный вид, словно ей приходилось очень печься о муже.

Запись от 25 декабря 1967 года: «Вчера вечером перед обедом я словно вернулся в детство. Мои родители всегда дарили нам в сочельник подарок, и Кармен преподнесла мне лучший в моей жизни дар. Она беременна. Мы безумно счастливы, и я просто упился шампанским».

В дневнике содержалась история нормально протекавшей беременности Кармен, перемежавшаяся ошеломляющими подробностями успешных художественных выставок с указанием вырученных сумм. Сальгадо упоминал о магнитофоне, который он приобрел, чтобы записать пение Кармен, что ему никак не удавалось сделать из-за страха, охватывавшего ее перед микрофоном. Сальгадо был в восторге от живота беременной Кармен, достигшего огромных размеров. Он даже просил ее попозировать Франсиско Фалькону. Это предложение привело ее в ужас. Последняя запись гласила: «Врач разрешил мне записать первый в этом мире крик моего ребенка. Его поразила эта просьба. По-видимому, мужчины никогда не присутствуют при родах. Я спросил Франсиско, где он ждал появления на свет своих детей, и он ответил, что не помнит. Когда я спросил, не у постели ли Пилар, он вытаращил глаза от удивления. Неужели я единственный в Испании мужчина, который испытывает благоговение перед этим торжественным моментом? Мне казалось, что уж такого-то гениального художника, как Франсиско, таинство рождения человека должно захватывать не меньше, чем вдохновение».

Странный финал для дневника. Фалькон отсчитал месяцы; получалось, что если Кармен объявила о своей беременности в конце декабря, то ребенок должен был родиться в июле. Он тщательно перебрал вываленные из чемодана бумаги, ища какое-нибудь письменное упоминание о появлении на свет ребенка. В запачканной голубой папке его ждал ответ — свидетельство о смерти Кармен Бласкес, датированное 5 июля 1968 года. В лежавшем под ним медицинском заключении были обстоятельно описаны катастрофические роды, осложненные подскоком давления, почечной недостаточностью, сепсисом и завершившиеся смертью матери и ребенка.

Мысль о запертом чемодане на чердаке дома Сальгадо отдалась в душе Фалькона острой болью. Одинокий старик, посвятивший всю свою жизнь гению Франсиско Фалькона, бродил по улицам, заглядывая в кафе, в магазины, назойливо ища общения, в то время как его единственный шанс на счастье истлевал в сухом пыльном углу.

Налюбовавшись бровями-черточками непритязательной Кармен Бласкес, Фалькон перешел к следующему снимку, запечатлевшему пару в день бракосочетания. Рамон и Кармен держались за руки. Все их счастье выражалось в этом сплетении пальцев. Фалькон с изумлением смотрел на молодого Сальгадо. Последующие тридцать пять лет изменили этого человека до неузнаваемости. Его лицо обвисло под грузом горя.

Пора было заняться магнитофонными лентами, а Фалькон все перекладывал фотографии, пока не наткнулся на снимок своего отца, сидевшего в саду с Кармен. Оба смеялись. Да, его отец всегда любил «чистых» женщин. Мать, Мерседес… он терпел даже эксцентричную Энкарнасьон за ее «добропорядочность». Проглядев все фотографии, Фалькон понял, что тут собрана полная коллекция фотоснимков Кармен. Они были разного размера и сняты множеством фотоаппаратов. Видимо, Сальгадо методично удалил ее из фотографической летописи своей жизни.

Магнитофонные пленки. При мысли о них у Фалькона вспотели ладони. Ему не хотелось слушать эти старые записи. У него дрожали руки, когда он продевал ленту через магнитные головки. Убедившись, что она вся пустая, Фалькон облегченно вздохнул.

Едва завертелась вторая катушка, зазвучали голоса Сальгадо и Кармен. Он упрашивал ее спеть, а она отказывалась. Ее каблуки то громче, то тише стучали по деревянному полу, в то время как Сальгадо умолял всем что ни на есть святого, присовокупив в конце концов, что она же должна оставить ему какую-то память о себе на тот случай, если он, не дай бог, ее переживет. Разговор сменился классической музыкой, за ней последовало фламенко, и Фалькон быстро перемотал пленку до конца.

Третья катушка начиналась с Адажио Альбинони, за которым шли столь же волнующие произведения Малера и Чайковского. Мокрыми пальцами Фалькон с трудом пропустил четвертую ленту через магнитные головки. Он нажал кнопку «воспроизведение» и услышал только шипение, но затем… затем разразилось то, чего он боялся. Пронзительные вопли, увещевания, звуки панической суеты. Топот ног по твердому полу, лязг металлических поддонов о кафель, стук опрокидываемых ширм, треск рвущейся ткани. Раздался последний крик утопающего, уносимого в открытое море и видящего лишь мечущегося по берегу любимого, становящегося все меньше и меньше: «Рамон! Рамон! Рамон!» Затем резкий щелчок — и тишина.

Стеклянная столешница не позволила Фалькону упасть. Последние крики Кармен нанесли ему три сокрушительных удара под дых. Внутри у него все словно оборвалось.

Фалькон сосредоточился на своем дыхании, пытаясь успокоиться. Он выключил магнитофон, стер пот с верхней губы. Теперь ему было мучительно стыдно за свое хамское отношение к старому другу отца. За все те случаи, когда, столкнувшись с ним в районе улицы Байлен, он думал: о нет, только не этот зануда. Но ведь было же еще и ужасающее содержимое компьютера. Что случилось с этим человеком после того, как он потерял жену? Не подтолкнула ли его к пороку безутешность? Не она ли привела его по этому скверному пути к последнему извращению — самоудушению в присутствии скорбных образов загубленных детей? Возможно, изъян был у Сальгадо в природе, и он чувствовал в себе эту ужасную наклонность, и тут в его жизнь вошла Кармен, давшая ему заряд чистоты, но ее жестоко отняли у него. Да, разочарование — слишком слабое слово для определения того, что испытывал Рамон Сальгадо, когда, выйдя из больницы в невыносимую жару севильского июля, делал первые горячечные шаги по дороге в ад.

В кабинет ввалился Баэна с большим пластиковым мешком в руках.

— В доме мы закончили, старший инспектор, — сказал он, передавая мешок Фалькону. — Серрано с Хорхе осмотрели сад. Единственное, что представляет интерес, вот эта штуковина. Это плеть. Такими пользуются религиозные фанатики, чтобы себя хлестать. Меа culpa. Меа culpa.[99]

— Где вы ее нашли?

— В глубине встроенного шкафа в спальне, — ответил Баэна. — Но никаких вам терновых венцов или власяниц.

Фалькон хохотнул и велел Баэне составить опись хранившихся в чемодане вещей и забрать его в полицейское управление. Поручив Серрано опечатать дом, он поехал в центр города. Припарковавшись на Рейес-Католикос, он быстро заглотил solomillo al whisky,[100] а потом пошел по улице Сарагосы к галерее Сальгадо, демонстрационный зал которой был погружен в темноту.

Секретарша Сальгадо, швейцарка Грета, сидела за письменным столом в глубине демонстрационного зала, зажав ладони между коленей и уставившись в пространство. Глаза у нее опухли и покраснели от слез.

— Вам лучше было бы пойти домой, — посоветовал Фалькон, но она не хотела оставаться одна. Она сказала, что прошло ровно десять лет, как она нанялась на работу к Рамону Сальгадо. Они планировали отпраздновать эту годовщину во время Ферии. Грета предалась воспоминаниям, пересыпая их затертыми фразами, вроде: «Что это был за человек!» Фалькон спросил ее, нет ли среди художников таких, которые, по ее мнению, не любили Рамона или кому он отказал.

— Люди с улицы заходят постоянно. Студенты, молодежь. Я ими занимаюсь. Они не понимают, как строится наш бизнес и что Рамон не ведет дела на таком уровне. Некоторые вылетают отсюда, грохнув дверью, будто мы не достойны их гения. Другие пускаются в разговоры, и если они мне симпатичны, я смотрю их работы. Если ребята талантливы, я подсказываю им, к кому обратиться. Рамон никогда ни с кем из них не встречался.

— Часто ли вам показывают кино-, видео- или компьютерные инсталляции?

— Да почти всегда. В наше время мало кто из молодых рисует красками.

— А это не во вкусе Рамона, да?

— Это не во вкусе его клиентов. Они консерваторы. Для них подобные произведения — не ценность. На этом уровне речь идет лишь о вложении денег… а компакт-диск с цифровой записью какого-нибудь шедевра креативного искусства не ощущается и не выглядит как предмет для десятимиллионной инвестиции.

— А не было ли среди художников таких, кого он неудачно представил публике?

— Он очень внимательно занимался с каждым художником. И никогда не допускал просчетов.

— Давайте поговорим о последних шести месяцах. Вы не помните ничего подозрительного, неприятного или оскорбительного…

— Он мало времени уделял работе. Возился с сестрой, а еще долго пробыл за границей. Главным образом на Дальнем Востоке — в Таиланде и на Филиппинах.

У Фалькона тут же мелькнула мысль, что Сальгадо удовлетворял свои потребности с восточными мальчиками. В присутствии Греты, с ее незапятнанными воспоминаниями, узнавший правду Фалькон чувствовал себя подонком. Он сознавал, что эта правда принизила его, а ее в ее неведении грязь не коснулась.

— Рамон когда-нибудь говорил о своей жене? — спросил он.

— Я и не знала, что он был женат, — отозвалась она. — Он был очень скрытным человеком. Я даже никогда не воспринимала его как испанца. Сдержанностью он больше напоминал швейцарца.

Какими разными гранями мы поворачиваемся к разным людям, подумалось Фалькону. Для женщины, на которую ему не требовалось производить впечатление, Сальгадо был спокойным, сильным, добрым и сдержанным, в то время как Фалькон считал его елейным, нудным, угодливым и напыщенным. Имея хорошую память, мы со всяким могли бы выдерживать определенную роль; все мы актеры и каждый день играем новую пьесу.

Фалькон поднялся по лестнице наверх, в кабинет Сальгадо, который теперь оккупировали Рамирес и Фернандес, сидевшие без пиджаков по обе стороны письменного стола и ворошившие бумаги.

— Мы здесь мало что накопали, — сообщил Рамирес. — Все самое интересное Грета выдала нам в первые полчаса: список клиентов, список художников, которых он когда-то представлял, список тех, кого он продолжает представлять, и тех, кого он забраковал. Остальное — письма, счета и прочая дребедень. Никакой переписки между ним и сеньорой Хименес. Ни малюсенькой записки от Серхио со словами: «Ты покойник».

Было поздно. Фалькон велел им закругляться, а сам вернулся в полицейское управление. Чемодан уже находился там. Он взял кинопленку и вставил ее в еще не убранный киноаппарат Рауля Хименеса. Фильм, скорее всего, был подарком и, возможно, даже от того же Рауля. Он состоял из семи эпизодов, героями которых были Рамон и Кармен. Каждый кадр говорил об их счастье. Сальгадо явно обожал свою жену. Его взгляд, следивший за ней, когда она поворачивалась к камере, а потом не отрывавшийся от ее щеки, не оставлял в том никаких сомнений.

Фалькон сидел в темноте, наедине с мелькающими образами. Он не мог сдерживаться. Да и не перед кем было что-то из себя изображать. Он плакал, сам не зная почему, и презирал себя за это, как прежде презирал зрителей, у которых вышибала слезу грубая сентиментальщина, демонстрируемая на серебристом экране.

2 ноября 1946 года, Танжер

Вчера ко мне зашел один американец. Внушительный человечище. Он представился как Чарльз Браун III и попросил разрешения взглянуть на мои картины. Мой английский значительно улучшился с тех пор, как американцы вдруг зачастили в «Кафе Сентраль». Мне не хотелось, чтобы он копался в моих рисунках, поэтому я сказал ему, что хочу расположить их надлежащим образом, и попросил зайти поближе к вечеру. Так я выиграл немного времени и успел выяснить у Р., что это агент Барбары Хаттон, новой Королевы Касбы.[101] Я расставил работы, которые собирался показать, и когда он вернулся и мы вошли в комнату, я сразу заявил: «Продается все, кроме этого», указывая на угольный рисунок П.

Говорят, во дворце Сиди Хосни царит такая роскошь, которая даже Р. не снилась. В каждой из тридцати комнат стоят золотые каминные часы от «Ван Клееф и Арпельс» стоимостью в 10 ООО долларов штука. Тот, кто выбрасывает треть миллиона долларов, чтобы узнавать время, может судить о достоинстве вещи исключительно по ее цене. «Она не купит у тебя ничего за двадцать долларов, — наставляет меня Р. — Она понятия не имеет, сколько это. Для нее это все равно что для нас сентаво». Я сказал ему, что еще ни разу в жизни ничего не продал. «Тогда ты продашь свою первую картину не меньше чем за пятьсот долларов». Он объяснил мне технологию продажи, и я применил ее на практике. Я ходил за Чарльзом Брауном по комнате и рассказывал о своих работах, но кожей ощущал его отчаянную тягу к изображению П. В конце концов он спросил: «Интереса ради, сколько стоит тот сделанный углем набросок обнаженной?» Я ответил, что произведение не продается. Оно не имеет цены. А он все твердил как заведенный: «Ну, интереса ради». И я сказал: «Не знаю». Он вернулся к рисунку. Строго следуя указаниям Р., я не присоединился к нему, а с довольным видом курил в другом конце комнаты, вместо того чтобы осуществить свое желание — взорваться, как пузырь с водой, растекшись в лужице признательности вокруг пустой оболочки.

«Послушайте, — заговорил он, — это все очень любопытно. Мне нравится. Серьезно. Очень нравится. Мавританские переплетения. Узорчатый хаос. Суровые пейзажи. Меня это впечатляет. Но речь не обо мне. Я покупаю для клиентов. И вот чего хотят мои клиенты. Им нужно не интеллектуальное творчество… во всяком случае, тем, кто приезжает в Танжер. Они ищут — как бы сказать поточнее? — восточных соблазнов».

«В самой-то северной точке Африки?» — удивился я.

«Ну, это в переносном смысле, — ответил он. — Они гонятся за чем-то экзотическим, чувственным, таинственным… Да, таинственность — как раз то, что нужно. Так почему же все-таки этот рисунок не продается?»

«Потому что я им очень дорожу. Это мое новое, совсем недавнее достижение».

«Я вижу. Остальные ваши работы превосходны… тщательно выписаны. Но эта… эта другая. В ней есть сладострастие… и вместе с тем неприступность. Да, именно. Природа тайны такова, что она частично приоткрывается, заманивает, но не допускает окончательного познания».

Я спрашивал себя, не пудрит ли мне Чарльз Браун мозги. Но он был искренен. И снова принялся настаивать, чтобы я назвал цену. Я не сдавался. Он сказал, что его клиентка хочет посмотреть мои картины. Я отказался выносить их из дома. Он закрыл нашу дискуссию, пообещав:

«Не беспокойтесь, я приведу гору к Магомету».

Он ушел, встряхнув на прощанье мою влажную руку. Я дрожал от возбуждения. Обливаясь потом, я сорвал с себя одежду и нагишом растянулся на полу. Я закурил сигарету с гашишем, одну из двадцати, которые скручиваю для себя каждое утро. Я смотрел на запечатленную мною П. Моего фаллоса не устыдился бы в ту минуту и сам Пан. И тут, словно сработала телепатия, явился мальчик от К. и помог мне спустить пары.

4 ноября 1946 года, Танжер

Два дня я валялся в своей комнате в состоянии напускного безразличия. Мой натренированный слух был тонко настроен на улавливание самого слабого стука в парадную дверь. Я заснул, а когда стук наконец раздался, пробкой вынырнул на поверхность, словно человек, выбравшийся из каюты ушедшего под воду корабля. Я сражался с подушкой и одновременно пытался одеться. Комическим кульбетом я повернулся к мальчишке-слуге, стоявшему рядом с кроватью с конвертом в руках. Это он постучал в дверь спальни. Я вскрыл конверт. В него была вложена карточка с золотым тиснением от миссис Барбары Вулворт Хаттон с собственноручно написанной ею запиской, в которой Королева Касбы осведомлялась, может ли она посетить Франсиско Гонсалеса в его доме 5 ноября 1946 года в 2.45 дня. Я показал карточку Р., который, прямо сказать, был поражен. «Тут у нас проблема», — заметил он. Р. обожает проблемы и поэтому вечно их создает. На этот раз загвоздка заключалась в моей фамилии.

— Назови-ка мне какого-нибудь Гонсалеса, который сделал что-нибудь выдающееся в области искусства, — потребовал Р.

— Хулио Гонсалес, скульптор, — ответил я.

— Никогда про такого не слышал.

— Он работал с железом — абстрактные геометрические формы. Он умер четыре года назад.

— Знаешь, с кем у меня ассоциируется имя «Франсиско Гонсалес»? С торговцем пуговицами.

— Почему пуговицами? — спросил я, но Р. пропустил это мимо ушей.

— Как фамилия твоей матери?

— Я не могу пользоваться фамилией моей матери, — заявил я.

— Это еще почему?

— Просто не могу, и все.

— Скажи, как ее фамилия!

— Фалькон, — сдался я.

— No, nо, nо, que nо… esto es perfecto.[102] Франсиско Фалькон. Отныне и навеки это твое имя.

Я пытался отнекиваться, но, не желая открывать больше, чем уже пришлось, смирился. Я Франсиско Фалькон, и должен признать, в этом имени что-то есть… Помимо аллитерации в нем присутствует ритм, как, например, в таких именах, как Винсент Ван Гог, Пабло Пикассо, Антонио Гауди, и даже в более простом — Хуан Миро… в каждом из них звучит поступь славы. Когда-то это знали и в Голливуде, поэтому у нас есть Грета Гарбо, а не Грета Густафсон, и Джуди Гарленд, а не Фрэнсис Гамм, только не Фрэнсис Гамм.

5 ноября 1946 года, Танжер

Она пришла, когда обещала, и я совсем потерял голову. Сегодня вечером я даже не курил, чтобы алмазный блеск не заволокло туманом гашиша. Она прибыла в сопровождении Чарльза Брауна, который рядом с ней смотрелся образцом монументальности и почтительности. Я был потрясен ее удивительным изяществом и элегантностью, безупречностью ее костюма, мягкостью ее перчаток, которые, должно быть, выделаны из брюшка пятинедельного козленка. Но что мне особенно понравилось, так это застывшая на ее лице гримаска недовольства. Ее непомерное богатство, ореолом которого она надежно защищена от простых смертных, воспитало в ней требовательность, но я думаю, когда она упадет… то здорово расшибется. Ее каблуки роскошно позвякивали по моим терракотовым полам. Она сказала: «Эухении Эррасурис понравились бы эти плитки». Черт ее знает, кого она имела в виду.

Я был очарован, но, к своему удивлению, не лишился дара речи. Я усовершенствовал технологию Р. и на этот раз даже не выставил рисунок. Она двинулась вдоль экспозиции, ставя одну ногу точно перед другой. Чарльз Браун нашептывал ей что-то на ушко, которое, как мне представляется, выстлано перламутром. Б. X. слушала и кивала. Она уделила внимание мавританской тематике, быстро прошла мимо суровых русских пейзажей и задержалась около видов Танжера. Потом повернулась на каблуках. Козлячьи перчатки были сняты и мягко покачивались в одном из ее белых кулачков. «Это отличные работы, — произнесла она. — Замечательные. Оригинальные. Совершенно необычные. Очень впечатляющие. Но Чарльз сказал мне, что у вас есть нечто еще более совершенное, чем эти произведения, с которыми вы столь любезно позволили мне ознакомиться».

«Я знаю, о чем вы говорите, и я объяснил мистеру Брауну, что эта вещь не продается. Я счел нечестным даже показывать ее вам».

«Я хотела бы лишь взглянуть на нее, — ответила она. — У меня нет намерения выпрашивать у вас то, что вам так дорого».

«Значит, недоразумений не будет, — сказал я. — Идемте».

Я повесил свое творение в освещенном торце длинного темного коридора, так что оно особенно заиграло на фоне старинной кирпичной стены под белой аркой, живописно укрытой множеством слоев известки. В этой части дома довольно темно, и я знал, что моя гостья, неожиданно увидев рисунок, полетит к нему, как бабочка на свет. И я не ошибся.

Издав прямо-таки сладострастный стон, она устремилась к нему, и я понял, что ее зацепило не на шутку. Дело было сделано. Я отступил назад, предоставив ей идти дальше в одиночестве. Она стояла, не двигаясь, минут десять. Затем склонила голову и направилась к выходу. У двери она остановилась, ее глаза сияли. «Большое вам спасибо, — сказала она. — Надеюсь, вы окажете мне честь быть моим гостем на обеде в один из ближайших вечеров». Она протянула руку, я наклонился и поцеловал ее.

6 ноября 1946 года, Танжер

День начался с приглашения на обед к Б.Х. Часом позже явился Чарльз Браун. Я попросил принести мятный чай и закурил. Разговор оказался долгим и сумбурным и вращался вокруг моего прошлого, о котором я плел нечто несусветное, с ходу решив, что это самое лучшее, что таким образом меня никто никогда не узнает — включая, вероятно, и меня самого, — и я сохраню ореол загадочности, которая станет маркой моего творчества. Меня захватила мысль, что даже после моей смерти ученые будут заниматься усердными изысканиями, стараясь добраться до сути Франсиско Фалькона (ну вот, превращение уже совершилось, я механически написал это имя — Франсиско Гонсалес исчез). Они будут снимать один за другим луковые слои в поисках скрывающейся в сердцевине истины. Но, как всем известно, никакой истины в луковице нет. Когда они распотрошат ее до конца, внутри не окажется ничего. Никакого коротенького сообщения. Пустота. Я ничто. Мы ничто. Осознание этого придало мне колоссальную силу. Меня затопило ощущение вседозволенности. Для меня не существует никаких правил. Вздрогнув, я вернулся к действительности. Ч.Б. спрашивал меня, не подумываю ли я о продаже. Я ответил «нет». Тогда он поинтересовался, не принесу ли я рисунок с собой на обед, чтобы показать другим гостям. Это ослабило бы меня психологически, поэтому я снова сказал «нет». Ч.Б. и я направились к двери, и он заметил: «Надеюсь, вы понимаете, что миссис Хаттон была бы готова расстаться с солидной суммой, чтобы приобрести ваше произведение».

«Никому и в голову не придет сомневаться в наличии средств у владелицы дворца Сиди Хосни», — сказал я.

Он выпустил парфянскую стрелу в последний момент.

«Пятьсот долларов», — бросил он и зашагал прочь по узкой улочке, затем свернул налево и направился к касбе.

Я призвал на помощь все свои силы, чтобы не окликнуть его.

11 ноября 1946 года, Танжер

Мне следовало бы записать это прошлой ночью, когда великолепие приема было еще свежо в моей памяти. Я вернулся домой таким пьяным и в таком возбуждении, что мне пришлось выкурить несколько трубок гашиша, чтобы вогнать себя в прерывистый сон. Я проснулся с тяжелой головой, в которой воспоминания порхали вокруг фактов, порой довольно далеко уносясь от них.

Я явился к дверям дворца Сиди Хосни и, показав свое приглашение, был впущен в дом бербером в белых форменных панталонах. В мгновение ока я оказался в царстве грез, где слуги передавали меня с рук на руки, ведя через анфилады комнат и внутренние дворики, отделка которых дорого обошлась прежнему владельцу, как же его звали? Блейк? Или Максвелл? А может, и так и так.

Дворец состоял из нескольких зданий, соединенных с центральным, куда мы и направлялись. Впечатление было путаное, волшебное и таинственное. Таков микрокосм марокканского ума. Слуга оставил меня в зале, где половина гостей вела себя как на коктейльной вечеринке, а половина как в музее. И те и другие имели на то основание. Я был в костюме, но мое загорелое лицо отличало меня от заполнившей комнату белокожей толпы. Одна женщина разлетелась ко мне, явно собираясь послать за выпивкой, но, сообразив в последний момент, что на мне нет ни перчаток, ни фески, спросила, из какого дерева сделаны полы. На выручку мне подоспел Ч.Б. Он повел меня по залу, представляя собравшимся. При каждом представлении восторженные «О!» вспархивали к люстрам (которые скоро заменят венецианскими), как стая голубей. Я понял, что этот обед устроен в мою честь, чтобы ввести меня в общество и мне польстить. В моей руке оказался бокал с каким-то свирепым напитком. Громадный Ч.Б. положил лапищу мне на плечо, словно я его младший брат-монумент, и будь в меня влито чуть больше бронзы, я мог бы возвышаться, как и он, в центре необъятной площади. Хозяйка все не появлялась. Я не готов к подобным раутам, но не из-за недостаточного знания языка, а из-за неумения держаться по-светски. Говорили о Нью-Йорке, Лондоне и Париже, о лошадях, моде, яхтах, недвижимости и деньгах. Мне рассказали, что наша хозяйка подарила свой лондонский дом американскому правительству, что ковер на стене — из Кома, маркетри из Феса, бронзовая голова из Бенина. Они знали все о жизни Б.Х., но ни один из них не пробился сквозь броню ее баснословного богатства. А я пробился. Поэтому я и находился там. Ч.Б. III в красочных выражениях сообщал всем, что я проник в ее душу и сделал это с помощью абсолютно простого, но чарующего рисунка углем, который в своей сиюминутности выражает больше, чем многократно перестраивавшийся, замысловато спланированный, нашпигованный всякой всячиной дворец Сиди Хосни. Пройдясь по залу, я получил приглашения на ряд светских приемов, а заодно и несколько сексуальных предложений от женщин. И здесь, за позолоченными стенами роскошного жилища древнего мусульманского праведника Сиди Хосни, скрывается та же развращенность, которая густой темной струей течет по узким улочкам Соко-Чико.

Б.Х. устремилась прямо ко мне, протягивая руку, которую я поцеловал. Мы оказались в центре внимания. Она сказала: «Мне нужно вам кое-что показать». Мы вышли из комнаты. Она направилась к двери, охраняемой высоким, очень черным нубийцем, тоже в белых панталонах, но с обнаженным торсом. Она повернула в замке ключ, и нубиец, навалившись мощным плечом на дверь, открыл ее перед нами. Мы вошли в личную галерею Б.Х. Там есть Фрагонар, Брак и даже Эль Греко. А еще этот ужасный мистификатор Сальвадор Дали, Мане, Кандинский. Я был потрясен. В ее собрании не только картины. Я видел рисунки Пикассо и наброски, сделанные, как она сказала, Хасаном Эль-Глауи, сыном паши Марракеша. Затем наступил кульминационный момент всего вечера. Б.Х. подвела меня к свободному месту на стене. «Сюда, — сказала она, — я хочу повесить то, что явится воплощением моего видения Марокко. В этом шедевре должна быть неуловимость — зримость и неосязаемость, откровенность и непостижимость, доступность и вместе с тем недосягаемость. Оно должно дразнить, как истина, которая ускользает, стоит протянуть к ней руку». Это не совсем ее слова, кое-какие из них принадлежали Ч.Б., а многие, кажется, вставлены мною. Закончила она так: «Я хочу, чтобы ваш рисунок стал частью моей коллекции». Это была продуманная атака. Я знал, что пора уступить. Продолжая ломаться, я рисковал наскучить просителям. И я кивнул, молча выразив свое согласие. Она вцепилась мне в бицепс. Мы зачарованно смотрели на пустую стену. «Чарльз обсудит с вами детали. Знайте, что вы просто осчастливили меня».

Остаток вечера был окутан хрустальной дымкой, словно я созерцал происходящее сквозь пляску бокалов из венецианского стекла. Это все из-за дикой крепости напитков. Когда я ночью уходил домой, — Б.Х., кстати, уже давным-давно покинула общество, — Ч.Б. отвел меня в сторонку и сказал, что я побудил миссис Хаттон проявить необычайную щедрость. «Она воздает должное гению. Я получил указание не торговаться, а просто вручить вам это». Это был чек на 1000 долларов. Он пообещал зайти утром и забрать рисунок. Итак, меня оценили в одну десятую золотых каминных часов фирмы «Ван Клееф и Арпельс».

23 декабря 1946 года, Танжер

От Пилар по-прежнему нет вестей, я в отчаянии. Пытаюсь продвинуться в работе. Пытаюсь передать в красках то, что видел тогда, но ничего не получается. Казавшееся мне в тот день простым стало неимоверно сложным. Необходимо, чтобы П. вернулась и освежила мои тогдашние впечатления. Я разочаровался в светском обществе. Мне наскучили их аристократические замашки. После моего триумфа у Б.Х. меня буквально рвали на части, но теперь голодный зверь нашел новую пищу. Я получил свободу, но по-прежнему чувствую себя по горло в трясине.

7 марта 1947 года, Танжер

Я не могу работать. Сижу перед семью оставшимися рисунками П. без единой мысли в голове. Я даже пробовал писать под воздействием мажуна. После первой попытки я очнулся с ощущением, что создал нечто великое, но обнаружил только семь холстов, замалеванных черной краской. Я повесил их в комнате с белыми стенами и стоял среди них в полном отчаянии.

25 июня 1947 года, Танжер

Мне противна собственная ненасытность. Моя творческая несостоятельность породила потребность в бесконечном разнообразии. Я таскаюсь по борделям, выискиваю новых юношей и мгновенно теряю к ним интерес. Я яростно курю гашиш и целыми днями мотаюсь как флаг на изнуряющем юго-восточном ветру, упорно ломящемся в двери. Мои руки обессилели, мой пенис вял. Ночами я сижу в баре «Ла Map Чика» в окружении пьяных, развратников, идиотов и шлюх. Я разочаровался в мажуне, который лишь будит во мне старые кошмары — забрызганные кровью стены, груды трупов, грязь и кровь, куски плоти и белые кости крутятся у меня перед глазами.

1 июля 1947 года, Танжер

После того как я явился пьяным на порог Р., он снова отправил меня в плаванье.

1 января 1948 года, Танжер

Новый год. Он должен оказаться лучше, чем прошедший. Я все еще не могу взглянуть на чистый холст. Это первая запись с июля месяца. Мое физическое состояние улучшилось. Я подтянулся, но не способен избавиться от чувства одиночества. Я пытался найти П., даже съездил в Гранаду, но выяснил только, что ее дом продан и что семья переехала в Мадрид, никому не оставив адреса.

Мне не о чем писать. В продуваемых всеми ветрами chabolas нет и сотой доли того убожества, что заключено в моем ухоженном теле. Я выставил семь рисунков П. в надежде ощутить новый прилив вдохновения. Но добился противоположного.

Мне было позволено воспарить, мне была дарована редчайшая привилегия заглянуть в щелочку, и я прозрел истинную природу вещей, и спустился с этим знанием вниз, и приоткрыл его простым смертным. Но П. была моей проводницей, моей музой, а я ее потерял. Я больше не смогу творить. Мне уготован удел, которому подчиняются все, — есть, вкалывать, спать.

25 марта 1948 года, Танжер

Я видел ее. На рынке неподалеку от Пти-Соко. Я видел ее. Поверх океана голов. Я видел ее. Да она ли это была?

1 апреля 1948 года, Танжер

Неужели я дошел до такого отчаяния, что готов гоняться за призраком? Я обошел всех врачей в городе, спрашивая, не работает ли она у них. Ничего похожего. Р. хочет снова услать меня в море, чтобы я не грянулся оземь, как птица с тепловым ударом.

3 апреля 1948 года, Танжер

Я вышел из дому — она мялась перед моей дверью. При виде ее мне пришлось схватиться за косяк, так как у меня подкосились ноги. Я предложил ей войти. Она молча проскользнула мимо меня в прихожую. Ее аромат наполнил мою грудь, и я понял, что спасен. Мальчик-слуга приготовил нам чай. Она не села, даже когда он поставил чашки на столик. Она погладила мальчишку по голове. Он мгновенно испарился, словно от дуновения ангела.

Я не знал, с чего начать. Ощущение было такое, будто я стоял, занеся руку над мольбертом и водя ею от угла к середке, от середки к краю, но не притрагиваясь к холсту кистью. Я часами проделывал это, и когда в конце концов решался коснуться белого-белого поля, на нем не оставалось никакого следа. На кисти не было краски. Вот так же все обстояло и сейчас. Я заставил себя заговорить.

Я: Я искал тебя в Гранаде… когда ты пропала.

Никакого ответа.

Я: Мне сказали, что твоя тетушка умерла, что твоя мать больна, и вы все переехали в Мадрид.

П.: Это правда.

Я: Никто не знал вашего адреса.

П.: А вот это неправда.

Молчание.

Я: Почему неправда?

П.: Потому что соседям было известно, где мы находимся. Отец сообщил им адрес. Только он просил не давать его человеку с вашими приметами, который приедет из Танжера и будет наводить справки о его дочери.

Я: Не понимаю.

П.: Он не хотел, чтобы я когда-нибудь с вами встретилась.

Я: Это из-за меня… я хочу сказать… из-за этих рисунков? Он узнал о них? О том, что вы мне позировали?..

П.: Нет. Это осталось между нами.

Я: Но тогда что же произошло? Понятия не имею, чем я мог ему так досадить. Мы всегда обсуждали только мою поясницу.

П.: Мой отец говорил по-арабски.

Я: Ну, конечно же, ведь он жил в Мелилье. Где ваш отец? Мне необходимо поговорить с ним.

П.: Он умер.

Я: Простите, мне очень жаль.

П.: Он умер через шесть месяцев после мамы.

Я: Вам пришлось много пережить…

П.: Восемнадцать скорбных месяцев. Они состарили и закалили меня.

Я: Вы выглядите так же, как и прежде. Ваше лицо нисколько не изменилось.

П.: Повторяю, мой отец говорил по-арабски, и поскольку он мог изъясняться на некоторых рифских диалектах, его попросили одно утро в неделю принимать бедняков, ютящихся на окраине города в chabolas. Американка, «La Rica», сеньора Хаттон выделяла деньги на лекарства и еду. Отец охотно согласился. К его удивлению, ему пришлось столкнуться не только с обычными болезнями голодающих людей, но и со множеством увечий. Отрезанными ушами, отрубленными пальцами, разорванными ноздрями. Отцу никак не удавалось выведать, откуда у них эти увечья, пока к нему на прием не пришла женщина, которая за неделю до этого приводила своего сына, лишившегося уха. Отец спросил ее о самочувствии мальчика и о том, почему все отказываются объяснять, что с ними приключилось. «Потому что это творят ваши люди», — ответила она. Отец был потрясен. Женщина рассказала ему, что юношам приходится воровать, потому что им надо кормить свои семьи, и что их за это так калечат, что многие умирают. Отец пришел в ужас и спросил, кто этим занимается. «Охранники складов».

Я молчал. Внутри у меня все похолодело. Грудная клетка превратилась в ледяную пещеру, по которой гулял студеный ветер. Моя муза вернулась, чтобы объяснить мне, почему она больше никогда не сможет разговаривать со мной.

П.: Мальчика с инфицированной раной забрали в стационар. Это было не принято, но отца тронуло его мужество и то, что он без жалоб сносил боль. Мальчик выздоровел, и отец нанял его прислуживать по дому. А однажды днем он исчез. Мы обшарили весь дом и извлекли его, дрожащего, из дальнего угла прачечной. Мальчишка в неподдельном ужасе бормотал: «Он ушел? Он ушел?» Мы спросили его, кого он так боится, и он выпалил: «Еl Marroqui». То же самое повторилось назавтра. Отец сверился со своим регистрационным журналом. Его единственными пациентами в тот день были сеньор Кардосо восьмидесяти двух лет и… вы.

На следующий день он взял с собой мальчика в Пти-Соко. Вы сидели на своем привычном месте в «Кафе Сентраль». И мальчик подтвердил, что вы и есть тот человек — El Marroqui.

Я не мог пошевелиться. Зеленые глаза смотрели на меня. Я знал, что настал момент истины. Я знал это потому, что жизнь понеслась мимо, как будто сливаясь с ее жизнью в одном мгновении. И я решил увильнуть. Солгать. Точно так же, как лгал всем им — Ч.Б., Королеве Касбы, графине де Фи-фи и герцогу де Ля-ля. Я буду лгать. Я Франсиско Фалькон. Нет, это он Франсиско Фалькон. Меня больше не существует.

П.: Вы виноваты в том, что случилось с этими людьми?

Зеленые глаза требовали, молили, и я понял, что пропал. Я опустил глаза на свои ладони, наконец-то зачерпнувшие живой воды, и увидел, как она, пузырясь, мерцая и насмехаясь надо мной, утекает сквозь пальцы.

Я: Да, я делал это. Я виноват.

Она не ушла. Она заглянула мне в душу, и я понял, что поступил правильно.

П.: Мои родители осторожно навели справки о компании, на которую вы работали. Отец выяснил, что вы были легионером и контрабандистом и что ваша способность к насилию внушала ужас всем вашим врагам и конкурентам. Они решили услать меня подальше отсюда. То, что заболела тетя — это случайность.

Я: Но зачем было вас куда-то отправлять? Почему бы просто не запретить вам встречаться со мной?

П.: Потому что они знали, что я влюбилась в вас.

Она в конце концов села и попросила сигарету. Руки ее не слушались. Я раскурил для нее сигарету и вложил в ее пальцы. Она уперлась взглядом в пол. Я рассказал ей все. Рассказал, упустив некоторые детали, об «инциденте», заставившем меня уйти из родного дома и вступить в Легион. Рассказал о своих «подвигах» в Испании во время гражданской войны, в России, в Красном Бору. Рассказал, почему покинул Севилью, чем занимался в Танжере… все. Я рассказал ей о своем одиночестве. О том, что она стала моей плотью и кровью. Она слушала. Небо потемнело. Поднялся ветер. Мальчик принес еще мятного чая и свечу, пламя которой колебалось на сквозняке. Я умолчал об одной-единственной вещи. О юношах. В таком женщинам не признаются. Моя исповедь была настолько отвратительной, что если бы я покаялся еще и в своей порочности, то никогда не удостоился бы прощения. Под конец я рассказал ей о своем творческом бессилии. О том, что не сумел пойти дальше тех рисунков. О том, что только она способна снова раскрыть мне глаза. Я спросил, помнит ли она свои последние слова в тот знаменательный день. Она покачала головой. Я напомнил ей: «Теперь ты знаешь».

Когда я пишу эти строки, она лежит в постели, смутно различимая под противомоскитной сеткой. Рядом с ее кроватью горит свеча с высокой пикой пламени. Она спит. Я беру угольный карандаш и ватман.

3 июня 1948 года, Танжер

П. сказала мне, что беременна. Я на целый день все забросил, и мы лежали вместе в постели, настолько переполненные чувствами, что не в состоянии были говорить об ожидающем нас счастье и о детях, которые у нас будут.

18 июня 1948 года, Танжер

После гражданской церемонии в испанском дипломатическом представительстве и короткого обряда венчания в кафедральном соборе мы с П. женаты. Р. устроил прием в отеле «Эль Минзах». Как теперь принято говорить, в стиле настоящей Ривьеры: le tout[103] Танжер присутствовал там. На собственной свадьбе мы были окружены незнакомыми людьми и удрали, как только сочли это приличным. Мы нырнули под противомоскитную сетку, прихватив сигарету с гашишем. Первые супружеские ласки были упоительны.

Наконец она устала и заснула. Я положил голову ей на живот и слушал, как множатся в нем клетки. Во мне бурлила энергия, поэтому я встал поработать. Час показался мне благоприятным для возвращения к краскам, и я нанес первый мазок на холст. Начало было положено. Я разволновался и решил прогуляться по медине в направлении касбы, чтобы постоять на башне и, глядя на ночное море, поразмышлять о будущем. В Пти-Соко меня остановили люди, принялись поздравлять и приглашать с ними выпить. Мне не удалось отвертеться. Среди них был К., с которым мы не виделись несколько месяцев. Я позволил им оплатить мою порцию виски. Какое-то время мы болтали и шутили, а потом я ушел. К. догнал меня почти у касбы. Взяв меня под руку, он спросил, почему я его избегаю, почему прогоняю его мальчишек. Он заявил, что я снова заледенел, что брак существует для адвокатов и врачей, что буржуазный образ жизни противопоказан художнику. Я напомнил ему, кто такая П. Мы шли неторопливым шагом, и вдруг он потянул меня к какому-то дому. К. сказал, что это бар и что он хочет угостить меня напоследок стаканчиком спиртного. Мы уселись во внутреннем дворе, и нам подали выпивку. Двор был окружен чем-то вроде портика. Я и оглянуться не успел, как под этим портиком зажглись свечи и начали фланировать юноши. К. нес какую-то ахинею о подрывной силе сенсуализма, об анархии разврата. Я не слушал, а смотрел на мускулистые юные бедра, мелькавшие в полумраке. И возбудился. К. протянул мне сигарету. В ней был гашиш, который влился в мою кровь как растопленное масло. Мои губы ласкали сигарету. Ночь обнимала меня. Юношей становилось все больше. К. удалился с одним из них. Меня подхватили под мышки и потащили в помещение. Там раздели и принялись разминать. Это лишило меня последних сил к сопротивлению. Я пал.

Когда я опомнился, мои губы прижимались к чьей-то спине. Быстро одевшись, я вышел во дворик. К. и след простыл. Я вернулся домой. В ванной я сорвал с себя одежду и тер мочалкой свои гениталии, пока они не загорелись огнем. Я стоял нагишом у своего брачного ложа и смотрел на свою спящую жену. Что я за человек?

Она зашевелилась под моим взглядом и приподняла голову. «Муж мой», — сказала, улыбаясь и проводя ладонью по простыне. Я лег рядом с ней. Что я за человек?

Суббота, 21 апреля 2001 года,

дом Фалькона, улица Байлен, Севилья

Какой ингредиент снотворных таблеток подавляет сновидения? Тот же, от которого сохнет во рту и пухнут мозги? Фалькон лежал в темноте, водя пальцами по напряженному лицу, как боксер, пытающийся оценить серьезность полученных им накануне травм. И что это за черные дыры в памяти? На память пришли слова Алисии, сказанные ему прошлым вечером.

— Невроз подобен черной дыре в космосе. Он причудлив и необъясним. Как происходит такая катастрофа, как гравитационный коллапс[104] звезды? Как может переживание оказаться для человека настолько тягостным, что он отторгает память о нем, сжимает ту часть мозга, в которой оно запечатлено? — сказала она. — Но аналогия этим не исчерпывается, потому что сжавшаяся звезда обладает столь огромной силой притяжения, что постоянно засасывает в свой отрицательный мир новые и новые объекты. Так и невроз поглощает все положительное, что есть в вашей жизни, и заряжает отрицательной энергией. Вы описали мне два важных для вас романа, — с вашей первой возлюбленной Исабель Аламо и вашей бывшей женой Инес. Оба романа были страстными, взаимными, но они не смогли противостоять силе притяжения находящейся внутри вас черной дыры.

— С Инес нас связывал только секс. Теперь я это понимаю, — сказал он.

— Неужели? — спросила Алисия. — А не кажется ли вам, что именно вы хотели поддерживать отношения на таком уровне? Секс примитивен. А любовь сложна.

— Я знаю, что это был секс. Поэтому-то я и страдаю от этой нелогичной ревности.

— Сексуальное пресыщение всегда неизбежно.

— Вот именно, — уверенно заявил он. — Пресыщение наступило, и ничего не осталось.

— Если не считать того, что вы по-прежнему очарованы ею и по-прежнему хотите ее. Какая-то ваша часть не порвала с ней… И это одна из причин, почему вы не можете говорить о ней с судебным следователем.

Коловорот мыслей изматывал его. Чтобы не думать, он встал с постели. Дневник отца с громким стуком упал на пол, напомнив прочитанное прошлой ночью. Хавьера переполнили жалость и гадливость. Он был потрясен слабостью отца, этой прежде неизвестной ему отвратительной чертой отцовской личности. Какой же силой, какой пылкой душой обладала его мать, чтобы поверить в этого подлеца, и какую сомнительную награду она обрела в лице похотливого мужа-бисексуала. В нем уживались хрупкий-хрупкий гений и человек с врожденной склонностью к никчемности.

Он облачился в спортивный костюм и спустился вниз. Телефон подмигивал ему. Он решил прослушать единственное оставленное для него сообщение, думая: никто мне домой не звонит, все только на работу. В комнату ворвался голос Пако, сообщавший ему, что матадор Педрито де Португаль вывихнул колено на тренировке и теперь в понедельник, в тот самый день, для которого он привезет быков, один бой свободен. Пако был уверен, что у Пепе есть надежда выступить.

Фалькон выбежал к реке и затрусил вдоль ее темной кромки к Золотой Башне. Какой-то встречный бегун приветственно кивнул ему, а еще один небрежно отсалютовал. Он успел уже стать тут своим, с тех пор как покончил с безумным кручением педалей на месте. В нем открылись какие-то странные шлюзы. Он ни словом не обмолвился Алисии о своих нелепых слезах, вызванных лицезрением на экране Рамона и Кармен. Откуда взялась эта сентиментальность? В его работе ей не было места. Эта мысль буквально пригвоздила Фалькона к месту. Его грудь ходила ходуном. Он бессознательно развил бешеную скорость, пытаясь убежать от мучительных догадок. Не по этой ли причине он пошел работать в полицию? Не испытывал ли он потребность бесстрастно созерцать ужасные жизненные катаклизмы? Не было ли это прозрением? Он потрусил обратно к дому, купил по дороге «АБС» и нашел в ней извещение о похоронах Сальгадо.

К тому времени, как он разделся, чтобы принять душ, весь положительный эффект пробежки улетучился. По спине поползли нервные мурашки, а в животе разверзлась пустота, обладавшая ужасающим сходством с черной дырой Алисии. В нее, казалось, затягивало все его позитивные идеи, и Фалькон страшно перепугался, что она может поглотить все, включая его здравый рассудок. Он принял орфидал.

Фалькон позвонил брату до того, как тот отправился на пастбище за быками для корриды, которая должна была начаться в понедельник.

— Как твоя нога? — спросил Фалькон.

— В порядке, — ответил Пако. — Есть какие-нибудь новости?

— Пока нет.

— Слушай, еще одно дело, — продолжил Пако. — В воскресенье нас будет восемь человек.

Молчание.

— Ты что, забыл, что ли?

— У меня работы по горло, — заговорил Фалькон. — Ты помнишь Рамона Сальгадо, папиного агента? Его убили вчера утром… У меня это и два других убийства, так что я не…

— Кто-то убил Рамона Сальгадо? — переспросил Пако.

— Именно так. Сегодня днем его хоронят.

— Представить себе не могу, зачем кому-то понадобилось утруждать себя.

— Значит, понадобилось.

— Ладно… в воскресенье мы будем ввосьмером.

— Напомни мне, пожалуйста, о чем речь.

— Мы собираемся приехать к тебе к воскресному обеду, останемся ночевать, на следующий день позавтракаем у реки, потом бой быков, а за ним ужин где-нибудь в городе. А во вторник утром мы вернемся сюда.

— Я забыл.

— Позвони-ка лучше Энкарнасьон.

Дав отбой, Фалькон набрал номер Энкарнасьон, которая сказала, что приготовит комнаты, а воскресным обедом займется вместо нее ее племянница. Она велела ему оставить деньги, чтобы можно было сегодня же закупить все необходимые продукты. Фалькон сходил к банкомату на улице Альфонсо XII и снял со счета 30 ООО песет. Когда в девять часов он вернулся домой, звонил телефон. Это был Пепе Леаль, сообщивший, что ему отдали место Педрито де Португаля. Фалькон предложил ему переночевать у него, но Пепе предпочел остаться со своей квадрильей в отеле «Колумб».

— Я забегу в воскресенье вечером, — сказал он. — Мы сможем поговорить. Вы подготовите меня к понедельнику, нервы успокоите.

Фалькон рассказал ему о знаменитом retinto, которого Пако готовил к корриде, и уловил волнение юноши, для которого все так удачно складывалось.

В 9.30 утра Фалькон позвонил Фелипе, чтобы узнать, обнаружил ли он что-нибудь. Никаких отпечатков в доме Сальгадо не оказалось. Теперь они разбирались с пробами крови, но все проверенные к настоящему моменту образцы принадлежали Сальгадо. Фалькон позвонил судмедэксперту. Тот еще не составил отчет, потому что ожидал из лаборатории результатов анализа крови.

— Осматривая труп в морге, я заметил три синяка вокруг правого глаза убитого, — начал рассказывать врач. — Все прочие травмы у него на затылке и в районе виска. Причем эти три повреждения имеют особый характер. Они нанесены не твердым и острым, а тупым и сравнительно мягким орудием, скорее всего — кулаком. Убийца трижды ударил его по лицу, и я задался вопросом: зачем? Судя по расположению синяков, убийца бил его левой рукой, но я знаю, что он правша.

— Откуда?

— Если вы вознамеритесь удалить веки у того, кто уже привязан к стулу, вы встанете позади него и запрокинете его голову назад. Оба надреза скальпелем были сделаны слева направо.

— Так почему же, по-вашему, он бил левой рукой?

— Потому что не мог пустить в ход правую.

— Что же ему помешало?

— Она была стиснута зубами жертвы. Старик его укусил.

— Вы можете это доказать?

— Усыпив пострадавшего хлороформом, убийца вытащил у него изо рта носки, чтобы он, находясь без сознания, не задохнулся. Когда прооперированный начал приходить в себя, убийца снова затолкал носки ему в рот, но либо немного замешкался, либо сжатие зубов было рефлекторным.

— Но как вам удалось это узнать?

— Я обнаружил у убитого во рту и на носках не принадлежащую ему кровь. У него кровь нулевой группы, а эта — группы АВ. Я уже распорядился провести анализ ДНК.

Фалькон повесил трубку, и тут зазвонил его мобильник. Это был Фелипе, подтвердивший, что одна из капель крови имела группу АВ. Эта капля находилась между дверью и стулом на расстоянии одного метра двадцати сантиметров от его передней ножки.

Пока Фалькон разговаривал, начал трезвонить стационарный телефон. На этот раз звонила Консуэло Хименес.

— Откуда вы узнали этот номер?

— Я позвонила в полицейское управление, и там мне сказали, что вы еще не приходили.

— Они не дают мой домашний номер, к тому же у вас есть номер моего мобильника.

— Мне этот номер известен давным-давно. Район посвятил меня в сию великую тайну, — сказала она. — Когда-то мы с вашим отцом изредка разговаривали по телефону.

— Вы что-нибудь узнали относительно сеньора Карвахаля?

— Я прочла в газете, что Рамон Сальгадо был убит тем же самым человеком, что и мой муж. Вы не сказали мне, что у Рауля отрезали веки.

— Газеты гоняются за сенсациями, — ответил он, закрывая тему.

— Мы с Районом были добрыми друзьями, — проговорила она.

— Видимо, не такими уж добрыми, раз вы при нашем первом разговоре даже не сумели припомнить его имя.

— Тогда я была шокирована проникновением убийцы в наш интимный мир и просто пыталась защититься от проникновения в него следователя… вот и все.

— А вам не приходит в голову, что сокрытие вами дружбы с Сальгадо могло стоить ему жизни? — Фалькон намеренно передергивал, пытаясь сыграть на ее чувствах.

— Он мне сообщил, что собирается встретиться с вами.

— Когда?

— После убийства Рауля мы разговаривали каждый день, — сказала она. — Разве ваши люди не изучили список телефонных звонков?

— Я еще не заглянул в отчет.

— Рамон был очень отзывчивым человеком и к тому же порядочным.

— Когда, по его словам, мы собирались встретиться?

— Вчера, за обедом.

— Он говорил, что собирается обсуждать со мной?

— Нет.

— А он случайно не намекнул, что это имеет какое-то отношение к вам?

— С какой стати?

— Он говорил вам о нашей маленькой сделке?

— Нет.

— Он собирался предоставить мне информацию, которая вывела бы меня на врагов Рауля, в обмен на разрешение провести день в мастерской моего отца, — объяснил Фалькон. — Вы не знаете, зачем ему это понадобилось? То есть зачем ему понадобилось проводить день в мастерской отца? Он утверждал, что интерес у него совсем не коммерческий.

— Он был предан вашему отцу, — заметила она. — Всей своей жизнью и успехом Рамон был обязан гению Франсиско Фалькона.

— Так что же, он хотел пообщаться с духом моего отца?

— Вам не идет цинизм, дон Хавьер.

— Насколько хорошо вы знали Рамона… и как давно?

— Около двадцати лет.

— Вам известно, что он был женат? Молчание.

— Что его жена умерла при родах? Снова молчание.

— Вы в курсе его… — Фалькон осекся. Им вдруг овладела апатия. Пиджак непомерной тяжестью давил на плечи.

— Чего «его»? — поторопила она.

— Расскажите мне, что вы знали о Рамоне Сальгадо, — попросил Фалькон. — Он присутствовал в моей жизни, сколько я себя помню. Я даже фигурировал в фильме убийцы под названием «La Familia Salgado». Но, оказывается, я видел лишь скучную внешнюю сторону его существования.

— Не могу поверить, что он не сказал бы мне, что был женат, — произнесла она. — Мы говорили обо всем.

— Быть может, все-таки не совсем обо всем, — предположил Фалькон.

— Ну, например, он признался мне, что убил человека.

— Рамон Сальгадо кого-то убил?! — воскликнул Фалькон.

— Он сказал, что это была случайность… ужасная случайность, но он кого-то убил, и это лежало на его душе страшным бременем.

— Почему он вдруг решил излиться вам?

— Потому что я излилась ему. Я была тогда в депрессии после второго аборта и разрыва с сыном герцога, напилась и рассказала ему о другом аборте, о том, как заработала те деньги, и… знаете, у нас вышел по-настоящему задушевный разговор.

— Да, для таких излияний нужен особый настрой.

— Мы оба были одинокими, разочарованными людьми и открылись друг другу в кафе на Гран-Виа за стаканом бренди.

— И когда именно произошло убийство?

— В начале шестидесятых в Танжере. Он кого-то толкнул во время пьяного спора. Парень упал, неудачно ударился и умер. Все удалось скрыть. Он заплатил какую-то сумму и покинул страну.

— Вам не кажется, что он мог солгать?

— Зачем бы ему понадобилось возводить на себя такую напраслину?

— Затем, например, чтобы ваши беды показались вам пустяком. К тому же это придает Рамону загадочность… нечто такое, чего он был напрочь лишен.

— Мой единственный ответ: вы не слышали, как он говорил. Вы не видели, чего ему это стоило.

— Ладно, — согласился Фалькон. — Все так. Дело было сорок лет назад…

— Именно в то время, в которое вас завело расследование убийства Рауля, — напомнила она. — Вы тогда сказали, что вам необходима вся предыстория. Вот и еще одна деталь этой предыстории.

— Теперь моему начальству и мне нужны свежайшие факты, — ответил Фалькон. — Я ведь даже не могу доказать, что ваш муж и Рамон пересекались в Танжере. Нет никакой ниточки.

— Мой муж представил Рамона вашему отцу. Рауль дал ему рекомендательное письмо, с которым он и прибыл в Танжер.

— Что произошло между Раулем и моим отцом? — спросил Фалькон, не устояв перед искушением на мгновение уклониться от темы. — Насколько мне известно, с момента переезда в Севилью они ни разу не виделись.

— Не знаю. Он никогда не говорил об этом, а когда я спрашивала, делал вид, будто не слышит.

— Ясно, — сказал Фалькон. — Расскажите мне о нынешних отношениях между Районом и вашим мужем.

— Какие отношения вы имеете в виду?

— Ведь это Рамон познакомил вас с Раулем, не правда ли?

— А-а, так для вас события двенадцатилетней давности — свежайшие факты, — съязвила она. — С чего же начать?

— Как насчет «Экспо — девяносто два»? Те имена, которые я вам называл, были связаны…

— Ну-у, это было всего девять лет назад. Вы становитесь современным человеком, старший инспектор.

— Как вы думаете, если бы вас в детстве изнасиловали, как долго вы носили бы в себе обиду и боль?

Ответом было безмолвие, такое глубокое и настолько затянувшееся, что Фалькон окликнул собеседницу, чтобы удостовериться, что она все еще находится на другом конце провода.

— Что за имена и при чем тут совращение детей? — спросила она теперь уже раздраженно.

— Это часть полицейского расследования, которая должна оставаться тайной, — спокойно произнес он. — Но одно имя вы знаете… Эдуардо Карвахаль.

— Если вы скажете, что либо мой муж, либо Рамон имели какое-то отношение к педофилам, вам придется ответить передо мной и моими адвокатами.

— Продолжайте читать газеты, — парировал он, и она шваркнула телефонную трубку.

Через считанные секунды зазвонил мобильник. Фалькону никак не удавалось отойти от телефона после того, как он прогулялся к банкомату. На нем просто свет клином сошелся.

— Где вы находитесь? — спросил комиссар Лобо.

— Мне пока не удалось выбраться из дома, — ответил Фалькон. — Я только и делаю, что отвечаю на звонки.

— Ладно, — бросил Лобо. — Я буду в кафе внутри «Пласа-де-Армас», в ближайшем к проспекту Кристо-де-ла-Экспирасьон. Через пятнадцать минут.

Лобо никогда прежде не встречался с ним вне управления, да еще в таком месте. Это могло означать только одно: предмет предстоящей беседы был слишком щекотливым для всеслышащих бетонных стен полицейского управления.

Едва Фалькон ступил во внутренний дворик, как снова зазвонил стационарный телефон, и ему пришлось вернуться. Он рывком снял трубку и прижал к уху. Тишина.

— Diga.

— Что вы теперь думаете о Районе Сальгадо, Tio[105] Хавьер?

— Привет, Серхио. — Выброс адреналина помешал ему придумать что-нибудь похлеще.

— Не называйте, меня так.

— Тогда и ты не называй меня дядей, — произнес Хавьер.

— Вы не ответили на мой вопрос о коллекции картинок Иеронима Босха, принадлежавшей вашему старинному приятелю… отличный тайничок, не правда ли?

— Картинки действительно непристойные, но у нас в стране существуют законы, предусматривающие суровое наказание для растлителей детей. Тебе не следовало самому…

— Я вижу, что у вас сейчас на уме, старший инспектор. Пристрастие Рауля к маленьким девочкам и Рамона к насилуемым мальчикам… очень интересно.

— А еще Эдуардо Карвахаль.

Молчание.

— Кончай убивать, Серхио, — рявкнул Фалькон. — Завязывай!

— Я никого и не убивал. Это не потребовалось.

— Как твой большой палец? — поинтересовался Фалькон, и телефон вырубился.

Фалькон прижал трубку ко лбу. Он его упустил. Все нужные слова пришли ему в голову с секундным опозданием. Он швырнул трубку на рычаг и отправился на встречу с Лобо.

Идя по улице Педро-дель-Торо, Фалькон размышлял о качестве молчания, наступившего после того, как он назвал Эдуардо Карвахаля. Это было молчание человека, никогда прежде не слыхавшего это имя. Значит, опять тупик.

Коммерческий центр «Пласа-де-Армас» был когда-то главным вокзалом Севильи, который теперь превратился в прибежище бездельников, которые бродили по расположенным там магазинам, кафе и фаст-фудам. Лобо сидел в одиночестве за столиком у старого входа. Перед ним стояли две чашки кофе. Он был одет в теплое, не по погоде, пальто.

— У вас усталый вид, старший инспектор, — сказал Лобо.

— Я только что разговаривал с нашим убийцей.

— Он все так же доволен собой?

— После всех утренних звонков я оказался не готов к разговору, — признался Фалькон. — Он сбил меня с толку, назвав «дядей», и я даже не сообразил спросить у него, как он узнал мой номер.

— Какой номер?

— Старый телефонный номер отца… он никогда его никому не давал.

— Может быть, он нашел его в доме Рамона Сальгадо?

— Возможно.

Фалькон коротко рассказал Лобо о телефонных звонках. Тот постукивал пальцами по краю стола.

— Похоже, его озадачило сделанное вами сопоставление, — заявил Лобо.

— Надо признаться, меня это немножко расстроило.

— Да и сеньора Хименес ничего не сообщила о Карвахале, а только пришла в ярость при намеке на причастность ее мужа к насилию над детьми, — продолжил Лобо. — Что вы теперь собираетесь делать, старший инспектор?

— Думаю отослать компьютер в полицию нравов. Я все еще надеюсь, что собранные в нем фотографии приведут нас к Карвахалю.

— Причина, по которой мы встречаемся здесь, возможно, имеет к этому некоторое отношение, — сказал Лобо. — Название «МКА Консульторес» дошло до меня из другого источника. Произошла утечка информации. Вы с кем-нибудь говорили о своем открытии?

— В одной из бесед с сеньорой Хименес я назвал фамилии некоторых директоров, но не саму фирму, — ответил Фалькон. — А когда я увидел фотогалерею Рамона Сальгадо, то решил обсудить свою новую версию с судебным следователем Кальдероном, и мне, естественно, пришлось упомянуть «МКА».

— Значит, это он слил информацию, — заявил Лобо. — Именно так она и попала к комиссару Леону, что весьма интересно.

— Неужели судебный следователь Кальдерон мог сказать доктору Спиноле или главному прокурору Бельидо?

— А как, по-вашему, судебный следователь Кальдерон мог получить такую должность в неполные тридцать шесть? — ответил вопросом на вопрос Лобо.

— Он производит впечатление очень способного человека.

— Так оно и есть, но к тому же его отец женат на младшей сестре доктора Спинолы. Они — одна семья.

— А как сведения об «МКА» просочились к вам? — поинтересовался Фалькон.

— Все мы держимся на наших секретаршах, — ответил Лобо.

— И как это повлияет на мое расследование?

— Любое развитие событий выявит степень виновности, — сказал Лобо.

Суббота, 21 апреля 2001 года,

галерея Сальгадо, улица Сарагосы, Севилья

Галерея была открыта, но пуста. Наверху бок о бок сидели Рамирес с Гретой и просматривали списки художников, которые она предоставила накануне. Она говорила, не поднимая глаз от списков, а он любовался ее макушкой. Когда Фалькон появился на верхней ступеньке лестницы, они резко отодвинулись друг от друга. Он даже был уверен, что слышал сексуальный хлопок эластика по телу. Фалькон попросил Грету оставить их на минутку.

— Мы нашли его кровь, — объявил Фалькон, всецело завладев вниманием Рамиреса.

— В доме Сальгадо?

— На полу и во рту убитого.

— Во рту?

— Сальгадо укусил Серхио, когда тот снова заталкивал носки ему в рот.

Рамирес откинулся на спинку стула и улыбнулся, широко разведя руки.

— Значит, все, что нам теперь остается, это его найти! — воскликнул он. — Ну что ж, по крайней мере Кальдерон будет счастлив: дело почти в шляпе.

— Продолжайте работать с Гретой…

— С превеликим удовольствием.

— Составьте список всех художников, занимающихся кинотворчеством и указавших свой адрес в Севилье или в Мадриде.

— В Мадриде?

— Он прислал нам посылку из Мадрида. Возможно, у него есть там жилье.

— Какая возрастная группа нас интересует?

— Смотрите до сорока пяти, для верности… дряхлые не годятся, — объяснил Фалькон. — Вы случайно не знаете кого-нибудь в полиции нравов, кто мог бы просмотреть тот материал из компьютера Сальгадо и высказать свое мнение относительно его источника?

Рамирес кивнул: мол, ради него-то каждый в лепешку расшибется. Они еще раз повторили то, что им было известно о Серхио. Уже в дверях Фалькон обернулся.

— Если в окончательном списке Грета найдет кого-то, кто получил образование во Франции или провел какое-то время во Франции или Северной Африке, возьмите его на заметку.

Фалькон перешагнул через ленту полицейского ограждения у дома Сальгадо и вошел внутрь. Без следственной суетни дом казался пустым и безжизненным. В нем даже не ощущалась печаль. Только безликость человека с заимствованными вкусами. В нижнем этаже стены были свежевыкрашены. Никаких старинных безделушек, никаких фотографий, никакого беспорядка. Никаких выбивающихся из ряда предметов мебели. В гостиной висела только одна картина — блеклая акриловая абстракция. В кабинете, на средней полке книжного стеллажа, красовалась единственная фотография — Франсиско Фалькон и Рамон Сальгадо стоят обнявшись и улыбаются.

Фалькон поднялся по лестнице в комнату с балконом, через который Серхио, по-видимому, проник в дом. Фелипе и Хорхе оставили тут все как было. Даже ключ от двери валялся на полу на прежнем месте. Фалькон взглянул на него и, позвонив Фелипе на мобильник, спросил, куда они девали ключ.

— Вставили обратно в дверной замок, чтоб случайно не зацепить его ногой и куда-нибудь не зафигачить, — ответил Фелипе.

— В таком случае… Серхио возвращался, — сказал Фалькон.

— Где был ключ?

— На полу у двери, где мы вначале его и нашли, — объяснил Фалькон. — Зачем убийце возвращаться на место преступления, а, Фелипе?

— За какой-нибудь забытой вещью? — предположил Фелипе.

— Значит, он что-то потерял, — произнес Фалькон, и тут высокая пальма в соседнем саду закачалась на ветру и зашелестела листьями. Волосы на затылке у Фалькона встали дыбом. Он напряженно прислушался. А вдруг убийца еще здесь? Ну, не средь белого же дня! Фалькон тщательно обыскал дом. Ни души. Он вернулся в ту комнату, где было обнаружено тело Сальгадо. Остановившись перед письменным столом, он проиграл сцену в воображении.

Сальгадо очнулся, когда Серхио снова запихивал ему в рот носки, и укусил его. Тогда Серхио трижды вмазал ему по лицу. Затем отскочил, держась за укушенный палец. Куда он мог пойти? Ближайшее место — кухня. Серхио подбежал к раковине, сорвал латексную перчатку и промыл рану. Вероятно, он психанул, кровь не унималась, а пластыря под рукой не было.

Ага, рулон кухонных бумажных полотенец. Он наверняка оторвал от него кусок, замотал палец и направился в ванную. Теперь убийца нервничал, уже не был так уверен в себе. И конечно же, злился. Единственное, чего ему хотелось, — скорее доделать дело и смыться. Поэтому он пошел обратно к Сальгадо, наладил эту ужасную штуковину, позвонил и наблюдал, как тот умирает. Затем быстро ретировался.

Зачем он сегодня звонил? Был чем-то встревожен? Почему оборвал разговор, когда я спросил про большой палец? Мой вопрос его успокоил? Должно быть, да. Ну точно! У него поранен не большой палец, и он понял, что я не знаю, какой именно.

Эта мысль дала толчок бобинам памяти, которые начали разматываться, выдавая свои секреты. Его мать входит в ванную комнату, чтобы искупать его, намыливает ему спину. Она уже одета и причесана для выхода в гости. Она снимает кольца и кладет их в морскую ракушку на бортике ванны.

Фалькон бросился к кухонной раковине. Он сообразил, почему Сальгадо три раза схлопотал кулаком по лицу. Старик захватил зубами кольцо. Он, должно быть, почти стащил его с пальца Серхио, и, когда тот снимал разорванную перчатку, оно упало в раковину. Или не упало? Раковина была из нержавеющей стали. Звук удара кольца о металл привлек бы его внимание… но если оно угодило в сливное отверстие… Фалькон сунул палец в дырку. Она была окантована резиной. Потому и не звякнуло. Наверно, кольцо провалилось прямо в измельчитель. Фалькон достал карманный фонарик и посветил в отверстие, но ничего там не углядел. Он снова позвонил Фелипе и выяснил, что раковина осматривалась только снаружи.

В чулане под лестницей нашелся ящик с инструментами, которыми явно не пользовались. За сорок минут Фалькону удалось отсоединить измельчитель и снять его целиком. Он повез устройство в полицейское управление. Фелипе и Хорхе были еще на работе. Они вскрыли корпус измельчителя и извлекли дробильный круг с молоточками, которые, по-видимому, заклинило. Потом вытряхнули остатки овощной массы на стеклянную пластину, Хорхе развез ее по стеклу, и их взглядам предстало искореженное серебряное кольцо.

— Должно быть, он попытался выудить его, — предположил Фелипе. — Не удалось. Тогда он решил его смять, и оно застряло в дробильной камере. Когда выяснилось, что ему придется разбирать эту штуковину, он оставил кольцо там.

— Можно его выправить, чтобы посмотреть, как оно выглядит? — спросил Фалькон.

Фелипе взялся за работу и почти тут же попросил Хорхе снова порыться в содержимом измельчителя. Он обнаружил лапки оправы, а это означало, что где-то должен быть и выпавший камень.

— Странная вещь, — заговорил Фелипе, — но я уверен, что изначально это было маленькое женское кольцо. Взгляните…

Он поместил кольцо под микроскоп и, когда Фалькон заглянул в окуляр, указал на ободок.

— Для наращивания было использовано серебро другого качества, — объяснил Фелипе. — Смотрите, вот здесь обод разрезан и вплавлен новый металл. Отличная работа. Единственное отличие — в цвете серебра.

— А что вы можете сказать о серебре?

Фелипе покачал головой. Хорхе объявил, что нашел камень. Это был маленький сапфир. Они вдавили кольцо в пластилин и вложили камень в оправу.

— Конечно, это женское кольцо, тут и думать нечего, — заявил Фелипе.

— Зачем мужчине носить женское кольцо?

— Подарок любовницы? — предположил Фелипе.

— Если женщина подарит вам на память кольцо, вы что же, станете его носить? Подгоните к своему размеру и будете носить? — спросил Фалькон.

— Ну, может, и нет. Захочется сохранить его в первозданном виде, — сказал Хорхе.

— Мне кажется, оно скорее всего принадлежало женщине, которая умерла, — заметил Фалькон. — Это фамильная ценность.

— Но вы так и не ответили на свой же вопрос, — напомнил Фелипе. — Зачем мужчине носить женское кольцо? В этом должен быть какой-то смысл.

— У Рамиреса женское кольцо, — встрепенулся Хорхе. — Вот и спросите у него.

— Откуда ты знаешь? — удивился Фелипе.

— Неужели вам никогда не было любопытно, почему он носит золотое кольцо с тремя бриллиантиками? Это Рамирес-то! Так вот, я спросил его как-то ночью в баре, — объяснил Хорхе. — Это бабушкино наследство. У него нет ни одной сестры. Он его увеличил. Они с бабушкой души друг в друге не чаяли.

— И что это говорит нам о Серхио?

— Что у него нет ни одной сестры, — выпалил Хорхе, и эксперты загоготали.

— Имеется кто-нибудь, кто может просветить нас насчет серебра? — спросил Фалькон.

— Прежде мы обращались к одному старику-ювелиру в городе. Сейчас он на пенсии, но по-прежнему держит мастерскую на Пласа-дель-Пан. Хотя сомнительно, чтобы вы застали его там в субботу.

Мастерская была закрыта, и никто в соседних лавочках не знал ни домашнего адреса, ни номера телефона ювелира. Фалькон попробовал обратиться к другим ювелирам, но все они оказались либо заняты, либо некомпетентны. Он вернулся на улицу Сарагосы и постучал в дверь галереи на тот случай, если Рамирес продвинулся в обольщении Греты. Дверь была заперта. Ближайшие магазинчики закрывались на обед.

Фалькон достал пакет, в котором лежало кольцо, и в сознании вдруг промелькнуло что-то быстро движущееся, сверкающее в воде, как крючок в глазах рыбы. Промелькнуло и скрылось во мраке. На память пришли слова отца: «Имеют ценность именно те идеи, которые на мгновение выныривают из глубин». Фалькон сунул пакет обратно в карман. Женщина, запиравшая соседний магазин, сказала ему, что Грета, вероятно, пошла перекусить в «Каир».

Рамирес и Грета действительно сидели в баре и ели кальмаров с красным перцем, фаршированным хеком. Они потягивали пиво. Их колени соприкасались. Фалькон показал кольцо Рамиресу. Тот взял его и принялся разглядывать на свету, слушая рассказ Фалькона.

— Он возвращался за ним не потому, что оно ценное, — заметил Рамирес. — Стоимость серебра и сапфира не так уж велика.

— Оно должно много для него значить, — продолжил Фалькон. — Поэтому-то он и позвонил мне сегодня утром. Ему необходимо было выяснить, нашел ли я кольцо.

— Думаете, он беспокоился, что мы как-то догадаемся, чем оно ему дорого?

— С ним явно связана какая-то история. Иначе бы женское кольцо не переделывалось для мужчины.

— Но как и зачем нам раскапывать эту историю?

— Помните тот телефонный разговор, когда он заявил, что хочет рассказать мне какую-то историю и что я не смогу его остановить? — спросил Фалькон. — Так вот, кольцо — часть этой истории, и я думаю, что оно попало нам в руки раньше, чем было задумано. Если мы узнаем тайну кольца, то раскроем и многие секреты убийцы. Оно каким-нибудь образом выведет нас на него.

— Но мы ее не знаем, — сказал Рамирес, озадаченный тем, что Фалькон придает такое большое значение пустяковой улике.

— Узнаем непременно, — заверил его Фалькон, направляясь к выходу. — Из-под земли выкопаем.

Когда он вывалился на улицу, у него перед глазами все еще стояли два лица — Греты, по-видимому заинтересованное, и Рамиреса, который явно считал его ненормальным.

Вернувшись домой, Фалькон сразу взбежал в мастерскую. Он знал, что в других комнатах не осталось никаких личных вещей отца. После его смерти Энкарнасьон за несколько недель все убрала. Он открыл ставни и принялся расхаживать вокруг сгруженных посреди комнаты столов. Он воскрешал в памяти картину, как мать, сняв кольца, купает его. Куда делись все ее украшения? Ну конечно, они перешли к Мануэле. Фалькон позвонил ей по мобильному телефону. И Мануэла ответила, что в глаза их не видела. В момент маминой смерти она была еще слишком мала для драгоценностей, а позднее, когда ей пришло в голову спросить отца, куда они подевались, он признался, что потерял их при переезде из Танжера.

— Потерял?! — воскликнул Фалькон. — Кто же теряет драгоценности умершей жены?

— Ну, ты же знаешь, как мы с ним ладили, — сказала Мануэла. — Отец был уверен, что меня, кроме денег, ничего не интересует, и заставлял чуть не на коленях перед ним ползать, вымаливая какую-нибудь вещь. Ну, в данном случае я ему такого удовольствия не доставила. Да, насколько я помню, у мамы и не было ничего особенного.

— Какие из ее украшений ты помнишь?

— Ей нравились кольца и броши, а не браслеты и не ожерелья. Она говорила, что чувствует себя в них как рабыня в цепях. Да и уши она никогда не прокалывала, так что носила только клипсы. Она не любила дорогих побрякушек и, поскольку была смуглой, предпочитала серебро. Мне кажется, у нее было единственное золотое кольцо — ее обручальное. — Мануэла рассказывала так, словно ждала этого вопроса. — А зачем, братишка, тебе понадобилось выяснять это субботним днем?

— Мне необходимо кое-что вспомнить.

— Что именно?

— Если бы я знал, что ты будешь…

— Шучу, шучу, Хавьер, — сказала она. — Тебе надо успокоиться. Ты принимаешь свою работу слишком близко к сердцу. Так нельзя, hijo.[106] Пако сказал мне, что ты успел забыть о завтрашнем обеде.

— Ты тоже приедешь?

— Да, с Алехандро и его сестрой.

Фалькон попытался зафиксировать в памяти все детали диеты сестры Алехандро и повесил трубку. Он прошел в кладовку, где недавно обнаружил дневники, и опять перерыл все коробки. Единственной новой находкой были пять свернутых в трубку холстов, из которых, когда он их развернул, вылетел маленький листочек с какой-то схемкой и провалился в щель между коробок. Фалькон разложил холсты в мастерской, но не узнал их. Они были написаны не его отцом. Слои акриловой краски создавали эффект лунного света, пробивающегося сквозь облака. Он снова скрутил холсты в трубку.

Уже стемнело. Фалькон в бессилии опустился на пол, осознав, что забыл сходить на похороны Сальгадо и даже поесть. Он сидел, привалившись спиной к стене и свесив руки между коленей. Он превратился в одержимого. Беспорядок из мастерской отца, похоже, проник в его голову. Сумбурные мысли напоминали моток перепутанной лески. Он набрал номер Алисии и нарвался на автоответчик. Оставлять сообщение не хотелось.

Фалькон снял с книжной полки первую попавшуюся книгу и вдруг осознал, что она стояла не впритык к стенке. С удвоенным рвением он принялся шарить по всем полкам и наконец отыскал за книгами по искусству деревянную коробочку, в которой узнал шкатулку с туалетного столика матери. Он даже вспомнил, что запускал в нее свои маленькие пальчики, как в сундук с пиратскими сокровищами.

Шкатулка была украшена мавританским узором. Она не открывалась, хотя замка не было видно. Фалькон бился над ней больше часа, пока не повернул одну из маленьких пирамидок на стенке. Крышка откинулась.

При виде кучки безделушек он ощутил присутствие матери, ощутил так живо, что наклонился к ним в надежде — через столько-то лет! — уловить хотя бы намек на ее запах. Ничего. Металл был холоден на ощупь. Фалькон выложил все украшения на стол. Клипсы — грозди винограда из черненого серебра, серебряная серповидная брошь, усыпанная аметистами, большой агатовый кубик на серебряном ободке. Как и сказала Мануэла, никакого золота. Обручальное кольцо, должно быть, было погребено вместе с нею.

Фалькон смотрел на эти вещицы и ждал, что вот сейчас вернется то священное воспоминание, которое почти воскресло у дверей галереи Сальгадо. Но в сознании брезжил лишь один образ — качающаяся на периферии зрения морская ракушка, полная колец, в то время как мыльная рука матери скользит вверх-вниз по его тонким ребрам.

2 июля 1948 года, Танжер

Я выдавил краски на палитру. Я размял их кистью. Я смешал цвета. П. лежала на диване. Обнаженная. С рукой на розовой подушке. Со скрещенными лодыжками. Располневшая от беременности. Ее шею туго обхватывало ожерелье (к неудовольствию П., я перекинул его ей за спину). Я с силой нанес краску на холст. Она ложилась ровно. Масло подгоняло кисть. Горячо. Совсем горячо. Вот она, форма.

17 ноября 1948 года, Танжер

П. стала огромной, кожа на ее раздувшемся животе туго натянута, груди с большими коричневыми сосками разошлись и свисают, как две полных мошны, по бокам. Она пахнет по-другому. Молоком. Меня от этого тошнит. Я с детства не притрагивался к молоку. Меня выворачивает даже при воспоминании о его жире, обволакивающем губы и язык, и о его коровьем запахе, заполняющем все полости носа. Перед сном П. выпивает стакан теплого молока. Это успокаивает ее и помогает ей заснуть. А я не могу спать, пока в спальне стоит пустой стакан. Я не работал с августа.

12 января 1949 года, Танжер

У меня родился сын весом в 3 килограмма 850 граммов. Я смотрю на расплющенное красное лицо и черный хохолок и проникаюсь уверенностью, что нам по ошибке всучили какого-то китайского младенца. Его дикие вопли терзают меня, я в ужасе от этого заполонившего мой дом существа. П. хочет дать ему имя Франсиско, что, как мне кажется, приведет к путанице. Она говорит, что его с самого начала будут звать Пако.

17 марта 1949 года, Танжер

…теперь руковожу строительством у Р. Работаю с архитектором — угрюмым галисийцем из Сантьяго, чьи мрачные идеи нуждаются в оживлении. Я наполняю его строгие конструкции светом, от которого он шарахается, как вампир. У заказчика-американца такой вид, будто он готов меня расцеловать.

20 июня 1949 года, Танжер

Сегодня Р. женился на своей невесте-девочке. У Гумерсинды (это имя перешло к ней от бабушки) лицо и мягкая натура херувима… Рядом с ней он совсем другой человек — нежный, почтительный, заботливый и (я в этом уверен) по уши влюбленный в ее образ. Я не могу выудить из нее ни слова. Я ума не приложу, о чем с ней говорить — о куклах, о балете, о лентах? — и в ее присутствии зверею.

1 января 1950 года, Танжер

Строительство отеля было закончено накануне Рождества, и мы встретили Новый год выставкой моих абстрактных пейзажей, на которую явился le tout Танжер. Я распродал все в первый же день.

Ч.Б. купил две картины и отвел меня в сторону со словами: «Это потрясающе, Франсиско, в самом деле потрясающе. Но, знаете, мы ведь все еще ждем!» Я попросил объяснить чего, и он заявил: «Настоящей работы. Возврата к телу, Франсиско. К женским формам. Только вы способны схватить их».

Сегодня днем я достал одно из угольных изображений П. и передал ей слова Ч.Б. Она согласилась позировать мне. Когда она начала раздеваться, я вдруг почувствовал себя как клиент у проститутки и перевел взгляд на рисунок, простота которого до сих пор потрясала. П. сказала: «Pronto».[107] Так могла бы сказать и шлюха. Я повернулся. Плечи у нее стали бабьими, груди разъехались, живот навис над пучком лобковых волос. Бедра налились жиром, колени оплыли. На большом пальце левой ноги образовалась шишка. Зелень ее глаз захлестнула меня, как волна оливкового масла. Она взглянула на старый рисунок и произнесла: «Это уже не я». Я велел ей одеться. Она ушла. Я смотрел на свой шедевр как мужчина, который вдруг понял, что не может заниматься сексом с потаскухой. И я убрал его с глаз долой.

20 марта 1950 года, Танжер

Р. зашел ко мне домой, чтобы сказать, что Г. родила мальчика. Младенец крупный, и роды были долгими и трудными. Он очень взволнован.

17 июня 1950 года, Танжер

П. беременна. Чтобы освободить в доме побольше места, я перенес мастерскую за его пределы. Я нашел у залива домик, окна которого обращены на север, к Испании. Я поставил там одну кровать с противомоскитной сеткой. Повесил холст на стену, но в воображении не возникла никакая краска.

20 июля 1950 года, Танжер

Явился раздраженный К. в сопровождении какого-то юного марокканца. Я не виделся с ним (и вовсе не случайно) со своей позорной брачной ночи. Он требовал объяснить, почему я не сообщил ему о моей новой мастерской. Парень заваривал чай. Мы сидели и курили. К. постепенно впал в оцепенение и уснул. Мы с марокканцем обменялись взглядами и залезли под противомоскитную сетку. Проснувшись позже, я увидел бушующего К. и держащегося за разбитый нос парня. К., похоже, не на шутку увлекся этим юнцом и взбесился, обнаружив, что тот ведет себя как дешевая шлюха. Не желая ничего слушать, он удалился со своим возлюбленным, сжимавшим обеими руками нос, из которого, пятная белую джелабу, капала кровь. Дверь захлопнулась. Я взглянул на пустой холст и решил, что красный — именно тот цвет, который мне нужен.

15 февраля 1951 года, Танжер

У меня розовенькая и спокойная дочурка — желанное утешение после Пако, первые вопли которого были лишь началом бесконечной череды неумолимых требований. Мануэла (это имя матери П.) постоянно спит и просыпается только затем, чтобы попускать пузыри сквозь надутые губки и пососать молока.

8 июня 1951 года, Танжер

Я случайно столкнулся с К. в баре «Ла Map Чика», превратившемся в модное ночное заведение, посещаемое аристократами и прочими пижонами. Они засыпают деньгами Кармеллу, наполняющую воздух зловонием своих подмышек, и не обращают никакого внимания на ее партнера Луиса, танцующего гораздо лучше. Я не видел К. с того неприятного случая в моей мастерской. Что-то с ним явно приключилось. Он был пьян и безобразен. Щеки ввалились. Анархия разврата обглодала его и выплюнула. Вдруг он принялся кричать по-английски, привлекая внимание присутствующих. «Смотрите-ка, вот он, Франсиско Фалькон, — художник, архитектор, контрабандист и легионер. Знаток женского тела. Вам известно, что он однажды продал картину Барбаре Хаттон за тысячу долларов? Не-е-т, даже не картину, а рисунок. Простенький росчерк угля на бумаге, и на его голову свалилась тысяча зеленых». Я расслабился. Ничего угрожающего в его словах не было, но К., найдя наконец заинтересованных слушателей, разошелся. Он знал, что они из тех, кто хочет Кармеллу, а не Луиса, и кинул им кость. «Но позвольте мне рассказать вам о Франсиско Фальконе и его глубоком понимании женской натуры. Он самозванец. Франсиско Фалькон ни черта не смыслит в женских формах, зато отменно разбирается в мальчишеских задках и передках. Вот тут он настоящий эксперт, можете мне поверить, потому что я поставлял ему этот товар…» Луис велел ему заткнуться. Я побелел от гнева, но пальцем не шевельнул. К. не заткнулся, а, напротив, разразился желчной тирадой, завершившейся описанием моей первой брачной ночи. Луис сгреб его и выволок из бара. Они не вернулись. Я ушел, а за мной потянулась к выходу и публика, которая решила, что, насмотревшись мерзостей, теперь понюхает и крови. Луис увел К. прочь, а я, хоть и чувствовал себя способным повыдергать с корнем пальмы, спокойно пошел домой.

12 июня 1951 года, Танжер

К. был найден мертвым в своей квартире в медине с размозженной головой. Мальчика, которому он сломал нос в моей мастерской, застали у трупа в испачканной кровью одежде. Его обвиняют в убийстве. Таков финал сенсуалиста: поцелуй больше не доставляет удовольствия, прикосновение перестает волновать кровь, и поэтому со временем начинает удовлетворять только пощечина, затем удар кулаком, и дело в конце концов доходит до дубинки.

18 июня 1951 года, Танжер

Я решил провести летние месяцы здесь, в мастерской. Дома все вверх дном и воняет каками и молоком. Деваться некуда от идиотского сюсюканья. Я уж лучше подремлю здесь, под моей сеткой, откуда мир видится размытым и где мой день размечен лишь муэдзином, созывающим правоверных на молитву. Его исходящие откуда-то из утробы и резонирующие в груди выкрики проникновеннее любого фламенко Луиса. Звук всегда рождается из тишины, и его печальная одухотворенность не нуждается в переводе. Пять призывов в день, и каждый раз я бываю взволнован.

2 июля 1951 года, Танжер

На днях, за одним из редких семейных обедов, П. спросила меня, чем я занимаюсь. Я пустился было в разглагольствования о живописном воплощении призыва муэдзина в абстракции неба, но она перебила меня. До нее дошли мерзкие слухи о царящей кругом распущенности.[108] Из замкнутого детского мирка мы словно бы разом перенеслись в зал судебных заседаний. Она учинила мне допрос, и я ежился, как живая устрица, в чье холодное влажное обиталище проникает настырный нож. Я предложил ей посетить мою мастерскую и посмотреть на мою работу. Я убеждал ее в том, что живу как аскет. Она поверила в мою искренность. Я настоящее чудище… по крайней мере, так считает Пако. Он хихикает и обхватывает ручонками мою громадную голову, когда я с рыком впиваюсь губами в его тугой животик. Он не знает страха, этот карапуз.

5 июля 1951 года, Танжер

Я проснулся в холодном поту: рядом со мной лежал очередной Мухаммед, а в дверь внизу стучала П. Я отправил парня на крышу и впустил ее. Заварил чай. Она изъявила желание взглянуть на мои работы. Я придумал какую-то отговорку, потому что мне нечего ей показать. Она погладила меня так, что я понял: у нее на уме вовсе не картины. После целого дня игрищ я был измочален и к тому же немыт. Она разозлилась, что я медлю, и опрокинула мне на босую ступню обжигающий мятный чай. Я запрыгал на одной ноге, и мальчишка на крыше прыснул, чего, надеюсь, она не услышала. Вскоре П. ушла.

26 августа 1951 года, Танжер

Я проглядел свои дневники, в которых отпечатались промелькнувшие годы, и пришел в ужас от содержащихся в них откровений. Остается лишь уповать, что их никогда не прочтут. Если я добьюсь настоящей известности и мои излияния увидят свет, подвергнется ли переоценке мое творчество? Это уже не дневники, а исповедь. Не мудрые заметки, которых ждут от исчерпавшегося до дна мастера, а скорее пошлые признания распутника. Полагаю, я слишком много курю и мало бываю в веселой компании, хотя понятия не имею, где мне ее найти. Тому американцу, Полу Боулзу, о котором я уже упоминал, немалый успех принесла какая-то книга,[109] которую я не удосужился прочитать. Я пытаюсь разыскать его, но он вечно в отъезде. Я хожу в бар «У Дина», но он забит пьяными и проходимцами, шушукающимися по углам. Остальные — это туристы, у которых голова занята совсем другим. Мне не удалось удержаться в кругу знакомых Б.Х. Ч.Б. здесь нет. Я плюнул на светское общество.

Ч.Б. продал две мои картины богатым женщинам в Техасе. Он сообщил, что чек выписан на значительную сумму, но я-то надеялся на место в Музее современного искусства. Ч.Б. попытался утешить меня, передав слова, однажды слышанные им от Пикассо: «Музеи — это просто скопища лжи». Легко так говорить, когда твои картины висят в лучших из них во всех странах мира.

17 октября 1951 года, Танжер

Р. сказал мне, что Г. снова беременна. После предыдущих родов он и счастлив и напуган одновременно. Я просто поражаюсь тому, до чего чувствительным может быть этот образец бессердечия. Он содрогается, вспоминая о ее страданиях. Когда я рассказал П. об этой беременности, она посмотрела на меня с тоской, и я понял, зачем она приходила в июле ко мне в мастерскую.

8 февраля 1952 года, Танжер

Р. продал все наши суда конкурентам, и они дали высшую рыночную цену. Он также освободил товарные склады и сдал их в аренду тем же людям, которые купили суда. Я очень удивился, но он заверил меня, что контрабандный бизнес доживает последние деньки, потому что между США и Испанией начались переговоры. Американцы хотят понастроить в Европе базы, чтобы противостоять советской угрозе. Франко впустит их в страну, потому что хочет остаться у власти. Завяжутся торговые отношения.

20 апреля 1952 года, Танжер

Г. рожала, и гораздо тяжелее, чем прежде. Осложнения были таковы, что врачи даже спросили Р., кого им спасать: жену или ребенка? Он выбрал Г., потому что не может без нее жить. Узнав о таком решении, Г. поднатужилась и разрешилась вроде бы нормальным младенцем. Это столкновение почти что с трагедией сблизило нас с П. и несколько оживило нашу былую страсть. Она приходит ко мне в мастерскую после обеда, я работаю и занимаюсь с ней любовью. Пишется лучше, чем прежде, но воскресить утраченное все же не удается.

18 ноября 1952 года, Танжер

На приеме в отеле «Эль Минзах» я познакомился с испанкой Мерседес, женой американского банкира. Ее муж покупал мои картины в галерее Ч.Б. в Нью-Йорке, так что она приветствовала меня как старого приятеля. После прожитых в Америке лет она выглядит очень стильно, не то что испанки из-за пролива. Я пригласил ее в мастерскую, и она приехала в «кадиллаке» с шофером, которого отослала обратно. Я заварил чай. Опершись о перила балкона, она смотрела на море. У нее мальчишеская фигура, узкие бедра, маленькие груди и стройные мускулистые ноги. Я показал ей некоторые свои танжерские пейзажи, и она подметила, что кубистские элементы Брака, парящие в пылающих полосах цвета, роднят их с картинами Ротко, виденными ею в Нью-Йорке Я был покорен ее умом. Нас потянуло друг к другу, и очень скоро я узнал, на что способно это изящное тело или, вернее, естество. Ее естество насквозь греховно. На пике экстаза М. впала в такое неистовство, когда ничто не существует (кроме меня, разумеется, о кого бился ее зад). При этом она выла, как волчица. Мы повалились на пол и долго лежали без движения. Глаза у нее были мутные, губы белые, щеки пылали, а на шее пульсировала толстая, как веревка, жила, налитая темной утробной кровью. Это потрясающе — найти такую изысканность, пронизанную низменными животными желаниями. Но это и опасно. М., похоже, способна увести меня через границы в те сферы, где все дозволено. Ирония ситуации заключается в том, что мы находимся в Танжере, в плену международной зоны Марокко, на африканском форпосте, где рождается новое общество. Общество, в котором нет никаких принципов. Правящий комитет по сути недоверчивых европейских стран сотворил дозволенный хаос, в котором выковывается новый сорт людей.

Тех, что не придерживаются обычных законов общежития, а стремятся лишь к удовлетворению собственных потребностей. Здесь не облагаемое налогами, неконтролируемое предпринимательство поддерживается отказом общества от всяческой морали. Мы — микрокосм будущего современного мира, культура, выращиваемая в чашке Петри в лаборатории рода человеческого. Никто не скажет: «О, Танжер, хорошее было времечко», потому что у каждого свой Танжер. Вот за это мы и дрались как псы по всему миру в течение последних сорока лет.

15 марта 1953 года, Танжер

Продав все наши суда, Р. купил яхту. Щегольскую игрушку. Вероятно, я и сам мог бы позволить себе такую прихоть на деньги, заработанные за годы партнерства и поступающие от продажи моих картин, которая стала возможной благодаря связям М. в Нью-Йорке, но это бы меня не порадовало. Мне почти сорок лет, я явно преуспеваю, но я сознаю свою проблему. Ни одного из своих успехов я не добился сам. Р. расписал всю мою жизнь в не меньшей степени, чем Легион. П. была моей музой, и если бы не она, я никогда не сделал бы тех угольных набросков. М. создала мне репутацию среди американцев, так что я хорошо продаюсь в Нью-Йорке. Но я скорлупа. Постучи в меня, и гулко отзовется пустота.

2 апреля 1953 года, Танжер

Успех Пола Боулза привлек в нашу маленькую Утопию толпу американских писателей и художников. Я познакомился с неким Уильямом Берроузом,[110] который, как мне кажется, только тем и примечателен, что таскает на себе тяжелое бремя славы. В Мехико, исполняя номер «Вильгельм Телль», он промазал по стакану, который поставила себе на голову его жена, и пуля продырявила ей череп. Американец, рассказавший мне эту историю, с таким озорным испугом таращил глаза, словно это был эпизод из только что просмотренного им фильма. Я взглянул через грязный зал бара «Ла Map Чика» туда, где сидел У.Б., готовясь узреть зловещий лик женоубийцы, но увидел заурядного банковского клерка, точно такого, каких полно в центре города, разве что у этого череп фигуры с картины Эдварда Мунка «Крик». Когда мы познакомились, я сказал ему о подмеченном мной сходстве, и он ответил: «Просто уму непостижимо, как этот сукин сын сумел прозреть будущее. Мать его за ногу. Знаете, я сам иногда вижу небо именно таким… один к одному. Как бы это сказать… кровавым. Дьявольски кровавым». Магнетизм У.Б. заключается в бурлящей в нем свирепости. Он изливает ее на всех, кто ему неприятен, но я полагаю, настоящую свирепость приберегает для себя. Он похож на воющего зверя, и мне вспоминается тот сумасшедший мальчишка в ошейнике, которого Р. видел много лет назад на деревенском дворе. Это приближает меня к пониманию того, почему я взялся за перо.

28 июня 1953 года, Танжер

У меня три жизни. С П. и детьми я соблюдаю приличия. Правила придуманы для ограниченных умов. Я мягок и почти весел, тогда как моя грудь готова лопнуть от подавляемой внутренней зевоты. Я смотрю на П., идеальную мать, и удивляюсь, как она вообще могла быть моей музой. У меня есть своя жизнь в мастерской. Работа продолжается. Танжерские пейзажи эволюционировали. Необъятные багровые небеса истекают кровью на огромный черный континент, а между ними втиснута конечная цивилизация. Работа прерывается потоком мальчишек, забегающих, чтобы заработать несколько песет. Моя третья жизнь — с М., моей собеседницей и растлительницей.

23 октября 1953 года, Танжер

Ч.Б. пригласил меня и П. на вечер к Б.Х. Мне не нравится подобное просачивание одной жизни в другую. Мы отправились во дворец Сиди Хосни и, как обычно, поджидали хозяйку среди ее сказочной роскоши. П. скучала, Ч.Б. увел ее и, будучи мужчиной что надо, сумел очаровать даже своим ломаным испанским. Б.Х. появилась, когда я уже собрался предложить уйти. Хозяйка постепенно приближалась к нам, обходя гостей, а при виде П. загорелась какой-то идеей. Она повела нас в комнату, охраняемую дылдой нубийцем, и только тут я вспомнил, что ничего не сказал П. о продаже рисунка. Б.Х. подвела ее прямо к моему шедевру, висевшему на почетном месте рядом с Пикассо. П. вздрогнула, словно увидела, что кого-то из ее детей ударили. По брошенному на меня зеленому взгляду я понял, что она считает это предательством. Б.Х., которая уже успела выпить, ничего не заметила, а Ч.Б. догадался увести нас. По дороге домой П. молчала, только ее каблучки поцокивали по булыжникам касбы. Я тащился сзади, как нищий, которому отказали в нескольких монетках.

19 февраля 1954 года, Танжер

Р. уехал в Рабат и Фес для переговоров с французской и марокканской администрацией. Он предлагал мне присоединиться к нему, но я работаю над несколькими большими абстрактными полотнами, которые, надеюсь, позволят мне подняться над тем, что М. называет «списком именитых художников второй величины». Она хочет, чтобы мое имя стояло в одном ряду с такими заатлантическими именами, как Джексон Поллок, Марк Ротко и Биллем де Кунинг. Она считает мою пейзажную живопись не менее выразительной, чем у Ротко. Я смотрю на картины Ротко и понимаю, что у него другой подход к его теме. Он ищет в ней высокий, духовный элемент, а я тяготею к тьме и упадку.

3 марта 1954 года, Танжер

Р. вернулся из своей поездки страшно довольный: чиновники его обнадежили. Он встревожил меня заявлением, что заключил какую-то сделку с марокканцами. Я предупредил его, что марокканцы очень себе на уме — они способны обвести вокруг пальца даже самого прожженного ловкача. Он отверг такую возможность и велел мне не беспокоиться. Меня это никаким боком не коснется.

18 июня 1954 года, Танжер

Однажды днем я забежал к себе домой и очень удивился, не застав там П. Дети играли во дворике. Пако изображал тореро, а его маленькая сестренка — быка. Он лихо крутил в воздухе своей рубахой, а малышка путалась в ней и, выпутавшись, визжала от восторга. Понятия не имею, как возникла эта забава, потому что Пако никогда не видел боя быков. Я от них отдалился. Но где же все-таки была П.? Никто этого не знал. Я повозился с детьми, сыграв для Пако роль toro, с которым сладить чуть потруднее. Я поразился тому, насколько ловко он обращается с рубашкой, и в какой-то степени понял ликование Мануэлы. Однако мне это быстро наскучило, и я вернулся в свою мастерскую.

20 декабря 1954 года, Танжер

Мы чудом избежали полного краха. Цены на недвижимость рухнули. Всеобщие надежды на то, что Танжер превратится в африканское Монако, улетучились. Р. мгновенно изъял из оборота весь свой капитал, и мы полетели в Швейцарию, где он открыл счет на мое имя и положил на него фантастическую сумму — 85 ООО долларов, львиную долю той прибыли, которую принесло мне наше десятилетнее партнерство. Я спорить не стал, и мы устроили праздничный ужин. Это конец целой эпохи. Теперь у Р. собственный путь в бизнесе. В конце трапезы мы обнялись.

17 мая 1955 года, Танжер

В кои-то веки П. явилась ко мне в мастерскую. Она провела здесь три дня, и каждый день после обеда мы занимались любовью. М. уехала в Париж со своим мужем, и только один случайный мальчик постучал в дверь; пришлось отослать его прочь с компенсацией. Я был озадачен ее внезапной пылкостью, но в конце концов сообразил, что в отсутствие М. больше времени проводил с семьей и опять принят в ее лоно.

После ухода П. я лежал под присобранной противомоскитной сеткой, и ее текучая кисея навела меня на мысль о родах, об отходящих водах. Не подбили ли меня на зачатие еще одного ребенка? — подумалось мне.

11 июля 1955 года, Танжер

Бывает же, чтобы все так сходилось. Сегодня мне исполнилось сорок лет. П. сообщила мне, что я снова буду отцом. Р. положил на мой счет еще 25 ООО долларов, и наша компания официально перестала существовать. Муж М. попросил о разводе и готов откупиться солидной суммой (причина — двадцатидвухлетняя девица из Техаса). Я отказался от абстракций и вернулся к формам. Возможно, меня подвиг на это де Кунинг, совершивший рывок от хаотических нагромождений «Ямы» к «Женщинам». А может, и нет. Может, я просто гонюсь за мечтой Ч.Б., да и своей собственной. Я работал, пока не начало смеркаться. Собираюсь пойти поужинать с семьей. Внутри ничего, кроме отчаяния.

1 ноября 1955 года, Танжер

В прошлом месяце султану Мухаммеду V разрешили вернуться из ссылки на Мадагаскаре, куда французы отправили его три года тому назад. Он должен вот-вот прибыть. Это начало конца, хотя по иммигрантам этого не скажешь. Земля под ними горит, а им наплевать — они веселятся. Я горю желанием свидеться с М., которая уже несколько месяцев занимается своим разводом. Всех нас истребит огонь.

12 января 1956 года, Танжер

Еще один сын, которого я решил назвать Хавьером. Это имя мне всегда нравилось и не имеет никакого отношения к семье. Впервые я смотрю на свое чадо и чувствую не то чтобы прилив отцовской любви, а безумную надежду. Почему-то этот младенец со сжатыми кулачками и крепко зажмуренными глазками преисполняет меня верой в то, что великие дела возможны. Он единственный светлячок в моей перевалившей через сорокалетний рубеж жизни.

28 июня 1956 года, Танжер

Я лежу под сеткой с Хавьером на груди. Пальчики его раскоряченных по-лягушачьи ножек упираются мне в живот. Моя ладонь накрывает всю его спинку. Он спит и время от времени бессознательно хватает губками мой сосок, проверяя, не окажется ли там немножко молока. Как быстро в наши жизни входит разочарование!

Когда я работаю, он лежит на одеяле. Я подробно рассказываю ему о картинах, о замыслах, о влияниях. Он медленно сдвигает и раздвигает ладошки и ступни, будто беззвучно мне аплодируя. Я смотрю на него и чувствую, что даю трещину. Его мягкое крошечное тельце, его большие карие глаза, его покрытая пушком голова — все это соединяется в натиске, и, словно поддетый всунутым между ребер зубилом, я распахиваюсь.

Воскресенье, 22 апреля 2001 года,

дом Фалькона, улица Байлен, Севилья

Первой в одиннадцать утра явилась Хуанита, племянница Энкарнасьон. Фалькон еще нетвердо держался на ногах после большой дозы снотворного. Дополнительная таблетка, принятая им в четыре часа утра, чуть не угробила его.

Он принял душ и надел серые брюки, оказавшиеся такими свободными в талии, что ему пришлось искать пояс. Пиджак тоже висел у него на плечах как на вешалке. Он похудел. В зеркале отражались впалые щеки, провалившиеся, мрачные глаза. Он превращался в свое собственное представление о сумасшедшем.

Хуанита металась по кухне в темных пухлых кроссовках, которые взвизгивали, чиркая по полу. Когда она приветственно мотнула головой, лавина черных волос качнулась у нее за спиной. Фалькон проверил запасы мансанильи в холодильнике и спустился в винный погреб за красным вином к жареному барашку.

Погреб располагался в задней части дома под мастерской. В этом темном помещении Фалькон проявлял пленки и печатал фотографии, но он не заходил в него с тех пор, как расстался с Инес. Фотопринадлежности валялись в углу. От стены до стены была протянута леска с прищепками для мокрых отпечатков. Фалькон обожал этот трепет открытия, когда чистый лист плавно погружался в проявитель и из воды медленно выступало лицо. А не то же ли самое у него в голове? Может, прячущимся в ней образам только и нужно чуть-чуть проявителя, чтобы они обрели очертания, прошли через его сознание и разрешили загадку?

Металлические стеллажи для бутылок были разделены на две части: французские и испанские вина. Фалькон никогда не прикасался к французским винам: все они были куплены его отцом и стоили дорого. Но сегодня ему хотелось праздника. Последние абзацы, прочитанные им прошлой ночью, растрогали его до слез, и он чувствовал потребность выпить за любовь, которую питал к нему его покойный родитель. Их глубокая внутренняя связь получила новое подтверждение, и он уже чуть мягче смотрел на все пороки и измены отца. Фалькон снял со стеллажа «Шато Дюар-Милон-Ротшильд», «Шато Жискур», «Монтраше», «Поммар», «Кло-дез-Юрсюль». Отнеся бутылки наверх, в столовую, он поставил их на буфетную полку. Возвращаясь из погреба во второй раз, он увидел в нише над дверью сосуд, похожий на погребальную урну, которого никогда прежде не замечал.

Сосуд был не более пятнадцати сантиметров высотой, слишком маленький, чтобы вместить человеческий прах. Фалькон взял его и перенес на столик, включил верхний свет. Пробка представляла собой простой глиняный конус, запечатанный воском. На неглазурованной терракоте не было никаких надписей. Фалькон взломал воск, вынул пробку и перевернул сосуд. На стол посыпались желтоватые крупинки. Он поворошил образовавшуюся кучку пальцем. Среди крупинок попадались и коричневые. Те, что побольше, были довольно острыми. Вдруг от этой трухи на Фалькона повеяло какой-то жутью, ему показалось, что это раздробленные кости. Преисполнившись отвращением, он поспешил уйти.

Первым приехал Пако со своим семейством. Женщины поднялись наверх, дети принялись носиться по галерее, а Пако втащил в дом целый jamon, который привез из Хабуго. Они нашли в буфете стойку для окорока и закрепили в ней jamon. Пако заточил длинный узкий нож и принялся нарезать тончайшими ломтиками нежное темно-красное мясо, а Хавьер тем временем наполнил бокалы мансанильей.

Хуанита накрыла стол во внутреннем дворике и вынесла маслины и прочие pinchos.[111] Пако выставил блюдо с окороком. Прибыла Мануэла со своей компанией, и все они стояли во дворике, потягивая мансанилью и покрикивая на носившихся сломя голову детей. Из взрослых гостей только сестра Алехандро, сама тощая как богомол, не сказала Хавьеру о его нездоровой худобе.

Пако был в приподнятом настроении и оживленно болтал о своих чудесных быках, которых привезли в это утро для завтрашней корриды. Хотя рана, нанесенная рогом соперника красавцу retinto, еще не совсем затянулась, бык был очень силен. Пако называл его Фаворитом. Единственное, о чем он предупредил Хавьера, — это что кончики рогов у него необычно загнуты вверх и близко сведены. Даже если бык низко опустит голову, атаковать его спереди будет трудно.

В четыре часа был подан жареный барашек, и они уселись за стол. Мануэла тотчас же оценила качество вина и спросила, сколько еще бутылок припрятал братишка. Чтобы отвлечь ее внимание, Хавьер рассказал ей о маленькой урне. Мануэла загорелась желанием ее увидеть, и, когда с едой было покончено и Пако закуривал свою первую «Монтекристо», Хавьер принес урну из погреба. Мануэла сразу же узнала ее.

— Очень странно, — сказала она. — Не понимаю, как папа потерял мамины драгоценности, а это же притащил сюда из Танжера.

— Брось, Мануэла, он сроду ничего не выбрасывал, — вставил Пако.

— Но это мамина вещь. Я ее помню. Она стояла на туалетном столике с зеркалом дня два-три… примерно за месяц до того, как мама умерла. Я спросила ее, что это такое, потому что эта штуковина очень отличалась от всего, что она держала на туалетном столике. Я думала, может, внутри какое-то снадобье от той берберки, которая была ее горничной. Мама сказала, что в этом сосуде заключен дух чистого гения и его ни в коем случае нельзя открывать… странно, да?

— Она просто забавляла тебя, Мануэла, — заметил Пако.

— Я вижу, ты вытащил пробку, — обратилась она к Хавьеру. — Ну и как, нашелся там дух?

— Нет, — ответил Хавьер. — Кучка каких-то толченых костей или зубов.

— Звучит не слишком духовно, — произнес Пако.

— Скорее жутко, — уточнил Хавьер.

— Уж тебе-то, наглядевшемуся на кровь, стыдно пугаться горстки сухих старых костей, братишка, — сказала Мануэла.

— Но толченых? Мне это показалось диким.

— Откуда тебе известно, что они человечьи? Может, это кости старой коровы или что-то в этом роде.

— Но тогда при чем тут «дух чистого гения»? — спросил Хавьер.

— Ты разве не знаешь, откуда у мамы этот сосуд? — заговорил Пако. — Ей дал его отец… сто лет назад. Тогда в доме творилось что-то странное. Неужели не помнишь? Мама развела во дворике костер. Мы вернулись из школы, а под фиговым деревом черное пятно.

— Он был еще совсем крошечный, — вступилась Мануэла. — Но ты прав, на следующий день папа вручил ей эту штуку. И еще одна странность — та замечательная статуэтка, которую он годом раньше подарил маме на день рожденья… она исчезла. Мама еще держала ее рядом со своим зеркалом. Она действительно любила эту вещь. Я спросила ее, что с ней случилось, и она просто ответила: «Бог дал, Бог и взял».

— Примерно в это же время мама начала почти каждый день ходить к мессе, — продолжал вспоминать Пако.

— Да, а раньше и раз в неделю не выбиралась, — подхватила Мануэла. — И еще она перестала носить кольца. Только иногда надевала тот дешевенький агатовый кубик, который папа подарил ей на день рожденья. Это-то ты наверняка помнишь, братишка.

— Нет, не помню.

— Папа ведь дал подарок тебе, чтобы ты преподнес его за праздничным столом. Мама развернула коробочку, крышка отскочила и стукнула тебя по носу, и тут раскрылся бумажный цветок. Внутри цветка лежало кольцо. Получилось очень романтично. Мама была тронута. Я помню выражение ее лица.

— Она, должно быть, знала, что с ней что-то случится, — сказал Пако. — Все время ходила к мессе, носила только то колечко, которое подарил ей отец. То же самое было и со мной, перед тем как меня пырнул бык в «Ла-Маэстранса».

— А что именно? — поинтересовался Хавьер, зачарованный этими картинками из далекого прошлого. Он даже потрогал нос, пытаясь вспомнить, как получил по нему крышкой коробки.

— Я знал, что что-то произойдет.

— Откуда? — спросил тесть Пако, величайший из скептиков.

— Знал, и все, — ответил Пако. — Я чувствовал, что близится великий момент, но по молодости и самонадеянности полагал, что это момент славы.

— Но как ты чувствовал? — продолжал допытываться тесть.

— Ну, не знаю, — пытался объяснить Пако, помогая себе жестами, — было такое ощущение, что все сходится вместе.

— Как лучи в одной точке, — кивнул Хавьер.

— Тореадоры всегда очень суеверны, — заявил тесть.

— Ну да, когда так рискуешь жизнью… все имеет значение, — сказал Пако. — Звезды, планеты…

— Они сходят ради тебя с орбит, что ли? — не унимался тесть.

— Я преувеличиваю, — ответил Пако. — Может, это просто было шестое чувство. Может, только оглядываясь назад, я вижу какой-то особый смысл в событии, которое в считанные секунды перечеркнуло мою молодость.

— Прости, Пако, — смутился тесть. — У меня и в мыслях не было приуменьшать…

— Но поэтому я и хотел быть матадором, — продолжал Пако. — Мне нравилась определенность опасности. Это как проживать жизнь с осознанием всех ее подвохов. Случилось лишь то, что я неверно истолковал знаки. Никто не смог бы предсказать то несчастье. Пока я раззадоривал быка мулетой, он ни разу не свернул за ней направо, носился исключительно по прямой и вдруг… когда я оказался как раз над рогами, боднул с изворотом вправо. Как бы то ни было, мне посчастливилось остаться в живых. Это как мама сказала Мануэле: «Бог дал, Бог и взял». Без всяких причин.

На этом обед закончился, и Мануэла со своей компанией уехала. Семейство Пако и его родственники со стороны жены пошли наверх соснуть. Хавьер и Пако остались сидеть во дворике с бутылкой бренди. Пако сильно наклюкался.

— Может, ты был слишком умным для тореро, — начал Хавьер.

— Я жутко учился в школе.

— Тогда, может, ты слишком много думал.

— Да ничего подобного, — отмахнулся Пако. — Это уже потом пришли раздумья. Когда бык меня покалечил, я занялся наведением порядка у себя в голове. Все сообщения и видеоматериалы о моих звездных мгновениях, которых никогда не было и никогда не будет, отправились в мусорное ведро. После этого я ощутил жуткую пустоту. Меня мучили ночные кошмары, и все решили, что я заново переживаю тот жуткий момент, но для меня-то это было в прошлом. Мои страшные сны были о будущем.

Пако налил себе еще бренди и подвинул бутылку Хавьеру; тот покачал головой. Пако перекатил через стол цилиндрическую сигару, и Хавьер тем же путем отправил ее ему обратно.

— Образец самообладания, — буркнул старший брат.

— Ты и в самом деле так думаешь? — спросил Хавьер, чуть не расхохотавшись.

— Да-да. Ты всегда спокоен и невозмутим. Не то что я. Я был в полном мраке. Нога как тряпка, и никаких перспектив. Ты же знаешь, меня спас папа. Он устроил меня на ферме. Купил мне первое стадо. Он дисциплинировал меня… задал направление.

— Конечно, он был солдатом и понимал, что нужно мужчине, — сказал Хавьер, сознавая, что ради Пако несколько приукрашивает правду.

— Ты все еще читаешь его дневники?

— Почти каждую ночь.

— Это как-то меняет твое отношение к нему?

— Видишь ли, он писал абсолютно, до ужаса честно. И это заставляет меня восхищаться им, но его откровения… — ответил Хавьер, помотав головой.

— С каких пор он был в Легионе? — спросил Пако. — Они ведь творили черт-те что, эти легионеры, ты ведь знаешь.

— Он участвовал в нескольких кровавых акциях истребления в Испании во время гражданской войны и в России во время Второй мировой войны. Какая-то доля зверства, приобретенного им в этих войнах, продолжала жить в нем, даже когда он перебрался в Танжер.

— Мы не замечали ничего подобного, — сказал Пако.

— Зато в своем бизнесе он пользовался теми же методами, что на войне… Методами устрашения, — объяснил Хавьер. — И это прекратилось только тогда, когда он полностью посвятил себя живописи.

— Думаешь, живопись помогла ему?

— Я думаю, что он выплескивал в нее свою ожесточенность, — ответил Хавьер. — Славу ему принесли Фальконовы «ню», но многие его абстрактные картины порождены опустошенностью, злобой, безысходностью и порочностью.

— Порочностью?

— Читать эти дневники все равно что заниматься уголовным расследованием, — продолжал Хавьер. — Постепенно все выходит наружу. Вся тайная жизнь. Обществу — да и нам тоже — было открыто только то, на что прилично смотреть, но, по-моему, ему так и не удалось изжить в себе жестокость. Она проявлялась по-разному. Ты ведь знаешь, что часто, продав картину, он тут же бежал наверх и писал точную ее копию? Он всегда смеялся последним.

— Послушать тебя, так он был не таким уж приятным парнем.

— Приятным? Где в наши дни найдешь приятного парня? Все мы сложные и тяжелые люди, — откликнулся Хавьер. — Просто у папы были свои трудности в безжалостное время.

— А он объясняет, почему вступил в Легион?

— Это единственное, о чем он молчит. Он только упоминает о каком-то «инциденте». Если учесть, что во всем остальном он до безобразия откровенен, это наверняка было что-то ужасное. Что-то, изменившее его жизнь и засевшее занозой у него в сердце.

— Да он был совсем ребенком! — воскликнул Пако. — Что, черт возьми, может с тобой случиться, когда тебе всего шестнадцать?

— Много чего. Звякнул дверной звонок.

— Это Пепе, — сказал Хавьер.

Пепе Леаль, высокий и необычайно стройный, стоял перед дверью, вытянувшись по струнке и чуть запрокинув назад голову, как воплощенное ожидание. Он всегда сохранял серьезность и никогда не выходил из дому без пиджака и галстука. Никто не видел его даже в джинсах. У Пепе был вид мальчика, только что вернувшегося из частной школы, а вовсе не удальца, который выйдет на бой с пятисоткилограммовым быком и заколет его красивым и ловким движением.

Родственники обнялись. Хавьер повел Пепе в столовую, придерживая его за плечо. Пако тоже заключил юношу в объятия. Они сели бок о бок, но Пепе — Хавьер и прежде это замечал — оставался как бы сам по себе. И вовсе не потому, что имел великолепную выправку, пил только воду и сидел несколько отодвинувшись от стола. От простых смертных матадора отличало то, что он постоянно смотрел в лицо страху и побеждал его. Причем полностью отрешиться от страха не удавалось еще никому. Всякий раз, выходя на арену для смертельной схватки, Пепе заново преодолевал себя.

Хавьер видел его перед боем: дрожащий и мертвенно-бледный, он сидел в гостиничном номере, не уповая ни на Бога, в которого не верил, ни на людей, которые ничем не могли ему помочь. Он был просто оцепеневшим от ужаса существом. Затем его начинали одевать, и это запускало процесс. По мере того как смыкались на нем застежки traje de luces — его профессионального костюма, — страх усмирялся. Он больше не просачивался наружу, наводняя комнату невидимой заразой. «Светозарное одеяние» оказывало на Пепе магическое действие, напоминая о блестящей церемонии посвящения, сделавшей его полноправным тореро. А может, оно просто олицетворяло благородство профессии, и тому, кто в него облачался, ничего не оставалось, как держаться с подобающим достоинством. Тем не менее оно не избавляло от страха, а просто загоняло его внутрь.

— Ты в отличной форме, Пепе, — сказал Пако. — Как себя чувствуешь?

— Как обычно, — весело ответил он. — А как быки?

— Хавьер рассказывал тебе о моем Фаворите?

Пепе кивнул.

— Если ты его одолеешь, тебе никогда больше не придется сидеть сложа руки в ожидании контракта. Это как пить дать. Мадрид, Севилья и Барселона будут твоими.

Пепе снова кивнул: нервное напряжение лишило его дара речи. Пако описал ему других быков и, чувствуя, что Пепе хочет остаться наедине с Хавьером, извинился и отправился вздремнуть. Пепе позволил себе немножко обмякнуть.

— У вас изнуренный вид, Хавьер. Наверно, много работы, — сказал Пепе.

— Да, я даже сбросил вес.

— Вы сможете зайти ко мне в отель перед боем?

— Ну конечно, я постараюсь. Уверен, что мое расследование продержится без меня несколько часов.

— Вы всегда мне помогаете.

— Я тебе больше не нужен, — произнес Хавьер.

— Нет, нужны. Это очень важно для меня.

— А как твой страх?

— Без изменений. В этом я постоянен. У меня есть своя планка… но хотелось бы спустить ее пониже.

— Мне было бы интересно узнать, — сказал Хавьер, уцепившись за подвернувшуюся возможность, — как ты справляешься со страхом.

— Так же, как вы, когда сталкиваетесь с вооруженным бандитом.

— Я имел в виду другой страх.

— Страх один, идешь ли ты на верную смерть, или кто-то говорит: «У-у-у!»

— Да ты прямо-таки специалист! — воскликнул Хавьер, рассмеявшись и ласково похлопав Пепе по спине. Может, об этом не стоило говорить, подумал он, а то я только сбиваю его с толку своими глупостями.

— Скажите, что вас беспокоит, Хавьер, — произнес юноша. — Вы правы, я кое-что понимаю в страхах. Мне хотелось бы вам помочь.

— Я с тобой согласен… мы оба боимся того, что угрожает нам извне… Ты боишься быка, а я — бандита с оружием. Оба они непредсказуемы. Но они — всего лишь мгновения страха. Мы мучаемся ужасными предчувствиями, переступаем через них, и они уходят.

— Вот-вот. Вы знаете об этом столько же, сколько и я. Победу над страхом дают профессионализм, готовность рисковать и неизбежность риска.

— Неизбежность?

— Государство обязывает вас бороться с опасными преступниками от имени граждан Севильи. Контракт обязывает меня сражаться с быком. Это долг, от исполнения которого нам никак нельзя уклониться, иначе мы лишимся работы. Так что неизбежность помогает.

— Твой страх позора сильнее твоего страха перед быком.

— Если вспомнить всех солдат, сражавшихся во всех войнах, в которых использовалось самое разрушительное оружие… сколько было среди них трусов? Сколькие сбежали с поля сражения? Очень немногие.

— Возможно, это означает, что наша способность смиряться с судьбой безгранична?

— Зачем пытаться управлять неуправляемым? Я могу завтра отказаться от карьеры матадора, потому что слишком боюсь увечий и смерти, и буду по-прежнему переходить запруженные машинами улицы, ездить в транспорте и летать на самолетах, где каждого подстерегает бесславный конец.

— Все так, это неизбежность. А как насчет готовности рисковать? — спросил Хавьер. — По-моему, это похоже на храбрость.

— Так оно и есть. Мы смелые люди. Мы вынуждены быть такими. Это не бесстрашие. Это осознание своей слабости и готовность ее преодолеть.

— Ты часто ведешь подобные разговоры?

— Случается. С матадорами, у которых в голове водятся хоть какие-то мысли. Среди людей моей профессии нет великих мыслителей. Но нам всем приходится переламывать себя, даже величайшим из нас. Что сказал Пакирри, когда интервьюер спросил его, что труднее всего сделать, когда стоишь перед быком? Он сказал: «Вонзить клинок». Коротко и ясно.

— Когда я в первый раз шел брать вооруженного преступника, мой шеф дал мне такое наставление: «Помни, Фалькон, мужество всегда ретроспективно. Только задним числом понимаешь, что у тебя его хватает».

— Это правда, — сказал Пепе. — Потому мы и можем разговаривать, Хавьер.

— Но сейчас мной владеет совсем другой страх, — заговорил Фалькон, — страх, с которым я никогда прежде не сталкивался. Я изо дня в день живу под его гнетом, и самое худшее то, что поблизости нет ни бандита, ни быка. Моя смелость тут ни при чем, поскольку мне некому противостоять… кроме самого себя.

Пепе нахмурился. Он очень хотел помочь. И Фалькон решил оставить его в покое.

— Ну ладно, не важно, — сказал он. — Жалею, что об этом заговорил. Просто мне было интересно, есть ли у матадоров, постоянно ходящих по лезвию бритвы, какие-нибудь профессиональные приемы, помогающие переключиться, забыть?..

— Никаких, — отрезал Пепе. — Мы никогда себя не обманываем. В том-то и штука, что нам необходим страх. Как он ни неприятен, мы приветствуем его, потому что именно страх помогает нам видеть. Он наш спаситель.

7 июля 1956 года, Танжер

Мне следовало бы больше интересоваться происходящими событиями. Я по-прежнему пью кофе с Р. в «Кафе де Пари», где только и разговоров что о независимом Марокко и о том, что будет с нами, сибаритствующей публикой, здесь, в Танжере. (По-моему, я тут один сибаритствую, а все остальные укрываются от налогов.) Но мне плевать. Я плыву по течению. Мне даже не нужно часто курить, потому что у меня и без того состояние невесомости. Моя мастерская с лепечущим (но никогда не орущим) Хавьером просто рай земной. Я тут недавно даже сам себя испугал: как-то поздно вечером, когда я занес перо над этим дневником, голос внутри меня вдруг произнес: «Ты счастлив». Я задумался, и тотчас умиротворенность была сметена тревожными мыслями. От М. по-прежнему ни слуху ни духу. Узкие переулки медины словно наполнены парами бензина — достаточно искры, и все взлетит в воздух. Аборигены предвкушают независимость. Они стоят на ее пороге и уверены, что теперь будут так же свободны и богаты, как иммигранты. Процесс затягивается, и в народе растут гнев и разочарование.

18 августа 1956 года, Танжер

В медине беспорядки, выплескивающиеся в Гран-Соко. Европейцы и американцы не отваживаются выходить из дому. Окна выбиты, лавки разграблены. Женщины по ночам улюлюкают, пугая европейцев этими животными, таящими скрытую угрозу звуками, похожими на хохот гиен или течных лисиц. Утром на улицы высыпают мужчины и мальчики, распевающие «Istiqlal» (гимн независимости) и салютующие тремя пальцами (Аллах, султан, Марокко). Портреты Мухаммеда V покачиваются над мирной толпой, а потом обстановка опять ухудшается. Я сижу дома. П. нервничает, особенно по ночам, и теплое молоко уже не оказывает на нее успокаивающего действия. Теперь служанка-берберка пропускает теплое молоко через толченый миндаль, что налаживает пищеварение и умеряет тревогу. Здорово действует. Эти люди знают то, что мы давно забыли.

26 октября 1956 года, Танжер

Свершилось. Статус Танжера аннулирован. Международному правлению пришел конец, но в нашей деловой Утопии будут действовать существующие финансовые, валютные, экономические и коммерческие порядки до тех пор, пока султан не выступит с собственными предложениями. Деловые знакомые Р. уверяют, что разительных изменений не предвидится. Насколько же все-таки деньги сильнее даже национальной гордости и исламского рвения (хотя власти и запретили продажу спиртного в радиусе пятидесяти метров от мечети, так что все мои любимые забегаловки закрылись). У Р. и в мыслях нет уехать. Я по-прежнему вижу его в «Кафе де Пари», но теперь он окружен мужчинами в джелабах, в фесках и в очках в толстой оправе.

26 октября 1956 года, Танжер

Теперь я знаю, почему М. так глухо молчала. Один американский писатель (в наши дни каждый второй — писатель), похваляющийся своей дружбой с де Кунингом, встретил М. на обеде в Нью-Йорке. М. была со своим новым мужем, шестидесятидевятилетним филантропом и коллекционером Мильтоном Гарднером. Эта новость ошеломила меня, превратив в истукана с глупо хлопающими глазами. Я, естественно, почувствовал себя обманутым, но потом я спросил себя: а на что, собственно, я рассчитывал? Ведь я же не собираюсь бросать П.

25 июня 1951 года, Танжер

Три дня назад приехала М. со своим новым мужем, чье полное имя — Мильтон Роршах Гарднер IV. Мы встретились на приеме в отеле «Эль Минзах». Я возрадовался и при первой же возможности попытался увести М. наверх, в один из свободных номеров, но она быстро поставила меня на место. Она познакомила меня с М.Г., оказавшимся не трясущимся старым дурнем, а высоким, внушительным и интересным мужчиной. Он ходит с тростью, а одно его колено при сгибании издает металлический щелчок. Они попросили разрешения зайти ко мне в мастерскую.

И они пришли на следующий день как раз в то время, когда я толковал свои новые «фигурные пейзажи» Хавьеру, которого теперь приходится держать в деревянном манеже. Печально, что эти композиции из сложно переплетенных человеческих тел вроде бы подразумевают некую чудесную взаимосвязь между людьми, в которую я, в общем-то, не верю. Едва увидев Хавьера, М. тотчас подхватила его на руки и унесла на балкон. Это взаимная страсть с первого взгляда. Разговаривая, мы с М.Г. то и дело косились на эту парочку, словно брошенные посреди зала партнеры на слившихся в танце влюбленных.

М.Г. очень понравились мои новые работы, но он видел рисунок П. в коллекции Б.Х. Он спросил меня, не превратил ли я этот эскиз в картину, и добавил: «Если хотите знать, это ваше будущее».

М. рассказала мне, что «старые» деньги М.Г. заработал на сталелитейном производстве, а «новые» — на фьючерсных рынках. Оказывается, на этих рынках делают ставку на будущую цену какого-нибудь продукта вроде пшеницы, сахара или даже свиных потрохов (с моей точки зрения, на работу это мало похоже). В свете такого открытия я вдруг осознал, до чего ограничен мой мирок. Ослепленный талантом, я считал искусство чем-то важным, но теперь понимаю, что пишу свои картины на потребу маленькой группке богатых людей, которые сколачивают состояния, вкладывая деньги в ветчину. Это своего рода прозрение, возможно несколько извращенное, поскольку теперь я смотрю на себя как на одну из фьючерсных спекуляций М.Г. Он разглядывает мои «свиные потроха» и размышляет, стоят ли они вложения денег. Я сказал М., что ему следовало бы купить «Освежеванную тушу» Хаима Сутина, но она не нашла в моей шутке ничего смешного, хотя, мне кажется, сам этот старый литовский еврей непременно посмеялся бы. Если вдуматься, даже пейзажи Хаима Сутина — какая-то нагроможденная требуха. Я поделился этим наблюдением с М.Г., и он сказал: «О да, ап-псолютная тшепуха!», каковая шутка пропала, потому что ему пришлось мне ее объяснять.

3 сентября 1957 года, Танжер

Р. очень доволен королевской хартией Мухаммеда V, вступившей в силу несколько дней назад. Финансовый рынок по-прежнему бесконтролен, экспорт и импорт не ограничены. Деловые круги в эйфории. Я в черной тоске. М. и М.Г. уехали. Они купили один из моих «фигуражей», так что не все плохо. Я подарил М. маленькую (премаленькую) картину, на которой изображены подвешенные в холодильной камере бычьи туши. Среди них я нарисовал себя: так же освежеванного и выпотрошенного, висящего вниз головой на крюке, продетом сквозь ахиллесово сухожилие. М. упрекнула меня в цинизме, но взяла ее со словами: «Потому что я знаю, что в один прекрасный день ты прославишься». Я назвал эту картину «На фьючерсном базаре искусства». Теперь мне неприятна моя глупая шутка, потому что я прикоснулся к ужасной правде. Я работаю не в священном мире. Я — на рынке. Вроде бы стремясь к какой-то высшей правде, мы все увязли в грязи коммерции.

Повинуясь порыву, я бросился домой и вытащил рисунки П. (я держу их не в мастерской, иначе бы целыми днями изумленно на них таращился). Я переходил от одного рисунка к другому, будто производя смотр войскам, пока не заметил, что П. тоже находится в комнате. Я сказал ей, что размышляю над тем, как продвинуться дальше в этом направлении. А она произнесла голосом пифии: «Ты не сможешь пойти дальше этих рисунков, пока не научишься смотреть в глубь них». Я спросил ее, что она имеет в виду. «Ты видишь только поверхность», — сказала она и оставила меня все в том же недоумении.

Понедельник, 23 апреля 2001 года,

Пласа-дель-Пан, Севилья

В восемь тридцать утра Фалькон уже ждал у ювелирной мастерской. Старик-ювелир появился через десять минут. Фалькон прошел за ним в комнату, всю увешанную настенными часами и полочками, на которых лежали сотни наручных и карманных часов. На верстаке валялись детали часовых механизмов.

— Разве вы не ювелир? — с удивлением спросил Фалькон.

— Бывший, — ответил старик. — Я на пенсии. Думаю, что это подходящая работа для человека моего возраста. Всегда полезно вести счет времени, когда его осталось так мало. Что вас привело ко мне?

— Я хотел бы, чтобы вы определили качество серебра в ювелирном изделии, — объяснил Фалькон, предъявляя свое полицейское удостоверение.

Старик сел, достал окуляр и вытряхнул содержимое пластикового пакетика, переданного ему инспектором, на бархатное покрытие верстака. Вставив окуляр в глаз, он взял в руки кольцо.

— Оно было нарощено, — мгновенно заключил он. — Другим серебром. Само кольцо сделано из серебра девятьсот двадцать пятой пробы, а вставка — из менее чистого сплава. Это сразу видно по тому, что она темнее. Здесь процентов двадцать добавок вместо стандартных семи с половиной.

— Откуда может быть такое серебро?

— Оно не европейское. Если бы вы сказали мне, что нашли его в Севилье или Андалузии, я бы предположил, что оно из Марокко. Оттуда прибывают горы дешевой бижутерии из подобного серебра. Когда снимаешь такое колечко, после него на пальце остается зеленоватый или сероватый след. В этом серебре высокое содержание меди.

— А что можно сказать о самом кольце? — продолжил расспросы Фалькон. — Оно откуда появилось?

— На нем нет клейма, поэтому в суде ничего не докажешь, но, по-моему, оно испанское, из тридцатых годов. Родители тогда дарили дочерям серебряные колечки, когда те становились девушками. Этот обычай не сохранился. И колечек таких больше не делают.

В полицейском управлении Фалькон направился прямо в лабораторию к Фелипе и Хорхе и вручил им скрученный из газеты кулечек с горсткой крупинок из сосуда, обнаружившегося в винном погребе. Он попросил экспертов идентифицировать их.

Рамирес и остальные члены группы ждали шефа у него в кабинете. Рамирес пустил по кругу список с фамилиями художников, принесенный им из галереи Сальгадо. В списке было больше сорока фамилий, распределенных по трем уровням вероятности.

— Э, да здесь масса имен, — заметил Фалькон.

— Помимо клиентов Сальгадо и тех, кого он забраковал, Грета включила сюда всех севильских кинохудожников, — объяснил Рамирес. — Сейчас она составляет такой же список по Мадриду.

Рамирес передал Фалькону шесть страничек, и тот положил их на письменный стол. Там он увидел адресованное ему письмо, но проигнорировал его.

— Полагаю, вам следует работать парами, — сказал Фалькон, — Он может быть опасным, и не исключено, что он ожидает нашего визита… если, конечно, он есть в этом списке. Мы разыскиваем смуглого мужчину около метра восьмидесяти ростом и весом около семидесяти килограммов. Вероятно, в нем есть примесь североафриканской крови. Он знает французский язык и в какой-то период, возможно, учился во Франции, хотя безупречно говорит по-испански. На данный момент самым важным опознавательным знаком является рана на указательном пальце правой руки и, предположительно, ссадины или синяки на костяшках левой.

Фалькон поднял пакетик с кольцом.

— Вот что оказалось в измельчителе на кухне у Сальгадо. Это женское кольцо, увеличенное до размеров тонкого мужского. Для наращивания использовано серебро низкой пробы, происходящее, возможно, из Северной Африки. Это не означает, что мы должны искать именно североафриканца. Вполне вероятно, что он испанец в нескольких поколениях. Сохраняйте беспристрастность. Я не хочу никаких расовых недоразумений. Инспектор Рамирес разделит между вами работу и даст конкретные указания.

Рамирес с компанией удалились. Фалькон наконец вскрыл лежавшее на столе письмо. В нем говорилось, что он должен быть на приеме у доктора

Давида Рато в полицейском управлении в девять тридцать утра. Фалькон вернул Рамиреса и спросил, кто такой этот доктор.

— Это полицейский психолог, — сообщил Рамирес.

— Он хочет меня видеть.

— Возможно, это просто рутинное собеседование.

— Но раньше мне не случалось их проходить.

— Они проверяют полицейских, переживших сильный стресс, — объяснил Рамирес. — Меня освидетельствовали три года назад, после того, как я застрелил подозреваемого.

— Я пока еще никого не застрелил.

Рамирес пожал плечами. Фалькон напомнил ему о встрече с судебным следователем Кальдероном, назначенной на полдень. Рамирес ушел, уведя с собой группу. Фалькон позвонил Лобо и узнал от секретарши, что тот отбыл на весь день. По лбу старшего инспектора струями потек пот. Он прижал к голове носовой платок, словно зажимая фонтанирующую кровью рану. Черт бы побрал это водоизвержение, подумал Фалькон. Ладони у него взмокли. Он зашел в туалет, вымыл руки, ополоснул лицо и принял орфидал.

Кабинет психолога находился на мало кем посещаемом втором этаже, откуда открывался совсем другой вид на автомобильную стоянку. Фалькона тотчас же пригласили войти. Мужчины обменялись рукопожатием и сели. Психолог выглядел лет на пятьдесят с гаком и был одет в темно-серую тройку. На письменном столе перед ним лежал одинокий листок бумаги.

— По-моему, я впервые у полицейского психолога, — начал Фалькон.

— А как же два раза в Барселоне? — полюбопытствовал врач.

Фалькон похолодел. Он напрочь забыл. Два раза в Барселоне?

— Вы расследовали взрыв автомобиля, при котором погибла двенадцатилетняя дочь политика, и перестрелку в адвокатской конторе, когда была убита мать троих детей.

— Ох, простите. Я имел в виду, что это первый раз здесь, в Севилье.

Доктор взвесил его и измерил ему давление, после чего снова занял место за столом.

— Почему вы меня вызвали? — спросил Фалькон.

— На вас сейчас два убийства, совершенных с изощренной жестокостью.

— Я видел кое-что и похуже, — солгал Фалькон.

— В полицейском управлении все считают, что это беспримерно тяжелый случай.

— Для Севильи — пожалуй, — сказал Фалькон. — Но до приезда сюда я работал в Мадриде.

— Вы весите на пять килограммов меньше своей нормы.

— На дела вроде этого тратится очень много нервной энергии.

— Во время расследования тех двух дел в Барселоне вы весили семьдесят девять килограммов, а теперь семьдесят четыре.

— Я нерегулярно питаюсь.

— С тех пор, как развелись с женой?

Фалькон ужаснулся, поняв, что легко не отделается.

— Мне готовит экономка. Мне просто некогда все съедать.

— У вас повышенное давление. Конечно, в вашем возрасте редко у кого бывает сто двадцать на семьдесят, но сто сорок на восемьдесят пять — это уже пограничные показатели, и к тому же у вас мешки под глазами. Вы хорошо спите?

— Да, я сплю очень хорошо.

— Вы принимаете какие-нибудь лекарственные средства?

— Нет, — без запинки ответил он.

— Вы не заметили никаких изменений в деятельности вашего организма? — продолжал свои расспросы Рато. — Например, потливость, диарея, потеря аппетита?

— Нет.

— А в умственной деятельности?

— Нет.

— Безостановочное кружение мыслей, потеря памяти, навязчивые состояния… вроде постоянного мытья рук?

— Нет.

— Боли в каких-нибудь суставах? В плечах? В коленях?

— Нет.

— А вам не приходит в голову, почему кого-то в полицейском управлении или на стороне могло насторожить ваше поведение?

Тут Фалькон уже не на шутку запаниковал. Диарея, от которой он только что отрекся, заявила о себе в полную силу.

— Нет, не приходит, — еле выговорил он.

— Стресс по-разному действует на людей, старший инспектор, но основные симптомы схожи. Легкий стресс — переутомление на работе плюс домашние неурядицы — может сказаться физическим недомоганием, которое заставляет вас сделать передышку. Таким звоночком бывает, например, боль в колене. Тяжелейшие формы стресса запускают один и тот же атавистический механизм, известный под названием «драться или драпать», — тот выброс адреналина, который дает вам силы броситься в бой или удрать. Мы больше не живем в мире дикой природы, но наши городские джунгли могут вызывать ту же самую реакцию. Нервные перегрузки на работе, скорбь по отцу и нелады с женой вполне способны, соединившись, спровоцировать постоянное выделение адреналина. Повышается кровяное давление. Вес снижается, потому что подавляется аппетит. Мозг начинает лихорадочно работать. Сон становится поверхностным. Организм реагирует так, словно сознание столкнулось с чем-то, чего следует бояться. Отсюда повышенное потоотделение, тревога, переходящая в страх, провалы в памяти и навязчивое прокручивание одних и тех же мыслей. У вас, старший инспектор, налицо все симптомы сильнейшего нервного перенапряжения. Скажите, когда вы в последний раз брали отгул?

— Сегодня возьму полдня.

— Я спрашиваю, когда вы брали его в последний раз?

— Не помню.

— После вашего переезда в Севилью примерно три года назад вы только один раз уходили в двухнедельный отпуск, — отчеканил доктор Рато. — А с какой нагрузкой вы работали перед тем, как приступили к этому последнему расследованию?

Мозги у Фалькона заледенели. В груди колотился страх.

— Ну, так я вам скажу, старший инспектор, — объявил Рато. — В прошлом году вы вели пятнадцать убийств, а в последний год в Мадриде аж тридцать четыре.

— И на какие это вас наводит мысли, доктор?

— Вам не кажется, что вы прячетесь от жизни в работе?

— Прячусь?

— Привлекательные стороны есть даже в вашей невеселой деятельности. Существует заведенный порядок. Существует структура. У вас есть коллеги. И так будет продолжаться столько, сколько вы захотите. Полагаю, одной писанины вам хватило бы на целый год.

— Верно.

— Реальная жизнь сложна. Отношения не складываются. Друзья приходят и уходят. А в нашем возрасте люди начинают терять близких. Нам приходится переживать утраты, перемены и разочарования, но даже среди всего этого есть место для радости. Однако ее дают лишь определенные отношения. Когда вы в последний раз занимались сексом?

Фалькон вскинулся, как от удара, с трудом подавив порыв вскочить и заметаться по комнате.

— Я вовсе не хотел вас обидеть, — произнес врач.

— Нет, конечно, нет. Просто меня об этом не спрашивали со времен моей учебы в университете.

— И никто из ваших друзей не задавал вам этот вопрос?

Где они, друзья-то? — подумал Фалькон. Равно как и подруги. Он едва сдержал слезы. Неужели жизнь прошла мимо, а он и не заметил? Когда у него в последний раз был друг? Память молчала. А ведь его другом мог бы стать Кальдерон.

— Так когда же вы в последний раз занимались сексом? — повторил свой вопрос доктор.

— С женой, еще до развода.

— А когда вы развелись?

Мозги у Фалькона заклинило.

— В прошлом году, — с усилием выговорил он.

— В каком месяце?

— В мае.

— В июле, это было в июле. Вероятно, именно поэтому вы не взяли отпуск, — заметил доктор Рато. — А когда вы в последний раз спали вместе?

Фалькону пришлось заняться неприятными подсчетами. Если мы расстались в июле, а она два месяца не позволяла мне дотрагиваться до нее, значит, это точно должен быть май.

— Вот это в мае.

— Так-так, год без секса, старший инспектор, — подытожил врач. — Ну, и как обстоит дело с вашим либидо?

Хорошо звучит — либидо, мелькнула у Фалькона мысль. Как личный пляж. Давай прошвырнемся на либидо.

— Старший инспектор?

— Вероятно, не самым лучшим образом, как вы можете догадаться.

Перед ним возник образ Консуэло Хименес, стоящей на коленях с задранной юбкой. Было ли это проявлением либидо? Он закинул ногу на ногу.

Доктор заявил, что больше его не задерживает.

— И это все? — удивился Фалькон. — Вы ничего мне не скажете?

— Я напишу отчет. Я и не должен вам ничего говорить. Разговаривать с вами будет начальство. Не я ваш работодатель.

— Но что вы сообщите начальству?

— Это не обсуждается.

— Дайте мне хотя бы общее представление, — не отступал Фалькон. — «Предписывается психбольница» или «Рекомендуется отпуск»?

— Вариантов гораздо больше.

— Вы собираетесь порекомендовать полное психиатрическое освидетельствование?

— Это было предварительное собеседование. Мы не могли не прореагировать на поступивший извне сигнал.

Не иначе как Кальдерон звякнул, решил Фалькон. После этой истории с Инес у его дома.

— Расскажите мне, пожалуйста, что вы напишете в своем отчете.

— Разговор закончен, старший инспектор.

Не по своей воле, а скорее по воле случая Фалькон вышел из стойла арены «Ла-Маэстранса», держа в руках билетик с номером Фаворита. По дороге из полицейского управления он едва не подшиб мотоциклиста и чудом не ткнулся в задок конного экипажа с туристами. Процедура выбора быков прошла мимо его сознания. Он только уловил какие-то шушуканья о пропоротой шкуре номера 484, а потом, воспользовавшись его рассеянностью, ему всучили то, от чего все отказались. Фалькон позвонил Пепе в отель «Колумб» и сообщил эту новость.

Он поехал домой. Состояние было отвратное. Мысли прыгали. Из памяти лезли в мозг сумбурные образы. Фалькон с трудом дотащился до своей комнаты и рухнул навзничь на постель. Все его тело сотрясалось от подкидывавших плечи всхлипов. Напряжение было слишком велико. Слезы струями текли с щек на подушку. Его буквально рвало рыданиями. Потом он заснул безо всяких снотворных. От одного изнеможения.

Разбуженный звонком мобильника, Фалькон очнулся с ощущением, будто вместо глаз у него горячие голыши, а вместо человеческих век — носорожьи. Пако сообщил ему, что они сидят в ресторане, и он уже раскатал губу на Хавьеровы отбивные. Фалькон залез под душ и некоторое время стоял под ним с идиотским видом, достойным обитателя дурдома. Потом оделся. Это помогло ему собраться. Он даже почувствовал в себе прежнюю уверенность, словно его последний срыв перезапустил какой-то маленький, но жизненно важный механизм.

Во время апрельской Ферии вокруг отеля «Колумб» постоянно царило оживление. У входа суетились коридорные, встречая прибывающие вереницей машины и микроавтобусы с менеджерами, промоутерами и самими тореро. Болельщики оккупировали кафе напротив. Сегодня их было поменьше, потому что на афише не значилось громких имен: самым известным был Пепин Лирья, за ним шел Висенте Бехарано и, наконец, никому не известный Пепе Леаль.

Фалькон поднялся в номер к Пепе. Один из его бандерильеро стоял перед дверью в коридоре, заложив руки за спину. Парень осторожно заглянул внутрь, словно к скорбящей вдове, что-то тихо сказал Пепе и пропустил Фалькона.

Пепе сидел на стуле посреди комнаты в расстегнутой рубашке, не заправленной в брюки. На нем не было ни пиджака, ни галстука, ни ботинок, ни носков. Волосы дыбились меж сжимавших голову пальцев. На лбу и на груди поблескивала пленка пота. Он был бледен. Его страха ничто не скрывало.

— Вам бы не нужно видеть меня таким, — произнес он.

Пепе глотнул воды из стоявшего на полу стакана и обнял Хавьера, а потом метнулся к унитазу, куда его тут же и вывернуло.

— Вы застали меня в момент низвержения в бездну, — сказал он. — Я уже почти достиг ее дна. Через минуту у меня развяжется язык, а через полчаса я воспряну.

Они снова обнялись. На Фалькона пахнуло резким запахом рвоты.

— Не беспокойтесь за меня, Хавьер, — заговорил Пепе. — Все отлично. Звезды мне благоприятствуют. Я это чувствую. Сегодня мой день. Пуэрта-дель-Принсипе[112] будут моими.

Язык у Пепе развязался. Родственники опять заключили друг друга в объятия, и Фалькон ушел.

В ресторане и баре яблоку негде было упасть. Воздух гудел. Протиснувшись к своей компании, Фалькон обошел столик и расцеловался со всеми. Усевшись, он с жадностью набросился на тушеного тунца с луком, умял печеные перцы, подобрал хлебом всю подливу, обглодал косточки отбивных и выпил несколько бокалов темного-темного «Маркес де Арьенсо». Он вновь чувствовал себя человеком. Ему теперь было наплевать на то, что доктор вывел его на чистую воду. Он даже испытывал облегчение. Вид перепуганного насмерть Пепе заставил его подтянуться. Он примет все, включая свою судьбу.

В пять часов они двинулись по теплым улицам к арене «Ла-Маэстранса». Запах дешевых и дорогих сигар смешивался с ароматами одеколона, брильянтина и духов. Солнце все еще стояло высоко, и веял еле заметный ветерок. Условия были близки к идеальным. Теперь все зависело от быков.

Их компания разделилась. Пако и Хавьер заняли привилегированные места в Sombra,[113] а остальные члены семьи расселись на гостевых местах в Sol y Sombra.[114] Пако и Хавьер сидели практически у барьера, в третьем ряду ложи. Пако дал брату подушечку с вышитой на ней стигмой — клеймом его фермы.[115] Они погрузились в атмосферу Espana profunda.[116] Гул множества голосов, «Дукадос» и puros,[117] мужчины с бороздками от зубьев расчески в прилизанных набриолиненных волосах, помогающие своим разодетым в шелка женам взбираться по ступенькам. Под ложей президента — распорядителя боя — сидели в ряд молодые красотки в традиционных белых кружевных мантильях. Вдоль скамей расхаживали мальчики с набитыми льдом ведрами, из которых торчали банки с пивом и кока-колой. Мальчики ловко метали жестяные банки, а покупатели не менее ловко их ловили, передавая мелочь через готовых услужить зрителей.

Матадоры вывели свои облаченные в trajes de luces квадрильи следом за тремя выхоленными серыми в яблоках жеребцами, восхищавшими высотой шага и послушанием узде. Пепе Леаль, вполне овладевший собой, был просто великолепен в своем ярко-синем с золотом костюме. Судя по его серьезному лицу, он настроился делать дело.

Жеребцы скрылись, а за ними, потряхивая красными бубенцами на челках, удалились и мулы, которым предстояло уволакивать с арены туши убитых быков. Три матадора принялись проделывать медленные эффектные пассы своими красными плащами. Возбуждение зрителей нарастало. Два матадора скрылись за щитами барьера, оставив Пепе Леаля одного для схватки с первым быком.

Ворота во тьму распахнулись. Тишина. Раздался понукающий окрик, и на залитую солнцем арену под рев толпы вылетел пятисоткилограммовый бык. Он огляделся, рванул вперед, осадил и перешел на рысь. Пепе окликнул быка, который с грохотом пронесся мимо, не проявив никакого интереса к плащу, и яростно вонзил рога в один из щитов. Пепе заставил его вернуться и выполнил плащом две полувероники,[118] заслужив одобрение зрителей.

Под звук трубы на арене, с пиками наперевес, появились пикадоры, ехавшие на укрытых стегаными попонами и зашоренных лошадях. Пепе привлек внимание быка к одной из лошадей. Когда бык поддел ее рогами, пикадор посылом всего тела вонзил пику в бугор мышц у него на загривке. Передние ноги лошади заболтались в воздухе. Толпа возгласами и аплодисментами выразила свое восхищение агрессивностью быка и его силой.

Пикадоры покинули арену. Бандерильеро один за другим повтыкали свои бандерильи в бычью холку. Пепе вышел с мулетой и шпагой, и Хавьер с Пако подались вперед, готовясь к заключительному акту.

Нервозность и безразличие к плащу, выказанные быком в начале боя, проявились еще ярче в последней его части — фаэне. Почти половину отпущенного на фаэну времени у Пепе заняли попытки повести его за мулетой. Когда бык в конце концов поддался, оркестр заиграл медленный пасадобль. Пепе умело довершил дело. Хавьер и Пако согласились в том, что он достойно провел этот поединок с шалым гигантом. Зрители аплодировали, но белые носовые платочки не запорхали в воздухе, требуя в награду победителю бычье ухо.

Первому быку Пепина Лирьи арена не понравилась. Он громко взревел, пробежал шагов десять и повернул назад, к воротам. Потом затрусил по кругу, то и дело бодая барьер. Его звездный час пробил, когда, несясь на плащ, бык ткнулся рогом в землю и выполнил идеальное для его веса в полтонны сальто.

Бык Висенте Бехарано был силен, проворен и проявлял живой интерес к мулете. Зрителям это животное пришлось по душе, но Бехарано был явно не в ударе. Ему никак не удавалось найти подход к зверю, и хотя он провел несколько потрясающих по своей пластической красоте маневров, добиться власти над быком так и не сумел.

В 18.40, когда солнце еще припекало энтузиастов, заполнивших Sol,[119] ворота в очередной раз открылись. На арену выбежал Фаворит и остановился. Ни тебе шальных метаний, ни тебе бессмысленных наскоков на барьеры. Бык обвел взглядом арену и сразу решил, что он тут хозяин.

Публика взволнованно загалдела, гадая, что на уме у этой твари. Пепе подошел к быку и положил перед ним плащ. Бык счел это вторжение неуместным и атаковал Пепе быстро, прямо, с низко опущенной головой. Зрители мгновенно поняли, что это настоящий фаворит дня и что если Пепе сумеет втянуть его в игру, то это будет уникальное зрелище.

— Этого быка следовало бы отдать Пепину, — заметил мужчина, сидевший рядом с Пако.

— Вы смотрите, смотрите, — посоветовал Хавьер. — В конце вы будете вместе со всеми кричать «браво».

Пепе проделал плащом две вероники и чикелину. Возбуждение публики нарастало. Тореро и пикадор обменялись несколькими словами, и когда Фаворит врезался в защищенный попоной бок лошади с такой невероятной силой, что она вместе с всадником отлетела к самому барьеру, зрители разразились восторженными воплями. Они влюбились в этого быка.

Пако обхватил брата за шею и чмокнул в лоб.

— Eso es un toro, no?[120]

Один бандерильеро с особым блеском воткнул свои бандерильи. Кончики рогов оказались у него прямо под мышками, когда он завис в наклонном броске. На какое-то ошеломительное мгновение человек и зверь слились воедино, а затем чудесным образом разделились.

Пепе вышел для последней схватки, и на трибунах воцарилась самая священная для Испании тишина. Дань уважения быку.

Бык со сжатыми челюстями, ходящими боками и алой лентой крови, спускающейся от загривка к правой ноге, смотрел на Пепе. Крутанув мулету, Пепе распустил полотнище. Он двинулся на быка, ставя ступни строго параллельно и пряча мулету за спиной. Бык выжидал. В четырех метрах от Фаворита Пепе повернулся к нему плечом, прогнулся в талии и медленно вывел из-за спины мулету, как бы говоря: «Позвольте предложить вам вот это». Бык сорвался с места и опустил для атаки рога. Пепе, казалось, придержал его, заставив сбавить темп, и только когда нос Фаворита коснулся мулеты, матадор позволил ему продолжить бег, маня его, показывая, что вот он — настоящий королевский шаг. Это была великолепная картина: плавный упругий извив юного торса, гладкого и крепкого, как докрасна раскаленный железный прут.

Пепе водил Фаворита взад и вперед, и с каждым взмахом мулеты танец совершенствовался, отношения крепли, взаимное уважение углублялось. Все происходило так постепенно, что публика не уловила момента, когда человек и зверь как бы заключили между собой соглашение: проиграть спектакль до единственно возможного финала.

Ни разу Пепе не попытался показать свое превосходство: он понял, какую нужно избрать тактику, в тот самый момент, когда Фаворит вышел на арену. Это было пространство быка, и он допустил в него Пепе.

Пепе выполнил натурали. Земля тряслась под копытами Фаворита, словно он таскал на рогах всю Испанию. Затем Пепе встал перед быком и просто показал ему из-за спины маленький — не больше кафельной плитки — уголок мулеты. Послышались испуганные женские вскрики. Бык на бешеной скорости пронесся мимо одинокой фигуры — тростинки, слегка покачнувшейся на ветру. Не оборачиваясь, Пепе показал ему другой уголок мулеты, и снова Фаворит промчался в миллиметре от него. Вот тут ахнули даже мужчины. Пако прижал кулаки к глазам. Его сосед плакал. Они понимали, что сейчас видят. Невероятную гениальность человека и зверя в их смертельном танце.

Когда Пепе пошел менять прямую шпагу на предназначенную для убийства изогнутую, воцарилась такая тишина, что Хавьер, казалось, слышал, как легкие черные туфли тореро шуршат по песку арены. Бык стоял, слегка расставив передние ноги, и следил за ним. От загривка к передней ноге все еще тянулся кровавый след, грудь вздымалась от беззвучного рева, бандерильи зловеще постукивали на холке. Его партнер вернулся, держа под мышкой мулету, с новым смертоносным оружием в руке. Длинная тень Пепе коснулась головы быка и накрыла ее.

Рога поднялись. Молчание зрителей, которые знали, что если Пепе красиво уложит быка, он получит все — уши, хвост, Пуэрта-дель-Принсипе, — стало по-настоящему гробовым. Пепе распустил мулету, словно пролил кровь из ковша. Бык кивнул, снисходя до сотрудничества. Пепе оценил позу быка и несколькими короткими пассами подвел его к барьеру, а затем дразнящими взмахами мулеты развернул его рогами к Sombra. Теперь движения матадора, оказавшегося спиной к Хавьеру, были предельно осторожными, словно он боялся разбудить спящего ребенка. Шпага взлетела вверх. Пепе целился в крохотный уязвимый пятачок между лопатками быка. Носки его напрягшихся ног уперлись в пол арены. В этот решающий миг он походил не на человека, а на прекрасную сказочную цаплю.

Рывок двух сил навстречу друг другу был молниеносным.

Но что это? Пепе вскинул голову. Шпага ударилась о кость и отскочила в сторону. Правый рог вошел изнутри в бедро матадора, и Фаворит играючи подбросил его в воздух. Все случилось так быстро, что никто не пошелохнулся, пока Пепе совершал высокий кульбит. Тонкое тело упало на землю, словно искореженное пытками, и рог вонзился юноше в живот. Бык устремился вперед с опущенной головой. Теперь, когда соглашение было нарушено, им двигал только первобытный инстинкт. Он с разбега протаранил рогами щит барьера, и треск расколовшихся досок, казалось, лишил дыхания всю толпу.

Квадрилья Пепе перемахнула через ограждение. Публика вышла из оцепенения, женщины дико завопили. Хавьер рванул вниз прямо через головы ошеломленных людей. Он бросился к барьеру, к которому был пригвожден Пепе. Бык с новой, невероятной свирепостью и мощью принялся вминать свою жертву в щит. Пепе обеими руками сжимал основание рога, как генерал, который, не вынеся позора поражения, проткнул себя кинжалом. Его лицо выражало лишь сожаление.

Квадрилья пыталась отвлечь быка. Через барьер протянулись руки, чтобы поддержать Пепе. Его бессильные ноги с ужасной рваной раной, через которую бедренная артерия выбрасывала густую темную животворную кровь, вскидывались и бились о доски.

Бык подался назад, злобно развернулся к развевающимся вокруг него плащам и стал разглядывать каждый в отдельности, как победивший, но непопулярный император, которому приходится сносить дурацкие выходки политиков.

Пепе подняли через барьер — с раскинутыми руками, с расплывающимся по животу красным пятном. Это было зрелище столь же слезное, как микеланджеловская Пьета.

Хавьер бежал за шестью мужчинами, несшими Пепе, который протягивал к нему руку. Новость распространилась быстро, и им не пришлось заносить его в медпункт, машина «скорой помощи» уже ждала их. Санитары уложили его на носилки и вдвинули в машину.

Пепе еле слышно выдохнул имя Хавьера.

Фалькон впрыгнул в машину за спиной врача, уже накладывавшего повязку на живот Пепе. «Скорая помощь» газанула. Санитар срезал окровавленную штанину и сунул пальцы в зияющую в бедре рану. Пепе выгнул спину дугой, вскрикнув от невыносимой боли. Санитар попросил приготовить зажим. Хавьеру бросили пакет. Он разорвал его и протянул зажим санитару, но тот еще не нащупал бедренную артерию. Хавьер взял Пепе за руку, положил его голову себе на колени. В лице юноши не было ни кровинки. Обхватив его за плечи, Хавьер шептал ему на ухо все подбадривающие слова, какие только могли прийти ему в голову.

Карета «скорой помощи» промчалась по бульвару Христофора Колумба с завывающими сиренами и нырнула в туннель у Пласа-де-Армас. Пепе провел языком по губам. Из-за катастрофической потери жидкости они были сухи, как наждачная бумага, рука совершенно застыла. Врач разрезал рукав traje de luces и выхватил из холодильника пакет с кровью. Санитар потребовал зажим. Хавьер наклонился, и они перекрыли артерию. С криком «Держись!» он повернулся, чтобы помочь врачу перелить кровь, но увидев, что Пепе пытается что-то сказать, приблизил ухо к самым его губам. Даже дыхание юноши было холодным. — Я виноват, — прошептал Пепе.

Вторник, 24 апреля 2001 года,

Севилья

Всю ночь шел дождь. Новый день явился умытым и свежим. Солнце играло в водяных бусинках, покрывавших листву и первые пурпурные цветы джакаранд. Увидев их, Фалькон затормозил, подъехал к тротуару и опустил стекло. Редко случалось, чтобы он находил в городской природе созвучие сложным человеческим состояниям. Однако высокие, тонкие, изящные листья джакаранд на фоне ясного голубого неба, с застывшими в безветрии бледно-пурпурными гроздьями, говорили на том же языке, на языке страдания и боли.

Фалькон включил радио. Местные новости были посвящены исключительно Пепе Леалю. Средства массовой информации выплясывали на том факте, что как только Пепе Леаль занес для удара шпагу, голова его вскинулась. Репортер, специализировавшийся на корриде, распинался о непонятной рассеянности тореро. Кто-то из опрошенных упомянул о вспышках камер — ведь многие хотели запечатлеть этот решающий момент. Еще кто-то сказал, что запомнил ослепительный всполох. Репортер поднял его на смех. Мифотворчеству был дан старт. Фалькон выключил радио.

К тому времени, как он прибыл в полицейское управление, все уже разошлись. Остался один Рамирес. Они обменялись рукопожатием. Рамирес обнял его и выразил свои соболезнования, потом передал ему записку, где говорилось, что комиссар Леон ждет его у себя. Войдя в лифт, Фалькон нажал кнопку верхнего этажа и все время подъема смотрел на свое расплывчатое отражение в панелях из нержавеющей стали. К сопротивлению он уже не был способен.

Десять минут спустя он уже спускался вниз. Его освободили от руководства. Он получил двухнедельный отпуск по семейным обстоятельствам, а после возвращения на работу ему надлежало пройти полное психиатрическое обследование. Он не произнес ни слова. Он был беззащитен.

Фалькон прошел в свой кабинет и порылся в письменном столе, чтобы не оставлять там никаких личных вещей. Ему попались только несколько писем, которые он сунул в карман, да еще выданный ему в полиции револьвер, который он должен был вернуть на оружейный склад, но не вернул.

В 6 часов вечера состоялись похороны Пепе Леаля. Присутствовали все причастные к корриде. Пако был там, безутешный и неуправляемый. Он в голос рыдал, уткнувшись в ладони и сотрясаясь под тяжестью придавившей его трагедии. Плакали все. Близкие и друзья, кладбищенские работники, продавцы цветов, случайные прохожие, важные персоны. Они искренне горевали, но только не по Пепе Леалю. Эти люди его почти не знали. Он еще не успел прославиться. Стоя с сухими глазами среди ревущих и хлюпающих носами, Хавьер понял причину их слез. Они оплакивали собственные потери: ушедшую молодость, несбывшиеся надежды, погубленное здоровье, зарытый в землю талант. Смерть Пепе Леаля, по крайней мере временно, отсекла все перспективы. Фалькон счел это сентиментальщиной, не присоединился к общему плачу и не остался на потом, а поехал к себе, к своему старому молчаливому дому и успокоению, которое давал ему вынужденный отпуск.

Не снимая плаща, он вошел в кабинет, сел на стул и начал рассеянно водить карандашом по листу бумаги. Ему хотелось уехать. Рог Фаворита пробил в Ферии брешь, и Фалькону необходимо было покинуть город, чтобы в одиночестве перестрадать смерть Пепе. Он достал из ящика карту Испании, положил карандаш на кружок, обозначавший Севилью, и трижды крутанул его. Всякий раз острие карандаша указывало прямо на юг, но южнее Севильи не было ничего, кроме небольшой рыбацкой деревушки под названием Барбате. Однако за Барбате, по другую сторону пролива, находился Танжер.

Телефонный звонок заставил Фалькона вздрогнуть. Отвечать он не стал. Соболезнования ему больше не нужны!

На следующее утро он собрал сумку, уложив туда, кроме всего прочего, и непрочитанные дневники, нашел свой паспорт, взял такси и доехал до автобусной станции позади Дворца правосудия. Через пять с половиной часов он уже был в Альхесирасе и садился на паром, идущий в Танжер.

Путешествие длилось полтора часа, и почти все это время Фалькон наблюдал за шестью пареньками — нелегальными эмигрантами, препровождаемыми обратно на родину. Они страшно веселились. Туристы всячески их подбадривали и одаривали сигаретами. Сопровождавший ребят полицейский был строг, но не суров.

Танжер выступил из тумана, не воскресив ни единого воспоминания. После долгой дождливой зимы окрестности утопали в густой, сочной зелени, никак не ассоциировавшейся у Фалькона с Марокко. Что-то знакомое было в каскаде грязно-белых домов, сбегавшем от касбы, венчавшей собой скалу, к стене старого города. Новый город широко расползся по побережью. Фалькон искал глазами мастерскую отца, но она или потерялась среди многоэтажных зданий, или ее снесли, чтобы освободить для них место.

Водитель такси подвез его от порта до отеля «Рембрандт» и попытался содрать с него 150 дирхемов, но после долгих препирательств удовлетворился половиной запрошенной суммы. В вестибюле отеля, по-прежнему сверкавшем мрамором пятидесятых, ему выдали ключ от номера 422, и он собственноручно отнес наверх свою поклажу.

За минувшие полвека отель сильно поистрепался. В одной из дверей номера не было стекла. На металлических рамах облупилась краска. Мебель выглядела так, словно пряталась здесь от разъяренного супруга. Но из окон открывался потрясающий вид на Танжерскую бухту, и Фалькон, сидя на кровати, смотрел и смотрел, одолеваемый мыслями о переселении в чужую страну.

Он вышел перекусить, зная, что завтракают в Марокко достаточно рано, но часы, отстававшие от испанских на два часа, показывали только 6 утра, и все было закрыто. Дойдя до площади Франции и спустившись мимо отеля «Эль Минзах» в Гран-Соко, Фалькон вошел в медину через рынок и оказался рядом с испанским кафедральным собором. Он попытался вспомнить дорогу от собора к своему дому, по которой тысячу раз ходил вместе с матерью. Дело кончилось тем, что он заблудился в лабиринте узких улочек, и только случай вывел его к их старому жилищу, которое Фалькон сразу же узнал.

Дверь открыла горничная, говорившая только по-арабски. Она тут же исчезла. Через минуту к двери вышел мужчина лет пятидесяти в белой джелябе и в белых кожаных бабушах. Фалькон представился, и мужчина прямо-таки обомлел. Ведь это же его отец купил дом у самого Франсиско Фалькона! Хавьеру любезно предложили войти. Хозяин, Мухаммед Рашид, провел его по дому, который остался практически таким же, каким и был, — со старым фиговым деревом во дворике и необычной высокой комнатой с окном под потолком.

Рашид пригласил Фалькона отобедать с ними. За огромной общей миской кускуса Хавьер рассказал, что его мать умерла в этом доме, и поинтересовался, не осталось ли в живых кого-либо из бывших соседей. Одного из слуг послали навести справки. Через несколько минут он вернулся с приглашением выпить кофе по соседству.

В соседнем доме Фалькона встретил старик семидесяти пяти лет, которому в то время, когда умерла его мать, было тридцать четыре. Он прекрасно помнил случившееся, потому что все произошло прямо перед его входной дверью.

— Странно, что тогда явились два доктора, — сказал он, — и возник вопрос, кто должен осматривать пострадавшую. Ваша матушка была уже мертва, и ваш отец вызвал своего врача, чтобы тот разобрался, в чем дело. Родитель ваш вернулся из мастерской к завтраку и нашел вашу матушку мертвой в постели. В растерянности он позвал единственного знакомого ему врача… у которого сам лечился, немца. Доктор, пользовавший вашу матушку, испанец, не возражал и уже собирался уйти, когда горничная вашей матушки, берберка, выскочила из дома с криком, что ее госпожу отравили. В руке у нее был стакан, который она якобы взяла с ночного столика покойницы. Берберке никто не поверил, и тогда она отчаянно глотнула из стакана. Ваш отец вырвал стакан у нее из рук, а женщина как подкошенная рухнула на землю. Все кругом оцепенели от ужаса. Испанский доктор бросился ее спасать, но все оказалось сплошным притворством. Она не умерла. Никакого яда не было. Горничную объявили истеричкой и выгнали.

Фалькон, чтобы как-то унять дрожь в руках, крепко сцепил пальцы, но это не помогло. Пот струйками стекал у него по щекам. Живой рассказ о давней драме привел его в полуобморочное состояние. Он попытался подняться с лежавшей на полу подушки и опрокинул недопитый кофе. Мухаммед Рашид встал, чтобы помочь ему.

Они дошли до стоянки такси в Гран-Соко, и расхлябанный «мерседес» отвез Фалькона обратно в отель «Рембрандт». Вдали от своего бывшего дома и медины он немного успокоился. Просто непосредственный рассказ старика заставил его заново пережить прошлое. Ужас того утра. Маму нашли мертвой в постели, на улице кто-то шумел. Он вспомнил это, но все же оставались еще какие-то пробелы, и ему не хотелось, чтобы старик продолжал, потому что… Фалькон не знал почему. Просто он стремился уйти оттуда как можно скорее.

Вернувшись в свой номер, Фалькон, не зажигая света, опустился на кровать и стал созерцать залив поверх городских и портовых огней. Он был одинок. Его вдруг пронзило острое чувство покинутости, и глубоко прятавшаяся скорбь по Пепе выплеснулась наружу. Хавьер упал навзничь, подтянул колени к подбородку и попытался взять себя в руки, боясь, что если он этого не сделает, то просто развалится на части. Спустя несколько часов он позволил себе расслабиться, разделся, принял таблетку снотворного, залез под одеяло и как провалился.

Фалькон проснулся практически днем. Горячей воды не было. Он встал под холодный душ, заставивший его отчетливо осознать совершенно необъяснимое явление: он, оказывается, беззвучно плакал горькими слезами и не в силах был их остановить. Его руки безвольно повисли, и он сокрушенно покачал головой. Тело ему больше не повиновалось.

Выйдя из отеля, он пешком дошел до площади Франции и выпил кофе в «Кафе де Пари». Оттуда он направился прямо в испанское консульство и, предъявив полицейское удостоверение, спросил, не знают ли они в Танжере кого-нибудь из испанцев, кто жил здесь в конце пятидесятых и в шестидесятые годы. Ему посоветовали сходить в ресторан «У Ромеро» и поговорить с Мерседес, носительницей этой фамилии.

Ресторан находился в саду, втиснутом между двух дорог, ведущих к кольцевой развязке. Дверь открыл пожилой мужчина в белой куртке и феске, страдавший тяжелой одышкой. По пути к столику их атаковал пекинес, визгливо залаявший у них под ногами. От неожиданности Фалькон вздрогнул.

Он заказал бифштекс и поинтересовался, где можно найти Мерседес Ромеро. Старик указал ему на пожилую светловолосую даму с идеальной прической, раскладывавшую пасьянс за столиком в другом конце пустого зала. Фалькон написал свое имя на блокнотном листочке и попросил старика передать его даме. Старик прошаркал к столику Мерседес, положил перед ней листок, передал заказ и получил деньги на покупку мяса.

Мерседес встала и медленно пошла через зал. Она на ходу схватила пекинеса за шкирку, почесала ему животик и бросила пса под пустой стол. Усевшись напротив Хавьера, женщина спросила, не сын ли он того самого Франсиско Фалькона. Он утвердительно кивнул.

— Я никогда с ним не общалась, — сказала она, — да и с Пилар тоже, но дружила с вашей мачехой, Мерседес. Мы были почти ровесницы. Она обычно обедала в ресторане, которым тогда заправляла наша семья, в отеле «Вилла де Франс». Мы очень сроднились, и ее смерть стала для меня страшным потрясением.

— Я никогда не видел в ней мачеху, — заметил Фалькон. — Только вторую мать. Мы тоже очень сроднились.

— Да, Мерседес мне говорила, что любит вас, как родного сына. Ей безумно хотелось, чтобы вы пошли по стопам отца. Она надеялась, что вы станете еще более гениальным художником, чем он.

— Мне же тогда едва исполнилось восемь лет.

— Значит, вы этого не помните, — сказала она, кивнув на стену за его спиной.

Там в простой черной рамке висел штриховой портрет женщины с подписью «Мерседес».

— Нет, не помню.

— Вы сделали этот рисунок летом шестьдесят третьего года. Мерседес подарила его мне на Рождество. Здесь, конечно, изображена она, а не я. Я тогда спросила ее, зачем ей отдавать портрет мне, а она ответила как-то странно: «Затем, что у тебя он будет в безопасности».

Глаза Фалькона наполнились слезами. Он уже оставил попытки вести себя по-мужски.

— Она утонула, — сказал он. — Я еще помню ту ночь, когда она ушла и больше не вернулась. Ее тело так и не нашли, и от этого мне было еще страшнее. Свою родную мать я хоть видел лежащей в гробу…

— А где сейчас ваш отец? — спросила Мерседес.

— Он умер два года назад.

— Может, вы помните еще одного свидетеля тех событий — агента вашего отца Рамона Сальгадо?

Фалькон бешено закивал и выложил ей, что Сальгадо недавно был убит и что он занимается расследованием этого дела. Тут выполз одышливый старик в феске и поставил на стол бифштекс с салатом, вдоволь попыхтев на тарелку и приборы.

— Если бы вы вели тогда следствие, то наверняка лучше бы разобрались в обстоятельствах гибели Мерседес, чем это сделала местная полиция.

— Почему вы так говорите?

— Вообще-то я сплетням не верю — в ресторане постоянно о чем-то судачат, — но тогда много чего болтали. Вполне достаточно, чтобы заставить любого, серьезно занявшегося расследованием той трагедии, поглубже копнуть это дело.

— Что вы имеете в виду, сеньора Ромеро? — тихо спросил Фалькон.

— Нехорошо дурно говорить о мертвых, но мы с Мерседес очень дружили, и мне было трудно принять ее гибель, особенно такую нелепую. Она ведь много времени проводила в море. У ее мужа, Мильтона, была яхта, и Мерседес несколько раз ходила на ней через Атлантику. Она была опытной и уверенной яхтсменшей, ошибок не допускала. Говорят, в ту ночь поднялся сильный ветер, в проливе начался шторм… но, я вам скажу, это была ерунда по сравнению с тем, что ей пришлось повидать в Атлантике. Говорили, она упала за борт, но я, например, в это не поверила. Мне, конечно, противен был весь этот треп о подозрительной беспечности вашего отца, потерявшего подряд двух жен. Но вашему отцу и Рамону Сальгадо не помешало бы предстать перед следствием и отчитаться в своих действиях.

Фалькон резко поднялся из-за стола, оставив нетронутый бифштекс, и вышел из ресторана. Он не желал слушать подобную чепуху. Люди любят позлословить о знаменитостях. Ну и пусть. Но он не намерен принимать в этом участие. Фалькон отправился прямо в отель «Рембрандт», бегом поднялся в свой номер 422, бросился на кровать, накрыл голову подушкой и зажмурил глаза.

Когда он проснулся, было уже темно и за проливом, над Испанией, бушевала гроза. Зарницы сверкали по всему горизонту, освещая громады кучевых облаков, клубившихся в ночном небе. На улице накрапывал дождь. Фалькон отыскал ресторан и поглотил жаркое из баранины с бутылкой каберне «Президент». С трудом дотащившись до отеля, он рухнул на кровать. Очнулся он в мокрой от пота одежде. Раздевшись, Фалькон залез обратно в постель. В окна хлестал и молотил ливень.

Утро пятницы выдалось сумрачным и серым. Ему оставалось навести справки еще в одном месте, где он не рассчитывал преуспеть больше, чем в двух предыдущих. Расплатившись в отеле, он вышел на улицу и взял такси до Тетуана. По дороге машина сломалось, так что до города Фалькон добрался только часам к пяти. Он стал обходить испанскую общину, надеясь найти кого-нибудь, кто знал семейство Гонсалес, занимавшееся в тридцатые годы гостиничным бизнесом.

К семи часам Фалькон окончательно заблудился в медине. Виляя по узким улочкам вслед за повозками, нагруженными свежей мятой, он неожиданно увидел картину, преисполнившую его отвращением и ужасом.

У тележки, заставленной металлическими бидонами, толпились женщины с калабашами,[121] в которые молочник разливал молоко. При виде белой густой струи Фалькон испытал позыв на рвоту. А гладкая белая невозмутимость полных калабашей заставила его развернуться и броситься со всех ног вон из медины.

Он отчаялся отыскать того, кто объяснил бы ему, о каком «инциденте» упоминается в дневниках отца. В недорогом отеле с баром Фалькон выпил пива и съел порцию отбивных в компании марокканцев под пеленой сигаретного дыма. Он поболтал с ними, чтобы отрешиться от гнетущих мыслей.

В ту ночь его разбудил сон, страшный сои, после которого он долго приходил в себя, шагая по тесному номеру. Сон был ни о чем, о какой-то жуткой белизне — бесформенной всепоглощающей пустоте, где нет ни воспоминаний, ни прошлого, ни настоящего, ни будущего. Она была концом времени и, казалось, тянула его к себе.

12 января 1958 года, Танжер

Сегодня я вернулся из мастерской рано, чтобы порадовать прогулкой Хавьера в его второй день рожденья, но их с П. дома не оказалось. Другие дети еще не пришли из школы. Дома была одна горничная, берберка, лопочущая на каком-то непостижимом диалекте, который понимает одна П. Вне себя от злости, я отправился обратно в мастерскую и исчертил холст жуткими серповидными красными мазками, будто прорубаясь сквозь вражеские ряды. Получилось произведение, насыщенное чудовищной энергией, ужасающей жестокостью, какую мне случалось порой проявлять на поле боя. Я сжег его и с почти сексуальным удовольствием наблюдал за тем, как огонь пожирает бугристые рубцы краски.

15 июля 1958 года, Танжер

Р. пришел ко мне в мастерскую (впервые!) в полном смятении: Г. снова беременна. Он ждал от меня нотаций. Я ничего не сказал, и он назвал меня настоящим другом. Врач его отругал. Он столько раз повторил, что это случайность, что я перестал ему верить. «На этот раз я ее потеряю», — произнес Р., и я почувствовал, как он ее обожает — так я когда-то обожал П., а теперь обожаю Хавьера. Я был тронут и попытался его успокоить. Все время беременности ей придется провести на одном месте, сказал он, и тут до меня дошло, что его, кажется, пугает тот факт, что ее нельзя перевозить. Когда я поднажал на него, он вдруг выпалил: «Нам всем надо вернуться в Испанию». Я решил, что у него проблемы с бизнесом, но он отказался мне что-либо объяснять.

25 сентября 1958 года, Танжер

Я был простаком. Мне следовало бы знать, что в бизнесе Р. безажалостен и расчетлив, а вот в делах сердечных он сущий мальчишка, подвластный прихотям своих, еще горячих, страстей. Теперь-то мне ясно, почему он так долго все от меня скрывал. Ему было стыдно. Просто поразительно, как это взрослый мужчина, живущий в Танжере, где оргии в духе Древнего Рима считаются таким же бонтонным мероприятием, как английские чаепития, может испытывать чувство стыда. Р. — это островок добродетели в океане бесстыдства. Развлечения с местными юношами он называет «противоестественными» и бегает от них как от чумы. Насколько мне известно, с тех пор, как они с Г. повстречались, он ни разу не имел плотских сношений, даже с проституткой, до самой свадьбы. Я просто слабею, представляя себе неистовство их первой брачной ночи.

Признания Р. меня просто сразили и стоили ему немалых нервов. Мы были на балконе моей мастерской, и он, вцепившись руками в волосы, мне исповедовался (я прямо-таки ощущал себя толстым развратным прелатом). Временами он бешено озирался, проверяя, нет ли поблизости кого-то, кто мог бы его услышать. Дожив до тридцати пяти лет, Р. вдруг согрешил вопиюще безрассудным образом. Я сознаю, что подтрунивать тут не над чем — положение действительно серьезное. Мне кажется, его заманили в ловушку марокканцы, с которыми он вел дела. Нас, европейцев, и в еще большей степени американцев прежде всего покоряет сила характера, нам нравится, когда нам ее демонстрируют, особенно в бизнесе. Марокканцев, а может, и всех африканцев интересуют не сильные черты натуры, которые всегда очевидны, а слабости, которые скрыты. Печально, что добродетель попала в ряд слабостей… или это не добродетель? У меня всегда вызывала беспокойство страсть Р. к еще не созревшей Г. И он снова поддался искушению. Ему приглянулась юная дочка одного из его партнеров по бизнесу в Фесе. Девочка еще не носила чадры, а значит, ей было не больше двенадцати лет. Интерес Р. заметили и их свели. Р. согрешил, и теперь на карте стоит то, что марокканцы ценят превыше всех сокровищ, — честь. От него ожидают, что он возьмет девочку в жены, но это невозможно. Налицо конфликт культур, и Р. совершенно истерзался. Есть один выход: покинуть страну. Он потеряет все деньги, вложенные в марокканский проект, то есть 25 ООО долларов. Но Г. нельзя перевозить. К тому же Р. не может сорвать с места семью без тягостных объяснений. Он опасается, что теперь, когда международной зоны больше не существует, его родные под угрозой. Почему? Главное признание Р. приберег напоследок: арабская девочка беременна. Р. боится, что, если он один уедет из Танжера, месть настигнет его близких.

7 октября 1958 года, Танжер

Чтобы обезопасить семью, Р. снял дом почти напротив своего, и мы разместили там четырех легионеров. Давление на него растет, и он покупает время, продолжая вкладывать деньги в марокканский проект. Это обходится ему в тысячи долларов, но он готов платить любые суммы. П. ходила навестить Г. и подтвердила, что та явно не в состоянии куда-либо переезжать, не говоря уже о том, чтобы перенести морское путешествие через пролив в зимнее время.

14 декабря 1958 года, Танжер

На Р. страшно наседают. У него даже пошатнулось здоровье: он слег с воспалением легких. Я сказал, что, как только он поправится, ему надо уезжать, что он вчера и сделал, взяв с собой шестилетнюю Марту (трудности ее появления на свет сказались на умственном развитии малышки). Р. сделал все возможное. Он подкупил весь Танжер. Не знаю, какие у него капиталы, но, должно быть, немалые, если его инвестиции в марокканский проект возросли до 40 ООО долларов. Р. извинился перед партнерами за вынужденный отъезд в Испанию и заверил их, что им нечего опасаться, поскольку он человек чести. Мне хотелось бы побольше узнать об этих людях, но Р. не подпускает меня к ним. Я никак не пойму, кто они: то ли мошенники, которые нашли способ доить простака европейца, то ли искренние приверженцы старых норм поведения и морали. Р. говорит, что они не понимают, почему он не может просто развестись с Г. По их обычаям, им только надо три раза сказать надлежащие слова, и дело сделано.

22 января 1959 года, Танжер

У Г. отошли воды и начались долгие роды. По словам П., схватки не отпускали роженицу ни на минуту. П. была убеждена, что ребенок этого не перенесет. Я позвонил Р. в Испанию. Он молча меня выслушал. Через двенадцать часов Р. появился в доме, мрачном, как могила, в это хмурое зимнее утро. Пятидесятилетний испанский врач и акушерка силились извлечь младенца, но он стал выходить задом наперед и застрял. В доме была атмосфера полной безнадежности. Пронзительные крики Г., суетившиеся вокруг нее фигуры с инструментами и черное беспросветное уныние всех нас делали его похожим на камеру пыток. После пятидесяти двух часов мучений мальчик появился на свет. Он весит три кило. Г. до такой степени измотана, что если заснет слишком глубоко, то может уйти насовсем. Доктор сделал суровый выговор Р., который спросил, когда Г. можно будет перевезти. «Она, возможно, уже никогда не выйдет из этого дома живой. Все решится в течение недели», — сказал он.

7 февраля 1959 года, Танжер

Я отправился в порт с карманами, набитыми долларами. Для Г. гораздо лучше плыть по спокойному морю, чем ехать в Сеуту по ухабистым дорогам. Ночь стояла тихая. Чиновников удалось подмазать. Мы привезли Г. в порт на громыхающем «студебекере» и внесли на арендованную Р. яхту. Только судно приготовилось отваливать, как к причалу подкатила полицейская машина, и разгорелся скандал, в результате которого были конфискованы проездные документы, аннулировано разрешение покинуть порт и всем нам пришлось пройти в служебное помещение для объяснений. Мы спросили, чем вызвано подобное обращение, и были ошеломлены, услышав, что компания, в которую Р. вкладывал деньги, обвиняет его в мошенничестве. Р., решив, что игра проиграна, достал 200 долларов. Воцарилось двойственное молчание. Но деньги все-таки были приняты, документы возвращены, разрешение на отплытие дано, и пальцы к козырькам вскинуты.

12 февраля 1959 года, Танжер

Когда легионеры, дежурившие напротив дома Р., покинули свой пост, явилась группа марокканцев с полицией и ордером на арест. Они выломали дверь в доме Р. и вынесли все, что там было. Позднее на мой адрес пришло написанное по-арабски письмо, которое я не сумел прочесть. Я отнес письмо в испанскую миссию, и даже переводчик, прочитав его, содрогнулся.

«Я Абдулла Диури. Я был деловым партнером вашего друга, чье имя моя рука отказывается писать. Вы, возможно, знаете, что он попрал честь моей семьи. Он обошелся с одной из моих юных дочерей как с обыкновенной шлюхой. Ее жизнь загублена. Нет таких денег, какие способны возместить ущерб, нанесенный ей и всем ее близким. Вам надлежит знать, что я вышел из предприятия, которое я и мои партнеры создали на паях.

Можете передать вашему другу, что семья Абдуллы Диури добьется расплаты, и цена, которую мы взыщем, будет равна той, что пришлось заплатить нам. Я потерял дочь, моя семья опозорена. Я разыщу вашего друга хоть на краю света и восстановлю честь моей семьи».

Холодная ненависть, которой было пронизано это письмо, говорила о том, что его автор не шутит. Точки под и над строками были поставлены красными чернилами, поэтому казалось, что листок забрызган кровью. Я послал оригинал и перевод Р., которому еще не удалось забрать Г. из больницы в Альхесирасе, куда ее привезли без сознания после морского путешествия.

17 марта 1959 года, Танжер

Последние полгода я был целиком занят проблемами Р. и проглядел конец целой эпохи. Он пронесся надо мной и оставил в своем мутном кильватере. Отъезд Р. огорчил меня больше, чем я предполагал. Я сижу в одиночестве за его столиком в «Кафе де Пари» среди бесконечных причитаний. Конторы закрылись. В порту невозможно грузить ни алкоголь, ни табак. Отели стоят пустые. В ходу у нас исключительно дирхемы. Закрылись шикарные магазины на бульваре Пастера, их заменили марокканцы, продающие туристам всякое барахло. Если бы не Б.Х. во дворце Сиди Хосни, мы полностью исчезли бы с мировой сцены. Мои художества потерпели фиаско. Единственное, на что я способен, — это копировать де Кунинга, хотя М. и сообщает мне в письме, что мои «фигурные пейзажи» пользуются невероятным успехом у тех, кого допускают в апартаменты М.Г. Но даже эта похвала не способна противостать моему упадническому настроению. Я чувствую себя как древний римлянин после вакханалии — пресыщенным и вялым, одолеваемым скукой и тоской по рухнувшей империи.

Р. прислал весточку, что он живет в Сьерра-де-Ронда. Чистый сухой воздух благотворно влияет на Г.

18 июня 1959 года, Танжер

Наступила зверская жарища. В мозгу у меня кипящая пустота. Я валяюсь на ковре в мастерской, пью чай и курю. Весь вчерашний день я проспал, проснулся в восемь вечера и обнаружил, что температура более или менее сносная. Вдруг вспомнил, что у П. день рожденья, а я забыл купить подарок. Порывшись в ящиках, я нашел в одном из них дешевое серебряное колечко с кубиком агата. Должно быть, его выбросила М. за ненадобностью. Я взял полоску цветной бумаги и закрутил вокруг кольца так, чтобы оно выглядело как пестик в цветке. Засунув цветок в коробочку, я придавил его крышкой с таким расчетом, чтобы он в нужный момент выскочил, обмотал это сооружение красной тесемкой и пошел домой.

В полночь мы сели ужинать. Когда дети собрались идти спать, я вспомнил о подарке и, сунув коробочку Хавьеру, послал его с ней к матери. П. торжественно развязала тесемку. Цветок выпрыгнул, и крышка щелкнула Хавьера по носу. Все были в восторге, включая П., но вдруг на ее лице выразилось замешательство. Я испугался было, что подарил ей одно из ее старых колец, хотя вряд ли на меня могло найти такое затмение. Замешательство прошло. Она надела кольцо. Я поцеловал ее и заметил, что на руке у нее теперь только два кольца: с агатом и обручальное. Это меня удивило, потому что раньше у нее всегда было на пальце серебряное колечко с маленьким сапфиром. Его подарили ей родители, когда она стала девушкой. Я чуть было не спросил ее, куда оно делось, но не отважился, все еще смущенный ее странной реакцией на агат.

Суббота, 28 апреля 2001 года,

Тетуан, Марокко

Фалькон постарался встать пораньше, чтобы еще до рассвета выехать на такси в Сеуту. Там он сел на катер на подводных крыльях, направлявшийся в Альхесирас. Последние слова из дневника впечатались в его мозг. Серебряное колечко с сапфиром принадлежало его матери. На убийце было ее кольцо. Потому-то он за ним и возвращался. Теперь Фалькон знал, что разгадка — в дневниках. Убийца каким-то образом проник в дом его отца, прочел дневники, выкрал самые важные части и поднял карающий меч. Но каким образом ему удалось завладеть кольцом, которое его мать никогда не снимала? Из глубин сознания явились тревожные мысли, а с ними — воспоминание о том, как он, болтая ножками, взлетал в воздух над обращенным к нему лицом человека, которое никак не желало обретать черты.

В два часа он уже был в Севилье и прослушал оставленное на автоответчике сообщение. Комиссар Лобо потратил большой кусок пленки на яростную тираду, сводившуюся к тому, что прихвостень комиссара Леона Рамирес не случайно вычеркнул

Консуэло Хименес из списка подозреваемых, как только принял от Фалькона руководство расследованием. Фалькона это не волновало. Он отправился прямиком в мастерскую отца. По-прежнему открытая шкатулка с украшениями стояла на столе там, где он ее оставил. Он сжал в кулаке кольцо с агатовым кубиком, как будто, вдавив его в ладонь, мог пробить затор в своей памяти. Шагая по комнате, он пнул лежавшую под столом стопку журналов, и верхние журналы соскользнули к его ногам.

Один из них, в черной обложке, назывался «Bound».[122] Фалькон открыл его носком ботинка и попятился. Его взору предстали две фотографии, словно запечатлевшие картины ада: на обеих огромные мужики, покрытые татуировкой, истязали двух женщин с завязанными глазами. Фалькон инстинктивно отшвырнул журнал ногой.

Неужели отец тянулся к такому? Неужели его кинуло с высот на самое дно? Неужели, утратив способность изображать прекрасное, он обратился к безобразному… но зачем? Чтобы, оттолкнувшись от него, опять воспарить? Чтобы утешить себя мыслью, что красота существует только рядом с уродством? Фалькон в омерзении стал запихивать эту гадость под стол и увидел, что вся куча состоит из сплошной порнографии — откровенной, скотской, запредельно грязной.

На столе над стопкой журналов лежали, свернутые в рулон, пять незнакомых ему холстов. Фалькон снова развернул их и развесил на стене. Он заметил, что сами холсты старые, а краски — акриловые, которыми его отец начал пользоваться только в конце семидесятых годов. Фалькон еще раз убедился, что это не отцовские работы, и пожалел, что нет в живых Сальгадо, который мог бы что-то ему подсказать.

И тут он вспомнил о копировщике, жившем где-то в районе Аламеды, — цыганистом типе, который страшно разозлил его тем, что вышел к ним в черных трусах и, разговаривая с его отцом, скреб ногтями под резинкой. Как же его звали? Как-то странно. Это было не имя, а прозвище. Фалькону смутно припомнилось, что все картины у него в мастерской стояли на мольбертах вверх ногами. Он так копировал. Эль Сурдо — вот как его звали. Левша. Чтобы имитировать мазки, наложенные правой рукой, он рисовал вверх ногами. Открыв старую телефонную книгу отца на букве «С», Фалькон нашел адрес копировщика, но без телефона.

У отеля «Колумб» он поймал такси и поехал на улицу Паррас, неподалеку от Аламеды. У Эль Сурдо никто не отзывался, но проходивший мимо сосед сообщил Фалькону, что тот сейчас обедает в своем обычном месте, в баре «Ла-Кубиста» на улице Эскудерос.

Там за отдельными столиками сидели, ели и смотрели телевизор шестеро мужчин. Ни один из них не показался Фалькону знакомым.

— А я все гадал, сколько на это потребуется времени, — услышал Фалькон, идя к стойке.

Стук ножей по тарелкам прекратился. Говоривший — смуглолицый мужчина с лошадиными зубами, одетый во все черное, — поднялся из-за столика. Его седые волосы торчали из-под черной шляпы с множеством значков на ленте.

— Вы, должно быть, Хавьер Фалькон, — сказал он.

— Почему вы так решили?

— Потому что вы вошли сюда с рулоном холстов под мышкой, растерянный, как потерявший маму ребенок.

— Эль Сурдо?

Мужчина указал Фалькону на стул напротив.

— Вы обедали?

— Вы гадали, сколько потребуется времени…

— Хавьеру Фалькону, чтобы меня отыскать, — закончил Эль Сурдо, глядя через его плечо на меню, написанное мелом на грифельной доске. — Итак, cordero en salsa, escalopinas de cerdo или atun en salsa?[123]

— Cordero, — выбрал Фалькон.

Эль Сурдо громко повторил его заказ. Фалькон прислонил холсты к соседнему столику. Ему налили красного вина.

— Мы встречались с вами только один раз, — сказал он.

— У меня хорошая память на лица, — заметил Эль Сурдо. — Вы меня невзлюбили, я сразу это понял.

— Мы с вами и словом не перемолвились.

— Вы не пожали мне руку.

— Она у вас была занята: вы чесались.

Эль Сурдо расхохотался. Официантка поставила перед Фальконом тарелку с тушеной бараниной.

— Что это вы принесли? — спросил Эль Сурдо, кивнув на холсты.

— Пять картин. Они не отцовские. Мне хотелось бы узнать, не ваши ли это копии.

Эль Сурдо отодвинул пустую тарелку и вынул зубочистку из стоявшего на столе стаканчика. Фалькон принялся за еду.

— А почему вас интересуют эти картины? — спросил Эль Сурдо. — Вы ведь коп, не так ли? Ваш отец говорил мне.

— Я здесь не по работе, — ответил Фалькон. — Я в отпуске.

— Вы хотите их продать?

— Я хочу выяснить, чьи они, прежде чем их сжечь.

Эль Сурдо сунул в рот сигарету, прикурил, встал и сдвинул вместе два стола. Положив на них рулон, он развернул его и проглядел один за другим все холсты.

— Моя работа, — заключил он. — Это копии, которые я сделал по просьбе вашего отца, но с полотен какого-то швейцарского художника. Тот вроде бы продал их в галерею Сальгадо и не хотел платить налог. Этот малый из Швейцарии должен был забрать с собой копии и показать на таможне в доказательство того, что он ничего не продавал. Так что я вообще не понимаю, почему они все это время валялись в мастерской вашего отца.

— А чистые холсты для копирования вам дал мой отец?

— Да. Очень старые, и на них уже были какие-то картины, поверх которых ваш отец наложил грунт.

— Его картины?

— Я не спрашивал.

Эль Сурдо еще немного подымил, пока Фалькон доедал баранину.

— Вам интересно узнать, что там было прежде? — спросил Эль Сурдо.

— Не отказался бы.

— Звучит не слишком уверенно.

— Иной раз кажется, что хочешь узнать, а потом и сам не рад, что узнал.

Они поймали такси и поехали на улицу Лараньи в Институт изящных искусств. Пройдя по внутреннему дворику, поднялись на второй этаж. За 15 ООО песет приятель Эль Сурдо пропустил холсты через сканирующее устройство и выдал им пять снимков первоначальных изображений. Там было что-то невразумительное: хаотичная перекрестная штриховка, путаница жирных, черных на белом, извилин и отдельные четкие детали — глаз, нога, копыто, звериный хвост.

Эль Сурдо ничего не понял. Они расстались на ступенях института. Копировщик сказал Фалькону, что всегда будет рад встретиться с ним в обеденное время в том же баре. Хавьер отправился домой. Он свалил в кучу холсты и снимки, позвонил Алисии и договорился о встрече этим вечером.

— Меня освободили от руководства группой, — сообщил он Алисии, как только она взялась за его запястье. — Через десять дней я должен буду пройти психиатрическое освидетельствование.

— Ну что ж, меня это не удивляет, — заметила она. — Вы наверняка начали вести себя странно.

— Это из-за Инес и судебного следователя. Она решила, что я гоняюсь за ней, а я просто сталкивался с ней на улице, как с материализовавшейся мыслью.

— Вы уже рассказывали мне об этом.

— Разве? — удивился он. — Да, для психопата и несколько дней превращаются в вечность. Я как бы заново переживаю свою прошлую жизнь, пока не натыкаюсь на глухую стену беспамятства, в которую стучусь до полного изнеможения, потом возвращаюсь назад и снова проживаю тот же отрезок жизни — и снова упираюсь в ту же стену. Это изматывает и превращает время между двумя событиями повседневной жизни в период древней истории. Я уже говорил вам, что ездил в Танжер?

— Еще нет, — сказала она. — Почему вы решили побывать там?

— Мне дали отпуск по семейным обстоятельствам.

Он рассказал ей о гибели Пепе Леаля.

— Что вы надеялись отыскать в Танжере… спустя сорок лет?

— Ответы. В странах третьего мира жизнь идет совсем другими темпами. Я думал, что сумею найти людей, которые помнят прошлое лучше меня, и это, возможно, разбудит мою память.

— Но почему Танжер? Вы потеряли работу из-за Инес. Почему бы вам не решить этот вопрос? Что же все-таки подтолкнуло вас?

— Меня просто потянуло в Танжер. Я не принимал никаких сознательных решений, я пошел туда, куда повела меня судьба. Я положился на случай… и он привел меня к двери моего старого дома в медине.

— И вы не принимали никаких решений?

— Никаких.

— Напомните мне, как впервые проявилась ваша ненормальность?

— Я почувствовал перемену в себе, когда увидел лицо первой жертвы.

— И какое же событие — вне вашего расследования — навело вас на мысль, что эта перемена не является следствием испытанного вами тогда шока?

Долгое молчание.

— Я поехал в центр, чтобы забрать телефонную книгу убитого, и случайно оказался свидетелем пасхального шествия. Увидев Деву Марию, я, сам не знаю почему, чуть не потерял сознание. Это было состояние аффекта.

— Вы человек религиозный?

— Совершенно нет.

— И что было потом?

— Я узнал отца на одной из старых фотографий и понял, что у него была интрижка еще при жизни матери.

— А в вашей жизни?

— Я нашел дневники отца и его письмо… с этого все и началось… я хочу сказать, это всколыхнуло… какую-то тьму. В ту ночь я вел себя очень странно, даже подумал, что во мне самом сидит какая-то злая сила. Прежде я такого за собой не замечал. Всегда был неукоснительно порядочным. Культивировал в себе порядочность.

— А теперь вами руководит страх?

— Да.

— Страх чего?

— Той ночью произошло еще кое-что, — сказал Фалькон. — Я пытался найти проститутку, с которой убитый был в ночь гибели. Она исчезла. Убийца тогда впервые позвонил мне и спросил: «Мы близки?», а потом сам же ответил: «Ближе, чем вы думаете», как будто ему что-то обо мне известно, и, как я теперь понимаю, действительно известно.

— А что, по-вашему, ему о вас известно?

— Сначала я подумал, что он намекает на то, что следует за мной по пятам. Но потом мне пришло в голову, что… наверное… он видит между нами какое-то сходство, — продолжал Фалькон, запинаясь. — Я уже догадывался, что девушка убита, и чувствовал себя виноватым.

— Виноватым?

— Мы подозревали, что есть какая-то связь между убийцей и девушкой, но мы ее не отследили. Надо было действовать оперативней… Мы прохлопали…

— Вы не прохлопали, — заметила Алисия. — Ведь она же ничего вам не сказала. Она защищала его по каким-то своим соображениям.

— Но меня все равно мучило чувство вины.

— Но из-за чего?

Долгое молчание.

— В ту ночь я встретил еще одну процессию… ордена молчальников, или кающихся. Понимаете… она была исключительно прекрасна… Дева Мария. Странно, что одетый в платье манекен способен был до такой степени меня… взволновать. Я не смог этого вынести. Величия того, что она собой олицетворяет. Мне необходимо было миновать ее, убежать прочь.

— И все потому, что вы не сумели спасти девушку?

— Вот именно. Не уберег.

— Вы ведь знаете, кто такая Дева Мария?

— Да.

— И вам известно, что она олицетворяет?

Фалькон кивнул.

— Скажите.

— Это символ матери, — сказал он.

— Символ Матери, — повторила она с ударением. — Объясните мне, зачем вы поехали в Танжер?

— Я хотел выяснить, как… Я хотел выяснить, что произошло, когда она умерла.

— Ну и как, выяснили?

— Частично. Мне наконец рассказали, что тогда случилось на улице. Мне мерещилось что-то зловещее, а оказалось, ничего особенного — просто горничная-берберка устроила спектакль. У арабских женщин это заведено. Вы, вероятно…

— Вы сами себе не верите, правда, Хавьер? Вас это зацепило.

— Я так не думаю.

Алисия медленно выдохнула. Они снова уткнулись в кирпичную стену.

— А что еще вы узнали в Танжере?

— Какие-то глупые сплетни о том, как погибла моя вторая мать.

— Ваша вторая мать?

— Я не собираюсь повторять эту ахинею.

— А о чем-нибудь вы говорить собираетесь? — резко спросила Алисия.

— У меня какая-то необъяснимая боязнь молока, — объявил Фалькон и рассказал про случай в Тетуане и про свой сон.

— Что значит для вас молоко?

— Ничего.

— Значит, ваш сон был ни о чем?

— Я имел в виду, что оно ничего для меня не значит, просто я всегда ненавидел молочные продукты… как и мой отец.

— А чем матери вскармливают своих детей?

— Мне надо идти, — сказал он вдруг. — Время вышло. Вам надо быть со мной построже.

Они направились к двери. Фалькон, не взглянув на нее, вышел на лестничную площадку, не стал включать свет и зашагал вниз, к выходу.

— Вы еще придете ко мне, Хавьер? — крикнула ему вслед Алисия.

Он не ответил.

Фалькон сидел в кабинете за письменным столом и так и сяк перекладывал черно-белые снимки спрятанных под копиями рисунков. Он пришпилил снимки к стене и посмотрел на них с расстояния. Полный бред. Он поменял листки местами, решив, что все дело в их расположении, но вскоре понял, что комбинаций может быть множество.

Дверь дребезжала под напором носившегося по дворику ветра. Фалькон вышел, сел на бортик фонтана и принялся стучать носком башмака по истертым мраморным плиткам пола. Их прямоугольнички напомнили ему о схемке, вылетевшей из свитка холстов.

Он со всех ног кинулся в мастерскую. Схемка нашлась на полу между коробками. На ней были начерчены в ряд пять смыкающихся прямоугольников с номерами. Фалькон сбежал вниз по лестнице, подгоняемый идеей, что это, возможно, и есть ключ к разгадке всей тайны. Но какой? Он замер посреди дворика.

Устоявшиеся представления… Мысль об их крушении пришла к нему в зрительных образах блокбастера на библейский сюжет: опрокидывающиеся статуи, летящие вниз замковые камни, обрушивающиеся своды, рассыпающиеся на огромные зубчатые фрагменты колонны. Его представление об отце и так уже изменилось — неистовый легионер, опустошенный ветеран русского фронта, контрабандист-убийца и, под конец, терпящий невыносимые муки художник. Но все это поддавалось хоть какому-то объяснению. Тут дело было не в натуре отца, а во влиянии на нее самого жестокого во всей истории века. Зверская и кровопролитная гражданская война, катастрофическая Вторая мировая война, остаточная жестокость, постепенно превратившаяся в гедонизм в послевоенном Танжере. Ну да, оказался слаб! Но сейчас речь могла идти об открытии совсем иного рода, о разоблачении чего-то глубоко личного, некоего жуткого порока, который не оставит сомнений в том, что он сын монстра. Хочется ли ему этого?

Как Консуэло Хименес назвала его и Инес? Правдоискателями. Он пустился в это страшное путешествие с единственной целью — раскрыть истину. Неужели он теперь отступит? Неужели остановится в единственном конце Calle Negation? А что потом? Он будет жить так, словно ничего этого не случилось, и Хавьер Фалькон бесследно исчезнет.

Он принес холсты наверх, в мастерскую, и совместил с соответствующими снимками, но не мог определить принцип нумерации. На обратной стороне холстов не было никаких цифр, а только буквы «I» и «D». Фалькон почувствовал беспредельную усталость и непреодолимое желание забраться в постель. Тут он разглядел на самом краю снимков какие-то чернильные пометки, и понял, что отец пронумеровал полотна с лицевой стороны, там, где холст загибается на подрамник. По частичкам цифр Фалькон восстановил нужный порядок. Потом он сообразил, что буквы «I» и «D» означают «izquierda»[124] и «derecha».[125] Он разметил снимки и обрезал листы формата А-3 строго по границам изображения. Затем перевернул их и, расположив соответственно схеме, скрепил. Не глядя, Фалькон приклеил скотчем то, что у него получилось, к стене и отошел на несколько шагов. Он уже собрался повернуться, как вдруг его прошиб пот — знакомая струйка защекотала щеку.

У него оставался последний шанс — уйти.

Он зажмурился и встал лицом к картине.

Помешкав секунду, Фалькон открыл глаза и увидел творение своего отца.

Воскресенье, 29 апреля 2001 года,

мастерская Эль Сурдо, улица Паррас, Севилья

Фалькон развешивал на стене снимки, а Эль Сурдо тем временем забивал косяк. Хавьер похлопал его по плечу как раз в тот момент, когда он делал первую затяжку. Эль Сурдо обернулся.

— Joder! — выдохнул он. — Кто это?

— Это? — переспросил Фалькон. — Она. Она — моя мать.

— Joder! — повторил Эль Сурдо, подходя поближе. — Это же верх мастерства.

— Это не верх мастерства, — отрезал Фалькон, — а верх неприличия.

— Ну, меня-то это лично не затрагивает, — заявил Эль Сурдо. — Я вижу в этом просто…

— Неужели произведение искусства? — с недоверием спросил Хавьер.

— С точки зрения техники. Я имею в виду, это же грандиозно… создать пять связанных между собой фрагментов, которые на первый взгляд не имеют ничего общего и лишены всяческого смысла… Я не заметил никаких переходящих линий, как, например, в пазле, но когда все соединилось…

— …стало очевидно, что это самое мерзкое выражение ненависти мужчины к его жене и матери его детей, какое только способен измыслить разум чудовища, — сказал Хавьер.

Мужчины в молчании стояли перед жуткой картиной, изображавшей совокупление женщины с двумя алчными сатирами: один вжимался в нее сзади, а плоть другого распирала ей рот. Но это не было насилие. Единственный видимый глаз женщины горел страстью. Тошнотворнейшее зрелище! Хавьер шагнул к стене, сорвал с нее картину, смял ее в ком и швырнул в пустой угол.

— Что могло его побудить?..

— Затянитесь разочек, — сказал Эль Сурдо, предлагая Хавьеру косяк.

— Я не привык к таким затяжкам.

— Это вас успокоит.

— Я не хочу успокаиваться.

— Послушайте… возможно, он узнал, что у нее роман.

— Я вас умоляю! — воскликнул Хавьер. — Может, он сам был без греха? Может, он никогда не трахал юнцов?

— Тогда на женщин смотрели по-другому, — сказал Эль Сурдо.

— Может, он не провел в гнусных игрищах свою первую брачную ночь? Может, он не завел любовницу, на которой потом женился, еще до того, как умерла его первая жена?

— Ваш отец не выносил женщин, — сказал Эль Сурдо спокойно.

— Что-что?.. — изумился Хавьер. — Я не понял, что?..

— Я сказал, что он не выносил женщин.

— Что вы имеете в виду, Эль Сурдо?

— Только то, что говорю… И это было не обычное для того времени презрение к слабому полу, а настоящая ненависть.

— Но отец же был два раза женат, создал четыре самых прекрасных женских «ню», какие когда-либо видел мир, и вы при всем том думаете, что он ненавидел женщин? — спросил Хавьер.

— Я ничего не думаю, — буркнул Эль Сурдо. — Он сам мне сказал.

— Он вам сказал? Почему это он вдруг с вами так разоткровенничался?

— Потому что у нас были определенные отношения.

Фалькон плюхнулся в потрепанное кресло. Силы покинули его. Он почувствовал, что у него отвисла челюсть, а руки как будто отнялись.

— С каких пор? — спросил он тихо.

— С семьдесят второго года, и продолжалось это лет одиннадцать или двенадцать — в общем, пока его не испугал СПИД.

— То есть… в то время, когда я был здесь, с ним?..

Эль Сурдо кивнул.

— Какая горькая ирония, — заметил Фалькон.

— То, что у него получились чудесные «ню»? — спросил Эль Сурдо. — Это была его работа. Она никак не соприкасалась с жизнью.

— Откуда она взялась… эта ненависть? — в раздумье произнес Хавьер. — Не понимаю, что ее спровоцировало?

— Его мать.

В голове у Фалькона что-то затикало, как метроном, отсчитывающий секунды до того момента, как он окончательно сойдет с ума.

— В своих дневниках отец упоминает о каком-то таинственном «инциденте», — сказал Фалькон, — о чем-то таком, что заставило его уйти из дома и вступить в Легион. Вам он случайно ничего про это не говорил?

— Говорил, — ответил Эль Сурдо, — могу и вам рассказать, если хотите.

— Расскажите.

— Что вам известно о его родителях?

— Почти ничего.

— Так вот, в двадцатые и тридцатые годы они держали гостиницу. Его мать была ярой католичкой, а отец — пьяницей, вымещавшим свои неудачи на детях и наемных работниках. Так вот, однажды утром отец застал Франсиско в постели с одним из мальчишек-коридорных. Он пришел в неописуемую ярость и на глазах у сына забил коридорного до смерти. Когда у него прошел приступ бешенства, он понял, что натворил. Отец и сын вдвоем как-то избавились от тела, и Франсиско не выпускали из комнаты, пока тот не отмыл всю кровь и не побелил заново стены.

Эль Сурдо развел руками.

— А что его мать? — спросил Фалькон. — Вы сказали…

— Она отвернулась от сына, вела себя так, будто его вообще не существует, даже не оставляла ему места за обеденным столом. По ее узким католическим меркам его грех не заслуживал прощения.

— И когда же он рассказал вам об этом?

— Давно, больше двадцати лет назад.

— Когда вы сблизились?

— Да. После того «инцидента» ему потребовалось какое-то время, чтобы снова вернуться к мужикам. Только в Танжере, после Второй мировой войны… хотя он, правда, питал некую склонность к своему другу-легионеру, которого убили в России… Паблито его звали… Но из этого ничего не вышло, а беднягу Паблито в итоге предала женщина…

— Он упоминает о нем в дневниках. Мой отец участвовал в расстреле этой женщины, — сказал Фалькон. — Он специально целился ей в рот.

— А знаете, почему наша с ним связь оказалась такой прочной? — спросил Эль Сурдо. — Потому что я никогда не пытался влезть ему в душу. Некоторые люди этого не терпят, и твой отец был из их числа. Женщины, наоборот, жаждут узнать своего мужчину, и когда они понимают, кто ты есть на самом деле и что такой ты им не нужен, они делают одно из двух: либо стараются тебя переделать, либо бросают. Это слова твоего отца, не мои. Я никогда не валандался с женщинами.

Они пошли пообедать в бар «Ла-Кубиста». Хавьер заказал тунца, Эль Сурдо — свинину. Он принялся за вино, посоветовав глухо молчавшему Хавьеру последовать его примеру. Принесли заказанные ими блюда.

— Ваш отец любил меня еще по одной причине, — сказал Эль Сурдо. — Как ни странно, он восхищался тем, что я копировщик. Правда, чудно? Еще его забавляло, что я рисую вверх ногами. Он видел в этом неуважение к оригиналу, хотя я ему и втолковывал, что делаю так исключительно для того, чтобы меня не отвлекала композиция картины, поскольку моя единственная задача — скопировать ее как можно точнее. Представляете, он считал, что некоторые мои копии лучше его оригиналов. У двух американских коллекционеров на стенах висят мои копии, подписанные вашим отцом. Это, как он заявил, и есть искусство. Оригинального не существует.

Фалькон глотнул вина, взял нож и вилку и приступил к еде.

— Когда вы в последний раз видели его? — спросил Фалькон.

— Примерно пять лет назад. Мы обедали здесь вместе. Он был счастлив, потому что нашел наконец средство избавиться от одиночества.

— Он разве был одинок?

— Постоянно. Всегда. Знаменитый человек в своем огромном мрачном доме.

— Но у него же были друзья, так ведь?

— Он говорил, что не было. Своего единственного друга он потерял давно, еще в семьдесят пятом.

— Кого это?

— Рауля Хименеса. Я слышал, его недавно убили, — сказал Эль Сурдо. — Ваш отец не стал бы слишком по нему горевать.

— А из-за чего они разошлись?

— О, это очень интересная история. Я так толком и не понял, почему он так взбеленился. Однажды ваш отец шел по улице и столкнулся с Раулем. Оказалось, что оба они жили в Севилье, только по разные стороны реки, даже и не подозревая об этом. Они пошли вместе пообедать. Ваш отец спросил Рауля о его семье, и тот сказал, что все в порядке. Они поговорили о славе твоего отца, о предпринимательских успехах Рауля… ну, в общем, душевно потрепались, как два старых приятеля после долгой разлуки. Чего ваш отец не сделал, так это не спросил Рауля, почему тот держался от него в стороне. В смысле, раз у вашего отца была такая громкая слава, Рауль просто не мог не знать, что тот живет в Севилье уже лет десять, а то и больше. Потом-то все объяснилось. В конце обеда Рауль вдруг ни с того ни с сего ляпнул такое… Вы, вероятно, прочли в дневниках, что ваш отец вышел из Легиона и приехал сюда заниматься живописью.

У него при себе были кое-какие деньжата, скопленные за годы службы…

— Кто-то их украл, — прервал его Фалькон, — и поэтому отец оказался в. Танжере.

— Верно, — подтвердил Эль Сурдо. — Вот Рауль и признался ему, что это он украл его сбережения. После этого они больше не разговаривали.

— Почему?

— Ваш отец считал, что Рауль Хименес не имел права коверкать чужую жизнь. Я сказал, что если все в итоге вышло к лучшему, то что из того? Он сколотил себе там приличное состояние, стал знаменитым. Но ваш папаня даже слушать не пожелал — носился в ярости по дому и орал: «Он погубил меня, этот cabron погубил меня!» Но только я, Хавьер, хоть убей, не могу никак усмотреть погибели в том, чего достиг Франсиско Фалькон. Особенно его взбесило, что Рауль Хименес доложил ему об этом. Потом он узнал, какие несчастья случились в семье его друга. Жена покончила с собой. Младший сын умер. Дочь попала в психиатрическую лечебницу, а старший сын больше с ним не разговаривал. Это была катастрофа… и тогда ваш отец наконец понял, что сейчас Рауль Хименес меньше всего нуждается в старом друге, он стремится к новой жизни… без Франсиско Фалькона.

— Вы сказали, что мой отец придумал, как избавиться от одиночества.

— Он говорил мне, что друзья ему ни к чему. Единственное, чего ему действительно недоставало, это общения.

— А как же Мануэла? — спросил Хавьер. — Разве Мануэла не навещала его?

— Навещала, но он не питал к ней особой нежности. Она заходила раз в неделю на несколько часов, но это не решало проблему. Ему хотелось, чтобы кто-то заполнил пустоты в его доме. Ему импонировала молодежь — без зауми, без предрассудков, веселая. И он договорился со здешним и Мадридским университетами, чтобы они присылали к нему на практику по студенту в месяц. Для него это было самое оно. А по-моему, так жуткая обуза.

— Он ничего мне не говорил.

— Может, не хотел показывать вам свою слабость, — сказал Эль Сурдо, — или не хотел коверкать вашу жизнь.

Почти стемнело, когда Фалькон кружным путем добрался наконец до дома. Входя в дверь, он отфутболил к противоположной стене два пакета, явно пропихнутых в его отсутствие через почтовую щель. На обоих не было адреса, а только цифры «1» и «2».

Фалькон отнес их в кабинет, где у него хранилась пара латексных перчаток. Он распечатал первый пакет и вынул оттуда конверт с надписью: «Наглядный урок № 4». Внутри была карточка. Он взял ее и прочел: «Трагическая смерть чистого гения».

В пакете находилось еще что-то более весомое. Фалькон постелил на стол бумагу и вытряхнул на нее стеклянную пластину, которая при ближайшем рассмотрении оказалась лежащим лицом вниз осколком зеркала. Он перевернул его стержнем шариковой ручки и увидел инициалы П.Л., словно бы выведенные кровью.

Фалькон откинулся на спинку стула. Подхватив миф, запущенный средствами массовой информации, Серхио хвастался тем, что отвлек внимание Пепе Леаля солнечным зайчиком, когда тот приготовился к нанесению решающего удара. Это было нереально. Однако Хавьер заинтересовался, почувствовав отчаяние в высокомерной и грубой выходке убийцы.

Он постучал пальцем по карточке с названием наглядного урока. Похожие слова использовала его мать, отвечая на вопрос Мануэлы о содержимом глиняного сосуда. Какая-то мысль зрела в мозгу Фалькона, но ухватить ее не получалось. Он отщелкнул от себя карточку и, открыв второй пакет, обнаружил там пачку фотокопий. Судя по почерку, это были листки из дневников его отца.

«7 июля 1962 года, Танжер

Я ничего не слыхал о Сальгадо со дня нашего возвращения из Нью-Йорка, и вдруг именно в тот момент, когда эта мысль проплыла по ясному горизонту моего сознания, прибежал мальчик с запиской, написанной его рукой на почтовой бумаге отеля «Рембрандт». Он умолял меня незамедлительно явиться к нему в номер 321. Записка не слишком меня удивила. Ведь у меня в мастерской нет телефона. И только дойдя до бульвара Пастера, я вдруг занервничал. Что же такое должно было случиться, чтобы он счел возможным оторвать меня от работы? Я был заинтригован и встревожен. Лифт в отеле «Рембрандт» — это такая дергающаяся и вздрагивающая махина, которая каждый раз преисполняет меня уверенностью, что трос, на котором она висит, вот-вот лопнет. К двери с номером 321 я подошел с ощущением приближающегося рокового конца. Между нею и дверью в комнату имеется короткий коридорчик — одна из тех вызывающих недоумение конструктивных особенностей, которая, кажется, специально предусмотрена для такого рода случаев. Это позволило Сальгадо втащить меня внутрь и объяснить экстремальность ситуации в пространстве, над которым не тяготел ужас происшедшего.

Краткая версия — там, в номере, мертвый мальчишка.

Сальгадо сообщил мне, что он умер случайно.

«Случайно?» — удивился я.

«Он упал и ударился головой, — сказал он. — Он, должно быть, неудачно ушибся, но он определенно мертв».

«Как он упал?»

«Споткнулся на пороге ванной… но я втащил его на постель».

«Тогда почему бы нам не вызвать полицию и не объяснить все таким вот образом?»

Сальгадо молчал.

«Могу я хотя бы взглянуть на него?» — спросил я и, не дожидаясь ответа, прошел в комнату и обнаружил среди сбитых и скрученных простыней голого паренька: одна рука скрючена, язык наружу, глаза выпучены, на шее множество кровоподтеков.

«Мне кажется, он не ударялся головой, а, Рамон?»

«Это был несчастный случай».

«Не понимаю, Рамон, как можно случайно кого-то задушить».

«Я старался сделать как лучше».

Некоторое время мы стояли, глядя друг другу в глаза. Вдруг Рамон повернулся к стене и принялся биться об нее головой, произнося что-то невразумительное — вроде как на баскском диалекте. Я усадил его в кресло и спросил, как было дело. Он прижал кулаки к голове и как заведенный повторял, что это случайность. Тогда я заявил ему, что сейчас вызову начальника полиции и он будет сам с ним объясняться. Рамон вскочил и забегал по комнате, театрально размахивая руками и тараторя на том же тарабарском языке. Я смазал его по щеке. Он сразу же обмяк и опустился на пол. Его птичьи плечи затряслись от рыданий. Я дал ему еще одну пощечину, развернув лицом к себе.

«Скажи мне наконец, что произошло, — потребовал я. — Я тебе не судья».

«Я убил его», — ответил он.

«Из-за любви?»

«No, no, no que no!» — воскликнул он с пафосом. С излишним пафосом.

Тут до меня дошло, что у него внутри такая мерзкая гниль, что он скрывает ее даже от самого себя. Рамон убил парнишку только потому, что тот ввел его в искушение. Сальгадо ферт. Он ухлыстывает за дамами. Они с М. обожают друг друга. У него куча романов, которые долго не тянутся. Теперь он богат, знаменит в своем узком мирке и пользуется уважением… но его влечет к мальчикам, а это не вяжется с тем раззолоченным имиджем, который он для себя придумал. Таково мое мнение. Мальчик пробудил в нем то, что ему ненавистно, и он его прикончил.

Он произнес сакраментальную фразу:

«Я боюсь скандала».

Я не испытываю к нему презрения даже после того, что случилось. Кто я такой, чтобы кого-то презирать? Я сел в ногах кровати. Прикурил для Сальгадо сигарету.

«Ты мне поможешь?» — спросил он.

Я рассказал ему историю, которую впервые услышал от приятеля Б.Х. еще в сороковые годы. Про то, как богатый гомик подцепил в знаменитом манхэттенском гей-клубе нескольких солдат и отвез их на квартиру своей матери на 5-й авеню. Все надрались до чертиков, а один солдатик вырубился напрочь. Весельчаки стащили с него штаны и смеху ради начали брить ему волосы на лобке. И случайно — я подчеркиваю, совершенно случайно — отхватили парню член. И что они сделали? Сальгадо смотрел на меня совсем как Хавьер, когда я рассказываю ему на ночь сказку: зачарованно, с широко открытыми глазами. Ребята завернули его в одеяло, вынесли из дома и бросили где-то на мосту. Ему повезло, потому что его нашел полицейский и отправил в больницу, прежде чем бедняга умер от потери крови.

«Ну и что ты про это думаешь?» — спросил я.

Рамон заморгал, боясь сказать что-то невпопад.

«Если ты поможешь мне, Франсиско, — промямлил он наконец, — я никогда больше не сделаю ничего подобного».

«Чего? Убивать, что ли, больше не будешь?»

«Нет-нет… я имею в виду… никогда не буду путаться с мальчиками и начну вести примерную жизнь».

«Я помогу тебе, — сказал я, — но мне хочется узнать, что ты думаешь о том случае».

Рамон молчал. Совсем отупел от страха.

«Они заплатили тому солдату, — продолжил я, — чтобы он не подал в суд. И, как ты думаешь, сколько?»

Он потряс головой.

«Двести тысяч долларов, и это было в сорок шестом году, — добавил я. — В те годы выгоднее было расстаться с членом, чем заниматься живописью».

Сальгадо пронесся мимо меня в уборную, где его вырвало. Минуты через две он вернулся, вытирая рот платком.

«Не понимаю, как ты можешь так спокойно говорить об этом, Франсиско».

«Я убил сотни людей, не более и не менее виновных, чем мы с тобой».

«Тогда была война», — заметил Сальгадо.

«Просто я хочу сказать, что того, кто участвовал в таких бойнях, в каких участвовал я, вид мертвого мальчика в номере отеля не повергает в смертельный ужас. Так я жду твоего мнения».

«Их поступок чудовищен», — сказал он, затягиваясь сигаретой.

«Чудовищнее, чем убийство мальчика?»

«Они сознательно оставили его умирать».

«Так как это говорит о людях, на которых ты силишься произвести впечатление? — спросил я. — Преступник, кстати сказать, на свободе и по-прежнему ходит в друзьях Барбары Хаттон».

Рамон был слишком растерян, чтобы соображать.

«Мы их комнатные собачки, — пояснил я. — Мы их муси-пуси… да, даже я, Рамон. Они ласкают нас, кормят «вкусненьким», поддразнивают, а потом устают от нас и вышвыривают вон. Для богатых мы пустое место. Полное ничто. Меньше чем игрушки. А поэтому, когда будешь потягивать их шампанское, помни, что ради высокого мнения этих никчемных людишек ты прикончил этого паренька».

Мои слова ударялись в его грудь, как крупнокалиберные пули, и он, отодвигаясь назад, вжимался в спинку кресла.

«Ради них?» — воскликнул он в замешательстве.

«Ты убил его, поскольку тебе невыносимо думать, что эти люди могут узнать, чем ты занимаешься. Ты убил его, потому что сам считаешь себя порочным и полагаешь, что другие тоже тебя осудят. Но ты глубоко ошибаешься».

Он разрыдался. Я похлопал его по спине.

«Франсиско, — всхлипнул он, — что бы я делал без тебя?»

«Что-нибудь более достойное», — ответил я.

Мы без труда избавились от трупа. В три часа ночи мы вынесли его в сад, окружавший отель, перекинули через стену, засунули в машину, отвезли подальше от города и сбросили со скалы в море. На обратном пути Рамон сидел, молча уставившись в окно, как человек, свыкающийся с изменившимся миром, в котором, из-за мгновенного ослепления, ничто уже не будет таким, каким было прежде. Если приходится убивать. Если нет выбора. Убивайте с широко открытыми глазами».

Фотокопии выпали из разжавшихся пальцев Фалькона и разлетелись по полу. Он сидел ошеломленный: подтвердилось его предположение, что убийца имел доступ к отцовским дневникам. Это, несомненно, был один из тех молодых художников, которые жили у Франсиско Фалькона, скрашивая его одиночество.

Институт изящные искусств уже закрылся. Эль Сурдо был недосягаем. Он просмотрел телефонную книгу отца и нашел какого-то человека из университета с домашним номером телефона. Он позвонил, но ему никто не ответил.

Он вернулся мыслями к Раулю Хименесу и его признанию, ставшему причиной разрыва между ним и его отцом. А еще ему показалось невероятным, чтобы отец никак не отметил такое событие в своем дневнике, хотя оно произошло уже после его последней записи, где он объявляет, что ему все «смертельно надоело».

Хавьер резко вскочил и помчался наверх. Перед дверью мастерской он замедлил шаги и в конце концов остановился. Вперив взгляд в черный зрачок фонтана, он задумался о том, что они так и не разгадали, чем именно Серхио запугивал Рауля Хименеса. Откуда он это взял? С ужасами Сальгадо все было ясно. Они нашли на чердаке чемодан с фотографиями и магнитофонными пленками, но с Раулем Хименесом дело обстояло иначе. Бесконечные опросы сотрудников «Мудансас Триана» подтвердили одно — никто не покушался на хранившиеся на складе вещи Хименеса.

Фалькон оттолкнулся от перил и вошел в мастерскую отца. Он достал последнюю часть дневника. Пролистав страниц десять после записи, которая показалась ему заключительной, он обнаружил то, что искал.

«13 мая 1975 года, Севилья

Я в такой дикой ярости, что опять схватился за свою исповедь в надежде, что меня это успокоит».

Далее следовал рассказ, который он уже выслушал от Эль Сурдо, завершавшийся следующими строками:

«Не могу понять, что его дернуло именно теперь сообщить мне о своей подлости, и я рявкнул ему это, вылетая из ресторана на улицу. А он бросил мне в спину: «Если бы не я, ты до сих пор расписывал бы оконные рамы в Триане». За такое чудовищное и намеренное оскорбление он понесет должное наказание.

17 мая 1975 года, Севилья

Постскриптум к моей недавней вспышке. Я узнал, что мой старый друг Рауль уже достаточно наказан. Его младший сын вроде бы умер в Альмерии, его жена утопилась в Гвадалквивире здесь в Севилье, его дочь Марта попала в психиатрическую лечебницу в Сьемпосуэлосе, а его старший сын живет в Мадриде и не поддерживает с ним никаких отношений. После такой серии злосчастий все, что я вынашивал против Рауля, кажется шлепком мухобойки. Я думаю, что он признался мне в краже, чтобы отделаться от меня. Просто я одно из напоминаний о той беспокойной эпохе».

Фалькон до конца пролистал оставшиеся пустые страницы, потом вернулся к последней записи и прочел ее еще раз. Его взгляд зацепился за название Сьемпосуэлос. Наверняка Серхио узнал о трагедии в семье Хименес из этой записи, и тут же содержалась подсказка: Марта в Сьемпосуэлосе. Но Марта почти не может говорить. Фалькон стал вспоминать свой недавний визит в лечебницу. Рану Марты обрабатывает врач. Ахмед везет ее обратно в палату. Ее выворачивает после падения. Ахмед уходит за принадлежностями для уборки. И тут ему представилась картина, яркая как озарение: сундучок под кроватью Марты!

Воскресенье, 29 апреля 2001 года,

дом Фалькона, улица Байлен, Севилья

Ахмед не сказал ему, что находится в сундучке. Фалькон взглянул на часы. Было десять вечера. Он спустился в кабинет, достал записную книжку, отыскал в ней фамилию лечащего врача Марты — доктора Асусены Куэвас, и набрал номер лечебницы в Сьемпосуэлосе. Доктор Куэвас только что вернулась из отпуска, и утром ее ждали на работе. Фалькон поговорил с дежурной сестрой палаты, где находилась Марта, объяснил, зачем звонит и что хочет посмотреть. Сестра сказала ему, что Марта разрешает снимать цепочку у себя с шеи только перед ежедневным мытьем, и пообещала утром сообщить о просьбе Фалькона доктору Куэвас.

Фалькон проглотил две таблетки снотворного, в результате чего проспал. Он успел только на дневной поезд «AVE» до Мадрида, набитый, как всегда в понедельник, до отказа. Фалькон был в костюме, при плаще, с полностью заряженным револьвером. Из поезда он позвонил доктору Куэвас. Та согласилась отложить ежедневное мытье Марты до после обеда.

На вокзале Аточа он взял такси до Сьемпосуэлоса и в 3.30 сидел в кабинете доктора Куэвас, ожидая, когда уборщица принесет сундучок Марты.

— Что вам известно о ее санитаре — Ахмеде? — спросил Фалькон.

— О его личной жизни абсолютно ничего. Но как работнику ему цены нет, его терпение, кажется, не имеет предела. Он никогда даже голоса не повышает.

Сундучок наконец прибыл, а еще через несколько минут медсестра принесла Мартину цепочку с ключиком и медальоном. Они открыли сундучок. Внутри был маленький храм Артуро. На крышке, как на алтаре, красовались спасенные фотографии. Среди них выделялся рисунок: палкообразное существо женского пола с торчащими волосами, глазами рядом с головой и нацарапанным внизу именем «Марта». В сундучке хранились игрушечные машинки, серый детский носок, старая школьная тетрадь и цветные карандаши с изжеванными концами. На дне лежали две катушки 8-миллиметровой пленки, похожие на те, что они нашли на складе «Мудансас Триана». Фалькон взял одну катушку и посмотрел пленку на свет. Там был Артуро на руках у своей сестры. Он убрал все обратно в сундучок, закрыл крышку и запер замок. В медальоне оказался завиток каштановых волос. Фалькон вернул цепочку медсестре, а уборщица отнесла сундучок обратно в палату.

— А где сейчас Ахмед?

— В саду, на прогулке с двумя пациентами.

— Мне не хотелось бы, чтобы он узнал о моем визите.

— Это вряд ли получится, — сказала доктор Куэвас. — Здесь люди любят посудачить. Им больше нечего делать.

— Не появлялся ли здесь случайно какой-нибудь молодой художник? Может, подрабатывал санитаром?

— Некоторое время назад мы проводили трехмесячный эксперимент с применением арт-терапии, — ответила доктор Куэвас.

— И как же проходил ваш эксперимент? — поинтересовался Фалькон. — Кто были эти арт-терапевты?

— Мы устраивали сеансы в выходные. Все работали бесплатно. Нам интересно было посмотреть, как пациенты отзываются на творческую деятельность, которая может напомнить им об их детстве.

— Откуда приезжали художники?

— Среди членов правления лечебницы есть один кинорежиссер. Он приглашал из своей фирмы парней и девушек с художественным образованием.

— Где-то зафиксированы их данные?

— Конечно. Мы оплачивали им транспортные расходы.

— Как им платили?

— Насколько мне известно, раз в месяц им выписывали чек, — сказала она. — За всеми подробностями вам лучше обратиться в бухгалтерию.

— Вы не запомнили имена и фамилии парней, участвовавших в вашем эксперименте?

— Только имена: Педро, Антонио и Хулио.

— А Серхио не было?

— Нет.

— Теперь я, с вашего разрешения, пройду в бухгалтерию.

Доктор Куэвас не ошиблась, там действительно были и Педро, и Антонио, оба с чисто испанскими фамилиями. А вот полное имя третьего парня заинтересовало Хавьера, потому что оно звучало так — Хулио Менендес Чечауни.

В 9 вечера Фалькон оказался на улице Байлен. Открыв входную дверь, он опять подшиб ногой пакет, валявшийся на полу у порога. Снова без адреса, с одной цифрой 3.

Совершенно измотанный, Фалькон понес его в кабинет. Там мигал автоответчик: комиссар Лобо сообщал ему номер своего домашнего телефона. У Фалькона не было сил на разговор, и он отправился принимать душ.

Кухня одарила его хлебом и копченой колбасой, которые он запил красным вином. Бросив в стакан несколько кубиков льда, Фалькон отправился в кабинет, вытащил из бара бутылку виски и налил себе порцию — на два пальца выше льда. Он подумал, что в первый раз ему удалось обойти Серхио. Он уже больше не гнался за ним, а шел на обгон. Фалькон распечатал пакет. Там лежали фотокопии страниц отцовского дневника.

«1 июля 1959 года, Танжер

У меня новая игрушка — бинокль. Я сижу на балконе, разглядываю людей на пляже и зарисовываю их тела — натуру в естественности незнания. Больше, чем гибкие формы молодых, меня привлекают оплывшие очертания стариков. Я рисую их как пейзажи — с откосами, разветвляющимися отрогами, горными хребтами, равнинами и неизбежными оползнями. Обводя пляж своим новым «орлиным оком», я вдруг увидел П. и детей. Моя семья забавлялась. Пако и Мануэла сооружали какой-то замок в духе Гауди, в то время как Хавьер тянул П. к воде. П. шла по берегу, а Хавьер, высоко поднимая ножки, шлепал по мелкоте, крепко держа мать за руку. Я был очарован этой бытовой сценкой, которой придавало особую прелесть их неведение, как вдруг П. остановилась, а Хавьер сорвался с места и бросился навстречу какому-то незнакомцу, который подхватил его на руки, подбросил вверх, поймал и опустил. Хавьер требовательно затопал ножками, и незнакомец, подчинившись, снова подбросил его в воздух. Это был марокканец лет тридцати пяти. К ним подошла П., и я понял, что мужчина ей не чужой. Они беседовали несколько минут, а Хавьер тем временем наваливал песок на ноги незнакомца. Потом П. ушла, таща за руку Хавьера, который обернулся и помахал «дяде» ручкой. Я навел бинокль на марокканца: тот стоял неподвижно, вскинув к солнцу голову. Он долго смотрел вслед П. и мальчику, пока они не смешались с толпой загорающих. Я прочел на его лице восхищение.

1 ноября 1959 года, Танжер

Начались дожди, и пляжи обезлюдели. В городе почти никого нет. Порт опустел. Изданный в прошлом месяце указ Мухаммеда V, наделивший Танжер особым статусом, был отменен. В «Кафе де Пари» нет посетителей, не считая нескольких ворчунов, обвиняющих в недавней акции деловые круги Касабланки, которые всегда завидовали привилегиям Танжера. Я пошел в медину и уселся под набрякшей водой крышей веранды «Кафе Сентраль», где теперь подают только скверный кофе или мятный чай. Я почувствовал, что за мной наблюдают. Это было непривычное ощущение, поскольку, как правило, наблюдение веду я. Мой взгляд заскользил по головам, замотанным в тюрбаны, джелябам, затянутым у подбородков, бабушам, хлопающим по заскорузлым пяткам, и остановился на лице человека с пляжа. У него в руке был карандаш. Наши глаза встретились, и я понял, что ему известно, кто я такой. Вскоре он ушел. Я спросил официанта, не знает ли он этого человека, но тот никогда его прежде не видел.

Р. сообщил мне, что снова переезжает. Письмо Абдуллы Диури здорово его испугало.

3 декабря 1959 года, Танжер

Пришло письмо от М., она чрезвычайно подавлена. М.Г. беспокоили боли в животе, и врачи диагностировали у него рак печени, но ни один хирург не берется его оперировать. Видимо, жить ему осталось несколько месяцев, если не недель. Она очень привязана к М.Г., и я не сомневаюсь, что это известие ее сразило. Она спрашивает о Хавьере, еще одном мужчине, завоевавшем ее сердце. Письмо М. пробудило во мне ностальгические воспоминания о нашем с П. прошлом. Я в беспокойстве вскочил с кресла и принялся шагать взад-вперед по комнате. Что-то занозой засело у меня в голове. Поднапрягшись, я сообразил — это лицо мужчины с пляжа. Теперь мне ясно: я не обрету душевного покоя, пока не узнаю, кто он такой.

7 апреля 1960 года, Танжер

Я больше не работаю. Не могу. Мое сознание рассеяно. Мне невыносимо оставаться в мастерской. Я брожу по городу и медине, вглядываясь в лица, наблюдая, ища незнакомца. Он моя новая навязчивая идея. Я варюсь в котле собственных мыслей, которые, повинуясь логике медины, заводят меня в тупики.

10 мая 1960 года, Танжер

Я уже почти потерял надежду, как вдруг на бульваре Пастера мое внимание привлекла вырезанная из кости статуэтка в витрине одного из сувенирных магазинчиков. Подняв глаза от статуэтки, я увидел за прилавком того незнакомца с пляжа. Вначале я подумал, что он тут хозяин, но потом заметил пожилого мужчину, который пересчитывал деньги за кассой. Я вошел в магазинчик и, не глядя на молодого марокканца, обслуживавшего туристов, спросил старика о статуэтке в витрине. Тот сказал мне, что это работа его сына. Я был поражен и поинтересовался именем мастера. Хозяин мне его назвал: «Тарик Чечауни». Он рассказал, что у его сына есть мастерская в предместье, на дороге в Асилах. Разговаривая со стариком, я заметил рядом с кассой небольшую коробку с дешевыми кольцами. Среди них было несколько простых серебряных ободков с агатовыми кубиками. Теперь мне понятно замешательство П., или это был страх?»

Увидев имя «Чечауни», Фалькон встал и прошелся по кабинету, с силой сжав кулаки. К завтрашнему утру он, возможно, будет знать номер удостоверения личности и адрес убийцы. Он допил виски и налил себе еще.

2 июня 1960 года, Танжер

Получил письмо от М. с сообщением, что М.Г. IV скончался, прожив на два месяца дольше, чем ему пророчили. Она в отчаянии. Я написал ей письмо с выражением сочувствия и посоветовал приехать в Марокко, оставив город, где она пережила такое горе. Мною двигал эгоизм. Мне нужно с кем-то общаться. Мы с П. сосуществуем как чужие или, вернее, как будто между нами втерся кто-то чужой. Мне нужно было бы спросить ее о Тарике Чечауни. Мне, как ее мужу, полагалось бы узнать, с кем она разговаривала на пляже. Но я этого не сделал. Почему? Покопавшись в себе, я не нашел иной причины, кроме трусости. Неужели такое чувство пристало мне, ветерану Красного Бора? Но я боюсь не за себя. Я боюсь обнаружить свою ранимость. Мне становится плохо от сознания, что вся эта история, начавшаяся прошлым летом, терзает меня уже целый год.

3 июня 1960 года, Танжер

Я снова пошел на бульвар Пастера и дождался у магазинчика, когда уйдет молодой марокканец. Потом вошел и спросил у его отца, сколько он хочет за костяную статуэтку с витрины. Тот ответил, что она не продается (хорошо известный прием), и мы стали торговаться. Опасаясь, что вернется Т.Ч., я быстро сдался и заплатил 30 долларов. Цена казалась непомерно завышенной, но только до того момента, как я, войдя с фигуркой в мастерскую, по-настоящему ее разглядел и понял, что она бесценна. Ошеломляющая красота линий и форм борется в ней с мрачной сущностью материала. Она говорит на своем языке о двойственности природы человеческого бытия. Я начинаю думать, что старик не только не выгадал, а, напротив, совершил нечто непростительное.

18 июня 1960 года, Танжер

Вот как я все устроил. Вчера у П. был день рождения. Вместо того чтобы, как обычно, отделаться каким-нибудь украшением, я завернул в бумагу статуэтку из кости. Ранним вечером я пригласил ее в мастерскую и выставил на балконный столик шампанское. Было еще светло и очень тепло; с моря дул легкий бриз. Мы подошли к идеальному моменту вручения подарка. Ее лицо выражало радостное изумление, потому что раньше я всегда вручал ей маленькую коробочку, а теперь нечто совсем другое — предмет высотой 40 см. Она, как любопытная девочка, принялась срывать обертку. Я следил за ней с жадностью голодного волка и уловил миг прозрения. Ее глаза на долю секунды расширились и словно бы отделились от лица. Но ей удалось быстро овладеть собой. Мы вернулись к шампанскому. Стемнело. Она смотрела на меня как на странного зверя, который принял человеческий облик, но, по неосторожности, выставил напоказ волосатое копыто. Я получил то, что мне требовалось. Она получила то, чего желала. Фигурка стоит на ее туалетном столике.

М. сообщила письмом, что задерживается из-за судебной тяжбы. Похоже, дети от предыдущих браков М.Г. считают, что она не заслуживает половины его состояния.

3 августа 1960 года, Танжер

Я отыскал мастерскую Т.Ч. и разузнал, что летом он там не появлялся. Это оказался стоящий особняком маленький домик, максимум из двух комнат, с садом позади. Ночью я возвратился, чтобы понаблюдать. Все было тихо. На следующую ночь я снова вернулся, осторожно перелез через забор в заросший сад, пахнущий влажной землей. За деревьями скрывался большой облицованный кирпичом бассейн, до краев полный воды. Затвор на задней двери еле держался, и она легко открылась. Внутри я увидел топчан с соломенным тюфяком, в углу калабаш, и больше ничего. Подойдя к двери в соседнюю комнату, я заколебался, будто какой-то голос шепнул мне, что моя жизнь изменится, как только я переступлю этот порог. Шаг, и я очутился в его мастерской. Тут, как и у меня, было полно всякой всячины. Луч моего карманного фонарика скользил по изделиям из металла и рога, по каменным скульптурам и ювелирным штучкам, пока не осветил край картины.

Я направил на нее свет и рванулся к ней, будто падая на собственный меч. К стене были прислонены три абстрактных изображения обнаженной женщины. Как ни смутно вырисовывались они в тусклом пыльном световом пятне, их уникальность была очевидна. На двух полотнах женщина полулежала, на одной стояла. Несмотря на абстрактную манеру письма, я сразу понял, что моделью послужила П. У меня внутри все оборвалось. Это было совершенное и прекрасное воплощение в красках угольных рисунков, сделанных мною пятнадцать лет назад. Жгучие слезы хлынули из моих глаз, когда я подумал, что так должна была завершиться моя работа.

На столе лежал этюдник, и я не смог его не перелистать. Наброски просто великолепны. Детали тончайше проработаны. Рука, лодыжка, шея, большие тяжелые груди, ягодицы, талия и живот. Просто дух захватывает. Отложив очередной лист, я уперся взглядом в собственную физиономию, блестяще очерченную несколькими штрихами. Тут же шли вариации на эту тему. Карикатуры, и чем дальше, тем уродливее, и под конец — в правом нижнем углу — я был представлен абсолютным чучелом, страшилой из мультика. У меня от ярости даже руки затряслись. Этот портрет служит мне оправданием. Теперь я на все способен.

30 октября 1960 года, Танжер

Лето закончилось. Туристы покинули нас. Я вышел из дому и дождался П. на рынке. Она прошла через Пти-Соко на стоянку такси, что на Гран-Соко, и села в старенький «пежо». Я тоже сел в такси и последовал за ней, пообещав водителю больше дирхемов, если он поедет так, как я скажу. «Пежо» затормозил у мастерской Т.Ч. Она вышла из машины и скрылась в доме. Велев таксисту ждать, я перелез через забор сада. Задняя дверь была распахнута. Из-за двери мастерской, тоже приоткрытой, слышался голос Т.Ч. и смех П. Я увидел, как она скинула белье и голая ступила на измятую простыню, расстеленную на полу. Она опустилась на колени спиной к Т.Ч., чьего вожделения уже не скрывала даже просторная джеляба. Сначала он рисовал карандашом. Все его тело участвовало в процессе. Линии вытекали из изящных балетных движений, словно он вытанцовывал рисунок на бумагу. Т.Ч. сделал три наброска и попросил П. изменить позу. Он подошел к ней сзади, подобрал вверх ее волосы и заколол их кистью. Потом зашел спереди и слегка развернул ей плечи, так что ее позвоночник утонул в ложбинке. П. заметила его возбуждение и привычно интимным жестом подняла джелябу. Она ласкала любовника рукой, пока он не задрожал. Прикосновение ее щеки исторгло из груди мужчины стон. Обхватив его ягодицы, П. медленно наклонила голову, будто в молитве. Т.Ч. судорожно сжимал ее плечи, и вдруг он издал крик, похожий на крик ребенка, внезапно проснувшегося среди ночи. Она вобрала его в себя без остатка. Я убежал.

Я на такси вернулся к себе в мастерскую и впервые за несколько месяцев взял в руки кисть. Я прикрепил к стене пять чистых холстов. Приготовил черную краску. Схватил карандаш. Мой ум уподобился стали. Мысли вылетали из него, как пули, и в считанные минуты я набросал редкостный по непристойности рисунок, на котором П. обслуживает двух разнузданных сатиров. Я рисовал яростно и остервенело, но при этом твердо и точно, так что, снятая со стены, картина превратилась в пять заляпанных черной краской холстов. Моя месть обретает форму лишь в строгом соотношении частей.

3 декабря 1960 года, Танжер

Я не работаю, я только наблюдаю. Мое внимание сосредоточено на сложной связи двух людей. Я холоден как лед. Мой ум ясен, как крик над безмолвным, заснеженным полем. Я узнал зимний распорядок дня Т.Ч. Он встает поздно, всегда после полудня, идет в маленькое кафе, съедает завтрак, пьет чай и выкуривает три-четыре сигареты. Днем он редко возвращается в мастерскую. Иногда он отправляется к семье. У него жена и трое детей, два мальчика и девочка, от пяти до восьми лет. Иногда он ходит на берег моря. Ему нравится плохая погода. Я вижу из своей мастерской, как Т.Ч. стоит на ветру под дождем, раскинув руки, словно приветствует очищающие силы стихий. По ночам он пишет. Я наблюдал за ним. Этот человек настолько поглощен творчеством, что ничего не замечает вокруг. Порой он работает нагишом, даже когда холодно, а под конец валится на пол мастерской в полном изнеможении. Т.Ч. закончил четвертое полотно. Обнаженная П. на коленях. Это что-то феноменальное. Чудо мистической простоты формы в соединении с общей для всех его «ню» идеей сладости и горечи запретного плода.

28 декабря 1960 года, Танжер

Была холодная ночь, может, самая холодная из всех пережитых мной в Танжере. Дул ледяной северо-западный ветер с Атлантики. Я шел по безмолвному городу. На улицах не было даже собак. До мастерской Т.Ч. я топал больше часа. Недолго думая, я перемахнул через забор там же, где и всегда (я нашел место, где приземляешься на дорожку, не оставляя следов на мягкой земле). Проникнув в спальню, я услышал за дверью шаги Т.Ч. и понял, что он работает. Я ступил из тьмы в освещенное пространство мастерской. В комнате было тепло от стоявшей в углу жаровни. Он продолжал писать. Я приблизился к нему со спины. Под джелябой угадывались его напряженные мышцы. Я остановился почти вплотную к нему, но он по-прежнему не ощущал моего присутствия. Он накладывал краску мазками, сочными как плоть. Наконец он почувствовал на шее мое дыхание и окаменел. Он не повернулся. Не, в силах был повернуться. «Это я», — произнес я.

Т.Ч. обернулся. Его глаза взывали к моему разуму и, не найдя отклика, к жалости. У меня не было ни потребности, ни желания объясняться, поэтому, размахнувшись, я ребром ладони рубанул ему по горлу с такой зверской силой, что раздался треск. Он выронил кисть и палитру и рухнул на колени, отчаянно пытаясь вдохнуть. Встав за его спиной, я одной рукой закрыл ему рот, а другой зажал нос. Мой жестокий удар превратил этого крепкого мужчину в ватную куклу. Только когда смерть затуманила ему сознание, инстинкт самосохранения влил силу в его руки, но было уже слишком поздно. Я держал крепко и задул эту последнюю вспышку гаснущего пламени. Положив Т.Ч. на пол лицом вниз, я снял четыре «ню» с подрамников, свернул их в трубку и поставил рядом с дверью. Потом взял пятилитровую канистру с уайт-спиритом и облил им пол и неподвижное тело. Рядом были еще скипидар и спирт. Я бросил зажженную спичку и вышел. Вернувшись к себе в мастерскую, я спрятал холсты на чердаке над своей кроватью и лег спать. Дело было сделано, и сон пришел мгновенно».

Хавьер опустошил стакан. Чем больше отвратительный дух прочитанного расползался по комнате, тем чаще он подливал себе виски и в конце концов опьянел. Чувство торжества улетучилось. Его лицо уподобилось расплывшейся от жары резине. Вокруг ног валялись фотокопии, выпавшие из его ослабевших пальцев. Голова склонилась к плечу. Шея хрустнула в попытке приподняться, пока он еще инстинктивно сопротивлялся сну и всему, что там его подстерегало, но изнеможение — физическое и душевное — победило.

Во сне Хавьер увидел самого себя спящим, но не взрослым, а ребенком. Он ощущал спиной тепло, лежа под надежным укрытием противомоскитной сетки. Он пребывал в состоянии полудремы, которое не мешало ему осознавать, что его спину греет солнце, и различать сквозь полуопущенные веки топорщащуюся у лица кисею на фоне белой стены. Детское счастье екнуло у него в груди, когда он услышал голос матери, зовущей его по имени:

«Хавьер! Хавьер! Despiertate ahora, Хавьер!»[126]

Он мгновенно проснулся, так как был уверен, что она окажется здесь, в его комнате, и он будет счастлив и любим.

Но ее не оказалось. Какой-то миг все вертелось у него перед глазами, прежде чем обрело очертания. Он опять сидел в кабинете на стуле, но только не на своем. Это был стул с высокой спинкой из столовой, и он не мог подняться с него, так как что-то удерживало его за шею, запястья и лодыжки. Босые ноги стояли на холодных плитках пола.

Понедельник, 30 апреля 2001 года,

дом Фалькона, улица Байлен, Севилья

Со стола перед ним все исчезло, не было и картин на стене.

— Проснулись, Хавьер? — произнес голос за его спиной.

— Проснулся.

— Если попробуете закричать, мне придется заткнуть вам рот твоими же носками. Так что будьте благоразумны.

— Я не в том состоянии, чтобы кричать, — ответил Фалькон.

— Неужели? — сказал голос. — Я вижу, вы занимались чтением. Ну и как, прочитали?

— Прочитал.

— И что же вы думаете о великом Франсиско Фальконе и его надежном агенте, Районе Сальгадо?

— А как ты считаешь, что я могу о них думать?

— Скажите, я хотел бы это услышать.

— Я уже догадывался, что он был гнилой личностью… Я нашел в его мастерской те пять жутких холстов… а теперь… я в этом уверен. Я до сих пор не знал, что он был еще и мошенником. Теперь он для меня однозначно мерзавец, и больше ничего.

— Люди весьма снисходительны к гению, — сказал голос. — Ваш отец это понимал. В наши дни, если ты гений, тебе позволено даже насиловать и убивать. Почему мы все прощаем тому, кого Бог наделил талантом? Почему мы миримся с заносчивостью и грубостью какого-нибудь дурака футболиста только потому, что он гениально забивает голы? Почему мы закрываем глаза на пьянство и грязные связи поэта, пока он дарит нам прекрасные стихи? Почему мы все спускаем гениям?

— Да потому что лень связываться, — ответил Хавьер.

— Ваш отец был прав, — произнес голос. — У вас действительно своеобразный взгляд на вещи.

— Когда он тебе такое сказал?

— Это есть где-то в его дневнике.

— Он всегда говорил мне, что я благословлен нормальностью.

— Просто у него были кое-какие подозрения.

— Какие, например?

— Все по порядку, — заявил Серхио.

— Ну так давай, устанавливай порядок.

— До какой подлости, по-вашему, мог опуститься ваш отец? — спросил голос. — Пока нам известно, что он был убийцей, контрабандистом, развратником, мошенником и вором. В мире полно людей такого сорта. Это обыкновенные мерзавцы. Что же выделяло его из их ряда?

— Мой отец был наделен харизмой. Он был обаятелен, остроумен, интеллигентен…

— Никакой вампир не станет ходить по улицам, роняя с клыков кровь, — сказал Серхио. — Ему приходится быть двуличным, иначе общество сразу же отторгнет его.

— Отец понимал, что человеческая натура двойственна, что добро и зло сосуществуют в каждом из нас…

— Это отговорка, Хавьер, — сказал голос. — Не это делало его исключительным.

Фалькон дернулся, и путы натянулись, послав в мозг болевой импульс.

— Он святотатец, — сказал Хавьер.

— Обычное дело.

— Он предатель.

— Ничего особенного, но уже теплее, — произнес голос. — Постарайтесь придумать что-то выдающееся, из ряда вон выходящее…

— Не получается. Может, тебе это лучше удастся. Ты выведываешь о людях такое, что повергает их в смертельный ужас. По-моему, вот это и есть нечто выдающееся.

— Вы считаете меня настоящим злодеем?

— Ты убил трех человек самым зверским…

— Я не убивал.

— Значит, ты сумасшедший, и нам не о чем разговаривать.

— Рамон Сальгадо предпочел повеситься, чем слушать свои музыкальные записи.

— Выходит, ты тут совсем ни при чем?

— Рауль Хименес так бился и корчился в своем кресле, что сам замучил себя до смерти.

— А как насчет безобидной Элоисы?

— О, я, возможно, просто не признаю некоторых вещей… как и вы.

— Это вина не ее, а общества, — сказал Хавьер, закрывая тему.

— Давайте без банальностей. Я здесь не для того, чтобы выслушивать избитые истины. Мне нужны творческие идеи.

— Тогда тебе придется мне помочь.

— Как по-вашему, кто любит или любил тебя?

— Моя мать любила меня.

— Верно.

— Моя вторая мать любила меня.

— Как трогательно, что вы не называете ее мачехой.

— И — нравится это тебе или нет — мой отец любил меня. Мы любили друг друга. Мы были очень близки.

— Правда?

— Он сам мне говорил и даже написал об этом в письме, которое лежало вместе с дневниками.

Последовала пауза, во время которой информация переваривалась.

— Расскажите мне об этом письме, — сказал наконец голос. — Я не видел его.

Хавьер дословно пересказал письмо.

— Очень интересно, — произнес голос. — И что же вы вынесли из этого документа, Хавьер?

— Отец мне доверял. Он доверял мне больше, чем моему старшему брату и сестре.

— Любопытно, что он поручил вам судьбу своих картин, — сказал голос. — О чем, по-вашему, он думал, когда представлял, как вы читаете это письмо в кладовке, в окружении его жалких попыток скопировать шедевры моего деда?

— Твоего деда? — пробормотал Хавьер, чувствуя, как пот заливает его лицо.

— А каким числом помечено письмо? — произнес голос. — Когда он его написал?

— За день до смерти.

— Удивительное предвидение!

— У него уже был один инфаркт.

— А что там с его завещанием? Каким числом оно датировано? — спросил голос.

— Он составил его за три дня до смерти.

— Полагаю, что это совпадение не такое уж и странное.

— Что ты имеешь в виду?

— Где нашли вашего отца после второго инфаркта?

— Внизу, рядом с лестницей.

— Он наверняка уже заметил, что часть дневников исчезла и что он на грани разоблачения, — сказал голос. — Как легко броситься на твердый мрамор и перевалить это все на своего любимого сына!

Хавьер онемел. Голова у него начала пухнуть, перекрытия памяти прогнулись под старым грузом.

— Да, осознание идет медленно. Очень медленно. Преодоление стены отрицания дается с трудом, — продолжил голос. — Но у нас нет времени. Объясните мне, почему же все-таки ваш отец хотел, чтобы вы прочли его дневники?

— Он этого не хотел. В письме об этом ясно сказано.

— О чем там ясно сказано? — резко спросил голос. — Неужели он мог рассчитывать, что вы, детектив, выкинете это письмо и спокойно проживете остаток жизни в неведении?

— А почему нет?

— Послушайте, Хавьер, я, так и быть, подскажу вам. Этим письмом отец велит вам прочитать дневники. Зачем ему это понадобилось?

— Чтобы… чтобы я разделил с ним муки его злосчастной жизни?

— Это что, фраза из какого-нибудь фильма? Из слащавой голливудской мелодрамки? — насмешливо поинтересовался голос. — Избавьте меня от подобной чепухи, Хавьер. Итак, скажите мне, зачем… сейчас я разговариваю, как ваш отец с Сальгадо… зачем ему понадобилось, чтобы вы прочли эти дневники?

— Может, чтобы я возненавидел его?

— Вы умиляете меня, Хавьер. Зачем ему было превозносить ваш профессиональный талант и говорить, что он пригодится для поисков изъятых частей дневника?

Хавьер яростно гнал от себя вспыхнувшую в мозгу мысль. Даже теперь он отчаянно цеплялся за то единственное, что у него оставалось — веру в любовь отца, сопровождавшую его в течение сорока трех лет жизни. Даже в любви подлеца тяжело разувериться.

— Я немного помогу тебе, Хавьер, — сказал Серхио. — Я не стану читать тебе все подряд… только ключевые эпизоды. Ты готов?

«7 апреля 1963 года, Нью-Йорк

По дороге в Нью-Йорк Сальгадо предложил мне, прежде чем выставить последнюю Фальконову «ню», опубликовать мои дневники. Меня разобрал нервный смех. Какое бы это было фантастическое разоблачение! Я хохотал, будто заходясь икотой. Эту идею ему наверняка внушила Мерседес. Я видел, как они о чем-то шушукались, и М. уже несколько раз пугала меня, подкрадываясь сзади, когда мне приспичивало опорожнить душу. (У нее есть пара очень мягких и бесшумных золотых сандалет, и мне придется теперь разбрасывать вокруг ореховую скорлупу, чтобы слышать, как она подходит.) Я ответил Сальгадо категорическим «нет», что его еще больше возбудило.

31 декабря 1963 года, Танжер

Мое легкомыслие все изменило. Вчера мы с М. были в мастерской. Дети играли на улице и до того увлеклись, что принялись носиться так, будто они уже на пляже, на мягком песке. Хавьер, не желавший отставать от старших, упал и расшиб голову. Кровь залила ему лицо. Я выбежал из мастерской, запихнул его в машину и отвез прямо в больницу, где ему наложили несколько швов. Вернувшись в мастерскую, я заметил, что что-то не так.

Что же изменилось? Мы по-прежнему муж и жена, живем в том же доме, и сегодня вечером, в канун Нового года, у нас соберутся гости.

Когда я приехал из больницы, М. не спросила меня о Хавьере, который остался дома с нянькой. Она стояла на балконе, глядя на меня как на дикого волка-одиночку. Я направился к ней, рассказывая о Хавьере — чтобы прощупать почву. Она, ловко проскользнув мимо меня, скрылась в комнате. Я бросил ей вслед, что он дома и хочет ее видеть. Она буквально рванулась к двери. Домой мы ехали в ледяном молчании с Пако и Мануэлей, боровшимися на заднем сиденье. Она сразу поднялась наверх, а я укрылся у себя в кабинете.

Я все еще сижу в кабинете, хотя прошло уже двадцать четыре часа, и смотрю, как ее тень движется по потолку комнаты Хавьера. Уже стемнело. Остается несколько часов до того, как гости соберутся на ужин. Потом мы пойдем на яхту и будем любоваться в порту английским фейерверком. Мне очень горько. Я гляжу на ее тень, удлинившуюся из-за того, что она держит на руках Хавьера. Они приблизились к окну и всматриваются в черноту дворика и в чернильную тень фигового дерева. Слезы выступили у меня на глазах, потому что я знаю, что она прощается с Хавьером, что моей женой она будет на этой вечеринке и не дольше. Она покинет меня и, покинув, предаст. Сейчас я пойду в гардеробную и надену белый смокинг.

5 января 1964 года, Танжер

Я совершенно разбит, но притащил себя к нему, к своему давнему исповеднику. Вот чем стал мой дневник. Меня выворачивает в него, и жуткая тошнота отступает. Я одевался перед вечеринкой. М. нырнула в ванную и явно ждала там моего ухода, чтобы надеть вечернее платье. Я пошел проведать детей. Она не спускалась вниз, пока не съехались гости. Я неотрывно следил за ней. Изредка наши взгляды встречались, и мы тут же отводили глаза. Ужин проходил весело и шумно, но я воспринимал все как ребенок, спрятавшийся под столом. Потом мы собрались в холле, ожидая, пока женщины наденут свои манто, но тут вдруг откуда-то появился Хавьер. М. взяла его на руки и понесла наверх, а он уткнулся ей лицом в шею. Из дома мы вывалились толпой, М. льнула к Сальгадо. Наше прибытие на яхту было встречено оглушительными выстрелами пробок. Насладившись зрелищем фейерверка, гости начали расходиться.

Я попросил Рамона уговорить М. совершить морскую прогулку. «Она для тебя сделает все что угодно, — сказал я, — а меня не послушает». Часом позже мы втроем вышли в море. Был полный штиль, холод пробирал до костей, зловеще светил месяц. Мы пили шампанское в рубке, М. куталась в песцовую шубку. Тишина стояла жуткая. Вдруг налетел ветер, и Рамон, успевший опьянеть, спустился в каюту. Я повернул яхту к Танжеру.

Наконец М. сказала: «Я от тебя ухожу… ты уже знаешь, да?» Я спросил, как ей удалось найти дневники. Оказывается, она сумела выведать мой секрет у Хавьера. Ее лицо было совсем рядом с моим, когда она добавила: «Это останется между нами». Даже секундное раздумье лишило бы меня воли, поэтому я сразу ткнул ее кулаком в солнечное сплетение, и она, согнувшись пополам, повисла на моей руке. Я с силой швырнул М. на леер, подсекший ее под ягодицы. Она перевернулась через борт словно в клоунском кувырке — только ноги мелькнули в темноте. Всплеск не был слышен. Я даже головы не повернул. Волнение усиливалось, и когда мы подошли к Танжеру, море уже бушевало. Пришвартовавшись, я позвал М. и Сальгадо. Сальгадо вылез. Я велел ему разбудить М., и он опять спустился вниз. Через минуту он вернулся и сообщил, что в каюте ее нет. Мы как безумные носились с криками по яхте, пока не отчаялись, после чего связались с береговой охраной. Тело так и не нашли. На следующий день я рассказал Хавьеру о случившемся. Он был безутешен».

Продолжавший чтение голос долетал теперь до Хавьера издалека, потому что сам он находился там, перед комнатой, прежде служившей его отцу мастерской. Его позвали туда, чтобы сообщить ужасное известие, уже успевшее просочиться к нему сквозь толстые оштукатуренные стены. Глухое уныние заполнило дом, и он слышал лишь удары собственного сердца, проскальзывая в дверь к отцу. Он думал, что вот сейчас папа прижмет его к груди и поцелует в макушку, но тот с такой силой ввинтил пальцы ему в плечо, что Хавьер даже поднялся на цыпочки. Огромное лицо отца опустилось к лицу сына. Он наставил палец на глаз Хавьера, словно заряженный пистолет.

«Ты ведь понимаешь, почему Мерседес исчезла, не правда ли, Хавьер?»

Хавьер онемел от боли в выкрученном плече и, как мне казалось, от ужаса перед накрывающей его пустотой, которой он боялся больше всего на свете.

«Заруби себе на носу, — сказал я, притянув к себе мальчишку так, что его подергивающееся лицо оказалось прямо напротив моего. — Ты никому не должен говорить, где я храню мои дневники. Это моя тайна. Я хочу, чтобы ты хорошенько это запомнил… Отныне, Хавьер, этих дневников больше не существует».

Хавьер снова стоял в коридоре перед закрытой дверью отцовского кабинета и смотрел на свое плечо. Слезы брызнули у него из глаз и побежали по гладким щекам. Рот заполнился вязкой слюной. Он знал, что Мерседес никогда не вернется. Ее аромат никогда не окутает его, когда он будет засыпать под теплым одеялом. Его маленькие пальчики никогда не будут играть ее серьгами. И виноват в этом он. Ему не надо было ей ничего говорить. Хавьер бросился вверх по лестнице, в свою комнату, в свою кровать, но с ним остались черная пустота осознания и дикое жжение в плече.

— Ну как, это кое-что проясняет? — спросил голос, и Хавьер очнулся, все еще глядя на свое плечо, словно изучая синяк, оставленный отцовской рукой много лет назад.

— И все же он любил меня, — с трудом процедил Хавьер. — Он просто предостерегал меня, но все-таки любил. Не жили же мы все эти годы вместе…

— Вы по-прежнему не хотите поверить. Ну что же, Хавьер, вас можно понять. Отказываться вообще нелегко… нелегко отказаться от жизни… пока она не станет совершенно невыносимой. Пока собственные поступки не начнут…

— Кто ты? — спросил Хавьер. — Кто ты, черт тебя подери?

— Я ваши глаза, — ответил голос. — С моей помощью вы научитесь видеть. Достаточно ли в вас мужества, Хавьер?

Хавьер отрицательно покачал головой, раздавленный сознанием, что на его совести смерть Мерседес, и трепеща перед новыми разоблачениями того, о чем он знал и не знал.

— Вы боитесь, Хавьер, так ведь? Вы боитесь того, что увидите.

Провод резал его дрожащую плоть.

— Что ты показывал тем двоим… Раулю и Району? — спросил Хавьер, отчаянно пытаясь оттянуть роковой момент. — Какие ужасы ты раскопал?

— Вы уже могли бы догадаться, — сказал голос. — Ничего ужасного я им не показывал: ни брошенных детей, ни мертвых младенцев, ни изнасилованных девочек, ни задушенных в постели мальчиков. Всем этим изобилуют новости, фильмы, журналы. Мы приучены к жестокостям. Нас уже ничто не пугает. Помните картинки, хранящиеся в компьютере Района Сальгадо? Помните, что смотрел Рауль Хименес, когда трахал шлюху? Эти люди навидались всякой грязи. И поразить их какой-нибудь мерзостью вряд ли бы удалось.

— Но все-таки… что же тогда ты им показал?

— Я показал им счастье, от которого они отреклись.

— Счастье?

— Артуро, играющего с Мартой на пляже. Представляете, она его щекотала. Причем доводя до полного изнеможения. Я добавил звук. Мануэла не проделывала с вами ничего подобного? Не замучивала щекоткой? Так, что игра превращалась в пытку? О-о-о, сознание, Хавьер, выкидывает такие фортеля… после многих лет отрицания.

— А Рамон? Что ты показал Рамону? Его счастливую жену…

— Думаю, Рауль подарил им эту кинопленку на свадьбу. Счастливая супружеская пара: Рамон и Кармен. Вы слушали магнитофонные записи?

Хавьер кивнул.

— Там была еще одна, которую я забрал. Кармен все-таки спела. Хотя голос у нее и не слишком хорош, она пела для Рамона… любовную арию. В конце Рамон наградил ее аплодисментами и похвалил, и я уловил в его голосе душевное волнение. Но я немного изменил этот эпизод. Никаких аплодисментов… только те три отчаянных крика: «Рамон! Рамон! Рамон!»

Хавьер содрогнулся от жуткой изощренности этой пытки. Люди пережили двойной ужас: необратимого уродства и последних мгновений настоящего счастья, безжалостно искаженных чужеродной фонограммой.

— А мне? Что ты собираешься показать мне? — спросил Хавьер, напряженно пытаясь вспомнить, когда он в последний раз был счастлив. — От какого счастья отрекся я?

— Для начала я хочу ненадолго «ослепить» вас, — произнес голос. — Когда я сниму с тебя маску, вы увидите.

Эластичная лента хлопнула Фалькона по затылку, и его накрыла мягкая темнота маски для сна. Было даже приятно оказаться в этой густой бархатистой черноте. Он подумал, что хорошо было бы навеки в ней и остаться. Что-то стукнулось о стол. Стул подвинули вперед. В жилах Хавьера запульсировал адреналин. Чистота вскипевшего в нем страха превратила его кровь в жидкий и холодный эфир. У него начался озноб. Маска была снята, но Фалькон так и остался сидеть с плотно зажмуренными глазами.

— Откройте глаза, Хавьер, — сказал голос. — Вы, как никто другой, знаете, что произойдет, если вы не откроете глаза. Здесь нет ничего ужасного.

— Я открою глаза, только не торопи меня.

— Вы видите это каждый день.

— Но ты же прекрасно знаешь, — сказал Хавьер, — страшно не то, что на столе, а то, что в голове.

— Откройте глаза.

— Подожди.

— Время не ждет.

— Сейчас.

— Я ведь могу заставить вас. И вам известно, каким образом я это сделаю.

Согнутая в локте рука крюком обхватила шею Хавьера и так высоко вздернула его подбородок, что вскрик застрял в пережатой гортани. Он почувствовал ледяное прикосновение. Обжигающее прикосновение бесчувственного лезвия. По щеке Хавьера потекла теплая струйка, более густая, чем пот или слезы. Он открыл глаза в ту минуту, когда его голова мотнулась вперед.

Перед ним на столе стоял стакан с белым молоком. Хавьер зажмурился, но было слишком поздно. Образ врезался в его мозг, как осколок стекла. Он никак не мог понять, почему так сильно испугался. Никакая логика не оправдывала этот страх, передававшийся от нерва к нерву, от сплетения к сплетению, пока его не заколотила дрожь, сотрясавшая стул.

Маска снова легла ему на глаза. Сильная рука ухватила Фалькона за волосы, и кто-то потянулся через его плечо.

— Понюхай.

Фалькон почувствовал тошнотворный запах. Во рту появился привкус серы, по телу пошли мурашки. Его вырвало.

Запах исчез. Стакан вернулся на прежнее место. Неизвестный опять встал за его спиной.

— Я знал, что вам хватит мужества, — сказал он.

— Какое уж там мужество, — выдавил из себя Хавьер, все еще задыхаясь и откашливаясь.

— Что это был за запах?

— Молока с миндалем, — ответил Хавьер. — А как ты узнал, что я ненавижу молоко с миндалем?

— Кто пил перед сном миндальное молоко?

— Кажется, моя мать.

— Не кажется, а точно, — сказал голос. — Кто каждый вечер приносил ей миндальное молоко?

— Горничная…

— Нет, она готовила его для вашей матери, а кто приносил ей молоко?

— Не я, — инстинктивно, по-детски, солгал он. — Я не носил ей молоко. Это Мануэла.

— Вы знаете, почему ваш отец ненавидел вас? Хавьер печально покачал головой, не соглашаясь с ним, не соглашаясь с собой.

— Зачем ваш отец внушил вам любовь к себе?

— Я отказываюсь тебя понимать.

— Успокойтесь, Хавьер. Я хочу прочитать вам одну историю, как это делал ваш отец, укладывая вас спать. Так что у нас будет сегодня? А сегодня будет: «Короткая история страдания, которое станет твоим».

«3 января 1961 года, Танжер

Вот уже шесть дней, сидя напротив П., я слежу за тем, как все больше мертвеет ее лицо. Только дети вносят некоторую живость в ее существование. Я спрашиваю, что случилось, и она каждый раз отвечает: «Nada, nada».[127] Я сходил к мастерской Т.Ч. Стены целы, дверь выгорела, крыша провалилась. В кафе, где часто бывал Т.Ч., говорят, что расследования не будет. Ничего не поделаешь, трагическая случайность. П. начала регулярно ходить к мессе. Я осматриваю в бинокль море, оно гладкое и серое, как сталь. На пляже ни души. Я наблюдаю за стремительным пикированием чаек.

12 января 1962 года, Танжер

Хавьеру исполнилось пять лет, и мы созвали для него гостей. В продолжение всего детского праздника П. излучала радость. Поразительное самообладание! Я произвел фурор, выступив в роли морского чудища. Дети с визгом бегали от меня. Одного я изловил и со смаком «пожирал» этот хихикающий, сучащий ногами упругий комочек, пока одна из девочек не напустила в штаны. Чудище сдохло. Дети рано угомонились. Мы с П. ужинали в привычном молчании. Даже слуги ступали как по битому стеклу. Но вот ужин закончился. Прислуга тоже отправилась спать. Мы остались одни. Я потягивал бренди и курил, по своему обычаю наблюдая за ней. Но на этот раз она не выдержала — и как вскочит, как хрястнет кулаками по столу! Словно ружье выстрелило. Прищурив глаза, она через стол наклонилась ко мне.

П.: Я знаю, это твоих рук дело.

Я: Что?

П.: Я знаю, ты виноват.

Я: В чем?

П.: В его смерти.

Я: В чьей?

П.: Ты холоден, как те пейзажи, которые когда-то писал. Все эти ледяные пустыни. У тебя нет сердца, Франсиско Фалькон. Ты пуст, ты бездушен, ты — убийца.

Я: Я уже рассказал тебе о моем прошлом.

П.: Да простит меня Бог, мне надо было лучше слушать. Почему я не послушалась отца? Как я вообще могла позволить, чтобы ты касался меня своими ледяными руками! Ты зверь. Ты настоящее чудовище. Я сегодня содрогалась, глядя, как ты представляешься перед детьми, потому что это ты, это твоя сущность…

Я: О чем ты говоришь, Пилар?

П.: Если хочешь, скажу без обиняков.

Я: Очень хочу.

П.: Ты убил Тарика Чечауни.

Я: Кого?

Ее презрение просто не помещалось в комнате.

П.: Знаешь, я не дура. Ты подарил мне то кольцо, ты подарил мне костяную фигурку его работы… думаешь, я не поняла твоих намеков? Но это не остановило меня, Франсиско. Это не помешало мне наслаждаться искренней страстью мужчины, у которого в одном волоске больше гениальности, чем во всей твоей опустошенной душе.

Ее слова обрушивались на меня ударами дубины, и каждый приходился на жизненно важный орган или сустав.

П.: Прошу тебя, Франсиско, скажи мне, за что ты его убил? Ведь не за то же, что он… спал со мной. Или за это? Неужели потому, что он доставлял удовольствие твоей жене, пока ты развлекался с той богатой шлюхой или трахал юношей со своими дружками из бара «Ла Map Чика»? Так, что ли? Когда мы в последний раз занимались любовью? Да и была ли она вообще, эта любовь?

Я: Ты заходишь слишком далеко, Пилар.

П.: Почему же это я захожу слишком далеко? Я мать твоих детей и просто говорю тебе, кто ты есть на самом деле. Ты изменник и педераст. Попробуй возрази!

Я: Не смей разговаривать со мной в подобном тоне.

П.: Еще как посмею! И скажу тебе, Франсиско, что все, рано или поздно, выходит наружу. Все… вплоть до того, что ты развратничал прямо в нашу первую брачную ночь вместе с тем мерзким типом… язык не поворачивается произнести его гадкое имя.

Я: Откуда ты узнала?

П.: От меня ничто не укрывается, Франсиско. Я знаю даже, почему ты на мне женился, ты, бессердечная скотина!

Я: И почему же я на тебе женился?

П.: Потому что тебе казалось, что я вскрою родник твоей гениальности, что рядом со мной она разольется широкой рекой. Но гениальность, Франсиско, это дар Божий. Тебе он был предложен. Ты узрел его. Ты взял его. И что же ты с ним сделал? Ты продал его. Вот почему Бог от тебя отвернулся. Он счел тебя шлюхой, и был прав.

Я: Заткнись! Заткнись! Заткнись!

П.: No, no, no que no! Всему есть предел, Франсиско Фалькон. Ты выслушаешь меня до конца. Ты получил дар видения… дар совершенного видения. Тебе приоткрылась природа вещей, а ты пустил ее по рукам. Когда я вернулась к тебе, о, до чего же ты был трогателен! До чего признателен! Твоя муза опять с тобой! И ты попросил меня вновь показаться тебе такой, как в тот раз, но тебе больше не удалось заглянуть внутрь. Ты способен видеть только то, что сверху. А малевать по поверхности может каждый. В медине каждый день что-нибудь белят.

Я: Опомнись!

П.: Это ты опомнись! И признайся хотя бы себе, раз уж не можешь признаться мне, что ты убил Тарика Чечауни и уничтожил его работы потому…

Я: Замолчи, Пилар!

П.:…что он, бедный арабский парень из Рифа, преуспел там, где ты потерпел неудачу. Тарик прямо взбесился, когда его отец продал ту костяную статуэтку. Только узнав, что она теперь у меня, он успокоился. Тарик создавал свои произведения не для продажи. Они стояли между ним и его Творцом. Таков был его принцип. Такова была его мораль. Нельзя выставлять прозрение на аукцион.

Я поднялся на дрожащих ногах. Все мои силы собрались в комок ярости. Я походил на готовый извергнуться вулкан. Мне пришлось опереться обеими руками о стол, чтобы сдержаться. Она еще больше подалась вперед, сверкнув резкой крепкой белизной зубов. Ее полные бешенства глаза метали в меня зеленые молнии.

Я: А что же тогда делала его статуэтка в витрине магазина?

П.: Никто из нас не лишен тщеславия, но только некоторых оно сжирает с потрохами.

Я ударил ее. Хлестнул по лицу тыльной стороной руки. Она влетела в стену и грянулась об пол, как оглушенный жук. Потом отползла в угол и села там, стараясь прийти в себя. У меня ломило костяшки пальцев. Я жаждал крови, но что-то удерживало меня. П. с трудом поднялась с пола, опираясь рукой о стену, с которой посыпалась побелка. Она зажмурилась и потрясла головой, преисполняясь решимостью.

П.: Я сейчас подкормлю того дикого зверя, что сидит у тебя в голове. Знай: ты убил отца моего последнего ребенка, и тебе нет и не будет прощения.

Она вышла из комнаты. Мой кипящий разум с трудом расшифровывал последнюю фразу, представлявшую собой цепочку когтистых «иксов», которая колючей проволокой обвилась вокруг моей груди. Я вынужден был опуститься на стул. Меня парализовала боль. Сердце словно сжало, смяло тисками. Сквозь одуряющий вой в голове я различил удаляющийся стук ее каблуков по выложенным плитками коридорам. Хлопнула дверь. Щелкнул замок. Я хотел окликнуть ее, вернуть обратно, чтобы она спасла меня. Но мне ничего не оставалось, как в одиночку переносить ту жуть, от которой, казалось, готова была лопнуть грудная клетка. Мое лицо застыло в долгой страдальческой гримасе. Неожиданный всхлип завершился громоподобной отрыжкой, наполнившей комнату зловонием несвежего чеснока. Сразу же пришло облегчение. Смерть отступила. Я вышел из дома и отправился в мастерскую спать. Утром я проснулся с ясной головой и записал все, что произошло, как будто это был неприятный сон. Я не верю тому, что она сказала о Хавьере. Она просто мстила мне за мой спонтанный взрыв гнева.

13 января 1961 года, Танжер

Днем я вернулся домой. Открыв дверь, я сразу почувствовал запах гари или, вернее, потухшего костpa. Во дворике было черное пятно, и ветер взметал хлопья сожженной бумаги, которые порхали и кружились, как туча мотыльков в замкнутом пространстве. Я шел через эту метель, и черные крапинки липли к моему холодному, но потному лицу. Я не мог понять, зачем здесь разводился костер, пока не заметил уцелевший клочок бумаги с бахромой пепла по краям. Я перевернул его и увидел линию, проведенную угольным карандашом. Войдя в свою бывшую мастерскую, я замер перед комодом, нижний ящик которого был открыт. Семь моих драгоценных рисунков исчезли.

Я рассвирепел и рванул через весь дом в спальню П., но уперся в запертую дверь. Я высадил ее плечом и влетел в комнату. Она была пуста. Я схватил костяную статуэтку и помчался в мастерскую на берегу. Там я поднялся на крышу и сразу двумя молотками разбил фигурку на мелкие кусочки, а затем с остервенением размельчил их в ступке. Сбегав в дешевый сувенирный магазин, я купил простой глиняный сосуд и ссыпал туда толченую кость. Дома я поставил урну на туалетный столик П.

18 января 1961 года, Танжер

Мы не обменялись ни словом. Черное пятно во дворике исчезло. Пропал и сосуд. Несколько дней он простоял на ее туалетном столике, а потом испарился. П. и я маневрируем друг вокруг друга, как будто мы император и императрица на грани государственного переворота, который отдаст власть кому-то одному. Мы знаем, чем это кончится. Подозрение витает по коридорам. Мы все время вместе, что тягостно для нас обоих, но нам постоянно приходится следить за тем, что делает противник. Она пьет и ест только то, что ей готовит ее горничная-берберка. Я делаю вид, что мне это безразлично, и хожу обедать в ресторан отеля «Вилла де Франс». Я изучаю ее привычки и выжидаю. Есть одна древнеримская история про мужа и жену, оказавшихся точно в такой ситуации. Жена заметила, что муж ест фиги прямо с дерева, намазала их ядом и смотрела, как он умирает. Сейчас не сезон инжира.

25 января 1961 года, Танжер

Я сижу в мастерской. Мне пришлось потратить целый день на поиски бумажного кулечка, который сейчас лежит передо мной на столе. Я курю и разворачиваю его. Взяв пальцами два шарика цианида, подаренных мне легионером, которого я спас от тюрьмы, я подношу их к носу и нюхаю. Ничем не пахнет. Вроде бы я где-то читал, что цианид отдает миндалем.

2 февраля 1961 года, Танжер

П. стала уходить спать раньше обычного, и теперь берберка зовет кого-нибудь из детей, чтобы тот отнес ей теплое миндальное молоко. Пако и Мануэла всегда посылают Хавьера, и он с удовольствием выполняет поручение. Я наблюдаю из дворика. П. ставит молоко на прикроватную тумбочку, целует и крепко обнимает Хавьера, прежде чем отправить его спать. Потом пьет молоко и выключает свет.

Я спрашиваю себя, хочу ли я этого. Стать женоубийцей. Неужели я настолько аморален? Такой вопрос вряд ли уместен. Мораль тут уже ни при чем. Ночи становятся длиннее, и я все больше времени провожу в темноте уединения, размышляя. Я лежу посреди мастерской, над головой сетка от москитов, и в памяти воскресают воспоминания о первых днях в России. Я смотрю через прицел на гадину, выдавшую Паблито, и вижу ее тяжело вздымающуюся грудь, потом смещаю прицел и по команде стреляю ей в рот. Ее челюсть превращается в месиво. Ответ готов.

5 февраля 1961 года, Танжер

Я сижу во дворике под фиговым деревом. При мне оба цианидных шарика. Я перекатываю их в руке. Мной движет отнюдь не ненависть, а необходимость. Для нас настал критический момент. Ничего уже нельзя изменить.

Вот берберка зовет детей. Минуту спустя босые ноги Хавьера уже шлепают по терракотовым плиткам. Я прячусь в одной из комнат коридора, ведущего в спальню П. Слышен приближающийся шелест Хавьеровой пижамы».

И опять неумолимо настойчивый голос Серхио уплыл вдаль. Хавьер увидел свои босые ноги на терракотовых плитках пола. У его подбородка стакан миндального молока. От напряжения он закусывает губу, стараясь не пролить ни капли, и вздрагивает от испуга, когда прямо у его плеча возникает огромное лицо отца. Оно выплывает из темноты так внезапно, что Хавьер чуть не роняет стакан, который отец, слава богу, успевает взять у него из рук.

— Это всего лишь я, — говорит он, выпучивает глаза и, помахав пальцами над молоком, произносит: — Абракадабра!

Отец возвращает ему стакан.

— Теперь все в порядке, — говорит он и целует его в макушку. — Иди. Отнеси. И смотри, не урони.

Хавьер сжимает стакан в ладошках, отец хлопает его по плечу, и он топает дальше по терракотовым плиткам, ощущая босыми ступнями каждую выбоинку и щелку. Он доходит до двери и ставит стакан на пол, потому что повернуть ручку может только двумя руками. Открыв дверь, он берет стакан и входит. Мать поднимает глаза от книги. Хавьер закрывает дверь, пятясь назад до тех пор, пока не щелкает замок. Он ставит стакан на тумбочку и взбирается на кровать. Мать прижимает его к груди, и он на мгновение тонет в облаке ее ночной рубашки. Он чувствует ее руку — руку без колец — на своем тугом животике, ощущает ее дыхание и щекочущее прикосновение ее губ к голове. От нее исходит тепло и только ей одной присущий аромат. Она плотно-плотно притискивает его к себе и напоследок крепко целует в лоб, навсегда отмечая своей любовью.

Хавьер застыл на своем стуле, вернувшись в черную реальность маски для сна. Путы по-прежнему врезались в его тело, по-прежнему горел край века, бархат маски пропитался его слезами, а голос позади него дочитывал отцовскую исповедь:

«Вот и Хавьер пробегает мимо, возвращаясь в свою комнату. Я подхожу к окну и смотрю через щели в жалюзи. П. держит стакан с молоком. Она дует на него, отпивает чуть-чуть и ставит обратно на тумбочку. В тот момент, когда она вновь поворачивается к нему, цианид поражает ее организм. Я не ожидал такого быстрого результата. Действие яда стремительно, как ток крови. Она бьется в конвульсиях, хватается за горло и падает навзничь. Берберка входит в спальню детей, и свет там гаснет. Вскоре она закрывается в своей комнате. Я иду к П., беру с тумбочки стакан, тщательно мою его на кухне и наливаю в него миндальное молоко, которое заранее приготовил у себя в мастерской. Потом ставлю стакан на тумбочку П. и гашу свет. Вернувшись в мастерскую, я записываю все это в дневник. Теперь мне надо заснуть, потому что завтра придется рано вставать».

Серхио умолк, и в доме воцарилась мертвая тишина. Слезы Хавьера, смешавшись с кровью из надрезанного века, вырвались из-под насквозь промокшей маски и потекли по его лицу. Он был опустошен. Позади него что-то задвигалось. На нос и рот ему шлепнулась тряпка, и удушающий химический запах, наподобие аммиачного, ударом по мозгам отбросил его в другую беззвучную галактику.

Понедельник, 30 апреля 2001 года,

дом Фалькона, улица Байлен, Севилья

Это была передышка. Его одурманенный хлороформом мозг безмолвно парил в пространстве. Реальность возвращалась фрагментами: сначала обрывки звука, потом зрительные осколки. Его голова поднялась, комната покачнулась. Свет ударил ему в глаза, и Хавьер очнулся, охваченный страхом, что с ним, возможно, сотворили нечто ужасное.

Но он видел, и его веки по-прежнему открывались и закрывались. Облегчение разлилось по всему телу. Он кашлянул. Провод уже не обхватывал его шею и не врезался в лодыжки, привязанными остались только запястья. Теперь он сидел спиной к письменному столу. Хавьер наклонился вперед, пытаясь подавить смятение, поднимавшееся из груди к горлу. Он всхлипнул, силясь стряхнуть с себя гнет воспоминаний и рухнувших представлений. Можно ли оправиться от всего этого?

Послышался звук, похожий на шуршание колесиков по плиточному полу. Что-то пронеслось мимо Хавьера, обдав его упругой воздушной волной. Молодой парень — Серхио — или Хулио? — проехал к дальней стене на офисном стуле.

— Проснулись? — спросил он и, оттолкнувшись от стены, подкатил к Хавьеру, у которого этот маневр вызвал прилив дурноты.

Хулио Менендес Чечауни откинулся на спинку и расслабился. Первое, что поразило Хавьера, была его удивительная, почти девичья, красота. Со своими длинными темными волосами, мягкими карими глазами, длинными ресницами, высокими скулами и чистой гладкой кожей он вполне мог сойти за рок-кумира. Такие лица выхватывают из толпы объективы камер, но лишь на мгновение.

— Вот он, старший инспектор, — произнес молодой человек, очерчивая свой подбородок пальцем, — образ чистого зла.

— Еще не все? — спросил Фалькон. — Куда уж больше, Хулио?

— Я полагаю, проект нуждается… не в развязке, потому что я не верю в развязки, равно как и в завязки… он нуждается в обосновании.

— Проект?

— Насколько мне помнится, ваш отец как-то заметил: «Писать красками никого теперь не заставишь», — сказал Хулио. — Разрисовщики холстов недалеко ушли от пещерных людей. Знаете, «Ceci n'est pas une pipe»,[128] и тому подобное. Для искусства прогресс это все, не так ли? Мы не можем застыть на месте, нам постоянно надо показывать людям что-то новое или представлять по-новому старое. «Эквивалент VIII» Карла Андре, маринованные акулы и коровы Дэмиена Хирста. Завернутые в целлофан мертвецы с выставки Гюнтера фон Хагенса «Миры Тела». А теперь Хулио Менендес.

— И как же называется твой проект?

— Даже в этом есть своя новизна. Название все время преобразуется. Оно состоит из трех слов, которые можно перетасовывать, вставляя между ними нужные предлоги. Слова эти: Искусство, Настоящий, Убийство. Таким образом проект можно назвать: «Настоящее искусство убийства» или «Убийство настоящего искусства».

— Или так: «Искусство настоящего убийства», — вставил Фалькон.

— Я знал, что вы сразу въедете.

— И где же предполагается представлять этот проект?

— О, это уже зависит не от меня, — сказал Хулио. — Конечно же, он прогремит во всех средствах массовой информации. Вы ведь наслышаны о людях, посвятивших всю жизнь такой штуке, как литература. Ну, а это намного глобальнее. Думаю, посмертная слава мне обеспечена.

— Начни сначала, — попросил Фалькон, — я традиционалист.

— Как вам теперь известно, — начал Хулио, — Тарик Чечауни был моим дедом, а моя мать — его единственная дочь, которая вышла замуж за испанца из Сеуты. Творческий ген пропустил одно поколение и попал ко мне. Проучившись год здесь, в Институте изящных искусств, я с матерью поехал в Танжер навестить родичей. Там я захотел посмотреть на работы деда, но мне сказали, что все сгорело во время пожара, в котором погиб и он сам, за исключением нескольких книг и безделушек. Года через два мне позвонил один родственник и сообщил, что во время ремонта под полом его комнаты была найдена оловянная шкатулка. Учась живописи в Севилье, я досконально исследовал Фальконовы «ню», так как второй и третий курсы посвятил их копированию. Я был помешан на них еще до приезда в Севилью, ну, а когда узнал, что ваш отец по-прежнему живет здесь, то даже пару раз проникал к нему, чтобы прояснить некоторые технические моменты. Я представился ему как Хулио Менендес. Он был очень… любезен. Мы понравились друг другу, и он сказал, что я всегда могу позвонить ему, если у меня возникнут какие-то затруднения. И вот, когда я приехал в Танжер и открыл шкатулку, то с удивлением обнаружил, что мой дед разделял мое помешательство, но… как такое могло быть? Ведь к тому времени, когда увидели свет Фальконовы «ню», он был уже мертв.

Хулио взял со стола шкатулку и вынул из нее четыре маленьких холста размером с почтовую открытку. Он показал их один за другим Фалькону. Это были великолепные копии Фальконовых «ню».

— Вам вряд ли удастся как следует разглядеть их без лупы и хорошего освещения, но, могу вас заверить, они совершенны… не пропущен ни один мазок. А теперь взгляните, что написано на обороте.

Хулио поочередно перевернул миниатюры, и Хавьер увидел, что на каждой имелось посвящение Пилар и дата: май 1955, июнь 1956, январь 1958, август 1959.

— В шкатулке лежала еще одна вещь, но она мне больше не принадлежит.

— Серебряное кольцо с сапфиром, — сказал Фалькон. — Кольцо моей матери.

— Первым моим побуждением было кинуться с миниатюрами к вашему отцу, поскольку он, видимо, их потерял, и они каким-то странным образом попали к моему деду. Но потом я вспомнил, что все Фальконовы «ню» были написаны в течение одного года, что не увязывалось с датами на обороте миниатюр. Я был озадачен.

— Когда это случилось?

— В конце девяносто восьмого — начале девяносто девятого.

— А когда ты заподозрил что-то неладное?

— Пока я был в Танжере, у вашего отца случился инфаркт, и в газете появилась заметка с его старой фотографией шестидесятых годов. Один из моих престарелых родственников сказал, что этот мужчина заходил к ним в дом после смерти моего деда и купил оставшиеся рисунки. Я вернулся в Севилью и услышал в институте, что он приглашает к себе студентов на месячную практику. Я позвонил ему. Он вспомнил меня, и я напросился к нему в практиканты. После инфаркта он был еще очень слаб, и я свободно хозяйничал в его мастерской. Кладовка была заперта, но мне вскоре удалось ее открыть. Там я нашел все, что требовалось для подтверждения моих подозрений: во-первых, ужасающе бездарные копии картин моего деда и, во-вторых, дневники. Я прочел их все, от корки до корки, а когда закончил, изъял основные куски и ушел из его дома. Больше я к нему не вернулся и с ним не разговаривал. Я обезумел от ярости. Собирался опубликовать дневники, показать всему миру настоящего Франсиско Фалькона… но тут он умер.

— Почему же ты их не опубликовал позже?

— Я представил, как это дело уплывает у меня из рук, — сказал Хулио, — а мне хотелось быть в нем главным.

— Но потом, должно быть, что-то произошло.

— Почему вы так считаете?

— Потому что у тебя родилась идея проекта.

— Ничего не произошло, — ответил Хулио. — Просто такова природа творческого процесса. Однажды я решил, что интересно было бы узнать всю подноготную Рауля Хименеса и Рамона Сальгадо, причем не тех, прежних, а сегодняшних. И я стал снимать фильм «Семья Хименес», с этого все и началось.

— А как насчет Марты?

— Удивительная штука! Стоит начать какую-нибудь работу, и материалы сами лезут тебе под нос, не дожидаясь, пока ты их найдешь. Из дневников я узнал, что она в Сьемпосуэлосе. Мне очень хотелось ее повидать, но я никак не мог к ней проникнуть, не привлекая к себе внимания. Как раз в то время я внештатно работал на одну мадридскую кинокомпанию, и режиссер нашей группы спросил, нет ли среди нас желающих помочь в лечении душевнобольных в Сьемпосуэлосе средствами арт-терапии. Среди других вызвался и я, но Марта не входила в число пациентов, участвующих в этой программе.

— И поэтому ты подружился с Ахмедом?

— Увидев у нее под кроватью металлический сундучок, я понял, что мне необходимо в него заглянуть, и Ахмед был единственным моим шансом. Я легко завязываю дружеские отношения с разными людьми, особенно с такими, как Ахмед… ну, вы понимаете, посторонними… вроде меня.

— Вроде Элоисы.

— Да, — спокойно сказал Хулио. — Ахмед показал мне личное дело Марты, и, когда я прочитал письмо от психоаналитика Хосе Мануэля Хименеса, проект созрел.

— А откуда ты позаимствовал идею убивать людей?

— От вас, когда узнал, что вы старший инспектор отдела по расследованию убийств, — сказал Хулио. — Заставить сына великого Франсиско Фалькона раскрыть преступления своего отца — это же блеск!

— Такую мысль не назовешь рациональной.

— Художникам чужд рационализм. Как мы могли бы волновать умы людей, если бы наши умы не бурлили?

— Убийство — не искусство.

— Вы пропустили слово «настоящее»! — вскричал Хулио, вскакивая с расширившимися зрачками, сияющими чернотой, которая не изливалась наружу, а всасывала в себя. — Нужно было сказать «Настоящее убийство — не искусство» или… или… «Убийство — не настоящее искусство».

— Сядь, Хулио. Просто присядь на минутку… мы еще не закончили.

— Понимаете, проблема в том, — заговорил Хулио, — что… что теперь я вижу все слишком ясно. Мне как-то не удается понизить уровень зрительного восприятия. Стоит только кого-нибудь убить, и все становится до жути настоящим, до непереносимости. Вы знали это, дядя, знали?

— Верно, я действительно твой дядя, — произнес Хавьер, стараясь держать Хулио под контролем. — И я это знаю.

— Поэтому я и не стал вас убивать. Я только пытался спасти вас от слепоты.

— Да, теперь я прозрел и благодарен тебе за это, — сказал Хавьер. — Но есть еще одна вещь, которую я хотел бы узнать от тебя.

— Все уже было сказано, сделано, записано и снято на пленку… Осталось только одно.

Хулио развернул Фалькона лицом к письменному столу, и он увидел стакан с миндальным молоком, дневник в кожаном переплете и свой полицейский револьвер. Хулио взял нож и разрезал провод на правом запястье Фалькона.

— А теперь я должен уйти, — сказал Хулио, бросив нож на стол. — Вы знаете, что делать. Нужно положить конец страданиям.

Они посмотрели друг другу в глаза и одновременно перевели взгляд на револьвер, лежавший на дневнике, рядом со стаканом молока — напоминанием обо всем, что Хавьер совершил и что потерял.

— Выбор за вами, — сказал Хулио. — Это единственный способ поставить в этом деле точку и навсегда забыть о нем.

Ладони у Фалькона взмокли, пот побежал по его лбу. И откуда в нем столько жидкости? Он взял револьвер, отщелкнул магазин, убедился, что там нет ни одного пустого гнезда, снял оружие с предохранителя и дрожавшей рукой поднес его к виску. В этот момент самоубийство казалось ему неплохим выходом. Простейшим решением перед лицом внезапно возникшей пустоты. Его прошлое было перечеркнуто, а будущее представлялось зыбким и смутным. Любовь отца… ее никогда и не было. Только ненависть, которую он, Хавьер, подпитывал… самим своим существованием. К тому же… кто он теперь? Может ли он считать себя Хавьером Фальконом? В нем не осталось никаких скреп, кроме чувства вины и горя; выдерни их, и он распадется на части. Но вот появился шанс разом со всем покончить. Одним легким нажатием на спусковой крючок он может разнести вдребезги вместилище своей муки.

Вдруг в его памяти что-то раскрылось, и он вспомнил тот поцелуй, тот мягкий нажим маминых губ, которым она благословила сына навеки. Хавьер вдруг осознал, кто он, ощутил в себе того мальчика, каким был для нее. Спутанный узел его мыслей чуть-чуть распустился, и он различил концы, за которые можно потянуть.

С его души свалилась хотя бы часть груза: он не имел ничего общего с человеком, которого считал своим отцом, и все же… Между ними существовала какая-то связь… но какая? Неужели все так примитивно, как утверждает Хулио? Неужели Хавьер служил отцу постоянным напоминанием обо всех его неудачах? Неужели он стал символом ненависти? Или последний поступок отца был таким же неоднозначным, как и человеческая натура вообще? Наши насущные потребности делают нас слабыми. Жизненные невзгоды толкают нас по пути предательства к никчемности и подлости, но не исчезает тяга к тому, что представляло собой истинную ценность: Рауля к Артуро, Рамона к Кармен, Франсиско Фалькона к Хавьеру.

Его отец, навязывая ему эти дневники, словно хотел сказать: «Теперь ты знаешь, что я за человек. Возненавидь меня и будь свободен».

Хавьер повернулся. Хулио все еще стоял в дверях и ждал. Хавьер вытянул вперед дрожащую руку и направил револьвер в искаженное безумием и утратившее свою глянцевую красоту лицо парня.

— Подойди ко мне, — спокойно и даже ласково сказал Хавьер, и Хулио подчинился.

Он шел прямо на Хавьера, пока дуло револьвера не уперлось ему в переносицу.

— Я не собираюсь стрелять в тебя, — произнес Хавьер, чье левое запястье все еще было привязано к стулу.

Все произошло мгновенно. Прежде чем Фалькон успел придумать слова, способные проникнуть в рассудок безумца, тот одной рукой схватил Фалькона за кисть, а другой нажал на его палец, лежавший на спусковом крючке. Грянул выстрел. Грохот сотряс комнату и эхом отозвался в пустом доме.

Хулио отлетел назад и вывалился через стеклянную дверь во дворик. Его кровь потекла по мраморным плиткам к каменному ободку фонтана.

К 11 вечера levantamiento del cadaver было завершено, и дежурный судебный следователь — уже не Эстебан Кальдерон — удалился. Пока шел сбор улик, Рамирес, в присутствии комиссара Лобо, снял с Фалькона предварительные показания.

В 11.30 Лобо повез его в больницу, чтобы ему наложили шов на веко. По дороге Лобо рассказал, как он добился отставки комиссара Леона. Хавьер выслушал его молча.

— Знаете, — сказал Лобо, когда они въехали на стоянку больницы, — это дело неизбежно будет муссироваться в прессе, особенно… из-за своеобразной роли в нем вашего отца.

— Этого и добивался Хулио, — ответил Хавьер. — Он хотел максимальной и самой скандальной огласки… как, вероятно, любой художник. Теперь я уже ничего не могу с этим поделать. Остается только…

— Ну, я надеюсь, что сумею взять ситуацию под контроль.

Хавьер вопросительно поднял бровь.

— Нам надо рассказать все какому-то одному журналисту, — сказал Лобо. — Тогда вы сможете изложить свою версию истории, чтобы ее не перехватили у вас и не превратили в жуткий бред.

— Я не боюсь этого, комиссар, хотя бы потому, что вряд ли найдется издатель, способный приписать моему отцу более жуткие грехи, чем зверство, пиратство, воровство, самозванство, двойное женоубийство и мошенничество.

— Но, полагаю, всегда лучше, чтобы первое впечатление…

— Сдается мне, комиссар, что вы уже договорились с каким-то журналистом, — заметил Хавьер.

Молчание. Лобо вызвался проводить его до хирургического кабинета. Хавьер отказался.

Он сидел с закрытыми глазами под ярким неоновым светом своей новой жизни, а над ним колдовали врачи. Тяжелые думы не покидали его. Как воспримут Мануэла и Пако яростные нападки средств массовой информации? Что он скажет им? Ваш отец… но не мой, был чудовищем? От Мануэлы это наверняка отскочит как горох от стенки. Она не станет мучиться. Но Пако… Отец «спас» Пако после того, как тот был изувечен быком, подарил ему ферму, помог устроиться в новой жизни. Брату нелегко будет на все наплевать. Хавьер испытал облегчение, осознав, что связи не нарушились и что все останется по-прежнему.

— Вам больно? — спросил врач.

— Нет, — ответил Хавьер.

— Сестра, — позвал врач, — промокните ему слезы.

Из больницы Хавьер вышел в полночь все еще в окровавленной рубашке, взял такси и доехал до дома. Он стоял посреди дворика, глядя на бронзовую фигуру, зависшую в прыжке. Всегда он в движении, этот мальчик.

Хавьер поднялся в мастерскую. Черный зрачок фонтана следил за ним, пока он шагал по галерее.

Он сразу прошел в кладовку, сгреб все копии отца с картин Чечауни и пять холстов, скрывавших непристойное изображение матери, и сбросил их во дворик. За ними отправились коробка с деньгами и порнография. Взяв пятилитровую бутыль со спиртом, он спустился вниз, обильно полил образовавшуюся у фонтана кучу и кинул сверху зажженную спичку. Пламя взвилось ввысь, и по безмолвному дворику заплясали желтушные отсветы.

Хавьер пошел в кабинет, где на письменном столе все еще стояла оловянная шкатулка, вынул из нее бесценные миниатюры и разложил их в ряд. Картины его отца, его настоящего отца. Он почувствовал, как снова взлетает вверх над обращенным к нему лицом, которое никак не вспоминалось и наконец вспомнилось ясно-ясно.

Он принял душ и надел чистую рубашку. Ему не хотелось ни спать, ни оставаться дома. Им овладело непреодолимое желание побыть среди людей, хотя бы незнакомых… нет, именно незнакомых. Он вышел в ночь, и его повлекло к огням, окаймлявшим черную, как лаковая кожа, реку. Он перешел на другой берег и, оказавшись на площади Кубы, отдался на произвол толпы, понесшей его по улице Асунсьон к площади Ферии.

Хавьер остановился перед зданием Эдифисьо-дель-Пресиденте, где все и началось — вечность назад. На память ему пришла Консуэло Хименес с ее дерзкими глазами. Он восхищался силой ее характера. Она ни разу не покачнулась, несмотря на бешеный натиск. Кальдерон был прав: на ней держалось все дело. Хавьер вспомнил ее предложение пообедать вдвоем и цоканье ее каблучков по мраморным плиткам. Он покачал головой. Чуть позже.

Войдя в массивные ярко освещенные главные ворота, Хавьер окунулся в фантастическую атмосферу апрельской Ферии, где все были прекрасны и счастливы. Где девушки с цветами и черепашьими гребнями в волосах крутились в своих льнущих к телам trajes de flamenco вокруг меняющих картинные позы кавалеров в серых болеро и шляпах с прямыми полями. Он шел, по-детски завороженно глядя по сторонам, под фонарями и флагами, мимо бесчисленных палаток и павильонов, где ели, пили и танцевали. Воздух был насыщен радостью — звуками музыки, запахами еды и табака. Под шелковыми навесами змеились гибкие женские руки, мелькали поднятые подбородки и по-матадорски выпяченные груди мужчин.

Все окружавшие Хавьера люди улыбались или смеялись, словно одурманенные колдовским зельем. Откуда их взялось здесь так много и таких счастливых? В этой малой галактике он, казалось, был единственным человеком, терзаемым чувствами вины, безнадежности и страха. Интересно, подумалось ему, сумеет ли он когда-нибудь втянуть себя в полноценную жизнь из той полужизни, которую теперь влачит.

Взрыв аплодисментов вернул Хавьера в фантастический мир Ферии. Ритм севильяны, которую пело и плясало все кругом, пробирал его до нутра. Проходя мимо небольшого павильона, он услышал, как кто-то окликнул его по имени.

— Хавьер! Эй! Хавьер!

Маленькая пухлая женщина в traje de flamenca из белой в крупный красный горошек ткани, похоже, хорошо его знала. Она сделала несколько неожиданно легких танцевальных шагов, вскинув и скрутив руки, словно маня к себе Хавьера.

— Вы не узнаете меня? Я Энкарнасьон. Добро пожаловать, незнакомец, — сказала она. — Незнакомец не откажется быть моим партнером в первую ночь апрельской Ферии?

Его экономка, истинная незнакомка, та, что была воплощением чистоты и простоты, наконец материализовалась. Он вошел следом за ней в павильон. Энкарнасьон предложила начать с сухого вина и танца. И не успела она насладиться светлым «Тио Пепе», как Хавьер залпом осушил свой бокал, хлопнул его на стол, вскинул голову, щелкнул каблуками, и пошла их первая севильяна.

Энкарнасьон мгновенно преобразилась. Куда девались ее шестьдесят пять лет! Она стала изящной и зажигательной, кокетливой и дерзкой. Они станцевали подряд четыре или пять севильян. Он заказал еще вина. Они съели по тарелке паэльи, закусили кальмарами, и Хавьер впервые за долгое время ощутил вкус хорошей пищи. А потом они снова танцевали. Его душевная боль утихла, тоска унеслась прочь. Он сосредоточился на одном — на настроении своей севильяны — и целиком отдался танцу, вкладывая в него все больше и больше страсти. А ведь действительно, подумалось ему, вот способ севильцев избавляться от страданий — la fiesta, и он бешеной чечеткой вытряс все заботы из головы в тело, из тела в ноги и втоптал их в землю.

Мне страшно? У меня нет причины бояться. Я лежу в постели рядом с Лусией, мой малыш Марио посапывает во сне в соседней комнате. Но мне страшно. Меня пугают сны… нет, не так. Пугает то, что они оживают. Мне мерещатся лица, только лица. Вроде бы незнакомые, но порой меня охватывает странное чувство: кажется, еще мгновение — и я их вспомню. Только они словно не хотят этого. Потому, когда я просыпаюсь… нет, я снова неточен. Это не совсем лица. Они бесплотны. Они скорее призрачны, чем реальны. Но я различаю черты, вижу колеблющиеся, зыбкие цвета — сейчас, вот-вот они примут облик каких-то людей. Вот оно! Какие-то люди. Это ключ к разгадке? Лица этих людей пугают меня, значит, я должен бояться заснуть, однако с нетерпением жду сна, ведь я хочу узнать ответ. Ключ где-то в моем сознании, он откроет дверь, и я пойму: почему именно эти лица? Почему не другие? Что в них такого? За что зацепилось сознание?

Теперь я вижу их довольно ясно и днем, когда мой рассудок куда-то уплывает. Подсознание прилаживает их на живых людей. Призрачные лица на мгновение оживают, а потом проступают настоящие. Я чувствую, что весь трясусь, как обеспамятевший старик, неспособный произнести имена, что вертятся на языке.

Я содрогаюсь от страха: рассудок подводит меня. Быть может, я схожу с ума? Недавно, когда я принимал душ, Лусия обмолвилась, что я бродил во сне. Сказала, что в три часа утра я спускался в кабинет. В тот день я обнаружил на своем столе блокнот — на чистой странице остались выдавленные отпечатки каких-то слов. Я поднес блокнот к окну и сумел прочесть написанную моим почерком строчку: «…растворены в воздухе?..»

Среда, 24 июля 2002 года

Среда, 24 июля 2002 года

Среда, 24 июля 2002 года

Среда, 24 июля 2002 года

Среда, 24 июля 2002 года

Среда, 24 июля 2002 года

Четверг, 25 июля 2002 года

Четверг, 25 июля 2002 года

Четверг, 25 июля 2002 года

Четверг, 25 июля 2002 года

Пятница, 26 июля 2002 года