Вокруг витал умопомрачительный запах мяса и сушеных трав.

– Это твой дом? – Утолив голод, Кватко попытался разговорить свою новую знакомую.

Доли не скупилась на слова, но толку от них было немного.

– Не дом и не мой. Но я здесь живу, и ты можешь остаться, если захочешь.

– А чей это дом?

– Я же сказала, это не дом, – терпеливо, как маленькому ребенку объяснила ему Доли. – Это пещера в горе. Если бы гора не хотела, чтобы ты приходил, она бы уже дала знать. Камнепадом, например.

Кватко поежился. Хорошо, что гора была не против.

– Ты останешься? Я постелю тебе постель из мха, и засыпая, мы будем слышать, как падает вода. Срываясь с вершины, она поет песни, которые по ночам подхватывают звезды. Тебе понравятся песни водопада, Кватко.

Костер, разделявший их, почти потух. Во мраке пещеры алели угли, и Доли перешагнула через них – на Кватко дохнуло теплом угасающего огня и ее едва прикрытого сползшей рубашкой тела.

– Ты останешься, – утвердительно сказала Доли. – Я пою лучше любого водопада.

Кватко пролежал без сна всю ночь, тщетно обдумывая все случившееся и прислушиваясь к рокочущему водопаду. Никаких песен он не услышал. Может, оттого что их заглушало ровное дыхание девушки, спящей у него на плече?

Юноша – или теперь он был вправе называть себя мужчиной? – все никак не мог до конца поверить, что это не сон. Встреча с Доли на узкой тропе, ее приглашение разделить ужин, тлеющие угли в костре и обжигающие прикосновения ее кожи к его собственной – неужели это действительно произошло с Кватко? С глупым мальчишкой, который позволил подловить себя на слове и, как дурак, не спросясь ни отца, ни вождя, отправился за ветвью самой высокой сосны в горы на ничейных землях?

А если все правда, что же ему теперь делать? Он лежал и думал о том, что самое правильное – молча уйти. Раз уж ему не спится, надо выйти из пещеры и загнать для Доли еще одного оленя в знак благодарности.

До этой ночи Кватко никогда не был с женщиной, но и наивен он тоже не был: Доли явно не впервые… привечала гостей.

Самым правильным будет встать и уйти.

Девушка завозилась во сне и скользнула рукой по его груди. В предрассветной мгле он впервые сумел в деталях рассмотреть ее лицо. Странное оно было – ослепительно прекрасное, но как будто бы… неправильное. Высокие тонкие брови изогнуты полумесяцем, длинные ресницы касаются щек. Нос почти такой же, как у него самого: хищно изогнут птичьим клювом. Полные губы, прикосновение которых к своему животу Кватко ощущал даже спустя много часов. Округлые щеки, а скулы не намечены совсем. Прекрасное лицо, но чужое.

Встать и уйти. Доли странная и наверняка не обидится. А если и да… не силой же он ее брал! Сама предложила и должна была понимать, что он не просто так по горам гуляет, а держит путь…к высокой-высокой сосне.

«Дурак ты, Кватко».

Доли открыла глаза, холодные и голубые, как брызги водопада, песен которого юноша так и не услышал.

– Ты уйдешь? – Голос ее звучал отстраненно и безразлично, но ему показалось, что под конец он чуть дрогнул.

«Да, но сначала поймаю тебе оленя».

– Нет.

Нимало не стесняясь, девушка приподнялась с лежанки и потянулась. Кончики темных прядей мазнули по нежно-розовым соскам.

– Я рада, но теперь нам понадобится вдвое больше еды. Ты сможешь поймать мне оленя?

Поначалу Кватко еще считал дни, но на исходе семнадцатого бросил. Изо дня в день, открывая глаза, он первым делом думал: сегодня уйду. Кватко заставлял себя вспоминать лица матери и отца, братьев и друзей детства. Он даже Лони и Макки представил так отчетливо, что рука к топору потянулась. Пора возвращаться. Оставить мечту о копье родом из горных вершин, признать себя проигравшим, поунижаться перед парнями и забыть о Доли навсегда.

Кватко и сам не мог объяснить, что мешает ему уйти.

Чужеземная красота девушки? Ее завораживающая странность? Улыбка полных губ и безразличные голубые глаза?

Каждое утро Доли вставала под водопад и пела песни. Кватко смотрел, как тугие струи разбиваются о ее обнаженное тело, как стекает по животу вода и покачиваются капли на острых сосках. Смотрел и думал о том, что водопад тоже остается здесь только для того, чтобы иметь возможность ласкать ее грудь, оглаживать бедра и слушать песни.

У нее был восхитительный голос. Язык, на котором пела Доли, был Кватко незнаком и чем-то напоминал птичий щебет – гортанные высокие звуки, завораживающие, но, как и сама Доли, совершенно чужие.

Днем он уходил на охоту, собирал в полях цветы и по вечерам украшал ей волосы. Доли, казалось, не понимала, зачем это нужно, но и против ничего не имела.

По вечерам они жгли костер, и Кватко пересказывал ей легенды, которые квилеты передавали друг другу из поколения в поколение. Один вечер – одна легенда. Юноше почему-то казалось, что как только истории закончатся, она выставит его вон. Ему бы радоваться, но от одной этой мысли душа звенела, как натянутая струна. Он зачем-то даже рассказал ей, как строить каноэ. Доли слушала внимательно, изредка чему-то кивая.

Тем вечером они опять сидели обнявшись и смотрели, как от костра летят щепки. Дрова трещали до того громко, что порой заглушали даже ставший привычным для Кватко рокот воды в соседней пещере.

Сначала ему показалось, что водопад тоже воспротивился первенству разгорающегося костра и обрушился на камни с неведанной ранее силой.

Но юноша недаром слыл хорошим охотником – что-то с этим звуком было не так.

– Доли, ты слышала?

– Я каждый день это слышу. Во-до-пад. Вода падает, Кватко.

Рокот повторился. Он наконец понял, на что похож этот звук – на отдаленные раскаты грома. Ненастье в горах не новость, и юноша уже не раз думал о том, что солнечная погода что-то подзадержалась, но в душе все равно поселилось дурное предчувствие.

– Кажется, это гром.

Доли хихикнула.

– Значит, вокруг нас будет падать еще больше воды.

Юноша попытался встать, но Доли неожиданно крепко уцепилась за его плечо. Мгновение – и она оказалась у него на коленях.

– Ты пойдешь туда и вернешься мокрым. Зачем мне мокрый Кватко?

– Зачем тебе вообще Кватко? – Этот вопрос вертелся у него на кончике языка с того момента, как Доли пригласила его разделить с ней ужин.

Девушка улыбнулась ему. Зубы у нее были белые, как речные жемчужинки, и такие же мелкие.

– Он рассказывает мне сказки, вплетает цветы в волосы и согревает по ночам.

– Значит, я тебе нужен?

– Когда не отвлекаешься на глупый гром – очень даже.

Юноша рассмеялся, поправил цветок, сползший ей на ухо, и вскоре ему стало не до грома.

* * *

На следующее утро Кватко впервые проснулся в одиночестве и, не обнаружив девушку в постели, покинул пещеру. Он отметил, что снаружи сияет солнце, а трава сухая. «Похоже, дождя так и не случилось», – подумал юноша и тут же об этом забыл. Впервые Доли исчезла без предупреждения, и Кватко не знал, где ее искать.

Самое время уйти.

Он уже потерял счет дням, и образы родных в его памяти начали подергиваться туманом. Юноша забыл, какого цвета глаза у матери. Теперь, когда Кватко пытался вспомнить ее лицо, оно представало перед ним словно сквозь толщу воды. Мать казалась ему стоящей по ту сторону водопада…

Водопад! Как же он не подумал! Кватко бросился обратно в пещеру, почти уверенный, что найдет Доли распевающей песни в облаке водяных брызг.

Пещера пустовала. В прошлые разы, когда юноша приходил к водопаду, его взгляд всегда был прикован к обнаженной девичьей фигуре. Он смотрел на потоки, падающие со склона, и на крупные камни под толщей прозрачной воды, но видел только нагую девушку, распевающую птичью песнь.

Не зная, что ему делать и где искать Доли, Кватко медленно побрел вдоль стен пещеры, рассеянно ведя рукой по камням. Из невеселых дум его вырвало странное ощущение: пальцы провалились в скалу.

Юноша отдернул руку и отступил на пару шагов, в изумлении глядя на стену. Вдоль поросших мерцающими мхами камней тянулись четыре длинные глубокие полосы, между которыми он вполне мог бы приложить широко раскрытую ладонь.

Если бы не их потрясающая воображение величина, Кватко бы решил, что внутри пещеры бесновалась горная рысь. Он снова подошел к стене и вложил пальцы в нижнюю борозду: средний провалился на две фаланги.

Рысь способна оцарапать камень, но зверь, точивший когти в этой пещере, оставил скале глубокие незарастающие шрамы.

* * *

Доли вернулась в пещеру на закате. Рубашка ее была покрыта грязью, волосы спутались, а в руках она держала охапку дров. На все расспросы Кватко девушка пренебрежительно дергала обнаженным плечом.

– Я не мог тебя найти.

– Значит, плохо искал.

– Откуда на стене пещеры эти борозды?

– А откуда в ней водопад? У всего есть начало, только мы не всегда можем его найти. Особенно если не стараемся.

– О чем ты, Доли?

– Я спустилась ниже по склону набрать ягод. Отойди ты от пещеры на двадцать шагов, а не на десять, и сам бы все увидел.

– А где ягоды?

– Съела. И тебя съем, если будешь задавать слишком много вопросов.

Девушка широко улыбнулась, и Кватко увидел, что ее мелкие жемчужные зубы покрыты красными разводами.

* * *

Еще пару дней Доли не отходила от него ни на шаг. Лезла под руку, как прирученная собака. Впервые сама собрала цветы и указала, куда их вплести. Кватко пошел за дровами – и она увязалась следом. Отобрала топор, сказала, сама нарубит. Долго бродила кустами, ломала ветки, спотыкалась о корни деревьев, жаловалась, что лес не желает отдавать дрова.

Вернулась без топора.

– Где мой топор, Доли?

– Лес забрал. Будем обходиться сучьями.

Напрасно Кватко бродил по ее следам – топор, отцовский подарок на ритуал посвящения в юноши, как в воду канул.

…А вот к воде-то Доли больше не ходила. Кончились птичьи песни. И юношу не пускала. Сначала смеялась, отвлекала его, как дитя, а после уперла руки в бока – у Кватко кольнуло сердце: вспомнилась мать, – топнула ногой, сказала: «Не пущу!»

Юноша спорить не стал, дождался, пока она уснет, и пробрался в пещеру один. С трудом нашарил полосы от когтей на стене, вновь окунул в них ладонь и поразился тому, как глубоко вспорота скала.

Нехотя он вернулся в постель, и желание уйти снова нахлынуло на него прибрежной волной. Кватко вспомнил берег океана, запах кедра от отцовского каноэ и вкус рыбного рагу старшей сестрицы. Что его здесь держит? Неужто Доли?

Девушка, словно откликаясь на его мысли, заворочалась. Кватко прикрыл глаза: пусть думает, что он спит. Доли присела на постели, подождала чего-то одной лишь ей ведомого и бесшумно поднялась на ноги. Юноша чуть приоткрыл глаза: мох слабо светился, и он видел лишь тонкий девичий силуэт, однако этого было достаточно.

Доли прошлась вдоль противоположной стены пещеры, поводила ладонями по мху, прижалась к нему всем телом, да так и исчезла – словно сквозь стену прошла. Кватко не поверил глазам и едва на ноги не вскочил, да вовремя себя одернул.

В начале их знакомства он подозревал в Доли ведьму, но в итоге сам себя поднял на смех. Кватко быстро убедился, что в травах девушка ничего не смыслит, видеть знаки в полетах птиц не умеет, а следы зверья на земле и вовсе не замечает – как-то даже в лисий наступила. Он ее потом насилу уговорил через костер попрыгать. Смеялась над ним Доли, до последнего отказывалась верить, что приметы дурней не сыскать. Какая из нее ведьма?

По всему выходит, колдовство тут вовсе не в девушке, а в стене.

* * *

Уже на следующее утро Кватко узнал, что никакого колдовства в стене нет. Вместо него – аккуратно заделанная пологом из мха расселина.

Едва проснувшись, он растолкал Доли и стал требовать с нее ягод. Признался, что думает о них с того дня, как она пропала. Пригрозил обидеться и уйти. Никогда ранее Кватко не заговаривал об уходе – испугалась Доли. Уж она и ругала его, и замахивалась даже, а все равно схватила криво сплетенную из коры корзинку и пообещала скоро вернуться.

Убедившись, что Доли спускается вниз по склону, Кватко принялся ощупывать стену. Расселину нашел быстро, а дальше замялся: проход в скале был до того узок, что идти пришлось бы боком и в полной темноте. А ну как она вернется?

Юноша некстати вспомнил о своем потерянном топоре.

«У всего есть начало, да только мы не всегда можем его найти. Особенно если не стараемся».

На этот раз он постарается.

Стены пещеры оказались влажными и покрытыми тонким слоем грязи. Кватко не мог этого видеть, но ощущал, как пропитывается ею рубаха. Идти с каждым шагом становилось все страшнее: стены давили ему на грудь, пахло мокрой землей и глиной, как от разрытой могилы.

Он уже готов был повернуть назад, когда различил свет в конце своего пути. Юноша рванул к нему, больше не заботясь об острых камнях, царапающих плечи и спину. Как пойманная в силки птица, он стремился к ветру, солнцу и небу.

И солнце с небом обрушились на него, стоило Кватко выбраться из прохода.

Он оказался на выступе скалы. Юноша слабо представлял, сколько времени провел в недрах горы, но подозревал, что прошел ее насквозь. Ветер сбивал с ног, внизу, протяжно скрипя, качались сосны и кедры. Вдали виднелась широкая полоса океана с белыми очертаниями волн.

Где-то там его деревня – мать, отец, братья и сестры, друзья и враги. Почему он все еще здесь? Отчего не ушел?

Кватко опустил глаза на грязную изорванную рубаху и отметил, как высоко вздымается его грудь. Казалось, впервые за долгое время он дышал в полную силу. До чего хорошо!

«Уйду прямо сейчас. Спущусь по выступу, съеду с горы, как ребенок с обледеневшего камня на куске коры, и перепрыгну на ближайшую сосну!»

Юноша рассмеялся. Доли осталась далеко позади вместе с полумраком пещеры и рокотом водопада, и Кватко сам не мог себе объяснить, отчего не покинул ее в первую же ночь с рассветом. Может, она все-таки ведьма?..

Он, конечно, дурак, но умных вообще наперечет. Пусть Лони и Макки ей цветы в волосы вплетают. Их вождь тоже в качестве преемников не рассматривает.

Опустившись на корточки, юноша подполз к самому краю выступа, молясь всем известным богам, чтобы склон под ним оказался пологим.

Боги остались глухи к его молитве: за краем Кватко поджидала отвесная скала, но вовсе не это заставило сердце замереть.

С выступа открывался вид на раскинувшуюся внизу поляну. Тесно окруженная кольцом сосен, она предстала пред ним во всем своем ужасающем великолепии, заваленная костями.

Подобно перевернутым каноэ, выброшенным на берег после бури, высились китовьи хребты. Разбросанные между ними массивные тюленьи кости казались детскими игрушками, высеченными из дерева. Но вовсе не они завладели вниманием Кватко.

Юноша смотрел вниз и не мог оторвать взгляд от тяжелых бедренных костей, нежно оплетенных травой. В глазницах лежащего рядом черепа покачивались на ветру синие цветы, название которых он так и не вспомнил, хотя Доли его очень просила.

Ей нравились эти цветы. Накануне вечером он вплетал их в ее косы.

* * *

Разве найдется в племени квилетов хоть один человек, которому не доводилось слышать о Тандербёрде? О птице, что размером подобна горе? Когда Тандербёрд взмывает в небо, отрывая могучее тело от земли, сотрясаются вековые леса и с грохотом летят со склонов камни. Когда Тандербёрд распахивает крылья, они затмевают солнце: с перьев срываются молнии, а от ударов по воздуху слышится гром. Могуч Тандербёрд, велик и беспощаден, нет ему дела до людей, а потому давно привыкли они считать Чудо-Птицу легендой.

Так и для юного Кватко с именем Тандербёрда были связаны лишь теплые воспоминания о детстве. О дымке́, поднимающемся над костром в зимнем доме, и теплом одеяле из собачьей шерсти, которым укутывала его бабушка. Думая о Тандербёрде, Кватко вспоминал пахнущие кедром деревянные стены, плетущих рыболовные сети дядьев и негромкий недовольный голос матери, которая отчитывала сестру за недоваренное рагу.

Кватко полагал, что истории о гигантской птице, способной утащить кита, – не более чем сказка. Но даже в детстве он не воображал себя ее героем.

– Ты сделал больше, чем двадцать шагов.

Юноша вздрогнул и обернулся. Доли стояла у входа в расселину. Водопад заботливо смыл с нее загар, и кожа девушки показалась Кватко совсем прозрачной. Он вспомнил легенду о Хладных, но сразу же себя одернул. Достаточно сказок.

– Я принесла тебе ягоды. Корзину я оставила в пещере. Возвращайся, Кватко.

– Ни за что.

Он встал на ноги. Доли едва достигала его плеча, и юноша без труда подхватывал ее на руки. Она была сильной даже для девушек его племени, но не сильнее Кватко. Не понимать этого Доли не могла, однако, кажется, совсем его не боялась.

– Отсюда тебе ходу нет. Попытаешься спуститься – и закончишь на этой поляне.

– Но я ведь все равно на ней окажусь? Так или иначе.

– Твои предшественники предпочитали иначе. – Доли знакомо улыбнулась, словно слушая сказку или приглашая его к себе в постель. Будто они не стояли на краю обрыва над кладбищем, а сидели у костра.

– Много их было?

– Надо же, спросил. Когда ложился со мной, не спрашивал, а сейчас вот заинтересовался.

– Сейчас речь обо мне, а не о тебе.

Доли тяжело вздохнула и сделала шаг ему навстречу. Кватко предупреждающе вскинул руки, но девушка только поморщилась.

– Отец скоро будет здесь. Тебе лучше поторопиться.

– Ты дашь мне уйти? – Кватко пристально вгляделся в ее глаза. На фоне неба и океана они тоже показались ему прозрачными. Голубизна ушла, затерялась в тенях пещеры. Глаза Доли были серыми и безжизненными, как выжженный солнцем камень.

– А я когда-то тебе мешала? От меня ты мог уйти в любой момент, а от отца не могу уйти даже я.

– Хочешь меня разжалобить?

– Ничего я от тебя не хочу, Кватко. Ягод вот для тебя набрала. Хотела брусники, но получила весточку от отца, пришлось собирать паслен.

Юноша вздрогнул.

– Лучше так, чем от его когтей. Чего же ты стоишь? Насмотреться хочешь? Пустое это, Кватко. Я сюда каждую ночь хожу, гадаю, какой океан вблизи. Каждый раз беру с себя клятву, что ноги моей тут не будет, и с рассвета думаю, как бы ее побыстрей нарушить. Пойдем.

И Кватко пошел. Пропустил Доли вперед и полез за нею во тьму. Шел почти не пригибаясь, царапая об острые выступы пальцы и скулы. Боли он не чувствовал, да и вообще ничего не чувствовал.

Девушка подбросила в костер пару дров. Обычно она запрещала разжигать огонь днем, сколько бы Кватко на сырость ни жаловался. Ягоды паслена лежали на дне корзины – всего пара горсток, но юноша знал, что и этого достаточно.

Горы сотряс раскат грома.

– Угощайся, Кватко.

– Дай мне уйти, Доли.

– Тебе некуда идти. Если не хочешь при жизни услышать хруст собственных костей у отца на зубах, поторопись. Ягоды не противные, правда. Я и сама как-то их пробовала.

– Но осталась жива?

– Отец не пустил. Он и тебя не пустит. Ну же. – Она собрала паслен в горсть и протянула ему.

Кватко ударил ее по руке, и ягоды разлетелись по сторонам брызгами водопада.

– Дурак ты, Кватко.

– Сам знаю. – Он уселся на пол рядом с ней. – Был бы умный, держался бы подальше от твоей оленины.

Доли рассмеялась. Гром заглушил рокот воды, с тонущих в темноте сводов пещеры посыпались мелкие камни. Задрожала земля.

– Ты так и не сказал мне, как называются те синие цветы.

– Цветы Доли.

Он ощутил, как девушка вздрогнула.

– Правда?

– Нет конечно. Но про себя я только так их и называл.

– Вставай.

– Что…

– Вставай, Кватко! Быстрее, пока он не пришел, а я не передумала!

Доли схватила его за руку и потащила к расселине в стене.

– Зайди внутрь, отойди подальше и замри. Ни звука, Кватко! Когда услышишь, что я пою, выбирайся из пещеры и беги что есть сил. Он будет высматривать тебя с высоты. Найди бурелом потемнее, забейся внутрь и жди, пока не стихнет гроза. Запомнил?

Кватко кивнул и бросился было в расселину, но в последний момент замер на месте.

– Доли, я…

– Ты дурак, который вот-вот погубит нас обоих!

Она стояла перед ним в слабых отблесках огня: маленькая девушка с растрепанными, точно перья птицы, волосами и искаженным лицом. Кватко смотрел на него и клялся себе запомнить каждую черту. Он нелепо кивнул Доли, прощаясь, и скрылся во тьме.

* * *

Она вышла из пещеры встречать отца. Прикрыла рукой глаза от поднявшейся пыли, на миг оглохла от обрушившегося на нее грохота. По склону соседней горы покатились камни. Последний взмах крыльев – и пара сосен обрушилась на землю, как от ударов топором.

Все стихло.

Доли наконец отняла руки от лица. Если бы Кватко видел ее глаза, он бы подумал, что они синие – сине́е неба в дымке сумерек и океана перед штормом. Синие, словно цветы, названия которых он так и не вспомнил.

Но Кватко уже забился в расселину и скорчился в темноте в двадцати шагах от свободы.

* * *

Еще мальчишкой он ходил в горы вместе с дедом. Однажды они поднялись так высоко, что смогли вблизи рассмотреть гнезда орлов. Кватко навсегда остался заворожен этими птицами – огромными, мощными существами, издававшими у него над головой звуки, которых ожидаешь скорее от разъяренного вепря, чем от того, чей размах крыльев застит небо.

Дед улыбался, прижав палец к губам, а Кватко забыл, как дышать. Огромные птицы над его головой топали, фыркали и кричали, словно распаляя себя перед боем.

В пещере Тандербёрда Кватко ощутил себя так, словно вокруг бродит целое племя орлов, куда более многочисленное, чем его собственное.

Он сгорал от любопытства. Желание взглянуть на Чудо-Птицу хоть одним глазком почти вынудило Кватко сделать пару шагов по направлению к выходу. Если уж ему не повезло очутиться в сказке, зачем пропускать все самое интересное?

Поймав себя на этой мысли, Кватко впервые порадовался тому, что он дурак. Достаточно было напомнить себе об этом, и искушения взглянуть на Тандербёрда как не бывало. Считай юноша себя умным, он бы, чего доброго, решил, что это стоящая идея. У дураков таких не водится, а значит, и потакать им не следует.

Доли что-то говорила на своем птичьем языке. Иногда ей отвечали. Кватко слышал, как бьют по стенам пещеры огромные крылья. Вздрагивал, когда мелкие камни осыпались с потолка ему на затылок. Изредка он кусал себя за запястье, подавляя желание зашипеть от боли или жалобно заскулить от страха. Ненадолго в пещере воцарилась тишина, и юноша понял, что не слышал в своей жизни ничего страшнее.

Затем раздался тяжелый топот. Ставший привычным рокот водопада изменился: вода теперь разбивалась не о камни и не о хрупкое тело Доли, а обо что-то ужасающе огромное. Видеть этого Кватко не мог, но был уверен, что брызги воды, столкнувшись с перьями Тандербёрда, долетают до сводов пещеры.

И тут Доли запела.

Не помня себя, юноша рванул прочь из укрытия, чтобы на мгновение замереть возле плотного полога изо мха. Другой возможности спастись у него не будет. Кватко выскочил из расселины, и полумрак пещеры, слабо освещенной от входа солнцем, на миг ослепил его. Не видя ничего перед собой, он рванулся к пятну света.

Обернуться, обернуться на бегу и увидеть Доли в последний раз; запомнить ее силуэт, поворот головы, положение рук… Кватко не мог себе этого позволить. Рискуя сломать шею, он мчался вниз по тропе, различая перед собой лишь мешанину цветов: бурый – земля под ногами, зеленый – деревья, голубой – небо. Небо, океан и глаза Доли, когда он впервые их рассмотрел.

А затем на землю пала тень. Растянувшись между горными пиками, она накрыла собой весь склон, погрузила во мрак леса и долины. Тень поглотила солнце.

От рева Тандербёрда с вершины горы вниз полетели камни.

Кватко помнил совет девушки о буреломе, но времени на поиски укрытия у него не оставалось. Движением опытного пловца он нырнул с тропы в ближайшие кусты и распластался на траве. Юноша наделся, что его перепачканная в расселине рубаха и темные волосы сольются с землей.

Тандербёрд – сказочная птица, огромная, как гора. А он – всего лишь глупый Кватко из племени квилетов, маленький и жалкий. Было бы что рассматривать.

С неба обрушился рев, и вслед за ним – дождь. Засверкала гроза. Кватко лежал, не в силах пошевелиться, и чувствовал, как сверху на него падает вода.

«Во-до-пад. Вода падает, Кватко».

«Кажется, это гром».

«Значит, вокруг нас будет падать еще больше воды».

Кватко больше не чувствовал страха. Мысли о маленькой, еще меньше, чем он сам, Доли вытеснили из головы юноши огромного Тандербёрда. Что сделает с ней отец, когда поймет, что девушка его ослушалась? На той страшной поляне было так много человеческих черепов… Только ли мужчинам они принадлежали?..

Он вспомнил синие цветы, проросшие из глазниц.

Доли знала, что делает. Неужели это все ради Кватко?

«Отец не пустил. Он и тебя не пустит».

Может быть, она надеялась на чудо – что удастся уйти им обоим?

Дождь шел всю ночь, до самого рассвета. С первыми лучами солнца тень отступила, укрылась в горах. Кватко знал, что бояться больше нечего, но так и не заставил себя встать – лишь перевернулся на спину.

Он смотрел в небо, которое расписывала красками незримая мастерица: красный мазок, розовый, рыжий… С куста, под которым лежал юноша, продолжали падать капли. Кватко охотно подставлял им лицо: плакать сам он не мог.

* * *

Когда Кватко вернулся в племя, о его обещании смастерить копье из ветви самой высокой сосны уже все знали – Лони и Макки рассказали. Поняв, что приятелю давно пора бы вернуться, парни повинились перед вождем и сами вызвались отправиться на поиски.

Мать при виде Кватко расплакалась, отец принялся браниться. Братья и сестры скрывали облегчение за шутками, но он то и дело чувствовал на себе их обеспокоенные взгляды.

Вождь только рукой махнул: «Вернулся – и слава небу. Что с него взять, дурака».

Кватко впервые не обиделся. Он наловил рыбы к столу, преподнес гостям угощение и шумно отпраздновал свое возвращение вместе с семьей и друзьями. Пару дней побродил по берегу океана, а потом продолжил жить той жизнью, что была ему уготована с рождения: мастерил каноэ, расставлял сети на рыбу, точил копья.

Правда, жениться отказался наотрез. Отец его поначалу ругал, а потом, когда у братьев детишки пошли, смирился. Хочется парню быть бобылем – его судьба.

Хорошую жизнь прожил Кватко из племени квилетов. Оставил после себя потомкам добрую память да строгий наказ: каждую весну украшать его могилу синими люпинами.

Только сам он почему-то звал их «цветами Доли».

Прекрасная Иоки лишь улыбалась печально. Смотрела на серебристые вспышки звезд, танцующие на гребнях волн, глубоко вдыхала запах соли и хвои, гладила прибрежные камни.

«Прощай, океан, прощайте, шапки снега на вершинах гор, прости, мама…»

Она медленно вошла в воду, оттолкнулась ото дна и поплыла прямо по лунной дорожке, как когда-то мечтала в детстве. Ребенком Иоки была непоколебимо уверена, что по океану скользит самая настоящая тропа вроде тех, что ведут по склонам гор к цветочным полянам у вершины. Отважившийся пойти лунной тропой непременно окажется в землях Небесного племени, где океан похож на расплавленный жемчуг и пахнет медом и эвкалиптом, а звезды венчают собой верхушки сосен, и свет с них подобно смоле стекает на землю.

И вот теперь Прекрасной Иоки довелось осуществить свою детскую мечту. «Буду плыть, пока не выбьюсь из сил, и даже тогда я не позволю себе остановиться. Не знаю, ведет ли эта тропа к Небесному племени, но лучше погибнуть на середине пути к мечте, чем проживать ту жизнь, что задумал для меня отец».

Трижды она ощущала, как тело наливается тяжестью. Трижды ей сводило ноги, крутило плечи. Трижды опрокидывали волны навзничь непокорную дочь вождя. Прекрасная Иоки ложилась на воду, обращала лицо к звездам и давала себе отдых. Океан бережно качал ее в больших гладких ладонях, поддерживая под голову, словно младенца.

Прекрасная Иоки улыбалась в ответ и, отдохнув, снова пускалась в путь. Она сама дивилась тому, как много сил возвращали ей краткие передышки.

Но вот быстротечная летняя ночь подошла к концу. Поднялась волна, слизнула звезды с небес и погасила с шипением. Как потревоженная нерадивым охотником птица, сорвалась луна в небеса: сжалась, уменьшилась и вовсе потускнела. Заалел на горизонте рассвет, оборвалась серебристая тропа – и в тот же миг Прекрасная Иоки пошла ко дну.

«Не успела, жаль…» – мелькнула мысль, и небо над ее головой погасло окончательно, смазанное стремительным бегом волны.

Прекрасная Иоки пришла в себя на берегу океана. В предрассветном сумраке над ней склонился самый странный человек из всех, что ей доводилось видеть. Тело его было полностью лишено волос: поблескивал в тусклом свете угасающей луны череп, странно смотрели глаза без полумесяцев бровей. Обнаженная грудь, все еще влажная от воды, тоже была гладкой, как речной камень.

Девушка не знала, благодарить своего спасителя или броситься на него с проклятиями. Горло болело, будто медведь его с деревом перепутал и когти точил. Не смогла Прекрасная Иоки выдавить из себя ни слова – так и сидела на песке, тараща глаза.

Спаситель ее тоже не говорил ни слова. Так они и молчали, друг друга разглядывая. А когда забрезжил на горизонте рассвет, незнакомец бросился в воду – да так в ней и исчез.

Вернулась Прекрасная Иоки в деревню, мать до полусмерти перепугала: одежда на ней грязная, изодранная вся, покрытая разводами соли. Напрасно отец допытывался, что случилось, – молчала Прекрасная Иоки. Сама ответа не знала.

На следующую ночь, стоило родителям уснуть, бросилась она к океану. С трудом нашла место, где оставил ее незнакомец, уселась на берегу и стала ждать.

Когда стареющая луна прошла высшую точку на небосводе, он появился из воды. Девушка вновь не находила слов, ее спаситель тоже молчал. Вышел из воды, отряхнул песок со штанов, сплетенных из бурых водорослей, рядом сел. Они смотрели на океан, и каждый сам про себя считал волны.

В одну из них незнакомец снова ушел с рассветом. О новой встрече они не условились, да и не нужно было им слов. Прекрасная Иоки и имя-то его узнала лишь в ту первую ночь, когда они легли вместе. Ахэну – так зовут теперь ее мужа. Куда до него Дями.

Не знает Прекрасная Иоки, кто такой Ахэну, и знать не желает. На что ей это? Полюбила она его всем сердцем так, что умирать расхотела. Этого достаточно.

Снова начала смеяться Прекрасная Иоки, снова песни запела. Родители на нее не нарадуются, думают, смирилась со свадьбой, а то и влюбилась в Дями. Внуков настроились ждать.

Теперь она и сама детей захотела. От любимого Ахэну. Про свадьбу и не думала, хотя понимала: не избежать если не ее самой, так объяснений. О них Прекрасная Иоки тоже старалась не думать – страшно. Отец разгневается, вдруг дома запрет? Воинов пошлет ее любимого убить? Силой замуж выдаст?

Сказала Прекрасная Иоки Ахэну о своих страхах без утайки, спросила, что они делать будут.

– Кто я, по-твоему, Иоки?

– Ты мой муж, Ахэну.

– Из какого же племени твой муж?

– Из того, частью которого стану я сама.

– Не боишься?

– А чего мне бояться?

Прекрасная Иоки посмотрела на него доверчиво. Ахэну взял ее за руку и потянул от скал к океану. Завел в воду по пояс.

– Посмотри кругом, моя Иоки. Что ты видишь?

– Океан.

– Это охотничьи угодья моего племени, от берега и до горизонта. Страшно тебе?

– Ничуть. Богатое твое племя.

– Опусти взгляд вниз, Иоки. Что ты видишь?

– Камни на дне.

– Это дома, в которых обитает морское племя. А сейчас страшно?

– Дома из дерева легко горят и рушатся от непогоды. Дома из камня будут стоять вечность. Мне не страшно, Ахэну.

Он взял ее руки и прижал к своей шее. Давно заметила Прекрасная Иоки на ней шрамы, да спрашивать ни о чем не стала. Захочет – расскажет.

– Ты знаешь, отчего у меня эти следы, Иоки?

– От ударов врага?

– Нет, прекрасная моя. Оттого что иначе под водой дышать не получится.

– Ахэну…

– Вот теперь тебе станет страшно.

Отпустил Ахэну ее руки да спиной на воду упал – вскрикнула Прекрасная Иоки. Обратился ее любимый акулой, чудовищем смертоносным, страхом детским.

Только не девочка больше Прекрасная Иоки.

– И все равно мне не страшно, – шепнула она, зашла поглубже в воду и поплыла.

Следом за ней устремился и Ахэну. Иоки коснулась его шкуры – гладкая, как кожа, к которой она привыкла. Вдохнула запах – водоросли и соль. Ничего не изменилось в ее муже. Без страха она провела узкой ладонью по острым его зубам – знала, не причинит любимый ей боли.

– Забери меня к себе, Ахэну. Я хочу дышать под водой и жить в каменном доме. Хочу, чтобы весь океан был моим. Подари мне его.

Снова превратился он в человека, нырнул к самому дну, достал острый камень. Сказал Ахэну Прекрасной Иоки, что научится она дышать под водой, лишь когда перестанет дышать на земле. Если решится она отправиться с ним к морскому племени, о своем ей придется забыть. Девушка не раздумывала ни мгновения.

– Обо всем я забыла, стоило мне тебя увидеть.

– Не будешь ли ты скучать по дому, Иоки?

– Буду, Ахэну.

– По родителям?

– Горе я им принесу великое, а себе и подавно.

– По кедрам и цветам луговым?

– Буду вспоминать их и плакать так сильно, что вода в океане поднимется от моих слез.

– Еще не поздно вернуться, Иоки.

– Поздно, Ахэну. Потому что дома, рядом с родителями, среди кедров и луговых цветов я буду скучать по тебе сильнее, чем по солнечному свету на дне океана.

На том он и успокоился. И разрезал шею Прекрасной Иоки в тех же местах, где совсем недавно она касалась его шрамов. А после взял ее за руку и потянул за собой ко дну.

* * *

Не пришлось Прекрасной Иоки скучать по солнечному свету – пробивался он сквозь толщу воды, отражался от перламутровых створок раковин и снова поднимался ввысь.

И по кедрам ей скучать не пришлось – тянулись к небу высокие заросли ламинарии, и она гуляла средь них, как по лесу.

И луговые травы вскоре оказались ею забыты – ни в какое сравнение не шли они с коралловыми рифами, цветам и оттенкам которых Прекрасная Иоки сама придумывала названия, потому что не было таких слов в ее языке.

Лишь по матери с отцом скучала она. Не могли заменить их ни жемчуга в ее волосах, ни стайки рыб в прислужницах, ни новые друзья из подводного племени. Если бы не муж, всю прелесть морского дна отдала бы Прекрасная Иоки за возможность увидеться с матерью.

Но рядом с ней был Ахэну, и потому не было никого в мире ее счастливей.

В подводном племени Прекрасную Иоки быстро приняли и полюбили. Дивные его населяли существа: во многом на людей похожие, но в то же время разительно от них отличавшиеся. Тело они закрывали сплетенными из водорослей одеждами. Волос были или лишены совсем, или покрыты ими с головы до пят. У иных вместо ногтей росли жемчужины, у других на спине кораллы: у кого топорщились тонкими длинными щупальцами, а у кого покрывали все плечи заместо кожи.

Пугалась поначалу Прекрасная Иоки, а потом привыкла. Полюбила новых друзей, научилась есть рыбу сырой, а про вкус пресной воды и думать забыла.

Так бы и жила она в землях Подводного племени, прежнюю жизнь позабыв, если бы не приметила, что муж ее стал грустен.

Со всех сторон подступалась Прекрасная Иоки к Ахэну, всеми силами пыталась вызнать, что ему неугодно. Может, разлюбил он свою жену? Может, не по нраву она племени и уйти ей до́лжно?

Наконец, сдался Ахэну, признался во всем.

– Когда я к поверхности поднимаюсь, мать твою часто вижу. Ходит она по берегу, имя твое выкрикивает и слезами заливается. Дурно мы поступили с твоими родителями, прекрасная моя. На горе великом построено наше счастье.

С этого дня сделалась она больной. Не в радость ей больше были подводные леса и кораллы. Сторонилась она новых друзей, все мать себе представляла и сама слезами заливалась.

Не выдержал этого зрелища Ахэну. Обратился к шаману Подводного племени, попросил у него совета. Ответил тот, что если океан отпустит Прекрасную Иоки на землю, то назад ее больше не примет.

Все бы отдала она, чтобы мать утешить! На все бы пошла, лишь об одном и думать не смела – мужа оставить.

– Возвращайся домой, Иоки.

– Здесь мой дом, Ахэну.

– Семья по тебе тоскует.

– Ты моя семья.

Так говорили они изо дня в день. Наконец Ахэну вновь отправился к шаману. Умолял того объяснить океану: не хочет Прекрасная Иоки покидать его насовсем, желает только с матерью раз повидаться и больше никогда о суше не вспоминать.

Смилостивился над ними океан. Сказал шаман Подводного племени Прекрасной Иоки:

– Выйдешь из воды с рассветом и зайдешь в нее на закате. Не успеешь и сядет солнце – вини во всем только себя: не вернешься ты в Подводное царство и мужа больше не увидишь. Навсегда останется он акулой.

Испугалась Прекрасная Иоки за Ахэну, но тот убедил ее, что бояться нечего.

– Это я должен бояться, что как взглянет моя Иоки на кедры и поля луговые, как пройдется по дождевому лесу, – так и думать обо мне забудет.

Разозлилась она на мужа за эти слова, на шею ему бросилась, но бояться сразу перестала. Довольно улыбнулся Ахэну.

* * *

Как обрадовалась ей мать! Как счастливы были сестрицы! Даже отец, гнева которого девушка боялась больше всего, только слезу утер.

Схоронили они давно Прекрасную Иоки в своих мыслях. Искали ее всем племенем, даже соседи им помогали, о распрях на время забыв. Больше всех старался Дями.

Стыд и вина переполняли сердце Прекрасной Иоки. Предпочла она любовь Ахэну любви всего племени, предала ее, хотя и в мыслях такого не держала.

Рассказала она семье о своей новой жизни. Преподнесла отцу дары от своего нового племени – сплетенные из водорослей корзины, до краев наполненные жемчугами и лососевой икрой. Сестрицам на шею надела коралловые бусы, матери подарила китовый гребень.

Все радовались возвращению Прекрасной Иоки, и страшно ей было сказать, что уйдет она на закате – и более не вернется. Снова предаст их любовь.

Заметили сестрицы ее грусть и за собой ее увлекли. Нет различий на дне океана между зимой и летом, забыла Прекрасная Иоки о том, как сменяют они друг друга. Идет она по лесу и все удивляется, словно впервые весну увидела. Касается увитых мхом стволов, вдыхает запах смолы, собирает букеты и плетет венки вместе с сестрами. Слышит журчание ручья – и плачет от радости.

Нет звуков в подводном мире. Это на суше океан громко рокочет, а сердце у него тихое: не бьется оно, а пульсирует бесшумно в такт волнам. А на земле… Шумит ветер кронами деревьев, щебечут птицы, с легким топотком носятся по лесу дети, смеются взрослые, со стуком опускается на стол глиняный кувшин.

Прекрасная Иоки раз за разом заставляла себя вспоминать лицо мужа, шептала себе под нос его имя: Ахэну, Ахэну, Ахэну… Ни горная река, ни прогретый солнцем песок, ни взмах орлиного крыла в голубом небе – ничто на свете его не заменит.

– Скоро ли ты вернешься к нам, дочка? – спрашивает ее мать. Прячет глаза Прекрасная Иоки, отвечая:

– Скоро, мама.

– Часто ли теперь станешь приходить?

– Сразу, как только смогу.

Хорошо знала Мизэ свою дочь, видела – врет ее девочка. Пришла она с ними проститься, а сказать об этом не смеет. Задумалась Мизэ крепко-накрепко.

Прекрасная Иоки вернулась с сестрицами из леса. Вплели ей в волосы цветы, руки браслетами из трав украсили. Раскраснелась она, глаза заблестели, да только стоило ей взглянуть на горизонт – сразу потухли: близился закат.

– Мне пора, мама. Муж меня ждет.

– Пора так пора, – не стала спорить Мизэ. – Раздели с нами ужин, и вернешься к нему.

Прекрасная Иоки согласилась: время еще есть, отчего бы не порадовать мать напоследок. Сели они за богато накрытый стол. Собрала Мизэ для дочери ее любимой морошки, приготовила рагу из оленины, рыбы сушеной в жиру достала, камас, в ягодном соке вываренный, прямо перед нею поставила. С детства та любила это кушанье да забыла о нем давно.

Потянулась Прекрасная Иоки к тарелке, как вдруг остановил ее отец.

– Стой, Иоки. Убери это, Мизэ.

– Отец…

– Не отец я тебе больше, девочка. Зла на меня не держи, но умерла моя Прекрасная Иоки. В лесах ли волки ее порвали, с горы ли спускалась и ногу неудачно подвернула, а может, и впрямь оказалась на дне морском – то мне неведомо. Моя дочь песни петь любила и от каждого звука не вздрагивала, к листьям деревьев не присматривалась, будто видит впервые.

Слезы хлынули по щекам Прекрасной Иоки. Прав был отец и неправ, возражать она ему не смела, да и незачем было.

– А потому, – продолжил он, – сегодня ты для меня просто гостья из соседнего племени. Вражды меж нами нет, соседи вы добрые. И я, – вождь племени повернулся к жене, – не позволю травить гостей за собственным столом, Мизэ. Знаю я, в каких травах варила ты нынче камас. Не сладостями решила ты нашу гостью приветить, а болиголовом.

Вскрикнула Прекрасная Иоки, в ужасе посмотрела на мать. Вскочила Мизэ с места, схватила дочь за плечи и закричала страшно:

– Не пущу! Хоть убейте меня, хоть казнить прикажите, а не пущу! Ты моя дочь, я тебя носила, в крови рожала, ходить учила – моя ты, и больше ничья!

Прекрасная Иоки попыталась сбросить с себя руки матери, но та держалась за нее словно срывающийся с обрыва – за выступающий камень.

– Отец, помоги мне!

Он промолчал.

– Вождь! – снова крикнула Прекрасная Иоки, и слезы брызнули из ее глаз. – Так ли следует обращаться с гостями?!

Кивнул он, посмотрел на нее с тоской, обхватил жену за плечи да из дому вывел. Плакали навзрыд сестры Прекрасной Иоки, на отца с матерью глядя. Взглянула на нее младшая сестрица и печально промолвила:

– Лучше бы тебе было оставаться мертвой.

С тем бывшая дочь вождя и ушла, никто ее больше не держал. Последний раз взглянула она на небо, помахала на прощание лесу да с последним солнечным лучом бросилась в воду.

Не слышали больше в племени квилетов про Прекрасную Иоки. Историю о ней рассказывали детям: те вырастали и тоже рассказывали своим детям. Но никто уже не мог вспомнить, как звали вождя, дочь которого ушла жить в подводное племя. Да и был ли у квилетов на самом деле такой вождь…

Шла вдоль берега долго, бесстрашно – нескоро ее хватятся. Все племя знает, что отец ее скор на расправу. Решат – в горы удрала гнев его переждать. Хонови негромко запела.

Может, она так и сделает, но позаботится о том, чтобы та гора была от ее дома подальше. Найдет себе пещеру, чтоб недалеко от речки да от океана, станет рыбу ловить да птиц на закате слушать. О большем счастье Хонови и не мечтала.

Жениха он ей нашел!

Как задумала, так почти и вышло. Облюбовала Хонови ничейную бухту, укрытие в скалах нашла. Дрова рубить она с детства умела, копье смастерить тоже смогла. Била рыбу, ягоды собирала, от скуки плела корзины и сама себе удивлялась: всю жизнь прожила рядом с людьми, а даже по голосам их не скучает. Птицы над океаном и то приятней кричат.

Закаты Хонови привечала у дымящегося костра. Вялила рыбу, настаивала травы в кипящей воде, с наслаждением вдыхала поднимавшийся от них аромат сена и меда. Иногда уходила в лес нарвать свежего мха и папоротника, иногда поднималась в горы, к лугам. Собирала букеты из бодяка, лапчатки и полыни. Колючие, как она сама. Сушила травы над костром, на ночь клала под голову. Говорила себе, что так пахнет ее свобода, и не могла надышаться.

В первую зиму было страшно. Ветер вынудил девушку уйти в горы, загнал в пещеру. В холода камень жизнь забирает, да делать нечего. Днями и ночами поддерживала Хонови огонь, казалось, весь склон на дрова извела. Стены до того закоптились, что она от скуки приноровилась рисовать на них острой веточкой: кружок с двумя точками, рубашка квадратом, юбка треугольником, две палочки-косы – вот и вся Хонови.

Зимой она впервые за долгое время увидела людей. Своих бы узнала, а эти пришлые. Может, макка? Хонови толком и не разглядела, испугалась больно. Схватила топор да в руке подкинула: идите-идите, нечего здесь.

Они и ушли.

Хонови потом всю ночь глаз сомкнуть не могла: а ну как вернутся? Брать у нее нечего, но иным и одинокая девка – богатство, какое вождям не снилось.

Не вернулись.

С первым теплом она оставила пещеру: по океану соскучилась – сил нет, он один у нее друг. А тут и навестить не сходишь: ну как костер потухнет?

Скинула Хонови обувку, пронеслась босыми ногами по ледяному песку да ворвалась с разбегу в воду. Океан бросился ей навстречу, обхватил крепко-крепко да на волнах принялся качать, как маленькую. Дохнул в лицо тиной, осел на языке солью. Она на радостях с ним заговорила и сама обомлела: голос от долгого молчания совсем чаячий стал.

И вновь полетели дни. Зимой приходилось бить оленей да белок, и поначалу Хонови не могла рыбой наесться. В первую и вовсе вцепилась в сырую: зубами за бок схватила и заурчала, как зверь.

Нет, нельзя так. Иначе совсем одичает.

Хонови не скучала по людям и даже лица отца с матерью позабыла, но точно знала, что она человек и намерена им оставаться: «Я же не какая-нибудь Хладная!»

И отчего только они ей вспомнились?.. А может, это и к лучшему.

Хонови завела новый обычай: долгими летними вечерами стала самой себе рассказывать легенды. Поначалу голос сопротивлялся, но вскоре она его переломила. Подчинила себе. Заодно и развлеклась. Да еще и корзин наплела под это дело.

На них Хонови возлагала особые надежды. Была она признанная мастерица в своем племени: жена вождя и та не стеснялась ходить по ягоды с ее корзиной. Хонови знала, что так плести, как она, никто больше не умеет. Девки-дуры пытались секрет у нее выведать, а какой тут секрет – работай руками прилежно, на парней не заглядывайся, на болтовню не отвлекайся, а потом только и останется, что похвалу принимать.

Но все же ее корзины были особенными. Простые узоры складывались на них в удивительные картины: тут волчья морда, там стая птиц, а здесь океан волну гонит.

Может, повезет ей, и удастся с соседями договориться? Еду про запас выменять, подготовиться к долгой зиме.

Однажды утром Хонови решилась. Тщательно осмотрела корзины, выбрала лучшую, вымылась в реке, чтоб за безумицу ее не приняли, и пустилась в путь. Букет из разнотравья с собой зачем-то собрала: решила, пусть издалека видят – с миром она идет.

Не может человек нести одновременно цветы и зло.

Она знала, что люди племени макка обитают где-то неподалеку. Ей вспомнились незнакомцы, виденные зимой, но впервые мысль о них Хонови утешила: зла не причинили, в укрытие ее не сунулись, может, и договорятся.

Хонови шла вдоль линии прибоя и с тревогой смотрела на небо, выискивая дурные знаки. Бабка ее, говорят, была ведьмой, она и внучку своему ремеслу научить пыталась, но померла до срока. Плохо ложились в детскую голову ее наставления, лишь одно Хонови запомнила накрепко: если птицы летят низко и не кричат – жди беды.

Птиц не было вообще – виданое ли дело! – но что про этот случай говорила бабка, Хонови так и не вспомнила.

Пляж, по которому она шла, был надвое разделен глубоко вдавшейся в берег скалой. Уже огибая ее, Хонови почувствовала недоброе – и не ошиблась. Издалека еще можно было надеяться, что глаза ее обманывают, но девушка сердцем чувствовала – беда. Повернуть бы назад, да ноги не слушают.

Вот куда делись птицы – собрались на пир. Кто-то оставил им доброе угощение. Даже волны присоединились ко всеобщему безумию: океан набрасывался на берег, жадно слизывая кровь с песка.

Накануне здесь была битва, поняла Хонови. Вернее сказать, побоище.

Изломанные человеческие тела покрывали берег, словно вымытые прибоем раковины. Потрясал не сам вид мертвых, но их ужасающее состояние: оторванные руки, ноги и головы.

Хонови быстро справилась с тошнотой. Не нужны племени макка ее корзины. Цветы нужны, однако на всех их не хватит.

Она все шла и шла вперед, как во сне. Может, нет никакого лета? Может, сейчас зима и вход в ее пещеру замело снегом? Девушка знала, что огонь, отрезанный от мира, способен отравить. Может, она уже мертва?

Хонови вздрогнула и остановилась. Среди гор трупов и рвущих их на части птиц возвышалось воткнутое в землю копье с нанизанной на него головой. Но не ужас происходящего заставил ее замереть на месте и выпустить из ослабевшей руки корзину.

Не отрываясь смотрела она в лицо самому прекрасному человеку из когда-либо ею виденных. Посягнуть на его красоту не осмелилась даже смерть. Хонови любовалась его высоким бледным лбом, закрытыми глазами с длинными черными ресницами, гордым носом с небольшой горбинкой, острыми широкими скулами и чувствовала, как слезы текут по ее собственному лицу.

В последний раз она плакала в далеком детстве, стоя над бабкиной могилой и жалуясь на отца. А тут вдруг разрыдалась, опустилась на колени.

Отчего, отчего им не довелось встретиться раньше? Хонови была готова поклясться, что увидься они, когда юноша был жив, – не было бы этого копья. Не пустила бы она его в бой, следом увязалась бы, грудью закрыла.

От мысли, что все это время он был рядом, Хонови взвыла. А что, если тем зимним днем в горах тоже был он?.. Зачем, зачем она схватилась за топор!

Девушка пристроила букет рядом с упавшей корзиной, пошатываясь встала и подошла к копью вплотную.

Разминулись их пути, не смогла Хонови спасти его от смерти, но в ее силах сделать эту смерть достойной.

Девушка нежно огладила его щеку, поразившись тому, что кожа холодна, словно камень с заснеженной вершины. Отвращения это в ней не вызвало, только удивление. Бережно взяв голову за виски, Хонови сняла ее с копья и положила в корзину. Затем подхватила букет и, озираясь, пошла по пляжу.

Его тело нашлось шагах в десяти. Она снова опустилась на колени, взяла его за руку: крепкая аккуратная ладонь, не то что медвежья лапа несостоявшегося жениха. Огладила длинные пальцы с запекшейся под ногтями кровью. Бережно коснулась плеча, подхватила его под руки да так ползком и поволокла спиной вперед, ногами распихивая мертвых.

Хонови дотащила его тело до леса, вернулась за корзиной. Нежно прижала ее к груди, как младенца, которого никогда уже ему не подарит. А потом принялась копать. Ломала ногти, ушибала пальцы о корни, плакала не переставая. Не себя жалела, что себя жалеть – жива ведь, а вот он мертв.

Лучше бы было наоборот.

Закончила она уже на закате. Бережно положила тело в неглубокую могилу, приставила голову к шее, на место страшного разрыва положила цветы. Теперь он как спящий. Хонови встала на колени и прикоснулась к ледяным губам. Спи, любимый.

Могилу забросала землей вперемешку с песком. Сходила в лес, нарвала мха, выложила сверху: вон он какой холодный, а земля и того холоднее. В изголовье поставила корзину – лучшее, что она делала.

На своем пляже Хонови оказалась глубокой ночью. Место, которое еще утром казалось ей самым прекрасным под солнцем, вызвало в ней волну отвращения.

В ночи океан был черен, как копоть костра. Огромный, непроницаемый и недружелюбный, он что-то злобно шептал в темноте, перекатываясь волнами по камням. Хонови впервые так остро ощутила, что океан живой. Живой, скрывающий в своих недрах невиданных морских чудовищ и что-то против нее замышляющий. Она была уверена: если сунуть ладонь в его черное естество, вытащишь ее в разводах.

Грязи, ила… Крови.

Над океаном налился полным кругом гнойник луны, натянул кожу небосвода у самого края горизонта – того и гляди разорвется. Хонови подумала, что так могли появиться звезды. Что они, прежде так радовавшие ее своим тусклым мерцанием, – просто порождение больной лопнувшей луны, брызнувшие на ткань черного небосвода.

Пошатываясь, она забралась в свое укрытие между скал. Огонь разжигать не стала, чтобы не вдыхать его зловонный дым. Хонови долго молила богов послать ей сон, и когда уже почти потеряла в них веру, чудо свершилось.

Потому что появился он. Живой, без чудовищного зазора на шее. Девушка в очередной раз перевернулась с боку на бок и столкнулась с ним взглядом. Он стоял напротив, привалившись спиной к скале, и смотрел на нее.

Глаза его были черными, как океан.

И почему этот цвет так ее оттолкнул? Глядя на возлюбленного, Хонови поняла, что черный цвет самый прекрасный на свете.

– Ты пришел.

– Бедная девочка.

Она не поняла, отчего он так сказал, но не придала этому значения. Ее возлюбленный мог говорить что угодно, даже бранить ее, как отец: чтобы слышать звуки этого голоса, Хонови готова была вынести все.

Она встала с постели и, не веря своему счастью, сделала шаг ему навстречу. Хонови не думала о том, что ее руки и платье испачканы в земле, что волосы спутаны после сна, что сама она худа, как щепка и, если верить шепоткам соплеменников, не слишком красива.

Никто не будет любить его так, как Хонови, и он не может этого не видеть.

– Я ждала тебя.

– Ошибаешься, это я тебя ждал.

Она рассмеялась и бросилась ему на шею.

И снова пальцы обжег холод. С воды дует ветер, он наверняка замерз в пути, а она, глупая, даже огонь не развела. Но ничего, Хонови его согреет лучше любого костра.

Она сказала ему об этом, и он захохотал.

Девушка стала его целовать. Она касалась его бледной кожи, надеясь согреть ее теплом ладоней. Отрываясь от губ, дула на пальцы, и он снова смеялся. Терла плечи и спину, терлась об него сама, скинув одежду прямо в золу. Вдыхала его запах, напомнивший ей о далеком лете, когда гроза застигла их с матерью на лугу высоко в горах.

Хонови не хотела знать, кто он и откуда; и что произошло на берегу, ей тоже было безразлично. Даже его имя… Пусть остается в могиле, она даст ему новое, самое красивое. Даже мысль о могиле не испугала Хонови. Все очень просто – она с первого взгляда полюбила его так сильно, что боги сжалились, а смерть устыдилась. Нет, в ту ночь Хонови не боялась. Ни воспоминаний о том, как нашла его, ни холода кожи, ни боли.

Ей важно было чувствовать его рядом, ощущать, как они сливаются воедино, словно песок и закрутившая его прибрежная волна.

Она с удивлением обнаружила, что всю жизнь была очень одинока и несчастна, но с этим покончено. Девушка произнесла это вслух. Они лежали прямо на камнях, и Хонови чувствовала, как ей в лопатку впивается острое ребро ракушки. Он так наваливался на нее, что вся спина, верно, в крови.

– С чем покончено? – Он лежал возле нее на боку, подперев голову рукой. Шелковистые темные волосы рассыпались по плечам.

– С моей старой жизнью. Солнце еще не взошло, но я совершенно счастлива. А когда оно вставало в последний раз, была очень несчастна.

– Ты счастлива? – Улыбка у него вышла грустной, и Хонови испугалась.

– А ты нет?

– Счастлив. И очень тебе благодарен. Как тебя зовут, девочка?

– Хонови.

– Я хочу, чтобы ты знала, Хонови: я очень тебе благодарен. Хорошо, что ты счастлива.

Она улыбнулась. Небо на горизонте окрасилось нежно-розовым оттенком. Весь мир притих: ветер, всю ночь качавший верхушки сосен, наконец оставил их в покое. Замолчали ночные птицы, уступая насиженные места дневным. Оробел океан, и Хонови почти перестала его слышать. Как, оказывается, прекрасен мир!

Перед океаном она еще извинится.

– Ложись спать, Хонови.

– Я хочу дождаться восхода.

Глаза ее возлюбленного стали грустными.

– Я почему-то был уверен, что ты так и скажешь. Может, оно и к лучшему. Хочешь, встретим его у океана?

– Конечно! Я обидела его вчера и не успела попросить прощения.

– Смешная ты девочка, Хонови.

Взявшись за руки, они пошли по песку. Девушка тихо напевала себе под нос.

– Ты любишь это место?

– Тебя я люблю сильнее.

– Ответь мне.

– Да. Это единственное место, которое я могу назвать домом.

– Хорошо.

Все еще держась за руки, они молча стояли у воды. Хонови поняла, что ее возлюбленный чего-то ждет, и спросила его об этом. Он ответил просто:

– Восхода.

И в этот миг из-за утеса показалось солнце.

Девушка рассмеялась, указала на него пальцем свободной руки и повернулась к своему возлюбленному, желая что-то сказать и уже раскрыв рот, да так и замерла.

Его кожа мерцала. Как далекий свет звезд, как перламутровые бока раковин на солнце, как кожа Хладных, которыми в детстве пугала ее мать.

Хонови застыла в ужасе и благоговении. Ничего страшнее и прекраснее не видела она в своей жизни. И больше не увидит.

Он повернул к ней лицо, и Хонови поняла, что глаза у ее возлюбленного не черные, а красные, словно ягоды брусники. Словно искры костра в темноте.

Словно кровь.

– Я очень благодарен тебе, Хонови.

Когда он наклонился к ее шее, она не сдвинулась с места, даже не сделала попытки себя защитить. Не оттолкнула, а потом и вовсе обвила его голову руками.

Хонови мечтала спасти его от смерти, и эта мечта сбылась дважды.

* * *

Он оставил тело Хонови на берегу океана. Позаботился о том, чтобы его не забрал прилив. Положил высохший букет ей на шею: бодяк, лапчатка и полынь – невзрачные цветы с колючими шипами.

«Спи, смешная девочка. Уверен, океан тебя простил. И помни, что я благодарен тебе, Хонови. Очень благодарен».

И остальные пусть смотрят, что за девку он вырастил. Глаза-то в пол, а какого зверюгу приручить смогла! Даже в постель его с собой кладет, не боится.

Впрочем, тут Окэнзи другое удивляло. Умом-то Макои не в него пошла, может и не понимать, что разбуженный зверь сначала кусает, а потом думает. Но отчего же сам волк с ней ночами сидит, когда ему в это время по лесу шастать положено?..

Понаблюдал за ними вождь и думать о волке забыл: хлопот с ним никаких, и Макои рада, а Окэнзи и без них есть чем голову занять.

Долго он дочери жениха выбирал, присматривался к парням, достойного определял и нашел наконец.

Кваху – лучший охотник их племени, доброго роду парень. У самого три брата, у отца его и того больше. Молод, быстроног, и на лицо его посмотреть приятно. Так он Макои и сказал.

Долго молчит дочь. Наконец откладывает в сторону очередное одеяло. Вздыхает глубоко:

– Спасибо, папа. Кваху человек хороший, я понимаю твой выбор…

– Довольна ли ты, дочка?

Она кивает и продолжает невозмутимо:

– …да только не могу я за него замуж выйти.

Не сказать, что Окэнзи этого не ждал. До последнего надеялся, что удастся обойтись без уговоров, но в глубине души не сомневался, что Макои взбрыкнет. Он это понял еще при первом их разговоре. Кто и где видел девку, которая замуж пойдет без скандала, разве только не за любимого ее выдают?

Дочь, видно, ждет от него вспышки ярости, но Окэнзи только усмехается. Садится с нею рядом и мирно спрашивает:

– А за кого тогда можешь?

Макои медлит с ответом.

– Ты моего выбора не поймешь и не примешь.

– А ты, дочка, попытайся мне объяснить. Кто там тебе в душу запал – Лайз, Мизу?

Лайз слывет в племени первым красавцем. Окэнзи не раз убеждался, что мозгов у него не больше, чем у лосося, устремившегося на нерест, однако признавал, что собой мальчишка хорош. Мизу ничем не примечателен, но добр, Макои быстро на доброту откликается.

Дочь морщится, чего раньше себе не позволяла.

– Лайз… Ты дурного мнения обо мне, отец. Мизу тоже хороший человек, но не лежит у меня к нему сердце.

Терпение Окэнзи подходит к концу.

– А к кому лежит?

– Его зовут Сикис.

Окэнзи теряется. Он точно знает, что среди его племени никто это имя не носит, но дочь его уже когда-то произносила. Выходит, кто-то из соседей? И когда только, дура, успела?..

А затем он вспоминает: так Макои назвала своего волка. Вождь смеется, и в смехе его звучит неприкрытое облегчение.

– Ну, что псину свою ты больше иных людей любишь, все племя знает. Не бойся, никто его у тебя не отнимет. Я сам поговорю с Кваху, не тронет он твоего Сикиса.

– Он не псина.

– Ну хорошо-хорошо, волк.

– И не волк.

Макои, отбить у которой привычку горбиться во время работы не смогла даже бабка, сидит прямая, как копье, только глаза закрыты и на лицо бледней покойницы.

– Ты что такое говоришь, дочка?

– Когда Сикис со мной, он человек, отец.

Окэнзи стучит по колену. Да, умом Макои не блещет, ну да от нее этого и не требуется. Говорил он матери, нечего забивать девке голову глупыми сказками!

– Дочка, если ты не хочешь замуж, так и скажи.

– Хочу, отец. За Сикиса. Да и нельзя мне теперь ни за кого, кроме него.

– Что значит нельзя…

И тут Окэнзи понимает. И с размаху бьет дочь по лицу. Макои бросается к отцу, хватает его за руки и начинает говорить так быстро, что вождь с трудом разбирает ее слова.

– Выслушай меня, отец, умоляю! Я нашла его в лесу, раненого. Сразу после того, как разведчики пришли с вестью, что соседняя деревня опустела. Помнишь, ты не велел никому говорить, людей пугать не хотел? Я сначала ничего не понимала, сама гадала, отчего он меня к себе подпустил. Раны ему мхом затыкала, соленой водой промывала, а он терпел. Другой бы мне руку откусил…

– Лучше бы он откусил тебе голову!

Макои отмахивается от его окрика, как от мухи.

– А потом… Он просто превратился, понимаешь? Как в бабушкиных сказках, на моих глазах стал человеком и все мне рассказал. Они пришли в деревню ночью, понимаешь? Хладные из легенд, которые бабушка мне рассказывала. Пришли и всех перебили, на его глазах разрывали людей на части и пили кровь. Их было всего двое, а убили они три десятка. И только Сикис… Он и сам не понял, что произошло. Бросился на одного из них с топором, а повис на нем уже зверем. Убить не смог, но отогнал, только превратиться обратно не получилось. Бегал по лесам раненый, сам себя начал забывать, но когда рядом оказалась я, когда говорить с ним начала… Он только со мной может стать человеком, понимаешь?

Окэнзи сбрасывает ее руки.

– Эту сказку прибереги для подружек, расскажешь им, когда брюхо на нос полезет. А я, – он хватает дочь за подбородок и сжимает почти до хруста, – хочу услышать правду: кто он и откуда?

– Но я говорю тебе правду, отец!

– Так, значит? Хорошо.

Он отталкивает Макои с такой силой, что та падает навзничь. Снимает со стены топор и быстро запирает за собой дверь. Окэнзи слышит, как дочь бьется в нее пойманной птицей и что-то кричит, но слов разобрать не может.

Волка он находит у нее на постели. Зверь спит, уткнувшись в пропитанное запахом его дочери одеяло. Не мог он не почуять вождя, но беды от него не ждет.

Окэнзи ни на миг не сомневается в том, что задумал, однако на сердце у него становится тяжело. «Нет за тобой вины, лесной зверь, просто дочь у меня дура».

Он опускает топор волку на шею. Не желая глядеть, как кровь заливает простыни, хватает волчью голову за загривок и выходит.

Макои за дверью притихла. Вождь находит ее сидящей на полу, спрятавшей лицо в ладонях. Волчья голова падает к ее ногам.

– Вот она, твоя сказка.

Макои отнимает дрожащие руки от лица.

Окэнзи откуда-то знает, что пройдет много лет, что будет он лежать на смертном одре, а этот крик эхом станет раздаваться у него в ушах.

– Будет так, – спокойно говорит вождь, – людям я скажу, что сговорил тебя в другое племя. Проводим со всеми почестями. Уйдешь вместе с бабкой, как будто бы для пригляда. Год поживете в горах – о еде не беспокойся, всем обеспечу, – потом вернетесь, будем всем говорить, что ты овдовела. Ребенок… – Он вздыхает. – …Если мальчишку родишь, принесем сюда. Если девку – отдам в соседнее племя. Одни проблемы от вас.

Макои слушает его, не перебивая, иногда кивает, но, кажется, не ему, а себе самой.

– А ведь я теперь действительно овдовела, отец. Лучше бы ты меня убил.

– Дура ты, Макои. Кто к тебе по ночам захаживал, я все равно дознаюсь. С матерью своей сам поговорю, а ты спать ложись, прямо здесь. Нечего тебе в том доме делать без пригляда да на кровавой постели.

Дочь принимается выть, а Окэнзи остается только рукой махнуть: пусть. Хотя спроси его кто – повод у девки для того есть посерьезней, чем волка оплакивать.

Голову он забирает с собой – добрый был зверь, похоронить его следует, безвинно пострадавшего. Только оскорбленного лесного духа Окэнзи не хватает.

* * *

Макои вернулась в племя через год. С сыном. Мать вождя зимы в горах не выдержала, умерла: пришлось прямо там ее схоронить.

А мальчишка вышел хороший. Крепенький, крупный и с легкой рыжинкой в волосах, только на солнце заметной.

Кваху к тому времени женился, не посмел Окэнзи его удержать. Умный он парень, наверняка все понял, а слова дурного никому не сказал. Упустила дуреха свое счастье.

Может, и не совсем дуреха – против Мизу возражать не стала, а уж вождь к тому разговору всю ночь готовился.

– Мизу добрый человек, отец. Сына моего любит.

Мальчишку она, понятное дело, назвала Сикисом. Окэнзи поморщился, но промолчал: тот с каждым днем радовал его все больше. Славный однажды выйдет вождь – умный, не чета своему деду. И руки у него какие надо.

А когда Макои еще сынков нарожала, Окэнзи совсем успокоился.

Лишь однажды дочь припомнила ему прошлое. Сикис к тому времени уже из лука стрелять учился. Зашел к ней как-то Окэнзи под вечер и застал за работой. Давно она одеял не делала, почитай, как вернулась в племя, к плетению не притрагивалась.

Макои снова была беременна, и вождь впервые поймал себя на мысли, что не прочь понянчить и внучку.

– Ты дознался, кто ко мне ходил, отец?

И снова он не понял взгляда ее по-совиному круглых глаз.

– Нет, дочка. Не до того мне было, да и что бы это изменило?

– Ты прав, уже ничего.

* * *

Вождь тяжелым шагом идет к своему дому. Ругает самого себя, клянет не то гордость ущемленную, не то желчью подступивший к горлу стыд.

Он мог бы сказать Макои правду. Должен был. Повиниться перед ней ему надо бы, но Окэнзи себя превозмочь не в силах: не в тех он годах, чтоб себя превозмогать. Впрочем, это все отговорки.

Волка он действительно похоронил. Вырыл ему могилу в лесу, обложил дно мхом и папоротником, кинул шмат мяса в качестве подношения. Попросил прощения за дочь свою глупую и себя, нравом горячего. Опустил в могилу тело и голову.

За работой сам не заметил, как наступил рассвет.

А когда в свете первых солнечных лучей занес над могилой лопату с горстью земли, не смог удержаться от вскрика.

На лежаке изо мха и папоротника он увидел юношу не сильно старше его Макои. Рассвет отбросил на безжизненное лицо розоватую тень, а в волосах промелькнули рыжеватые искры.

«Надо вернуться к дочери, прощения попросить», – говорит себе Окэнзи, зная, что не вернется. Обещает мысленно: «Завтра!» и засыпает…

…чтобы на следующее утро не проснуться.

Дочь мертвого вождя сама закрывает отцу глаза. Теперь его будут судить боги, а на ушедших зла не держат. Да она и при жизни его не держала. Что бы это изменило?

А рожает Макои, конечно, девочку. Одного жаль – отец ее не увидит.

Викаса смотрел на отца удивленно. Что Сках может быть холоден и насмешлив с ним самим – то давно была не новость. С посторонними же людьми он обыкновенно бывал ровен и отстранен. Чем же его задела красавица Элу?

Вздумай Викаса потом пересказать Скаху этот разговор, тот бы сильно удивился. Старик говорил – и сам себя не слышал, смотрел на Элу и думал, что с ума сходит.

Потому что видел перед собой Олате. Свою драгоценную Олате – единственную любовь, погибшую до времени и кроме пепелища, ничего на сердце не оставившую.

Олате откидывала от лица прядь жестом, от которого сердце сжималось в груди. Смеялась так, как Сках и забыл, что она умела, – вспомнил лишь, как услышал, и впредь поклялся не забывать.

Может, перевернула их каноэ та волна, и оба они давно в Земле Духов?..

Олате продолжала что-то говорить, но обращалась уже к Викасе. Сках даже не ощутил привычного раздражения: пусть поболтает с мальчишкой, а ему надо подумать. Не о Земле Духов, конечно, – дурная это мысль, горячечная.

Мертва его Олате, не вернуть ее ни мольбами, ни проклятиями. Никогда не видел Сках женщины и на тень ее похожей, но много ли людей он встречал? Часто ли покидал пределы деревни?

Не она это, никак не может быть она. «Олате» говоришь – будто поёшь; «Элу» произносишь – словно кого окрикиваешь или собак погоняешь. Не может у его прекрасной жены быть такого имени и в посмертии.

– Отец? – Викаса смотрел на него, как всегда, беспомощно. Щенок он и есть щенок. – Элу сказала, что мы можем у нее переночевать.

– И дичи ей поутру набить? У нас, красавица, не то что копья и лука – весел нет. Не хочешь указать нам деревню – иди своей дорогой, Элу.

Викаса вспыхнул, и Скаху стало весело. Где это видано, чтоб такая девка без людей жила? Поди, до мужиков охоча больно, а до чужих мужей особенно, вот и поселили ее в сторонке, чтобы жен не злить, но и через весь лес к ней не бегать. С таким телом голодная смерть ей не грозит.

Элу посмотрела на него внимательно, брови грозно насупила.

– Ты, Сках, прежде чем дурное обо мне думать, хоть бы узнать меня сначала потрудился.

– На что мне тебя знать?

Элу улыбнулась.

– Чтобы на гостеприимство злом не отвечать. Копья с луком и у меня нет, сетями обхожусь – река здесь неподалеку. Силой я тебя не удержу, оно мне и без надобности. Хочешь – весь день вдоль океана броди, да только нет здесь других людей.

Сках глубоко вздохнул. А ведь права девчонка. Нет за ней вины ни в том, что берег вокруг незнакомый, ни в том, что с Олате они похожи.

– Прости мне несправедливость, Элу.

– Как интересно ты говоришь! Иные люди прощения просят, а ты вроде как требуешь. Ну, на первый раз сгодится.

Викаса смотрит на нее влюбленно, и Скаху становится жаль мальчишку. «Иные люди», поди, к ней все же захаживают и просят не только прощения, но ему этого ни подтвердить, ни опровергнуть.

Да и кто он этой Элу? Вождь? Пусть живет как знает, а им бы и впрямь не мешало отдохнуть у огня и провести ночь в покое.

– И слова мои тебе обидны, и извинения неугодны… Не передумала нас ужином кормить?

Элу рассмеялась.

– Тебя одного, может, и не стала бы, да только сын у тебя хороший.

Сках мрачно скосил глаза на Викасу – как бы мальчишка от радости из штанов не выпрыгнул. Щенок, как есть щенок.

Дом у Элу был добротный. Сках и сам не один такой возвел и высоко оценил чужую работу. Строили его давно – дерево потемнело от времени, а сыростью внутри все одно не пахнет. Надо бы ее расспросить, откуда она и кто здесь раньше жил. Надо бы, да Сках заранее решил, что толку от этого не будет: соврет девка, по глазам видно – соврет.

У Олате такие же глаза были, да только врать она не умела.

Сках гонит прочь мысли о жене до самого вечера. Когда Элу наклоняется за сетью и платье обнажает ее острую ключицу, он не думает об Олате. Когда Элу помешивает на огне рагу и, прищурив глаз, снимает пробу с кончика ложки, он вздрагивает, но убеждает себя, что не думает об Олате. И когда слышит пение из соседней комнаты, под которое Элу снимает с себя платье, он об Олате не думает, нет.

Ничего удивительного, что жена ему приснилась. Юной, такой же, как Элу, смешливой и обнаженной. Во сне они лежали вместе в постели, и Сках водил по ее спине ягодой клюквы, оставляя на коже тонкий красный след. Олате смеялась и выгибалась, как кошка. Кожа у нее на спине была тонкой – лопатки выпирали горными хребтами, и каждый позвонок можно было сосчитать, рукой не касаясь.

Сках проснулся с бешено бьющимся сердцем и желанием выть по-волчьи. Викасы в комнате не было, ясное дело, и он даже мысли не допускал, что мальчишка вышел по нужде. Знает он эту нужду.

Впрочем, может, оно и к лучшему? Сках мог сколько угодно называть сына щенком, но что тот давно с ним одного роста, не видеть не мог. Девки в родной деревне к Викасе так и липнут – не удержится ведь, хоть одну да попортит. Сын – девку, а отец – отношения с ее семьей и вождем.

Смастерить копье Сках сумеет, загонят они Элу оленя, пострадает мальчишка недолго, а там, может, и до женитьбы дозреет.

С этой мыслью ему почти удается уснуть, как вдруг из соседней комнаты доносится смех. Смеется Олате из его сна, еще не украденного рассветом. Старик встает с постели.

Комната залита лунным светом. На полу лежат тени, глиняный кувшин на столе кажется вырезанным из дерева, плоским. Они лежат в постели, волосы Элу свешиваются до самого пола, тени от выступающих лопаток ложатся на гладкую поверхность спины, Викаса водит по ней ягодой клюквы.

Сках молча смотрит на тонкую дорожку красного сока.

* * *

Викаса был уверен, что отец разбудит его еще на рассвете и сразу прикажет собираться в дорогу. Много речей про себя сочинил да причин, чтобы остаться, придумал. Перед тем как вернуться в свою постель, спросил Элу:

– Ты же не хочешь, чтобы я ушел?

– Хочу, чтоб остался.

– Отец будет против.

– Не будет. Ложись спать, Викаса.

Легко ей говорить, Скаха не зная.

Викаса ошибался. Выходит, и он отца не знает.

С утра тот был молчалив и угрюм. О том, чтобы идти прочь, не заговорил даже. Ушел к океану, уселся на ствол поваленного дерева, да так там весь день и провел.

Викаса сначала с опаской косился на отца, порывался к нему идти, да Элу удержала. Обвила руками плечи, прижалась губами к ямке у него на шее и тихонько забормотала что-то.

– Как быстро бежит в тебе кровь, Викаса.

– Может, ты Хладная, Элу?

Юноша шутил. Ночью он убедился, что кожа ее теплее песка под лучами солнца, и теперь чувствовал себя путником, разомлевшим на том песке. Вставать не хотелось – всю жизнь бы лежал и ощущал под собой тепло Элу.

– Хладная? – Она будто не поняла, о чем он говорит. – Ну так давай поцелуемся, заодно и согреюсь.

– Отец может вернуться.

– Не боюсь я твоего старика. И ты не бойся – он там до вечера просидит.

– Откуда ты знаешь, Элу?

– Я все знаю, Викаса.

Он рассмеялся. С того момента, как юноша увидел ее, ему постоянно хотелось смеяться.

Так они и зажили. Отец ел лишь перед сном, спал беспокойно и с рассветом уходил то в лес, то к океану. Что он там делал, Викасе было неведомо. Достаточно страху и горечи принес Сках в его жизнь, не хватало еще, чтобы и счастье нежданное отнял.

О племени и доме он и не вспоминал даже. Мужчин в деревне хватает, а воевать им теперь не с кем. Выкосила болезнь макка: им бы свои охотничьи угодья не потерять, на чужие претендовать не станут. Какая ему разница, где охотиться и гулять по лесу?

А здесь есть Элу.

Что до отца… По уму Викаса понимал, что несладко старику вдали от племени, да только не держит его никто: ни сын, ни любовь к нему, ни Элу.

Элу… Иногда Викаса ловил на ней взгляд отца, и кровь в нем вскипала. Он уже и рот было открывал, да сам себя в последний момент окорачивал. Не мог он до конца понять этого взгляда: то жажда в нем была, то ненависть, то сомнение. Сомнения Викаса не понимал особенно, и потому старик его тревожил.

А еще Викаса скучал по солнцу. Он с детства привык к дождям и туманам, но как же красиво над его деревней вставало солнце! Здесь он не видел с рассветом ничего, кроме тумана.

Однажды он сказал об этом Элу.

– Зачем тебе солнце, если есть я?

Викаса рассмеялся.

– И верно, незачем.

* * *

Рядом с Элу Сках был как в тумане, а ему было необходимо хорошенько подумать. Сначала он пошел к океану, смотреть, как бьются о берег волны в сером сумраке тусклого дня. Ждал заката, но ночь, споткнувшись о густую полоску тумана на горизонте, упала на берег всем телом.

Во тьме Сках вернулся к дому Элу, к остывшему ужину и снам, в которых Олате лежала рядом с ним на постели, пока ее ускользнувшая тень ублажала его сына в соседней комнате.

На следующий день Сках отправился бродить по лесу. Ступая по мягкому ковру, сплетенному из папоротника и мха, он снова ощущал себя собой. Среди плотно растущих туй к нему возвращался покой. Он набирал целые горсти голубики, любимой ягоды Олате, и оставлял их на пнях лесным духам. Возлагал букеты из росянки и багульника к упавшим деревьям. Полной грудью вдыхал запах влажной земли и с давно забытым ребяческим упоением различал под ногами следы диких зверей. Копья он так и не сделал, да и не хотелось ему убивать. Сках шел по следу, чтобы было куда идти.

Почему он не мог вернуться в племя? Не сын же его держал? Нет, и даже не Олате.

Элу не пускала.

Сама она, казалось, не обращала на него внимания, но Сках достаточно лет прожил под солнцем, чтобы обмануть его стало непросто. Он знал, что Элу пристально за ним следит.

Викасу она получила, чего ж еще ей надо?

Сках знал чего. Он видел это в глазах сына, который с каждым новым восходом, всегда отрезанным от них пеленою туч, все больше забывал себя самого. Вот и ему надлежит себя забыть. Он и начал, да не так, как того хотела Элу.

Это Викаса, а не Сках любил бродить по лесам. Викаса придумал оставлять голубику на пнях еще мальчонкой, говорил – для матери, и у Скаха язык не поворачивался его ругать.

Нет больше того Викасы. Как стены пещеры, в которой каждую ночь разжигают костер, покрыт он копотью с ног до головы. Не узнать его даже родному отцу. Имя этой копоти – Элу.

Старик быстро понял, что бродит по лесу не один. Выслеживая оленей, он спиной ощущал чужой взгляд. Не Викаса на него смотрел, Сках был готов голову на отсечение дать. Незачем сыну это, да и некогда. Для сына день давно перемешался с ночью, да и как иначе, когда повсюду стоит туман? Однажды старик вернулся домой в разгар того, что в их племени считали днем, и обнаружил сына спящим. Элу в доме не было.

Сках надежно укрылся в кустах и стал ждать.

Вернулась она с корзиной, которой он у нее ни разу не видел, и топором в руке. Сках ничем не выдал своего присутствия и задумался еще крепче.

Элу ходит по лесу босой, а следов ее он не видел. Ночи она проводит с Викасой, а днем следит за Скахом. Не спит, выходит, парой часов обходится. Ест одну рыбу, морошки вокруг – носи полными корзинами, но к ягодам она не притрагивается, хоть клюкву дома и держит. Для чего?

И топор этот… Не давал он ему покоя. Они ведь ее по ветви срубленной нашли. Зачем ей те ветви, если костер она из сухостоя складывает? И зачем Элу брала с собой топор, ведь не дрова же у нее в корзине?

Топор… Иногда Сках ловил себя на том, что проговаривает это слово одними губами. Топор… Топор бы решил дело. Права была Элу в их первую встречу – не из-за любви к чужим мужьям ее от племени отселили. И насчет того, что рядом людей нет, тоже, поди, не лгала.

Кто захочет жить рядом с ведьмой?

Все бы решил топор. Не впервой Скаху заносить его над людьми, одна беда – поднять его придется не над одной лишь Элу.

Придется убить еще и Олате.

Он гонит эту мысль прочь, но она возвращается, и каждый раз незримый голос – то Викасы, то Старой Асиге, а то и самой жены – добавляет после нее короткое слово: снова.

Скаху придется убить Олате. Снова.

* * *

Викаса проснулся от боли. Отец с размаху ударил его по щеке с такой силой, что юноша ощутил в ней биение крови.

– Отец, что…

– Я пытался будить тебя иначе. Не вышло.

Викаса вдруг понял, что рубаха и штаны на нем мокрые. Сках молча кивнул на кувшин.

– Всю воду на тебя истратил, а ты и глаза не приоткрыл.

– Мне нездоровится, отец. Я был у океана, Элу говорит, там ветер.

– Нет здесь никакого ветра. Ни солнца, ни ветра, ни звезд – луна одна и туманы. И ты у океана не был, Викаса, с той ночи, как мы впервые здесь остались.

– Но Элу сказала…

– Элу ведьма. Этого она тебе не говорила?

Викаса сел на отсыревшую постель и сжал руками виски. Ему бы злиться на отца, а он чувствует лишь вину. Давно пора было отвести старика в деревню – в свою ли, чужую, уже неважно, лишь бы к людям. Бродит он целыми днями по лесу, точно дух неупокоенный, сам с собой говорит. Элу как-то сухостой собирать ходила, вернулась – глаза печальные.

– Плохо с нами твоему отцу, Викаса.

– Мне с ним всю жизнь было плохо, Элу.

Ничего не сказала ему любимая, а юноше потом стало стыдно. Черствый человек Сках, резкий, но все же его отец. Вырастил, научил всему, что знал; ни разу слова доброго Викаса от него не слышал, однако и в беде тот его никогда не бросал. Он сам это Элу по первости пытался объяснить, когда она жаловалась, что Сках совсем сына запугал. Что теперь Элу о Викасе подумает?

А теперь вот оно как вышло. Ходил-ходил отец по лесу, думал-думал – и надумал. Сначала шлюха, теперь ведьма.

– Тебе тоже нездоровится, отец.

Викаса ожидал вспышки гнева, но Сках только кивнул.

– Верно. Элу нас в могилу сводит, каждого по-своему. Где она держит топор, Викаса? От меня она его прячет, но тебя быстро бояться перестала. Вспоминай.

Юноша посмотрел на Скаха, будто впервые увидел. Постарел отец, а сын и не заметил. Руки, еще недавно налитые силой, отощали до костей. Лицо превратилось в наскоро вырезанную ритуальную маску: вместо глаз провалы, нос ввалился, рот превратился в щель, едва-едва намечен. Когда его отец превратился в сухостой?..

– Зачем тебе топор?

– Дров нарубить.

– Ты замерз, отец? Давай найдем Элу, и она разведет для тебя костер.

– Элу разведет костер. Элу наловит рыбы. Элу принесет воды… Пока ты, сильный, молодой и быстроногий, лежишь в постели. Так зверей накануне пиршества откармливают, сын.

Викаса начал злиться.

– Сын, значит? Нет, отец, я тебе не сын. Я зверь, щенок, помнишь?.. Щенкам носить воду не положено, они для другого нужны. Для игр.

Отец посмотрел на него печально.

– Для игр? Щенки нужны, чтобы вырастали в псов, Викаса. Если ты сам этого не понял, я тебе и подавно не объясню. Скажи лучше, где топор, и побыстрей, пока Элу не вернулась.

– Так подожди, пока вернется, у нее и спросишь.

Викаса чувствует, что прилив сил, вызванный гневом, иссяк. Он болен, и ему нужно спать. Поспишь – станет легче, так Элу говорит, а она врать не будет.

– А я ее, может, хочу уже с топором встретить.

Викаса понимает, что старик сошел с ума, и ему становится страшно за Элу, за себя и за отца. Еще недавно он решил, что перестал испытывать к Скаху хоть какие-то чувства, но рано обрадовался.

Юноша всегда любил отца. Сквозь неприятие Скаха, доходящее до ненависти, он любил его не как родителя, но как своего творца. Сках был тем, кто, подобно Куати, нашел у реки глину и слепил из нее Викасу.

Мысль о том, что его творец потерял разум, ужасала.

* * *

Мальчик ему не верил. Сках смотрел на сына и впервые в жизни жалел обо всем сказанном и сделанном.

Он мог винить Элу в туманах и мороках. В болезни сына и собственной преждевременно наступившей немощи. В осквернении памяти жены – через образ Олате, через ее единственное дитя.

Но в том, что сын ему не доверяет, Сках мог винить только себя.

И все же он решил попробовать. Прав Викаса, всегда-то он был для отца щенком. Значит, теперь надо говорить с ним иначе, как с равным.

– Послушай меня, Викаса, и подумай над моими словами, как если бы не от меня их услышал, а от вождя или друга. Забудь, что с тобой говорит ненавистный отец. Ты только слушай…

…и Сках поведал сыну о том, что видел в лесу.

О покинутых, вросших в землю деревянных домах. О глиняных горшках, обращенных временем в пыль. Об увитых травой рыболовных сетях и затупившихся топорах. О ритуальных масках, брошенных там, где некогда стояли столы, гнущиеся под весом угощений. О деревне, от которой остался лишь один дом – тот, в котором жила Элу.

Сках рассказал Викасе, как дни напролет бродил по следам лесного зверья, подмечал свежие тропки, а находил лишь скрытые мхом могилы. Как раскапывал их, бережно отодвигая листья папоротника и прося у зверей прощения. О телах, которые лежали под слоем влажной земли, тоже рассказал – волки, лисы, олени. Всегда с отрубленной головой.

Наконец, Сках рассказал о том, как однажды смог выследить Элу. Как встала она с постели под утро, накинула на обнаженное тело рубаху Викасы, взяла топор и долго ходила по лесу. Присматривалась к ольхе, по-звериному нюхала кедр, слизывала смолу. Как устроилась в земле у подножия туи и принялась разрывать ее топором. Как выкапывала корни, рубила их и прямо в лесу сплетала между собой в маленькие человечьи фигурки.

Викаса слушал его молча.

– Где Элу сейчас, отец?

– Здесь.

Как и в первую встречу, она появилась у них за спиной. Скаху бы испугаться, да самое страшное уже случилось.

– Красивую сказку ты рассказал сыну, Сках. Едва ли не впервые в жизни… Или впервые? Снова будешь требовать у меня прощения?

Он медленно обернулся к Элу. Та стояла на пороге дома, держа в руках топор, и улыбалась. Сках смотрел на нее и одного не мог понять: как посмел даже мысль допустить, что эта женщина похожа на Олате.

А Элу была именно женщиной. С бурыми, как водоросли, волосами. С глазами зелеными, как болотная кочка. С лицом, лишенным возраста и черт. Он пытался понять, какой формы у нее губы, но не мог – их очертания ускользали от взгляда, как если бы Элу отделяла от Скаха стена дождя, ее вечного спутника.

– Со мной делай что хочешь, а сына отпусти.

– Я и так делаю что хочу. С вами обоими.

Элу сделала шаг вперед и протянула Скаху топор.

– Я слышала, ты его искал. Забирай, он мне больше не нужен.

И вышла из дома. До Скаха донеслись запах дыма и потрескивание костра – будто ничего не случилось и они сейчас сядут ужинать.

Викаса встал с постели. Что происходит в голове у сына, старик никогда не мог понять и решил не гадать напоследок.

Топор он оставил в доме. Никому-то он больше не нужен.

* * *

Викасе казалось, что они снова плывут по океану в каноэ без весел. К нему вернулось чувство беспомощности и трепета перед всесильным океаном и всезнающим Скахом.

Отец что-нибудь придумает. Сам Викаса думать, похоже, так и не научился.

Он был готов поклясться, что разбудили его в разгар дня. Из дома они вышли глубокой ночью.

Туман подступал к костру со всех сторон, вился вокруг языков пламени, сплетался с ними в объятиях. Высоко летели искры, ярко горел огонь, растущий из сплетенных между собой корней. Крошечные человечки с высоко поднятыми руками горели, их тщательно вырезанные сморщенные лица были искажены криком.

Пламя стерегли черепа. Скалились волки и лисы, плясал огонь в глазницах оленей. Плотно обступили они костер, не давая ему двинуться дальше.

Ведьма подбросила в огонь связку трав и продолжила толочь в ступе ягоды: клюкву, голубику и морошку.

– Викаса, дай мне руку.

Он, как и всегда, ее послушался. Сках молчал, а сын не видел смысла сопротивляться. Их двое, Элу одна. Они мужчины, а она женщина и сама отдала Скаху топор. Но Викаса помнил, что перед ним всесильный океан. Его воле нельзя противостоять, только подчиниться.

Ведьма нежно обхватила его ладонь, вынула из-за пояса кинжал и сделала маленький надрез. Кровь сцедила к ягодам.

– Сках?

Юноша с надеждой посмотрел на отца. Тот только ухмыльнулся, забрал у Элу нож и сам разрезал себе ладонь.

– Благодарю вас.

Викасе ее благодарность показалась непритворной.

– Что будет дальше?

Элу поболтала содержимое ступки.

– Дальше будет солнце. Знаешь, Сках, – про Викасу она будто забыла, – почему ведьм изгоняют из деревень? Пока вы пьете воду из ручьев и едите мясо, мы питаемся вами. Ты замечал, что я мало ем, и ошибался: благодаря вам я впервые за много лет забыла о голоде. Ты верно угадал: деревня, в которой я родилась, вымерла. Ты ведь и сам когда-то был охотником, скажи: что делает племя, если дичь покинула его угодья?

– Переходит на новое место. Если в силах его отвоевать.

– Я и забыла, что ты был еще и воином. Да, если в силах… Только откуда их взять? Не могу я идти за дичью, Сках, не те годы. Значит, я должна ее вернуть. Кто захочет жить в вечном тумане? Сынку твоему вот не понравилось. А мне, думаешь, нравится, а, Викаса?

Тот молчал, да она и не ждала ответа.

– Говорят, мы призываем дожди и туманы. Люди ошибаются: они сами за нами ходят. Тяжело ведовству твориться в свете солнца. Туманы и болота – вот пища для колдовства.

– И люди.

– И люди… А они туманов и болот не любят. Когда я была моложе, то могла прогнать дождь сама, Сках. Я подчиняла его своей воле не хуже, чем ты Викасу. Но разогнать тучи самой мне уже не под силу, а потому…

Элу поднесла ступку к губам и опорожнила одним глотком.

– …А потому я призываю на помощь ветер! Ты, Сках, станешь моим северным ветром! Холодными зимними ночами ты будешь врываться в дома и тушить костры. В разгар солнечных дней ты будешь приносить с собой соль и горечь. Напоминать юным красавицам о старости, а старухам о смерти.

Пламя костра взметнулось вверх у нее за плечами, превратив ее силуэт в сгусток ночной черноты. Юноша с ужасом смотрел на отца, но тот лишь продолжал ухмыляться.

– Викаса! Ты станешь моим южным ветром! Зимой ты будешь напоминать людям о лете, ранней весной станешь приносить с собой запахи луговых трав и дыханием своим прогонять снег с гор. Старикам ты напомнишь о днях юности, влюбленным – о зове тела, а детям – о временах, когда они пребывали во чреве матери.

И тут отец выступил вперед, выхватил у ведьмы ступку и целиком швырнул в беснующееся пламя.

– А ты, Элу, превратишься в болиголов! И летом и зимой станешь расти на лугах, трястись в одиночестве на ветру и ждать, пока сорвет тебя злая рука. Ты останешься ядом, но по своей воле никого более не отравишь!

Когда отец бросил ступку в огонь, Элу закричала. Викаса не знал, слышала ли ведьма что-то из его слов, но это было уже неважно.

Колдовство должно было свершиться, и оно свершилось.

* * *

Ветра́, которых так ждала Элу, разметали пламя и обрушили его на дом. Заскрипели доски, треснул в огне кувшин, занялась постель. Чудовищный порыв северного ветра разбросал по поляне черепа, южный ветер подхватил золу и развеял ее над океаном.

К утру дом прогорел до основания. Не узнать было в пепелище человеческого жилья, не найти в золе растрескавшейся ступки. Ничего не осталось к утру – и людей не стало.

Только северный ветер с воем принялся гонять тучи над океаном, а южный прошелся по лесам. Обломал сухие сучья, стряхнул с листьев росу, приподнял головки луговых цветов.

Лишь одну поляну обошел стороной южный ветер – ту, на которой за ночь вырос болиголов. Неприметный и одинокий, обреченный ждать злой руки и бессильный явить миру собственную волю.

Аяш молча подбирает с земли корзину и порывается было вернуться в деревню, но Лайз заступает ей дорогу.

– Постой, Аяш. – Она послушно замирает, пораженная мирным звучанием голоса своего извечного обидчика. – Мы с девочками как раз вас искали. Оставь ты эту корзину, ее Кваху заберет.

– Кваху? – переспрашивает Мизу. – А сам он где?

– Его отец рыбу носить приставил, как закончит, так сразу ваши сучья и заберет.

– А мы что делать будем?

– Даскию искать пойдем! – отвечает Лайз, и глаза его сияют.

Мизу и Аяш переглядываются, уверенные, что над ними шутят.

– Ты еще скажи Хладных, – наконец фыркает Мизу.

Лайз скалится, как волчонок, и открывает рот, явно собираясь сказать какую-нибудь гадость, но его перебивает Лилуай:

– Не с того ты, братец, начал! Вы ведь слышали, что в соседней деревне дети пропали?

Аяш кивает. Мизу смотрит на нее недоверчиво.

– Правда, что ли?

– Скажи ему, Аяш! – Лилуай едва ли не впервые в жизни смотрит на нее без злости, а будто даже с надеждой.

– Я от мамы слышала, она с женой вождя говорила… – сбивчиво начинает Аяш, но после берет себя в руки. – Мама думала, я сплю. Два мальчика, кажется. Они в лес ушли за брусникой, и теперь их найти не могут.

Лилуай важно кивает.

– Вот видишь, Мизу?

– Ничего я не вижу. При чем тут Даския, а мы тем более?

– Как это при чем! Кто еще детей красть станет? – возмущается Кэса.

– Голодные волки. Пума. Чужое племя. – Мизу даже пальцы на руке загибает демонстративно. Не водилось раньше за ним таких привычек, и Аяш с удивлением понимает, что Мизу злится. – Может, они в болоте оказались или со скалы упали.

Лайз опять открывает рот, но заговорить не решается. Он все еще стоит у Аяш на пути, и она чувствует на лице его дыхание. Мама говорит, что Лайз красивый мальчик и станет красивым мужчиной. Аяш в ее словах ох как сомневается: изо рта у него пахнет выброшенными на берег водорослями. Гнилой он внутри, как пень трухлявый, и ничего хорошего из того пня не вырастет.

Лилуай дает Мизу закончить и снова заговаривает:

– Ты прав, Мизу, наш отец то же самое сказал. Но это он историю Гекека слушать не захотел.

– Умный он у вас потому что. Гекек такого расскажет – я и сам его слушать не хочу, а он мне, между прочим, брат.

– Не считается. Я Лайза тоже слушать не хочу именно потому, что он мой брат.

Аяш крепко сомневается в том, что эта причина – единственная, однако рта открыть не смеет. Гекек много врет, но красиво, с выдумкой. Аяш вот любит его послушать, она вообще сказки любит. У Гекека, в отличие от матери, они хотя бы не повторяются. А вот Лайз красиво врать не умеет: видно, что старается, а выходит дурь дурью.

– Ну и что же вам рассказал Гекек? – печально спрашивает Мизу. Корзину он давно отставил в сторону, задел его чем-то этот разговор, но чем – понять невозможно.

– Правду про свою первую охоту.

Мизу стонет и прикрывает лицо рукой, Аяш смеется. Гекек получил право на собственный лук в прошлую луну и, как положено, отправился на ночь в лес. Вернулся с пустыми руками. В племени никто не удивился: не к каждому по первости зверь выйдет, нечего здесь стыдиться.

Гекек решил иначе. И с тех пор племя слушало про то, как он шел по следам то медведя, то пумы, а после отбивался от целой стаи волков. Если бы не они, уверял Гекек, укрываться бы вождю по ночам новой шкурой. Аяш поначалу слушала его истории с интересом. Не верила, конечно, но говорил он хорошо. Девочке казалось, будто это она шла сквозь ночь по самому сердцу леса, вздрагивала от капель воды, падающих с мокрых листьев, приглядывалась к звериному следу на стволе поваленного дерева… Вместе с Гекеком она взбиралась на старую ольху и в свете полной луны наблюдала, как блестят шерстинки на волчьих спинах, видела горящие глаза и слышала, как цепляются когти за ствол, срывая с него лишайник вперемежку с корой…

– Лилуай, у Гекека правда – что солнце: каждый день перерождается. То медведь, то пума, то лось…

Про лося Аяш еще не слышала, а жаль!

– Твой брат вернулся без стрелы, – напоминает Кэса.

– Потому что со злости выпустил ее в дерево. Ну или в волка, одного-единственного. Старого и, я уверен, случайно пробегавшего мимо.

– То есть в волка ты поверить готов?

– Пожалуй. Пумы на лосей у него меняются, а вот про волков братец каждый раз вспоминает. А мог бы поинтересней переврать: шел, мол, за лосем, а тут пума. От стрелы она хвостом отмахнулась, а я ее голыми руками…

– Тогда бы ему пришлось вождю объяснять, куда шкуру дел, – возражает ему развеселившаяся Аяш, забыв о том, что на поляне они не одни.

– В драке на мелкие клочки изорвал. – Мизу непритворно задумывается. – История как раз по Гекеку, а он все волки, волки… Может, и были волки. И ольха была, которая через раз кедр. Брат у меня, конечно, дурак, но не слабак и не трус, вполне мог залезть и переждать.

– А если трус, то чего на дерево лез? – вмешивается Лайз, которому таланты Гекека покоя не дают. Не охотничьи, разумеется: тут Лайз брата Мизу и без права на собственный лук оставил бы, а вот умения складно травить байки он простить сопернику не может, это Аяш хорошо понимает.

– Потому что волков стаями воевать только у костра в окружении девок хорошо. – Мизу пожимает плечами. – Я бы и сам при виде них на кедр птицей вспорхнул. Да и ты тоже, если головой хоть иногда думаешь.

– Не было там никаких волков! – Топает ногой Лилуай. – Гекек сказал, что пустил стрелу между деревьями, когда увидел там движение. Он издалека слышал, как мчится что-то в его сторону: топот, треск… Он страшно испугался! Гекек клянется, что и правда решил, будто это пума. Убить ее он и не думал, только отпугнуть – и пустил стрелу. А попал в человека!

Аяш становится совсем не весело. В ночь первой охоты вождь накрепко запрещает другим членам племени ходить в лес, но всякое случается. У них в деревне никто не пропал, но она своими ушами слышала про детишек…

Мизу смотрит на Лилуай не отрываясь, а затем наклоняется над корзиной, вешает ее на руку и идет к Лайзу. По пути хватает Аяш за плечо так крепко, что ей делается больно.

– Не знаю, зачем ты это придумала, Лилуай, но нам с Аяш здесь делать нечего. Лайз, дай пройти.

– Да послушай, Мизу! – Лилуай бросается за ним следом. – Ты брата лучше всех нас знаешь. Будь это кто-то из племени, разве бросил бы он человека? Вины за ним быть не могло: об охоте все знали, вождь строго-настрого деревню покидать запретил…

Аяш кивает согласно, а сама думает: если дети из соседней деревни еще днем потерялись, откуда им о запрете знать? Может, они человека услышали, бросились к нему и… Дальше даже думать страшно. Мизу руку так и не убрал, плечо болит все сильнее, а Аяш даже пискнуть не смеет. Знает, ему самому сейчас больнее.

– Вот именно, – отвечает Мизу, не оборачиваясь к Лилуай. – Я своего брата знаю. Врун он страшный, но нет в его сказках злобы. А ты сейчас ужасные вещи говоришь, Лилуай.

– Мизу, ты меня дослушай! Не бросил бы твой брат соплеменника!

– Он бы и человека из макка не бросил! – все же срывается тот. Лайз его не пускает, но Мизу продолжает, стоя к Лилуай спиной. Аяш думает: это чтобы ее не ударить.

– Именно! Но в кустах никого не было! А потом Гекек понял, что это вообще не человек!

Мизу все же оборачивается, но Аяш с облегчением понимает, что лицо его спокойно.

– Ты уж определись, Лилуай, человека мой брат убил или нет.

– Не убил, а ранил. Пойми, Мизу, он думал, что это человек, а оказалось, что нет.

– И кто же это был?

Глаза у Лилуай сверкают.

– Даския!

Мизу наконец отпускает плечо Аяш. Она чуть оттягивает рукав на плече – пальцы пропечатались на коже, словно в черную краску их макнули.

– Даския, – говорит Мизу нараспев. – Значит, мой брат встретил в лесу старуху с двух мужчин ростом, которая варит из детей рагу, и принял ее за пуму?

– И ранил!

– И ранил, – повторяет Мизу. – А потом убил. И съел. Рагу он готовить не умеет, поэтому съел сырой. Лилуай, ты зачем это затеяла?

– Правда, Лилуай? – Кэса подходит к подруге и кладет подбородок ей на плечо, смотрит на Аяш и Мизу брезгливо. – Зачем ты на них время тратишь? Мизу не дурак, но и он понимать ничего не желает. Про вторую и говорить нечего.

Аяш возмущенно вскидывается.

– Все я понимаю! Гекек встретил кого-то в лесу, испугался и выстрелил. – Дальше ей приходится фантазировать, но общение с Гекеком даром для нее не проходит. – В кустах никого не было, но стрелу он не нашел, зато увидел кровь. А как Гекек понял, что это была Даския?

– Да, – соглашается Мизу, даже не взглянув на Кэсу. Он говорит только с Лилуай. – Он ее все же видел?

– Нет. – Лилуай чуть заметно морщится. – Аяш права, он об удачном выстреле только по крови и догадался. А еще видел следы.

– Какие следы? – завороженно спрашивает Аяш.

– Человеческие, но до того огромные, что никто из племени их оставить не мог.

– И где теперь эти следы? – Мизу остывает окончательно. – Дай угадаю: в то утро дождь шел, вот он и смыл. Вместе с кровью.

– Ты мне не веришь. – Лилуай внимательно смотрит ему в глаза. Дергает плечом, стряхивая Кэсу, как муху. Та чуть заметно морщится. – И брату своему тоже.

– Все так. Гекек мой брат, а про Даскию он решил рассказать тебе.

– Ты бы ему не поверил. Хоть сейчас не спорь, Мизу, не поверил бы.

Аяш ощущает, что тот колеблется. Права Лилуай, чтоб у нее язык отсох.

– Не поверил бы. – Наконец кивает Мизу. – А в тебе он, выходит, не сомневался?

– Не во мне. В Виноне.

Мизу замолкает надолго.

Знает Аяш, отчего он молчит. Винона – насмешница, речная волна, девочка-проломник. Аяш родилась, когда Винона говорить начинала. Казалось бы, какая между ними разница, а вот нет. Аяш круглая, что камешек, с какого бока ни взгляни, а Винона теперь кругла по-женски. Кровь к ней уже приходила. Иначе на Винону стали смотреть, и Гекек в числе первых.

Аяш сразу это заметила. Перед девками постарше он как кит, знай себе хвостом воду бьет, а с ней слова сказать не смеет.

– Поэтому Винона с вами не пошла? – Голос Мизу Аяш не нравится. Бесцветный он, как океан после затяжного ливня.

– Да. Ее бы ты вообще слушать не стал.

Аяш смотрит на Мизу удивленно: не было у него с Виноной раньше ссор. Вот бы узнать, что случилось…

– Лилуай, но ведь Даския – это сказки для малышей вроде Макои. В нее наверняка и Аяш уже не верит.

Девочка чувствует на себе их взгляды, и на щеках у нее выступают красные пятна.

– Но ведь дети из соседней деревни пропали… Жена вождя маме говорила – их всем племенем искали, до гор дошли – ни следа.

Мизу тяжело вздыхает, а Лилуай улыбается ей, да так, что у той душу переворачивает. Никогда Лилуай ей так не улыбалась: зубы скалила, ухмылкой щеку влево тянула, а по-доброму – ни разу.

– Вот! Слышишь, Аяш дело говорит.

– Впервые на нашей памяти. – Кэса складывает руки на груди. – Но важно не это. Винона Гекеку верит.

Вот так. Если Винона верит – значит, правда. А во что верит Аяш, неважно. Тут бы обидеться, но девочка Кэсе даже благодарна – переменившаяся Лилуай ее пугает – поди пойми, чего ждать, а с Кэсой все просто и ясно.

– А от нас ты чего хочешь? Чтоб мы ее искали? Зачем? Детей найти? Да нет их давно.

– Если мы узнаем, где ее логово, то больше дети пропадать не будут. – Глаза Лилуай снова загораются. – Мы расскажем вождю, где она прячется, и он ее убьет!

Аяш смотрит на нее и ощущает холодок по спине. Вроде дело та говорит, но это девочке и не нравится. Лилуай, которую она знает, думает только о себе да изредка о брате. Потому они с Виноной и первые подруги, что из одной глины леплены. Не заботят их чужие дети, Аяш это точно знает.

– Глупость вы затеяли, Лилуай. Не верю я ни в какую Даскию, а если бы и верил… Как мы ее найдем?

– Гекек сказал, что следы к скалам привели. Тропы между ними две, пойдем в разные стороны, и к вечеру будет в племени праздник.

– По случаю наших похорон? – Мизу, похоже, весело.

– По случаю избавления от детоубийцы. Тебе хорошо смеяться, не в твоей деревне горе, не у тебя под окнами мать ночами плачет. А это ведь брат Винониного отца сыновей потерял!

Аяш ахает, а Мизу опускает глаза.

– Я этого не знал.

– А если б знал? Значит, Виноне, с которой ты рос, горевать нельзя, а другим можно?

И снова обдает Аяш холодом, будто спину ледяной водой окатили. Она чувствует: дурное дело делается, задумала что-то Лилуай.

– Мизу, давай уйдем, – тихо говорит Аяш, съеживаясь внутри. Задаст ей сейчас Лилуай, и Кэса язык удерживать не будет. – Мне страшно.

Меньше всего она ждет, что Лилуай ей опять улыбнется.

– Вот видишь, Мизу! Долго еще Даския нас в страхе держать будет?

– Глупость вы задумали, но попробовать можно. Идем, только пусть Аяш в деревню вернется.

– Одна? – Испуг Лилуай переигрывает, но Мизу слишком погружен в себя, чтобы это заметить.

Аяш все видит, но сделать ничего не может. Поздно. Согласился Мизу, и словно щелкнула над ухом сухая ветка. Переломилось что-то, и вот уже тропа в деревню осталась за спиной, и идет Аяш другой дорогой, заранее зная, что ничем хорошим это не кончится.

– Вы с Кэсой пойдете направо, а мы с Аяш и Лайзом налево, – говорит Лилуай, когда они достигают скал. – Вы с ним еще мальчишки, конечно, но так мне будет спокойней.

– Почему я не могу пойти с Мизу? – робко спрашивает Аяш.

– Потому что ты маленькая, – заботливо отвечает Лилуай. – Как раз на таких Даския и охотится. Вдвоем мы тебя быстрей отобьем. – Аяш открывает было рот, но Лилуай ее обрывает: – С братом я не расстанусь. Вместе родились – и умирать станем вместе.

Аяш робко дергает Мизу за рукав рубахи.

– Мы сейчас вернемся. – Он улыбается ей и отводит в сторону. – Не бойся, Аяш. Нет никакой Даскии.

Она верит, что есть, но гораздо больше ее пугает Лилуай. Сказать об этом Мизу Аяш не смеет.

– Знаешь, что я думаю? – продолжает тот. – Гекек и правда испугался, когда услышал кого-то в лесу, и даже в него попал. Это был олень, понимаешь?

– Наш олень?

– Да. Думаю, брат его ранил, и сильно. Олень убежал и умер где-то в скалах. Мы его найдем и похороним рога.

– И он больше не придет?

– Нет, но дух его успокоится. Ты же этого хочешь?

– А как же следы?

Мизу замолкает, а Аяш не может понять – действительно он так думает или ее утешить хочет.

– Привиделись они Гекеку. Или из макка кто проходил, там каждый второй выше нашего вождя.

– Значит, там, в скалах, просто мертвый олень?

– Да. Все будет хорошо, Аяш. Слушайся Лилуай, и все будет хорошо.

«Не будет! – хочется ей закричать. – Ты ее послушал, и все уже стало плохо! И дальше будет только хуже!»

– Вот и умница. – Мизу неожиданно наклоняется к ней и целует в лоб. – Никакой Даскии нет, мы просто помогаем другу. А сейчас иди, Лилуай ждет.

Аяш идет с Лайзом и Лилуай след в след, на душе у нее муторно. Сердечко в груди заходится, страшно ей, ждет она чего-то, а чего – сама не знает.

Поначалу она думала, стоит Мизу уйти, как брат с сестрой на нее с насмешками набросятся, а они все молчат. Раз она споткнулась, так Лайз сразу же обернулся и под руку ее поддержал, только и сказал: «Под ноги смотри», на том и покончили.

Аяш все одно головой по сторонам крутит. В мрачное место они пришли. Петляет тропа под ногами, незнамо кем вытоптанная, подпирают ее с двух сторон поросшие мхом валуны. Жарко ей, вода в воздухе стоит так плотно, что втянуть его в себя выходит лишь усилием. Деревья над головой кроны друг к другу склонили, ветвями переплелись, как подует ветер – они давай между собой шептаться, злое замышляют.

Как Лайз с Лилуай. Лайз…

– Где Лайз?

Аяш понимает, что они с Лилуай стоят на тропе одни. Как и куда исчез Лайз, она не видела, на камень очередной отвлеклась. Пористый он, как кожа у старух, острый от выбоин – примерещилось девочке в нем страшное лицо с ястребиным носом. Если и жить где Даскии, то точно среди таких камней.

– Брат что-то услышал и проверить пошел.

– А как же мы?

– Все-то ты о себе думаешь, – укоряет ее Лилуай все так же по-странному добро. – Лайз себя опасности подвергает, а мы в камнях прячемся. О нем надо переживать.

Аяш становится стыдно. Тропа перед ними сворачивает за огромный, выступающий вперед валун. Что там за ним, она не знает, но даже подойти к нему не решилась бы. Все-таки смелости Лайзу не занимать.

– Лилуай…

Ее прерывает звук: из-за того самого валуна раздается шорох и будто бы вскрик. Птицы или человека – понять невозможно.

– Оставайся здесь, Аяш. Надо брата выручать!

Девочка не находит что сказать. Оставаться одной ей страшно, а Лайза бросить неправильно, хоть ей он и не нравится. Да и чем ему Лилуай поможет? Мизу надо звать.

– Я позову Мизу.

– Он далеко, а бегаешь ты… Тюлень и то быстрее в воду бросается. Не убежать тебе, Аяш, лучше спрячься, а я пойду.

Лилуай бросается вперед по тропе. Ноги у нее длинные, легкая она и тонкая, как струна, ни за что Аяш за ней не угнаться.

Да только где спрячешься в каменном мешке? Аяш забивается между двумя валунами, садится на корточки и зажимает себе рот. Колотит ее от страха так, что тошнота к горлу подступает.

Впереди на тропе раздаются тяжелые шаги. Не зверь то и не человек. Медленно идет, скребет когтями по серым бокам камней, падает на тропу мелкое серое крошево. Аяш до крови прокусывает губу. Звуки все ближе.

Не зверь и не человек рычит, и слышится в его рыке свистящее дыхание лося и угрожающее лязганье зубов волка. Затем принимается глухо стонать, точно раненый медведь, будто расстающийся с духом человек. Лязгает когтями – будто камнями искру высекают.

Аяш закрывает глаза ладонями, бросается во тьму и просит поглотить ее целиком. Пусть лучше ночь заберет ее, только бы не Даския.

– А-я-ш… – Голос низкий, с присвистом, говорит, словно речь человеческую вспоминает. – Я… за… тобой…

Аяш мотает головой и сильнее вдавливает руки в лицо. Она ничего не видит, значит, ничего нет.

– Посмотри… на… меня…

Чудовищный голос выталкивает из себя слова, давится ими. Девочка безвольно опускает руки и открывает глаза.

Огромная фигура заслонила собой все. Аяш видит длинные спутанные волосы, бурыми наростами опускающиеся до самой земли. Черное лицо, наподобие ритуальной маски, будто высеченное из дерева. Белые провалы глаз. Нет зрачков.

Аяш видит руки, измазанные в грязи и покрытые бурыми наростами лишайника. Видит когти, черные от копоти. Говорят, Даския готовит детей на камне, как обычные женщины племени. Нет, понимает девочка, она коптит их прямо на своих когтях. Вот и ее закоптит. Пронзит страшными когтями ее полный мягкий живот, подымет над землей, так что из страшных ран посыплются потроха, и будет держать над огнем, пока не вытопит весь жир. Долго будет страдать Аяш…

– Не хочу!

С яростью, которой сама от себя не ожидала, Аяш бросается на старуху, отталкивает ее и бросается прочь по тропе. Слышит, будто Даския вскрикнула – странно, почти по-девичьи – и упала на землю, кубарем покатилась, но слишком напугана, чтобы об этом думать. Девочка огибает валун, за которым исчезли Лайз и Лилуай – верно, навсегда исчезли, – и бросается в лес.

Даския продолжает ее звать, иначе как-то, без хрипов и рычания, на два знакомых голоса, но Аяш ничего не слышит.

Она бежит сквозь лес, впервые в жизни легкая, как птичье перо, не глядя перескакивает через стволы упавших деревьев, из-под ног ее врассыпную бросаются корни, сами уступают дорогу увитые мхом пни.

Спасена, Аяш спасена!

* * *

Мизу узнает все от Кэсы. Она начинает говорить, быстро и сбивчиво, где-то на половине пути. Потом он будет думать, что злоязыкая Кэса принимала в разговоре о Даскии слишком мало участия, слишком жалила языком маленькую Аяш. Будто прогнать хотела.

Но это потом. А пока та вдруг останавливается, хватает Мизу за локоть и с неожиданной силой разворачивает к себе. Ее лицо бледно, как луна, глаза запали. Мизу думает, что Кэса постарела у него на глазах.

– Нам нужно вернуться, Мизу. Пойдем за Лилуай.

Поначалу он ничего не понимает.

– Даскию мы больше не ищем?

– Нет никакой Даскии, маленький ты, что ли! – кричит Кэса. – Это все Винона придумала!

Мизу тяжело вздыхает. Чего-то такого он и ждал, но все равно ощущает облегчение. Мизу полагал себя достаточно взрослым, чтобы не верить сказкам о старухе-людоедке, а вот за брата он боялся. Дурной у него Гекек. Нет, человек он хороший, но натура такая, что лучше б ему бабой родиться. Рассказывал бы свои сказки детям, плел корзины и о луке не помышлял бы даже.

Все это время Мизу пытался понять: что сделал брат в лесу? Кого он ранил со страху? Если волка или оленя, нет в том беды, а если и правда человека? Может, брат себе эту Даскию придумал, чтобы душу успокоить: если людоедку стрелой поразил, значит, ты герой. А если человека? А ну как кто из макка зашел на их территорию? Пришелец сам виноват, но как жить с чужой кровью на руках, если пролил ее не ради защиты племени, а впустую?

Пролил и промолчал. Напугал детей сказками, от вождя неудачей отговорился. Мысль об этом пугала Мизу и того сильнее. Убить человека страшно, а позволить ему умереть из малодушия – и того страшнее.

«Мой брат не трус!» – сказал Мизу Лилуай, и очень хотелось ему в это верить.

– Что именно она придумала? Все? И разговор с моим братом?

– Нет, разговор был. Оленя он ранил, а догнать не смог. Переживал очень.

Мизу хлопает себя по колену, и на душе светлеет. Олень! Жаль, конечно, ну да ничего страшного. Найдут они его непременно, схоронят, и простит тот брата.

Вот ведь Гекек! Нет, определенно ему стоило родиться девкой. Оленя Мизу и вправду было жаль, но не стоит он такой суеты.

Мизу так рад, что не сразу начинает чувствовать подвох.

– Подожди, а зачем вы нам эту байку про Даскию рассказали? Солнце сядет скоро, а мы все по лесу гуляем…

Кэса молчит и продолжает смотреть на Мизу не моргая. Глаза у нее влажные, будто камни прибоем омыло.

– Это просто шутка, клянусь. Винона захотела пошутить.

– Хороши у нее шуточки! Я брата чуть убийцей считать не начал!

Кэса опускает плечи, неловко переминается с ноги на ногу.

– Мне жаль, Мизу. Ничего дурного Гекек не сделал, да только не над тобой здесь шутка.

Мизу непонимающе смотрит на Кэсу, а потом до него доходит. Аяш!

– Что вы сделали?! – Он хватает ее за плечи и встряхивает так, что у девчонки зубы лязгают. – Где Аяш?

– Отпусти! Никто ее не убьет, попугают только слегка…

– Попугают?..

Мизу сразу все понимает, и от злости у него перед глазами темнеет. Вот зачем нужна была история о старухе! Вот почему Винона с ними не пошла! Готовилась, видно.

Тошно ему становится. Аяш маленькая, некрасивая, нелепая, доверчивая. Клюет ее Винона, как хищная птица чужого слетка. Слабость за ней чует, а свой норов девать некуда, вот дурно и выходит. И десяти солнц не сменилось, как Винона пыталась малышке раскаленный камень за шиворот кинуть, пока та с завязанными глазами Лилуай ловила. Мизу тогда это заметил, пригрозил вождю рассказать. Окэнзи Винону за такие шутки сам бы на тот камень задницей посадил.

Затаила Винона зло на них обоих.

– Пойдем. – Злиться на Кэсу без толку, не она этой компанией верховодит. – И побыстрее, хотя торопиться нам, поди, некуда.

Кэса не дура и цену таким шуткам знает хорошо, но и с подругой ругаться не посмеет. Наверняка выждала со своим признанием достаточно времени, чтобы и Винонин план не порушить, и с себя часть вины снять.

Они как раз проходят место, с которого разделились, когда видят бегущую навстречу Лилуай. У мальчика падает сердце. Лилуай испугана не на шутку: руки ходуном ходят, глаза распахнуты по-совиному.

– Мизу, беги в деревню! Мы Аяш потеряли!

* * *

Девочка приходит в себя, лежа лицом в грязи. Холодно. Она поджимает ноги и покрепче обвивает короткие ручки вокруг своего большого тела. Когда она успела так замерзнуть? И где она?

Глаза открывать не хочется, да лучше открыть, потому как стоит перед ними страшная старуха, скалится, когти свои тянет. Нет, глаза нужно открыть.

Первое, что видит Аяш, – старуха. Девочка с визгом подскакивает, плюхается на задницу, пытается отползти спиной в заросли папоротника и больно бьется о трухлявый пень. И только потом понимает, что старуха совсем другая.

– Ты чего, милая?

Перед Аяш очень пожилая женщина, какая легко могла бы жить в ее собственной или соседней деревне. Темная кожа, глубокие круги морщин под глазами. Нос был сломан да сросся криво. Возле левого уголка рта темное пятно, какое у иных младенцев бывает с рождения. У Аяш такое на спине, сама она не видела, конечно, – мама говорила да Винона дразнилась. Волосы у старухи белые, как гребешок волны, и криво отхвачены под грудью. Видно, нож затупился, да сил самой наточить у нее нет.

Аяш ее не знает и пробует улыбнуться.

– Я потерялась, бабушка.

– Потерялась? – Старуха кивает как бы самой себе. – А чьих ты будешь?

– Я из квилетов. Из деревни вождя Окэнзи.

– Далеко же ты ушла от своей деревни. Я бы проводила тебя, милая, да ночь того и гляди наступит, все ноги в лесу переломаем.

– Что же делать, бабушка?

– Иди за мной. Ужином тебя не обижу, спать уложу, а как солнце придет, пойдем в твою деревню. Как звать тебя?

– Аяш.

– Не бойся, Аяш, под следующей луной ты уже будешь дома.

Девочка кивает. Права бабушка, нечего ночами по лесам ходить, да только как же ее племя? Не могли они своих детей не хватиться. Ищут, поди, мама волнуется… Ищут. Вряд ли бабушка от этих мест далеко живет, вон она какая медлительная. К огню люди скорее выйдут.

– Откуда вы, бабушка?

– Я? – Старуха оглядывается на Аяш через плечо. Уголок губы уродливо растягивает пятно. – Не помню уже. Я даже имени своего не помню. Долго я живу, Аяш; океан приходит и уходит, деревья из травы вырастают и в траву же возвращаются, а я все живу. Тут не то что имя – речь человеческую позабудешь.

Аяш смотрит на бабушку с сочувствием. Бедная! Не хотела бы девочка себе такой долгой жизни. Любит маленькая Аяш маму, племя свое, кедр на скале и даже проломник, что вокруг него увивается. Не хочется ей наблюдать за тем, как исчезает все, что она любит.

– Вот мы и на месте.

Аяш ожидает увидеть пещеру в горах или дом у ручья, но вместо этого бабушка выводит ее на окруженную валунами поляну. Аяш смотрит на огромные поросшие мхом камни, и ей делается дурно.

– Чего ты, милая? Не нравится тебе мое логово? А ведь когда-то эти валуны покоились на вершинах гор, Аяш. Но даже горы врастают в землю. Была долина, а осталась от нее одна поляна.

Аяш думает, что не бывает такого, но обижать добрую женщину не хочет.

– Ты, поди, проголодалась?

– Нет, бабушка. – Аяш не врет: как свело ей от страха желудок при виде Даскии, так и болтается он внутри камушком.

– Да? – удивляется старуха. – Впрочем, жирок у тебя в запасе имеется. А я вот всегда голодна.

«Верно, тяжело бабушке одной. Как же она охотится? Неужто ягодами да кореньями перебивается? Или сети ставит? Да только нет здесь реки… и сетей…»

Аяш задумывается. Старикам надо хорошо есть, слабое тело многого требует.

– Где же ты спишь, бабушка?

Она оглядывается по сторонам, ожидая увидеть на земле одеяло из собачьей шерсти или лежанку изо мха.

– Прямо на камне и сплю. Взгляни туда! – Старуха подходит к девочке со спины и приобнимает за плечо, второй рукой указывая на остатки кострища.

Прямо рядом с золой и выгоревшими поленьями раскинулся огромный плоский камень. Аяш потрясают его гладкость и чистота. Она привыкла, что во влажном, сыром лесу мхи и лишайники покрывают собой каждую поверхность. Камень старухи блестит в лунном свете, слабо мерцая в темноте.

Аяш заворожена. Ей хочется прикоснуться к камню.

– На ночь я всегда разжигаю костер, с такой постелью холода не страшны.

Аяш поднимает голову, чтобы заглянуть старухе в глаза, но видит только черное пятно в уголке ее губ и не может оторвать от него взгляд.

– Сейчас ты сама все увидишь.

Старуха оставляет ее одну. Пока ее нет, девочка оглядывается по сторонам. В свете звезд валуны больше не выглядят пугающими. Странно, что она боялась их днем. А вдруг они и впрямь когда-то лежали на вершинах?..

Аяш представляет себе ладный хоровод из высоких гор с седыми белыми макушками. Видит, как перелетают с одной на другую птицы – разносят вести. Идет время, гуляет по небосводу солнце, иногда сталкиваясь с луной. Горы стареют, горбятся и проседают к земле. Поднимаются над ними леса, тянутся ввысь пышными кронами прекрасные кедры, растут в ширину их мощные стволы. Тяжело становится горам, и уходят они под землю. Там, где когда-то был склон, раскинулись цветочные поляны, где водопад – течет мирная река, полная рыбы. Забыты горы – состарились до размеров поляны.

Остались лишь валуны, что призывно мерцают во тьме чуть заметно светящимся мхом. А может, и не мох это вовсе? Может, камни помнят себя горами, помнят, как когда-то дотягивались до звезд и те, сгорая, осыпа́лись на них мерцающим серебристым крошевом?

И чего Аяш так испугалась? Она проведет ночь на сказочной поляне с доброй бабушкой, которая завтра проводит ее в племя. Да, лучше бы не находили их сегодня: хочется знать, каково это – спать в тусклом свете давно погасших звезд.

– Замерзла?

Бабушка возвращается с охапкой дров, неторопливо принимается за костер, высекает из камня искры. Аяш с жалостью смотрит на ее трясущиеся руки.

– Тебе помочь, бабушка?

– Помочь… Да только огонь я сама высеку.

Они сидят рядом прямо на мокрой траве и смотрят, как разгорается костер. Мама запрещает Аяш сидеть на мокром, пугает болезнью. Старуха только улыбается и машет рукой. Девочка любуется пляской огня, обмякает в тепле. Какой длинный выдался день… Как хочется спать…

– Ложись, Аяш. Камень уже прогрелся.

– А как же ты, бабушка? – спрашивает Аяш, но сама идет к нему.

Как тепло! Как хорошо придумала бабушка… Девочка ложится на самый край камня, поближе к огню. Она будет засыпать и смотреть на его пляску.

– Закрывай глаза, Аяш. Ты устала.

– Очень устала, бабушка… – Отяжелевшие веки опускаются сами.

Аяш готова уснуть, но ей хочется напоследок увидеть сказочную поляну в свете костра. Она открывает глаза и сквозь лепестки пламени видит лесного духа. Олень стоит напротив нее. Обычно спокойный, он бьет копытом, трясет из стороны в сторону рогатой головой, волнуется, того и гляди что-то скажет…

«Нет! Нет, Аяш!»

Девочка вздрагивает, и сон спадает с нее вместе с мороком. Что она делает? Где она?

Аяш вскакивает и озирается по сторонам – камень, лежавший на краю костра, давно уже высится прямо посередине, а вокруг бушует огонь.

– Спи, Аяш! – Скрипучий голос старухи бросается на нее, как кошка, и царапает уши. – Закрывай глаза!

– Не буду!

Она вскакивает и босыми ногами ощущает, что камень уже раскалился. Нет никакого тепла, есть жар, от которого пот застилает глаза. Бок, на котором она лежала, отзывается тягучей болью – Аяш запрещает себе об этом думать.

– Это ты! Ты Даския!

Она поворачивается лицом к старухе и понимает, что теперь они одного роста. У Даскии нет длинных острых когтей, и волосы ее не похожи на водоросли. Перед Аяш все та же очень пожилая женщина с глубокими морщинами и уродливым родимым пятном в уголке губ.

Будто углем его начертили. Будто кровь навек запеклась.

Старуха ступает на камень и снова становится выше. Девочке невыносимо жжет ноги, но страха она не испытывает – он вышел из нее весь еще днем.

«А я вот всегда голодна».

Все происходит точно так же, как на тропе, только теперь Даския бросается первой…

Аяш вспоминает, как, оттолкнувшись от валуна, к которому прижималась спиной, побежала прямо на старуху, толкнула ее в бок, и та упала. Упала…

И тогда Аяш толкает ее первой. В последний момент она разворачивается, неожиданно плавно спасает от удара свое плотное тельце и что есть силы толкает Даскию в плечо. С криком старуха срывается прямо в огонь.

А сейчас бежать, бежать!

Бежать по лесу, не чувствуя боли в ногах, не слыша криков и треска пламени у себя за спиной. Бежать прямо во тьму, не думая о том, что в ней таится.

Привыкшие к огню глаза не различают даже стволов деревьев, но лес снова приходит девочке на помощь. То не ветер поднялся, то тяжело вздохнул старый тополь, убирая из-под ее ног свои корни. Следом река зажурчала призывно: беги ко мне, Аяш, я обдам холодом твои обожженные ступни, я придам тебе сил, выведу к людям.

Девочка чувствует под ногами скользкие камешки, взвизгивает от боли, и тогда русло реки изгибается, расстилая перед нею ил. Беги, Аяш, не останавливайся.

Только беги… Беги…

* * *

Мизу находит Аяш утром нового дня. Сначала он думает, что она умерла, и успевает страшно перепугаться. Девочка спит, свернувшись клубком под корягой, возле ее лица тихо плещется речная волна.

Мизу трясет ее за плечо.

– Вставай, Аяш! Просыпайся! – Она что-то сонно мурчит и отмахивается от него. Он нервно смеется и кричит: – Кваху! Я ее нашел!

Кваху показывается над склоном, спускающимся к реке.

– Жива?

– Жива, но не просыпается! Рукой на меня махнула…

Из-за спины Кваху бьет солнце, и Мизу не может видеть его лица, но слышит в голосе улыбку.

– Узнаю нашу Аяш. Мэхпи здесь неподалеку, позову его. Один ты ее не дотащишь.

Он убегает, а Мизу снова пытается разбудить Аяш. Наконец девочка распахивает глаза.

– Мизу? Ты мне снишься?

– Где ты пропадала?

– Я видела Даскию. Больше она никого не заберет.

Мизу тяжело вздыхает. Он мог бы рассказать Аяш, что видела она вовсе не Даскию, а Винону на плечах у Лайза. Еще мог бы добавить, что всем им, включая Кэсу и Лилуай, вождь Окэнзи чуть головы не оторвал.

Винону так и вовсе решили услать в соседнюю деревню, к тому самому дяде, сыновья которого действительно заблудились и давно нашлись. Мать Аяш поклялась придушить ее, если с дочерью что-то случится. Окэнзи на это тяжело покачал головой и велел убрать девицу с глаз долой. Напоследок он прямо при всех подошел к Виноне и бросил ей на прощание: «Не думай, что я тебя, дуру, спасаю. Вот только не стоишь ты того, чтобы жить с клеймом убийцы. Может статься, тебе с ним ходить до самой могилы».

Не ходить. По крайней мере, не из-за Аяш.

Но слова застревают у Мизу в горле. Вернутся в деревню – сама все узнает. А пока он говорит:

– Ты наша спасительница, Аяш.

– Ты очень добрый, Мизу. Мама сильно волновалась?

– Кваху сейчас разыщет Мэхпи, и сразу пойдем в деревню. Твоя мама будет очень рада. Все будут очень рады. А вечером мы устроим праздник.

– Праздник… Только я до деревни не дойду, я ноги обожгла.

Аяш иногда странные вещи говорит, Мизу им давно не удивляется. Понятное дело, по лесам да горным дорогам носиться, все ноги собьешь. Не переломала себе ничего – уже чудо.

– Мэхпи тебя отнесет. А когда ты выздоровеешь, мы пойдем искать оленя.

– Не нужно, Мизу. Он больше не придет.

– Что ты такое говоришь, Аяш?

– Он действительно наш друг и давно простил Гекека. Не из-за рогов он приходил, а нас предостеречь хотел, доброе дело сделать. Сделал.

Мизу видит, что она устала и снова начинает засыпать, снимает с себя рубаху и накидывает ей на плечи. Девочка того уже не чувствует – спит.

Поет свою звонкую песню спокойная лесная река. В разводах рыжего от глины песка бегают крохотные рачки. Солнце пускает блики по воде и ласково гладит хрупкие спины серебристых мальков. Издалека доносится песня – это выходит из лесу Мэхпи.

Улыбается Мизу сам себе, и так светло у него на душе, так радостно, будто и правда Даскию победили.

Винона отдает ему сверток из лоскутов старой рубахи, от которой едва уловимо пахнет кедром. Она держит его бережно, словно ребенка, а Лута хватает на себя не глядя и принимается разворачивать.

Ведьма останавливает его руки. Пальцы у нее до того ледяные, что по спине юноши ползут мурашки.

– Не здесь. Незачем мне тебя обманывать, Лута. Знай, что нож этот сделан из кости, с могилы взятой. Кто в ней лежит, мне неведомо, знаю только, что в землю того человека зарыли вдали от кладбища, как собаку зарыли. Может, за дело, а может, и нет, мне это безразлично, а тебе в последний раз предлагаю – подумай.

– Я за свою жизнь надумал больше, чем иные за две сподобились бы. Благодарю тебя, Винона, хоть и не нужна тебе моя благодарность. Зла от меня не жди – свою часть уговора ты выполнила. Обо мне в племени могут говорить что угодно, но нарушенным словом меня некому попрекнуть. Живи и ничего не бойся.

– И на том спасибо. А дорогу ко мне забудь.

Лута рассматривает нож возле реки. Лес не решается подступиться к ее берегам, и света звезд оказывается достаточно, чтобы восхититься его красотой.

Сам по себе он мало отличается от обычных ножей: лезвие длиной в два пальца, широкая ручка. Но Лута знает, что прекрасней ножа не сыскать во всем мире. В ночи он белый, а при свете дня станет почти прозрачным.

Лута прослеживает пальцами тщательно затертые трещины. Жаль, не спросил, откуда взята эта кость. Чем она раньше была – ногой, что твердо стояла на земле? Разящей врага рукой? Прикрывающим сердце ребром?

Он думает о том, что могила наверняка принадлежала великому воину или разбойнику. Защитнику племени или убийце в ночи. Лута не делает между ними разницы, главное, он чувствует сердцем – обладатель кости проливал кровь.

И все же, на что способен этот нож? В чем его колдовская сила?

За спиной раздается шорох: кто-то пробирается к нему кустами. И Лута точно знает кто.

– Помнишь, что я тебе обещал? – спрашивает он, не оборачиваясь. – Помнишь, иначе бы не пришел.

Старый вожак медленно выходит из кустов. Лута встает, и они смотрят друг другу в глаза: белое молоко и бурая кровь.

Впервые с момента, как нож оказался у него в руках, Лута крепко сжимает его рукоять…

…и приходит в себя над умирающим волком. Старый вожак бьется в конвульсиях у его ног, вспоротый от грудины до паха, как рыба перед готовкой жаркого. Лута тяжело дышит и присаживается на корточки, хватает волка за морду, всматривается в слепые глаза. Тяжело дышит зверь, скулит. Кровь заливает Луте ступни, но это ему только в радость.

– А что я тебе говорил про голову? – спрашивает он и принимается за работу над еще живым волком.

Как и обещал, Лута преподносит голову вождю. Печально глядит на нее Окэнзи, а после с почтением закрывает волку слепые глаза.

– Зачем ты это сделал, мальчик?

Кровь ударяет в голову, а рука сама тянется к ножу, но Лута сдерживается. Он и сам не знает, что задело его больше – снисходительное обращение или искреннее недоумение в голосе вождя.

– Этот зверь стал часто выходить к нашей деревне. Перестал бояться людей.

– И ты решил напомнить ему, что их стоит бояться, Лута?

– Но ведь он мог…

– Или не мог, этого мы уже не узнаем. Мне же известно только, что собак он не драл и на людей не бросался. Хороший это был волк, Лута, долго он луну радовал песней. Пока ты ее зазря не оборвал. Ступай.

– Но Окэнзи…

– Чего ты хочешь? Благодарности? Почестей? За то, что старого зверя убил? Этого от меня не дождешься. Наказывать тебя я не буду, человеческих законов ты не нарушил. – Вождь поворачивается к нему спиной и чуть слышно добавляет: – Да и я тебя судить не вправе.

– Что мне делать с головой?

– Похорони ее, так будет правильно. А впрочем, делай что хочешь, только здесь ее не оставляй.

Лута запоздало вспоминает, что у дочери вождя был ручной волк. Шептались об этом в деревне, да ему дела не было. Не слушал, дурак, а послушал бы – поступил бы умнее. Ручной пумы у Макои не было точно, и ей бы вождь куда больше обрадовался.

Чувствуя на себе неприязненные взгляды, Лута покидает деревню. Голову он бросает в реку – вода сама решит, что с ней делать. Идет по лесу и сам себя ругает: обрадовался костяному ножу, как ребенок деревянному. Чужую голову с плеч снял, а своей не подумал.

Больше он такой ошибки не сделает. Идет, а сам гадает: как же волка убил? Помнят пальцы теплую костяную рукоять, а ноги – теплую кровь, мгновение назад согревавшую чужое сердце. А между ними – провал, ночь безлунная.

* * *

Неспокойно у него на сердце, ужалена гордость Луты. Идет он по лесу, ветки ногами пинает, в птиц кидает камнями, не знает, куда силу свою приложить. И тут слышит пение.

Донома. Идет знакомой тропой, подружек в деревне оставив. На реку идет, больше некуда.

Луту охватывает дурное веселье. Давно она ему глянулась, но страшно было Окэнзи прогневать. Каменный Кулак, как же. Не выдержал взгляда дважды слепого волка, какой из него вождь?

Торопиться Луте некогда. Плотный ковер из травы и мха поглощает звук его шагов. Когда он выходит на берег реки, Донома уже раздета и медленно входит в воду. Холодна оказалась та для ее нежной кожи – напряглось гладкое тело, реке противится.

– Донома.

Девушка вскрикивает и поднимает на него голову. Судорожно пытается прикрыть тело распущенными волосами.

– Лута! Уходи немедленно! Так нельзя!

Он медленно спускается к ней по подмытому берегу. Летят из-под ног мелкие камни и с плеском падают в воду.

– Отчего же нельзя, красавица? Думаешь, я не вижу, как ты на меня смотришь? Не знаю, зачем ходишь на реку всегда без подружек?

Лута говорит – и сам себе не верит. Знать не знала Донома, что он ходит сюда на нее смотреть, но это уже неважно. Проще притвориться, что знала – выходит, была не против.

– Уходи. – Девушка пятится назад, на глубину. – Лута, я закричу.

– Не стоит.

Он почти достигает воды, когда Донома не выдерживает. Прекрасное лицо искажает уже неприкрытый ужас, она широко распахивает рот…

Он просто ее напугает. Покажет нож, чтобы она не кричала, а после будет держать у горла, чтобы не слишком брыкалась.

Лута сжимает рукой костяную рукоятку…

* * *

…Штаны и подол рубахи у него вымокли, бурые стали. От воды или от крови?

Нет, от воды. Кровь унесла река. Вымыла Доному, всю грязь выполоскала. Бледна теперь красавица, как луна в небе, и так же неподвижна.

Лута вновь приходит в себя над телом. Он не помнит, что делал, и не знает, сколько времени прошло.

Горло Дономы – распустившийся от уха до уха цветок.

Он хватает ее тело за руку, боясь, что его унесет течение. Лута еще не до конца пришел в себя, но уже знает, что будет делать. Послужит ему Донома – не так, как хотелось бы, но это дело прошлое. Есть для нее применение получше.

* * *

Когда он бегом возвращается в деревню вождя, Окэнзи встречает его удивленным взглядом. Лута выглядит напуганным, старается, чтоб голос слегка прерывался. Сообщает, что видел на их земле человека из племени макка.

Про Доному не говорит ни слова: пусть думают, что не видел он ее и не знает, что она пропала. Да и считают ли ее пропавшей? Солнце еще не зашло, мало ли куда делась девка?

Не пришло пока ее время.

Вождь слушает его внимательно, а вот верит ли, непонятно. Как же дурно вышло с этой волчьей головой!

Благодарит его Окэнзи по всем правилам, обещает обеспокоенному племени созвать старейшин, а Луту отправляет в его деревню.

Ослушаться тот не смеет. Больше всего на свете юноше хочется узнать, о чем они договорятся, но больше он не позволит своей горячности все испортить.

В своей деревне Лута тоже рассказывает о макка, передает разговор с вождем. Родители Дономы вспоминают, что дочь их на реку ушла и давно ей пора вернуться. Одного человека отправляют к вождю, а другие собираются на поиски.

Началось! Лута долго думал, где мог бы видеть макка. Нельзя было сказать, что у воды – слишком это подозрительно, но и на мысли о реке соплеменников навести хотелось. Тогда он упомянул поляну, на которую женщины ходят за клюквой. От границы племен до нее не так далеко, река тоже близко. Хорошее место.

Умный Лута.

Он сам вызывается искать Доному в числе других мужчин племени и выбирает тех, кто идет в противоположном от реки направлении. Пусть ее кто другой найдет.

Желание Луты сбывается – Доному находит ее же отец.

И вот уже Винонин дядя отправляется к вождю рассказать тому страшную весть: нашли девушку. Надругался над ней злодей, а после убил. Страшное преступление, отмщения требует.

Лута слушает ропот соплеменников, а сам молчит. Довольно того, что он принес вождю весть о макка, незачем больше попадаться на глаза Окэнзи. Свою славу он добудет в бою, скорее бы только тому начаться!

Одно не дает юноше покоя – внимательный взгляд Виноны.

Умная ведьма. В очередной раз заприметив ее в толпе, Лута перехватывает взгляд девушки и кончиком пальца касается рукояти ножа.

«Ты знаешь, как он действует. Ты же мне его и дала».

Винона действительно очень умна – Лута узнает, что ночевать она осталась у дяди. Сказала, что боится одна в лесу, и никто в ее словах не усомнился, только старейшины посетовали, что сами о ней не подумали.

Луте смешно. В отличие от них, Винона единственная знает, что в лесу ей бояться нечего. Хотя как посмотреть… Дом ее стоит на отшибе, кто услышит, кто поможет? Нет, умна ведьма, очень умна.

Только думает о себе много. Кровь проливает он, а брызги летят на нее. Не хватит Виноне смелости рассказать о ведьмином ноже. За убийство соплеменника наказание одно – казнь. Вздумай она Луту в могилу отправить, самой придется у него под боком устраиваться. Вместе их закопают, и ведьме сильно повезет, если ее засыплют землей уже мертвую.

* * *

К огромному разочарованию Луты Окэнзи направляет на границу с макка не боевой отряд, а парочку старейшин: не хочется ему войны с соседями.

Лута весь день сверкает глазами, краснота на которых медленно расползается по радужке, как лишайник по стволу.

Их вождь трус. Вместо того чтобы бросить вызов обидчикам своего народа, он всю ночь провел с родителями Дономы, помогая ее отцу провести обряд.

Старейшин по возвращении встречает встревоженный ропот. Серая от горя мать Дономы бросается к ним первой, даже не обернувшись на вождя. Окэнзи и не думает ее осадить. Мигизи, первейший охотник племени, которому доверили честь вести переговоры, качает головой.

– Котори, их вождь, мне на крови поклялся, что ничего о смерти твоей дочери не знает, а если узнает, сам виновнику глотку перережет. Не посылал он людей в наши земли. Сам признался, что были их охотники у наших границ, но дальше ходить не стали. Сказал, что если чужак – изловят и нам приведут.

Мать Дономы заливается слезами и умоляюще протягивает руки к Окэнзи. Вождь качает головой.

– Не всегда мы с Котори друг другом довольны, однако человек он своему слову верный. Страшное это преступление, да умысел его понятен. Даю вам клятву, что виновный понесет наказание. Но даже если он из макка, проливать кровь, свою и чужую, ради одного безумца я не позволю. А сейчас нам нужно проводить Доному.

Лута смотрит в землю, прячет глаза, залитые бешенством. Не ожидал он, что Каменный Кулак побоится макка, крови проливать не захочет.

Крови…

Перед закрытыми глазами Луты проносится воспоминание о лежащем у его ног волке. О красном блеске на зеленой траве.

Он вспоминает прозрачные воды реки, на миг ставшие алыми. Река крови – вот какими водами хочет омываться Лута. Одно это ему нужно, и ничего больше.

Правы люди: почести, слава, уважение – это все дым от костра. Вроде и есть он, и запах удушливый, и тяжелая серая завеса перед глазами, да только развеять его может даже легкое дуновение ветра.

Дураком был Лута, если о таком мечтал.

То ли дело кровь. Пусть она в землю уходит, но место, где ее пролили, еще надолго остается клейменым.

Дважды кровь пролилась у реки – прольется и в третий раз.

* * *

Котори. Лута повторяет это имя про себя как заведенный. Вот как зовут вождя их врагов. Еще один старый вожак, голову которого он однажды снимет с плеч.

Если квилеты не нападут первыми, придется им защищаться от макка.

Кровь за кровь.

Знают люди племени макка, что Донома убита, знают, что сами на подозрении. Вот убьют одного из них – что решат?

Что мстить им пришли.

Лута жалеет, что нельзя прийти к реке и посидеть у воды, ловя блики солнца на острие прекрасного костяного ножа. Ему нравится играть им на солнце. Представлять, как Лута вспарывает прикрытое дымкой рыжее брюхо и подставляет лицо брызжущему свету. Хотелось бы ему убить солнце.

Но к реке нельзя, не должны его там видеть. Окэнзи трус, да умен. Можно не уважать человека, однако нельзя не брать в расчет его достоинства. Лута уже совершил ошибку.

Что ты наделал, слепой волк, старый вожак? Зачем вышел на одну с Лутой тропу? Почему не пустил вперед пуму или лося?

Луте надо подумать. Он быстро понимает, что убить одного человека недостаточно – сразу поймут, за что месть, да тут же спишут на очередного безумца.

Один убил, другой убил… и будут Котори с Окэнзи зазря гонять друг к другу старейшин. Это все оттого, что они старики. Старые слепые волки.

Лута заслуживает другого противника – молодого да сильного, себе под стать, только где взять такого?

Нет, макка должны решить, что месть – дело рук Окэнзи.

А значит, надо убить двоих, а то и троих. Девушек? Чтобы решили, будто квилеты втридорога купили жизнь Дономы? Или мужчин? Чтобы не сомневались, за что платят?

Девушек убить будет проще, и это Луту останавливает. Не заслужил он слабого противника, а ведьмин нож – легкой добычи.

* * *

Лута бродит вдоль границы племен, опасаясь попасться на глаза своим же. Вся деревня оплакивает Доному, не до того им сейчас, но все равно боязно.

А что макка? Если Котори и впрямь держит слово, они должны прочесывать лес, охотиться на чужака.

Лута улыбается. Чужак поймает их первым.

Едва заслышав голоса, он сжимает в руке нож, уже уверенный – тот все сделает сам.

И не ошибается.

Противников у него было не двое и не трое, а четверо. Лута смотрит на изувеченные тела: израненные руки, вспоротые животы. У одного отрезана голова. Он находит ее в паре шагов от себя и пристально смотрит в лицо. Совсем мальчишка, и хорошо – за него точно найдется кому отомстить.

Лута бережно пристраивает костяной нож на пояс. Пора уходить. Одна беда – рубашку уже не отмыть, сжечь ее придется.

Хорошая у Луты рубашка, жаль потраченного труда. Мастерила ее мать вечерами, глаза подслеповатые напрягала. Славно он обагрил ткань кровью, аж рука тяжестью налилась. Добрую они с матерью проделали работу, как ее в костер?

Но придется. Иначе ничего у Луты опять не выйдет.

* * *

Не ошибся он насчет Котори: не стал вождь макка попусту гонять старейшин. Прислал юношу со сломанной стрелой.

Брата того мальчишки.

Долго смотрит Окэнзи на стрелу, под ноги ему брошенную. Человека чужого племени и не слушает будто. Наконец говорит:

– Не посылал я людей в ваши земли, без спросу моего они туда пришли. А значит, все равно в случившемся есть моя вина: хорошего вождя племя слушает. Жаль мне твоего брата, всех воинов ваших жаль. И станет еще жальче, когда мы из кровной мести друг другу глотки резать начнем. Я вождь, и я виноват. Веди меня к Котори, а людей моих не трогайте.

– Предвидел наш вождь такой ответ и велел передать: твои люди ответят за то, что сделали, сам ты ему не нужен. Не хочешь допустить кровопролития – выдай виновников, мы сами решим их судьбу. Времени подумать тебе – до восхода.

Лута ликует. Рад бы Окэнзи казнить виновных – своими ли руками, вождя ли Котори, Каменному Кулаку дела нет, – да только откуда взять их?

Вот и вождь его крепко задумался. Велел созвать старейшин, привести людей из соседних деревень. Разрешил оставить только старух с кормящими матерями да детей, в пору юношества не вошедших.

Собрал Окэнзи свое племя перед костром. Смотрят на него люди, дышать боятся.

Наконец вождь нарушает молчание:

– Услышьте меня все. Я обращаюсь к каждому, кто считает себя принадлежащим к народу квилетов. Забудьте ссоры и простите недругов, потому что грозит нам гибель от общего врага. Развяжет Котори войну, бессмысленную и кровавую. Я знаю, вы славные воины, а потому унесете с собой много врагов. Но и люди племени макка умеют стрелять из луков и метать копья. Не будет у нас мирной подготовки к зиме, только горе, слезы и могилы. Я верю, что смерть Дономы должна быть отомщена, и допускаю, что человек, пришедший на землю макка, тоже в это верил, вот и решил по-своему. И это вселяет в меня надежду – значит, он хотел блага для племени.

Окэнзи морщится чуть заметно. Не поймешь, то ли и впрямь исказила его лицо усмешка, то ли огонь тень косую отбросил.

– А потому я прошу его сознаться. Или сознаться их, хотя и слабо верю, что преступников было несколько. Да, ты преступник, – Окэнзи переводит взгляд куда-то поверх толпы. Сердце вырывается у Луты из груди: вождь ведь говорит с ним, пусть и сам того не зная. – Ты преступил через мой запрет, через мир между нашими племенами. Но если ты сделал это из благих побуждений – любви к девушке или задетой чести… я тебя пощажу…

По толпе прокатывается вздох потрясения.

– …и убью сам. Котори будет зол, но меня поймет.

С каждым словом вождя Луте становится все смешнее. Старый дурак готов унижаться, готов на брюхе ползать перед собственным племенем и перед макка, готов на все, лишь бы не допустить кровопролития.

Того и гляди сам себя оговорит.

Когда сдерживать смех становится невыносимо, Лута выпускает его на волю. Люди отшатываются от него, начинают шептаться. Все племя смотрит на него, когда он произносит:

– Ну хорошо, Каменный Кулак. Умаслил ты меня, посмешил. Я их убил. Ну же, даруй мне свою пощаду!

Лута не может перестать думать о мертвой голове юнца. Она стоит у него перед глазами: капает кровь из переломленного носа, болтается на губе выбитый зуб. С мальчишкиного лица Луте в душу смотрят затянутые бельмами волчьи глаза.

Если он готов вспороть брюхо солнцу, какая разница, кого убивать – своих или чужих? Да и не были они для Луты никогда своими.

Да, он зверь, он волк, но стая ему не нужна. Ему бы только сидеть у реки и ловить блики костяным ножом – багряные блики от кровавой воды.

Окэнзи смотрит на него долгим взглядом, в котором нет удивления – только горечь.

– Девушку ты убил?

Скрывать это больше нет смысла.

– Я. Иди сюда, вождь, даруй мне то, что назвал прощением. Ты обещал.

– Ты хочешь смерти, Лута?

– Больше всего на свете. Я хочу много смерти, Каменный Кулак Окэнзи. Вот она у меня где!

Рука его скользит на пояс, готовая выхватить нож. Четыре человека или четыре десятка человек – какая разница? Хоть сотня, хоть…

Пальцы сжимают пустоту. Нет на поясе костяного ведьминого ножа.

Зато сама ведьма стоит у него за плечом.

Винона удерживает костяную рукоятку обеими руками, на Луту не смотрит, только на своего вождя.

– Виновата я перед твоим племенем, Окэнзи. Но прощение я сама себе дарую.

И вонзает нож в свою грудь.

Взревев, как зверь, Лута вырывает нож из ее тела, сжимает в руках. Он жаждет заснуть и проснуться в окружении трупов, с головы до ног покрытый кровью, вдохнуть пропитавшийся ею воздух, изваляться, подобно собаке, во влажной еще земле…

Нож рассыпается у него в руках. На губах мертвой Виноны застыла усмешка.

Лута бешено оглядывается по сторонам, ожидая, что люди набросятся на него скопом. Никто не двигается, все молчат.

Окэнзи греет руки у костра. Как будто нет у него за спиной потрясенных людей, мертвой ведьмы и Луты-убийцы.

– Вот ты и решил все сам, Лута. Обещал я Котори убийцу его людей, а родителям Дономы – убийцу их дочери. Не порвать тебя надвое, а перед племенем мой долг куда превыше, чем перед соседями.

– И что теперь? – Лута продолжает скалиться. Другой бы бросился бежать, но это дело зряшное, гордость у него еще осталась. Гордость и безумие, а больше ничего. Ни рубашки, ни костяного ножа.

Наконец соплеменники приходят в себя от потрясения. Его обступают, что-то кричит мать; отец, наоборот, отвернулся – не желает себе такого сына. Не беда, Лута себе тоже такого отца не желал.

Его хватают за руки, выворачивают их за спину, давят на плечи, вынуждая умереть на коленях. Окэнзи поворачивается спиной к костру и медленно идет к Луте, доставая свой нож.

Лута смотрит на темную фигуру вождя. На фоне пламени Окэнзи выглядит собственной тенью, залитой до краев ночной чернотой. Его лицо проступает из тьмы, лишь когда он подходит к юноше вплотную.

Вождь последний раз смотрит на него слепыми бельмами волчьих глаз, ищет в нем душу.

Напрасно – давно она рассыпалась в прах, как ведьмин костяной нож.

Окэнзи это тоже понимает. И перерезает горло Луты одним движением, позволяя ему напоследок насладиться любимым зрелищем – бурной рекой крови, бегущей по влажной земле.

– Пета…

– У меня будет ребенок, Козуми.

Вот тебе и мечты о муже для сестры да о странствиях! Ясное дело, соберись Пета замуж, она бы ему не так эту новость сообщила. Он и их-то двоих оставить одних помыслить не мог, а теперь еще и ребенок…

Стыдно стало Козуми: «Вот, оказывается, я какой – в первую очередь о себе переживать начал».

– Сестренка, как же так вышло?

Пета снова улыбнулась, незнакомо и как-то очень взросло. Козуми похолодел.

– Если он тебя…

– Нет, братец, не бойся. Хотя кто знает, может, для вас с мамой так бы и было лучше. Только я сама во всем виновата.

– Что ты говоришь, Пета! Как это «лучше»?

– А так. Меня уже ничто не спасет, а на вас хоть с сочувствием смотрели бы, может, и племя бы нас назад приняло. Да только пустое это, братец, какое уж теперь мне сочувствие. Дурочка у тебя сестра, Козуми: ей жениться пообещали, и она согласилась лечь под первым же кустом…

Юноша в ужасе замахал руками – таких подробностей он знать не желал. Пета звонко рассмеялась.

– Смешной ты, глядишь печально, как собака. Даже имени его не спросил. Ни тебе пощечин, ни обещания в реке обидчика притопить…

Козуми зарделся и вскочил на ноги.

– Ты хочешь, чтобы я…

– Нет-нет! – Пета схватила его за руки и силой усадила возле себя. Потом бережно обняла и по волосам погладила, как маленького. – Не слушай меня, братик. Это я злюсь от бессилия. На себя злюсь. Я когда шла сюда, думала: закричишь ты на меня, за волосы оттаскаешь, побьешь так, что ни вздохнуть, ни охнуть, и ждала этого, представляешь? Есть такие дела, за которые надо бить. Да только снова ничего у меня не вышло. Расстроила я тебя, Козуми, и мать расстрою. Мало она горя видела, так еще и я у нее дурная уродилась.

Он только вздохнул тяжело: и правда, как мать это перенесет?..

– Хочешь, я ей сам скажу?

Пета покачала головой.

– Не хватало тебе еще за мои дела расплачиваться. Мама на расправу скорая, может, хоть она мне волосы повырывает, нам обеим в утешение.

– Пета…

– Да, братец?

Козуми замялся. Он и вправду не спросил у сестры, кто отец ребенка, хотя по-хорошему с этого и стоило начинать. Редко юноша бывал в их родной деревне, мало знал членов племени, а тех, кого знал… Хорошие были люди, не хотелось ему о них дурное узнавать. Да куда деваться?

– И все же… с кем ты… Кто обещал на тебе жениться?

Она снова улыбнулась, на этот раз печально.

– Сказано было: дурочка твоя сестра. Второй женой вождя хотела стать.

Козуми не нашелся с ответом, так и смотрел на сестру, как у той солнечные блики в волосах плясали да блестели от слез глаза.

Не стала Чумэни таскать дочь за волосы, даже кричать не стала. Только головой покачала печально да из дому вышла, жестом сына остановив: не ходи, мол, за мной. Козуми так и остался стоять в дверях. Смотрел он матери в спину, пока лес ее целиком не поглотил, и удивлялся, какая она маленькая да тоненькая.

Пета легла на кровать, зарылась лицом в одеяло да так и уснула, не выплакавшись. Редко позволяла себе сестра обычные девичьи слабости, вот и в этот раз сдержалась.

Чумэни вернулась на закате. Козуми приготовил рыбу и уже начал было переживать за мать, как заприметил ее выходящей из лесу. Домой Чумэни возвращалась быстрым шагом и высоко держа голову.

Козуми посторонился, уступая ей место на бревне у костра.

– Сегодня лосось хорошо шел, мама.

– Добрый ты рыбак у меня, Козуми. А я поляну с клюквой приметила, завтра надо будет собрать. Пете теперь надо больше настоев пить на ягодах… Как она?

– Спит.

Козуми хотелось спросить у матери, что она теперь будет делать, но горло сдавило.

– Хорошо, что спит. Спать тоже надо.

– Ты очень злишься, мама?

Чумэни чуть помолчала, глядя в огонь.

– Злюсь, не злюсь – что толку? Я к отцу на могилу ходила. Помнишь, клен там лежит поваленный? Уж когда он упал, и не припомню. Деревце поверх него проросло, махонькое совсем, и не поймешь пока, что это. Я и раньше его замечала, да не думала над этим. Видно, отец нас о ребеночке предупредить хотел. Может, мальчика родит на него похожего?..

Козуми пожал плечами. Мальчик – это хорошо. Глядишь, еще удастся попутешествовать: вырастит себе преемника, научит его всему, а сам в дорогу. Хорошо мама придумала.

– А что она без мужа родит… – Чумэни поморщилась и села еще ровнее, будто к копью спиной прижалась. – Невелика беда. Спасибо братцу моему бедовому, в племени о нас и так дурная слава ходит. Хуже думать не станут – некуда хуже. Одеяла на мясо можно и у макка менять: и там, сынок, люди живут и зимою мерзнут. Да и, скажу тебе, случалось, что и в деревне незамужние девки рожали. И не только вождевы дочки, под сказку о погибшем муже из соседнего племени. – Мать коротко и зло ухмыльнулась. Козуми хотел было спросить, о ком она говорит, но не решился ее перебить. – Ничего, никто не умер. Лучше с ребенком и без мужа, чем одной всю жизнь. Может, и хорошо она сделала. Я в ее возрасте уже вас двоих нянчила, а Пета не молодеет.

– А что, если мне поговорить с вождем, мама?

– И что ты ему скажешь, Козуми? Что он с твоей сестрой дурно поступил? Можно подумать, Мэтво и сам этого не знает. Поганый он человек, я хоть в деревне давно уж не живу, а сразу это увидела. Все надеялась, Сикис однажды вождем станет, да рано ушел его дед, Каменный Кулак. Мальчику тогда лет четырнадцать было, какой из него вождь, вот и выбрали старейшины Мэтво; сами, поди, не по разу пожалели.

Для юноши было новостью, что мать надеялась увидеть новым вождем Сикиса, что она вообще интересовалась делами племени. Ему, выросшему вдали от родной деревни, ее жизнь представлялась чем-то бесконечно далеким… И теперь ему стало стыдно. Он и не думал никогда, что совсем другая юность была у его матери, что может тосковать она по людскому обществу. Козуми сгорбился и положил голову Чумэни на плечо.

Мать потрепала его по волосам.

– Ты этих дел не знаешь, но когда отец умер, Сикис нам очень помог. Ты был совсем мальчишка, куда тебе прокормить двух женщин. А он нам еду приносил – не за шерсть и ягоды, а так просто. Отец твой его из лука стрелять учил, вот он и запомнил добро.

– И все же, может быть, Мэтво одумается?

– И что? Второй женой Пету возьмет? Такого ты ей мужа желаешь?

Козуми понурился: права была мать, дурной выбор сделала сестра, как ни посмотри.

– Нет, сыночек, пусть все остается как есть. Сейчас главное, чтоб ребенок здоровым родился, а про вождя и думать забудь.

Козуми действительно и думать забыл про Мэтво. Наступила зима, задули с океана холодные ветра, скуднее стал улов, все чаще становились нужны дрова. Заболели собаки – мать ночей не спала, четверых из пяти выходила, а потом и сама слегла. Боялся Козуми за нее и за сестру тоже. Тяжело Пета носила дитя, тошнотой мучилась, рыбу есть не могла – пришлось ему в лес с луком и стрелами отправляться.

Наступила весна. Окрепла Чумэни, да и Пета стала чувствовать себя куда лучше, снова одеяла плести взялась, рубах наделала. Давно не ходили они в деревню – не до того было. Посмотрел Козуми на рукоделие сестры и решился. Сам отнесет, может, кореньев каких выменяет. Не удалось матери их на зиму заготовить, все с собаками возилась, а Пета эти лакомства очень любит.

Редко бывал Козуми в племени, людей чурался: все ему казалось, что в спину смотрят. Может, и правда смотрели – обернуться ему духу не хватало. Это Пета умела чужие враждебные взгляды легкой ухмылкой встречать, а он только хмурился да горбился. Но ничего, пусть смотрят, порадовать сестру важнее.

В деревне ему удивились, но встретили неожиданно приветливо. Какая-то старуха поинтересовалась у Козуми, как здоровье матери, пожаловалась, что у них собаки дохли. Смущаясь, он признался, что и их дом беда стороной не обошла, но ничего, справились. Пока они разговаривали, еще люди подошли, даже пара девиц, его ровесниц. Их изучающие взгляды Козуми совсем смутили.

Хорошо приняло племя работу Петы, высоко оценило. Кореньев и ягод удалось получить аж на четыре корзины. Оттаял он, даже улыбаться начал.

Рано обрадовался.

– А я все думаю, отчего так переполошилось мое племя? Уж не юный ли это Козуми?

Как не хотелось ему оборачиваться! Но пришлось: как не обернуться да не поклониться, когда к тебе сам вождь подошел?

Хорош собой был Мэтво, этого не отнять. Козуми и раньше Пету не осуждал, а теперь, присмотревшись к молодому вождю, и вовсе подумал, что пало сердце сестрицы в неравном бою.

Мэтво был высок и широкоплеч. Нарядная рубаха висела на нем обманчиво свободно, но при каждом движении натягивалась, обозначая под собой мускулистое тело. Густые черные волосы свободно опускались до середины спины, подчеркивая непривычно светлую для квилетов кожу. Глаза у него были желтоватые, как у хищной птицы, и смотрел он на Козуми, как ястреб на крапивника.

– Приветствую тебя, вождь. Вот, сестра одеял наплела, – неловко сказал юноша, самого себя за робость проклиная. Добавил зачем-то: – И рубах наткала.

Одеяла и рубахи были красиво разложены на столе возле дома собраний. Мэтво подошел поближе, разглядывая.

– Мастерица твоя сестра, хорошие вещи. Не обидело тебя мое племя?

«Ты еще будешь заботу изображать?!» – чуть не взревел Козуми, но, помня наказ матери держаться от него подальше, сдержался.

– Нет, вождь. За это я вам искренне благодарен.

– А отчего Пета сама не пришла?

Юноша почувствовал, как печет щеки, но глаз не опустил. Это Мэтво должен от него взгляд прятать.

– Не до того ей сейчас.

– Неужто Чериса заболела?

– Мою мать зовут Чумэни.

Вождь чуть заметно усмехнулся.

– Давно ее у нас не видать, вот я и запамятовал. Не сердись, мальчик.

– Мама здорова.

– Так отчего же не навещает нас твоя сестрица?

Козуми открыл было рот, уже не заботясь ни о каких материнских наказах, как вдруг одна из девушек быстрым шагом подошла к ним с вождем. До этого она завороженно изучала тонкую вышивку на одной из рубашек Петы.

– Какие легкие руки у твоей сестры, Козуми! Никто в деревне не делает ничего подобного… Скажи, а она согласится сшить для меня платье? Мы хорошо вам заплатим!

Козуми растерянно посмотрел на нее. Разговор с вождем вывел его из себя, и больше всего юноше хотелось одного – покинуть деревню как можно быстрее. Но заказ с хорошей оплатой им точно не помешает.

– Меня зовут Сайен, – продолжила девушка, – а моего отца – Маконс. Он старейшина в нашей деревне. Передай своей сестре, что я почту за честь выйти замуж в платье, сделанном ее руками.

Сайен смотрела на Козуми широко распахнутыми глазами цвета темной кедровой смолы, возле зрачков притаилась легкая рыжинка. Красивая девушка. Невысокая, по-женски округлая и вместе с тем плавная. Повезет кому-то. Отчего бы Пете не изготовить для нее платье?.. Да только если и браться за работу, то немедля, потом сестрице совсем тяжко будет.

Мэтво тоже посмотрел на Сайен, а потом перевел взгляд на Козуми и улыбнулся как ни в чем не бывало:

– Ну что, мальчик? Берешь заказ?

Козуми постарался не обращать на него внимания.

– Моя сестра будет рада сшить тебе платье, Сайен. Когда у тебя свадьба?

Та рассмеялась – как речной поток по камням зажурчал.

– Через две полные луны. – Девушка снова рассмеялась. – Подумать только, через две полные луны я стану второй женой вождя!

Козуми почувствовал себя камнем, о который разбивается морская волна. На мгновение он ощутил на себе всю тяжесть океана; схлынув, она унесла с собой остатки его самообладания.

– Нет, прекрасная Сайен, не будет моя сестра шить тебе платье на свадьбу с вождем… – Козуми развернулся к Мэтво всем корпусом. – …Потому что он клялся, что однажды она сошьет его себе! Ты и правда хочешь знать, отчего Пета не ходит в деревню, Мэтво?! Может, тебе самому к ней прийти? Или ты рождения ребенка дождаться хочешь?

Сайен вскрикнула, а люди вокруг зашептались. Только старуха, первой заговорившая с Козуми, смотрела на него без удивления.

Мэтво лишь поморщился от крика Козуми и сказал, не повышая голоса:

– Не знаю, что тебе наплела сестра, мальчик. Не сомневаюсь, что рассказы у нее были пестры, как узоры на этих рубахах… Да только незачем мне смотреть на ее ребенка, потому как я к нему не имею отношения.

– Откуда бы тебе такое знать, а, вождь? – Неожиданно для Козуми не выказавшая удивления старуха подала голос. На Мэтво она смотрела без страха и почтения, как на нашкодившего ребенка. – Помню я, как ты Пету до дома провожал. Все переживал, что ей корзины тяжело нести.

Мэтво и это не смутило. Он подошел к побледневшей Сайен, обнял ее за плечи и миролюбиво произнес:

– Ну провожал. Ее каждый второй воин в племени по разу да проводил, но злится Козуми отчего-то только на меня. Или об остальных тебе сестра не рассказывала?

Еще мгновение, и юноша бы бросился на Мэтво, как вдруг ему на плечо легла тяжелая ладонь.

– Ну-ка хватит. Если твоей сестре есть в чем обвинить вождя, пусть приходит и говорит перед всеми. Только драк нам не хватало.

Мэтво рассмеялся. Краем глаза Козуми заметил, что Сайен пытается сбросить его руки, но вождь только сжал ее сильнее.

– Драться с племянником Луты-убийцы? Дурного ты обо мне мнения, Маконс. Уверен, сестра просто обманула мальчишку, вот он и злится, не разобравшись. Не виноват я перед ней, Козуми, не больше, чем половина этой деревни.

Юноша беспомощно посмотрел на остановившего его старейшину. Маконс был еще не старик, но чувствовались в нем степенность и твердость хорошо пожившего человека. И этот человек смотрел на Козуми спокойно – без гнева или отвращения.

– Если выяснится, что Пета не лжет, значит, будешь драться, вождь. Хоть с племянником Луты-убийцы, хоть с ним самим, если он по такому случаю из могилы выберется. Иначе какой ты вождь, Мэтво? – Хотя Маконс говорил негромко, его слова отчетливо разносились в наступившей тишине. – Но на ритуальном поединке, а не среди рубах да корзин с брусникой. Иди домой, Козуми. Как родит Пета, пусть ребенка приносит. Глянут на него наши старухи, и если решат, что Мэтво его отец, получишь ты шанс отомстить. Если же нет… Не были вы изгнанниками никогда, по воле своей ушли, но если сестра твоя лжет – станете.

Козуми бессильно кивнул. Маконс повернулся к дочери:

– А ты отойди от него. Вот выясним, чей ребенок, тогда и о свадьбе поговорим. Я свою дочь за бесчестного человека не отдам, будь он хоть десять раз вождь.

Козуми проклинал себя за поход в деревню, а пуще того – за открытый рот. Что стоило ему промолчать? Что теперь скажет мать?.. А Пета? Помог сестре, называется…

– А корзины свои забери, – резким голосом произнес вождь. – Что твоя сестра за человек – еще вопрос, но мастерица она хорошая. На бруснику заработала.

Козуми повернулся к нему спиной и неловко принялся поднимать корзины. Старуха, посмевшая возразить вождю, подошла помочь ему и тихо произнесла юноше в самое ухо:

– Не слушай ты его. Врет. Хорошая девушка Пета, хоть и влюбилась в гадюку. Никому она здесь, кроме Мэтво, даже улыбки не подарила. Ступай домой, сынок, а слова его злые здесь оставь.

Ушел Козуми из деревни понурый и нагруженный корзинами. Как ни старался он последовать совету старухи, а слова вождя с ним остались, будто взвалил их кто ему на спину и согнул ее к земле.

Казалось, не разогнется она больше.

* * *

Молча слушала сына Чумэни, ни разу не перебила. А как закончил – бросилась на него горным львом, за волосы схватила, по плечам лупить начала.

– Что ты наделал?! Что натворил?!

Придерживая рукой живот, бросилась Пета на защиту брата и только тем его шкуру и спасла: побоялась мать ее задеть случайно.

– Пошел вон! И чтоб глаза мои тебя следующие пару дней не видели! Даже дыхания твоего слышать не хочу!

Выскочил Козуми из дому, бросился к реке, к месту, где каноэ оставил. Как не расшибся по дороге – загадка. Ничего он перед собой не видел: ни деревьев, лишайниками увитых, ни зарослей папоротника, ни сгущающихся в небе туч. Добежал, в каноэ забрался и свернулся на дне клубком.

Хорошее это было каноэ, последняя работа отца. Хотелось Козуми, как в детстве, уткнуться ему в колени и расплакаться. Никогда он к матери со своим горем не ходил, только к отцу. Не стыдил тот сына, не попрекал слезами, а всегда находил слова, чтобы утешить.

Ох, не зря мать на него набросилась: может статься, погубил Козуми свою семью. Нет, в том, что Пета говорит правду, он не сомневался, да только что там старухи и старейшины в ребенке углядят? И будут ли вообще смотреть? Может, сделают так, как Мэтво пожелает, и думать о них забудут. А заодно и от семейства Луты-убийцы избавятся.

– Козуми!

Он выпал из забытья, с удивлением осознав, что даже близко не представляет, сколько времени провел, лежа в каноэ.

– Пета?!

– Козуми, ты здесь?!

Он выскочил на берег и побежал на голос сестры. Пета медленно шла по тропинке, придерживаясь за спину.

– Ты зачем так далеко от дома ушла?

– Тебя искала.

Козуми помог сестре опуститься на ближайший пенек. Пета запыхалась, но расстроенной или рассерженной не выглядела. Он с удивлением обнаружил, что сестра искренне веселится.

– Давно я из дома не выбиралась, братец, а мне еще пару лун носить, зря я на месте сижу.

– Ничего не зря! Тебе беречь себя надо.

– Беречь… Можно подумать, большая мне цена. Смотри, что я натворила!

– Пета, я не успел перед тобой извиниться…

Она махнула рукой.

– За что? За то, что молчать не стал? Глупости это, Козуми. Я бы скорее обиделась, если бы ты за меня не заступился.

Юноша опустился на землю у ее ног.

– Что теперь будет?

– Вот об этом я и хотела поговорить. – Пета стала серьезной. – Пока ты сидел в своем любимом каноэ, к нам заглянул Сикис…

– Сикис?! Зачем?

– А вот никогда не догадаешься. Мэтво его отправил.

Неужели вождь одумался?..

– Не спеши радоваться, братец. Крепко он на нас обозлился. Лучше скажи мне, так ли хороша его невеста?

Юноша залился краской. Пета хихикнула.

– Можешь больше ничего не говорить. Видимо, и голова у нее сидит на плечах покрепче моей, потому как раньше времени она его к себе не подпустила, свадьбы ждала. А теперь под угрозой свадьба. А Мэтво… не знаешь ты, что он за человек, Козуми. Я это только потом поняла, но если он к женщине воспылает, спать не может, пока своего не добьется. Однако не только в этом дело: не радо племя его правлению, и старейшины не рады. Очень он рассчитывал на союз с отцом своей невесты, а тут ты.

Козуми вспомнил твердый взгляд Маконса, ощутил на плече тяжесть его руки и будто бы вновь услышал тихий, обстоятельный голос. Хорошо придумал Мэтво.

– А тут я… И что же вождь велел нам передать?

– Что изгоняет нас из племени. Если ребенок окажется его, назад примет. Если нет – совсем уйти попросит. А пока жить мы можем, где жили, вот только…

– Нет!

– Да, братец. Не ходить тебе больше по лесам с луком и не лакомиться мне олениной.

– Да я его!..

– Охолони, Козуми, и слушай дальше. Охотиться ты и впрямь больше не сможешь, а вот отобрать у тебя право рыбачить даже Мэтво не в силах.

Он задумался. Права была сестра, каждому в племени известно – река своей волей обладает, вода в ней не стоит, а всегда вперед бежит, как ее себе присвоить? Извилистая у них в лесах река, полноводная: один поток по землям квилетов бежит, другой – по территории макка. И ничего, живут племена, а если и враждуют, то не из-за реки же! Козуми еще отец объяснял: права могут быть только на земли, и не ловят рыбу в их части реки макка только потому, что земли им здесь не принадлежат.

– Права ты, сестрица, ну его. Я вам с матерью рыбы наловлю – до седин одной ею питаться будете, а если надо, тюленя поймаю.

– Не надо, – морщит нос Пета, – от него жир один. Хотя, конечно, рыбку в него макнуть… – Девушка мечтательно зажмурилась и неожиданно огрела брата по плечу. – Козуми! Я теперь только о тюленьем жире и думать буду!

– Понял, только за копьем домой сбегаю. Мама там сейчас?

– Конечно! Ждет сына-дурака. Ты же знаешь ее: она головой горячая, но долго злиться не умеет, а сейчас еще и переживает наверняка…

– Из-за меня?

– Из-за того что дочь ее, под брюхом ног не видящая, за братцем в лес сорвалась! Ну и из-за тебя немножко…

– Пета! Ты что, не предупредила маму?!

– Чтобы она меня к кровати привязала?

Юноша закатил глаза и рассмеялся. Сестра тоже хмыкнула, а потом притянула его к себе, уперлась подбородком в макушку и негромко сказала:

– Как же я ему поверила, Козуми? Вспоминаю и думаю – будто околдовали меня. Даже позови он меня сейчас замуж, не пошла бы, не хочу себе такого мужа, а ребенку – отца.

– А какого хочешь?

– Да никакого. Мама все мой живот щупает, надеется, будет мальчишка. А я девочку хочу, от вас одни печали.

* * *

Отведать тюленьего жира Пете не удалось: около океана Козуми ждали. Члены племени разговаривали с ним мягко и как будто бы даже сочувственно, но не настолько, чтобы нарушить свои обязательства перед вождем. Нет, на Великие Воды тот не претендовал, только на прибрежную линию.

Первым порывом юноши было запустить в кого-нибудь из них копьем, но это глупость, конечно. Кто такой Козуми, чтобы ради него нарываться на гнев вождя и ссоры со старейшинами?

Пета заверила его, что не расстроилась. Мать выругалась такими словами, каких Козуми и от отца не слышал.

– Значит, будет рыба, – подытожила сестра.

Рыба была недолго.

Не прошло и нескольких дней, как юноша стал замечать, что лосось поднимается по реке очень неохотно. Обычно солнце еще не доходило до середины неба, как сети наполнялись рыбой. Теперь он не проверял их до вечера и с каждым разом все сильнее ужасался скудости улова.

Матери с сестрой решил пока ничего не говорить.

Козуми никогда не забирал из сетей всю рыбу – троим людям столько просто не нужно. Даже готовясь к зиме, он опустошал сети только наполовину, этому его тоже научил отец. Лосось – добрая пища и требует к себе уважения.

Но вот настал день, когда в сети попались всего три рыбы. Козуми долго смотрел на них, а после взял одну и осторожно высвободил из сетей.

– Плыви и передай другим, что Козуми вам благодарен. Твои братья сегодня помогут накормить мою мать и сестру, которая ждет ребенка. Рыбки две, а человека, выходит, три.

Он улыбнулся лососю и аккуратно опустил его обратно в реку. Вместо того чтобы уплыть, рыба описала круг и замерла в воде боком к нему. Прозрачный глаз покосился на него сквозь толщу воды. Кажется, еще чуть-чуть, и заговорит.

Наконец лосось двинулся с места и стремительно затерялся на дне, взмахом плавников подняв с него тучи песка. Юноша пожал плечами – видимо, рыба до последнего не верила, что живой уйдет.

От ужина Козуми отказался, сославшись на то, что нажарил себе грибов. Сестра попеняла, что он не оставил парочку ей, мать посмотрела внимательно. Догадывалась Чумэни по лицу сына, что дело неладно, но при дочери заговаривать об этом не хотела.

Да и ему мысли матери были хорошо известны. Не дожидаясь, пока Пета уснет, он обмолвился, что выспался днем у реки и хочет прогуляться перед сном. Хорошая была ночь – лунная, ясная.

Мать только губы поджала. Козуми понимал, что бегать от нее глупо, но пересилить себя не мог. Они поговорят завтра, когда он придумает, что делать.

Днем прошел дождь, и освещенный лунным светом лес встретил его слабо мерцающими капельками на листьях деревьев и густым запахом влаги. Тускло светился мох на стволах елей, то и дело из высоких крон с шумом вспархивали птицы, поднимая в воздухе мелкую водяную пыль. Еще до его рождения по этой части леса прошел мощный ураган, много сосен тогда попадало. С годами сквозь них проросли новые деревья, пополам со временем размолов своих предшественников в труху. Корни, когда-то проросшие сквозь упавшие стволы, так и остались стоять над землей, во мраке ночи напоминая морских гадов с длинными щупальцами. В детстве Козуми боялся их до икоты, пока Пета не показала, как строить в них домики.

Вот и сейчас он медленно брел знакомой тропой и рассматривал места своих детских игр. На душе у него тоже была ночь, но не звездная и лунная, а заполненная тучами, громом и молниями.

Козуми сам не знал, куда идет, но ничуть не удивился, обнаружив себя возле реки.

Он не сомневался, что исчезновение рыбы – проделки вождя, однако все равно хотел убедиться в этом лично. Мэтво однажды уже обвинил его в том, что он не разобрался, и пусть это была ложь, разобраться следовало.

Давно закончились их войны с соседями, да только не выставил ли вождь дозор про его честь? А если и выставил, не будут же все мужчины племени денно и нощно обходить огромные территории квилетов? У Козуми не то что лука со стрелами – ножа с собой нет. Да и рыбу ловить ему никто не запрещал…

Он двинулся вниз по течению реки, всматриваясь в темную воду и сам не зная, что хочет в ней разглядеть. Не мог Мэтво запрудить воду – племя же первое бы и пострадало, старейшины бы не позволили. Да и вот она, та вода, знай себе тихонько напевает песню камней да глиняных берегов…

Козуми любил реку, сколько себя помнил. Океан пугал его своей мощью и величиной. А река… река тоже могла разъяриться и указать человеку его место, но обыкновенно оставалась спокойна и ко всему безразлична. А еще она напоминала Козуми дорогу, по которой ему так часто мечталось уйти…

– Стой.

Наконечник копья уперся в спину.

– Стою. – Сердце юноши на миг замерло, а потом снова забилось в прежнем темпе. Он поднял руки, показывая, что они пусты. – Охотиться я и не думал, а ходить по лесу мне пока никто не запрещал.

– Боюсь, и до этого может дойти.

Наконечник опустился. Козуми медленно обернулся и обнаружил напротив себя смутно знакомого молодого мужчину.

– Кто ты?

– Меня зовут Сикис.

Внук Каменного Кулака смотрел на Козуми открыто и дружелюбно. Копье он держал как старик – палку для ходьбы, заметно на него опираясь. Козуми подумалось, что вальяжность эта обманчива.

– Жаль, что мы знакомимся именно так, – продолжил Сикис, – зачем ты пришел?

Никогда Козуми врать не умел, а сейчас и смысла не видел.

– Вот уже который день сети, растянутые мной на реке, почти не приносят улова. Гадаю, что случилось.

Сикис тяжело вздохнул и отвел глаза.

– С этой загадкой я тебе помочь могу, но ответ тебе не понравится, Козуми.

– Мэтво?

– Вождь очень разгневался на вас с сестрой. Не могу знать, правдивы ли твои обвинения, но никто в племени не сомневается, что он Пету оговорил зазря. Что бы ты о нас ни думал, Козуми, зла вам никто не желает. Если бы я полагал, что действия Мэтво по отношению к вам справедливы, этого разговора бы не было.

Козуми впервые улыбнулся: внук Каменного Кулака нравился ему все больше.

– Я благодарен тебе за откровенность, Сикис.

Тот кивнул и после секундной борьбы с самим собой продолжил:

– Вождь приказал нам поставить сети на реке так, чтобы лосось не мог пройти дальше деревни. Он растянул их на кольях, вкопал колья в глиняное дно и обложил камнями. Сети стоят надежно, и как бы ни сочувствовали вам мои соплеменники, подрубить их никто не даст.

Козуми не нашелся с ответом.

– И он еще припоминал мне безумного Луту! Сикис, вы же понимаете, чем это грозит деревне? Что, если рыба вообще уйдет?

– Мэтво обещал снять сети сразу после рождения ребенка.

– Или после того, как моя ослабевшая сестра умрет родами?

Сикис тяжело вздохнул.

– Думаю, на это и весь расчет. Все племя это понимает.

– И ничего не делает? Ладно, мы для вас звери бешеные, но ведь это же ваш вождь! Что, если он так же распорядится жизнью кого-то из племени, твоей например?

Козуми посмотрел на Сикиса едва ли не с ужасом. Не укладывалось у него в голове, что можно потакать таким приказам – и вверять свою жизнь в руки такому человеку.

– Моей он уже вволю нараспоряжался, – Сикис невесело засмеялся. – Как ты думаешь, отчего именно меня направили к вам гонцом? Почему поставили нести дозор вдоль реки?

Юноша хотел было пожать плечами, а потом вспомнил недавний разговор с матерью, в котором впервые прозвучало имя Сикиса.

– Потому что многие хотят, чтобы следующим вождем стал ты?

– Вот видишь, Козуми, ты и в деревне-то толком не бываешь, а до тебя слухи дошли. Если старейшины решат снять с Мэтво обязанности вождя из-за того, что он с вами сделал, я окажусь его первый подельник.

– Так зачем же ты согласился?

Сикис покачал головой.

– Потому что пока еще он мой вождь, которому я клялся в верности, и слово свое я сдержу. Возвращайся домой, к сетям я тебя не подпущу.

На том и простились. Уже луна на убыль пошла, а Козуми домой идти и не думал. Не материнских вопросов он страшился, а в толк не мог взять, отчего Сикис, человек неглупый и незлой, слушается приказов Мэтво. Что это за долг такой, что убийству потакать позволяет? А старейшины? Получается, они только и ждут смерти Петы, чтобы избавиться от неугодного человека, которого сами же избрали?

Не мог юноша уложить этого в голове. Правду сказал Маконс – по своей воле его семья покинула племя, да только Козуми, выходит, уже родился изгнанником. Не понять ему этой жизни и не принять…

…и никуда от нее не деться.

* * *

Рассвет он встретил возле реки. Выхватил шерстяное одеяло, которое хранил от дождя под перевернутым каноэ, расстелил его на берегу на том месте, где когда-то ждала его Пета с печальной вестью, уселся поверх одеяла и на воду уставился. Где-то позади него вставало солнце. Лес приник к земле длинными тенями, а вода в реке притихла в ожидании нового дня.

Козуми и сам не понял, как задремал. Вырвал его из сна негромкий, но отчетливый всплеск.

Первым, что увидел юноша, был нарезающий круги по воде лосось. Сам не зная отчего, он сразу понял, что именно его отпустил вчера.

Здравствуй, несостоявшийся ужин.

Козуми подошел к воде и опустился перед рыбой на корточки.

– Ты, как и я, остался без племени, да? Тяжело сейчас твоим собратьям. Не с нами одними вождь дурно поступил. Вас больше, а толку? Оба-то мы в сетях.

Лосось снова замер к нему боком, косясь на него серебристым глазом.

– А знаешь, что было бы хорошо? Если бы вся эта рыба Мэтво поперек горла встала.

Стоило ему произнести эти слова, как лосось подплыл к Козуми и замер у самой кромки воды, теперь глядя на него в упор. Юноша протянул руку и осторожно вынул его из воды. Тот, вопреки обыкновению, не стал биться и хлестать хвостом, а только рот распахивал от удушья.

Козуми уставился в блеклые холодные рыбьи глаза, прямо в огромные черные зрачки. Окруженные прозрачной радужкой, они напоминали темные камешки на дне прозрачной горной реки.

Никто не учил юношу обращаться к духам – давно прошли времена, когда при каждом племени жил шаман. Мать его и вовсе в них не верила, в колдовство только, но и оно, по ее словам, добра людям не приносило. Козуми вырос человеком, твердо стоящим на земле, для которого магия и чудеса существовали лишь в отцовских сказках.

Никогда он не сможет себе объяснить того, что случилось в тот день у реки. Как, посмотрев в глаза позволившей себя поймать рыбе, он понял, что нужно делать? С чего решил, что это сработает?..

Да только опустил Козуми лосося обратно в реку и пошел к дому. Мать при виде него раскрыла рот, но так ничего и не сказала. Поцеловал ее Козуми в щеку, взял копье, нож да туесок из кедровой коры – в него нить с иглою кинул.

С тем и ушел, слова никому не сказав.

* * *

До этого момента ему и в голову не приходило нарушить приказ вождя, а сейчас Козуми про него и не вспомнил. Первым делом отправился он к океану, долго шел вдоль него по самой кромке леса, пока наконец не оказался в землях, племени не принадлежащих. Вышел на пляж, зарыл нож с туеском в песок возле приметного мшистого валуна, подошел к воде и, сжимая в руке копье, поплыл. Никогда прежде не делал Козуми ничего подобного, но отчего-то знал: все получится.

Не только людские законы нарушил Мэтво – против самой природы пошел, и она ему этого не простила.

Недолго барахтался в волнах Козуми – выплыла ему акула навстречу, даже скалиться не стала, сама под удар подставилась. Чуть не утонул он, пока к берегу ее волок.

Распотрошил он акулу прямо на прибрежном песке, вырезал печень и в туесок убрал. После осторожно взял тело на руки и бережно отнес к воде, зашел с ним по грудь да отдал волне. Не просто так умерла большая рыба, знает океан, что с ней делать.

Козуми очистил себя от крови и пустился по лесу в обратный путь. Доро́гой он набрал ящериц, лягушек и жаб – ловить их было без надобности, сами в руки прыгали. Последней нашел возле упавшей ели ядовитую змею. Без страха протянул ей руку, обвилась змея вокруг его предплечья, язык выпустила и зашипела тихонько. Неведом был язык животных Козуми, но подумалось ему, что змея шепчет: «Правильно делаешь».

На закате он вернулся к реке. Лосось продолжал плавать между камней и при виде Козуми снова подплыл к берегу. Тот осторожно вынул рыбу из воды, положил на берегу и, не давая себе времени на раздумья, принялся потрошить еще живою.

Срезал мясо с костей, вынул икру, печень, сердце и даже глаза. Все это он проделал с большой осторожностью, стараясь не наносить рыбе лишних повреждений.

Когда Козуми закончил, змея сама подставила голову под нож – один взмах, и соскользнуло обезглавленное тело с руки. Вырезал он у змеи все мясо и положил в разверзнутого лосося. Заместо рыбьей икры поместил икру, добытую из ящериц. Глаза поменял на жабьи, сердце – на взятую у акулы печень, а ту, что лососю принадлежала, подменил лягушачьей.

Долго работал Козуми и все ему казалось, что мертвый рыбий глаз опять на него косится, пристально за всем наблюдает.

Зашил Козуми рыбе брюхо и снова опустил ее в воду. Полежал лосось на дне, а потом раз – плавником дернул. Опустилось прозрачное рыбье веко, скользнуло по жабьему глазу да снова приподнялось. Задергалась рыба, песок вокруг себя взбивая, да поплыла к деревне, на Козуми даже не обернувшись.

А он остался стоять на берегу. Раздулся его лосось, раздобрел, была рыба как рыба, а стал гигант, которого издалека видать.

Как завидят такого рыбаки из деревни, непременно уловят, а потом вождю преподнесут по праву старшего. Будет у Мэтво роскошный ужин.

Жаль, одного он не узнает: что приложил к этому руку Козуми, племянник Луты-убийцы, брат несправедливо обиженной девушки.

Да оно и к лучшему. Довольно в племени об их семье дурной славы.

* * *

Козуми вернулся домой с рассветом. Мать еще спала, а Пета сидела на пороге, накинув одеяло на плечи, провожала ночь взглядом красных от усталости глаз.

– Напугал ты нас, братец.

– Нечего вам больше бояться.

Пета взглянула на него в непритворном ужасе:

– Что ты натворил, Козуми?!

– Ничего против воли духов. Или богов, сам не знаю. Не бойся, не ходил я в деревню.

Сестра поежилась, плотнее кутаясь в одеяло.

– Не врешь? Мама, когда ты за копье схватился, так растерялась, что и остановить тебя не посмела. А к ночи в деревню надумала идти, решила, что ты Мэтво пошел убивать и… – Голос ее оборвался, Пета быстро отвернулась, смахивая слезы.

Козуми устыдился. Присел рядом с сестрой, крепко обнял и сказал:

– Мне жаль, что я вас так напугал. Клянусь тебе, сестрица, и близко я к Мэтво не подходил и не подойду больше. Не понадобится.

И рассказал Козуме сестре о том, что сделал. Ни одной живой душе больше о том не поведал, даже матери, а Пете во всем признался.

Слушала его сестра, широко распахнув глаза да живот беспокойно поглаживая. Когда Козуми замолчал, Пета подбросила дров в костер и крепко задумалась.

– Вот, значит, как… Не знаю, братец, что напугало меня больше: что Мэтво решился нас извести или что ты у меня шаманом заделался.

– Не во мне дело, – убежденно произнес Козуми, – это все лосось, веришь ты или нет. Правду говорил отец: наше дело – дары у морей да рек забирать и в ответ им кланяться. Загордился Мэтво, хозяином себя возомнил, вот и получил по заслугам.

Пета глубоко вздохнула, помялась, что было ей несвойственно, и тихо спросила:

– А что будет дальше, ты знаешь?

– Конечно, – улыбнулся он, – я же великий шаман. Встанет эта рыба Мэтво поперек горла, как я и пожелал. Похоронят его со всеми почестями да выберут вождем Сикиса. А потом перед нами устыдятся, в деревню вернуться попросят. Давно пора, истосковалась мама по людям – как отца не стало, не мила ей сделалась наша уединенная жизнь. Да и ребенку твоему лучше в деревне расти. Не спорь, Пета, а на меня взгляни. Пусть он с рождения частью племени себя ощутит, не нужно ему быть чужим.

– А ты уйдешь, да?

Козуми долго смотрел сестре в глаза. Никогда раньше не говорили они о его мечте, юноша и вовсе полагал ее большим секретом, да только какие секреты от сестрицы?

– Уйду.

– Я буду очень скучать по тебе, Козуми.

– А я по тебе. И по матери, и по реке, и даже по отцовскому каноэ…

– Но ты должен идти.

– Верно.

Когда Чумэни вышла на порог, она так и застала их сидящими у погасшего костра. Крепко обнявшись, тихо плакали брат с сестрой. Не выдержала Чумэни и сама пустилась в слезы, хоть и не знала пока, что оплакивает.

* * *

А дальше было так, как сказал Козуми.

Не смогли рыбаки упустить такой добрый улов. Долго не давался им лосось, прежде чем увязнуть в сетях. Положили его к ногам Мэтво с большими почестями: по руке лук, по бойцу копье, по вождю обед. Никто в племени не решился бы вперед него прикоснуться к такой рыбе.

Вождь объявил потлач.

Высок был костер, шумен смех, ломился стол от яств. Когда поставили перед Мэтво блюдо с запеченной рыбой, он держал речь. Говорил, что духи на его стороне, не допустят они наговоров: его, вождя, волею реку едва вспять не обратили, а она ему в ответ оказала почести великие.

Отрезал Мэтво кусок собственным ножом, который ему от предыдущего вождя перешел, расхвалил рыбу да так в одиночку ее и съел. Будто племя не знало, как велики его аппетиты.

Всю ночь промучился, а к утру помер.

Не успели его схоронить, как Сикис велел снять сети с реки. Никто не посмел его ослушаться, хотя о выборе нового вождя старейшины еще даже не заговаривали.

На следующее утро Сикис в сопровождении Маконса и еще нескольких воинов пришел к дому Чумэни. Принесли они угощения, долго говорили, просили прощения за нанесенную обиду.

Звали обратно в деревню.

Простившись с гостями, Козуми с матерью и сестрой уселись за стол. Последний раз обедал юноша под крышей дома, в котором вырос. Пета была тиха и молчалива, Чумэни, наоборот, говорила больше обыкновенного. Начала было просить сына дождаться рождения ребенка, но Пета властным движением ее остановила.

– Козуми достаточно ждал. Не ты ли, мама, говорила, что у каждого своя дорога? Его путь ведет вдаль от этих мест. Слишком долго мы были брату обузой.

Козуми хотел было возразить, но Пета и его оборвала:

– Знаю я, братец, что ты нас любишь, и обидеть тебя не хотела, но сказала как есть: давно бы пустился ты в странствия, если бы не мы. Хватит об этом, мама.

Чумэни ее послушала. Когда на рассвете следующего дня Козуми помог им собраться и донести тюки до границ деревни, дело с его уходом уже считали решенным. Не стала мать мучить сына слезами и упреками, только нож протянула отцовский, с которым до той поры сама ходила:

– Береги его, сын. Вспоминай отца, меня вспоминай, сестру. Когда-то и моя мать проводила сыновей, да так больше их и не видела. Может, и мне случится повторить ее судьбу. Если так – ты себя не мучай. Я тебя отпускаю, Козуми.

Пета крепко обняла брата и улыбнулась:

– И я тебя отпускаю, – она наклонилась к нему и, чтобы мать не услышала, прошептала: – Шли мне весточку с птицами, великий шаман Козуми.

– С птицами я не умею, только с лососем, – в тон ей чуть слышно ответил он.

Брат с сестрой еще долго стояли, обнявшись и смеясь.

Уходил Козуми, не оборачиваясь: чего сердце рвать и им, и себе. В деревню не заглянул даже – на что она ему?

На прощание пошел к реке. Последний раз огладил рукой деревянное брюхо отцовского каноэ, взглянул на пологие берега, прислушался к журчанию воды да так вверх по течению и пошел.

Река провожала Козуми до самых гор. Прощально качались на ветру высокие травы, печально смотрели ему вслед пугливые рачки из-под камней, да выныривал иногда из воды, блестя на солнце серебристой чешуей, лосось.

Моема с нежностью смотрит на сына. Хорошо известны ей его мысли, и радуется мать, что ребенок ее с детством не до конца простился. Не выпало на его долю пока потерь и горестей – так успеется, боги ими никого не обижают.

Дочери вождя выходят к костру, оправляя нарядные платья из кедровой коры. Лица их закрыты деревянными масками лисиц да птиц, живущих только в воображении. Принимаются они танцевать, стараясь на брата лишний раз не глядеть. Торжественная у них роль, а самим смешно. Пляшут вместе с ними языки пламени, чернее ночи на фоне него распущенные волосы девушек. Гости поют им песню.

Наконец вождь дает добро – можно начинать пир.

Быстро набив животы, дети крутятся за спинами взрослых, слушают разговоры, малыши просят байку про Ворона.

Старый Кваху их поддразнивает, громко отказывается, просит оставить его, немощного, в покое, а потом сдается.

– Было это в те времена, когда Куати еще не пришел в наши земли, а животные были подобны людям. Раз отправился Ворон по лесам бродить да встретил сестру свою Ворону. Наловила она рыбы, побросала в короб за спиной и домой торопилась. Стал ее Ворон просить поделиться с ним угощением, но Ворона его повадки хорошо знала: одной рыбкой от него не откупиться, все съест подчистую. Отказала она ему, а Ворон ей и говорит: «У тебя короб расстегнут, дай застегну».

Дети смеются над глупой Вороной.

– Вытащил Ворон у сестры из короба всю рыбу, а чтоб не заметила, камней речных в него набросал. Идет та домой, короб ей спину ломит, а она радуется – какой богатый улов дочерям несет! Насилу до дома добралась. Ставит короб перед своими дочерями, говорит: «Смотрите, как мать вас любит!» Распахнули те короб, запах реки учуяв, а внутри ил да камни. «Такой любовью сыт не будешь, мама!»

Малыши снова принимаются хохотать.

– Поняла Ворона, что обманул ее брат, говорит дочерям: «Ступайте к дяде да просите у него свою долю!» Ворон как раз жаркое затеял. Пришли к нему племянницы и давай рыбу требовать. Он им и говорит: «Угощу, не обижу, да не готово еще жаркое! Возвращайтесь, как солнце сядет, – пировать будем!» В мать пошли дочки, поверили Ворону. Выпроводил он их из дому да на еду накинулся. Ел, ел и сам уже был не рад, да делиться не хотелось. Возвращаются девушки, видят: сидит их дядюшка на скамье, еле дышит. «Где наше жаркое, дядюшка?» – «Выпарилось ваше жаркое!» – ответил им Ворон.

Дети хлопают в ладоши и требуют еще сказку. Как им отказать?

– В другой раз пришел Ворон в гости к Тюленю: старинные они были приятели. Гостя угощением надо привечать – ох и любит Ворон ходить по гостям! Принялся Тюлень готовить ему обед. Огонь развел, рыбу на стол поставил да жену свою позвал. Пришла та, подала ему нож. «Становись спиной, жена!» – сказал Тюлень да сделал ей на спине надрез. Сцедил в кувшин жиру, на огне подогрел да перед Вороном поставил. Любите макать рыбу в тюлений жир?

Дети согласно закивали: вкусно, пару кусочков съел – и уже сыт.

– Вот и Ворон любил. Первое дело для него – вкусно поесть, второе – за кем-нибудь повторить. Поблагодарил он Тюленя за угощение да на следующий день к себе обедать позвал. Пришли Тюлень с женой, выставил Ворон на стол рыбу и говорит своей жене: «Становись ко мне спиной!» Послушалась она мужа. Полоснул ее Ворон по спине – и как хлынет кровь! Весь пол в доме залила, то-то Тюлень с женой хохотали.

Один из малышей хитро спрашивает:

– А Ворон только за Тюленем любил повторять? А за Медведем?

Кваху кивает и гладит его по голове. Волосы у мальчишки мягкие, точно шерсть у щенка на брюшке. Старик вспоминает, как совсем недавно гладил по голове Аскуку, и его волосенки тоже были мягкие да пуховые, а сейчас вот празднуют, что он мужчиной стал. Грустно становится Кваху, замолкает он, но сам себя одергивает: чего детей печалить?

– И за Медведем. Пришел Ворон к другому своему приятелю, Медведю, стал ждать угощений. Тот поставил на стол сушеную рыбу, а сам развел костер, пару палок возле него воткнул, а третью поверх них положил. Сел Медведь у костра, закинул ноги на палку, а под них чашу подставил. Разогрел огонь его ноги, потек с них жир. Медведь знай себе улыбается, с Вороном болтает. Набрал жиру полную чашу и на стол поставил – рыбу в него макать.

Запомнил Ворон его способ жиру добыть, позвал на другой день к себе Медведя. Костер подготовил, палки заранее отыскал, чашу у жены выпросил побольше. Уселся, ноги над костром закинул, велел жене сказать, когда наполнится чаша. Медведь встал в сторону, смехом давится, кулак кусает. «Ну что, жена? – спрашивает Ворон. – Полна чаша?» – «Ни капельки пока не пролилось!» Подождали. «Сейчас-то, верно, через край хлещет?» – «Пусто!» Решил Ворон еще подождать. Чувствует, ноги ему печет, но терпит. Когда стало совсем невмоготу, воскликнул: «А сейчас как, жена?» – «Сейчас? Ноги у тебя почернели да от огня скривились, дурак ты старый!» – с хохотом ответил Медведь. Вскочил Ворон, глядит – и правда! Совсем обуглились ноги, загнулись в сторону, как опаленные травинки. С тех пор Ворон давно птица, а ноги у него все черные да кривые. А сейчас ступайте!

Дети благодарят Кваху и бегут дальше играть. Потлач для них – повод вкусно поесть да сказки лишний раз послушать. Кваху думает, что не чувствуют дети праздничного духа, потому как сами они – нескончаемый праздник.

По соседству молодые мужчины спорят о том, как лучше выбирать дерево для каноэ. Горячатся, голоса повышают, а потом решают спросить у Канги, главного мастера в этом деле.

Тот подпирает подбородок скрещенными пальцами. Мощные у него руки, да все сломаны не по разу, на каждом пальце будто по узелку завязали. Он слушает спорщиков внимательно, не перебивая, наконец говорит:

– Пустое это все. К югу ли, к северу ли мох на стволе растет, есть ли рядом багульник или медуница – все это приметы для тех, кто по лесу с открытыми глазами ходит, а все одно ничего не видит. Дерево, оно само подскажет, можно ему переродиться в каноэ или нельзя. Бывает, смотришь на ствол и уже результат работы своей видишь, а хочешь коснуться его рукой – и чувствуешь, будто отталкивает он ее. Не хочет дерево становиться каноэ, так и принуждать его не надо. А бывает, идешь по самому побережью, вроде случайно к дереву подошел, коры его коснулся – и себе не поверил! Течет она под пальцами, как вода, и пахнет рекой, а не океаном, хотя где ближайшая река-то? Значит, само позвало, просит топора, доброе будет каноэ.

– Канги, а правда, что к срубленному дереву целый день подходить нельзя?

– Правда. Силы в деревьях побольше, чем в нас будет. Не забрать ее никаким топором, лишь дать в землю уйти. Только мало будет одного дня доброму дереву, лучше два, а то и три подождать.

– А длину как измерить? – робко спрашивает подошедший на раскатистый голос Канги младший сын вождя.

– Это просто. Встань прямо, руки в стороны раскинь – будет то, что мастера зовут «отрез». Хорошее речное каноэ аккурат длиной в три таких отреза. После того как длину отмеришь, дерево надвое расколи. Начинай всегда с сердцевины. Пока ее не вырежешь, кверху дном не переворачивай. Но этому всему научиться просто: раз не выйдет, два не выйдет, а потом рука чувствовать начнет. Самое сложное – огнем его закалить…

Канги замолкает, и возле него повисает тишина. Затаили мужчины дыхание: вот оно, мастерство. Подумав, тот говорит:

– Я свое первое каноэ хорошо помню. Доброе оно было. Дерево само меня к себе позвало, я б его на той поляне и не приметил. Помню, как бережно рубил дрова для костра, лучшие отбирал. Как раскладывал костер в точности как учитель объяснял. И как ставил над ним каноэ, тоже помню. Летний был вечер, теплый и безветренный, и ночь за ним пришла ясная и тихая. Ровно горел огонь, спокойное было пламя, не добела раскаленное, а мягкого красного цвета. Долго я им любовался, а потом спать пошел, уверенный, что огонь и без меня управится.

Канги снова замолчал ненадолго.

– Управился. Остались от моего каноэ одни головешки. Плакал я над ним, как над ребенком, и до сих пор вспоминаю. Знаю – закали я его правильно, не брось один на один с пламенем, и стало бы оно лучшим из того, что я делал. Лень меня погубила. До сих пор перед тем кедром стыдно.

Мужчины смущенно переглядываются. Над Канги смеяться и помыслить никто не может, но представить его плачущим над каноэ соплеменники не в силах. Да и что над ним плакать? Времени потраченного жалко, это да, но руки на месте, топор на поясе, а деревьев в лесу…

И только младший сын вождя смотрит на Канги печальными глазами. Кажется ему, что видит он старого мастера молодым, на коленях у груды золы стоящим и горько плачущим над лучшей своей работой, которую мир так и не увидел.

Канги чувствует на себе его взгляд. Он давно не берет учеников, но если попросится к нему младший сын вождя – не откажет. Отцу бы его легко отказал, вздумай тот за сына просить, не побоялся бы, а мальчишке придется давать согласие.

В самом конце длинного стола девушки сбились в кучку над тарелкой ягод. Клюют, как птички, озираются на матерей и шепотом рассказывают друг другу историю о влюбившейся в мертвеца Хонови. Хихикают, краснеют, толкаются локтями. Матери все видят, но молчат, любуются своими пташками, вспоминают, как сами когда-то, сбившись в уголок на празднике, представляли себя героинями сказок – то Лукавой Сиху, то Прекрасной Иоки…

И только старая Аяш незаметно выскальзывает из-за стола, опять унося камас в горсти. Не было еще в племени человека, который не удивлялся бы плавности старухи. С виду она большая и неповоротливая, а двигается легко, точно рыбка в воде.

Давно смолкли голоса за спиной Аяш, идет старуха лесной тропой, хорошо каждому в племени известной. Да только никому, кроме нее, не придет в голову в такой день ею ходить. Потлач принадлежит живым.

Аяш идет навестить мертвых.

Не прошло и года, как не стало Макои, старой ее подруги. Тяжелую жизнь она прожила и старость встретила в одиночестве. Рано ушел Мизу – вдвоем они по нему плакали. Аяш любила его по молодости так, что дышать при нем не могла, но не случилось. Винить Макои ей и в голову не приходило, лишь одного было жаль – не лежало у той к мужу сердце. Был он ей добрым другом, а кто у Макои жил в мыслях, Аяш и не ведала. Может, первый муж, рано ушедший, кто знает? А вот дочь их с Мизу, Олате, Макои больше других детей любила. Как хоронили ее, в могилу хотела броситься, а потом ничего… Внук у нее остался, зять, да только и они сгинули, но эта история точно не для дня, в который вождь объявил потлач.

Аяш раскладывает подношения к могилам друзей. Делится с ними праздником, ясным солнечным днем, застольным смехом, шутками, танцами.

Сама к ним пока не просится – успеется. Устала она от долгой зимы, а от жизни уставать так и не научилась. Хочется старухе дождаться лета, и едва теплое солнце, касаясь ее морщинистого лица, обещает: лето будет.