Всякому, кто берется писать о А. А. Максимове, неизменно приходится столкнуться с крайним дефицитом биографических данных и с гигантскими, часто странными лакунами, а то и с откровенным мифотворчеством. Отчасти это связано, вероятно, с тем, что этот ученый отличался крайней закрытостью и оставался «человеком в футляре» даже для ближайшего окружения. По этой причине мы имеем очень немногочисленные и в основном внешние впечатления о Максимове, отраженные в воспоминаниях знавших его людей. С другой стороны, Максимов, как эмигрант, был в СССР на положении персоны нон грата (хотя этот статус не стоит чересчур пре увеличивать), и мысль о публикации сборника избранных сочинений (как это было сделано для «первого советского гистолога» А. А. Заварзина) или биографической книги любому чиновнику показалась бы откровенно нелепой (показательно, что вся советская литература о Максимове ограничивается отдельными статьями 1920-х и 1970–1980-х годов). Новое же отечество Максимова, США, никогда не считало его своим классиком (в отличие, например, от приютившей И. И. Мечникова Франции) и прагматично ограничилось лишь изданием наиболее коммерчески значимой части наследия – учебника гистологии для врачей[4]. Выходит, что ситуация с Максимовым вполне естественная, ведь никаких поводов для глубоких изысканий в отношении его биографии раньше просто не возникало. Это несколько напоминает историю математика Эвариста Галуа, интерес к которому возник также спустя много десятилетий после смерти и биография которого столь же загадочна и содержит множество лакун.

Особенно густым туманом покрыто все, что связано с семьей и ранними годами жизни А. А. Максимова. Удивительное начинается с самого первого и, казалось бы, простого пункта – с точной даты рождения. В автобиографии (Curriculum vitae), приложенной к докторской диссертации, Максимов сообщает, что он родился в семье купца, православного вероисповедания, в 1874 г. {13}. Некоторые источники, в частности, некролог, написанный учеником Максимова по Военно-медицинской академии (ВМА) Н. Г. Хлопиным, уточняют дату рождения – 4/17 февраля [132]. Надо полагать, что во время написания некролога Хлопин имел перед собой все необходимые документы архива кафедры гистологии ВМА. Однако десятилетия спустя заведующий той же кафедрой – А. А. Клишов – тоже пишет статью о Максимове. И даже печатает ее в том же самом журнале, где опубликован некролог за подписью Хлопина, в «Архиве анатомии, гистологии и эмбриологии». И в списке литературы у Клишова есть ссылка на этот некролог. Но вот странность: дата рождения Максимова в статье Клишова указана иная – 4/16 февраля 1874 г. [43]. Можно было бы счесть причиной этого различия банальную опечатку, если бы публикации в западных журналах [148, 155, 156, 158, 170, 196, 197], первоисточником которых является некролог за авторством чикагского ученика Максимова Уильяма Блума [152], не указывали радикально иную дату – 22 января. Та же дата стоит и в краткой биографической справке, приложенной к каталогу фонда Максимова в архиве Чикагского университета [189]. Еще иногда называют дату 3 февраля [44] или 3 февраля / 22 января [141]. Точку в этой истории, по-видимому, поставил Р. В. Деев [31], который впервые указал дату рождения (22 января) со ссылкой на первоисточник – разысканное им метрическое свидетельство о рождении и крещении А. А. Максимова [55].

Трудно сказать, с чем связана путаница с датой рождения, но вероятнее всего, с непривычкой к новому календарю в 1929 г., когда родоначальник путаницы Хлопин писал некролог. Крещен А. А. Максимов был 10 марта 1874 г. в Екатерининской церкви при Императорской академии художеств [55]. Этот последний момент нельзя не счесть символическим: как будет видно далее, крещен был один из выдающихся художников, хотя и специфического, гистологического толка.

Факт рождения в семье купца был указан в автобиографии самим А. А. Максимовым (а не в семье служащего, как это указано в [44]). Иногда, без ссылки на источник, пишут, что его отец был зажиточным купцом [40, 141] (даже 1-й гильдии [140]), а иногда сообщают, что практически никаких сведений о его родителях не сохранилось [21]. И, что удивительно, никогда не указывают ни имен родителей, ни точного места рождения Максимова. О членах семьи иногда говорят, что Александр был вторым ребенком, родившимся после сестры Клавдии, которая на пять лет старше его [21, 170].

Однако автору удалось установить, что все эти утверждения ошибочны. Дело в том, что все предыдущие биографы А. А. Максимова (кроме Р. В. Деева) не только не затрудняли себя поисками документов в архивных фондах, но и почему-то не принимали во внимание тот факт, что в дореволюционные времена в столице России регулярно издавалось огромное количество всевозможных периодических справочников – о лицах, недвижимости, учреждениях и прочем, поскольку иные способы поиска контактных данных и информации для частных лиц были недоступны. И для поиска сведений о семье А. А. Максимова оказалось достаточным просто перелистать несколько этих изданий. Сегодня такие справочники оцифрованы, их можно найти в интернете. В частности, среди них есть «Справочная книга о лицах С.-Петербургского купечества и др. званий, получивших свидетельства и билеты по 1 и 2 гильдиям на право торговли и промыслов в С.-Петербурге». Если мы раскроем том этого справочника за 1875 г. [118] (год спустя после рождения А. А. Максимова), то в алфавитном перечне купцов 2-й гильдии на с. 388 прочтем: «Максимов, Александр Максимович, 53 лет, в купечестве состоит с 1871 года, Жит.: Вас. Ч. 1 уч. в доме № 32 по 5-й линии. При нем состоят: жена второго брака Вера Петровна, от второго брака сын Александр 10 месяц., дочери Евгения и Клавдия и дочь жены Вера Николаевна Савельева (807)». Цифра в скобках обозначает номер свидетельства на право торговли.

Других купцов Александров Максимовых, имеющих, кроме того, сына Александра 10 месяцев (справочник, очевидно, составлялся по данным, актуальным на конец предыдущего года) и дочь Клавдию, в справочнике не имеется. Нет никаких сомнений, что это и есть отец А. А. Максимова. Более точные данные о возрасте домочадцев находим в томе за 1877 г.: главе семейства 55 лет, жене – 38 лет, сыну – 3 года, дочери Евгении – 8 лет, дочери Клавдии – 6 лет, падчерице – 18 лет. Интересно, что при первом упоминании А. М. Максимова в Справочной книге (1872) [116] никакие члены семьи не числятся – что, очевидно, связано с неполнотой поданных им сведений.

По справочнику можно (с помощью простой арифметики) предположительно установить и годы жизни Александра Максимовича, поскольку в последний раз он упоминается в томе за 1886 г.: 1821–1886. Интересно, что кроме Александра Максимовича в справочнике имеются еще 8 других купцов Максимовых (все 2-й гильдии), причем трое из них имеют отчество Максимович. Примечательно и то, что все остальные купцы Максимовы значительно моложе отца Александра Александровича и имеют более раннюю дату вступления в купечество. Трудно сказать, являются ли они родственниками (братьями) или просто все принадлежат к первому поколению выбившихся в купцы крестьян, получивших фамилию по имени отца и потому сходную с отчеством. Отметим, что даже в самом раннем доступном томе справочника – за 1865 г. [114] – нет никаких упоминаний о купце Максиме Максимове. Чем занимался А. М. Максимов до того, как стал самостоятельным купцом, неизвестно. Возможно, помогал вести дела кому-нибудь из своих более успешных родственников, уже бывших купцами.

Примечательно и другое. Обычно в краткой справке наряду с членами семьи и местом жительства указывается также и род торговли, а часто и недвижимость, которой владеет тот или иной купец. Ничего подобного нет ни в одном из томов, где присутствуют сведения об отце Максимова, только сказано, что образование он получил в частном учебном заведении (в справочнике за 1886 г.) [123], хотя упоминается и о домашнем образовании (в издании 1877 г.) [120]. В период с 1871 по 1886 г. (год последнего упоминания) неоднократно меняется и адрес семьи Максимовых. Из дома № 32 по 5-й линии Васильевского острова (где Максимовы жили по крайней мере с 1871 г., а значит, именно здесь и должен был родиться сын Александр) они переехали в дом № 116 по Невскому проспекту (1875), затем в № 11 по Большому проспекту (1876), № 18 по 1-й линии Васильевского острова (1881) и в дом № 30 (1884) там же [117–124]. Нет никаких сведений о том, что именно послужило причиной переезда в каждом случае – коммерческие успехи (это вероятно при переезде на Невский проспект) или, наоборот, финансовые неурядицы (например, с этим может быть связано возвращение на Васильевский остров). Однако такая частая смена адресов говорит о том, что отец А. А. Максимова не имел своего дома в Санкт-Петербурге и был вынужден снимать жилье, а также и о том, что его финансовое положение не было стабильным. На момент последнего упоминания в справочнике (на момент смерти?) он так же, как и прежде, оставался купцом 2-й гильдии.

Сама по себе принадлежность к 2-й гильдии еще ничего не означает, это очень разнородная группа предпринимателей, включавшая и вполне успешных коммерсантов, и таких, дело которых балансировало на грани разорения. Трудно, однако, считать человека без собственного дома и к рождению сына только три года как вступившего в купечество (заметим, на 50-м году жизни) «зажиточным купцом». Между прочим, отсутствие у Максимовых своей жилой недвижимости подтверждается также и тем, что они не числятся в справочнике домовладельцев Санкт-Петербурга (например, за 1892 г.) [113].

Дом № 32 по 5-й линии Васильевского острова, где родился А. А. Максимов.

Фото автора и А. С. Птицына, 2020 г. Дом существовал уже в 1770-х гг. как одноэтажное здание на полуподвале, таким он оставался и в 1874 г., когда родился Максимов [12, 62]

Не лишним будет заметить, что смерть (или, что очень маловероятно, уход от дел) отца А. А. Максимова наступила в год, когда сыну исполнилось 12 лет, и едва ли семья, кормилец которой умер или ушел на покой, могла процветать. Не в этом ли следует искать причину нескольких характерных черт и привычек Максимова, которые, как известно, формируются с детства? Ведь от непростого, но амбициозного прошлого его семьи ему могла достаться не только привычка к купеческому пробору на голове, анекдотичному для профессора-медика (да еще и военного, для которого должно быть правилом презирать торговцев), но и, например, чрезвычайная скрытность относительно скромной, совсем не аристократического масштаба жизни за нарочито шикарным фасадом. Впрочем, имеются свидетельства, правда, на уровне слухов, что от родственников («тетушек») Максимов унаследовал значительные капиталы[5]. Свою роль могли сыграть и сословные предрассудки: купечество, какими бы капиталами оно ни обладало, все равно не могло быть поставлено в один ряд с аристократией, внешний шик коммерсантов нередко бывал попыткой скомпенсировать социальные комплексы.

Так что же нового удалось узнать, листая и сопоставляя между собой все эти многочисленные статьи и некрологи в медицинских журналах и справочники полуторавековой давности? Довольно немало.

Александр Александрович Максимов родился 22 января 1874 г. в Санкт-Петербурге. По-видимому, это произошло в доме № 32 по 5-й линии Васильевского острова (дом сохранился, хотя и несколько раз перестраивалcя). Мальчика крестили 10 марта в Екатерининской церкви при Императорской академии художеств. Будущий ученый рос в семье уже пожилого отца Александра Максимовича Максимова, только-только выбившегося в купцы, и матери Веры Петровны, которая была моложе мужа на 17 лет. Для обоих родителей это был уже не первый брак. Вера Петровна, очевидно, впервые вышла замуж за некоего Николая Савельева, судя по годам первой дочери, в возрасте около 20 лет. Александр был вовсе не вторым, а третьим или даже, если считать падчерицу, четвертым (и, по-видимому, последним) ребенком в семье. Кроме него, в семье было еще три девочки – уже взрослая единоутробная сестра Вера, старшая (на 5 лет) сестра Евгения (никогда не упоминаемая биографами) и значительно более близкая по возрасту Клавдия (которая была старше Александра всего на 3 года, а не на 5 лет[6]). Не удивительно, что именно с последней у Александра в дальнейшем сложились самые тесные отношения. В финансовом плане семья жила неровно: нередко отцу улыбалась удача в делах, но за ней все-таки следовали спады (хотя едва ли дело доходило до нужды), и в конце концов, когда Александру исполнилось 12 лет, купеческий статус семьи окончился, вероятно, по причине смерти отца.

Отец А. А. Максимова, писавший о себе в справочнике то как о человеке с домашним образованием, то с образованием, полученном в частном учебном заведении, по-видимому, этого своего образования стыдился, и потому Александр был определен в легендарную частную немецкую школу К. И. Мая. Она была удобна еще и тем, что располагалась на Васильевском острове (10-я линия, дом № 13) [15, 110].

Школа имела три отделения: небольшое коммерческое, с углубленным изучением английского языка, реальное – с акцентом на естественные науки, французский и немецкий языки, но без права поступления в университет (а только в высшие специальные заведения вроде технологического или горного институтов) и гимназическое, с латынью и греческим, дающее право на дальнейшее обучение в университете. По общим отзывам, это было весьма нестандартное первоклассное учебное заведение (с лозунгом «сперва любить, потом учить»), в котором обучалось довольно много детей успешных разночинцев. Так, в частности, ту же школу (но несколько позже, и не гимназическое, а реальное отделение) окончил классик советской гистологии А. А. Заварзин [61]. Вообще же список выдающихся деятелей, вышедших из этой школы, весьма велик [15]. Популярность и престиж данного учебного заведения, вероятно, повлияли на решение «купца православного вероисповедания» отдать своего сына в «немецкую» гимназию (а не в какое-нибудь коммерческое училище), ассоциирующуюся скорее с иноземцами-лютеранами. Даже если у семьи не всегда было благополучно с финансами, на образовании, по-видимому, решили не экономить.

Важным преимуществом гимназии К. И. Мая являлся сильный акцент на изучении иностранных языков, особенно немецкого (на котором велось преподавание), – основного языка науки того времени. Свободное владение этим языком явилось ключевым условием, позволившим выпускникам школы (не только А. А. Максимову, но и А. А. Заварзину) публиковать статьи в журналах высшего ранга (например, в таком чрезвычайно требовательном к объему и качеству издании, как «Архив микроскопической анатомии» («Archiv für Mikroskopische Anatomie»)) и легко конкурировать с европейскими коллегами. Это, вопреки стереотипу, тогда вовсе не было банальностью, и, например, соученик Максимова по Военно-медицинской академии профессор-хирург В. А. Оппель в своих мемуарах с досадой жаловался на невозможность непосредственного контакта с зарубежной наукой по причине недостаточного владения языками [67].

О гимназических годах А. А. Максимова почти ничего не известно, за исключением того, что он окончил гимназию первым из учеников, с золотой медалью {13} и в восьмом (выпускном) классе его балл, судя по сохранившемуся в архиве классному журналу, составлял 4,69 [31, 110]. Такой балл считался чрезвычайно высоким, и немногие ученики могли им похвастаться [31, 110]. Никаких воспоминаний одноклассников о Максимове в гимназическую пору не сохранилось, но, судя по его скрытности, проходящей главной чертой характера через всю жизнь, вряд ли стоит предполагать наличие у Александра теплых отношений с кем-либо из них. Нет и никаких свидетельств относительно увлечений Максимова чем-либо или кем-либо. Скорее всего, сосредоточенность на себе и на своих успехах в учебе не оставляла для этого ни сил, ни времени.

Если исходить из утверждения, что А. А. Максимов происходил из семьи зажиточного купца, то трудно понять, почему гимназия и Военно-медицинская академия, а не коммерческое училище (которое, наряду с реальным училищем, имелось в составе школы К. И. Мая) были выбором для единственного сына в этой семье. Другое дело, если полагать, что коммерческая деятельность, доставившая гораздо больше хлопот и разочарований, чем прибыли, не рассматривалась семьей А. А. Максимова как надежное занятие, по крайней мере в сравнении с профессией успешного врача. В таком случае выбор Императорской Военно-медицинской академии кажется совершенно очевидным. По имеющимся сведениям, Максимов был принят в качестве своекоштного студента, т. е. обучающегося на свой счет и не получающего казенной стипендии от Академии [78]. Это, однако, не означает, что он действительно учился только на средства своей семьи. В протоколах Конференции ВМА сохранилась запись о том, что во время всего обучения студент А. А. Максимов получал именную «стипендию Дуброво», которую он после окончания курса просил сохранить за ним на время прохождения докторантуры (эту просьбу Академия удовлетворила) [78].

К счастью, в отличие от гимназических лет, годы пребывания А. А. Максимова в Академии нашли отражение в воспоминаниях сокурсников, и, в первую очередь, в превосходных мемуарах В. А. Оппеля, которому принадлежит, пожалуй, наиболее рельефный «портрет» Александра: «Среди новых товарищей некоторые бросались в глаза. Удивительно, что глаз сразу отличает в толпе – а ведь сумма студентов также представляет собой толпу студентов – выдающиеся фигуры. На первом месте по своей оригинальности стоял А. А. Максимов. Его быстро узнала вся Академия. В университете в то время появились так называемые белоподкладочники. Это были студенты преимущественно юридического факультета, которые носили сюртучки с иголочки, сюртучки обязательно на белой подкладке. У этих студентов грудь всегда была колесом, шпага широкая и длинная, как меч, далеко выглядывала за полу сюртука. Студенты эти фланировали по Невскому и набережной, наводняли театры и концерты, болтались целый день по визитам, проводили ночи на балах. Их идеалом были офицеры Конного или Кавалергардского полков. Этих студентов звали „белоподкладочники“. В этом роде, но не совсем, был Максимов.

Императорская Военно-медицинская академия. Фото 1914 г.

(https://commons.wikimedia.org/wiki/File: Vma_by_Bulla.jpg)

Совсем мальчишка – он был самый молодой студент в Академии – он был всегда с иголочки одет, всегда носил шашку. Он с уважением относился к форме, таким он остался до сих пор. Насмешки его не трогали. Он был слишком убежден в своей правоте, чтобы изменить своим привычкам и взглядам. В противоположность „белоподкладочникам“, Максимов был лучшим студентом на курсе по учению. Гимназию он кончил с золотой медалью. Академию окончил первым. Так с первого курса и было видно, что он кончит первым. Всегда на первой скамейке, всегда с тетрадками, чуть ли не самый аккуратный посетитель всех лекций, Максимов резко выделялся своей оригинальностью. И нужно было быть случаю, который он до сих пор с досадой вспоминает. Будучи аккуратен к форме, конечно, Максимов был аккуратен и в отдании чести. Однажды, когда он шел с группой студентов с одной лекции на другую, по Нижегородской, по которой студенты шли, проезжал Пашутин [начальник Военно-медицинской академии. – В.М.]. Студенты не отдали чести. Не отдал чести и Максимов, причем не отдал только потому, что не заметил начальство. Начальство же заметило непочтение. Оно остановило извозчика, подозвало студентов, и вот Максимова отправили в комендантское. Вышло совсем глупо. Но отсидеть пришлось» [67, с. 135–136].

«По вечерам шли практические занятия по диагностике. Велись они большею частью помощниками Чудновского. Мы усердно слушали больных, прислушиваясь к шумам сердца, учась различать „бронхиальное“ дыхание от „везикулярного“ и „жесткого“. В палатах полутьма, часть больных на койках, страдают, часть больных полусидит. Все таинственно. Подводит ассистент к одному больному, подводит к другому. Показывает чахоточных, учит выстукивать, учит ощупывать. Мы старательно и серьезно следуем из палаты в палату. Вспоминаю при этом Максимова. Он занимался в той же группе, в которой и я. Максимов с первых курсов решил, что врачом-практиком он не будет, что его сфера – гистология и патологическая анатомия. Потому он к больным относился с некоторой – как бы это сказать – с некоторой не то боязнью, не то брезгливостью. Он, прежде чем выслушивать больного, клал свой чистенький носовой платок на тело больного и только после этого прикладывал свое ухо, если выслушивание шло просто ухом. Если выслушивание происходило с помощью стетоскопа, то тогда наш Максимов смело клал конец трубки на больного» [67, с. 200–201].

Этот психологический портрет Максимова кажется настолько ярким и исчерпывающим, что к нему не требуются какие-либо дополнения. Это явно аутическая личность, со всеми характерными атрибутами данного типа. Не удивителен и отказ от клинической карьеры, для успеха в которой эмпатия и коммуникабельность (напрочь отсутствующие у аутистов) куда важнее способности к углубленному анализу (которые как раз являются сильной стороной аутических личностей). А вот патологическая анатомия и тесно связанная с ней гистология, дающие огромный простор для сугубо индивидуального и кропотливого научного творчества, и к тому же доставляющие огромное эстетическое наслаждение своими микроскопическими картинами, как раз в наибольшей степени соответствуют склонностям и характеру аутистов. Между прочим, именно эти специальности до сих пор являются своеобразными «ловушками» для личностей аспергеровского типа, выбравших медицинскую профессию [165], и случай Максимова прекрасно укладывается в эту тенденцию.

В формальной автобиографии А. А. Максимов упоминает, что помимо гистологии на первом курсе его увлекала ботаника {13}. Это увлечение не вылилось в серьезное научное творчество, но, по-видимому, интерес к ботанике у Максимова сохранялся на протяжении всей жизни. В воспоминаниях Маргарет Блум (жены ученика Максимова Уильяма Блума) есть свидетельство, что во время совместного отдыха в Швейцарии Максимов обожал удивлять своих спутников, называя по-латыни разные встречавшиеся на их пути растения [158][7].

Профессор К. Н. Виноградов

(https://commons.wikimedia.org/wiki/File: Vinogradov_Konstantin_Nikolaevich.jpg)

Занятиями А. А. Максимова по патологической анатомии руководил профессор Константин Николаевич Виноградов. Это был типичный для того времени представитель своей профессии – крепкий специалист-профессионал, однако без склонности ставить и решать оригинальные научные задачи. Основные работы Виноградова были посвящены патологоанатомической казуистике. Главное его достижение – своего рода подарок судьбы. Уехав из столицы на профессуру в только что открытый Томский университет (для многих сотрудников переполненных столичных кафедр в то время это был единственный способ получить профессорское место), он за два года пребывания там описал новый тип гельминта человека – сибирскую, или кошачью двуустку (Opisthorchis felineus). Это был первый случай описторхоза у человека, случайно обнаруженный на вскрытии, и именно благодаря этой работе [19] имя К. Н. Виноградова до сих пор упоминают в специальной литературе. Такой же была и его докторская диссертация, которая представляет собой подробное описание единичных случаев сапа и сибирской язвы [18]. И нет ничего странного, что первые работы Максимова, которые вышли из лаборатории Виноградова, также посвящены детальному описанию случаев редких патологоанатомических изменений, найденных при вскрытии.

Именно к такого рода публикациям принадлежит самая первая работа А. А. Максимова «К вопросу об ангиомах гортани». Она была представлена академической Конференции в 1894 г. и опубликована в газете «Врач» в 1895 г. {1}. За эту работу автор удостоился премии «имени профессора, действительного статского советника Т. Иллинского» {13}[8].

Одновременно с учебой в Академии и обработкой секционного и операционного материала Максимов выполнил свое первое довольно крупное морфологическое исследование экспериментальной патологии – «Гистогенез экспериментально вызванного амилоидного перерождения печени у животных». Это исследование имеет сразу несколько черт, типичных для последующих работ Максимова: изысканную гистологическую технику, детальность описаний, исследование на животных из разных классов позвоночных, интерес к субклеточным структурам, и, конечно, очень хорошо выполненные цветные таблицы рисунков описанных структур. Оно было напечатано в год выпуска из Академии в первом томе только что организованного «Русского Архива патологии, клинической медицины и бактериологии» (1896) {3} и подано на конкурс Конференции ВМА (под девизом «Aller Wahrschein-lichkeit nach wird sich das Gebiet dieser Dinge allmählich vergrössern»[9]), где удостоено золотой медали [79][10].

Таким образом, ко времени окончания Академии А. А. Максимов был уже автором трех[11] печатных работ, хотя и вышедших в малопрестижных тогда русских изданиях. Потом работа об амилоидозе была переведена им на немецкий язык и послана в главный патологоанатомический журнал того времени – Вирховский Архив, в котором и опубликована через два года {10}.

Академию А. А. Максимов окончил в 1896 г., первым по успеваемости (из 109 выпускников), с занесением имени на мраморную доску в актовом зале Академии и с награждением «премией имени заслуженного профессора, действительного статского советника И. Буша» {13}. В этой истории не обошлось без воли нелепого случая. По воспоминаниям В. А. Оппеля, он и А. А. Максимов были практически равными конкурентами на первое место в академическом выпуске. Дело решил низкий балл, полученный Оппелем на экзамене по офтальмологии, который ему неожиданно выставил не отличавшийся особой строгостью профессор Л. Г. Беллярминов (возможно, в отместку за свою неспособность поставить диагноз при обследовании студента Оппеля, обратившегося к нему на прием по поводу глазных симптомов при гнойном гайморите) [67]. Так имя Максимова оказалось увековеченным на мраморе Академии.

16 ноября 1896 г. А. А. Максимов «по конкурсу, также первым, оставлен Конференцией на 3 года при Академии для дальнейшего усовершенствования в избранной им специальности – по собственному желанию на свой счет» {13}. Так об этом говорит скучная протокольная запись в диссертационной автобиографии. К счастью, этот конкурсный день оказался достаточно подробно описан в мемуарах В. А. Оппеля, тоже конкурировавшего за место при Академии: «День конкурса обычно торжественный день. Конференция начинается в 10 часов утра. Студенты, теперь уже врачи, собирающиеся конкурировать, скопляются в передней. Профессора в заседании Конференции выбирают тему для сочинений. Нам была дана тема „Самоотравление организма, как причина заболевания“. Тема мне известная, тема, которой я, будучи студентом, интересовался, так что писать мог легко.

Когда тема профессорами выбрана, тогда молодых врачей приглашают в Конференцию. Они стоят, вcтают и профессора. Ученый секретарь читает тему. Начальник Академии дает разъяснения о том, как писать, как заклеивать конверты и т. д. Врачи удаляются в Актовый зал, а профессора расходятся по своим делам. Дается на писание около 5–6 часов.

Конференция собирается вновь в 7 часов вечера. Зала ярко освещена, почти все профессора присутствуют, посреди длинного стола стоят угощения, так как сидеть приходится долго: разносят чай. Начинается чтение сочинений. Вскрывается только конверт с сочинением, на нем и на конверте, в котором таится фамилия писавшего, ставится соответствующий номер. Профессора читают по очереди. Иногда сыпятся замечания: если написано что-нибудь очень несуразное. Иногда слышатся одобрения, иногда перекликаются насчет сочинения, но больше каждый сам соображает или советуется с соседом касательно оценки сочинения. Так читаются все поданные сочинения. А их иногда бывает до 70! Ясное дело, чтение затягивается далеко за полночь, кончается иногда чуть не в 5 утра.

Когда кончилось чтение сочинений, то каждое сочинение баллотируется. Число выборных и черных шаров считается. Допускаются к дальнейшему конкурсу только те сочинения, которые получили избирательное большинство. Остальные сочинения, т. е. конверты с фамилиями провалившихся при баллотировке сочинений, не вскрываются. Зато вскрываются конверты с фамилиями выборных. Теперь к количеству выборных шаров прибавляется количество пятерок, полученных на выпускных экзаменах, и по сумме устанавливается очередь оставления при Академии.

Сочинение, как я сказал, мне было писать нетрудно. Но я очень беспокоился о своем почерке. Читать его весьма затруднительно. Не знаю, почерк ли помешал или сочинение недостаточно понравилось, но я получил самое меньшее избирательное число шаров за сочинение. Сумма с отметками была почтенная. Тем не менее, конкурируй я на казенный счет, я бы уступил бы пальму первенства другому. А тут вышло так, что все 7 казенных вакансий были тоже заняты, а на свой счет конкурировали два человека: Максимов и я. Максимов остался, да он остался бы и на казенный счет, а я остался потому, что конкурировал на свой счет.

Когда конкурс подходит к концу, молодые врачи, заинтересованные, собираются в передней и ждут. Ждали и мы. Ждали часов до 3 ночи. Наконец, отворились двери Конференции, вышли некоторые профессора и прочли нам список оставленных при Академии» [67, с. 228–229].

Формально Максимов был зачислен в качестве врача Клинического военного госпиталя и преподавателя кафедры патологической анатомии [72].

Этот краткий трехлетний период в жизни А. А. Максимова, как никакой другой, отмечен лихорадочными «поисками себя», своего места в науке и своей темы. В это время еще выходят его статьи, посвященные патологоанатомической казуистике, по-видимому, выполненные в студенческие годы {7, 8}. Но, очевидно, он понимает, что описание случайных редких находок на вскрытиях – хорошая забава, скрашивающая жизнь патологоанатома-практика, но тупиковый путь для настоящего ученого. Работа по экспериментальному исследованию амилоидоза тоже не родила у Максимова каких-либо идей, делающих ее дальнейшее развитие перспективным (да и не могла родить, так как рутинная светооптическая морфология к тому времени уже сделала практически все от нее зависящее, и для прогресса в изучении амилоидоза требовались уже биохимические подходы, полностью отсутствовавшие в конце ХIX в.).

А. А. Максимов – выпускник Военно-медицинской академии

(https://picryl.com/topics/alexander+a+maximo)

Максимов принимается за исследование эмболии легочной артерии в эксперименте, обращая особое внимание на важную для клиники эмболию элементами плаценты {4}. Для этой работы ему понадобилось множество беременных крольчих, а для распознавания того клеточного материала, который попадает в легкие – детальные данные по цитологии плаценты. Эти два обстоятельства привели к тому, что у него в руках оказалось настолько большое число гистологических препаратов последа кролика, что на этом побочном материале удалось написать две крупные морфологические работы, напечатанные в авторитетнейшем журнале того времени – «Архиве микроскопической анатомии» («Archiv für Mikroskopische Anatomie») {6, 20}. Может быть, данный факт и не имел бы такого уж большого значения, если бы единственное представление Максимова на Нобелевскую премию, сделанное А. С. Догелем, не начиналось с упоминания именно этих вполне добротных, но все же не эпохальных работ. Работа о паренхиматозной эмболии легких закончилась публикацией статьи в Вирховском Архиве {9}. Как и в случае с амилоидозом, едва ли можно было ожидать значимых результатов при разработке этой темы стандартными морфологическими методами.

В этот же период появляются первые работы А. А. Максимова по гематологии, по-видимому, также связанные со случайными наблюдениями над изменениями эритроцитов на мазках крови {12, 14, 15}. Правда, главный результат этих работ – утверждение о возможности образования кровяных пластинок только при разрушении эритроцитов – оказался настолько ошибочным, что в дальнейшем сам автор предпочел не упоминать об этом «достижении», а ученик Максимова У. Блум не включил первую (и наиболее «еретическую») из этих публикаций в список работ, приложенный к некрологу учителя [152].

В это же самое время, в феврале 1897 г., А. А. Максимов вступил в так называемое «Русское общество охранения народного здравия», 14 октября того же года он был избран секретарем 1-го (биологического) отделения общества {13}. Трудно сказать, как долго он пребывал членом этой организации и что вообще сподвигло его вступить в общество, главными задачами которого было изучение вопросов гигиены и алкоголизма, хотя время от времени там делались доклады на самые разные темы. В частности, на заседаниях общества Максимов рассказывал о всех тех своих работах, о которых мы говорили выше, а две из них были даже опубликованы в журнале общества в качестве предварительных сообщений на русском языке {4, 5}. Просматривая выпуски данного журнала, содержащие протоколы заседаний, нельзя не поразиться одной характерной черте Максимова, которая бросается в глаза и при изучении протоколов других научных форумов с его участием (в частности, {45, 46}), а именно – Максимов практически никогда не участвует в полемике по докладам, за исключением ответов на вопросы после собственных выступлений. В этом можно видеть продолжение тех самых проявлений аутичности и даже высокомерия, которые были отмечены еще при обучении в Академии.

Как бы там ни было, но усовершенствование по специальности обычно означало подготовку к профессорскому званию, а значит – выполнение и защиту диссертации на степень доктора медицины (не стоит приравнивать эти диссертации к диссертациям на степень доктора медицинских наук, их объем и уровень исполнения могли колебаться от приличной кандидатской до халтурной дипломной работы нашего времени). Для такой работы Максимовым была избрана весьма надежная (в смысле получения достаточного материала для будущей защиты) тема – «Патологическая регенерация семенной железы». В действительности, параллельно с изучением реакции тканей семенника на повреждение Максимов проводил наблюдения и над регенерацией яичника, однако, очевидно, эта работа дала слишком скудные данные. Они были опубликованы в отдельной статье {16}, но в диссертацию не вошли. Впрочем, это было бы даже излишним, поскольку изложение материалов по регенерации семенника в диссертации и без того занимает почти 300 страниц. Некоторые авторы полагают, и не без основания, что именно в этой работе Максимов впервые обратил внимание на реактивные изменения со стороны соединительнотканной стромы – тему, которая в дальнейшем станет едва ли не главной в его научной жизни. Вполне вероятно, что выбор им воспаления в качестве темы для работы во время заграничной командировки представлял собой дальнейшее развитие побочных наблюдений, выполненных при изучении регенерации гонад.

Руководителем докторской диссертации А. А. Максимова был К. Н. Виноградов, он же (тогда это не запрещалось) вместе с профессором П. М. Альбицким и приват-доцентом А. И. Моисеевым выступал в качестве цензора (оппонента). 7 ноября 1898 г. Конференция ВМА на основании одобрительных отзывов цензоров разрешила печатать диссертацию. Диссертация Максимова «К вопросу о патологической регенерации семенной железы (экспериментальное исследование)» {13} была опубликована роскошным изданием в типографии В. П. Мещерского[12] (1898), и после сдачи автором докторских экзаменов (в 1897–1898 учебном году) успешно защищена на заседании Конференции Военно-медицинской академии. Почему-то некоторые биографы [33, 40, 44, 57, 140] указывают, что эта диссертация была защищена в том же самом 1898 г., однако это неверно. Если мы откроем протоколы заседаний Конференции Военно-медицинской академии (они изданы) за 1898–1899 учебный год [82], то легко сможем узнать точную дату защиты. На заседании 30 января 1899 г. было доложено о прошедших ранее диссертационных диспутах, и, в частности, сообщалось, что 13 января защитили свои диссертации лекари Орглерт и Максимов. К сожалению, самого протокола защиты среди опубликованных материалов заседаний нет, как нет и каких-либо мемуаров о подробностях того диспута. Сухая запись свидетельствует лишь о том, что Конференция Академии определила утвердить постановления комиссии, признавшей защиту удовлетворительной, и выдать поименованным врачам дипломы на степень доктора медицины.

Дореволюционные диссертации в качестве обязательного раздела имели так называемые «Положения», содержание которых радикально отличается от такого же раздела современных диссертаций. У незнакомого с этой традицией современного читателя они иногда вызывают ощущение какого-то инородного текста, случайно попавшего в один переплет с диссертационной работой. На самом деле «Положения» времен Максимова содержали свод самых существенных достижений автора в науке и отчасти – декларацию его общих взглядов на науку ко времени защиты диссертации, которые могут пересекаться с темой самой диссертации лишь в малой степени (а могут и вообще не пересекаться[13]). В качестве завершения этой главы – как сумму достижений Максимова, сформулированную им самим, – приведем эти «Положения»:

«1. При амилоидном перерождении элементы ткани, как и клетки, так и соединительнотканные волокна, membranae propriae и т. д., не сами по себе превращаются в массы патологического вещества, а последнее накопляется лишь в промежутках между ними и рядом с ними и, постепенно увеличиваясь в количестве, приводит их к атрофии и исчезновению.

2. В красных кровяных тельцах млекопитающих ядра исчезают не путем внутриклеточного рассасывания, а путем выделения из клетки перерожденного, пикнотического ядра.

3. Кровянные пластинки представляют собой дериват красных кровянных телец и находятся в нормальной крови в незначительных количествах; при малейших же изменениях в окружающей среде они сразу появляются в больших массах.

4. Патологическая морфология должна пользоваться всеми теми постоянно вновь совершенствующимися способами, благодаря которым за последние годы нормальная гистология и специально морфология клетки достигла такой высокой степени развития. Совершенная методика даст возможность глубже проникнуть во все детали расстроенного жизненного механизма и изучить специальную патологию отдельных частей и органов клетки.

5. Экспериментальные патологические исследования должны производиться не только над высокоорганизованными животными и преимущественно над млекопитающими, как это обыкновенно делается; необходимо по возможности разрабатывать сравнительную патологию, и добиваться разъяснения тайн болезненных явлений там, где последние гораздо проще и доступнее наблюдению, т. е. у низших позвоночных и даже беспозвоночных животных.

6. Желательно, чтобы русские врачи печатали свои ученые труды не только на русском языке, но и на одном из употребительных иностранных языков – немецком, английском или французском, и притом не в виде кратких рефератов, а по возможности полностью; только этим путем может быть устранено нередко наблюдаемое бесследное исчезновение ценных научных приобретений русской литературы, в ущерб общему прогрессу науки» {13, c. 283–284}.

Остается добавить, что сам А. А. Максимов великолепно исполнил последнее положение своей диссертации, опубликовав полный текст и таблицы рисунков к ней на немецком языке {11}, а также в качестве побочных результатов – свои наблюдения над образованием уродливых форм сперматогенеза в поврежденном семеннике {18}.

Вскоре после защиты диссертации А. А. Максимов получил чин штабного врача [40] и был командирован в Европу для совершенствования в избранной им специальности (патологической анатомии). Такие командировки в то время были обычным этапом для подготовки к академическому званию. Маршрут, по которому предстояло проехать Максимову до него уже в основном «обкатали» врачи-стажеры Д. Н. Сырцов (1897) и Ф. Я. Чистович (1898) [33]. Центральное место в этой командировке занимал немецкий город Фрайбург, лаборатория известного патолога, специалиста по воспалению и автора метода его экспериментальной индукции с помощью стеклянных камер Эрнста Циглера. О том, почему эта лаборатория в периферийном в общем-то университете была так любима стажерами из ВМА и об обстановке в ней в целом выразительно написал в своем отчете о командировке Чистович: «Патологоанатомический институт во Фрайбурге представляет собой то громадное удобство для начинающих изучать заграничное преподавание, что он не переполнен работающими, а факультет имеет сравнительно со столицами, очень немного слушателей, почему материал и лекции гораздо доступнее иностранцу.

Э. Циглер

(„Beitrage zur Pathologische Anatomie und zur Allgemeinen Pathologie“, 1905,December)

Во Фрайбурге я начал посещать курсы, читаемые Ziedler’ом [здесь и далее очевидная опечатка в фамилии Ziegler. В.М.], вскрытия и получил место в его лаборатории для разработки предложенной темы – о регенерации мозговой ткани при нарушении ее целостности. Обстановка лаборатории Ziedler’а оставляет желать много лучшего: все материалы, реактивы, посуда должны приобретаться работающими; аппаратов и клеток мало и они очень примитивны; микроскоп надо иметь свой. Зато помещение обширное, отдельное здание и сам Ziedler уделяет работам, делаемым в его лаборатории, большое внимание. По крайней мере один день в неделю посвящается им на обход всех работающих, на изучение их препаратов; тут намечается план дальнейшего хода исследования и устанавливается точка зрения на полученные результаты» [81, c. 191].

Вообще Фрайбург тогда был мало комфортным для проживания городом, о чем писал В. А. Оппель, изучавший здесь патологическую анатомию примерно в то же время, что и Максимов: «Фрайбург расположен между горами, жара в июле ужасающая, частенько бывают сухие грозы. А окна лаборатории, в которой я занимался, выходили на запад. И вот, когда я работал после обеда, то становилось невыносимо жарко. До такой степени жарко, что однажды я получил солнечный удар: закружилась голова, появилась рвота. […] До такой степени чувствовал себя плохо, что решил отправиться домой, – а жили мы в отеле. Выхожу из института – ни одного извозчика. Да в таких маленьких провинциальных германских городках вообще извозчики наперечет. Пришлось добираться домой пешком и потом отлеживаться в полутемной комнате со спущенными жалюзи» [67, с. 298].

Основным документом об этой командировке является отчет самого А. А. Максимова, напечатанный как приложение к протоколам Конференции Военно-медицинской академии за 1902–1903 учебный год {33}[14]. И вместо пересказа лучше будет просто привести полный текст этого отчета: «1-го февраля 1900 г. выехал из Петербурга в Berlin. В Berlin’e оставался безвыездно до 25-го июля того же года. За это время занимался главным образом в анатомо-биологическом институте O. Hertwig’a. По предложению последнего предпринял экспериментальное исследование по вопросу о нормальном строении некоторых слюнных желез и об изменениях, претерпеваемых ими при паралитической секреции, вызвваемой перерезкою барабанной струны. Результатом этих исследований явилась работа: „Beitrage zur Histologie und Physiologie der Speicheldrüsen“ („К вопросу о гистологии и физиологии слюнных желез“), напечатанная в Archiv für microskopische Anatomie, Bd. 58, 1901 г. Кроме занятий названными специальными исследованиями посещал теоретические лекции Hertwig’а по общему учению о клетке и тканях, по общей гистологии и по эмбриологии, практический курс его же по эмбриологии и практический курс приват-доцента R. Krause по строению и развитию органов чувств. В свободное от занятий в анатомо-биологическом институте время занимался в институте Salkowsk’ого в Charité, где проделал практический курс физиологической химии. Кроме того, посещал I анатомический институт, где слушал лекции Waldeyer’a по анатомии и затем патологический институт университета в Charité, где слушал лекции по патологической анатомии R. Wirchow’a и посещал практические занятия по патологической анатомии и вскрытия O. Israel’a. Осмотрел патологические институты больниц Moabit, Friedrichshain и Urban, где посещал также лекции и вскрытия Langerhans’a, Hausemann’a и Benda.

25 июля 1900 г. выехал из Berlin’a на время осенних каникул в путешествие, в течение которого посетил и осмотрел патологические институты Bollinger’a в München’e, Zahn’a в Geneve и Weichselbaum’a в Вене. В Вене кроме того осмотрел анатомические институты Zuckerkandl’я и Toldt’a и гистологический институт v. Ebner’a.

К началу зимнего семестра, в октябре, вернулся в Berlin, где оставался некоторое время для того, чтобы закончить вышеназванную работу о слюнных железах и приготовить к печати текст и таблицы рисунков.

Во второй половине октября покинул Berlin и посетил Leipzig, Halle, Göttingen, Marburg и Giessen. Во всех этих городах осматривал патологические и анатомические институты, Merehand’a и His’a в Leipzig’e, Eberth’a и Roux в Halle, Orth’a и Merkel’я в Göttingen’e, Ribbert’a и Disse в Marburg’e, Rosstrom’a и Stral’я в Giessen’e, и посещал по возможности теоретические лекции и практические занятия.

В начале декабря прибыл во Freiburg i. Br. и здесь оставался с значительными перерывами до конца командировки, чтобы заниматься в патологическом институте Ziegler’a. По предложению последнего предпринял ряд экспериментальных исследований по вопросу о воспалительном новообразовании соединительной ткани. Первая главная часть этих исследований опубликована в Ziegler’s Beitrage, Supplementheft V. Кроме того, собрал материал для некоторых других экспериментальных биологических исследований. В свободное от специальных исследований время посещал теоретические лекции Ziegler’a по патологической анатомии и практические курсы его же, как демонстративный, по макроскопической патологической анатомии, так и гистологический; кроме того, присутствовал на всех производившихся в институте как самим Ziegler’ом, так и его ассистентами вскрытиях.

В половине апреля 1901 года выехал из Freiburg’a на время каникул в Италию, где ознакомился с патологическими институтами Banti и Lustig’a во Флоренции, Marchiafare [очевидно, неверное написание фамилии Э. Маркиафавы. – В.М.] в Риме и O. V. Schron’a в Неаполе.

Во второй половине мая отправился в Heidelberg, где некоторое время посещал патологический институт Arnold’a, затем в Bonn, где принимал в качестве действительного члена участие в конгрессе немецкого анатомического общества, и, наконец, в Strassburg, где осмотрел анатомический институт Schwalbe и патологический v. Recklinghausen’a.

В июне вернулся продолжать занятия во Freiburg.

В середине августа 1901 г. поехал из Freiburg’a в Париж, где осмотрел институт Pasteur’a, патологический институт Cornil’a, музей Dupuytren’a и патологоанатомические институты при некоторых больших больницах. Из Парижа в сентябре проехал в Прагу, где оставался несколько недель и занимался в патологическом институте C. Chiari – посещал лекции, вскрытия и практические занятия.

Во второй половине октября 1901 г. вернулся во Freiburg и закончил в главных чертах вышеназванную работу о воспалении.

13 декабря выехал из Freiburg’a и через Berlin вернулся в Петербург, куда прибыл 18 декабря 1901 г.» {33, c. 499–501}.

Едва ли можно что-либо добавить к этому отчету, кроме сожаления о том, что он чересчур сух и скуп на подробности, живописующие посещенные научные центры (такие подробности вполне обычны в отчетах о заграничных командировках того времени – можно сравнить хотя бы с отчетом Ф. Я. Чистовича), тем более что география стажировки впечатляет и включает едва ли не все ведущие европейские (континентальные) учреждения, занимавшиеся патологической морфологией. Между тем, эта командировка имела поворотное значение в судьбе А. А. Максимова. Только походя упомянутая в отчете работа по воспалению, выполненная в лаборатории и под непосредственным руководством Э. Циглера {22}, – это первая серьезная публикация Максимова о взаимоотношениях клеток крови и соединительной ткани в форме огромной статьи-монографии, которая принесла ему мировую известность, место профессора и убеждение в правоте унитарной теории кроветворения.

В этой работе он тщательнее, чем кто-либо до него и на беспрецедентно большом для своего времени материале проследил методом «переходных» форм, как из пришедших из крови одно ядерных лейкоцитов возникают разные формы клеток в очаге воспаления. Именно эта работа убедила его в том, что все «лимфоидные» клетки (включая и моноцитов, и бластов) обладают широкими возможностями для превращения в разные другие клетки, а это и есть идеологический фундамент унитарной теории. Подробнее об этой работе будет сказано в части, посвященной научному наследию Максимова; сегодня очень многое в ней считается заблуждением, вызванным умозрительным сопоставлением в действительности не связанных между собой картин. Однако для научного мира того времени она казалась классическим исследованием, наконец-то решившим важнейший и труднейший вопрос гистологии воспаления, а ее выводы – безупречно обоснованными и безусловно убедительными. Об этом говорит хотя бы тот факт, что 28 лет спустя, уже после смерти автора, эта работа была переиздана в кратком изложении на английском языке [187]. Филигранные, несколько аскетичные рисунки из этой монографии впоследствии многократно использовались Максимовым и другими авторами для иллюстрации процессов, происходящих при воспалении.

В Петербург Максимов вернулся триумфатором. Его гигантская работа о воспалении, несомненно, произвела сильное впечатление на коллег. К. Н. Виноградов поставил перед академической Конференцией вопрос об избрании его приват-доцентом по кафедре патологической анатомии. И тут случился скандал, причем повод для него оказался самый неожиданный – аморальное поведение. В протоколах Конференции это выглядит так: «Рассмотрев работы доктора медицины Максимова, комиссия находит его вполне достойным и основательно подготовленным к званию приват-доцента. При отдельном мнении остался профессор Лавдовский [начальник кафедры гистологии. – В.М.]. Профессор Лавдовский объяснил, что он остался при отдельном мнении, так как от молодого ученого он полагает необходимым требовать, кроме таланта и научных работ, еще и известных моральных качеств. Профессор Лавдовский не отрицает ни таланта, ни научного значения работ Максимова, но находит его отношение к своим учителям некорректным, в котором сквозит явное пренебрежение. Профессор Лавдовский указывает, между прочим, что во всех случаях, где касалось дело работ по вопросам, разработкою которых занимался профессор Лавдовский, его имя тенденциозно умалчивается, а в одном случае по поводу открытой профессором Лавдовским цветной реакции с йодной кислотой, доктор Максимов говорит, что эта реакция найдена профессором Лавдовским „случайно“ (zufällig), между тем как на эту работу потрачен не один год времени[15]. Таким отношением профессор Лавдовский считает себя оскорбленным.

Академик Виноградов заметил, что он хорошо знает Максимова, так как последний работал у профессора Виноградова и он может его рекомендовать как способного, добросовестного и прилежного работника. Максимов кончил курс первым, за свои работы не раз получал награды от Конференции, оставлен был при Академии и, затем, послан за границу, где много работал. Зная хорошо доктора медицины Максимова, профессор Виноградов вынес совсем иное впечатление; по его мнению Максимов относился с полным уважением к академическим профессорам и особенно к своим учителям, в том числе и к профессору Лавдовскому. Что касается выражения „случайно“ по отношению к одному открытию профессора Лавдовского, то в этом выражении профессор Виноградов не усматривает ничего обидного или умаляющего значение работы Лавдовского.

Полагая необходимым ближе ознакомиться с сущностью дела, Конференция постановила просить комиссию из профессоров Данилевского, Рейна и (и.д.) Варлиха ознакомиться с делом детально и представить по этому вопросу свое заключение Конференции» [85, c. 234–235].

В итоге комиссия пришла к выводу, что повод для высказанной Лавдовским обиды имелся, однако сочла его недоразумением, без умысла Максимова нанести Лавдовскому намеренное оскорбление. Потребовав от Максимова представить письменное объяснение своих поступков, Конференция решила, что инцидент исчерпан. И здесь произошла очень странная вещь. Хотя Максимов прочел в присутствии комиссии две пробные лекции и провел показательное вскрытие с зачитыванием протокола и демонстрацией препаратов перед Конференцией, он был вынужден по неизвестной причине снять свою кандидатуру на вакансию приват-доцента [85]. Более того, он сделал это уже после успешной баллотировки с 24 голосами «за» и только 1 «против», т. е. будучи надежно избранным на искомую должность! Правда, баллотировка новых кандидатов была отложена, и Максимов все-таки занял место приват-доцента академии[16].

Однако стоит заметить, что М. Д. Лавдовский, оценивая отношение кандидата в приват-доценты А. А. Максимова к профессорам ВМА, был не так уж и неправ. Избранный приват-доцентом Максимов настолько уверился в себе, что сначала даже собирался приступить к чтению лекций без предоставления утвержденной Академией программы (эта наглость была сразу же пресечена Конференцией Академии) [85].

21 декабря 1902 г. (3 января 1903 г.), совсем еще не старым (ему было только 55 лет), умер глава кафедры гистологии ВМА, тот самый профессор М. Д. Лавдовский. В это время на кафедре работали доктор медицины Николай Павлович Тишуткин (совсем недавно пришедший в гистологию, его диссертация была посвящена грибам Achorion [123]) и подготовивший докторскую диссертацию, но еше не защитивший ее Владимир Яковлевич Рубашкин [102]. После короткого безначального периода Конференция ВМА избрала 29-летнего приват-доцента А. А. Максимова на должность экстраординарного профессора и заведующего кафедрой гистологии. И хотя десять лет спустя, выступая на заседании Конференции, посвященном смерти Тишуткина (ставшего одним из преданных сотрудников молодого профессора, старше которого он был на целых 6 лет), Максимов скажет проникновенные и возвышенные слова об этом человеке[17], благородно уступившем ему дорогу к вершинам академической карьеры, все же будем честны: реальных конкурентов среди сотрудников кафедры у Максимова просто не было. И все они безоговорочно подчинились молодому амбициозному профессору.

Говорить о петербургском периоде творчества А. А. Максимова и легко, и трудно. Это было, несомненно, лучшее время в его жизни. И, насколько хорошо оно может быть прослежено со стороны научной деятельности (где он наконец-то нашел свою тему!) – по многочисленным научным публикациям, настолько же мало материала можно собрать о нем самом. Тома протоколов заседаний Конференции Академии [87–95], за редким исключением, сухо сообщают лишь о деловых обращениях, связанных с запросами на командировки, закупками для лаборатории и библиотеки, и участии в различных комиссиях, преимущественно связанных с защитой диссертаций.

Придя на кафедру, А. А. Максимов круто изменил ее научную тематику. До него уже несколько поколений кафедральных исследователей (начиная с основателя кафедры профессора Н. М. Якубовича [140]) занимались изучением строения нервной системы. Популярность такой темы была, по-видимому, во многом обусловлена теми же причинами, которые вызывали в России устойчивый интерес к нейрофизиологии, выявлявшей шокирующе-материальную основу «душевных актов» – интерес, созвучный тогдашним религиозно-философским дискуссиям. К этому времени, кроме покойного профессора, нервной системой на кафедре всерьез занимался еще один ассистент – В. Я. Рубашкин (Н. П. Тишуткин – только эпизодически). Это направление при М. Д. Лавдовском было чисто описательным.

А. А. Максимов в форме профессора Военно-медицинской академии

(https://picryl.com/topics/alexander+a+maximo)

Теперь же вместо так любимой в ВМА и вообще традиционной для России, ставшей уже патриархальной нейрогистологии, кафедра начала активно заниматься изучением крайне динамичной системы крови и соединительной ткани. И при том сразу во всех аспектах: изучаются морфология клеток интактных тканей (в том числе и их тонкие цитологические особенности) {29, 32, 53}, цитология воспаления (вызванного инородными телами или бактериями) и гистогенез рубца {23, 24, 27, 28, 31, 46}, кроветворение в эмбриогенезе (образование селезенки, тимуса и костного мозга) {35, 37, 38, 41, 44, 45, 47–50} и при индукции его у взрослых животных (в почке) {36}, отрабатываются гистотехнические гематологические приемы, и при этом, если так можно выразиться, работа идет в сравнительно-эволюционном аспекте, на разных млекопитающих, птицах, рыбах, амфибиях и рептилиях.

Низших позвоночных для этой работы иногда находили в самой России (черепах, например, на кафедру привезли с Дона [144]), но чаще всего А. А. Максимов предпочитал работать с ними на заграничных зоологических станциях. Так, например, в сверхкратком (на трети страницы) отчете о командировке в Европу летом 1911 г. он упоминает, что два месяца провел в Южном Тироле, собирая материал о развитии черной горной саламандры (Salamandra atra) {55}. А за год до того он побывал на зоологической станции Парижского университета в Роскове, где фиксировал серии эмбрионов акул и скатов для работы {50}. Тысячи препаратов, великолепных серий окрашенных целлоидиновых срезов и папки рисунков к ним постепенно заполняют шкафы кафедры, а затем становятся материалом для диссертаций и множества публикаций в журналах, таких как «Анатомический вестник» («Anatomischer Anzeiger»), «Архив микроскопической анатомии» («Archiv fȕr Mikroskopische Anatomie»)[18] и «Сообщения по патологической анатомии и общей патологии» («Beitrage zur Pathologische Anatomie und zur Allgemeinen Pathologie») (последний, иногда называемый даже в списках литературы просто «Архивом Циглера», надо полагать, особенно охотно принимал статьи, вышедшие из кафедры гистологии ВМА). Гистологическая техника этих работ, вначале неупорядоченная, становится все более унифицированной, так что А. А. Максимов в конце концов находит уместным напечатать статью о всех своих усовершенствованиях в «Журнале научной микроскопии» («Zeitschrift fȕr wissenschaftliche Mikroskopie») {42}. Именно к этому периоду относятся лучшие максимовские рисунки, иллюстрирующие процессы кроветворения, которые до сих пор иногда воспроизводят в учебниках, благо немецкие журналы печатали эти цветные изображения в очень высоком качестве.

Создается впечатление, точно вся эта работа – выполнение кредо, высказанного в трех последних положениях докторской диссертации. Неординарное многообразие моделей, воспроизводящих кроветворение и воспаление в различных условиях и у очень разных животных, высокая, подобранная путем многих проб гистологическая техника, беспрецедентные по тщательности описания на хорошем немецком языке и высокохудожественные иллюстрации за какие-нибудь десять лет сделали Максимова одной из значительных фигур в мировой гистологии. Едва ли будет ошибкой сказать, что именно у этого автора можно найти самое полное для того времени описание процессов гемопоэза и клеточных трансформаций в со единительной ткани (хотя – отметим и это – без крупных персональных открытий). Неудивительно, что работы А. А. Максимова получили всеобщее признание. В 1912 г. он стал почетным доктором Тринити-колледжа в Дублине. Впоследствии Гамбургский университет наградит Максимова медалью Кюммеля, а академия Леопольдина в Галле изберет его своим членом [148]. Впрочем, хотя обилие наблюдательного материала велико, идейная аранжировка его проста: еще и еще раз доказать вывод, сделанный в работе 1902 г., а именно – что во всех случаях лимфоцит в разных своих видах выступает родоначальной клеткой для клеток крови и соединительной ткани. Иными словами, Максимову нужно прежде всего подтвердить и проиллюстрировать унитарную теорию кроветворения. Конечно, делается это методом переходных форм, и многочисленные рисунки этих самых форм заполняют таблицы, приложенные к статьям в немецких журналах. Свою общую формулировку эта точка зрения находит в самой знаменитой ныне работе Максимова, опубликованной в журнале «Гематологические листы» («Folia haematologica») {43}.

Едва ли А. А. Максимов справился бы с таким объемом работы в одиночку. Без сомнения, некоторую помощь ему оказали старые сотрудники кафедры – В. Я. Рубашкин и Н. П. Тишуткин. Конечно, основной их вклад сводился к тому, что они взвалили на свои плечи неблагодарный труд вести практические занятия со студентами (Тишуткин, кроме того, читал еще и часть лекционного курса)[19]. Когда в 1911 г. Войско Донское затребовало к себе Рубашкина, чтобы он отработал стипендию, выплаченную ему Войском за время обучения в Военно-медицинской академии, Максимов бросился в академическую Конференцию с просьбой отстоять этого сотрудника, особенно напирая на то, что иначе некому будет преподавать студентам эмбриологию. Академия с этим доводом согласилась и просьбу Максимова уважила [93]. Кроме преподавания, Рубашкин и Тишуткин занимались научными исследованиями и внесли в микротехнику ряд усовершенствований, весьма популярных в максимовской лаборатории. Так, Тишуткин разработал собственную модификацию метода Доминичи {42}, позволяющего быстро окрашивать гранулы лейкоцитов и тучных клеток, а Рубашкину принадлежит метод наклеивания целлоидиновых срезов, носящий название способа Рубашкина – Максимова [184]. Однако в целом нельзя не признать, что, перегруженные преподаванием, эти сотрудники не смогли оставить заметного следа в науке.

Сам Максимов был великолепным лектором и пользовался большой популярностью среди студентов. А. С. Догель, скучноватый в общем-то профессор (хотя прекрасный ученый), в письме к своему ученику А. А. Заварзину жаловался, что, вероятно, ему скоро придется уйти, а на его место в столичном университете студенты непременно захотят А. А. Максимова [3]. Законспектированные лекции Максимова даже послужили основой для совершенно оригинального учебника, полностью составленного и изданного самими студентами [22]. Однако впечатления от этих лекций, оставшиеся в воспоминаниях, достаточно внешние и скорее похожи на легенды. Так, например, один из студентов (С. В. Аничков, в дальнейшем – известный фармаколог) вспоминал впоследствии: «Гистологию читал основатель русской гистологической школы А. А. Максимов. Он был не только выдающимся ученым, но и отличным лектором и любил показать себя во всем блеске. Он читал лекции, облаченный в парадный генеральский мундир, усы его были напомажены и концы их торчали вверх, как у императора Вильгельма[20], пахло от него дорогими духами. Он будто бы уверял, что перед лекциями ему приходится усиленно душиться, так как от студентов плохо пахнет» [11, c. 74].

Похожее впечатление осталось и у известного советского гистолога, профессора В. Г. Елисеева: «Максимов появлялся в сопровождении лаборанта и входил в аудиторию в соболиных шубе и шапке, белых лайковых перчатках. Шубу и шапку отдавал лаборанту, а сам, не снимая перчаток, поднимался на трибуну и под аплодисменты слушателей начинал читать лекцию. Лекции он читал превосходно, причем на них приходили не только учащиеся, но и врачи со всего города» (по [43]).

Очевидно, не любивший профессора студент А. П. Быстров (впоследствии сам ставший преподавателем кафедры анатомии ВМА и профессором-палеонтологом) в своих колоритных мемуарах рисует точно такой же портрет, но уже раскрашенный подробностями, почерпнутыми, вероятно, из популярных в ВМА слухов и баек: «В отличие от Тонкова, профессор гистологии А. А. Максимов был ученый с мировым именем. Войдя в аудиторию, он запирал за собой дверь, клал на стол дорогой хронометр в изящном футляре и начинал лекцию, не глядя на присутствующих. Он смотрел или на пол, или поверх наших голов. Максимов занимался фехтованием, увлекался верховой ездой и в кафедре нередко появлялся, похлопывая по блестящим голенищам стеком. Рассказывали, будто он в прежнее время верхом на лошади въезжал в рестораны на Невском, чтобы выпить у стойки буфета бокал шампанского. Когда встревоженный городовой молча загораживал перед ним выход, то он, оттолкнув его грудью лошади, презрительно шипел: „Пшёл!“. Его закрученные вверх, а 1а Вильгельм усы не давали покоя многим дамам, и он постоянно пользовался их благосклонностью…» [16, с. 100]. В совсем фантастических вариантах Максимов приезжал на лошади прямо в аудиторию и швырял на кафедру золотые часы с таким расчетом, чтобы они остановились точно на краю стола [21].

К этим рассказам отчасти примыкают и те немногочисленные воспоминания о Максимове-профессоре петербургского периода, которые повествуют о его манере держаться на публике – причем даже не в лекционной аудитории, а в ученом собрании. Например, вот каким его запомнил ученик А. А. Заварзина, впоследствии крупный палеонтолог Ю. А. Орлов: «Иногда заседания Общества естествоиспытателей с докладами происходили в большой комнате для практических занятий в анатомо-гистологическом кабинете. Нам, студентам университета, особенно непривычен был вид профессора Военно-медицинской академии А. А. Максимова. Сабля, военная форма, шпоры, какая-то псевдоаристократическая манера говорить, с полупренебрежительным видом, позднее усвоенная в Военно-медицинской академии еще кое-кем (с получением за это прозвища „макcимоиды“) – все это было как-то странно, хотя, конечно, ни в коей мере не умаляло существа дела в работе этого крупного ученого» [68, с. 75]. Очевидно, даже став профессором, А. А. Максимов так и остался «белоподкладочником», что, впрочем, вполне естественно.

Разумеется, были у Максимова и ученики – неформальные и формальные. К последним нужно отнести сотрудников кафедры и тех, кто выполнил под его руководством докторские диссертации. Непосредственно из лаборатории Максимова вышло 6 докторских диссертаций. Их авторы, как и вообще ученики Максимова, были очень разношерстной публикой.

Первым диссертантом А. А. Максимова стал Ромуальд Иосифович Сливинский – человек, география жизни которого гораздо интереснее его научной биографии (мещанин из Варшавы, родившийся в 1876 г. в Курске, окончивший Астраханскую гимназию, а затем – Санкт-Петербургскую ВМА), защитивший работу об образовании костного мозга в почке у кролика [108]. Эта работа практически совпадает с работами самого Максимова, опубликованными в журнальных статьях, так что каков тут вклад руководителя, а каков – самого диссертанта, оценить совершенно невозможно. До появления в лаборатории Максимова Сливинский был терапевтом и акушером. Заметного следа в гистологии работы Сливинского не оставили.

Лекция А. А. Максимова в «рудневской аудитории» Военно-медицинской академии (https://russiainphoto.ru/photos/59459/)

В следующие два года (1907–1908) защитили диссертации И. И. Эбергардт и Н. П. Солуха. Иван Иванович Эбергардт родился в 1871 г., он был сыном учителя начальной школы из г. Гдова. Иван Иванович служил полковым врачом, участвовал в русско-японской войне, затем был прикомандирован к ВМА, где работал в оториноларингологической клинике. При этом параллельно выполнял в гистологической лаборатории диссертацию, посвященную изучению крови и соединительной ткани у черепахи [144].

Куда более колоритным персонажем был Николай Петрович Солуха. Родившийся в 1867 г. (т. е. он был на 7 лет старше Максимова) в совершенно сухопутной Киевской губернии, он окончил Киевский университет имени святого Владимира и затем поступил военным врачом на флот. Герой русско-японской войны, участник страшного боя в Корейском проливе на крейсере «Рюрик»[21], Солуха успел побывать и в японском плену. При поиске в интернете имя Н. П. Солухи выпадает тотчас же – он является одним из персонажей романа В. С. Пикуля «Крейсера»! Так что даже странно, что этот морской волк избрал темой своей диссертации гистологию крови и соединительной ткани у кур [112].

И Эбергардт, и Солуха были в гистологической лаборатории людьми случайными, и весь их вклад в морфологию ограничился упомянутыми докторскими диссертациями весьма среднего уровня. Однако для Максимова эти работы о тканях внутренней среды птиц и рептилий имели большое значение, т. к. они дополняли его собственные исследования рыб, амфибий и млекопитающих, и, таким образом, получалось, что его лаборатория смогла охватить все известные к тому времени классы позвоночных. Между прочим, поскольку эти диссертации не были продублированы журнальными публикациями самого Максимова и вообще, так как специальная литература о соединительной ткани птиц и особенно рептилий была очень скудна, их продолжали цитировать вплоть до середины ХХ в. [38].

В 1908 г. защитил диссертацию Николай Михайлович Самсонов [107], выпускник ВМА, сын почетного гражданина, родившийся в 1882 г., и, таким образом, первый диссертант из учеников А. А. Максимова, который был моложе своего шефа. Тема этой работы оказалась несколько в стороне от магистрального направления исследований Максимова, поскольку ее задачей было выяснение возможного участия клеток крови и соединительной ткани в пищеварении. В отличие от других диссертантов Максимова, Самсонов не имел ни одной публикации до докторской диссертации. Как и Сливинский, заметного следа в гистологии он не оставил.

Интересно, что среди диссертантов А. А. Максимова была и одна женщина, Елена Ивановна Бабкина (урожденная Хохлова), дочь врача из г. Старица Тверской губернии, почти ровесница своего шефа (она родилась в 1873 г.). После окончания Женского медицинского института в Санкт-Петербурге она работала детским врачом в разных учреждениях. Тема ее диссертации – асептическое воспаление в кроветворных органах – очень далека от педиатрии, хотя и интересна, и находится целиком в логическом русле работ лаборатории Максимова [14]. Впоследствии Максимов неоднократно ссылался на эту диссертацию.

Как видно, в основном в лаборатории А. А. Максимова работали случайные люди, прикомандированные клинические врачи, целью которых было только получение докторской степени. Никакого опыта работы в гистологии или в патологической анатомии они не имели, и никакая школа из таких сотрудников, конечно, сложиться не могла. Совсем иным, гораздо более талантливым диссертантом Максимова был Сергей Сергеевич Чашин. Уверенностью в себе, так заметной со страниц его диссертации, он очень напоминает своего шефа. Чашин тоже родился в семье купца, однако не в Петербурге, а в Москве, в 1879 г. Вначале он окончил реальное училище, а затем получил специальность инженера-механика. По неизвестной нам причине в 1901 г. Чашин круто изменил свою жизнь. Он дополнительно сдал латынь во 2-й московской гимназии (сдача экзамена по латыни – обязательное условие поступления в университет для тех, кто окончил реальное училище) и поступил в ВМА, которую окончил со званием «лекаря с отличием».

Студентом Чашин работал в лаборатории у Максимова и прозектором в Обуховской больнице. К моменту защиты диссертации в его активе уже имелось несколько серьезных публикаций, в том числе и в иностранных журналах (как и в раннем периоде творчества у его шефа, темы этих работ до крайности разнородны). Занятно, но диссертация Чашина [137] даже внешне отличается от всех прочих подобных работ из лаборатории Максимова – она имеет сильно увеличенный формат (тогда впервые ввели стандартный формат для диссертаций, это прямо обозначено в помещенной в ней заметке ученого секретаря – размер листов 275 × 180, площадь текста – 185 × 112 мм) и помечена как выполненная в «Институте гистологии и эмбриологии при Императорской Военно-медицинской академии». К сожалению, из протоколов Конференции ВМА нам не удалось выяснить, когда и как был учрежден этот институт. Оригинальна и техника работы – в отличие от предыдущих диссертаций, которые, по сути, были клонами работ Максимова и особенно его публикации 1902 г. {22}, диссертация Чашина выполнена с использованием новой для школы А. А. Максимова методики прижизненной окраски клеток, с целью выявить различия в накоплении клетками некоторых веществ, которое, как полагали, является маркером гистиоцитов и позволяет следить за их образованием из других клеток. В дальнейшем Максимов и сам будет широко использовать такую технику и даже включит рисунок с одного из препаратов Чашина в свой учебник гистологии. Не удивительно, что после смерти Н. П. Тишуткина именно С. С. Чашин был представлен А. А. Максимовым как достойная замена умершего преподавателя гистологии. К сожалению, жизнь этого талантливого исследователя трагически оборвалась в 1919 г. [140].

Кроме авторов диссертационных работ, непосредственно выполненных в лаборатории А. А. Максимова, к его ученикам можно причислить и некоторых сотрудников, формально работавших в других подразделениях. На первом месте в этом списке Николай Николаевич Аничков. Петербургский дворянин и будущий советский генерал-академик, он начал свою деятельность на первом курсе ВМА с изучения гистологической техники в лаборатории Максимова. Защищая диссертацию на степень доктора медицины через три года после окончания Академии, он уже имел обширный список (целую дюжину) опубликованных работ по гистологии, патологической анатомии и бактериологии, причем это были публикации в весьма солидных научных журналах. И хотя формально диссертация выходила из кафедры патологической анатомии, очевидно, что основным ее идеологом и консультантом был Максимов, которому Аничков выражал совсем не формальную благодарность[22]. Ведь тема этой диссертации совершенно максимовская – асептическое воспаление, хотя и в частном своем проявлении – в миокарде [9]. Гистологическая техника – тоже традиционная для школы Максимова. А вот результат, пожалуй, значительно выше.

Как уже было сказано, докторские диссертации в дореволюционной России по объему и значимости скорее напоминали современные дипломные работы или в лучшем случае кандидатские. Их публикация, как правило, не оповещала научный мир о каком-либо серьезном достижении. Работа же Аничкова закрепила за ним открытие нового морфологического элемента, который и сегодня носит его имя – клетка Аничкова (Anitschkow cell)[23]. И это чрезвычайно редкий пример, когда наименование в честь российского (и даже советского) ученого на полных правах осталось в современной западной литературе. Ну, а о том, что Аничков в дальнейшем стал исследователем номер один в изучении экспериментального атеросклероза и что Европейское общество по изучению атеросклероза до сих пор награждает медалью его имени авторов выдающихся работ в этой области – факт уникальный [168]. Так что есть все основания называть Н. Н. Аничкова самой выдающийся фигурой среди учеников А. А. Максимова.

Иногда в число учеников Максимова записывают и известного гистолога Веру Михайловну Данчакову (Григоревскую) [29, 40], в защите диссертации которой [65] Максимов принимал участие в качестве цензора (оппонента). Однако тематика этой работы (изменения нейрофибрилл при бешенстве) предельно далека от интересов Максимова (хотя в дальнейшем Данчакова выполнила несколько работ по кроветворению, которые Максимов часто цитировал). Да и место исполнения диссертации Данчаковой все-таки не ВМА, а патологоанатомическое отделение Екатеринославской земской больницы.

Н. Н. Аничков (https://ru.wikipedia.org/wiki/Файл: Аничков_Николай_Николаевич. webp) и описанные им клетки в строме сердца (обозначены как MyZ, рисунок из докторской диссертации, экземпляр Российской государственной библиотеки)

Наконец, в определенной степени ученицей А. А. Максимова была его сестра Клавдия. Это, в частности, следует из письма доктора Х. Доуни Уильяму Блуму, который прямо говорит, что «мисс Максимов» легко могла бы найти себе место технического помощника в Америке [170], т. е. она обладала квалификацией хорошего лаборанта, а получить ее она могла только под руководством брата. Однако мы обладаем слишком скудными сведениями об этой загадочной женщине и ее роли в трудах Максимова, хотя Клавдию Максимову часто называют его ближайшей помощницей [21].

Работа А. А. Максимова в Академии протекала в условиях, далеких от идеальных, и тем не менее, судя по протоколам заседаний Конференции ВМА, его просьбы выделить средства на те или иные нужды кафедры обычно удовлетворялись. В 1909 г., после стандартной процедуры баллотировки (на которой Максимов получил 21 голос «за» и 6 «против», тогда как его конкурент профессор С. П. Федоров – 20 «за» и 9 «против») Конференция ходатайствовала о присвоении Максимову звания ординарного профессора. Это – высшее отличие для ученого врача в России того времени, означающее и весьма солидное денежное жалованье (обычно около 3000–3500 рублей в год). Максимов был произведен в ординарные профессора Императорской Военно-медицинской академии Высочайшем приказом по военному ведомству о чинах гражданских № 48 от 8 ноября 1909 г. [92].

Кроме того, Максимов много лет являлся главой библиотечной комиссии Академии (лицо, решающее вопросы закупки новых изданий) и регулярно выписывал в счет ВМА два дорогих журнала – «Архив микроскопической анатомии» («Archiv fȕr Mikroskopische Anatomie») и «Журнал научной микроскопии» («Zeitschrift fȕr wissenschaftliche Mikroskopie») [85–95]. Его запросы о командировках за границу в европейские научные центры или на научные съезды также получали постоянную (в том числе и финансовую) поддержку [85–95].

Среди командировок особенно выделяется поездка в США в 1907 г., о которой Максимов опубликовал подробный отчет в ведомственном журнале ВМА {34}. Максимов восхищался постановкой преподавания и научной работы в американских университетах, и сравнение с ВМА было не в пользу последней. Его поразили, в частности, ответы профессоров о лимите финансирования в Гарвардской медицинской школе (Harvard Medical School) – «столько, сколько потребуется» – и то, что все посланные им когда-то оттиски работ были отысканы в гарвардской библиотеке за две минуты. Возможно, эта поездка сыграла затем важную роль в выборе ученым места будущего проживания, когда перед ним встанет вопрос об эмиграции из России.

Есть упоминание о том, что у Максимова имелась оборудованная на собственные средства домашняя лаборатория, хотя это вызывает сомнение, поскольку жил он при Академии, предельно близко от места работы, и в такой лаборатории не было особой надобности.

Разумеется, совсем не для всех А. А. Максимов был угодной фигурой, и, конечно, против него интриговали. В. А. Оппель сообщает, будто бы назначенному в 1914 г. начальником ВМА И. И. Макавееву было поставлено условие – уволить из Академии нескольких профессоров, в числе которых он называет и Максимова. Однако никого из этих профессоров Макавеев не уволил [67].

О личной жизни А. А. Максимова в этот период имеется крайне мало сведений. Мы точно не знаем, как он отдыхал после работы в лаборатории и каков был круг его чтения и неформального общения. Учитывая объем написанных им текстов, качество и количество изготовленных препаратов и рисунков, вряд ли у него находились время и силы для частых великосветских развлечений, участие в которых ему приписывают легенды. В мемуарах В. А. Оппеля довольно много говорится о любимом развлечении профессоров ВМА – кутежах и попойках в ресторанах типа скандально известного «Яра» [67]. Однако среди любителей таких загулов, которых Оппель называет пофамильно, Максимова нет.

Известно только, что отпуск Максимов предпочитал проводить на дорогих итальянских и швейцарских курортах (предоставлявших возможность для занятия альпинизмом). Впрочем, и там он продолжал работать над текстами своих публикаций. Именно на курорте, судя по пометке в конце предисловия, был закончен первый том учебника гистологии.

О членах семьи А. А. Максимова нет никаких достоверных сведений. Точно известно, что у него были жена и сын. Это следует из письма самого Максимова профессору Бенсли и из воспоминаний Маргарет Блум. Однако имя жены не названо ни в одном источнике, лишь сообщается, что она была балериной. Сын Фёдор Никанов назван приемным, отцом его якобы был первый муж этой балерины, адмирал Российского императорского флота, участник Цусимского сражения [158][24]. Однако автору не удалось найти ни одного адмирала с фамилией Никанов. Был лишь один адмирал Никонов, но он был очень стар, никогда не служил на Дальнем Востоке и не имел (в браке) сына Фёдора (что, впрочем, не исключает наличия у него внебрачного сына и именно с характерной для того времени слегка измененной фамилией). Тем более не нашлось таких адмиралов среди участников Цусимы, хотя в списке погибших имеется младший офицер с фамилией Никанов [106].

Редкая фотография А. А. Максимова петербургского периода в гражданском костюме (http://www.science-connections.com/ gallery3/index.php/Wilsede1973/Maximof)

Можно предположить, что если женой А. А. Максимова, крупного государственного служащего (он в конце концов получил чин действительного статского советника, равного генерал-майору), была балерина, т. е. достаточно публичная персона, то сведения о ней должны быть в самом полном дореволюционном справочнике «Весь Петербург»[25] [17]. Имя ординарного профессора ВМА Максимова в этом справочнике найти очень легко. Он проживал в доме по адресу: ул. Боткинская, д. 2 и имел домашний (!) телефон (номер:

1-77-58)[26]. Но вот балерины с такой фамилией в справочнике нет вовсе. Предположив, что, может быть, ее следует искать под другой фамилией, был предпринят поиск по адресу и номеру телефона Максимова, благо дореволюционный справочник «Весь Петербург» оцифрован. Однако по таким данным находится только другой знакомый персонаж – Клавдия Максимова, проживавшая (за исключением одного краткого периода) в квартире брата, и никто более.

Возможны несколько объяснений этого факта. Самое вероятное из них, если верить мемуарам А. П. Быстрова [16][27], заключается в том, что А. А. Максимов женился чрезвычайно поздно и явно недобровольно, незадолго до того, как покинул Россию, так что сведений о его жене просто не может быть в дореволюционных справочниках. Причина этого, очевидно фиктивного, брака совершенно не ясна[28]. Ею могло быть, например, желание удержать жилплощадь от уплотнения в послереволюционные годы. К сожалению, личная переписка Максимова, имеющаяся в архивах Чикагского университета и в нескольких учреждениях России, которая могла бы осветить все эти тонкие вопросы, до сих пор почти не опубликована (особенно интересны в этом отношении письма к С. В. Мясоедову, хранящиеся в архиве кафедры гистологии СибГМУ). Можно предположить, что имя жены Максимова имеется и в документах Военно-исторического архива, поскольку он, как подчиненный военного ведомства, наверняка обязан был подавать сведения о своем семейном положении. Как бы там ни было, считается, что не жена, а старшая сестра Клавдия была самым близким для Максимова человеком. Она фактически посвятила брату всю свою жизнь, что потом, после его смерти в Америке, имело для нее фатальные последствия.

Венцом Петербургского периода научной деятельности А. А. Максимова можно считать создание им одного из первых оригинальных русских учебников по гистологии, первый том которого (учение о клетке) был закончен в 1913 г. на итальянском курорте Мадонна ди Кампильо (Madonna di Cаmpiglio). В том же году Максимов обратился к Конференции академии с просьбой выделить 1400 рублей (это почти половина его годового жалованья как ординарного профессора) на печатание этой книги. Интересно, что одновременно из тех же сумм другая кафедра требовала денег на печатание только что составленного ею каталога паразитов, находящихся в коллекции Академии. Разумеется, верх одержала гистология, а не паразиты. Первый том учебника А. А. Максимова вышел в 1914 г., второй (учение о тканях) – несколько позже, в 1915 г. Третий том (микроскопическая анатомия органов) автор закончить и издать не успел.

Рассказ о петербургском периоде жизни и творчества А. А. Максимова можно закончить несколько общей, но очень компетентной и вполне справедливой оценкой его ученика Н. Н. Аничкова: «А. А. Максимов по справедливости должен считаться лучшим во всем мире знатоком гистологии воспалительных процессов… Обладая большой глубиной научной мысли, Александр Александрович не остановился на разборе значения различных клеточных форм только при воспалении. Он пошел дальше, он задался целью проследить вообще происхождение и судьбу в организме различных клеток крови и соединительной ткани. Для этого пришлось предпринять поистине колоссальную работу. Пришлось точно описать и расклассифицировать различные клетки нормальной соединительной ткани. Это было им блестяще исполнено. Затем пришлось шаг за шагом в течение многих лет изучать развитие у эмбриона различных элементов крови и соединительной ткани, а также кроветворных органов. Одну за другой выпускал Александр Александрович блестящие работы в этом направлении, собирая драгоценные материалы на морских станциях, горы стекол со своими изумительными сериями срезов, трудился, не покладая рук, создал заново одну из труднейших глав эмбриологии. Упорным многолетним трудом все это было создано, все препятствия преодолены. Имя Максимова с тех пор приобрело мировую известность» (цит. по [166]).

Неизвестно, как А. А. Максимов встретил начало Первой мировой войны (она застала его во время путешествия по Южной Америке, в Рио-де-Жанейро, откуда он вынужден был вернуться в Петербург [43]). Но едва ли он мог догадываться, что грядут события, которые круто изменят его жизнь.

А.А. Максимов в гистологической лаборатории ВМА (https://picryl.com/topics/alexander+a+maximo)

Фотографии с препаратов, изготовленных с использованием предложенных А.А. Максимовым гематологических методов: (а) – лейкоциты, гистиоциты и плазмоциты в очаге воспаления в аппендиксе кролика; (б) – лимфоидная ткань аппендикса кролика; (в) – спонгиобласты и нервные волокна в мезенхиме эмбриона мыши; (г) – переполненные черными жировыми каплями макрофаги при гнойном воспалении у мыши; (д) – ряд фотографий, показывающих развитие псевдоэозинофила кролика, снятых с мазка, фиксированного в сыром виде. (а)–(г) – срезы тканей после заливки в парафин, (а)–(в), (д) – фиксация ценкер-формолом, (г) – ценкер-формол-осмием; (а)–(г) – окраска азур-эозином, (д) – окраска по Маю – Грюнвальду – Гимзе

Стенки мозгового пузыря эмбриона млекопитающего: цветная микрофотография современного препарата, она же в серых тонах, фрагмент рисунка А.А. Максимова из работы {74}. Фиксация ценкер-формолом, окраска азур-эозином (здесь и на предыдущем рисунке – микропрепараты и фото В. Н. Манских)

Клеточные реакции в воспаленной соединительной ткани у кролика {22}

Первичные клетки крови разной степени зрелости внутри сосуда эмбриона кролика {41}

Образование клеток крови в печени эмбриона кролика {41}

Клетки крови аксолотля (вверху) и человека (внизу) в живом состоянии {56}

Рисунки развивающихся клеток крови человека, представленные в виде компромиссной схемы с отдельной линией для агранулоцитов из первого издания «Основ гистологии» {56} и клетки костного мозга кролика из работы {47}

Макрофаги и лимфоциты в совместной культуре с туберкулезными микробами {70}

Преобразование эпителия молочной железы кролика в культуре, подобное раковому перерождению {72}

Клетки поджелудочной железы и печени эмбриона кролика в тканевой культуре {74} (иллюстрации к этой работе были напечатаны в технике гелиотипии, которая точно воспроизводит детали оригинальных рисунков А.А. Максимова)

Нейробласты, развивающиеся в органной культуре вне организма {74}

Ретикулиновые волокна в печени казненного преступника {94}

Срез семенника человека из американского учебника А.А. Максимова и У. Блума {94}

Мезенхима на срезе зародыша морской свинки {56, 83, 94}, этот рисунок до сих пор воспроизводят в учебниках гистологии, когда требуется показать изображение мезенхимы

Схема кроветворения из учебника гистологии, изданного в США: радикальная иллюстрация унитарной теории, на которой совсем отсутствует отдельная линия для лимфоцитов {94}

Фотография (вверху) и рисунок (внизу) из последней опубликованной статьи А.А. Максимова, показывающие одно и то же место в препарате, где образовавшиеся в культуре тканей тимуса фибробласты производят тонкие коллагеновые волокна {93}

Работа в лаборатории тканевых культур ВМА с участием А. А. Максимова (1915). Охлаждение крови в снегу для приготовление кровяной плазмы; посадка тканевых фрагментов в плазменную среду; замазывание (герметизация культур) вазелином и парафином. Женщина на фотографии в центре – предположительно, сестра Максимова Клавдия (при этом она похожа на сотрудницу кафедры С. П. Алфееву). Из [160].

В лаборатории Максимова начался новый этап научной работы. Освоен новейший по тому времени метод тканевых культур, и, казалось, это и есть то, что нужно для окончательного доказательства унитарной теории кроветворения – следует лишь применить совершенную цитогистологическую технику (благо, она филигранно отточена в предыдущих работах) и тщательнее проследить и описать клеточные превращения в живущем вне организма кусочке тканей. Закуплена специальная аппаратура (особый шкаф-термостат, сохранившийся и до настоящего времени на кафедре гистологии ВМА), безукоризненно отработана асептическая техника (позволившая Максимову почти не иметь бактериальных и грибковых заражений культур, как он сам отмечает, в предельно неблагоприятных условиях).

Однако Максимова опередили два томича, профессор П. П. Авроров и студент А. Д. Тимофеевский, успевшие еще в 1913 г. обнародовать удивительные результаты опытов по посеву капелек крови больных лейкемией в плазму крови [1] (подробнее эта работа была опубликована в 1914 г. [2]). Оказалось, что посевы такой крови ведут к росту… «травовидной» культуры фибробластов, быстро вытесняющей незрелые кровяные клетки. В какой-то мере эту работу можно было бы считать первым свидетельством в пользу существования циркулирующих в крови мезенхимальных стволовых клеток. Кроме этих, приоритетных работ по культивированию клеток крови больных лейкозом, Авроров и Тимофеевский сделали много наблюдений над ростом кусочков тканей млекопитающих. И всюду, за редким исключением, получали рост фибробластов. Работы эти понравились Максимову чрезвычайно (с помощью нескольких допущений их можно было выставить в качестве аргументов в пользу унитарной теории кроветворения), но еще важнее ему было проделать собственные исследования, и прежде всего получить рост в культуре клеток соединительной ткани и кроветворных органов. Были получены сотни культур из тканей кролика, тысячи целлоидиновых срезов и тотальных препаратов, и было что напечатать в каком-нибудь солидном немецком журнале, да только вот немецкие журналы стали более недоступны для русских ученых. И вообще, с публикацией научных данных из-за войны стало очень тяжело.

Как раз в это время А. С. Догель и его самый преданный ученик А. А. Заварзин затеяли весьма своевременное дело – издать свой, отечественный морфологический журнал, который помог бы сохранить приоритет многих русских работ, да и на будущее был бы важен для России, если бы она решилась стать крупным морфологическим центром. Сообразно эпохе (когда Петербург в пику немцам был переименован в Петроград) решено было назвать новый журнал «Русским архивом анатомии, гистологии и эмбриологии» («Archives russes d’Anatomie, de’Histologie et d’Embryologie»). Эта затея стоила Догелю и Заварзину совершенно нечеловеческих усилий [59]. Ведь задумано было, что журнал должен выходить в виде полновесных статей, обязательно в русском варианте и в переводе на французский или английский (но только – упаси Боже! – не немецкий) язык, с таблицами рисунков, полиграфическое качество которых не должно было уступать лучшим довоенным заграничным изданиям. И, кроме того, необходимо было привлечь к публикации в первых номерах все крупные научные фигуры Российской империи.

Затея вполне удалась, и журнал выходит уже более ста лет (сегодня он носит название «Морфология»). Всякому, кто держал в руках первый номер журнала, удивительно было видеть высочайшее качество печати и глянцевую бумагу цветных таблиц рисунков[29]. И по меньшей мере две публикации из первого тома стали классикой – это статья А. А. Максимова «О культивированьи in vitro соединительной ткани взрослых млекопитающих» (английская версия в том же номере – «The cultivation of connective tissue of adult mammals in vitro») {57} и работа А. Я. Колачева об аппарате Гольджи в нервных клетках моллюсков (его метод импрегнации осмием применялся для выявления этой структуры на протяжении всего ХХ в.).

В это время у А. А. Максимова появились новые сотрудники С. В. Мясоедов и Н. Г. Хлопин, которых вполне можно назвать его учениками, хотя первый окончил Санкт-Петербургский университет по кафедре профессора А. С. Догеля, а второй, хотя и учился в ВМА, но стал сотрудником кафедры гистологии (студентом-препаратором) менее чем за три года до отъезда Максимова из России. Роль Максимова в жизни каждого из них оценить трудно, поскольку личных воспоминаний они не опубликовали. Однако Хлопин, один из крупнейших отечественных гистологов, работавший преимущественно методом тканевых культур (который он, очевидно, освоил под руководством Максимова) и создавший представления о дивергентных тенденциях в эволюции тканей [134], опубликовал первую и на много десятилетий – единственную статью о своем бывшем шефе на русском языке (это был некролог) [132][30]. С Мясоедовым ситуация еще интереснее. Судя по опубликованным материалам архива кафедры гистологии Сибирского государственного университета в г. Томске (профессором которого был Мясоедов) у Максимова с ним были тесные и даже теплые отношения, они вели оживленную и доверительную переписку, в которой Максимов так не похож на свой привычный образ презирающего всех и вся сноба [105]. Предметом занятий Мясоедова у Максимова была метаплазия хряща в кость [140]. Некоторое время работали преподавателями и вели исследования на кафедре гистологии ВМА и молодой цитолог, будущий академик АМН СССР Д. Н. Насонов [3] и мало кому известные ныне Ф. Ф. Сысоев (он изучал эстрамедуллярный гемопоэз), А. О. Верещинский (занимался вопросами трансплантации и эксплантации эндоста и периоста, цитологии серозного экссудата), И. В. Клименко и И. А. Крафт [140].

В 1921 г. штатным сотрудником (прозектором кафедры) А. А. Максимова стала Софья Павловна Алфеева. Хотя ей недолго довелось поработать под руководством Максимова (изучая образование волокнистого вещества соединительной ткани и ее эмбриогенез у млекопитающих [140]), впоследствии она напечатала большую работу о крови и соединительной ткани лягушки в традиционном максимовском стиле [146]. Кроме того, ею был предложен очень своеобразный вариант окраски азур-эозином с предварительным окислением срезов перманганатом калия и восстановлением щавелевой кислотой, а также добавлением в красящую смесь капель пиридина (сегодня этот вариант метода практически не используется) [54]. По воспоминаниям академика Л. М. Шабада, которому пришлось проходить обучение микроскопической технике под руководством С. П. Алфеевой, это была старая дева и мужененавистница с тяжелым, озлобленным характером, навсегда изгнавшая автора воспоминаний из лаборатории за самовольно взятый для срочной работы спирт [139].

С каждым годом войны условия работы в Академии становились все хуже и хуже. Заканчивая в феврале 1917 г. (и уже не на курорте, а в предреволюционном Петрограде) подготовку переиздания первого тома учебника (всего через три года после выхода первого издания), А. А. Максимов сетовал на большие затруднения в работе, связанные с нерегулярным поступлением из-за границы свежей научной литературы. На обложке этого учебника он все еще ординарный профессор Военно-медицинской академии, уже лишенной титула императорской. Переиздание же второго тома учебника выйдет уже в совсем другой стране, в 1918 г. Трудно сказать, как Максимов принял Февральскую революцию 1917 г. (но едва ли одобрительно[31]), однако приход к власти большевиков совершенно точно не мог вызвать у него никаких симпатий. Есть устное предание кафедры гистологии ВМА, что Максимов был тайно связан с одной из монархических черносотенных организаций [60]; учитывая типаж этого человека, данный факт не кажется таким уж невероятным, хотя никакого документального подтверждения этому нет. Вероятно, однако, что он, как и многие в то время, отнесся к Октябрьской революции как к кратковременному недоразумению и не верил, что большевики смогут удержать власть дольше нескольких недель. По этим соображениям он не отправился тотчас на Юг России или в иной регион, где в то время уже формировались белые воинские части. Потом это сделать было уже невозможно. Впрочем, вероятно, это даже спасло его от участи некоторых ученых, бежавших из России вместе с Белой армией. Несмотря на свою мировую известность, они часто вынуждены были устраиваться в Европе простыми лаборантами (такая судьба постигла, например, профессора Н. К. Кульчицкого, первооткрывателя одиночных клеток кишечника, продуцирующих гормоны). Максимов же находился на территории Советской России и состоял на службе вполне легально, а потому мог не спешить, а тщательно подготовить почву для эмиграции.

Установление советской власти и связанных с ней порядков было для профессора-«белоподкладочника» невыносимым. Коридоры и аудитории Академии, когда-то ИМПЕРАТОРСКОЙ (именно так писалось до революции это слово), теперь заполнились простонародьем, посланным учиться «на докторов»[32]. Такую публику Максимов презирал и не скрывал своего презрения.

«Максимов ненавидел наш курс за то, что в его составе было много неприятного для него пролетарского элемента.

– Войдешь теперь в аудиторию, – говорил он на заседаниях конференций Академии, – и… ни одной интеллигентной рожи!»[33] – писал в воспоминаниях А. П. Быстров [16], сын священника, впоследствии блестящий анатом, палеонтолог и палеогистолог. Есть легенда, что зачетные книжки (матрикулы) новой публики Максимов листал… пинцетом [21]. Конечно, пребывание такого персонажа в Академии ни к чему хорошему для него привести не могло, и он это прекрасно осознавал. А пайковая система снабжения и экономика военного коммунизма ставили почитателя аристократической жизни в совсем уж невозможное положение. Так что его эмиграция становилась просто неизбежной[34].

А между тем формально положение А. А. Максимова в Советской России скорее упрочилось. В 1919 г. он был избран профессором Петроградского университета[35]. Годом ранее старейший и авторитетнейший гистолог России А. С. Догель номинировал (правда, без успеха) Максимова на соискание Нобелевской премии за «работу по гистогенезу плаценты, гистогенезу соединительной ткани при воспалении и развитию элементов крови»[36]. Как пишет З. Ф. Шавлаев [140] (правда, его книга содержит много и случайных ошибок, и откровенных подтасовок), в годы Гражданской войны, когда помещения ВМА почти не отаплива лись, Максимову единственному из профессоров, разрешалось чи тать лекции в отапливаемой аудитории И. П. Павлова. По представлению академиков И. П. Павлова и И. П. Бородина [71] Академия наук единогласно избрала Максимова своим членом-корреспондентом (1 декабря 1920 г.) и удостоила зoлотой медали [73–77]. Но мир вокруг изменился, и места для себя Максимов в этом новом мире не видел.

Предположительно, одна из последних фотографий А. А. Максимова в лаборатории перед его отъездом из Петрограда. Из [185]

Обстоятельства эмиграции А. А. Максимова до сих пор остаются толком не выясненными. По распространенной версии, носящей, скорее, характер байки, это было спонтанное решение, принятое после того, как его заставили выйти на субботник, дали метлу и приказали в генеральском мундире подметать улицу. После такого унижения Максимов взял с собой микроскоп, микротом и бутыль спирта, а затем с женой, сестрой и сыном по льду Финского залива на буере переправился в Финляндию.

Неизвестно, какие из событий данной легенды происходили в действительности, но документально подтвержденные факты об этом побеге выглядят совсем иначе. И в первую очередь – переезд не был спонтанной акцией, а продуманным и готовившимся много лет решением, в осуществлении которого принимало участие множество влиятельных фигур.

19 декабря 1917 г. в письме профессору Колумбийского университета Дж. С. Хантингтону Максимов сообщал о невозможности продолжения работы и вообще существования в тех условиях, которые сложились в России, и о своем намерении эмигрировать. Он просил разузнать, нет ли в Америке (или в Европе) вакантных мест для профессора гистологии или эмбриологии, знающего основные европейские языки [170]. Выбор Америки как места эмиграции не удивителен, учитывая сильные впечатления от этой страны, полученные Максимовым во время командировки в 1907 г. {34}. 29 апреля 1918 г. Дж. Хантингтон направил письмо главе кафедры анатомии Чикагского университета Р. Р. Бенсли, где сообщал о тяжелом положении Максимова и просил помочь найти для него место профессора. К этой просьбе присоединилась и сотрудница Хантингтона В. М. Данчакова[37]. Она сообщала Бенсли о большой опасности для Максимова вести заграничную переписку, в связи с чем просила посылать ему письма лишь изредка и по надежным каналам. Она передала также просьбу Максимова о выделении ему некоторой суммы для переезда в США, поскольку денег у него не было. При этом он гарантировал отработать каждый одолженный цент. Число членов семьи Максимова, переезд которых тоже нужно обеспечить, как пишет Данчакова, точно неизвестно, но, видимо, это будут один или два человека.

Из писем Бенсли Максимову в архиве сохранилось только одно (в виде неподписанного черновика), зато имеются три рукописных письма самого Максимова. В этих коротких письмах, датированных разными годами (1919, 1920, 1921), Максимов обсуждал конкретные условия своего переезда (вместе с сыном, женой и сестрой), но в общем, скорее, извинялся за то, что нет возможности сделать это немедленно[38]. Параллельно в США шло обсуждение переезда Максимова между университетскими чиновниками и учеными. Они решали, как найти ему подходящую вакансию и выделить необходимые для переезда деньги. Оценка ученых однозначна: Америка просто обязана сделать все, чтобы получить гистолога-гематолога такого уровня. Вопрос был решен положительно: Максимову выделялась вакансия профессора анатомии Чикагского университета с годовой оплатой в 3500 долларов (которая ожидала его все те годы, пока он не нашел удобного случая эмигрировать), а в американское посольство в Стокгольме предлагалось перевести сумму в 1000 долларов, которая должна обеспечить ему оплату переезда из Швеции в США (билетами первого класса, на трех человек, из расчета 280 долларов на человека) [189].

Письма А. А. Максимова профессору Р. Р. Бенсли, в которых обсуждались условия его выезда из Советской России. 1920–1921 гг. (Фонд А. А. Максимова в архиве Чикагского университета)

А. А. Максимов, со своей стороны, тоже готовился к переезду. Ю. А. Орлов вспоминал, что во время поездки в Петроград он навестил Максимова в связи с покупкой у него для Пермского университета комплектов иностранных журналов (по-видимому, тех самых «Archiv fȕr Mikroskopische Anatomie» и «Zeitschrift fȕr wissenschaftliche Mikroskopie», которые Максимов регулярно выписывал) [69]. Орлов пишет, что Максимов продавал свое имущество в связи с близкой эмиграцией, и оно понятно – для этой рискованной поездки деньги были ему нужны как никогда. Согласно легенде, когда после отъезда Максимова его квартира была вскрыта, то в ней нашли только мешок гороха, стоявший посреди пустой комнаты[39].

Эмиграция А. А. Максимова состоялась зимой 1922 г. Была ли она побегом или легальным отъездом, сказать трудно, так как по некоторым свидетельствам именно в 1922 г. был разрешен отъезд из России всем желающим [125]. Сколько человек эмигрировали непосредственно с Максимовым – об этом авторы сообщают разное (впрочем, без всяких ссылок на источники), но в итоге вся семья оказалась за границей. Эмиграция, по-видимому, происходила по заранее обсуждавшемуся маршруту Финляндия (Гельсингфорс) – Швеция (Стокгольм) – США (Чикаго). Легендарное свидетельство о том, что Максимов будто бы взял с собой «в побег» микроскоп и микротом, кажется сомнительным. Вряд ли он предполагал, что эти крайне сложные для перевозки, тяжелые и хрупкие, хотя и дорогие приборы не найдутся для него в американском университете[40]. А вот что он точно должен был забрать, так это бумажный архив и коллекции важнейших гистологических препаратов, о которых легенда не упоминает. Но, во всяком случае, материалы этого архива до сих пор хранятся в Чикагском университете.

Кафедра гистологии ВМА после отъезда А. А. Максимова. Старые сотрудники кафедры – ученики А. А. Максимова (Н. Г. Хлопин – крайний слева и С П. Алфеева – крайняя справа) и новые – ученики А. А. Заварзина Ю. А. Орлов и Ф. М. Лазаренко (второй и третий слева). Мужчина в халате рядом с С П. Алфеевой – новый заведующий кафедрой А. А. Заварзин. Из [61]

Отъезд А. А. Максимова не был рядовым событием для ВМА. Более всех о его отъезде сожалел его лучший ученик Н. Н. Аничков, который на заседании Конференции Академии в своей эмоциональной речи заявил: «Отъезд проф. Максимова наносит жестокий удар не только Академии, но и всей русской науке, так как мы лишились первоклассного ученого, имя которого пользовалось всемирной известностью. А. А. Максимов один из самых выдающихся питомцев Академии…» [10]. Но все же, судя по позднейшим мемуарам, в Академии гораздо больше бы удивились, если бы Максимов остался в России [16].

Иногда по поводу А. А. Максимова цитируют постановление Общего собрания Академии наук СССР, принятое на заседании 15 декабря 1928 г. по вопросу «о лицах из ученого состава АН, утративших связь с АН в виду выезда за границу», где было утверждено положение, согласно которому на уехавших авторов «не разрешается печатать сведения и ссылаться» [73]. Нужно, однако, сказать, что ни в двадцатые, ни в тридцатые и сороковые, ни позднее этот запрет в отношении Максимова не соблюдался. Убедиться в этом очень просто – достаточно открыть монографии и учебники классиков советской гистологии, изданные в сталинское время – А. А. Заварзина, Н. Г. Хлопина и А. В. Румянцева [38, 104, 133].

Относительно короткий, всего около шести лет, американский период жизни А. А. Максимова очень хорошо документирован, и документы эти в полном порядке сохраняются в архиве Чикагского университета. Однако до сих пор опубликована только малая часть из них, поэтому о частной жизни Максимова (впрочем, как и о его жизни в Петербурге) известно значительно меньше, чем о его научной деятельности. Наибольший интерес в этом отношении представляют воспоминания Маргарет Блум, жены ученика Максимова Уильяма Блума, вкрапленные в очерк Дж. Дюссо [158]. Надо, однако, иметь в виду что этот очерк основан на материалах для сборника по истории издательской фирмы Saunders Company. С семьей Максимова эта компания (как и У. Блум) имела непростую историю взаимоотношений, связанную с правами на учебник гистологии, и неприязнь к сыну и жене Максимова в очерке Дж. Дюссо очень заметна.

А А. Максимов в Чикаго (https://photoarchive.lib.uchicago.edu/db.xqy?show=browse1.xml%7C1934)

Согласно воспоминаниям, А. А. Максимов сохранил тот же образ жизни, который он вел в царской России. Большую часть своего времени ученый посвящал работе в лаборатории, а отпуск проводил на европейских курортах. Работа начиналась рано утром и продолжалась до вечера, с перерывом на часовой отдых (прогулку). Иногда первую половину дня занимали лекции, которые Максимов начинал очень рано. Он запомнился М. Блум как типичный, внушительный профессор европейского типа с чертами военного. Он бегло говорил по-немецки и по-английски, как на родных языках. Ее муж, гистолог и патологоанатом У. Блум, познакомился с Максимовым при следующих обстоятельствах [158].

Осенью 1919 г. студент-медик У. Блум пришел слушать первую лекцию из курса гистологии, который читала профессор Университета Джона Хопкинса Флоренс Себин. Это был не совсем обычный учебный цикл: каждая из восьми лекций посвящалась работам какого-либо выдающегося ученого [192]. И на первой же лекции профессор рассказывала об исследованиях русского ученого Максимова. Себин сожалела, что этот великий гистолог погиб во время событий Российской революции 1917 года. Несколько лет спустя, когда Блум уже работал патологоанатомом в больнице Майкла Риза в Чикаго, он неожиданно узнал, что Максимов вовсе не умер, а жив-здоров, уехал из России и благодаря хлопотам профессора Бенсли поступил на факультет Чикагского университета. Бенсли был в восторге от того, что такой крупный ученый будет работать в его отделе анатомии.

Вскоре У. Блум увидел А. А. Максимова и услышал его выступление на собрании Чикагского общества патологии. Поначалу, очевидно, Блум не особенно интересовался русским ученым. Его собственные работы – о патологии механической желтухи и эмбриональном развитии желчных капилляров, гистопатологии «болезней накопления» Гоше и Нимана – Пика – были довольно далеки от исследований Максимова. Притом Блум был скорее патофизиологом, чем морфологом, поскольку его постоянно тянуло дополнять свои микроскопические наблюдения биохимическими анализами[41]. Как-то раз Блум показывал свои препараты капилляров печени эмбриона человека коллеге доктору Г. Бартельмецу. Тот пришел в восторг от ясных и поучительных микроскопических картин и предложил Блуму показать эти препараты профессору Максимову.

Результат демонстрации был неожиданным. Впоследствии Блум писал, что Максимов на первой же встрече вдохновил его, как ни один другой человек[42]. Через две недели Блум позвонил Максимову и попросил его посмотреть препараты, относящиеся к гистопатологии болезней накопления. Максимов тотчас же согласился и провел целых четыре часа, изучая эти препараты, что было очень необычно, ведь из-за этого он нарушил свой дневной план и даже забыл об обязательной прогулке!

Ободренный вниманием выдающегося человека, Блум попросил у Максимова разрешения работать под его руководством. Это странно, но, несмотря на явный интерес к препаратам Блума, именитый ученый ответил отказом. Возможно, Максимова испугала возможность появления в его лаборатории «волонтера» с необязательным графиком и вольной тематикой. Тогда Блум предложил ему стать руководителем своей диссертации на степень доктора философии. Это предложение уже не вызвало у Максимова возражений, но он порекомендовал обсудить вопрос с главой отдела анатомии профессором Бенсли. Тот сказал, что не понимает, зачем Блуму понадобилась степень доктора философии, поскольку степень доктора медицины, которую тот получил, окончив Университет Хопкинса, дает точно такие же права. Впрочем, Блум может поступить в лабораторию Максимова – просто ему надо будет записаться на курс исследований в области анатомии. Бенсли, однако, предупредил Блума, что решение работать с Максимовым имеет свои последствия, ибо он умеет вдохновлять сотрудников, но при этом крайне требователен и ставит очень трудные задачи (в чем Блум вскоре убедился[43]). Так Максимов приобрел своего последнего ученика и соавтора, а Блум на какое-то время стал ревностным исследователем в области кроветворения.

У. Блум (https://nap.nationalacademies.org/resource/biomems/wbloom.pdf)

Спустя несколько месяцев Блум уволился из патологоанатомического отделения больницы (чем вызвал огорчение бывшего шефа О. Т. Шульца, считавшего Блума своим преемником), главным образом по причине отсутствия там технических условий для экспериментальных исследований, и полностью освободился для работы у А. А. Максимова. Несмотря на то что Блум проработал под руководством Максимова около четырех лет (с 5 февраля 1925 г. по 3 декабря 1928 г.), постоянную позицию в этой лаборатории он получил только после смерти шефа. Финансовое обеспечение его работы взял на себя Максимов, добившийся для своего нового ученика стипендии Дугласа Смита, снабдил его рабочее место новым микроскопом и микротомом. Он вел переговоры о месте для Блума у знаменитого исследователя клеточных культур А. Карреля[44].

Работа, которую выполнял Блум, в основном касалась попыток путем разных воздействий в организме и в культуре вызвать превращение лимфоидных клеток кролика (например, в герминативных центрах селезенки и лимфоузлов) в гранулоциты. Однако особого успеха эти работы, продолжавшиеся до 1940-х годов, не имели. Если в таких обстоятельствах и удалось наблюдать какие-то клетки с зернами в цитоплазме, похожими на зерна псевдоэозинофильных лейкоцитов, то условия индукции всегда были очень искусственными (например, экстрактами из аскарид), эффект – слабым, и никогда нельзя было доказать, что этих клеток не было в исходном материале. Кроме того, Блум изучал морфологию иммуногенеза в клеточных культурах и патологию «болезней накопления», но опять же без выдающихся результатов.

Изучение работ А. А. Максимова американского периода производит неоднозначное впечатление. Оно, конечно, весьма далеко от опубликованного в СССР пропагандистского выпада, будто Максимов как ученый в Америке оказался совершенно бесплодным и покончил жизнь самоубийством [140]. Однако признаки кризиса очевидны. Несмотря на большие надежды, связанные с методом тканевых культур, в действительности в руках Максимова этот метод не дал решающих доказательств унитарной теории в сравнении с работами самого Максимова петербургского периода. Попытки превратить лимфоциты в миелоциты дали неубедительные результаты [38]. Максимов начинает разбрасываться, его работы по культивированию молочной железы, мезотелия, лейкоцитов крови, инфицированных туберкулезом тканей приобретают несколько хаотический характер. Последней темой, которой он увлекся в самом конце жизни, были наблюдения над внеклеточным образованием волокон соединительной ткани в культурах фибробластов, особенно полученных из лейкоцитов периферической крови – это казалось ему, наверное, более убедительным аргументом в пользу плюрипотентности малого лимфоцита, чем попытки вызвать кроветворение из этих клеток.

Все еще неподражаемо филигранные рисунки в работах А. А. Максимова встречаются реже и все больше замещаются фотографиями, иногда весьма посредственного качества (это особенно бросается в глаза при сравнении рисунка, приведенного в его последней работе {93}, с фотографией того же места препарата в той же работе). Интересует его и цветная микрофотография в технике автохрома, хотя ни одного снимка в цвете он так и не опубликовал. Значительное место в творчестве Максимова в этот период приобретают обзорные работы, которых ранее он практически не писал. За год до смерти выходит его знаменитая сводка о крови и соединительной ткани {83}. Эта гигантская статья не исчезнет из списков литературы вплоть до 1980-х годов, и даже сейчас она может быть вполне полезна в исторической части любого обзора, как некое представительное обобщение всех работ до 1927 г. Продолжает Максимов и работу над учебником гистологии, особенно над третьим томом, который так и не успел написать в России. Он активно посещает разные научные форумы, совершает лекционное турне по европейским университетам (Берлин, Гамбург, Мюнхен, Фрайбург, Инсбрук). Материалы этих лекций (текст и слайды-фотографии, в том числе и цветные автохромы) после смерти Максимова будут оформлены и изданы Блумом в виде статьи {91}.

Трудно сказать, жалел ли Максимов о своей эмиграции. Это кажется маловероятным, хотя данные на этот счет противоречивы. Есть (беглые и неточные) мемуарные упоминания, что о своей родине Максимов все-таки тосковал [16, 43, 105, 109, 110]. И письма в Советскую Россию он писал (например, С. В. Мясоедову), и с посетителями из этой страны встречался. О такой встрече упоминается, например, в протоколах допроса репрессированного хирурга, известного советского врача С. С. Юдина [127]:

«Вопрос: С кем из белоэмигрантов вы встречались в период пребывания в США?

Ответ: В Чикаго я имел одну встречу с бывшим профессором Петербургской Военно-медицинской академии Максимовым, эмигрировавшим в Америку вскоре после Октябрьской революции. Познакомил меня в Чикаго с Максимовым мой приятель по учебе в московской гимназии Беркман Борис, проживавший тогда в Чикаго и работавший там врачом в частной больнице. Знакомство с Максимовым произошло на стадионе во время футбольного матча. Там Максимов рассказывал мне о своей жизни в Америке, в частности, говорил о том, где и как он проводит свой отпуск, работая профессором в одном из Чикагских университетов.

Вопрос: А вы что ему говорили?

Ответ: Отвечая на вопрос Максимова, откуда я прибыл, я сказал ему, что я – врач из Серпухова. Максимов в связи с таким моим ответом не проявил особого интереса ко мне, да и обстановка на стадионе не позволяла нам вести оживленную беседу. С другими эмигрантами в Америке я не встречался».

Хотя Маргарет и Уильям Блум сошлись с Максимовым настолько, что даже провели вместе с ним неделю отпуска (на его любимом курорте Мадонна ди Кампильо[45]), они очень мало что могли сказать о членах семьи Максимова. Маргарет встречала жену Максимова три или четыре раза. Супруга Максимова вела себя внешне любезно, хотя в целом ее поведение, по-видимому, показалось настораживающим, и в воспоминаниях М. Блум спешит добавить: «Но я никогда не знала ее хорошо». Она некоторое время преподавала балет в течение тех лет, что жила в Чикаго. После смерти Максимова его жена уехала в Европу. Она рассталась со своим сыном, написав несколько истеричных писем в издательство Сондерс (Saunders) (выпустившее «Учебник гистологии» А. А. Максимова) и обвиняя своего ребенка в попытке отравления с целью получения единоличных прав на гонорары приемного отца [158]. Уильяма Блума, уже ставшего профессором, madame Maximof продолжала в переписке несколько пренебрежительно называть «маленьким помощником моего мужа» и поначалу даже считала, что ему не надо платить никакого гонорара за завершение максимовского учебника гистологии.

Полоса в газете «Chicago Sunday Tribune» от 1 января 1928 г., посвященная разработкам ученых Чикагского университета под общим заголовком «Университет как мастерская» (https://ra.m.wikipedia.org/wiki/Файл: The_Chica-go_Tribune_l928-01-01 jpg)

Отдельный, до сих пор неизученный, но очень интересный источник информации о чикагских годах жизни А. А. Максимова представляют собой его письма к С. В. Мясоедову. Эти письма и открытки[46] (написанные несколько необычным для Максимова почерком и подписанные «ваш американский житель»[47]) изображают какого-то совсем другого человека, значительно более открытого, и можно только сожалеть, что эти материалы, сохраняющиеся на кафедре гистологии СибГМУ, до сих пор не опубликованы. Так что нам придется только процитировать общее впечатление об этих письмах из посвященной Мясоедову статьи сотрудников этой кафедры: «В весьма многословных письмах Александр Александрович Максимов делится с Сергеем Владимировичем об условиях работы в Чикагском университете, о научной тематике возглавляемой им лаборатории, о поездках за рубеж и многих других вопросах, включая вопросы возможной поездки в Петербург. Особое место в письмах он уделяет вопросам настоящей дружбы и ее роли в деятельности ученого, находящегося далеко за пределами России, где он родился и получил образование» [105].

После переезда в Америку здоровье А. А. Максимова быстро ухудшалось из-за прогрессирующего атеросклероза. В последний год жизни участившиеся приступы стенокардии заставили его прервать отпускной вояж. Доктор Х. Доуни из университета штата Миннесота писал 12 декабря 1928 г. Уильяму Блуму: «…поведение А. А. Максимова в последние месяцы при работе в Университете Чикаго делает из него героя больше, чем когда-либо. Трудно понять, как человек мог работать под таким высоким давлением и с такой патологией как у него» [109].

Максимов был найден мертвым утром 4 декабря 1928 г. Он лежал в своей постели, где и был обнаружен сестрой, пришедшей разбудить его. Ученый скончался в возрасте 54 лет.

Прощание с А. А. Максимовым состоялось 6 декабря 1928 г. в часовне Джозефа Бонда на территории Чикагского университетского городка. Он был похоронен в Чикаго на кладбище Oak Woods (№ 1035, 67-я улица, Восток; участок R4, № 209) [109, 110].

Надпись на надгробном камне на могиле А. А. Максимова (https://www.fndagrave.com/memorial/190125463/fower)

В официальной хронике Чикагского университета написано (12 декабря 1928 г.): «Смерть профессора Максимова оборвала одну из чрезвычайно любопытных карьер… Похороны профессора А. А. Максимова состоялись в новой готической часовне и проводились священником русской православной церкви в сопровождении известного русского квартета Кедрова» [28].

Через две недели после смерти брата, 18 декабря 1928 г., покончила с собой (отравилась бытовым газом) его сестра Клавдия. Эта смерть шокировала многих даже больше, чем смерть самого профессора.

«Я был просто поражен этой новой трагедией. Я должен был ответить на Ваше предыдущее письмо, но войти в необходимое состояние для того, чтобы сделать это, было для меня невозможным. Вы можете понять психологию, которая привела Максимову к такому концу? Это не могло быть главным образом из-за предполагаемой нехватки средств, поскольку ей было бы легко получить должность технического специалиста, что дало бы ей достойную жизнь. Я знаю, что она была полностью предана своему брату, и ее горе должно быть ужасным, возможно, хуже, чем любой из нас может представить» (доктор Х. Доуни доктору У. Блуму [170]).

О реакции madame Maximof на смерть мужа нет никакой информации, и все, что о ней известно, связано с перепиской по поводу гонораров от издания учебника гистологии А. А. Максимова [158][48].

Приемный сын А. А. Максимова Федор Никанов далее проживал в Нью-Йорке. Из его деятельности известен только перевод книги А. К. Толстого на английский язык (эту книгу и сейчас можно приобрести на Amazon.com[49]). В 1970-х годах след его пропадает окончательно [158].

Уильям Блум в добровольно-принудительном порядке завершил и издал неоконченные статьи и учебник своего покойного шефа. Этот учебник выдержал невероятное число изданий, но постепенно, при переработках и переизданиях, из числа его авторов исчез не только Максимов, но и постоянно редактировавший его Блум [159].

Некрологи на смерть А. А. Максимова были опубликованы в научных журналах многих стран (включая и СССР) [132, 147, 148, 152, 154, 155, 164, 196, 197].

Ссылки на его работы продолжали появляться в списках литературы еще около полувека.

Некоторые рисунки приводят в учебниках до сих пор[50].

Однако постепенно спор между сторонниками разных теорий кроветворения потерял смысл, а описания микроскопических картин и событий, приведенные в работах А. А. Максимова, уже не удовлетворяли гистологов новых поколений. С каждым десятилетием ссылок на него становилось все меньше, а потом они исчезли вовсе.

И только в конце XX в. неожиданный бум, связанный с возможностями клинического применения стволовых клеток, вдохнул новую жизнь в старую историю петербургского профессора. И чудесным образом прочно забытая биография и пыльные тома старых журналов столетие спустя вновь стали актуальными. Начали появляться одна за другой биографические статьи и хвалебные славословия, авторы которых, к сожалению, в большинстве своем перетасовывали один и тот же текст, с одними и теми же стереотипными фактами, заблуждениями, мифами и оценками.

И. Э. Константинов, один из первых исследователей, предпринявших поиски материалов о А. А. Максимове и с большим трудом отыскавший в Америке его могилу[51], свой эмоциональный рассказ об этом в статье 2000 г. («В поисках Александра Максимова» [170]) заканчивает словами Sic transit gloria mundi! Эту часть настоящей книги, при всей сложности и противоречивости положения А. А. Максимова в современном мире, хочется закончить другой, куда менее банальной фразой: Sic reccurent gloria mundi…

А) Патологоанатомическая казуистика

Первые научные работы А. А. Максимова были выполнены во время занятий на кафедре патологической анатомии. Вполне ожидаемо, что они носят казуистический характер. Это было совсем в духе времени – патологоанатомы тогда в основном занимались тем, что искали интересные случаи для описания, и часто целые докторские диссертации представляли собой избыточно детальные описания морфологии единичных случаев какой-нибудь болезни [139] – иногда не такой уж редкой по современным меркам. При этом казуистические статьи того времени обязательно содержали поразительно подробный (особенно с учетом возможностей поиска литературы того времени) обзор всех публикаций по данному вопросу, который часто занимал до половины текста, нередко с подробным цитированием описаний всех других опубликованных случаев.

Все сказанное в полной мере относится и к «случаям из практики», описанным А. А. Максимовым. В первой, студенческой работе {1} речь шла о сосудистой доброкачественной опухоли гортани, обнаруженной, правда, не самим Максимовым, а его учителем профессором К. Н. Виноградовым. Это был небольшой узелок на ножке, прикрепившийся к голосовой связке. Опухоль не давала никаких клинических проявлений и была случайно найдена при вскрытии пациента 53 лет, умершего в психиатрической клинике. По гистологическому строению это была типичная кавернозная гемангиома. По подсчетам Максимова, данный случай ангиомы гортани был 12-м в мировой литературе, если считать только те сообщения, в которых было проведено микроскопическое исследование новообразования. Вопреки поверхностным утверждениям некоторых биографов [60, 141], никаких особенных оригинальных данных или концепций о морфологии и патогенезе этого заболевания работа не содержала, и ее награждение премией имени Т. С. Иллинского можно рассматривать как поощрение аккуратного студенческого исследования. Это сообщение – не только первая публикация Максимова, но и первая его работа, содержащая оригинальные рисунки.

Первая страница и рисунки из первой научной публикации А. А. Максимова {1} (из книжного собрания автора)

В другой работе, опубликованной в журнале «Летопись русской хирургии» {7}, описан случай «венного камня» (флеболита), возникшего в результате кальцинирования тромба в венах семенного канатика. Пациентом был офицер 38 лет, имевший в анамнезе сифилис и погибший от туберкулеза легких. Этот случай также не принадлежал самому Максимову, а был находкой его учителя Виноградова. Судя по обзору, представленному Максимовым, это был второй случай флеболита вен семенного канатика в мировой литературе.

Третье – и последнее сообщение Максимова, относящееся к серии «случаев из практики», было также напечатано в «Летописи русской хирургии» {8}. По-видимому, это уже целиком его личное наблюдение. Речь шла о ребенке двух лет, у которого развилось подкожное объемное образование с разрушением костей черепа, принятое за грыжу мозга и мозговых оболочек. Образование было успешно удалено и направлено на исследование в лабораторию Виноградова. Гистологическое исследование, по мнению Максимова, позволило установить истинную природу болезни, которая оказалась кавернозной лимфангиомой. Эта работа, как и предыдущая, никаких иллюстраций не содержит.

Б) Морфология экспериментального амилоидоза

Работа по амилоидозу, опубликованная в трех похожих по содержанию статьях (на русском и немецком языке) {2, 3, 10}, представляет собой первое исследование А. А. Максимова, посвященное экспериментальной патологии. По меркам того времени и в техническом отношении это уже весьма зрелая работа. Материалом для нее служили органы кроликов и кур, которым вводилась культура гноеродного стафилококка. Для сравнения были использованы три случая спонтанного амилоидоза у лошадей и материалы 30 вскрытий людей с амилоидозом. Основной гистохимической реакцией на амилоид служила окраска метилвиолеттом после фиксации спиртом. Общая морфология органов оценивалась после фиксации их смесью Подвысоцкого (весьма совершенный фиксатор, содержащий ртуть и осмий) и окраски красным сафранином и световым зеленым, а также после обработки по Альтману с целью выявления «фуксинофильной зернистости» как маркера функциональной состоятельности клеток. Эта последняя зернистость есть не что иное, как митохондрии («хондриосомы» по старой терминологии).

Титульный лист медальной работы А. А. Максимова об амилоидозе {2} (экземпляр из собрания Российской государственной библиотеки)

Работа по амилоидозу соответствует вполне крепкому среднему уровню научных работ той эпохи. В ней автор осторожно высказался в пользу одного из распространенных в то время мнений, что белки амилоида вначале возникают в паренхиматозных клетках печени, затем эти клетки откладывают амилоид вокруг себя, сдавливаются накапливающимися в строме амилоидными депозитами и подвергаются атрофии, с исчезновением в них фуксинофильных зерен (митохондрий). Отметим, что уже в этой работе А. А. Максимов обращается к гематологии – дает подробное описание клеток крови кур.

В) Строение плаценты кролика и паренхиматозная эмболия легочной артерии в эксперименте

Эти две, казалось бы, совершенно разные темы в творчестве А. А. Максимова оказались очень тесно сцеплены.

Все началось с Н. Е. Касьянова, ученика К. Н. Виноградова. Работая над диссертацией [39], он обнаружил, что у беременных женщин, погибших от случайных причин, в сосудах легких постоянно обнаруживаются эмболы («пробки») из плацентарных клеток. В то время активно обсуждался вопрос, не является ли грозное осложнение беременности – эклампсия – следствием эмболии сосудов легких частицами плаценты и околоплодными водами. В свете этой дискуссии находка Касьянова показалась Виноградову чрезвычайно интересной, и он поручил Максимову проверить эти данные на лабораторных животных – кроликах. Для этого Максимов забил около 40 крольчих на разных сроках беременности, исследуя их легкие на сериях срезов. Кроме того, были поставлены опыты с грубыми механическими повреждениями органов с целью вызвать эмболию легких клетками плаценты, печени и костного мозга. Но для того чтобы искать элементы плаценты в легких, нужно уметь их распознавать. И для этой цели параллельно с легкими Максимов исследовал беременную матку. Он нарезал рог матки на диски толщиной 3 мм и фиксировал их (еще теплыми) в жидкостях Подвысоцкого, Германа, Ценкера и в сулеме, с последующей заливкой в парафин, изготовлением серийных срезов толщиной 5 мкм и окраской их сафранином с лихтгрюном, гематоксилином с эозином и железным гематоксилином с бордо.

Такой роскошный набор методов не случаен – во вступлении к публикациям о структуре плаценты Максимов упрекал предыдущих авторов в несовершенной гистологической технике. Занятно, что этот побочный вопрос – строение плаценты – дал даже больше материала, чем основная тема исследования: о плаценте были опубликованы три работы {5, 6, 20}, тогда как об эмболии – только две {4, 9}. И, как было сказано выше, именно публикации о плаценте послужили основанием для представления Максимова к Нобелевской премии. Здесь стоит отметить типичную для Максимова черту – побочные наблюдения нередко становились у него темой для крупных работ. Трудно сказать, это признак силы или слабости, но несомненно – яркая черта научного стиля.

Изучение эмболии дало результаты, хотя и не эпохальные, но интересные и актуальные даже сегодня. Во всяком случае, исследователям, занимающимся экспериментальной патологией, знать о них необходимо. Во-первых, у оставленных в покое беременных крольчих никаких плацентарных эмболов в легких нет. Во-вторых, механическое воздействие на матку (под наркозом) действительно привело к эмболии разными элементами плаценты, но главным образом – элементами ее децидуальной части, называемой «периплацентой», и иногда гликогеновыми клетками. В-третьих, оказалось, что наряду с гигантскими клетками плаценты в легочных сосудах могут быть обнаружены кусочки миелоидной ткани, кости и мега-кариоциты костного мозга. Эти последние появляются тогда, когда забой животного сопровождался разушением губчатых костей, например, затылочной кости. Правда, изредка мегакариоциты обнаруживались и у животных, убитых хлороформом. Наконец, повреждение печени проколами скальпеля вызывало очень выраженную эмболию гепатоцитами, а вот раздроблением трубчатых костей или костей свода черепа у кроликов костномозговой эмболии вызвать не удалось: в легочных сосудах обнаруживались только отдельные мегакариоциты среди жировых капель. Говоря об этой работе, трудно отделаться от ощущения, что эстет Максимов довольно быстро оставил эту тему не только потому, что для морфолога здесь мало возможности получить прорывной результат, но и оттого, что она методически чрезвычайно груба – раздавливание матки с эмбрионами, раздробления костей и черепов, разминания и множественные проколы печени и тому подобное вряд ли могло вызвать у него энтузиазм.

Что касается работ Максимова по строению плаценты, то это типичные для него изнуряюще детальные работы, в которых он подробно описал:

– первые стадии развития плаценты с формирования плацентарного бугорка на 9–11 день, эктодермы и эктобласта;

– общую картину трех слоев плаценты на высоте ее развития на 15 день, структуру гликогеновых клеток и трофобласта;

– материнскую плаценту (Placenta materna), промежуточный слой или переходный слой и плаценту плода (Ectoplacenta);

– плаценту в конце беременности с разными регрессивными изменениями в плаценте плода и промежуточном слое;

– периплаценту как основу материнской плаценты, представляющую собой складку слизистой оболочки;

– обплаценту как часть двух областей в стенке рога матки, которая расширяется при беременности [185].

Г) Строение эритроцитов и происхождение кровяных пластинок

Хотя именно этими работами {12, 14, 15} начинаются исследования А. А. Максимова о крови и кроветворении, справедливо принесшие ему признание во всем мире, сам автор предпочел о первой из них забыть. Дело в том, что, как быстро выяснилось, все выводы этой работы оказались ошибочными, и, конечно, Максимов в дальнейшем вовсе не хотел цитировать такой «компрометирующий материал».

Технически работы по строению эритроцитов и гистогенезу кровяных пластинок представляют собой весьма примитивные исследования мазков крови и костного мозга, окрашенных эозином и метиленовым синим в особом режиме (10 минут первым и 5–8 секунд – вторым). При погрешностях фиксации в эритроцитах легко возникают самые разнообразные аномальные изменения, которые автор наивно принял за физиологические. Во-первых, Максимов утверждает, что ему удалось при помощи своей окраски обнаружить в эритроцитах разных млекопитающих подобие ядер – «нуклеоиды». Во-вторых, он решил, что кровяные пластинки представляют собой образования, высвобождающиеся из разрушающихся эритроцитов, причем их нет совсем или очень мало в циркулирующей крови. Сегодня достаточно открыть любой учебник гистологии (и даже учебник самого Максимова), чтобы понять, что ничего подобного в природе не существует, никаких нуклеоидов в эритроцитах нет, а кровяные пластинки представляют собой фрагменты цитоплазмы гигантских клеток костного мозга – мегакариоцитов.

В статье {14} о происхождении кровяных пластинок из эритроцитов тоже говорится, но там это не единственный вопрос для обсуждения. И если Максимов цитировал впоследствии эти работы {14, 15}, то только в связи с тем, что он там высказывает правильную точку зрения на развитие эритроцита млекопитающих, который освобождается от ядра путем выталкивания его, а не путем лизиса внутри клетки.

Д) Репаративная регенерация гонад

Данной теме посвящены несколько работ А. А. Максимова, и прежде всего – докторская диссертация о репаративной регенерации семенников {13}, выполненная под руководством К. Н. Виноградова, который, по-видимому, эту тему и предложил. Уровень и объем этой работы значительно превосходят среднюю диссертацию на степень доктора медицины того времени. Использовано 6 видов млекопитающих (коты, собаки, морские свинки, мыши, крысы, кролики, некоторые – как молодые, так и взрослые) и три вида амфибий, включая зимних и летних лягушек (один вид), у которых различается интенсивность сперматогенеза, и тритонов (два вида) с их известной способностью к полной регенерации некоторых органов. Повреждение семенника наносилось раскаленной иглой, в нескольких случаях для контроля были использованы надрезы и вырезания кусочков органа, значительно менее удобные и часто ведущие к обширному некрозу. Кроме того, четырем собакам вводились инородные тела – кусочки целлоидина или губки. Крупных животных (крыс, кроликов, котов, морских свинок, собак) было от 6 до 27 штук, мелких (мышей, тритонов, лягушек) – от 17 до 50 каждого вида. Кусочки фиксировались в жидкостях Подвысоцкого, Ценкера или в растворе сулемы, затем заливались в парафин или в целлоидин и резались на довольно толстые срезы (от 5 до 10 мкм), которые окрашивались по Бенда, сафранином с лихтгрюном, по Герману (генцианвиолеттом с сафранином), гематоксилин-эозином и железным гематоксилином по Гейденгайну.

Вместо того чтобы пересказывать содержание этой очень объемной работы, будет лучше привести важнейшие результаты ее в том сжатом виде, как их сформулировал в конце сам автор:

«Резюмируя главные результаты моей работы, я прихожу к следующим выводам:

1) Промежуточные клетки семенной железы млекопитающих представляют собою особенным образом дифференцированные соединительнотканные клетки.

2) В окружности поврежденного места в семенной железе у млекопитающих формируется грануляционная ткань, клетки которой, как у взрослых, так и у молодых животных происходят: во-первых, из простых соединительнотканных клеток интерстициальной ткани, во-вторых, из плоских клеток слоистой оболочки семенных канальцев, в-третьих, из промежуточных клеток. У лягушки в дефекте грануляционная ткань формируется на счет клеток интерстициальной соединительной ткани.

3) Плоские клетки оболочки семенных канальцев, превращаясь в клетки грануляционной ткани, у взрослых животных гипертрофируются, „просыпаются“, рассасывают окружающее их промежуточное волокнистое вещество, но сохраняют большею своею частью концентрическое слоистое расположение вокруг канальцев.

Титульный лист диссертации А. А. Максимова на степень доктора медицины {13} (экземпляр из собрания Российской государственной библиотеки)

4) Промежуточные клетки в окружности поврежденного места гипертрофируются, митотически делятся, часто теряют свои отличительные качества, между прочим и содержание жира и становятся тогда неразличимыми от окружающих грануляционных элементов другого происхождения. Они, таким образом, подвергаются анаплазии.

5) Грануляционная ткань быстро проростает некротический фокус и при этом все различного происхождения элементы ее, не исключая и промежуточных клеток, могут проявлять очень резкую фагоцитарную деятельность и разрушать некротические массы.

6) При образовании рубца из грануляционной ткани, промежуточные клетки остаются часто заметными, но вновь они своих прежних качеств никогда не получают.

7) В окружности поврежденного места очень охотно наступает резкое гиалиновое перерождение, главным образом оболочек атрофированных семенных канальцев.

8) В окружности поврежденного места на известном протяжении у млекопитающих эпителий семенных канальцев погибает, причем различные элементы его проявляют тем меньшую стойкость, чем более длинный путь они прошли при своем развитии; в порядке возрастающей стойкости получается ряд: зрелые сперматиды, молодые сперматиды, сперматоциты II-го и I-го порядков, сперматогонии. Наиболее стойки Sertoli’евские клетки, представляющие часто единственное содержимое запустевших канальцев в окружности повреждения. То же самое в принципе наблюдается и у лягушки, – сперматогонии из всех видов семенных клеток наиболее способны противостоять вредным влияниям, а фолликулярные клетки отличаются еще большею стойкостью.

9) Sertoli’евские клетки у млекопитающих и фолликулярные клетки у лягушки проявляют несомненную и часто весьма резкую склонность к фагоцитозу по отношению к дегенерирующим семенным клеткам.

10) Сперматиды и сперматоциты в окружности поврежденного места семенной железы млекопитающих могут проделывать очень разнообразные, но строго определенные, сложные изменения, носящие, по крайней мере в начале, несомненно, прогрессивный характер. Но изменения эти представляют собою лишь агональную, предсмертную вспышку формативной деятельности этих клеток, быстро извращающейся и кончающейся перерождением и погибелью их. Для сперматид эти изменения характеризуются процессами:

a) Гипертрофии ядер (только у молодых сперматид)

b) Амитоза ядер[52] путем образования иногда сложных систем ядерных пластинок, и, по-видимому, еще процессами

c) Слияния отдельных клеток между собою, причем образуются сложные и правильно построенные гигантские многоядерные клетки.

Для сперматоцитов они характеризуются процессами:

a) Сильной гипертрофии клеток с их ядрами (с изменением внутренней структуры и гиперхроматозом последних)

b) Амитоза ядер путем фрагментации

c) Амитоза ядер путем образования таких же ядерных пластинок, как у сперматид, и, по-видимому, еще процессами

d) Слияния отдельных сперматоцитов между собою, образованием гигантских, многоядерных правильно построенных клеток[53], и процессами

е) Многополюсного митотического деления, причем чаще всего на счет многих отдельных ядер в последнего рода клетках возникает одна сложная многополюсная фигура. У лягушки сперматиды и сперматоциты не представляют аналогичных сложных изменений, а или прямо подвергаются дегенерации, или сохраняются неизмененными.

11) Из всех видов семенных клеток одни только сперматогонии способны к регенеративному размножению.

12) Сперматогонии у млекопитающих иногда также представляют явления извращенной прогрессивной деятельности, выражающейся в сильной гипертрофии или многополюсных митозах, кончающихся дегенерацией, но в большинстве случаев они размножаются посредством правильных митозов в окружности поврежденного места, причем эти „регенеративные“ митозы имеют результатом увеличение количества клеток.

13) Регенеративные митозы в сперматогониях, однако, не дают заметного эффекта, так как они протекают крайне медленно и вяло и так как большинство вновь возникающих сперматогоний превращается в сперматоциты, которые погибают. Незначительный прирост сперматогоний все-таки в конце-концов получается, но он ведет в лучшем случае только к некоторому приближению границы нормальнаго сперматогенеза, отодвинутой на более или менее далекое расстояние, к поврежденному месту.

14) У лягушек также происходит в краях раны размножение сперматогоний, главным образом в ампуллах, частью отрезанных или вскрытых при операции. Это размножение происходит в незначительных размерах и очень медленно и приводит к новообразованию атипически построенных, неправильной формы железистых пространств, наполненных сперматогониями. Но пространства эти не способны к нормальной функции и рано или поздно сперматогонии в них подвергаются атрофии и дегенерации.

15) Как у млекопитающих, так и у лягушек не происходит восстановления утраченных частей семенной железы» {13, c. 263–266}.

К диссертации были приложены две таблицы превосходных черно-белых рисунков. Кроме диссертации, результаты были опубликованы в обширной статье на немецком языке, текст и таблицы которой целиком повторяют диссертацию {11}. В качестве побочных результатов этой работы были напечатаны статьи, посвященные классификации аномальных форм сперматогенеза {17, 18}, перечисленных среди выводов в пункте 10.

В сравнении с работой по регенерации семенников, исследование репарации яичника (по-видимому, тоже начатое как часть диссертационной работы, но затем исключенное из нее) занимает в творчестве Максимова очень скромное место. Это одна статья на немецком языке {16}. Работа была выполнена на 40 самках кроликов, которым под наркозом удаляли кусочки яичников, а затем убивали через разные промежутки времени (от 5 до 80 дней). Ткани были зафиксированы сулемой, в смесях Ценкера и Подвысоцкого и окрашены железным гематоксилином, гематоксилин-эозином и сафранином с лихтгрюном. В работе Максимова очень подробно описаны изменения зародышевого эпителия, соединительнотканной стромы, паренхиматозных элементов, фолликулов и желтых тел. Как оказалось, зародышевый эпителий может восстановить повреждение только в случае легких травм, для крупных повреждений возможна только слабая регенерация и образование спаек органа с окружающими тканями. В строме происходит экссудация с последующей воспалительной реакцией и образованием рубцовой ткани. Фолликулы подвергаются атрезии, а лютеиновые клетки не показали признаков истинной регенерации даже через несколько дней после травмы, хотя изначально отмечались реакции в форме деления ядер и клеток. Восстановление интактной ткани яичника после повреждения у кролика не происходило.

Общим выводом этих работ Максимова явилось и ранее многократно высказывавшееся утверждение, что полная регенерация гонад у позвоночных невозможна, и все заканчивается развитием грубой рубцовой ткани. Между прочим, эти работы Максимова уже в его время могли бы служить демонстрацией ведущей роли каркасных структур (а не пролиферирующих, и в частности, стволовых клеток). Ведь наличие активно делящихся сперматогоний, наблюдавшихся в экспериментах с повреждением семенников, тем не менее не давало возможности развиться полноценным семенным канальцам, на месте которых возникала грубая грануляционная, а затем и соединительная ткань. Однако такого вывода среди диссертационных положений у Максимова нет.

Е) Морфология слюнных желез при экспериментальных регуляторных нарушениях

Работы А. А. Максимова о функциональной морфологии слюнных желез современные авторы часто вообще не упоминают. А между тем они по-своему удивительны. Ведь материал для этих двух статей он сумел получить за чрезвычайно короткий срок – всего около полугода – пребывания в Берлине, в анатомо-биологическом институте.

В первой из этих работ, относительно короткой {19}, Максимов излагает результаты хирургического разрушения нерва – барабанной струны (Chorda tympani) с одной стороны головы у 18 собак.

#Спустя разное время (от 6 до 84 дней после этой процедуры) изучалось микроскопическое строение слюнных желез. Ученого особенно интересовала подъязычная слюнная железа, которая к тому времени была изучена очень слабо в сравнении с подчелюстной. Максимов в типичном для него стиле детально описывает гистологические элементы слюнных желез (железистые канальцы, слизистые клетки, серозные клетки, полулунные клетки, интерстициальную ткань, эпителий выводных протоков). Результаты получились, в общем-то, ожидаемые. Подчелюстная железа на оперированной стороне была дряблой, уменьшенной в размере, соеднительнотканные перегородки, напротив, оказались утолщены и границы долек стали более четкими. Эти изменения были тем более выраженными, чем больший срок прошел со времени операции. При этом нервные клетки внутри желез и многочисленные окружающие ганглии оставались неизмененными. Уменьшение железы Максимов относил за счет выраженной атрофии слизистых клеток. Полулунные клетки вначале увеличивались, позже тоже подвергались атрофии. Эпителий протоков также атрофировался, уменьшалась содержащаяся в нем зернистость, в просвете появлялось большое число лейкоцитов. Подъязычная железа изменялась сильно, но неравномерно, что Максимов связывал с распределением секреторных нервных волокон, считая сохранившиеся участки частями с не полностью нарушенной иннервацией. После шести дней секрет все еще оставался в протоках. Хотя железистые клетки уже подверглись сильным морфологическим изменениям, секреция слизи продолжалась несмотря на патологические изменения в самих клетках. Серозные клетки постепенно уменьшались без дегенерации. Их количество казалось увеличенным; в просвет канальцев эти клетки выделяли густой секрет. Серозные клетки заменяли постепенно исчезающие слизистые клетки. Однако и их число сокращалось, что приводило к уменьшению железы. Эпителий выводных протоков подъязычной слюнной железы также атрофировался. По всей железе происходила инфильтрация лейкоцитами. Интерстициальная ткань выглядела увеличенной, количество плазматических клеток уменьшилось, тучные клетки не изменялись.

Максимов инъецировал собаке на 48-й день опыта смертельную дозу пилокарпина для выявления функциональных реакций в железах. На здоровой половине пилокарпин приводил к истечению серозного секрета в подчелюстной железе, ретромаксиллярная железа была полностью опорожнена. На оперированной стороне подчелюстная слюнная железа содержала еще меньше секрета. А подъязычная слюнная железа не обнаружила изменений, вызванных пилокарпином, кроме тех, которые обычно бывают при паралитической секреции. Ясно атрофичные слизистые клетки все еще были заполнены выделениями. Таким образом, пилокарпин не влиял на подъязычную слюнную железу, при этом воздействуя на подчелюстную железу. Максимов пришел к выводу, что при разрыве барабанной струны не все нервные волокна, принадлежащие подчелюстной железе, разрушаются, в отличие от ретролингвальной слюнной железы, которая, по-видимому, полностью теряет свою иннервацию.

Те же результаты, но в более подробном виде и с многочисленными мелкими рисунками на цветных таблицах, изложены А. А. Максимовым в обширной работе, опубликованной в «Архиве микроскопической анатомии» {21}. Это статья с обстоятельным обзором литературы по паралитической секреции слюнных желез и описанием гистологической техники, как всегда достаточно изощренной, ведущую роль в которой играли сулемовые и осмиевые фиксаторы, а для окраски использовалась традиционная комбинация сафранина с лихтгрюном, тионин (для выявления муцинов) и метод Альтмана (на митохондрии). С другой стороны, никаких принципиально новых данных по сравнению с предыдущей работой эта публикация не содержала. И в целом работы этого цикла представляют собой только детальное описание процесса атрофии[54].

А) Классическая монография о воспалении

Центральное место в научной биографии А. А. Максимова занимает работа «Экспериментальные исследования новообразования [образования новой] соединительной ткани при воспалении» («Experimentelle Untersuchungen über entzündliche Neubildungen von Bindegewebe»), выполненная в лаборатории и под руководством Э. Циглера {22}. Эта работа поражает своим объемом – исследование, изложение которого занимает целый книжный том на немецком языке (262 с.)[55], было выполнено и написано в течение заграничной командировки автора (за пару лет). Тема была, очевидно, предложена самим Циглером и нашла у Максимова явную симпатию, т. к. он уже касался подобных вопросов при работе над докторской диссертацией. К чести Циглера надо отметить, что, несмотря на выводы работы Максимова, противоречившие его собственным взглядам[56], он не только не чинил ей никаких препятствий, но и опубликовал эту работу отдельной книгой в качестве приложения к редактируемому им журналу.

Объектами для работы Максимова были главным образом кролики, часть наблюдений выполнялась также на собаках и голубях. Основная методика индукции воспаления – ответ на введенные асептические инородные тела, изготовленные из целлоидина. Это были или трубочки, полученные путем обмакивания иголок в густой целлоидиновый раствор с последующим высушиванием образовавшейся пленки, или «книжки», которые получали, разрезая (не до конца) толщу прямоугольного кусочка целлоидина бритвой параллельно его широкой поверхности (часть целлоидиновых камер заполнялась агаром), либо камеры из связанных тончайшей шелковой нитью покровных стекол. Эти последние образцы затем извлекались, очищались от фибрина и исследовались в нативном состоянии на нагревательном столике микроскопа с целью определения подвижности и морфологических преобразований накопившихся между стеклами клеток. В конечном счете все образцы (целлоидиновые камеры с окружающими тканями, содержимое в пространстве между покровных стекол) были зафиксированы теплой жидкостью Ценкера (но еще не классическим макимовским фиксатором ценкер-формолом, который будет изобретен позже), солевым раствором сулемы и абсолютным алкоголем (Максимов отмечает, что его любимые осмиевые смеси оказались непригодными для данного материала). Из ткани между стеклами готовились тотальные препараты, целлоидиновые камеры целиком заливались в целлоидин и резались на микротоме. Для окраски использовали железный гематоксилин Гейденгайна, полихромную метиленовую синьку по Унна, метиловый зеленый-пиронин по Паппенгейму окрашивание по Ван Гизону и «трихромом» Максимова (гематоксилин-кислый фуксин-ауранция).

Обложка монографии «Экспериментальные исследования новообразования соединительной ткани при воспалении» {22} (оцифрованный экземпляр из собрания «Francis A. Countway Library of Medicine»)

Асептическое воспаление было избрано как более мягкий вариант по сравнению с воспалением, вызванным микроорганизмами: предполагалась, что все процессы здесь будут происходить медленнее, их будет проще отследить. Основным вопросом, ответ на который должна была дать эта работа, была проблема дальнейшей судьбы лейкоцитов, пришедших из крови в ткань при воспалении. Доминирующая точка зрения отводила им только роль фагоцитов, полагая, что все процессы образования клеток соединительной, в том числе рубцовой ткани происходят за счет размножения соответствующих местных элементов – гистиоцитов и фибробластов. Исследуя процессы в воспалительном очаге методом сопоставления «переходных форм», Максимов констатировал, что судьба разных пришлых клеток очень различается.

Полиморфнояденые лейкоциты первые приходят в очаг воспаления, довольно долго здесь остаются, но никогда не размножаются и в конечном счете погибают.

Фибробласты вступают в пролиферацию на очень ранних стадиях воспаления, погружаются в пустоты инородного тела и формируют в них межклеточное вещество и окружающую капсулу. Максимов допускает, особенно у собак и голубей (но не у кроликов) превращение фибробластов в подвижные гистиоцитоподобные клетки (он все же не смешивает их с гистиоцитами) под влиянием провоспалительных стимулов. При стихании воспаления фибробласты формируют рубцовую ткань наподобие губки, в промежутки которой внедряются амебоидные макрофагоподобные клетки, которые Максимов называет полибластами. Эти последние представляют для него особый интерес.

Дело в том, что, по наблюдениям Максимова, именно эти клетки с несомненностью имеют в основном гематогенное происхождение и возникают из одноядерных лейкоцитов – лимфоцитов, которые приходят в ткань уже на ранних этапах воспаления. Ядро и цитоплазма лимфоцитов при этом увеличиваются, гипертрофируются. Полибласты обладают активной подвижностью и фагоцитарной активностью. По мере стихания воспаления они размещаются в промежутках между фибробластами и возможно (по Максимову) даже превращаются в них. Из этих же полибластов формируются плазмоциты и гигантские клетки инородных тел.

Эти результаты произвели на Максимова очень сильное впечатление и оказались в его глазах (и в глазах большинства его современников) убедительным доказательством того, что лимфоцит – вовсе не зрелая форма, такая же, как нейтрофил, а способная к разнообразным превращениям зародышевая клетка. Именно данное исследование сделало Максимова убежденным сторонником унитарной теории кроветворения, согласно которой любой лимфоцит обладает очень широкими потенциями к развитию, выступая родоначальником всех клеток крови, а возможно, и соединительной ткани. С точки зрения современной гистологии основной вывод этой работы о превращении лимфоцитов в макрофаги является ошибочным. Очевидна и причина ошибки: не имея возможности отличить в смеси клеток моноциты, действительно способные превращаться в макрофаги, и крупные лимфоциты, тоже мигрирующие в очаг воспаления, Максимов стал жертвой искусственного ряда из переходных форм, не имеющего к действительным клеточным трансформациям никакого отношения.

Б) Клеточные процессы при воспалении – от нагноения до рубцевания

После успеха монографии о воспалении и получения места профессора в ВМА А. А. Максимов спешил развить эти исследования. Им был опубликован целый ряд работ, и ниже они будут перечислены с изложением содержания в виде основных тезисов.

«К вопросу об образовании тканей при воспалении» («Zur Frage der entzündlichen Gewebsneubildung») {23}: здесь Максимов еще раз обозначил два основных результата своего большого предыдущего исследования: 1) большинство блуждающих клеток (называемых полибластами) во время воспаления возникает из одноядерных лейкоцитов (лимфоцитов), мигрировавших из кровотока, меньшая же часть образована мобилизованными клазматоцитами (гистиоцитами) из местной рыхлой соединительной ткани; 2) малые лимфоциты подвергаются трансформации в крупные амебоидные полибласты, а затем – в плазматические клетки.

«Подробнее [дальнейшие исследования] о формировании, структуре и изменениях рубцовой ткани» («Weiteres über Entstehung, Struktur und Veränderungen des Narbengewebes») {24}: 1) полибласты навсегда остаются в рубцовой ткани, как клетки, соответствующие клеткам нормальной соединительной ткани, всегда легко отличимые от фибробластов; те из них, которые участвуют в формировании новых сосудов, становятся адвентициальными клетками[57], со временем часть из них может стать адипоцитами; плазмоциты со временем исчезают из рубца; 2) у новорожденных животных индуцированное воспаление и образование рубцов были в основном такими же, как у взрослых животных, причем процессы ускорялись и позволяли полибластам превращаться в фиксированные клетки уже на ранней стадии; 3) местное травматическое повреждение рубцовой ткани вызвало повторное воспаление, которое сопровождалось все теми же процессами, что и воспаление в изначально интактной соединительной ткани. Плазматичские клетки при этом не играли никакой активной роли и в основном просто гибли, хотя некоторые из них становились полибластами[58].

«О воспалительном новообразовании соединительной ткани у белых крыс и связанных с этим изменениях в тучных и жировых клетках» («Über entzündliche Bindegewebsneubildung bei der weißen Ratte und die dabei auftretenden Veränderungen der Mastzellen und Fettzellen») {27}. В этой работе было изучено образование соединительной ткани при воспалении у крыс аналогично тому, как это уже было выполнено Максимовым для кроликов. Выводы: 1) тучные клетки ясно отличаются от клазматоцитов, хотя, по-видимому, имеют то же происхождение; 2) в воспаленной соединительной ткани они претерпевают только регрессивные изменения[59] и разрушаются полибластами и лейкоцитами; 3) в новообразованной рубцовой ткани тучных клеток нет вовсе, оставшиеся клазматоциты трансформируются в полибласты; 4) жировые клетки при воспалении частью теряют жир и превращаются в фибробластоподобные клетки, частью разрушаются полибластами.

«Материалы к гистологии гнойного воспаления» («Beiträge zur Histologie der eiterigen Entzündung») {28}. Работа выполнена на собаках, кошках, кроликах и крысах, которым вводили целлоидиновые камеры, пропитанные скипидаром или культурами бактерий, наблюдения велись на препаратах, фиксированных смесью Ценкера и спиртом, окрашенных железным гематоксилином, полихромным метиленовым синим, метиловым зеленым – пиронином и красителем Михаэлиса – раствором метиленового синего в этаноле. Выводы: 1) здесь так же, как и при асептическом воспалении, эмигрировавшие лимфоциты, вместе с гистиоцитами (клазматоцитами) и адвентициальными клетками образуют мононуклеарные фагоциты (полибласты), эпителиоидные клетки, клетки рубцовой ткани, плазматические и гигантские клетки; 2) реактивные процессы при гнойном воспалении были гораздо более интенсивными, чем при асептическом, лимфоцитов и «специальных» лейкоцитов уже в первые часы было очень много, значительно меньше – тучных клеток и эозинофилов. Спустя долгое время в гное были обнаружены небольшие, подобные лимфоцитам полибласты. В остальном явления при асептическом и септическом воспалении были сходными; 3) у кролика было обнаружено много тучных клеток в рубцовой ткани стенки абсцесса, которые в конечном итоге распадались с высвобождением гранул; 4) резорбция абсцесса осуществлялась особыми гнойными фагоцитами, ко – торые у кролика и крысы, по Максимову, следует рассматривать как сильно гипертрофированные полибласты.

«О воспалительном образовании соединительной ткани у аксолотля» («Über entzündliche Bindegewebsbildung beim Axolotl») {31}: 1) в соединительной ткани аксолотля присутствуют фибробласты, тучные клетки, лимфоцитоидные блуждающие клетки (лимфоциты), покоящиеся блуждающие клетки, полиморфноядерные, эозинофильные и базофильные лейкоциты, крупнозернистые клетки и пигментные клетки; 2) как и у млекопитающих, здесь были обнаружены картины массовой эмиграции лейкоцитов даже на ранних стадиях асептического воспаления; 3) у аксолотля воспалительные процессы протекают гораздо медленнее, чем у млекопитающих, но в принципиальных моментах они сходны; 4) фибробласты, начинающие пролиферировать через 8–10 дней, формировали основу новой ткани, окружающей введенное инородное тело. На протяжении всего воспаления не было обнаружено превращения фибробластов в гистиогенные амебоидные блуждающие клетки; 5) гранулоциты образовали вал на поверхности инородного тела, а также в изобилии встречались в окружающей ткани. Они не претерпевали прогрессивных изменений и через некоторое время дегенерировали; 6) из полибластов развивались разные клетки. В лейкоцитарном валу полибласты быстро распадаются, но оставались в ткани капсулы, сильно гипертрофировались и превращались в амебоидные фагоциты, которые затем навсегда оставались в этой ткани. Другая часть полибластов превратилась в покоящиеся блуждающие клетки (гистиоциты), третья часть образовала фибробласты. Полибласты также формировали гигантские клетки в результате гипертрофии и амитоза ядер. Слияние соседних клеток привело к синцитиальным массам; 7) тучные клетки были разрушены на самых ранних стадиях лейкоцитами и полибластами. Тучные клетки и пигментные клетки, однако, в дальнейшем могут регенерировать из оставшихся элементов. Эозинофильные лейкоциты наблюдались в значительных количествах без определенных изменений; 8) в рубцовой ткани отмечены крупнозернистые клетки, которые развивались из некоторых эмигрировавших лейкоцитов. Тучные (базофильные) лейкоциты эмигрировали на более поздних стадиях воспаления в умеренном количестве. Часть из них превращалась в типичные тканевые тучные клетки.

В) Классификация и описание клеток крови и соединительной ткани

К этой категории исследований можно отнести три специальные работы А. А. Максимова, хотя вопросы классификации и взаимоотношений клеток крови и соединительной ткани рассматриваются почти во всех публикациях этого периода.

«О клеточных формах рыхлой соединительной ткани» («Über die Zellformen des lockeren Bindegewebes») {29, 32}: 1) в нормальной рыхлой соединительной ткани кролика, морской свинки, белой крысы, белой мыши, ежа, собаки и кошки присутствовали фибробласты, тучные клетки, блуждающие клетки в покое (клазматоциты), мелкие амебоидные блуждающие клетки (лимфоциты), плазматические клетки, эозинофилы и жировые клетки; 2) нет доказательств того, что фибробласты могут превращаться в настоящие амебоидные «гистиогенные» блуждающие клетки. Полиморфноядерные блуждающие клетки (полибласты), обнаруженные в воспаленной ткани, по-видимому, не возникали из фибробластов; 3) в ответ на стимулы фибробласты сначала пролиферируют, а затем образуют компоненты межклеточного вещества; 4) молодые блуждающие клетки в форме одноядерных лейкоцитов эмигрируют по кровотоку в место воспаления, но образование их происходит только в кроветворных органах. В месте воспаления они превращаются в полибласты. Затем полибласты образуют адвентициальные клетки вокруг сосудов в молодой рубцовой ткани, позже частично превращаются в настоящие фибробласты.

«О тучных клетках крови» («Über Blutmastzellen») (шестое сообщение из цикла работ «Исследования крови и соединительной ткани» («Untersuchungen über Blutund Bindegewebe»)) {53}. Работа выполнена путем изучения мазков крови и костного мозга разных животных, фиксированных спиртом и окрашенных алкогольным раствором тионина или по Паппенгейму. Выводы: 1) тучные клетки крови (базофильные лейкоциты) и ткани (лаброциты) резко различаются. Различия связаны с их формой, размером, состоянием ядра, типом зерен и развитием. Трудно сказать, происходят ли они от одного предшественника или нет[60]; 2) базофильные лейкоциты крови отличались от других гранулированных лейкоцитов, и в этом отношении не было выявлено никаких переходных форм; 3) вакуоли и нечеткое гранулирование тучных клеток крови не могут быть использованы в качестве доказательства теории, что тучные клетки являются дегенеративной формой лимфоцитов. Дегенеративные изменения в тучных клетках найти не удалось; 4) в костном мозге можно выявить стадии созревания базофилов (миелоциты), похожие на таковые для других зернистых лейкоцитов крови; 5) после созревания тучные клетки больше не были способны к пролиферации, также как как эозинофильные и нейтрофильные полиморфно-ядерные лейкоциты.

Г) Эмбриональное и индуцированное постэмбриональное кроветворение и развитие соединительной ткани у позвоночных

К этой группе относится большое число работ А. А. Максимова, выполненных на животных разных классов. Приведем краткие рефераты.

«Об экспериментальном получении костномозговой ткани» («Über experimentelle Erzeugung von Knochenmarksgewebe») {30} и «Экспериментальные исследования постэмбрионального гистогенеза миелоидной ткани» («Experimentelle Untersuchungen zur postfetalen Histogenese des myeloiden Gewebes») {36}. Целью этих работ было подтверждение полноценного образования костного мозга и кости в почке после перевязки сосудов. Выводы: 1) внутрисосудистые эритробласты развивались из гипертрофированных лимфоцитов, впервые они появились в виде мегалобластов. При продолжающемся митотическом размножении эти мегалобласты продуцировали нормобласты, ядра которых становились пикнотичными; 2) все элементы миелоидной ткани появились интраваскулярно приблизительно через пять недель после операции, демонстрируя развитие всех ростков кроветворения от лимфоцитов циркулирующей крови. Эти недифференцированные малые и большие лимфоциты проникали в соединительную ткань посредством активной эмиграции. Затем они развивались вне сосудов и внутри сосудов в миелоциты, эритробласты и мегакариоциты. Однако лимфоциты также могут проникать непосредственно через стенку сосуда в ткань и образовывать там регулярные клеточные кластеры. Через некоторое время они образовали обширные, резко очерченные очаги настоящей ткани костного мозга в почках, с собственными сосудами. Здесь, как и в костном мозге кролика, были обнаружены «тучные лейкоциты» и «тучные тканевые клетки».

«О развитии клеток крови и соединительной ткани у эмбриона млекопитающих» (предварительное сообщение) («Über die Entwicklung der Blut und Bindegewebszellen beim Säugetierembryo») {35}: 1) у кроликов первые лейкоциты развиваются интраваскулярно в сосудах Area vasculosa, вне эмбриона, одновременно с первыми эритроцитами; 2) в дальнейшем в качестве кроветворного органа выступает печень, образование крови в которой у зародыша кролика начиналось через 12 дней; 3) развитие клеток крови из мезенхимальных клеток происходит также в эмбриональной костной ткани. Первыми такими клетками здесь были большие и одиночные гистиогенные блуждающие клетки и лимфоциты.

«Об амитозе в эмбриональной ткани млекопитающих» («Über Amitose in dem embryonalen Gewebe bei Säugetieren») {37}: 1) мезенхимальные клетки в поперечной перегородке на периферии пролиферирующих тяжей гепатоцитов, стенки вентральной аорты и брыжейки кишечника у молодых эмбрионов кролика содержат ядра с перетяжками; 2) эти явления свидетельствуют о происходящем в этих клетках процессе размножения, отличном от митоза – амитозе[61]; 3) это – нормальное, регулярно повторяющееся явление, которое также было обнаружено у морских свинок в тех же местах, но в меньшей степени.

«Об эмбриональном развитии клеток крови и соединительной ткани млекопитающих» («Über embryonale Entwicklung der Blutund Bindegewebszellen bei den Säugetieren») {38} и «Самые ранние стадии развития клеток крови и соединительной ткани у эмбрионов млекопитающих до начала кроветворения в печени» («Die frühesten Entwicklungsstadien der Blut-und Bindegewebszellen beim Säugetierembryo bis zum Anfang der Blutbildung in der Leber») (более полное изложение результатов предыдущей работы, первое сообщение из цикла «Исследования крови и соединительной ткани») {41}. Выполнено на эмбрионах кроликов, морских свинок, крыс, мышей, кошек и собак: 1) первые клетки крови являются свободными и округлыми мезенхимальными клетками. По своей морфологии они представляют собой клетки с базофильной узкой цитоплазмой и крупным ядром. Максимов назвал их «примитивными клетками крови»; 2) эти примитивные клетки крови превращаются в эритроциты путем накопления гемоглобина в протоплазме. Предшественники эритроцитов имеют относительно небольшое ядро с заметным ядрышком и широкое протоплазматическое пространство. Максимов назвал такие клетки «примитивными эритробластами». Эти примитивные эритробласты формируют самостоятельную клеточную линию и превращаются в «примитивные эритроциты», увеличивая содержание гемоглобина в протоплазме, в то время как их ядро постоянно сокращается и, наконец, удаляется из клетки; 3) образование лейкоцитов происходит из той части клеток, которая не накапливала гемоглобин и не превращалась в первичные эритробласты. Базофилия их протоплазмы увеличивалась, ядро оставалось крупным, сильно увеличивались ядрышки и центросфера, благодаря которой возникало боковое вдавление в ядерной мембране и образовывались клетки, соотвествующие лимфоцитам взрослого организма. Так возникали первые лейкоциты зародыша. Эти лимфоциты представляют собой амебоидные круглые мезенхимные клетки, которые впоследствии также развиваются в мезенхиме тела из фиксированных клеток, сохраняются всю жизнь организма в таком недифференцированном состоянии и, таким образом, представляют собой общую родоначальную (стволовую) клетку всех других элементов крови; 4) у кроликов из лимфоцитов развивались эритробласты типа мегалобластов. Первоначально возникли бедные гемоглобином мегалобласты с относительно ярким амблихроматическим ядром, за которыми последовали более мелкие нормобласты с широким богатым гемоглобином протоплазматическим пространством и небольшим богатым хроматином ядром. Ядра этих нормобластов подвергались пикнозу и выбрасывались, что в итоге превращало нормобласт в эритроцит; 5) первые блуждающие клетки появляются у эмбрионов кролика в мезенхиме головы и в окрестностях аорты. Они возникают путем округления и отделения фиксированных мезенхимальных клеток. Как и первые внутрисосудистые примитивные клетки крови, которые были округлившимися мезенхимальными клетками, экстраваскулярные округлившиеся мезенхимальные клетки также имеют характер лимфоцитов. Мезенхимные клетки путем втягивания отростков и увеличения базофилии протоплазмы образуют амебоидные соединительнотканные блуждающие клетки. Число таких блуждающих клеток увеличивается путем пролиферации или путем массовых процессов округления мезенхимных клеток. Таким образом, блуждающие клетки не должны рассматриваться отдельно от лимфоцитов крови, поскольку внесосудистые лимфоцитоидные блуждающие мезенхимальные клетки имели те же потенции к развитию, что и внутрисосудистые лимфоциты. Эти наблюдения, по Максимову, подтверждают правильность монофилетической унитарной теории кроветворения, высказанной Э. Нейманом [177]. Различные типы клеток крови могут возникать из себе подобных путем митозов, но они не являются изолированными клеточными линиями, а возникают как в начале, так и в любое время позже, дифференцируясь в разных направлениях от общей недифференцированной стволовой клетки. В таком случае миелопоэз и лимфопоэз представляют собой единый процесс. Стволовая (родоначальная) клетка является свободной недифференцированной мезенхимной клеткой, которая может выглядеть очень по-разному в зависимости от места и времени ее появления в организме. Она представляется в основном в виде очень большого базофильного лимфоцита кроветворных органов и в виде мелкой, бледной, амебоидной блуждающей клетки соединительной ткани. Эти два типа клеток могут переходить друг в друга. Лимфоциты и блуждающие клетки размножаются и сохраняют это основное свойство на протяжении всей жизни организма. В зависимости от внешних условий существования эти клетки продуцируют различные продукты дифференцировки (эритробласты, зернистые миелоциты) или воспроизводят себя как блуждающую клетку или лимфоцит.

«О гистогенезе тимуса у млекопитающих» («Über die Histogenese des Thymus bei Säugetieren») (второе сообщение в цикле «Исследования крови и соединительной ткани») {44}: 1) первоначально тимус представляет собой чисто эпителиальный орган с внутренним щелевидным просветом, окруженным многослойным цилиндрическим эпителием. Тимус распологается среди мезенхимальной ткани, в которой имеются ранние лимфоидные блуждающие клетки; 2) в ходе развития эпителий тимуса пролиферирует, и в то же время в орган мигрируют лимфоидные элементы (большие лимфоциты, мелкие блуждающие клетки или переходные стадии обоих типов клеток), происходящие из окружающей мезенхимы. Иммиграция – достаточно продолжительный процесс. Иммигрировавшие клетки пролиферировали, и одновременно перителий кровеносных сосудов в тимусе превращался в лимфоциты. По мере того как они размножаются, лимфоциты становятся все меньше и меньше, пока не превращаются в популяцию клеток с мелкими и темными ядрами. Эпителиальные клетки раздвигаются и растягиваются ими до тех пор, пока не оказываются соединены только клеточными отростками в форме ретикулума. Мозговое вещество вилочковой железы образовалось в результате пролиферации эпителиальных клеток в более глубоких частях долек. Эти гипертрофированные эпителиальные клетки соединялись в синцитиальную массу, из которой удалялись лимфоциты. При дегенерации эпителиальных клеток и гипертрофии лимфоцитов образовывались тельца Гассаля. Помимо иммиграции наблюдается также частичная эмиграция лимфоцитов из вилочковой железы в лимфу и кровь; 3) таким образом, тимус является истинным кроветворным органом. Превращение эпителиальных клеток в лимфоциты совершенно исключено, так же как и преобразование лимфоцитов в эпителий.

Продолжением исследований тимуса стали публикации «О гистогенезе тимуса у амфибий» («Über Histogenese des Thymus bei Amphibien») {49} и «Об эмбриональном развитии тимуса у селахий» («Über die embryonale Entwicklung des Thymus bei Selachiern») {50}: 1) у селахий (хрящевых рыб) маленькие клетки тимуса являются настоящими лимфоцитами; 2) гистогенез тимуса у них был почти таким же, как у млекопитающих. Очаговый эпителиальный зачаток тимуса из цилиндрического эпителия был окружен мезенхимой, которая содержала многочисленные крупные амебоидные блуждающие клетки и типичные большие лимфоциты. Они сначала плотно прилегали к поверхности тимуса, а затем проникали в него. Проходя через эпителиальную структуру, они делали ее более рыхлой. Хотя различать клетки было не всегда просто, достоверных переходов между эпителиальными клетками тимуса и мигрирующими клетками (лимфоцитами) обнаружить не удалось. Параллельно с иммиграцией происходила пролиферация эпителиальных клеток и лимфоцитов. На более поздних стадиях лимфоциты накапливаются в форме кучек, в основном в середине зачатка тимуса. Мезенхима, окружающая тимус, уплотняется и преобразуется в соединительнотканную капсулу, а в мозговом веществе происходит гипертрофия отдельных эпителиальных клеток. При этом на более поздних стадиях развития малые лимфоциты могут покинуть тимус и уходить в кровь. Эти наблюдения подтверждали ранее уже высказанную другими авторами точку зрения, что маленькие клетки тимуса являются настоящими лимфоцитами и что у примитивных позвоночных они возникают из мезенхимы; 3) для амфибий гипотеза об эпителиальной природе стромального ретикулума тимуса и мезенхимном происхождении основных клеток тимуса (лимфоцитов) является единственно верной. Полученные данные отвергали распространенную в то время точку зрения, согласно которой мелкие клетки, заполняющие тимус, имеют эпителиальную природу. Данные клетки тимуса были настоящими малыми лимфоцитами.

«Эмбриональный гистогенез костного мозга млекопитающих» («Die embryonale Histogenese des Knochenmarkes der Säugetiere») (третье сообщение в цикле «Исследования крови и соединительной ткани», выполненное на эмбрионах кроликов, крыс, морских свинок, кошек, собак и мышей) {47}: 1) в костном мозге вначале появляются в основном индифферентные блуждающие клетки (лимфоциты), из которых затем получется прогрессивная дифференцировка всех форм клеток крови; 2) в отличие от других авторов исследований на ту же тему, Максимов полагает, что нельзя провести четкие границы между различными примитивными формами клеток крови, предшественниками миелоидного кроветворения и лимфоцитами. Такие характеристики, как форма ядра, количество ядрышек, ширина цитоплазмы, степень базофилии, цвет гранул и т. д., по А. А. Максимову, являются слишком незначительными дифференциальными признаками, поскольку они могут иметь место в любой из этих форм, особенно, если меняется фаза развития клеток; 3) таким образом, миелобласты и лимфобласты были одними и теми же клетками и нельзя в эмбриогенезе отделить миелоидную ткань от лимфоидной, что противоречит дуалистической теории кроветворения.

«Об эмбриональном развитии клеток крови у селахий и амфибий» («Über embryonale Entwicklung der Blutzellen bei Selachiern und Amphibien») {48}: 1) эмбриональное кроветворение у амфибий и селахий очень сходно. В обоих случаях первоначально имеет место внутрисосудистый эритропоэз непосредственно из примитивных клеток мезодермы. Экстраваскулярное образование лимфоцитов из мезенхимальных клеток или примитивных клеток крови и последующая трансформация этих лимфоцитов, особенно в первичной почке (у селахий сначала в желточном мешке) в гранулоциты также проходят одинаковым образом; 2) у амфибий все внутрисосудистые клетки крови превращаются в примитивные эритроциты. Более поздние лимфоциты крови происходят из мезенхимы. У селахий некоторые из внутрисосудистых примитивных клеток крови остаются недифференцированными и превращаются в типичные лимфоциты, идентичные внесосудистым лимфоцитам; 3) у амфибий и селахий лимфаденоидная и миелоидная ткани еще не могут быть четко дифференцированы топографически. Таким образом, на примере этих низших животных монофилетический характер кроветворения выступает гораздо более наглядно, чем у высших позвоночных.

Выполненная, очевидно, в петербургский период, но опубликованная уже во время пребывания автора в Америке (в посвященном Максимову выпуске журнала «Архив микроскопической анатомии», вместе с двумя другими его работами) статья «О кроветворении у селахий во взрослом и эмбриональном состоянии» («Über die Blutbildung bei den Selachiern im erwachsenen und embryonalen Zustandе») завершает и серию работ «Исследования крови и соединительной ткани» («Untersuchungen über Blut-und Bindegewebe») (последняя, десятая часть), и является последней из работ Максимова, сделанных на низших позвоночных {68}. Она несколько расширяет выводы предыдущих работ. В ней констатируется, что кроветворение у хрящевых рыб не ограничивается только кроветворными органами, поскольку у этих животных были обнаружены циркулирующие в крови незрелые эритроциты и тромбобласты с митозами и для них характерны колебания кроветворения то в лимфоидную, то в миелоидную сторону. В этой работе Максимов описывает у акул особый, не встречающийся у других позвоночных тип клеток – тромбоциты с эозинофильной зернистостью. Однако эта работа, по утверждению А. А. Заварзина [38], содержит ошибку – функции нейтрофилов там приписаны лейкоцитам, в действительности являющимся аналогами эозинофилов и наоборот.

Поскольку у низших животных нет четко разграниченных лимфоидных органов с эксклюзивной продукцией лимфоцитов или мест с исключительной продукцией гранулоцитов, кроветворение может развиваться всюду, где присутствует инфильтрация лимфоцитами. Везде, в соединительной ткани и в крови, по Максимову, присутствует очень полиморфная, блуждающая и индифферентная мезенхимальная клетка с большим потенциалом развития – лимфоцит. И из этой клетки образовываются, в зависимости от внешних условий, лимфоциты, разные формы блуждающих клеток соединительной ткани, гранулоциты или эритроциты. В одной из своих последних работ петербургского периода «О взаимоотношениях больших и малых лимфоцитов и ретикулярных клеток» («Sur les rapports entre les grands и les petits lymphocytes es les cellules reticulaires») {63} Максимов еще раз заявил, что большие и малые лимфоциты были просто разными версиями одной и той же клеточной формы, значение которой всегда остается сходным. Лимфоциты (в том числе и малые) и ретикулярные клетки в случае воспаления одинаково трансформируются в полибласты. В этих процессах трансформации ретикулярные клетки постепенно приобретают характер настоящих больших лимфоцитов, их протоплазма становится базофильной, а ядро обогащается хроматином.

Д) Поведение клеток соединительной ткани и органов кроветворения в культуре

Первые же публикации о культивировании клеток вне организма чрезвычайно заинтересовали А. А. Максимова. Ведь этот метод был очень похож на те самые камеры из стекла, которые он помещал под кожу животным для наблюдений за поведением воспалительных клеток. Культуры ткани предоставляли точно такую же возможность, только здесь наблюдение можно было вести не в течение нескольких часов, а многие дни.

Вступив в эту область относительно поздно, когда принципиальные наблюдения о росте соединительнотканных и кровяных клеток уже были опубликованы, Максимов тем не менее хотел сказать свое слово в этой области. Как он полагал, его главным преимуществом была совершенная гистологическая техника, с помощью которой он рассчитывал обнаружить в культурах те детали, которые не смогли описать его предшественники (их он обвинял в применении неудовлетворительной техники и считал, что никто из них не может называться специалистом-гистологом {57}). Надо заметить, что эти надежды не сбылись – ничего принципиально нового такая техника не дала, кроме описания некоторых несущественных цитологических подробностей, вроде накопления эозинофильного материала в цитоплазме длительно перевиваемых фибробластов, якобы образующегося из митохондрий.

Эти результаты были неоднократно опубликованы в статьях на русском, немецком, английском и французском языках, в основном повторяющих друг друга {57, 61, 62, 64–67}. Для посева Максимов использовал подкожную и межмышечную клетчатку кролика, кусочки селезенки, костного мозга (преимущественно у новорожденных животных, так как в нем еще мало жира), брыжейки, брюшного экссудата, брыжеечных лимфатических узлов (эти последние он называет «pancreas Aselli» и из-за такого непривычного названия можно совершить ошибку, думая, что речь идет о кусочках поджелудочной железы).

Первая работа А. А. Максимова по культивированию клеток соединительной ткани {57} (из книжного собрания автора)

Первое, что ученый обнаружил в этих культурах – процессы миграции клеток, начинающиеся с выползания немногих блуждающих элементов и лимфоцитов в плазму после первых суток и вытягивания копьевидных отростков фибробластов из кусочка после вторых. Затем происходит обильная пролиферация клеток, главным образом фибробластов. Прочие клетки тоже размножаются, но далеко не так активно. Зрелые лейкоциты в культуре очень быстро гибли, миелопоэз также, после недолгого размножения миелоцитов, прекращался. Жировые клетки постепенно теряли жир и превращались в нечто, похожее на фибробласты. Вид фибробластов принимали также клетки мезотелия и эндотелия. Сами же фибробласты ни в какие другие клетки не обращались, в них были видны хорошо развитые митохондрии разной морфологии (преимущественно нити), осмиофильные капли жира и, по мере старения культуры, эозинофильные включения («грубозернистые фибробласты»). Ретикулярные клетки, гистиоциты и лимфоциты, по Максимову, преращались в фагоцитирующие и накопляющие трипановый синий «полибласты», в них встречалось небольшое число митозов, а из полибластов потом могли возникать гигантские многоядерные клетки. Из лимфоцитов, кроме того, формировались «большие лимфоциты» (бласты). Пересевы культур хорошо удавались, только в них постепенно исчезали все типы клеток, кроме фибробластов, которые продолжали интенсивно размножаться.

Особое смущение вызывало у Максимова поведение лимфоцитов. На них очень демонстративно можно было видеть превращение в «большие лимфоциты» и в «полибласты», а также в плазматические клетки. Но все эти формы, как и сами лимфоциты, очень быстро гибли и совсем не сохранялись при пересевах. И никаких других клеток, типа миелоидных или фибробластов, из них не образовывалось.

Казалось бы, этот факт явно противоречил унитарной теории кроветворения. Ведь лимфоциты, согласно ему, оказывались относительно зрелой формой, хотя и способной к превращениям, но в очень ограниченное число клеток и совсем не способной к беспрерывному размножению. В этом отношении они скорее напоминали клетки типа миелоцитов. И если уж какие-то клетки и демонстрировали «мезенхимный» паттерн поведения, то это были фибробласты. Однако, в отличие от клеток мезенхимы, округлых кровяных клеток они не образовывали, и, казалось, это само по себе должно было навести на мысль, что взаимоотношения клеток у эмбрионов и во взрослом организме совершенно иные.

Однако Максимов сделал из этих наблюдений совсем другие выводы. Он честно признается, что лимфоциты ведут себя в культуре совсем не по типу незрелых мезенхимных клеток, что полагалось им по унитарной теории кроветворения, а скорее как предполагали оппоненты Максимова, считавшие лимфоцит зрелой формой. И, по мнению Максимова, это было бы так, если бы его оппоненты были… правы. Но они не могут быть правы! И, как известно, если теория противоречит фактам – то тем хуже для фактов. И здесь Максимов формулирует два положения, которые должны были примирить обнаруженную несуразность с унитарной теорией.

Во-первых, он считает, что лимфоциты из лимфатических узлов и селезенки – слишком незрелые, чтобы превращаться в какие-либо другие клетки. Он ссылается на диссертацию Е. И. Бабкиной [14], в опытах которой лимфоциты в лимфоузлах при воспалении тоже удивительно неактивно вступали в разные трансформации. Во-вторых, для таких превращений нужны какие-то специальные условия, которых в плазменных культурах нет. Максимов предполагает, что такие условия можно создать, добавляя в культуры экстракты из кроветворных органов. И действительно, подобные опыты были им проделаны. Однако детальная публикация результатов этих работ, равно как и часть самих этих исследований, были им осуществлены уже в американский период жизни.

Е) Унитарная теория кроветворения как основное идеологическое обобщение работ А. А. Максимова по тканям внутренней среды

Хотя А. А. Максимов считается ведущим творцом унитарной (монофилетической) теории кроветворения, в действительности эта теория нигде не формулируется у него в виде четких положений, а скорее существует в форме некой идеологии. Этой идеологией пронизаны все его работы о тканях внутренней среды начиная с 1902 г., но в наиболее общем виде она представлена в работе {43}, в обзорах {71, 77, 83} и в учебнике гистологии {56}. И для того чтобы понять, в какой мере эта теория действительно соответствует современной схеме кроветворения (обычно считается, что именно она составляет ее основу), попробуем на основании перечисленных работ сформулировать ее в виде системы лаконичных тезисов[62].

1. Все лимфоидные клетки организма (малые и большие лимфоциты, лимфобласты и даже миелобласты) представляют собой морфологические варианты строения одной и той же клетки (именно по этой, а не какой-либо иной причине теория Максимова и названа унитарной) – лимфоцита, или «мезенхимной клетки взрослого организма». Все его крупные формы, способные к делению без предварительных превращений, можно объединить под термином «гемоцитобласт».

2. Все морфологические формы лимфоцитов способны превращаться друг в друга.

3. Все лимфоциты организма, независимо от морфологической формы, идентичны в функциональном отношении.

4. Функция клетки лимфоцита – служить родоначальницей (Stammzelle, Stem cell) всех клеточных форм крови и соединительной ткани.

5. Малый лимфоцит – компактная форма, приспособленная для наилучшей доставки (наилучшего проникновения) родоначальной клетки в различные места организма, где нужно формировать очаги кроветворения или соединительную ткань. Крупные формы типа гемоцитобласта, наоборот, наилучшим образом приспособлены к размножению путем деления.

6. Циркулируя в крови, малые лимфоциты составляют резерв недифференцированных клеток организма. Появление миелоидного кроветворения в постэмбриональном периоде в органах, лишенных собственного пула лимфоидных клеток (например, в почке при перевязке сосудов), может быть вызвано только малыми лимфоцитами, мигрирующими из крови, поскольку миелобласты в крови не плавают и в интерстиции этих органов их нет. Это доказывает идентичность потенций миелобластов костного мозга и лимфоцитов.

7. Источником лимфоцитов у эмбриона служат мезенхима и эндотелий сосудов, особенно аорты, клетки которых округляются и выбрасываются в кровь; во взрослом организме лимфоциты образуются путем митотического размножения разных форм больших лимфоцитов, особенно в герминативных центрах лимфоидных органов.

8. Направление дифференцировки лимфоцита никак не предопределено его внутренними потенциями, а зависит от условий, в которые он попадает в организме. Во внезародышевой мезенхиме из отросчатых мезенхимальных клеток образуются большие лимфоциты, дающие начало эритроцитам и мегакариоцитам, но не гранулоцитам; в печени и в костном мозге, наряду с перечисленнными формами, образуются также и гранулоциты; в местах будущих лимфатических узлов мезенхима сразу дает малые лимфоциты и они остаются таковыми; эпителиальная строма тимуса формируется первой и создает для заселяющих тимус лимфоцитов условия, позволяющие им оставаться в недифференцированном состоянии и удерживает их от превращения в гранулоцитарные формы. В тимусе и в фолликулах селезенки существуют особенно суровые условия для поддержания лимфоцитов в родоначальной форме (поскольку именно там происходит их продукция для пополнения общего пула), так что даже такие воздействия, которые в мозговых тяжах или в красной пульпе ведут к появлению миелоидной ткани (имплантация инородного тела), не вызывают ее образование в названных структурах.

9. Условия, вызывающие превращение лимфоцитов в миелоидные клетки, отчасти могут быть обусловлены гуморальными факторами, так как их можно перенести (в неполной форме) экстрактами костного мозга, добавление которых в культуру лимфоидной ткани вызывает в ней появление некоторого количества миелоцитов.

Отдельный оттиск статьи «Лимфоцит как общая стволовая клетка разнообразных элементов крови в эмбриональном развитии и постфетальной жизни млекопитающих» {43} (из книжного собрания автора)

10. В очаге воспаления происходит миграция родоначальных клеток, которые трансформируются, митотически делятся и дают начало многочисленными клеткам макрофагального ряда – полибластам, которые в дальнейшем, при уменьшении провоспалительных влияний, становятся оседлыми клетками, идентичными фибробластам.

11. Все перечисленные положения в общем виде справедливы для системы крови и соединительной ткани всех позвоночных и, по-видимому, также и беспозвоночных животных.

Таким образом, главное положение унитарной теории – все лимфоидные клетки организма являются одной и той же клеткой и все они способны превращаться друг в друга и во все прочие клетки крови и рыхлой соединительной ткани. Именно эта идентичность и полипотентность всех лимфоцитов и составляет главное утверждение теории Максимова (а вовсе не существование единой стволовой клетки для разных ростков кроветворения – такую лимфоидную клетку допускали и оппоненты Максимова, умеренные дуалисты, признающие, все же, отдельные унипотентные предшественники для зрелых миелоидных клеток и лимфоцитов[63] [38, 181]).

Ж) Морфология митохондрий

Среди научных интересов А. А. Максимова есть одна тема, которая никогда не была центральной в его творчестве, но неизменно сопровождала его от первых студенческих работ до последних американских публикаций. Это интерес к митохондриям.

Интерес этот понять можно. Картины окрашенных митохондрий в клетках невероятно красивы. Открыты они были по тому времени совсем недавно, даже единообразной терминологии еще не было. Их называли, в зависимости от формы, митохондриями, пластосомами, хондриоконтами и хондриомитами, а то и альтмановскими фуксинофильными зернами (по имени первооткрывателя Р. Альтмана), но чаще всего хондриосомами. Это были единственные постоянные органеллы, форма которых как-то менялась в зависимости от функциональных изменений клеток в интерфазе и их можно было (хотя и с трудом) наблюдать в живых клетках. Этим они отличались от аппарата Гольджи, который из-за сложной и капризной техники выявления многим казался артефактом, и от клеточного центра, который можно было надежно окрасить одним только железным гематоксилином, да и размеры его находились на грани разрешающих возможностей световой микроскопии.

Самые первые наблюдения Максимова, касающиеся митохондрий, описаны в его работе об экспериментальном амилоидозе (он их там называет фуксинофильной зернистостью Альтмана[64]) {2, 3}. В последующих работах фиксация и окраска на «хондриосомы» (вначале это методы Альтмана, затем Шампи и Кулля) применяется регулярно, митохондрии выступают как маркеры функционального благополучия (или неблагополучия) клеток слюнных желез, эмбрионального кишечного эпителия, фибробластов и мезотелия (в культуре in vitro), лимфоидных элементов {21, 57, 74, 78}. В поздних исследованиях для клеточных культур иногда используется и прижизненная окраска янусом зеленым. В этих работах констатируется только наличие или отсутствие митохондрий в цитоплазме исследованных клеток, а также их количество (много-меньше-мало) и форма (палочки, зерна, нити). Между прочим, одна работа Максимова {88} содержит редчайший рисунок (по крайней мере, трудно найти аналог в гистологической литературе), изображающий вид митохондрий в лимфоцитах при исследовании с помощью светового микроскопа (есть там и изображение аппарата Гольджи в тех же клетках). Однако, используя «хондриосомы» как маркерную структуру, автор мало касается вопросов строения и функции самих «хондриосом». Непосредственно же митохондриям Максимов посвятил (не считая параграфа в учебнике гистологии) четыре короткие статьи.

Первая из них {54} была написана, по его собственному признанию, в связи со случайными обстоятельствами. Желая иметь в учебнике гистологии рисунок митохондрий в живых клетках, Максимов набрел на чрезвычайно подходящий для этого объект – волосковые клетки тыквы. Это единственная работа Максимова, сделанная на растительном объекте. Однако в ней он не просто описывает и зарисовывает наблюдавшиеся картины, а делает на основании этих картин неожиданный вывод, что хлоропласты образуются из митохондрий. Это заключение, сделанное на основе не раз подводившего Максимова метода «переходных форм», конечно, ошибочное.

Вторая {58} и третья {60} работы гистотехнического характера в основном посвящены описанию метода фиксации по Шампи с окраской по Куллю (кислый фуксин-тионин-ауранция), дающих (как всегда у Максимова, с обязательным применением целлоидиновой заливки) многокрасочную, самую четкую и информативную картину из всех предложенных для этой цели способов. Никаких новых методических приемов эти заметки не содержат.

Наконец, в четвертой {59}, самой интересной работе, коротко рассматриваются вопросы строения митохондрий. Максимов, конечно, признает митохондрии за самостоятельный, реально существующий компонент клетки, а пополнение их числа, как он считает, происходит путем деления. Впрочем, к тому времени с этими утверждениями уже мало кто стал бы спорить. А вот положение, оспариваемое Максимовым, действительно интересно. Оказывается, что организация митохондрий в клетке в форме единой сети (митохондриального ретикулума), открытие которой обычно связывают с напечатанной в 1978 г. работой Л. Е. Бакеевой, Ю. С. Ченцова и В. П. Скулачева [149], была описана намного раньше (в 1913 г.) в специальной статье на немецком языке казанским гистологом Н. Миславским [176]. И именно этому автору Максимов категорически возражает. Хотя он соглашается, что не только в секреторных клетках поджелудочной железы (объект Миславского), но и в других клетках, таких как растущие в культуре фибробласты, особенно на тотальных препаратах, можно заметить нечто подобное митохондриальной сети, но якобы при внимательном изучении и при подходящих методах (Шампи и Кулля) видно, что это наложения и случайные впечатления. Очевидно, что в этом случае интуиция явно увела Максимова с «правильной стороны истории».

Митохондриями много занимался в лаборатории его ученик С. С. Чашин. В частности, он получал успешную прижизненную окраску их в соединительной ткани с помощью изаминового синего (рисунок с такого препарата был помещен Максимовым в учебнике гистологии), а также подробно изучал морфологию митохондрий с целью использовать ее для распознавания миелобластов, лимфо-бластов и первичных гоноцитов. Впрочем, эти работы к творчеству Максимова имеют лишь косвенное отношение.

А) Индукция и регуляция гемопоэза в условиях культуры тканей

Поздний, американский период деятельности А. А. Максимова своей многотемностью очень похож на начало его научной деятельности. Очевидно, что простое последовательное описание картин кроветворения и воспаления на фиксированных препаратах разных объектов себя откровенно исчерпало и не могло уже прибавить ничего нового к доказательствам унитарной точки зрения на лимфоидные клетки. Нужно было найти иные методические подходы для решения этой проблемы, а еще лучше – новые проблемы для изучения. И то и другое как раз происходит в позднем максимовском творчестве. И к группе поисков первого рода прежде всего относятся попытки изменить направление кроветворения путем разных воздействий на культуры кроветворных клеток. Эти работы были начаты еще в Петрограде, но особый масштаб они приобрели во время работы Максимова в Чикагском университете.

Первой задачей было показать, что лимфобласты и миелобласты, как утверждает унитарная теория, суть немного разные формы одной и той же клетки. И надо просто изменить адекватным образом условия, чтобы лимфобласт начал продуцировать гранулоциты и прочие клетки костного мозга. И проще всего будет добавить вытяжку из костного мозга со всеми «условиями» к кусочку какого-нибудь лимфоидного органа, лучше всего – лимфатического узла, в котором, по мнению Максимова (ошибочному), никаких уже детерминированных миелоидных клеток быть не может.

Для этого к культурам брыжеечного лимфатического узла кролика Максимов вместо эмбрионального экстракта прибавлял экстракт костного мозга, приготовленный на растворе Рингера {62, 65, 67}. Ученый констатирует, что такие воздействия приводят к появлению небольшого числа типичных мегакариоцитов и псевдоэозинофильных миелоцитов. В контрольных культурах на плазме этих клеток как будто бы не было (правда, надо заметить – по личным наблюдениям – что миелоциты и даже мегакариоциты в брыжеечном лимфоузле у кролика весьма обычны). Однако дифференцировка этих миелоцитов в зрелые лейкоциты никогда не происходит; нет в культурах и признаков эритропоэза {65}. Тем не менее такие опыты Максимов считает вполне доказательными с точки зрения влияния условий на направление гематопоэза. К этому же роду наблюдений относится и работа {84} с гигантским количеством рисунков, изображающих «переходные формы» (из прижизненных наблюдений и на фиксированных препаратах) от лейкоцитов крови до клеток соединительной ткани в плазменной культуре. С современной точки зрения все эти опыты, конечно, не могут считаться доказательными в отношении миелогенных потенций лимфоцитов. Но они вполне подтверждают данные П. П. Авророва и А. Д. Тимофеевского [1, 2] о циркулирующих предшественниках фибробластов в крови.

Б) Эмбриогистогенез и поведение разных тканей зародыша в условиях органных культур

Объемная публикация этого периода – «Тканевые культуры молодых эмбрионов млекопитающих» («Tissue cultures of young mammalian embryos») {74}, иллюстрированная большим количеством рисунков исключительно высокого качества. Важно, что все иллюстрации к ней напечатаны в весьма совершенной технике гели-отипии (в большинстве других работ А. А. Максимова рисунки печатались литографией), следовательно, они полностью соответствуют оригиналам. Эта грандиозная по заявленной теме работа выходит далеко за пределы вопроса о развитии крови и соединительной ткани. По причине публикации в довольно редком и труднодоступном издании это сочинение мало известно на родине автора. В нем Максимов попытался описать и проиллюстрировать поведение разных эмбриональных тканей и зачатков органов (головного и спинного мозга, печени, поджелудочной железы, кишечника, кожи, ганглиев, глаза, уха, сердца и т. д.) в условиях роста в плазменных культурах in vitro целых фрагментов зародыша кролика (частей головы, туловища, хвоста, шеи, конечностей). Это описание носит характер очерков. Ученый констатирует тот факт, что поначалу зачатки органов продолжают в культуре обычный путь органотипического эмбрионального развития, растут и дифференцируются так же, как и в целом организме (иногда с некоторыми девиациями), тогда как впоследствии рост преобразуется и носит неопределенный, «гистиоидный характер».

В) Туберкулезная инфекция и образование гранулем in vitro

Заметное место в позднем творчестве А. А. Максимова занимает проблема туберкулеза, которой посвящена целая серия работ {70, 75, 76, 86}. Туберкулез был одним из самых социально значимых заболеваний того времени, даже, пожалуй, более значимым, чем раковые опухоли.

Основным методическим приемом этих работ было заражение тканевых культур (лейкоцитов крови, сальника, лимфоузла, соединительной ткани) на покровных стеклах штаммом микобактерий высокой (пассированных на морских свинках) и низкой вирулентности (пассированных в питательной среде). Помимо прижизненных наблюдений, культуры фиксировались ценкер-формолом и по Шампи, их заливали в целлоидин, срезы окрашивали фуксином Циля с последующей докраской гематоксилином Делафильда и азур-эозином.

Главным результатом этих работ являлось установление того факта, что из всех эксплантированных объектов возможно развитие в культуре типичных гигантских клеток. Этот факт решал спорный тогда вопрос об их гематогенном или местном, гистиогенном происхождении, то есть, говорил о том, что оба варианта возможны. Процесс образования туберкулезной гранулемы in vitro оказался совершенно подобным таковому in vivo (образовывались даже участки типичного казеозного некроза), что делает клеточные культуры, по Максимову, прекрасной моделью для изучения клеточных событий при этой инфекции. Правда, наряду с клетками макрофагального ряда Максимов приписывал участие в образовании эпителиоидных и гигантских клеток также и лимфоцитам, что по современным представлениям является ошибкой. Это идейное заблуждение, связанное со взглядами Максимова, считавшего лимфоцит предшественником макрофага.

Интересным наблюдением, поразившем Максимова, являлась относительно низкая цитотоксичность туберкулезных микобактерий как таковых. Переполненные ими клетки могли жить неделями и даже вступать в митоз, тогда как случайно попавшие и размножившиеся в культуре сапрофитные бактерии (кокки) быстро приводили к некрозу всех клеток. Конечно, в отличие от ослабленных штаммов, типа БЦЖ, вирулетные культуры микобактерий вызывали гораздо более выраженные дистрофические и некротические процессы.

Г) Влияние лучей Рентгена на воспаление

Как указывал А. А. Максимов в своей единственной статье на эту тему, материалы для нее были собраны в 1919 г., т. е. еще в Петрограде. Поскольку завершение этой работы не предвиделось, он был вынужден опубликовать полученные предварительные результаты как окончательные {69}. Технически работа похожа на опыты 1902 г. с той лишь разницей, что после индукции воспаления зона имплантации целлоидиновой камеры подвергалась ежедневному рентгеновскому облучению в дозе 12 единиц Кинбека (тело животного при этом было защищено слоем свинца в 3 мм). Материал фиксировали ценкер-формолом и по Шампи, красили железным гематоксилином, азур-эрозином и по Куллю.

С точки зрения Максимова, результат этой работы оказался парадоксальным, что и побудило ученого опубликовать информацию о ней. Обнаружилось, что не лимфоциты и макрофаги, но эндотелиоциты, поперечнополосатые мышцы и фибробласты показали наиболее выраженные морфологические изменения – набухание, дистрофию и распад ядер, а в последних еще и нарушения митозов в виде снижения их числа и образования клеток с «гипертрофированными» ядрами (правда, процессы миграции лимфоцитов и «превращения» их в полибласты он также нашел замедленными). Эти результаты Максимов объясняет изменением чувствительности клеток под влиянием провоспалительных стимулов, в частности, стимуляции фибробластов к активации и делению. Особую важность этих результатов он видит в том, что рентгеновские лучи часто применяются для терапии злокачественных опухолей, в строме которых постоянно имеется воспаление, и знать влияние лучистой энергии на него просто необходимо. С точки зрения радиобиологии результат Максимова действительно странный, но нужно иметь ввиду, что его анализ ограничивался только морфологическими методами, которые могут давать значительный простор для мысленных реконструкций событий, видимых на фиксированных и окрашенных препаратах, и нескольких альтернативных интерпретаций.

Д) Поведение мезотелия в культуре и при воспалении

Мезотелий, несомненно, заинтересовал А. А. Максимова как эпителиальная ткань, которая имеет мезенхимальное происхождение и клетки которой в условиях воспаления ведут себя как клетки соединительной ткани. В работе {78} Максимов описывает нормальные клетки серозных оболочек как плоские элементы, на свободной поверхности которых имеются щеточная каемка и даже жгутики, связанные с центриолями[65]. В физиологических условиях и при воспалении мезотелиальные клетки отделяются от поверхности и поступают в перитонеальный экссудат. В этом экссудате они размножаются, а затем свободные клетки дают начало колониям фибробластов. В культурах клеток мезотелий всегда трансформировался в фибробласты, которые образовывали сетевидные структуры.

Е) Опухолеподобная трансформация клеток молочной железы в культуре

Эта работа А. А. Максимова {72}, по-видимому, была вызвана побочными наблюдениями над частицами молочной железы, которые вместе с кусочками подкожной клетчатки кролика оказались случайно посажены в культуру с прибавлением экстракта костного мозга. Результаты наблюдений оказались чрезвычайно интересными. Эпителий молочной железы дезинтегрировался, пролиферировал, приобретал черты морфологического уродства, инвазивные и локомоторные свойства, так что появлялись картины, совершенно неотличимые от гистологических картин злокачественной опухоли.

Говоря современным языком, в этой работе Максимов впервые наблюдал явления эпителиально-мезенхимальной и эпителиально-амебоидной трансформации (индивидуальной и коллективной), которые сегодня считаются важнейшими явлениями как при регенерации эпителиев, так и при опухолевом росте [171]. Однако сам Максимов не интерпретировал свои наблюдения подобным образом. Он сделал совершенно неверный с современной точки зрения вывод, повторив отвергнутое еще в XIX в. утверждение о том, что рак, по-видимому, это не локальная болезнь, а нечто, что может быть обусловлено дистантными гуморальными влияниями. И, к сожалению, не продолжил эти перспективные исследования.

Ж) Трансформации клеток при воспалении

Простое гистологическое изучение асептического воспаления, которым А. А. Максимов так много занимался в молодые годы, уже вряд ли представляло для него серьезный интерес. Тем не менее ему пришлось один раз вернуться к этой старой модели для опровержения «сенсационных» результатов В. и М. фон Мёллендорфов. Они вместе со своими учениками вводили животным под кожу трипановую синьку, «патентованную синьку» и тушь, и получали в ответ воспалительную реакцию. При этом, как утверждали Мёллендорфы, происходило нечто совершенно противоречащее всему предшествующему опыту гистологии, а именно распад «синцития фибробластов» на отдельные клетки, из которых образовывались все клетки воспалительного экссудата, включая макрофаги и зернистые лейкоциты (даже эозинофилы). Причина ошибки, как установил Максимов, переписываясь с Мёллендорфами и изучая их препараты, оказалась чрезвычайно глупой: Мёллендорфы исследовали воспаленную соединительную ткань исключительно на плохо приготовленных пленочных препаратах, в которых почти не попадаются сосуды, а значит, отсутствуют и картины миграции лейкоцитов {79}. О том, что сосуды есть в окружающих тканях и лейкоциты могут оттуда поступать в очаг воспаления, Мёллендорфы даже не подумали.

Разумеется, повторив эксперимент Мёллендорфов и изучив изменения в тканях на сериях адекватно фиксированных и окрашенных срезов, Максимов обнаружил и запротоколировал (сфотографировал) картины миграции лейкоцитов в очаг воспаления. Результаты данной работы изложены в двух прижизненных публикациях в весьма малораспространенных изданиях {79, 90}. Кроме того, Максимов рассказывал о них, демонстрируя цветные фотографии с препаратов, на лекции во время своего визита в Германию. Материалы этой работы в полном виде после смерти Максимова были оформлены в статью и напечатаны «Архиве Циглера» его учеником У. Блумом {91}.

З) Образование аргирофильных и коллагеновых волокон

Это тема самой последней опубликованной работы {93}, своеобразная лебединая песня А. А. Максимова (хотя он, конечно, не предполагал, что именно эта работа окажется таковой). Окрашивая длительные культуры фибробластоподобных клеток (в том числе и выросших из лейкоцитов крови) на аргирофильные волокна по Бильшовскому и на коллаген азаном и по Маллори, Максимов установил, что эти клетки прекрасно могут образовывать в культуре волокна межклеточного вещества. При этом, по Максимову, тонофибрилы и митохондрии ни друг к другу, ни к межклеточным волокнам отношения не имеют (равно как и фибрин). Волокна всегда оплетали клетки, но не образовывались в их эктоплазматической части, а возникали внеклеточно, путем своеобразной «кристаллизации». Грубые, извитые коллагеновые волокна, по Максимову, всегда формировались на более поздней стадии развития культуры, путем преобразования тонких аргирофильных волокон, образующих в культуре причудливую и красивую сеть.

Приступая к этой главе, автор хочет подчеркнуть, что почти все работы А. А. Максимова, даже те, которые называют экспериментальными, в действительности относятся к описательной гистологии. Дело в том, что экспериментальные работы (по крайней мере те, которые можно назвать хорошими экспериментами) отличаются не только и не столько тем, что помещают объект в искусственные условия, сколько своеобразной логической структурой самого плана исследования. Эксперимент всегда ставится с целью проверки определенного набора заранее сформулированных альтернативных гипотез, и сама экспериментальная система (как и набор параметров, подлежащих измерению или качественному учету) должна быть такой, чтобы по ее реакции можно было однозначно принять только одну из этих гипотез или столь же однозначно отвергнуть их все. Именно логическая однозначность связи «направленное воздействие – предсказанный ответ» с проверяемой гипотезой в экспериментальной системе позволяет эксперименту быть эффективным инструментом познания природы, а не простым источником указаний на какие-то возможные зависимости разной степени достоверности, каковым часто выступают наблюдательно-описательные работы. И «эксперименты» Максимова, к сожалению, относятся к явлениям второго типа.

В самом деле, основной гипотезой, защищавшейся Максимовым, было утверждение о лимфоците как об универсальном предшественнике всех клеток крови и соединительной ткани. Однако индукция асептического или инфекционного воспаления или посадки кусочков ткани в искусственную культуру никак не адекватны задаче строго доказать эту гипотезу.

В первом случае можно получить серию микроскопических картин с точно известным сроком от начала провоспалительной стимуляции, но доказательность такого подхода нисколько не выше, чем если бы это была просто серия препаратов из удаленных на операциях воспаленных органов – кусочков флегмон, аппендиксов или желчных пузырей. Да, для описания фазовых смен клеточного ландшафта в очаге воспаления максимовский материал годится куда больше, но он не имеет никаких преимуществ, когда речь идет о поиске «переходных форм» между разными клетками: ведь проверяемая гипотеза не привязывает эти переходы к строго определенному периоду воспалительной реакции. И в этом отношении работы Максимова о воспалении – хорошие описательные труды (правда, перегруженные случайными и малозначительными деталями), дававшие в свое время богатый материал для формулирования разных гипотез (которые дальше можно уже проверять в строгих экспериментах). Показателен и основной результат такой работы – новое вдохновение для унитарной теории кроветворения и факт-артефакт превращения лимфоцита в макрофаг, «открытый» в результате крайне нестрогой умозрительной реконструкции наблюдаемых картин.

Такими же, если не менее подходящими под определение «эксперимента», являются наблюдения Максимова над тканевыми культурами. Техника культивирования клеток in vitro в то время могла дать строгий ответ только на один вопрос: способны ли клетки высших животных жить и размножаться вне организма? Ведь что представляли собой эти «культуры ткани»? Огромные клеточные системы абсолютно произвольного состава, механически вырванные из организма и помещенные в ничтожную каплю свернувшейся кровяной плазмы, по сути, в условия ишемии (особенно в случае культур по Максимову, где ничтожное пространство лунки еще и лишало клетки запаса кислорода). Что в таких системах гибло, что выживало и размножалось и во что трансформировалось, отследить было совершенно невозможно. Перед глазами исследователя одновременно находились десятки и сотни тысяч клеток, и традиционная микроскопическая техника не давала никакой возможности следить за судьбой каждой из них. Можно было лишь наблюдать отдельные фазы изменений клеточных популяций в целом. Вот – вначале – выползает из эксплантата множество разных клеток. Вот – в части из них появляются митозы, а в части – картины гибели. Затем картины гибели некоторых сортов клеток (типа миелоцитов и нейтрофилов) становятся массовыми. И наконец, все зарастает неприхотливыми сорняками-фибробластами.

Максимов подробнейшим образом все это описывает, но как можно из этих описаний понять, происходит ли в культуре трансформация клеток или простой естественный отбор? А если и то и другое? Да еще и в разных, может даже перекрещивающихся линиях дифферонов? Разве способен подобный эксперимент хоть что-то дать для решения такого вопроса? Максимов добавляет экстракт костного мозга к кусочку, вырезанному из лимфатического узла кролика. Но чего стоит такой опыт, если нельзя заранее проверить, нет ли среди десятков тысяч посаженных клеток хотя бы нескольких миелоидных, кои в лимфоузлах у кролика не так уж редки? Конечно, он констатирует наличие миелоцитов в культуре с экстрактом, но это ни о чем не говорит, если эти клетки могли попасть из материала, взятого для посева.

Гораздо большее впечатление должна была бы произвести на современников работа с развитием костного мозга и кости в ишемизированной почке (впрочем, этот факт открыл не Максимов), в которой миелоидная ткань могла образоваться только из вышедших из крови лимфоидых клеток. Однако и этот факт еще не доказывает, что все пришедшие лимфоидные клетки одинаково способны производить и лимфоциты, и миелоидное кроветворение, он вполне допускает, что для этих функций есть клетки двух отдельных типов. Более того, несмотря на упорные попытки, в лаборатории Максимова не удалось обратить лимфоидные фолликулы селезенки и лимфоузлов в миелоидную ткань или в скопления «полибластов». И эти результаты, полученные самим же творцом унитарной теории, были ярким свидетельством против однородной кроветворной способности лимфоцитов. Однако Максимов все равно находил желанные «переходные формы» в клеточной смеси красной пульпы или в мозговых тяжах лимфоузлов.

Как свидетельство того, что настоящие эксперименты в работах по клеточной биологии того (и даже более раннего) времени вполне возможны, можно привести несколько примеров из работ И. И. Мечникова [56]. В частности, его возражение оппонентам, утверждавшим, что лейкоциты могут поглощать или мертвые, или уже не патогенные бактерии. В ответ на это Мечников с помощью тончайшего капилляра под контролем микроскопа изолирует из экссудата отдельные лейкоциты с заглоченными бактериями и помещает их в каплю питательного бульона. В такой среде фагоцит гибнет, а из высвободившихся микроорганизмов вырастает культура. Значит, бактерии были фагоцитированы живыми! Далее Мечников заражает этой культурой мышь, и она погибает. Значит, бактерии были не только живы, но и вполне патогенны! Никаких альтернативных объяснений результатам таких экспериментов быть не может, возражения оппонентов отвергнуты вполне однозначно.

Другой опыт Мечникова поражает своим изяществом. Для проверки гипотезы «боковых цепей» П. Эрлиха (утверждавшего, что антитела – это химические группы, с которыми связывается токсин на клетках-мишенях и которые начинают избыточно вырабатываться такими клетками с целью химической нейтрализации токсина еще в крови) он вводит кастрированному животному сперматотоксическую сыворотку – предельно специфический токсин, убивающий только семенные клетки. И получается прекрасный результат: кастрированное животное, лишенное «клеток-мишеней», оказалось способным вырабатывать «антитела против антител», и его сыворотка, добавленная к сперматотоксической сыворотке, защищает сперматозоиды от иммобилизации (они двигались, будто никаких вредных воздействий на них оказано не было). Значит, антитела – никакие не боковые цепи клеток-мишеней!

Разумеется, у Мечникова имеется и достаточное число сомнительных экспериментов, но эти два примера и сегодня устояли бы перед критикой самого придирчивого оппонента, чего нельзя сказать о работах Максимова, которые считаются экспериментальными (исключая разве что публикации, доказывающие возможность происхождения клеток гранулем при туберкулезе из лейкоцитов крови).

Мог ли Максимов, опираясь на методические достижения своего времени, выполнить полноценные эксперименты, доказывающие монофилетическую (унитарную) теорию кроветворения? Строго говоря – нет. Тут надо заметить, что, вопреки распространенному убеждению, Дж. Тилл и Э. Маккалох, получив колонии кроветворных клеток, общность происхождения лимфоцитов и гранулоцитов тоже еще отнюдь не доказали! Дело в том, что смешанных лимфоидно-миелоидных колоний в облученной селезенке при введении костного мозга просто не возникает, и единый предшественник был доказан значительно позднее, с использованием очень остроумных экспериментов с хромосомными маркерами, когда одни и те же наборы аберраций обнаруживались в тимусе и в миелоидной ткани [138, 198].

Ожидать от Максимова изобретения всех необходимых для этого технических приемов – все равно что требовать от Ньютона создания общей теории относительности. Но вот опередить время и получить кроветворные колонии Максимов, как нам кажется, все-таки мог. Только этому мешал склад ума, лишенного способности «тривиализовать», упрощать проблему, а наоборот, загромождающий ее обилием подмеченных второстепенных деталей[66]. Например, он мог бы посеять не кусочки, а очень разведенную суспензию клеток в полужидкую питательную среду (в ту же плазму с экстрактом костного мозга, а в дальнейшем подобрать и более подходящий вариант) и далее проследить под микроскопом судьбу нескольких десятков специально отмеченных лимфоцитов и клеток-гемоцитобластов, не в смысле их «превращения», а то, каких именно потомков будут давать они при делении и дифференцировке. Конечно, при этом он получил бы неприятный для него (но вообще-то верный) результат, что такие клетки дают либо лимфоидных, либо миелоидных потомков, напасть на общую предшественницу кроветворения ему, конечно, не удалось бы (их частота в кроветворных органах – порядка 1 на 100 000 ядросодержащих клеток [131]). Но от этих наблюдений один шаг до получения колоний кроветворных клеток в культуре, а это уже техника, позволяющая анализировать на чашках Петри потенции миллионов посеянных клеток (из которых лишь несколько десятков дадут колонии). Таким образом, открытие Тилла и Маккалоха могло случиться десятилетиями раньше! Но вместо такого рода исследований Максимов занялся описанием стадий образования аргирофильных и коллагеновых волокон в культурах фибробластов. Для предположенной здесь работы надо быть гением, а Максимов таковым не был.

Иногда Максимову приписывают те или иные популярные сегодня идеи, якобы содержащиеся в его работах, например, о роли ангиогенеза в регенерации [33] или о стволовых нишах [160]. Но на самом деле это лишь общие места, которые можно при желании найти даже у рядового исследователя того времени, если приписать этим случайно брошенным словам то значение, которым они обогатились при дальнейшем развитии науки и о котором сам автор, очевидно, даже не подозревал.

В отношении же описательной гистологии работы Максимова вполне заслуженно пользовались репутацией классических сочинений, когда речь шла о клеточной динамике воспалительных процессов и кроветворении у различных позвоночных животных. Можно смело назвать их исчерпывающими на том уровне микроскопической техники, который существовал во времена Максимова[67]. И не зря эти работы активно цитировались вплоть до 1970-х годов, когда появление совершенно новых морфологических методов – гисто-энзимологии и лектиновой гистохимии, иммуногистохимии и электронной микроскопии – лишили работы Максимова классической законченности, обнаружив как их естественную неполноту, так и множество содержавшихся в них несущественных и ненужных подробностей. Это обилие подробностей, попытка дать максимально полный словесный портрет гистологическим ландшафтам сегодня играет скорее против Максимова. У современного исследователя просто нет времени на чтение его гигантских текстов, которые сегодня потребовалось бы сократить в десятки раз. Именно неизбирательность в описании увиденного на гистологических препаратах делает эти работы малополезными для исследователя нашего времени, и сегодня они практически исчезли из списков цитированной литературы. Характерно, что, в отличие от многих выдающихся западных современников и даже российских коллег (В. А. Беца, Н. К. Кульчицкого, А. С. Догеля, Н. Н. Аничкова, Н. М. Якубовича, В. М. Бехтерева), именем Максимова не названы ни одна структура, клетка, процесс или феномен.

Иное дело – рисунки Максимова, равных которым нет в гистологической литературе. В предисловии к настоящей книге уже были процитированы два отзыва, появившиеся в разные эпохи, авторы которых дают превосходную оценку этим иллюстрациям. Подобных отзывов можно было бы собрать не один десяток. И, в отличие от описаний, в случае подробных, почти гиперреалистических иллюстраций эта детальность оказывается очень большим плюсом, даже при наличии современных цветных фотографий похожих структур. Ведь рисунок – это уже обработанная сознанием реальность, а значит, в нем чуть смещены некоторые акценты. И это смещение помогает расшифровке изображения, в сравнении с первичным материалом фотографии, еще и, как правило, загрубленным недостаточным разрешением или искажением цветопередачи.

И именно поэтому рисунки Максимова, такие как изображение митохондрий в клетках кишечника крысы (рис. 28 из текста первого тома «Основ гистологии» {56}), накопивших краску клеток подкожной соединительной ткани (рис. 3 таблицы 1 оттуда же) мезотелия (рис. 7 из второго тома «Основ гистологии»), схемы строения желез (рис. 31 оттуда же) изображение поперечных срезов зародыша морской свинки с целью демонстрации мезенхимы (рис. 36 оттуда же), зародыша акулы для демонстрации зародышевых листков (рис. 35 оттуда же), образования первичных кровяных клеток (рис. 40 оттуда же), схема кроветворения (таблица 2 оттуда же), жировых клеток в рыхлой соединительной ткани (рис. 65 там же) и плазмоцитов (рис. 15 в работе {83}), ранних этапов эмбрионального кроветворения в зародышевом мешке и в печени (рис. 2 и 4 таблицы XVIII и рис. 14 таблицы XIX из работы {41}), воспалительных изменений в соединительной ткани (рис. 1 и 3 таблицы IV из {22}), митохондрий в фибробластах в культуре in vitro (рис. 7 таблицы IX {57}) и другие многократно использовались и все еще приводятся в обзорных работах, руководствах и учебниках по гистологии, эмбриологии и патологии [4, 5, 13, 23, 36, 38, 63, 103, 104, 133].

Абсолютными «хитами» в этом отношении являются рис. 2 таблицы XVIII {41} и рис. 36 (из второго тома «Основ гистологии»), прежде всего благодаря присутствию в большинстве отечественных учебников гистологии вплоть до наших дней. И, как кажется, благодаря высочайшему качеству рисунков Максимова расширение этой традиции принесет гистологии только пользу.

Самый распространенный повод сегодня вспомнить о А. А. Максимове в каком-нибудь научно-популярном фильме или статье – это, конечно, стволовые клетки. Наименее сведущие персонажи приписывают ему открытие этих элементов, более осторожные (но также не особенно сведущие) – авторство термина «стволовая клетка» [46, 96–99]. Можно полагать, что это связано с плохим знакомством с первоисточниками. Те, кто Максимова все-таки читал, и не только его переведенную на русский язык статью 1909 г. со словом «Stammzelle» в заголовке, высказываются осторожнее – лишь как о создателе некой гипотезы о стволовых клетках, которая как-то связана с концепциями современной регенеративной медицины [26–28, 31, 33, 109, 110, 180]. В среде профессиональных гематологов Максимов считается автором унитарной теории кроветворения, а сама эта теория – основой современных представлений о развитии клеток крови [31, 33, 42, 57, 170, 185].

Нужно сказать, что все это неверно или неточно, хотя каждый случай требует специального разбора. Предстоит обсудить четыре связанных между собой, но все-таки самостоятельных вопроса: а) был ли Максимов автором термина «стволовая клетка»? б) открыл ли он стволовые клетки или хотя бы предсказал их свойства в форме гипотезы? в) является ли Максимов автором унитарной теории кроветворения? г) наконец, совсем неожиданный для подавляющего большинства гистологов и гематологов вопрос – а действительно ли именно унитарная теория является основной современных представлений о кроветворении? Разберем их по порядку.

Начнем с того, что сенсационное приписывание Максимову авторства термина и открытия стволовых клеток, и всего, связанного с ними, основывается на недоразумении. Дело в том, что Максимов – единственный из известных в России крупных гематологов прошлого, у которого немецкое слово «Stammzelle» вынесено в заголовок одной из крупных теоретических работ о кроветворении[68] (встречается у него в работах и термин «stem cells», только не в заглавии, а в основном тексте). И у современников Максимова это не вызвало особого интереса, потому что тогда этим термином пользовались… все. Множество работ по тканевой и клеточной биологии конца XIX – начала XX в. содержало термины «Stammzellen» и «stem cells» [182]. И он не имел практически никакого отношения к тем клеточным объектам, которые мы сегодня называем этими словами. Данное слово на русский язык сам Максимов всегда переводит как «родоначальная клетка» или «родоначальница» {56}. И ничего более, никакого более конкретного содержания под этим термином не подразумевалось. Это просто удобное сочетание слов, которое обозначает, что из данной клетки могут происходить какие-то другие клетки. Совершенно в том же значении это слово раньше Максимова использовал его оппонент по унитарной теории Г. Шридде [188] и почти такое же («Stammformen») – его предшественник по той же теории Ф. Саксер [186]. Эти родоначальницы имели множество других имен – «лимфоидоциты», «мезенхимные клетки взрослого организма», «гемоцитобласты» – предложенных как сторонниками, так и оппонентами Максимова. Последний термин Максимов настолько часто использовал для обозначения «родоначальниц», что его даже стали считать максимовским [25], хотя он предложен оппонентом Максимова А. Феррата [38].

Сейчас мы сказали бы, что стволовые кроветворные клетки – это такие недифференцированные клетки, которые присутствуют в нормальной ткани в очень малом числе (менее 0,1 %), делятся относительно редко, способны к самоподдержанию (потенциально бесконечному размножению с образованием себе подобных) и к асимметричному делению (с образованием клетки, которая в дальнейшем проходит ограниченное число делений, дает начало дифференцированным, в конечном счете гибнущим клеткам). Так вот, ни одно из этих свойств не обсуждается в работах Максимова! Он, как и все гистологи того времени, просто знал, что в ткани есть мажорная популяция делящихся незрелых «родоначальниц» («камбий»), созревающих клеток типа миелоцита и дифференцированных, вроде зрелых лейкоцитов. И на этом все представления Максимова о «стволовости», точно такие же, как у его оппонентов – А. Паппенгейма, А. Феррата, Г. Шридде – заканчиваются. И они не могли быть иными, ведь сами проблемы, из которых родилось понятие стволовой клетки в современном значении, были поставлены позже, с развитием цитологии клеточных культур, когда были получены «бессмертные» штаммы, выделены из тканей клоны соматических клеток, ученые научились отслеживать происхождение клеток хромосомными, радиоактивными и ферментными метками, когда методами ауторадиграфии были выделены популяции в разных фазах клеточного цикла и т. д.

Кстати говоря, признанное во всем мире действительное экспериментальное открытие кроветворной стволовой клетки в 1961 г. Дж. Тиллом и Э. Маккалохом было в какой-то степени случайным. Авторы его не стремились найти общий предшественник кроветворения, а просто изучали радиочувствительность разных кроветворных клеток [174, 195]. Именно результаты, полученные новыми методами, потребовали для своего объяснения сформулировать это понятие, а не наоборот. Ибо в рубрику «стволовой клетки» во времена Максимова им (и его сторонниками, и его оппонентами) зачислялась в действительности «сборная солянка» разных клеток – от совершенно зрелого лимфоцита, клеток с ограниченной потенцией типа лимфобластов и миелобластов – до настоящих стволовых клеток, об отдельном существовании которых никто не подозревал.

Иногда пишут, что именно Максимову принадлежит, по крайней мере, верное предположение о морфологии стволовой кроветворной клетки – то, что она по виду сходна с лимфоцитом [26–28, 31, 33]. На самом деле, здесь есть тонкое недоразумение, в действительности Максимов предполагал совсем иное – что любой лимфоцит является стволовой клеткой («родоначальницей» всех других форм), а это уже «две большие разницы». То, что морфология стволовых «родоначальниц» лимфоидна, во времена А. А. Максимова уже было общим местом и не составляло никакого предмета для споров. И лучше всего об этом может свидетельствовать он сам: «Что такое гетеро-пластическое [т. е. путем превращения из других клеток. – В.М.] образование миелоцитов и эритробластов из незернистых индифферентных лимфоидных элементов имеет место, признается, как сказано, почти всеми. Но относительно того, как смотреть на эту индифферентную исходную клетку, мнения резко разнятся» {56, 1-е издание, часть 2, с. 158}.

Теперь можно перейти к обсуждению того, какие именно резко разнящиеся мнения на «эту индифферентную клетку» существовали в тогдашней литературе. Только вначале надо подвести итог всему сказанному о стволовых клетках. Во-первых, термин «стволовая клетка» существовал задолго до работы Максимова {43}. Во-вторых, в самой этой работе ни о каких свойствах стволовых клеток в современном понимании речь не идет и часто приходится видеть недоумение клеточных биологов после прочтения этой дискуссионной статьи о теориях кроветворения – а при чем тут собственно стволовые клетки? Все становится просто и понятно, если термин «Stammzelle» переводить как «родоначальная клетка» и не нагружать его тем смыслом, которого он не имеет. Правда, тогда исчезает и сенсация. И наконец, в-третьих, само понятие о стволовости во времена Максимова не могло возникнуть, поскольку еще не существовал фактический контекст, который потребовал бы формулировки этого понятия в современном смысле. Из сказанного следует, что всерьез говорить о предположении, а тем более об открытии стволовых клеток Максимовым совершенно нелепо.

Однако статья А. А. Максимова {43}, не являясь «революционным» открытием стволовых клеток, на самом деле посвящена очередному изложению защищаемой им унитарной теории кроветворения. И поскольку до возникновения в начале XXI в. «стволового бума» вокруг имени Максимова в среде специалистов-гематологов его имя пользовалось уважением именно в связи с этой теорией, рассмотрим подробнее ее, а также альтернативные взгляды на кроветворение, высказанные оппонентами Максимова.

Самым подходящим источником для того, чтобы ознакомиться с этими концепциями, является глава «Теории кроветворения» в «Очерках по эволюционной гистологии крови и соединительной ткани» (1945–1947) А. A. Заварзина (содержится в его избранных трудах, в четвертом томе) [38]. Вряд ли, конечно, каждому стоит читать эту старинную работу – грохот дискуссий, которые в ней изложены, давно затих, да и окончательный вывод автора о том, что разные теории просто описывают кроветворение в разных условиях, сегодня едва ли можно счесть правильным. Но тем, кто хотел бы разобраться в истории вопроса, эта глава просто необходима.

Сама унитарная теория уже была нами изложена в виде системы тезисов, когда говорились о петербургском периоде научного творчества А. А. Максимова. Часто данную теорию формулируют неверно, полагая, что слово «унитарная» означает, что все клетки крови происходят из одной родоначальной формы. Это, однако, уже «постинтерпретация» унитарной теории, возникшая после открытия настоящей родоначальной формы. Нельзя сказать, что такая интерпретация унитарной теории совершенно ложная, однако в ней очень сильно смещены акценты по сравнению с тем, как эта теория была представлена самими авторами, по крайней мере, Максимовым. Ведь слово «унитарная» в данном случае означает не универсальность потенций стволовой клетки, а то, что все клетки с «лимфоидной» морфологией одинаковы в своих потенциях к развитию, независимо от подтипа – малый ли это лимфоцит, лимфобласт или… миелобласт. Именно положение о равнозначности всех «лимфоцитов» и есть основное утверждение унитарной теории, а вовсе не существование единой стволовой клетки, как утверждают современные учебники!

Учебник самого Максимова об унитарной теории говорил совсем другое: «Это учение признает, что все вообще лимфоидные элементы в организме по существу совершенно равнозначны, хотя в гистологическом отношении могут быть очень разнообразны. Как бы они ни были различны по виду, величине, отношению между объемами ядра и протоплазмы, по базофильности последней и т. д., это все-таки всегда те же самые индифферентные блуждающие клетки, мезенхимные амебоциты, лимфоциты в широком смысле, одаренные очень большой потенцией развития; малые лимфоциты, большие лимфоциты, моноциты представляют собою лишь некоторые наиболее типичные внешние формы, которые может принимать этот элемент в организме, и, как уже было объяснено, все эти клеточные типы постепенно переходят друг в друга и связаны промежуточными формами. То, что описывается под именем гистиоцитов, лейкобластов и т. д., также не может считаться определенными и резко ограниченными клеточными типами. Сказанное относится затем и к миелобластам, и лимфобластам дуалистов, т. е. к незернистым родоначальным клеткам миелоидной и лимфоидной ткани. Они не только гистологически совершенно сходны друг с другом, но и в действительности по своему происхождению и по способности к дальнейшему развитию тождественны» {56, 1-е издание, часть 2, с. 159–160}.

Теорию же происхождения всех клеток крови от одной родоначальной клетки правильнее называть не унитарной, а монофилетической, хотя в этом отношении в литературе существует большая путаница.

Надо сказать, что Максимов вовсе не был автором идеи о происхождении всех кровяных элементов из единого предшественника. Сама идея такого происхождения всех клеток крови задолго до Максимова и не раз была высказана другими авторами – В. П. Образцовым [64], Н. В. Усковым [129] и даже самим Р. Вирховом [60]. Правда, эти авторы оперировали еще очень примитивным материалом о кроветворении. А вот статья Ф. Саксера [186] настолько похожа на работу Максимова {43}, что последняя кажется просто ее реинкарнацией, наполненной, правда, конкретными данными, а не абстрактными рассуждениями. Сам Максимов {38, 41} ссылался на Э. Неймана как на автора монофилитической концепции [177]. Но в любом случае Максимов в свое время был признанным лидером этого направления [38].

Поговорим теперь о том, что же предлагали оппоненты А. А. Максимова. Главный, «проклятый» вопрос тогдашних споров о кроветворении, в которых участвовал Максимов, состоял именно в том, сколько сортов таких «внешне индифферентных» родоначальных клеток нужно было для образования всех форменных элементов крови – одна, две, три или еще больше? И могут ли эти родоначальные клетки превращаться одна в другую? Так что проблема, из-за которой спорили Максимов и его оппоненты, звучала довольно узко: все ли клетки крови происходят из клеток одного сорта (монофилетическая концепция и отчасти – точка зрения умеренных дуалистов), конкретно – из лимфоцитов (точка зрения Максимова и других унитаристов) или же из двух-трех разных сортов, отдельных для лимфоцитов (лимфобластов), гранулоцитов с эритроцитами (миелобластов) и моноцитов (позиция дуалистов и триалистов). Тех, кто даже базофилы и эозинофилы производил из разных клеток, называли полифилетиками, к тому времени эта позиция была уже непопулярна (хотя ее автором был создатель современной классификации лейкоцитов и признанный уже при жизни гением П. Эрлих). Был и побочный вопрос всей этой дискуссии, со временем ставший одним из центральных: лимфоцит – это дифференцированная, конечная форма, подобная нейтрофилу (как утверждали дуалисты, триалисты и полифилетики), или он «на все способен», как это доказывали Максимов и его сторонники?

Отдельной строкой следует выделить группу умеренных дуалистов, которую возглавлял А. Паппенгейм[69] [38, 157, 181]. Дело в том, что, по Паппенгейму, для всех клеток крови существует единая родоначальная форма – лимфоидоцит. А вот уже ее потомки, попадая в костный мозг или в лимфоидные органы, дифференцируются на клетки с ограниченными потенциями, хотя и имеющими лимфоидную морфологию, но все-таки различные в мелких деталях – это лимфобласты и миелобласты. Эти клетки уже дают только лимфоидных или только миелоидных потомков, их унификация наследственно предопределена. Малый лимфоцит при этом – вполне дифференцированная, зрелая клетка.

Парадоксально, но из этого описания следует, что взгляды умеренных дуалистов и есть самая настоящая современная теория кроветворения! На этом фоне унитарная теория с ее желанием сделать из всех лимфоцитов камбиальный пул, а из селезенки и лимфоузлов – не органы иммуногенеза, а базу для производства стволовых клеток «в промышленных масштабах», выглядит откровенно нелепо и расходится с современными данными.

Трудно сказать, откуда пошло заблуждение, будто унитарная теория кроветворения является основой современной гематологии. Возможно, с того момента, когда у исследователей стало недоставать времени на чтение статей, тем более полувековой давности, а только на их заголовки. Но, во всяком случае, это не повод в дальнейшем поддерживать данное заблуждение.

Простейшие схемы основных теорий кроветворения, существовавших во времена А. А. Максимова. Пунктирной стрелкой отмечена возможность взаимных превращений лимфоцита и гемоцитобласта, составляющая отличительную особенность унитарной теории, текст курсивом отмечает общую черту, объединяющую монофилетическую и унитарную теории

Скажем еще пару слов относительно обоснованности концепции А. А. Максимова и противостоящих ему дуалистов.

Главный козырь этой теории, действительно связанный с именем Максимова и который вплоть до появления адекватных методов анализа клеточных потенций считался совершенно достоверным, – это превращение малого лимфоцита в очаге воспаления в «полибласт» или говоря современными терминами – в макрофаг. Установленный исключительно методом подбора «переходных форм» (и даже у разных позвоночных – от человека до рыб), данный «факт» сегодня является очевидной ошибкой. Некоторые авторы пытаются оправдать это наблюдение Максимова, считая, что он таким образом впервые описал бластную трансформацию лимфоцита под влиянием антигена. Однако они просто не знакомы со старой терминологией: «полибласт» – никакой на самом деле не «бласт» в точном значении этого слова, а фагоцитирующий гистиоцит/макрофаг. Для того же, чтобы спутать макрофаг-полибласт с настоящим бластом (иммунобластом), действительно возникающим из лимфоцита, Максимов был слишком хорошим морфологом. Тем более, что процессы бластной транформации у него тоже описаны – и отдельно от развития «полибластов» [53].

Не таким откровенным артефактом, как превращение лимфоцитов в макрофаги, но все же очень скользким аргументом в арсенале унитарной теории является и то, что морфология первых эмбриональных клеток крови, возникающих в желточном мешке, довольно однотипна и лимфоидна. Но, глядя в микроскоп на фиксированный срез, мы не сможем узнать, не скрываются ли под монотонным видом изначально совсем разные клеточные формы. А ведь даже вполне дифференцировнные базофильные и полихроматофильные нормобласты и сегодня доставляют патологам массу неприятностей в смысле отличия их от лимфоцитов на гистологических срезах [49].

О двух других аргументах – образовании костного мозга в почке после перевязки сосудов и о возникновении миелоцитов в культуре лимфоузла после добавления костномозгового экстракта – мы уже говорили, когда обсуждали соответствующие аспекты творчества А. А. Максимова. Современники считали их неубедительными [38]. А наблюдения над судьбой лимфоцитов в культурах прямо противоречили унитарной теории, что вызывало недоумение у самого ее творца.

И это, собственно, все, чем располагал Максимов для доказательства своей унитарной теории. Конечно, этого очень мало, в то время как у дуалистов в активе был один неопровержимый даже с современной точки зрения аргумент. Это – раздельное существование лимфоидных и миелоидных (из незрелых зернистых лейкоцитов) опухолей крови – лейкемий, при почти полном отсутствии смешанных форм. И если не иметь представления о крайне сложной иерархии клеток-предшественников кроветворения и не знать, что под маской «лимфоидной» лейкемии может скрываться недифференцированный лейкоз (до появления иммуногистохимии или хотя бы серьезной гистохимии это знание было невозможно), то совершенно нельзя оспорить этот и сегодня абсолютно достоверный феномен. Для умеренных же дуалистов объяснение этого явления не составило бы проблемы ни тогда, ни сейчас.

Таковы были теоретические проблемы кроветворения, действительное и очень активное участие в разработке которых принял А. А. Максимов. Очевидно, что к проблемам современной регенеративной медицины, «выращивания органов» и современной науки о стволовых клетках этот частный спор имел крайне отдаленное отношение. Таким образом, можно сделать неожиданный вывод: Максимов не только не является автором идеи о едином (монофилетическом) происхождении всех клеток крови, но и его вариант этой концепции (унитарная теория) совершенно не соответствует современным взглядам на кроветворение, в отличие от незаслуженно забытой умеренно-дуалистической схемы.

В отношении проблемы стволовых клеток вердикт будет еще более суровым: выходит, что, несмотря на громадную разницу в образовании и профессиональном уровне, А. А. Максимов имеет к науке о свойствах стволовых клеток не намного большее отношение, чем Т. Д. Лысенко – к открытию экстрахромосомной наследственности. И того и другого только путем передергиваний, умолчаний и словесных манипуляций можно представить как авторов соответствующих современных представлений, а в основе выдвинутых ими концепций лежали, вообще говоря, не факты, а артефакты.

Получается, что Максимову в какой-то степени просто повезло – так активно защищаемая им унитарная точка зрения по недоразумению стала считаться созвучной тому, что мы сегодня знаем о кроветворении. И с таким пафосом произносимые разными авторами (обычно по-русски) слова «если бы не ранняя смерть, то быть ему третьим после Павлова и Мечникова русским Нобелевским лауреатом в области медицины» не имеют оснований. Уж если Э. Маккалоху за подлинное открытие стволовых клеток до самой смерти так и не дали эту абсолютно заслуженную награду (как, впрочем, и еще живому Дж. Тиллу), то что уже говорить о защитнике ошибочной умозрительной концепции, ничего оригинального в области изучения стволовых клеток в сущности не сделавшем! И тот факт, что тогдашний российский гистолог номер один А. С. Догель безуспешно представлял А. А. Максимова «на Нобеля», скорее подтверждает это утверждение, а не опровергает его. А если мы посмотрим оригинальные работы истинных первооткрывателей стволовых кроветворных клеток Дж. Тилла и Э. Маккалоха, то увидим, что там нет ни одной ссылки на Максимова. Просто потому, что его работы оказались им не нужны.

Чрезвычайно интересно рассмотреть разные моменты, относящиеся к гистологической технике, использованной А. А. Максимовым. Его слава как мастера высококачественных гистологических препаратов, во многом основанная на блестящих рисунках, намного пережила его самого [26–28, 31, 140]. «Ходят легенды о высоком личном мастерстве некоторых гистологов, особенно А. А. Максимова», – писал В. В. Войно-Ясенецкий в своей замечательной книге об артефактах, вышедшей в 1970 г. [20, с. 263]. Правда, фотографии самого Максимова, как и несколько снимков, выполненных уже в наше время с изготовленных им препаратов [33], не производят очень сильного впечатления, сравнимого с рисунками автора. Думается, это связано с тем, что, как ни странно, фотография вообще менее удачно передает эстетические и просто тонкие нюансы гистологических структур. Кроме того, некоторые препараты имеют уже столетний возраст и едва ли сохранили свою первоначальную свежесть. И еще один момент: в гистологии, как и в артиллерии, иногда статистика гораздо эффективнее баллистики, так что для получения препаратов-шедевров необходимы многократные попытки. И вовсе не обязательно, что именно те стекла, которые были взяты для фотографирования сегодняшними исследователями творчества Максимова, принадлежали к его шедеврам, с которых он делал свои знаменитые рисунки.

Собственно гистологической технике Максимов посвятил совсем немного работ. К ним относится, конечно, его большая статья об изучении кроветворных органов на эмбриональном материале {42}. И большинство исследователей, говоря о технических достижениях Максимова, обсуждают только эту статью. Менее известны три его небольшие работы, посвященные митохондриям. В первой из них указывается на волоски тыквы как на удобный объект для наблюдения этих органелл {54}, во второй и третьей рекомендуется оптимальная, по мнению Максимова, комбинация методов для фиксации и окрашивания хондриосом {58, 60}.

Кроме этих специальных статей представление о технике Максимова – и гораздо более широкое – дают соответствующие разделы его оригинальных гистологических работ, а также работ его учеников. Не надо забывать, что, помимо фиксации, заливки и окраски, к техническим моментам работ Максимова следует отнести методы индукции асептического воспаления, постановки тканевых культур и даже зарисовку препаратов[70]. Далее мы предпримем попытку реконструировать максимовскую технику на основе работ самого Максимова, работ учеников, выполненных под его непосредственным руководством (иногда в них методы изложены полнее), и отчасти книг по микротехнике его и более позднего времени.

А) Фиксация. Ранние казуистические наблюдения А. А. Максимова не имеют почти никаких технических указаний. Но уже его вторая работа – об экспериментальном амилоидозе – отличается богатой и изысканной микротехникой {2}. И все последующие работы Максимова – до его знаменитой статьи о воспалении 1902 г. {22}, включая и докторскую диссертацию, – выполнены в основном в аналогичной технике.

Разумеется, Максимов, с его любовью к высшему качеству, сразу же обратил внимание на осмиевые фиксаторы, которые, конечно же, давали (и дают) наиболее ясные и сохранные картины, хотя и чрезвычайно дороги. В ранних работах, если предполагается окраска так называемой зернистости Альтмана (митохондрий), Максимов применяет фиксатор самого Р. Альтмана (смесь равных частей 5 % бихромата калия и 2 % тетраоксида осмия на дистиллированной воде), но наибольшей популярностью для общей фиксации у него пользуется жидкость Подвысоцкого (с модификацией Максимова – он увеличил вдвое содержание в ней сулемы). Интересно, что рецепт этой жидкости автору настоящей книги не удалось найти ни в одном крупном руководстве по микротехнике. К счастью, он есть в самих работах Максимова по амилоидозу {2, 3}. Из него видно, что фиксатор представляет собой модификацию «крепкой» жидкости Флемминга с прибавлением сулемы (очевидно, чтобы достичь хорошей фиксации не только ядра, но и цитоплазмы):

хромовая кислота, кристаллическая (хромовый ангидрид) -15 мл 2% водного раствора;

сулема – 15 мл 2% водного раствора;

осмиевая кислота (четырехокись осмия) – 8 мл 2% раствора;

ледяная уксусная кислота, неразведенная – 12 мл.

Продолжительность фиксации – 4–5 суток.

Однако Максимов указывает, что даже эта жидкость (как и все осмиевые фиксаторы) плохо проникает в ткань, и потому ею могут быть зафиксированы только маленькие кусочки. Именно поэтому в более поздних работах, с использованием целлоидиновых камер, Максимов был вынужден искать новые фиксирующие средства, так как осмиевые смеси давали здесь очень плохие результаты {22}. Если же ему приходится с общими целями фиксировать крупные объекты (например, яички взрослых животных длиной до 2 см с надсеченной после мягкой фиксации капсулой, тканевые культуры, целлоидиновые камеры и т. д.), то он пользуется ныне почти забытым оригинальным раствором Ценкера (не ценкер-формолом!) {22} [54, 100, 111, 183]:

дистиллированная вода – 100 мл;

сулема – 5 г (растворяется в кипящей воде, по мнению некоторых авторов [52], это избыточное количество, не худший результат дают 3 или даже 1 г);

бихромат калия – 2,5 г;

сульфат натрия – 1 г;

ледяная уксусная кислота – 5 мл (добавляется непосредственно перед фиксацией к заранее приготовленному и сохраняемому сколь угодно долго раствору всех остальных компонентов).

Фиксация в такой смеси обычно продолжалась 48 часов.

Еще один часто использовавшийся Максимовым фиксатор – насыщенный (при кипячении, примерно 5 %) раствор сулемы на физиологическом растворе поваренной соли {13, 22}[100]. Сегодня об этом фиксаторе почти не помнят, а между тем он считался лучшим, когда речь шла об окраске центросом и ахроматинового веретена железным гематоксилином (их вообще затруднительно покрасить без сулемовой фиксации). Очень хорош он и для фиксации муцинов (например, в слюнных железах), поскольку после него метахромазия (окрашивание в цвет, отличный от цвета краски) проявляется особенно ярко.

Для выявления митохондрий и аппарата Гольджи в более поздних работах Максимов предпочитал смесь Шампи (7 мл 3% водного раствора бихромата калия, 7 мл 1% хромовой кислоты, 4 мл 2% четырехокиси осмия, 24 часа, затем ополаскивание в дистиллированной воде и выдержка 24 часа в смеси 1 части древесного уксуса и 2 частей 1 % хромовой кислоты, промывание полчаса в дистиллированной воде и помещение в 3 % бихромат калия на 1 день, 24-часовая промывка в воде) {57–59}.

Для фиксации с гистохимическими целями Максимовым применялись абсолютный этанол на 24 часа (амилоид, чувствительные к воде гранулы тучных клеток и базофильных лейкоцитов) {2, 3, 10, 53} и 4 % формалин (для фиксации жира в тканевых культурах) {57}. Для целлоидиновых камер брался только 96° спирт, так как абсолютный этанол растворял целлоидин самой камеры. Специально для тканевых культур в форме тотальных препаратов он предпочитал жидкость Карнуа (этанола – 6 частей, хлороформа – 3 части, ледяной уксусной кислоты – 1 часть, смесь должна быть свежей, продолжительность фиксации – 10–15 минут) {57}.

Отдельного рассмотрения заслуживают гематологические методы, применявшиеся Максимовым {42}.

Прежде всего, это знаменитый ценкер-формол. Этот фиксатор, вопреки распространенному заблуждению, – он называется также «жидкостью Максимова» – впервые предложен не им, а К. Гелли [162], причем соответствующая ссылка (правда, с опечаткой) в работе Максимова имеется {42}. Состав его тот же, что и у жидкости Ценкера (см. выше), только вместо уксусной кислоты нужно добавить 10 мл (у К. Гелли – 5 мл) неразведенного формалина. Максимов советует вначале нагреть основной раствор до температуры тела, затем прилить формалин и быстро поместить в него еще теплый объект. Через 30 минут раствор следует охладить. Тонкие зародышевые диски Максимов сперва осторожно отпрепаровывает с помощью ножниц и кисточки в подогретом до температуры тела растворе Рингера, а затем насаживает их на выпуклую сторону часовых стекол и каплями наносит фиксирующую жидкость, благодаря чему через несколько секунд диски уплотняются в расправленном, лишенном складок состоянии. Затем, легко побалтывая стеклом в фиксирующей жидкости, диски отделяются от стекла. Продолжительность фиксации для зародышевых дисков – 10–15 минут, тканевых культур – 15–20 минут, для эмбринов до 3 мм – 1 час, для крупных объектов (до 1,5 см, причем следует предварительно рассечь кожные покровы) – 6 часов. Иногда объекты фиксируют 12 и даже 24 часа {42} [100]. Результаты, однако, не улучшаются, если увеличивать продолжительность фиксации – ткани могут терять способность к окраске, цитоплазма гомогенизируется и т. д. При фиксации ценкер-формолом 24 часа и более иногда удается окрасить митохондрии, вероятно, вследствие длительного хромирования материала. Фиксация крупных и плотных объектов (например, трубчатых костей мышей с невскрытыми полостями) также часто бывает плохой. После фиксации объекты в течение 24 часов промывают в воде (стекла с культурами при этом помещают плавать на ее поверхности объектами вниз). Основной причиной, по которой Максимов после долгих переборов фиксаторов остановился на ценкер-формоле было то, что он позволяет хорошо фиксировать гемоглобин в эритроцитах (надо сказать, не всегда). Это давало возможность Максимову выявлять ранние стадии дифференцировки кровяных элементов у эмбрионов.

Можно и сегодня присоединиться к превосходной оценке этой относительно редко используемой фиксирующей жидкости для элементов лимфоидной и миелоидной тканей. Она может служить прекрасным фиксатором даже в современной гематологии для целей диагностики заболеваний органов кроветворения [49]. После этой жидкости вполне удаются не только рутинная окраска гематоксилин-эозином и азур-эозином. Она великолепно подходит для окраски коллагена азаном Гейденгайна, плазмоцитов и бластов метиловым зеленым-пиронином, для импрегнации ретикулиновых волокон (лучше всего – по Гёрдону – Свитсу) и для иммуногистохимического выявления различных антигенов. Образующиеся при этом сулемовые осадки легко можно удалить как прибавлением йода к спиртам при проводке (см. ниже), так и при последующей обработке готовых срезов[71]. Впрочем, некоторые исследователи отмечают, что эти осадки в обычном случае не мешают изучать препарат. Единственным ограничением для использования ценкер-формола является то, что он содержит в своем составе соль ртути, приобретение, хранение и утилизация которой сопряжены со значительными трудностями. Попытки заменить ртуть цинком не дали тех же результатов, которые дает оригинальный фиксатор; попытка автора заменить хлорид ртути хлоридом кадмия тоже не удалась.

Полное право называться жидкостью Максимова имеет другой раствор, применение которого, однако, у самого Максимова встречается весьма редко. Это тот же ценкер-формол с 10 % формалина, к которому, также перед употреблением, прибавляют 10 % двухпроцентного водного раствора четырехокиси осмия. Продолжительность фиксации – 24 часа (в темноте), затем суточное промывание в воде. Надо сказать, что замечательная фиксация этой смесью, называемой ценкер-формол-осмием (как и самим ценкер-формолом), достигается только в узкой зоне кусочка, в связи с чем его целесообразно использовать только для очень маленьких объектов, например, для пленочных препаратов (как это и делал сам Максимов). Жир при этом осмируется неравномерно и иногда только в поверхностном слое препарата, клетки здесь бывают перефиксированными и плохо окрашиваются.

Есть еще одна жидкость, которую по праву стоило бы назвать фиксатором Максимова, хотя сам он никогда не публиковал ее рецепта, но зато она названа таковой в диссертации одного из его учеников – Р. И. Сливинского [108]. Это смесь этанола (16 частей), насыщенного водного раствора сулемы (4 части) и формалина (1 часть). Такая жидкость, по замыслу, должна не только удовлетворительно фиксировать клеточные структуры, но и чувствительные к воде гранулы тучных клеток и базофилов некоторых животных. Однако надо заметить, что дальнейшего применения эта фиксирующая жидкость не нашла.

Значительное число наблюдений Максимова сделано на пленочных препаратах соединительной ткани. Готовились они по общеизвестной технике, когда маленький кусочек подкожной ткани, захваченный пинцетом и отрезанный ножницами, одновременно подсушивается и растягивается иглами на предметном стекле. Единственным усовершенствованием здесь служит предотвращение излишнего высыхания пленки, для чего в школе Максимова было принято дышать на препарат. Таким способом готовили препараты не только нормальной, но и воспаленной соединительной ткани [112, 144]. Очень остроумен способ Максимова, придуманный для работы с пленками сальника и брыжейки, работа с которыми, если их нарезать на кусочки еще до фиксации, становится просто невозможной. В лаборатории Максимова такие пленки натягивали на куски стеклянных пробирок и завязывали нитками, после чего с объектами производили все манипуляции от фиксации до просветления в ксилоле. Только на последнем этапе вырезали нужный кусочек пленки и заключали его в бальзам [47]. Фиксацию пленок осуществляли ценкер-формолом (5 минут), ценкер-формол-осмием или абсолютным алкоголем (6 часов) [112, 137, 144].

Нужно обратить внимание на один общий нюанс относительно фиксации во времена Максимова: в то время считалось, что минимальное соотношение между объемом кусочков ткани и фиксирующего раствора должно быть 1:50–1:100 и более (исключение делалось только для фиксаторов с осмием ввиду их особой дороговизны) [47, 48]. Как известно, сегодня оптимальным соотношением считается 1:10–1:20.

Мазки крови в ранних работах Максимов фиксировал жаром по Эрлиху или насыщенным раствором сулемы (что давало многочисленные артефакты, описанные им как физиологические явления в эритроцитах) {12, 14}. Позднее он фиксировал кровь по Май – Грюнвальду или абсолютным этанолом.

Совершенно оригинальным был подход Максимова к изготовлению препаратов костного мозга. Мазки последнего он фиксировал преимущественно во влажном состоянии ценкер-формолом или абсолютным этанолом. Фиксация влажных мазков ценкер-формолом позволяла ему получать чрезвычайно рельефные картины ядерного хроматина и зернистости в созревающих клетках крови, которые видны на максимовских рисунках и которые современным гематологам часто кажутся плодом воображения старого гистолога, поскольку они совсем не похожи на привычные препараты, фиксированные метанолом. Фиксация же мазков абсолютным этанолом производилась с целью сохранить базофильную зернистость лейкоцитов, которая у некоторых видов (человек, кролик) очень чувствительна к воде и может исчезнуть после контакта с водными растворами (тем же ценкер-формолом или разбавленной краской Гимзы, что известно сегодня далеко не всем гистологам).

Б) Заливка и приготовление срезов. После фиксации водными растворами обычно следовала 24-часовая промывка в часто сменяемой дистиллированной воде (особенно тщательно – до исчезновения желтой окраски воды – надо отмывать хромовые соли, которые в крепких спиртах выпадают в осадок). Препараты культур, фиксированных смесью Карнуа, сначала помещали в 96° спирт, затем в 75°, а потом и в воду для подготовки к окраске. К декальцинации костной ткани при исследованиях костного мозга Максимов прибегал неохотно и выполнял ее только частично, так как продолжительная декальцинация делала материал непригодным для употреблявшихся им гематологических окрасок. Для этого он помещал целлоидиновые блоки в 3 % азотную кислоту на 10 часов, затем на 24 часа в 5 % раствор квасцов, затем еще на 24 часа в проточную воду, и, наконец, в 65° спирт, где и сохранял их. Такая методика не отражалась на качестве окраски препаратов {47}.

Поначалу Максимов заливал свои объекты в парафин (через хлороформ); в дальнейшем он стал считать, что такая заливка уродует препараты {42}. Действительно, некоторые авторы руководств по микротехнике утверждают, что преимущества фиксации ценкер-формолом и ценкер-формол-осмием видны только на препаратах, залитых в целлоидин или в целлоидин-парафин, где структуры не подвергаются значительному сжатию [100, 183]. Обычной же методикой для уплотнения препаратов у Максимова служила заливка в целлоидин, причем он считал ее единственно подходящей даже для тонких цитологических исследований (митохондрий, центросом), хотя именно в таких случаях традиционно рекомендуется парафиновая заливка как позволяющая получить как минимум вдвое более тонкие срезы. Сегодня целлоидиновая заливка почти вышла из употребления. Она используется лишь в тех лабораториях, где занимаются изучением внутреннего уха (без подобной заливки нельзя получить хорошие препараты этого органа), головного мозга (удобна для сохранения без сжатий топографии разных структур, изучение обычно проводят на толстых срезах порядка 30 мкм), глаза и гистотопограмм (то есть объектов, состоящих из структур радикально различной плотности, легко расслаивающихся и растрескивающихся). Недостатки этой заливки в том, что целлоидин сегодня сложно найти, он дорог, очень огнеопасен, заливка в него занимает много времени, а резка такого материала требует наличия санного микротома, который в настоящее время в основном вытеснен из лабораторий более удобной ротационной моделью. Целлоидиновые срезы также практически невозможно сделать тоньше 5 мкм. Однако в первой половине ХХ в. гистологи и особенно гематологи всегда отдавали предпочтение целлоидину перед парафином. Вопреки распространенному заблуждению, материал, залитый в целлоидин, пригоден (после удаления из срезов целлоидина) для иммуногисто-химии [175, 190]. Считается также, что все преимущества целлоидина и парафина можно сохранить, а недостатки – устранить, если скомбинировать эти методы (подробнее см. руководства по микротехнике [48, 100, 101]).

Заливка в целлоидин в лаборатории Максимова проходила по традиционной схеме. Для обезвоживания использовались пять спиртов (этанолов) – 50°, 75°, 90°, 96° и абсолютный причем к 75° и к 90° прибавлялась йодная настойка до цвета портвейна (для удаления сулемовых осадков) {42}. Обычный срок пребывания в каждом спирте – одни сутки, но для очень маленьких препаратов типа тканевых культур вся процедура проводки сокращалась до трех часов {57}. Срезы в лаборатории Максимова делались микротомом распространенной в то время модели Jung-II {42}[72]. А вот дальнейшая процедура обработки срезов отличалась оригинальностью, она вошла во все учебники по микротехнике ХХ в.

Дело в том, что, хотя целлоидиновые срезы можно окрашивать ненаклеенными, это очень неудобно, когда речь идет о последовательной их серии, обычной для эмбриологических работ. Кроме того, ряд красителей, и именно гематологических (азур), сильно закрашивает целлоидин. В связи с этим в лаборатории Максимова Рубашкиным была разработана методика наклейки[73] и освобождения срезов от целлоидина, которую часто называют «русским методом» Рубашкина – Данчаковой – Максимова (хотя в диссертациях, вышедших из лаборатории Максимова, этот метод всегда приписывается одному Рубашкину) [184]. Состоит он в следующем [47, 54, 184]{42}.

Незадолго до резки на предметное стекло обильно наносят и равномерно размазывают смесь яичного белка с глицерином (1: 2), которая должна подсохнуть (без нагревания на спиртовке). Непосредственно с микротомного ножа срезы переносят в 65° этиловый спирт (он не свертывает, но и не смывает яичный белок, в отличие от воды), а затем из спирта – на предметное стекло, где их тщательно расправляют иглами и кисточкой (сам Максимов расправлял срезы непосредственно на ноже, а затем переносил их на большие покровные стекла (24 × 40 мм), лежащие на черной подставке из дерева или резины высотой 20 см, расположенной слева от микротома, прикрывая на время манипуляций целлоидиновый блок ватными шариками, смоченными 65° спиртом {42}). После этого препарат тщательно обсушивают фильтровальной бумагой по краям. Затем на него кладут 3–4 листка сухой гладкой фильтровальной бумаги и сильно прижимают ее к срезам для максимально полного удаления спирта. После этого стекло помещают на 3–5 минут в 96° спирт (для свертывания белка) и вновь отжимают фильтровальной бумагой (этот этап Максимов пропускает). Тотчас после этого на срезы наливают гвоздичное масло и, покачивая стекло, ждут, когда целлоидин полностью растворится. Затем сливают гвоздичное масло и обрабатывают препарат в 96° и абсолютном спиртах, причем повторно наливают на него один, потом другой. После абсолютного спирта срезы помещают в смесь абсолютного спирта с эфиром (1:1) для окончательного удаления целлоидина, при этом препарат изредка подсушивают фильтровальной бумагой. В принципе можно обойтись и без гвоздичного масла, помещая срезы на полчаса в стаканчик со спирт-эфирной смесью. Стоит заметить, что наклеивание срезов получается весьма непрочное и их приходится в ходе дальнейших манипуляций прижимать к стеклу иглой или фильтровальной бумагой (что опасно, так как срезы легко повреждаются). Когда целлоидин будет удален, срезы переносят в обратном порядке в абсолютный, 96°, 70° спирты и в воду. На этом этапе, по Максимову, также можно удалить сулемовые осадки, обрабатывая 10–20 минут 75° спиртом с несколькими каплями йодной настойки, а затем отмывая йод в спирте. После нескольких минут пребывания в воде препарат готов к окраске.

В) Окраска. Имя А. А. Максимова часто присваивают методу окраски азур-эозином [100, 101], хотя сам он не претендовал на его авторство, а ученики никогда не называли эту методику его именем: они всегда ссылались на Б. Нохта [178, 179]. В действительности же Максимову принадлежит несколько методов окраски, однако почти все они сегодня забыты, и даже он сам от многих из них довольно быстро отказался. Начнем, однако, не с оригинальных максимовских методов, а с тех общих техник, которые он часто использовал в своих работах.

Сегодня комбинация зеленого и красного цветов достаточно редко встречается в гистологических препаратах, разве что некоторые варианты окраски по Массону предполагают именно такую гамму. Во времена Максимова она была вполне обычна и достигалась использованием насыщенно-красного сафранина и травяно-зеленого лихтгрюна. Эта окраска была такой же ходовой, как и банальный гематоксилин-эозин, но при этом данные две методики не конкурировали друг с другом. Дело в том, что у сафранина-лихтгрюна была своя специальная область применения, которая сегодня практически исчезла – это окраска светооптических препаратов после фиксации смесями с уксусной и хромовой кислотой или с осмием. Не каждый гистолог и тем более патолог сегодня знает, что после осмия ткани теряют способность окрашиваться гематоксилином (за исключением, в определенной степени, железного гематоксилина) и кармином, зато приобретают замечательную способность хорошо краситься сафранином. С другой стороны, сафранин и лихтгрюн мало подходили для обзорной окраски препаратов, фиксированных другими методами[74]. Так что, если бы не альдегиды, а соединения осмия возобладали среди современных фиксаторов, то «брендовыми» цветами гистологии были бы не фиолетово-розовые, а красно-зеленые. Техника этой окраски была очень разная, лучше всего будет указать ее пропись из руководства ученика А. А. Максимова С. С. Чашина [47]:

1. Срез 24 часа окрашивают в насыщенном водном растворе сафранина.

2. Не споласкивая, помещают в насыщенный раствор лихтгрюна в 95° спирте, до тех пор, пока от среза не перестанут отходить облачка сафранина и он не приобретет лиловый оттенок.

3. Ополаскивают в спирте, просветляют и заключают в канадский бальзам.

Этот метод, как и окраску гематоксилином и эозином (после жидкости Ценкера), Максимов использовал постоянно до 1902 г., затем они полностью были вытеснены азур-эозином. В докторской диссертации Максимова упоминается также окраска по Ф. Германну – сафранином (1 г на 90 мл анилиновой воды[75] + 10 мл спирта, 24–48 часов, дальше вода, кислый спирт и абсолютный спирт по Флеммингу) с генцианвиолеттом (1 г на 90 мл анилиновой воды +10 мл спирта, 3–5 минут) и йодом по Граму (1–3 часа, с последующей дифференцировкой спиртом до фиолетового цвета с коричневым тоном) после фиксации по Подвысоцкому. Более подробное описание этого редкого метода можно найти в подлиннике работы, на которую ссылается Максимов [163]. По сути, он является вариантом окраски ядерных структур по Флеммингу (см. у Б. Ромейса [100, 183]).

Тотальные препараты из культур соединительной ткани после фиксации по Карнуа Максимов предпочитал окрашивать слабым раствором гематоксилина Делафильда, оставляя культуральные покровные стекла плавать на его поверхности культурой вниз на 24 часа {57}, после чего сутки отмывал в воде, слабо подкрашивал эозином и заключал в бальзам.

Пожалуй, наиболее часто Максимов использовал метод окраски железным гематоксилином по Гейденгайну, конечно, ввиду своих универсальных цитологических возможностей. Он применял ее (после фиксации сулемой[76] и сулемовыми смесями) как обзорную окраску для выявления клеток соединительной ткани на срезах и в пленках и для обнаружения клеточных органелл (после сулемы – для окраски центросом, реже, после ценкер-формол-осмия – для митохондрий). Пропись этой окраски в том виде, как она практиковалась в лаборатории Максимова, можно найти в диссертации Н. П. Солухи.

«С гематоксилином (EH) поступают следующим образом: приготовляют водный 0,5 % раствор гематоксилина и оставляют его „зреть“ дней на 20. Препарат предварительно окраски гематоксилином протравляется часов 12–20 в 1 ¹/₂% водном растворе амьячно-железных квасцов (Ferrum sulfuricum ammoniatum axydatum), затем промывается быстро в дистиллированной воде и оставляется в растворе гематоксилина часов на 24 или 48. После этого препарат быстро промывают в дистиллированной воде и обесцвечивают в том же растворе железных квасцов, причем степень обесцвечивания контролируется под микроскопом. Затем следует тщательно промыть в проточной воде и провести через спирт, масло[77], ксилол и бальзам» [112, C. 14].

У Солухи мы можем обнаружить и описание окраски полихромной метиленовой синью по Унна – метода, также использовавшегося Максимовым в работах о воспалении {28, 31}.

«Полихромной синькой (Methylenblau nach Unna от [фирмы] Grübler’a)[78], (Mb) предварительно фильтрованной красят Z [фиксированные семьсю Ценкера] препараты в течение 24 часов, Zf [фиксированные максимовским ценкер-формолом]-препараты – 20 минут, и фиксированные жидкостью Dominici[79] 5 или 10 минут. После окраски препарат промывают водой и быстро (1/2 минуты) дифференцируют в свежеприготовленном растворе глицериново-эфирной смеси Unna[80] в воде – несколько капель на часовое стеклышко воды, после чего препарат хорошо промывают в воде, так как следы оставшейся глицерино-эфирной смеси могут со временем обесцветить уже готовый окрашенный препарат при его дальнейшем хранении. Промывать достаточно минут 15 с частой меной воды. Затем препарат обезвоживают 96° спиртом, переносят в бергамотовое масло и проводят через ксилол в бальзам» [112, C. 14].

Для окраски коллагена в ранних работах Максимов использовал хорошо известный метод ван Гизона (с гематоксилином Вейгерта, после фиксации смесью Ценкера) {22}, в поздних – азан Гейденгайна после ценкер-формола {82, 90}. Ретикулин он окрашивал (импрегнировал) после ценкер-формола по Бильшовскому, эластику – орсеином с докраской гематоксилином {82, 90}. Особенности применения этих методов в максимовской лаборатории неизвестны, возможно, они выполнялись так, как описано в книге С. С. Чашина [47].

Митохондрии (хондриосомы) Максимов предпочитал окрашивать по методу Кулля после фиксации по Шампи – кислым фуксином Альтмана на анилиновой воде[81], тионином и ауранцией (в ранних работах применялся также обычный метод Альтмана) {57–60, 78}, описание которого можно найти в любом крупном руководстве ХХ в. по микроскопической технике. Результат метода очень красив – митоходрии окрашиваются в насыщенно-красный цвет, ядра – в светло-фиолетовый – и все это на фоне бледно-желто-коричневой цитоплазмы и межклеточных структур. Проблема воспроизведения этой методики заключается в том, что достать оранжево-желтую краску – ауранцию – сегодня практически невозможно[82]. В диссертации Максимова упоминается также метод Бенда (см. у Б. Ромейса [100, 183]), но далее он им практически не пользовался (вероятно, из-за капризности процедуры).

«Сетчатый комплекс» Гольджи Максимова интересовал мало. В его работах есть лишь три оригинальных рисунка этой органеллы, выявленной импрегнацией осмием (правда, два из них по-своему уникальны, поскольку изображения аппарата Гольджи, окрашенного классическими методами в лимфоидных клетках, найти очень трудно) {88}. На одном из этих рисунков показан препарат лимфоидных клеток с одновременной окраской митохондрий и «сетчатого комплекса». Этот препарат был приготовлен с помощью импрегнации осмием по методике Колачева – Насонова (см. руководства по микротехнике [100, 183]) в комбинации с методом Кулля.

Гистохимические методы в работах Максимова весьма немногочисленны. Мелкие жировые капли в клетках он выявлял, применяя методы фиксации в растворах, содержащих осмий (жидкости Под-высоцкого, Альтмана, Шампи, ценкер-формол-осмий), при которых жир окрашивается в черно-коричневый цвет и хорошо сохраняется на препаратах после заливки в парафин или в целлоидин. Для окраски крупных жировых включений Максимов использовал шарлах красный (это то же самое, что и судан IV) и нильский синий после фиксации формалином {57}. Плазмоциты он выявлял метиловым зеленым-пиронином {22}. Эти методы им не описаны, но, по-видимому, они мало отличались от тех прописей, которые можно найти в микротехнических руководствах [47, 48, 54, 100, 183]. То же относится и к выявлению амилоида окраской метиловым фиолетовым после фиксации этанолом {2, 3, 10} и муцинов – толуидиновым синим (после фиксации сулемой) {21}, с тем лишь замечанием, что препараты следует обязательно рассматривать в капле воды, поскольку диагностически значимое явление метахромазии проявляется в воде значительно ярче, чем после процедуры заключения в бальзам.

В работах по туберкулезу Максимов прибегал и к окраске микобактерий по Цилю – Нильсену. Он нагревал наклеенные целлоидиновые срезы в фуксине Циля на малом пламени спиртовки до появления паров, оставлял остывать на 30 минут, затем дифференцировал в 1 % соляной кислоте на 70° спирте 30 секунд, 10–24 часа отмывал от кислоты в воде, еще сутки докрашивал разведенным гематоксилином Делафильда, отмывал от него в воде 10–20 часов, окрашивал азур-эози-ном и заключал в бальзам {70, 75}. Банальные бактерии (стафилококки) при исследовании гнойного воспаления он окрашивал обычным способом Грама и полихромной метиленовой синью по Унна {28}.

К методике Эрлиха – Бионди («триацидная смесь» растворов метилового зеленого, кислого фуксина и оранжа Ж), ныне забытой, а тогда очень распространенной гематологической и в меньшей степени обзорной окраске Максимов прибегал очень редко {21}. Этот исторический метод (которым П. Эрлих впервые разделил лейкоциты по характеру зернистости) можно найти в руководствах С. С. Чашина и Б. Ромейса [47, 100, 183], описывать его здесь будет нецелесообразно в связи с редкой встречаемостью в работах Максимова, относительной сложностью и ничтожной практической значимостью.

Пользовался Максимов и прижизненными окрасками культур ткани и соединительнотканных клеток in vivo – трипановой или изаминовой синью, нейтральным красным и янусом зеленым. Никаких особых методических приемов им в этом отношении не предложено, за исключением витального способа приготовления окрашенной культуральной плазмы (см. ниже раздел о клеточных культурах).

Рисунки Максимова, выполненные с препаратов, окрашенных нейрогистологическими методами, единичны и все они относятся к иллюстрациям из второго тома «Основ гистологии» {56}. Это препарат нейрофибрилл, окрашенных «серебрянным методом» (возможно, заимствованный из диссертационной коллекции В. М. Данчаковой, которая пользовалась методом Рамон-и-Кахаля), препарат «хроматофильного вещества», выявленного, очевидно, по методу Ниссля и расщипанный препарат, демонстрирующий мякотные оболочки нерва, импрегнированные осмием. Детали изготовления этих препаратов в максимовской лаборатории неизвестны.

Наконец, перейдем к главному – к гематологическим окраскам, которые применялись Максимовым.

В его лаборатории применялись два основных метода – способ Доминичи и азур-эозин по Нохту {42}. Несмотря на то, что первый способ сегодня практически забыт, он, по Максимову, незаменим, когда речь идет об окраске клеток крови в тотальных препаратах желточного мешка и других подобных объектов. Дело в том, что азур-эозин красит такие препараты очень грязно, а метод Доминичи дает примерно такой же результат, как и при окраске срезов азур-эозином. По Максимову, обязательным условием успеха этих методов окраски является не только фиксация ценкер-формолом или ценкер-формол-осмием, но и заливка в целлоидин, так как после любой парафиновой заливки окраска получается более диффузная и несколько страдает окрашивание гемоглобина (что заметно, правда, только при непосредственном сравнении этих препаратов). Еще одним методом, который широко применялся в лаборатории Максимова и считался его изобретением, была окраска базофилов крови в мазках и тучных клеток в срезах алкогольным раствором тионина по прописи Михаэлиса {28}[83].

Описания всех названных методов разбросаны в разных работах А. А. Максимова на немецком языке {28, 29, 31, 40, 41, 42, 53}, потому здесь для простоты будет приведен соотвествующий им лаконичный русский текст из выполненной в максимовской лаборатории диссертации Н. П. Солухи с небольшими добавлениями в примечаниях.

«Для окраски по Dominici (D) препарат переносится в водный раствор Eosin-Orange’a (Eosin 0,25 + Orange G 0,3 + воды 50,0) на 20 или 30 минут. После этого препарат быстро промывают в 60° спирте и красят в Toluidinblau (Toluidinblau 0,25 + воды 50,0) полминуты или минуту; затем спирт 96°[84], масло, ксилол и бальзам.

По Тишуткину (Т) делается смесь насыщенного в 96° спирту Jodeosin’a с насыщенным водным раствором Orange G и в этой смеси препарат красят, как по Dominici, и затем также и Toluidinblau.

Раствор Methylen-Azura’a по Giemsa (G) употреблялся таким образом, что на 1 ссm [на 1 см³. – В.М.] воды прибавляется одна капля этой краски (готовой от Grübler’a) и в эту смесь быстро переносят препараты, которые остаются в ней в течение 2-х часов, потом следует вода, спирт, масло и т. д.[85]

Для окрашивания Eosin-Azur’ом по Nocht’у (EoAz) препарат переносят в смесь водного раствора Eosin’a 1:1000 с водным раствором Azur’a II тоже 1:1000, приготовленную ex tempore в таких отношениях: 1 ccm раствора Eosin’a + 10 ccm воды смешивается с 1 ccm раствора Azur’a[86]. Окрашивание идет 6 часов[87] и потом следует вода, спирт[88], масло и т. д.

Для окрашивания алкогольных препаратов Thionin’ом (Th) и Cre-sylechtviolett’ом (Cr) нужно приготовить эти краски значительно ранее употребления их. Делают насыщенный спиртовый (60°) раствор той и другой краски. Через несколько дней профильтрованный раствор Thionin’a подщелачивается двумя каплями 2 % водного раствора Natri carbonici на каждые 10 ccm раствора краски и оставляется на несколько дней. Раствор Cresylechtviolett’а подкисляют ледяной уксусной кислотой (0,2 кислоты на 10 ccm краски) и употребляют только через несколько дней после этого. При подкислении раствор этой краски несколько меняет свой цвет, приобретая красноватый оттенок. Перед употреблением обе краски фильтруют. В Thionin’е окрашивание препарата происходит в течение 24-х часов, а в Cresylechtviolett’е 6 часов. Затем следуют спирт, масло и т. д.

Весьма важно употреблять только чистейший нейтральный канадский бальзам от [фирмы] Grübler’a» [112, С. 14–15].

Мазки крови и костного мозга Максимов окрашивал азур-эози-ном или по методу Паппенгейма (Май – Грюнвальд – Гимза), который и сегодня является общепринятым рутинным приемом во всех гематологических лабораториях мира.

Теперь рассмотрим оригинальные методы окраски, предложенные А. А. Максимовым.

Во-первых, это только что описанная адаптация метода окраски спиртовым раствором тионина или крезилвиолетта.

Во-вторых, это модификация метода окраски азур-эозином, при которой ядра предварительно подкрашиваются квасцовым гематоксилином. К сожалению, автор не опубликовал описания этого метода и показания к его применению. Ю. А. Криволапов [49] приводит некую «модификацию» якобы оригинального максимовского способа, которому его обучили на кафедре гистологии ВМА и которая передавалась устно из поколения в поколение. Приводить здесь эту пропись будет нецелесообразно (хотя в руках самого автора она дала очень хорошие результаты), поскольку ее можно найти в книге самого Криволапова, но главным образом потому, что ее аутентичность вызывает большие сомнения. Нет никаких оснований предполагать, что такие необычные для гистологической лаборатории максимовского времени (но вполне обычные сегодня) вещества, как диметилсульфоксид или изопропиловый спирт, могли войти в пропись Максимова. Думается, что он просто красил ядра разбавленным гематоксилином Делафильда 24 часа (хотя лучше всего для этого подходит гематоксилин Караччи, за 3–5 минут дающий чистую окраску ядер), а затем вел окраску по Нохту Окраска с гематоксилином хороша только тем, что ядра при ней будут гарантированно окрашены даже при неподходящем рН красящего раствора (не нейтральном, как должно, а очень кислым). Это нарушение, однако, вредно, и окрашенные ядра в действительности могут замаскировать картину, при которой суждение о базофилии или оксифилии гистологических структур уже недопустимо. Поэтому такой прием можно рекомендовать только для окраски препаратов птиц и низших позвоночных, содержащих ядерные эритроциты, поскольку комковатые ядра этих клеток крайне трудно адекватно окрасить с помощью обычной окраски азур-эозином.

О третьем методе Максимова стоит сказать буквально два слова. Это окрашивание мазков, фиксированных жаром по Эрлиху 1 % водным раствором эозина (10 минут) и метиленовым синим Лёффлера (обычно применяемым для выявления бактерий, 5–8 секунд). Именно после такой окраски молодой и начинающий исследователь Максимов увидел в эритроцитах «нуклеоиды» и решил, что именно из них образуются кровяные пластинки {12}. Этот метод, конечно, не имеет никакой ценности.

Наконец, существует оригинальный «трихром» А. А. Максимова. Этот способ был предложен им в знаменитой работе 1902 г., где имеется одна таблица рисунков с препарата, окрашенного таким способом {22}. Правда, ниже он будет описан не по оригиналу, который очень неточен (краски там берутся «на кончике ножа» и о концентрациях судят по цвету смеси), а по значительно уточненному рецепту из диссертации Р. И. Сливинского, выполненной под руководством Максимова.

«После фиксации жидкостью Zenker’a… они [препараты. – В.М.] красились гематоксилином Delafeld’a с подкраскою по вновь выработанному профессором Максимовым способу.

Здесь я считаю уместным описать этот последний. После окраски гематоксилином Delafeld’a[89] срезы несколько часов промываются в воде, а затем красятся в течение 1¹/₂ – 2 минут в следующей смеси: 5 ccm насыщенного водного раствора aurantiae, добавляют 5 ccm воды и затем сюда прибавляется 0,75 ccm 5 % водного раствора кислого фуксина. После этой краски срезы быстро промываются в воде, скоро проводятся через спирты, масло и заключаются в канадский бальзам. В виду того, что в ткани почки с перевязанными сосудами находится много некротических масс, происшедших из эпителия мочевых канальцев и большей частью объизвествленных, и так как эти массы резко окрашиваются гематоксилином Delafeld’a, что иногда резко затемняет разные заслуживающие внимания места, то поэтому наилучшие препараты получались при некотором обесцвечивании срезов после гематоксилина слабой соляной кислотой (1 % соляной кислоты в 95° спирте) и при последовательном нейтрализовании кислоты насыщенным водным раствором углекислого лития, с обильным последовательным промыванием в воде.

После такой окраски фон препарата остается светлым и принимает лишь слабый желтоватый или красноватый оттенок. Гематоксилин элективно окрашивает ядра всех клеток и дает возможность очень хорошо различать тончайшее их строение. Кислый фуксин интенсивно окрашивает основное вещество кости, а также эозинофильную и псейдоэозинофильную зернистости в протоплазме миелоцитов и лейкоцитов. Aurantia окрашивает эритроциты и протоплазму нормобластов в ярко-желтый цвет.

Таким образом, при окраске смесью Максимова получается пест рая и весьма элективная микроскопическая картина, в которой очень легко можно отличить друг от друга различные клеточные элементы» [108, с. 12–13].

Относительно этого способа нужно сказать, что его полное исчезновение из работ самого автора и его учеников после 1906 г. красноречиво говорит о малой полезности этой методики[90]. Фотографию с препарата Максимова, по-видимому, окрашенного по данной методике, можно увидеть в книге [40].

Г) Индукция асептического воспаления. В своей работе {22} А. А. Максимов отработал несколько вариантов индукции асептического воспаления путем введения в соединительную ткань инородных тел. В дальнейшем эта методика была использована многими исследователями, особенно школой преемника Максимова по кафедре гистологии ВМА А. А. Заварзина [38]. Достоинством этого подхода явились, во-первых, относительно контролируемые условия и объем воспалительной реакции (что практически невозможно при опытах с бактериями), а во-вторых, относительно медленное и мягкое развитие воспалительного процесса, так что разные фазы и происходящие при них клеточные трансформации, как считалось, оказывались более доступными для наблюдения.

В целом А. А. Максимовым и его школой разработаны три основных методических подхода к индукции асептического воспаления.

Первый из них – введение под кожу камер из стеклянных пластинок, ранее предложенных Э. Циглером. Стеклянные пластинки имели вид предметных стекол толщиной 0,5 мм, края которых скошены для лучшего разделения камеры инструментами, причем одно стекло было перевязано тонкими шелковистыми нитями. Эти нити являются дополнительным раздражающим инородным телом и способствуют тому, чтобы вся новообразованная ткань при разделении камеры осталась только на этом стекле, тогда как на втором стекле остаются только отдельные клетки, которые тоже представляют интерес для исследователя. Оба стекла связывались вместе грубыми нитями шелка. После определенного срока пребывания под кожей камеры извлекались, очищались от фибрина и подвергались непосредственному микроскопическому исследованию на нагревательном столике микроскопа. Этим методом можно было констатировать явления движения тех или иных клеток, в очень малой степени – трансформационные события. Затем оба стекла погружались в фиксирующую жидкость, так что получалось два препарата: один типа пленки из разросшейся между стеклами грануляционной ткани и второй типа мазка-отпечатка.

Второй подход – имплантация целлоидиновых камер, которой ранее активно занимались, помимо Максимова, и другие ученики К. Н. Виноградова {22}. Достоинством этих камер было то, что такие объекты могли иметь любую форму и их можно было целиком заливать в целлоидин и резать на микротоме вместе с развившейся вокруг тканью. Описание целлоидиновых камер имеется в оригинальной работе Максимова {22}, но здесь будет лучше привести его в виде цитаты из текста диссертации Солухи, который является почти дословным пересказом по-русски соответствующего немецкого максимовского текста.

«Для вызывания воспаления подкожной соединительной ткани под кожу животного вводились целлоидиновые камеры и трубочки, которые приготовлялись следующим образом. Целлоидин разрезывался на небольшие брусья и кипятился в физиологическом растворе соли до получения некоторой твердости с целью предупредить последующее изменение формы целлоидиновых камер при предоперационной стерилизации их. После этого целлоидин резался на кусочки, имеющие форму четырехугольных пластинок со стороной не более 0,50 см, а толщиной около 0,15 см. На одном из ребер этих кусочков производились параллельно поверхности, не доходя до противоположного ребра, два глубоких разреза, так что получалась маленькая целлоидиновая книжечка с тремя страницами. Целлоидиновые трубки приготовлялись многократным погружением вязальной иглы в раствор целлоидина и после того, как образовывался известной толщины слой застывшего целлоидина, целлоилиновый футляр разрезывался перпендикулярно оси его, иглы вынимались из него и таким образом получалась трубка. Операции введения камер[91] и трубок под кожу производились с полным соблюдением асептики, причем камеры и трубки перед операцией кипятились в физиологическом растворе соли с целью по возможности не изменять в химическом отношении среды, окружающей постороннее тело, вводимое в ткань. Животное убивалось хлороформом через различное время после операции (от двух часов до 165 дней) и инородные тела вырезывались вместе с окружающей их тканью» [112, с. 11].

Наконец, в некоторых случаях, когда речь шла об индукции воспаления в органах [миокард, кроветворные и лимфоидные органы], куда имплантировать камеры было бы трудно или невозможно, часто применялось введение шелковинок из стерилизованного некрученного шелка, иногда пропитанных целлоидином. В такой технике выполнены диссертации учеников А. А. Максимова Н. Н. Аничкова [9] и И. Е. Бабкиной [14].

Д) Методы тканевых культур. А. А. Максимову приписывали метод культуры ткани в висячей капле (например, [161]), которым, однако, и до него пользовался А. Каррель, на чью работу ссылается сам Максимов. Тем не менее, поскольку Максимов очень подробно описал этот способ, лучше всего будет привести здесь соответствующее место из той самой работы, к которой обычно отсылают, говоря о «методе Максимова». Этот метод хорош тем, что позволяет непрерывно (при помещении культуры на нагревательный столик) наблюдать в микроскоп за всеми находящимися в ней живыми объектами.

«Материалом для настоящего исследования служили взрослые, но по возможности молодые кролики. Эти животные благоприятны (напр., в сравнении с морскими свинками) особенно потому, что плазма их свертывается очень медленно.

О технике приготовления самих культур я не буду распространяться особенно подробно. Она, в основе, конечно, соответствовала столь часто и столь многими описывавшейся Каррелевской технике (см. Carrel[92], Drew[93] и др.). Но понятно само собою, что при такого рода работе каждый исследователь, применяясь к окружающей обстановке, всегда сам поневоле создает множество более или менее существенных видоизменений того или другого приема, которые весьма важны для успеха дела, но описание которых представляется совершенно невозможным.

Каждый опыт всегда начинается с получения питательной среды, каковою служила плазма крови, взятая от того же самого животного (аутогенная) или от другого кролика (гомогенная). Кровь добывалась всегда из сонной артерии, причем я пользовался предложенным Е. Лондоном кровеприемником (Шеремецинская и Миронова[94]). Само собой понятно, что канюля, соединительная трубка и сам приемник предварительно тщательно промасливались и парафинировались, что приемник помещался в сосуд со льдом, что все инструменты и приборы стерилизовались и т. д. Кровеприемник с кровью тотчас переносился в наполненный льдом стаканчик довольно большой электрической центрифуги и кровь центрифугировалась при 3500 оборотах 3–4 минуты. Прозрачная плазма отсасывалась особой вздутой парафинированной пипеткой, помещалась в новый маленький парафинированнй приемник с притертой крышкой и сохранялась до употребления при температуре тающего льда.

Так как Carrel, а за ним и многие авторы указывают на то, что рост in vitro более пышен, если плазма слегка гипотонична, и так как при последующих, довольно кропотливых манипуляциях неизбежно происходит сгущение плазмы вследствие испарения, то к плазме до ее применения обыкновенно прибавлялась стерильная дистиллированная вода в количестве приблизительно одной трети объема воды на две трети объема плазмы.

Из тканей, предназначенных для посева, в совершенно свежем, живом их состоянии стерильно вырезывались небольшие кусочки, помещались в теплую Рингеровскую жидкость и здесь окончательно размельчались тонкими ножницами на мельчайшие частицы, диаметром для лимфатических узлов, костного мозга и т. под. органов в 1/4–1/3 миллим., для рыхлой же подкожной соединительной ткани (подкожной и межмышечной клетчатки из брюшной стенки кролика) несколько большего размера.

В качестве влажной камеры служили большие и толстые объектные стекла с глубокой выемкой диаметром в 35 миллим.; они помещались поодиночке в чашки Petri, стерилизовались и края углубления обводились стерильным вазелином.

На поверхность большого покровного стекла (40 × 40 миллим.), помещенного рядом с объектным в той же чашке Petri, наносилась капля плазмы достаточной величины, а затем в эту каплю тотчас же переносился из Рингеровской жидкости на тонком шпателе или просто на иголке предназначенный для культуры кусочек. Если это был кусочек рыхлой соединительной ткани, то он всегда еще слегка расправлялся стеклянными иголками в капле плазмы, чтобы слой ткани был по возможности тонок и доступен для прижизненного наблюдения.

Когда капля плазмы через несколько минут свернулась, покровное стекло перевертывается, накладывается на обведенный вазелином край углубления на объектном стекле, обмазывается еще расплавленным парафином и чашка Petri с такой влажной камерой ставиться в термостат при 38°. Получаются, следовательно, культуры в т. н. висячей капле.

Само собою понятно, что в течение всех этих манипуляций также нужно соблюдать строжайшую асептику и притом по возможности быстро работать. При некотором навыке и наличности хорошо дисциплинированных помощников (не менее двух) работа эта не представляет особых трудностей; даже в нашем старом Анатомическом Институте, представляющем, вероятно, наиболее неблагоприятную для таких опытов обстановку, какую только можно себе представить, мне при многих сотнях культур почти никогда не приходилось наблюдать бактериального или плесневого загрязнения, и из посеянных культур успешное развитие констатировалось неизменно в почти 100 %.

Если желательно продлить жизнь ткани вне организма, то, по примеру Carrel и других, следует пересевать ее на новую среду, в новую влажную камеру. Так как я в настоящей работе имел дело с тканями взрослых животных, сравнительно медленно растущими, то мне приходилось делать пересевы обыкновенно на 5 или даже на 6 день.

Сперва приготовляется обычным путем кровяная плазма. Покровное стекло культуры снимается, перевертывается и тонкими ланцетовидными иглами из студенистой массы капли плазмы вырезывается либо вся ткань, либо только одна какая-нибудь ее часть, напр. новообразованная, растущая зона и перекладывается в заранее приготовленную теплую Рингеровскую жидкость. Здесь кусочки, если нужно, разрезываются на более мелкие частицы и после такой „ванны“, длящейся 1/4-1/2 часа или меньше, вновь засеиваются обычным путем в новые камеры, в такие же капли плазмы, как прежде.

Повторяя такие пересевы, мне удалось получить из нескольких первоначальных культур рыхлой соединительной ткани взрослого кролика очень большое количество новых культур, перенесших частью до 12 пересадок и достигших возраста 63 дней; существование этих культур прекратилось только потому, что я должен был в то время прервать работу.

В последнее время, как известно, для изучения соединительной ткани и крови часто применялась прижизненная окраска всего организма трипановой или изаминовой синькой (Чашин[95]). Вполне естественно было применить способ и для культуры тканей, и это, действительно, и было сделано Hofmann[96]. Я также неоднократно сеял кусочки тканей в синюю плазму. Она получалась таким образом, что непосредственно перед добыванием крови кролику в вену уха впрыскивалось достаточное количество раствора трипановой синьки. Несмотря на то, что ткани росли в синей плазме так же хорошо, как и в нормальной и что определенные виды элементов (именно блуждающие клетки в покое, см. ниже) очень резко окрашивались, этот способ пока для моих целей особых результатов не дал, так как такие культуры пригодны собственно только для исследований в свежем состоянии; фиксация формалином, обыкновенно применявшаяся для окрашенных при жизни тканей, в применении к культурам дает очень неблагоприятные результаты в смысле сохранения клеточных структур и отчетливости гистологической картины и кроме того культуры не могут быть разрезаны на замораживающем микротоме. Другие же фиксаторы почти всегда более или менее сильно обесцвечивают ткань» {57, с. 125–128}.

Е) Техника выполнения гистологических рисунков. Этот краткий раздел нужно начать с замечания об одной вещи, о которой сегодня помнят уже очень немногие профессиональные морфологи. Для большинства из них точные микроскопические рисунки гистологов прошлого кажутся чем-то магическим, так как процесс рисования они представляют, исходя из собственного опыта, полученного на занятиях по гистологии в университете, т. е. с помощью учебного микроскопа, бумаги и карандашей. Конечно, профессиональный гистологический рисунок так сделать нельзя и ссылки преподавателей на изображения старых авторов являются очень нечестным приемом. Ведь старые гистологи рисовали вовсе не так. Для таких рисунков у них был малоизвестный ныне прибор, называемый рисовальным аппаратом. Он представлял собой оптическую систему из подвижного зеркала и призмы, которая надевалась на тубус микроскопа. Эффект такой системы заключался в том, что лист бумаги (с кончиком карандаша) и изображение препарата в окуляре оказывались совмещенными для наблюдателя, так что оставалось только обвести контуры рисунка и выполнить другие художественные манипуляции. И этот способ действительно давал возможность точно изобразить то, что видно под микроскопом, включая соблюдение масштаба и увеличения. Кстати, знание тонкостей этой процедуры может быть необходимо для того, чтобы точно представлять себе изображенное на старинных рисунках. Так, в частности, кажущееся бессмысленным замечание «рисование на уровне предметного столика микроскопа» на самом деле означает, что размер изображения в точности соответствует тому, которое дает микроскоп при данном увеличении.

К сожалению, нет никаких свидетельств того, как именно Максимов выполнял свои выдающиеся рисунки. Известно только, что он пользовался рисовальным аппаратом конструкции Аббе. Однако можно отчасти реконструировать этот процесс, пользуясь его общим описанием в руководстве по микротехнике, составленном учеником Максимова С. С. Чашиным.

«При рисовании тушью или красками сначала также мягким карандашом наносят контуры клеток, их ядра, и т. п. на глаз или с помощью описанных приборов [рисовальных аппаратов. – В.М.]. После этого, осторожно стирая карандаш, обводят тушью посредством тонких кисточек. Затем красят цитоплазму, отдельные структурные особенности и т. д. Рисуют обыкновенно на бристольской бумаге при возможно ярком освещении. Если рисуют на уровне предметного столика, то увеличение рисунка в точности соответствует увеличению микроскопа. При других положениях бумаги оно разнится, и тогда его приходится определять след. образом. Измеряют диаметр рисунка в мм, а диаметр срисованного объекта посредством окулярного микрометра, как сказано выше. Отношение диаметра рисунка к диаметру объекта и даст нам увеличение рисунка» [47, с. 98].

С. С. Чашин советует также размещать бумагу для рисования на специальных столиках, которые могут менять высоту и угол наклона. При отсутствии столика его заменяли книгами. И первое, с чего начинали рисование, с отметки на бумаге контуров поля зрения, затем – наиболее бросающихся в глаза точек объекта внутри этого поля и т. д. Часто рисунки делали только контурными, отмечая красками цвет той или иной структуры, отдавая затем такой рисунок профессиональному художнику для окончательной отделки и раскрашивания. Так поступил, например, с рисунками для своей диссертации Д. Л. Романовский, придумавший известный метод окраски клеток крови [99]. Уместно процитировать короткий отрывок из этой диссертации, который вносит дополнительные детали в общее представление о том, как готовились микроскопические иллюстрации для работ того времени.

«Рисовальный столик мы помещали на уровне микроскопного, что увеличивает рисунок и тем дает возможность изобразить детали, очень трудные и даже невозможные при мелком увеличении.

Надо заметить, что вид нарисованного зависит от угла наклонения зеркала рисовального прибора к оси микроскопа. Если этот угол больше 45°, то рисуемые предметы выходят удлиненными, а так как при рисовальном приборе нет приспособления для определения угла наклонения зеркала, то приходится устанавливать на глаз, а потому и рисунки всегда немного грешат; из этого, конечно, не следует, что их надо подправлять потом без прибора. Очень важно, чтобы во время рисования сила освещения бумаги, на которой производится рисунок, была меньше силы освещения препарата, для чего в прибор вставляются дымчатые стекла. Если бумага освещена сравнительно слишком ярко, то виден один карандаш, если наоборот, то не видно его кончика. Соответствующего освещения мы достигали тем, что на рисовальную бумагу помещали коробочку (напр. от папирос), передвигая которую можно вызвать различной силы тени и тем достигнуть желаемого освещения и препарата, и кончика рисующего карандаша. По изготовлении карандашного рисунка, тут же отмечались красками цвета препарата, а иногда и весь препарат рисовался красками, за что я много обязан художнику-архитектору И.А.В. Из более чем сотни рисунков мы выбрали [35 штук], по нашему мнению, наиболее подходящие и объясняющие последовательный рост и размножение паразита [малярии], и поместили их на приложенной [к диссертации] таблице» [99, с. 73–74].

Ж) Объект. Есть еще один момент, о котором ни один автор не упоминает, но который, как кажется, является одним из составляющих успеха препаратов и рисунков А. А. Максимова. Дело в том, что его любимым лабораторным животным служил кролик, и, возможно, это не случайно. Сегодня в рутинной лабораторной практике относительно редко приходится готовить препараты из органов и тканей этого животного, тем более (почти никогда) – в прецизионной технике. А именно у кролика эта гистологическая техника дает наиболее красивые и ясные результаты. Трудно сказать, с чем связано такое явление – с лучшим проникновением фиксаторов в ткани, размерами клеток и органных компартментов и т. д., но это впечатление создается при сравнении с препаратами из тканей лабораторных грызунов-мышей и крыс.

3) Общее замечание. А. А. Максимов, безусловно, с ранних лет имел большие амбиции, он хотел создать собственные гистотехнические приемы, чем тогда занимались практически все гистологи. Однако почти все его действительно оригинальные методы оказались неудачными и сегодня прочно забытыми. Тем не менее его вклад в микротехнику, заключающийся в мелких методических вариациях и составлении «золотого стандарта» фиксации и окраски для гематологических целей (комбинации ценкер-формола Гелли, заливки в целлоидин и приготовление срезов по Рубашкину и азур-эозина Нохта), является вполне существенным. Он, конечно, не может сравниться с такими фигурами, как К. Гольджи, Ф. Б. Маллори, М. Гейденгайн или Н. К. Кульчицкий, методы которых привели к крупным гистологическим открытиям и до сих пор не вышли из лабораторной практики. Однако и сегодня работы Максимова представляют некоторый технический интерес и кое-что из них может быть использовано (и используется) в современной исследовательской и учебной практике.

Одним из важнейших факторов, обеспечивших прочную репутацию А. А. Максимова на целые десятилетия как в России, так и за ее пределами, явились написанные им тома учебника по гистологии. Об истории создания русской версии учебника известно немногое. Несомненно, он явился обобщением опыта чтения лекций для студентов ВМА. Рукопись первого тома была окончена в 1913 г. на курорте Мадонна ди Компильо, и тогда же Конференция ВМА отпустила требуемую сумму для печатания этой книги. Два тома – учение о клетке и учение о тканях – вышли в России двумя изданиями (первый в 1914 и в 1917 гг., второй в 1915 и в 1918 гг.) {56}. Каждый из этих томов был снабжен многочисленными ссылками на литературу, содержал огромное число черно-белых оригинальных и заимствованных иллюстраций и по одной таблице цветных рисунков высокого качества (особенно в этом отношении выделяется цветная таблица второго тома, качество иллюстраций и полиграфии которой кажутся восхитительным даже для современного читателя).

Титульный лист первого издания «Основ гистологии» {56} с авторской дарственной надписью профессору-гистологу В. П. Карпову (экземпляр из книжного собрания автора)

Оценивая этот учебник, нужно сказать, что это как раз тот случай, когда одни и те же качества вещи могут быть как ее достоинствами, так и недостатками. Дело в том, что, стараясь сообщить читателю как можно больше фактов, Максимов, к сожалению, написал скорее справочное руководство, нежели учебник для студентов (хотя именно этого он старался избежать, судя по предисловию). Действительно, два огромных тома, обнимающих только цитологию и общую гистологию, значительно превосходят объемом современный учебник по этому курсу, который, помимо указанных разделов, включает в себя еще основы эмбриологии и обширную микроскопическую анатомию. Это при том, что современный учебник, несомненно, содержит куда больше фактов, включая молекулярные и ультраструктурные аспекты. Такая разница легко объясняется отнюдь не лаконичной манерой автора излагать материал: дискуссионные вопросы, которые сегодня заняли бы только несколько строчек петитом, у Максимова отнимают целые страницы. Не скупится автор и на изложение разных спорных фактов и сомнительных предположений, вычитанных в литературе. В этом отношении он значительно проигрывает написанному в то же время учебнику Н. К. Кульчицкого, совершенно оригинальному по структуре и незаслуженно забытому, который гораздо больше похож именно на учебник, а не на перегруженный справочник. Неудивительно, что при всех своих достоинствах третье издание учебника А. А. Максимова вышло в России (уже Советской, под редакцией А. А. Заварзина) в сильно сокращенном варианте (1925) и было вскоре замещено в учебном обиходе книгой другого автора (А. А. Заварзина). Таким образом, этот учебник, в отличие от того, как это бывает с удачными примерами такого жанра[97], не получил продолжения в России после смерти автора.

Совсем другая судьба ждала западную версию учебника А. А. Максимова {94}. Над этой версией автор работал до самой смерти. После этого трагического события начальник Максимова профессор Бенсли счел несправедливым, если работа такого выдающегося и почитаемого им гистолога останется незавершенной, и поручил своему подчиненному[98] и бывшему ученику Максимова У. Блуму закончить книгу.

Впоследствии жена и коллега У. Блума Маргарет в воспоминаниях несколько неприязненно отозвалась об этой «обязаловке» для своего мужа (бывшей серьезным вызовом для такого молодого человека), которая, дескать, отняла у него массу времени и сил на изучение разноплановой гистологической литературы, вместо того чтобы потратить их на экспериментальную работу в лаборатории. Это замечание, однако, кажется несправедливым и даже нелепым. Ведь не будь этого поручения и не выйди этот учебник из печати, едва ли имя Уильяма Блума знали бы несколько поколений американских врачей, несмотря на множество опубликованных им специальных работ [192]. С другой стороны, по-видимому, свое главное открытие У. Блум сделал, готовя препараты поджелудочной железы для иллюстрирования учебника гистологии. Он обнаружил, что если фиксировать железу человека ценкер-формолом по Максимову и окрашивать азаном, то наряду с красными и розовыми А и В-клетками в ней выявляется неизвестный ранее тип клеток, окрашивающийся в красивый голубой цвет [151]. Избирательная окраска не удавалась, если материал был зафиксирован другими растворами или если образцы брались от кролика или лабораторных грызунов (кроме морских свинок). Так был открыт новый тип клеток поджелудочной железы – D-клетки, продуцирующие соматостатин [150]. В определенном смысле, это более крупное открытие, чем любое из наблюдений Максимова, поскольку этот тип клеток был совершенно не известен до публикации Блума, и оно целиком сохранило свое значение до настоящего времени. Так что, отнимая время от работы в лаборатории, которая приносила вполне значимые результаты, подготовка учебника косвенно способствовала новым открытиям.

Рукопись, доставшаяся Блуму, была незаконченной, содержала большие лакуны. Некоторые детали работы над книгой изложены американским ученым в предисловии к первому изданию (сентябрь 1930 г.), и, рассказывая о ней, придется следовать этому предисловию. Работая над учебником, Максимов сделал множество оригинальных рисунков и получил разрешение на воспроизведение ряда иллюстраций, которые были найдены им в различных научных публикациях. Замысел Максимова состоял в том, чтобы основной материал был изложен и проиллюстрирован, опираясь именно на данные человеческой гистологии и препараты органов человека (от операций, из больничного морга, а иногда и от казненных преступников), а не на «сборную солянку», полученную от разных лабораторных животных (этот замысел Блуму удалось реализовать лишь отчасти), а также с упором на гистофизиологию. Максимов успел закончить разделы о мужских и женских половых органах, мочевыводящих путях, специальных органах чувств и эпителии.

В набросках остались части, посвященные крови и соединительной ткани, желудочно-кишечному тракту, кровеносным сосудам и лимфатической системе, селезенке, кожным покровам и молочной железе. Ни один из параграфов о нервной ткани не был написан Максимовым в их опубликованном виде. Его бумаги включали в себя некоторые заметки и рисунки, которые были полезны как общее указание на то, как следует написать этот раздел. Блум также располагал русским текстом 1918 г., в котором содержалась очень хорошо написанная глава о нервной ткани. Полный перевод русского текста, а также заметки и рисунки Блум передал коллеге Максимова профессору Ч. Дж. Херрику. Они послужили основой для написания соответствующих глав будущей книги. При реорганизации материала и его обновлении была сделана попытка сохранить максимовский порядок и стиль. Однако за двенадцать лет был уже накоплен большой нейрогистологический материал, и многие дискуссии, содержавшиеся в русском тексте, теперь выглядели как архаизм. Раздел, посвященный физиологии нервных волокон, и часть, относящяся к синапсу, представлены в более полном изложении профессора Р. В. Жерара, с акцентом на корреляцию структуры и функции. Соответственно, эти главы, по Блуму, следует рассматривать не как посмертную публикацию Максимова, а как совершенно оригинальный текст, ответственность за который лежит главным образом на профессоре Херрике.

У. Блум написал вводную главу, разделы по желчевыводящей и дыхательной системам, поджелудочной железе, эндокринным железам (за исключением надпочечников). Во всех этих разделах он в целом следовал замыслу Максимова. Кроме того, он тщательно отредактировал разделы о хрящевой, костной и мышечной тканях, основанные на переводе с русского глав из максимовских «Основ гистологии» и его черновой рукописи о кровеносной, лимфатической системах, селезенке, кожных покровах, молочной железе, желудочно-кишечном тракте, крови, соединительной ткани и кроветворных органах.

Значительная часть текста Максимова была написана по-русски[99], поэтому она требовала профессионального перевода на английский язык. Этот перевод был выполнен целой группой сотрудников – докторами Г. Хассином, О. Т. Гессом и Э. Пиетте.

Учебник вышел значительно более лаконичным, чем оригинальные «Основы гистологии». Большая часть рисунков была заимствована Максимовым и Блумом из других работ. Однако учебник содержит и ряд оригинальных иллюстраций высшего качества, из которых особенно выделяются совершенно изумительные по филигранности исполнения рисунки яичников и семенников. Они будто являются реминисценцией, воскрешением старого интереса Максимова к репродуктивным железам времен его работ над докторской диссертацией.

Большие проблемы возникли, когда встал вопрос об авторских отчислениях от издания учебника. Издавать книгу взялась компания Сондерс. Первоначальные требования родственников-правообладателей (если верить Дж. Дюссо) оказались таковы, что У. Блум должен работать просто за честь быть соавтором А. А. Максимова. Конечно, в США ни одно издательство не могло принять такие требования всерьез. После долгих споров издательство согласилось выпустить книгу на следующих условиях: 1) По окончании работы над рукописью издательство уплачивает родственникам Максимова 1500 долларов; 2) все отчисления от первого издания, две трети отчислений от второго издания и треть от следующих изданий уплачиваются жене Максимова или ее наследникам; 3) все отчисления от всех иностранных переводов во всех редакциях также принадлежат ей или ее наследникам. Глядя на эти условия, приходится согласиться с негодованием Дюссо и признать, что человека, сделавшего самую большую работу – У. Блума – просто обокрали. Далее последовала неясная история споров между самими наследниками Максимова с обвинением матерью сына в замысле ее убийства и т. д.

Титульный лист первого издания «Textbook of Histology» (1931) {94} (экземпляр из книжного собрания автора)

Первое издание учебника гистологии Максимова и Блума, по утверждению Дж. Дюссо, не имело особого успеха, и только начиная со второго издания книга постепенно завоевала репутацию лучшего американского учебника по этому предмету и выдержала семь изданий. Это свидетельство выглядит странным, поскольку действительно неуспешную книгу, как правило, не выпускают вторым изданием.

На протяжении многих лет У. Блум[100] оставался редактором учебника гистологии и по мере возможности обновлял и улучшал его. Кроме американских, было выпущено четыре издания переводных версий этой книги в Испании, одно в Португалии и одно в Корее [24, 27, 31]. Однако со временем накопилось множество данных, особенно электронно-микроскопических, обобщить которые Блум, в силу естественной консервативности пожилого человека, уже не мог. При подготовке восьмого издания он обратился за помощью к Д. Фоусету, который был молод и к тому времени уже известен благодаря блестящим работам по ультраструктурной биологии. Видимо, Фоусета эта работа заинтересовала, и он согласился стать ее соавтором. В это время (1970-е годы) ему написал несколько писем живший в США приемный сын Максимова Фёдор Никанов, обращаясь с просьбой ускорить выход очередного издания, так как ему были очень нужны деньги. Начиная с 11-го издания книгу под авторством одних только Блума и Фоусета выпускала компания Чэпмен и Холл (Chapmen and Hall): у них не было договора с Максимовым или его родственниками, так что они решили не только убрать русскую фамилию с обложки книги, но и прекратить выплачивать гонорар родственникам бывшего автора.

Учебник, начатый когда-то Максимовым и Блумом, продолжает перерабатываться и переиздаваться в XXI в. Правда, он уже мало похож на свой прототип и среди его авторов давно нет не только Максимова, но и Блума.

Перу А. А. Максимова в поздний период его творчества принадлежит и несколько обзоров. Надо заметить, что обзорные работы устаревают достаточно быстро, быстрее монографий (но все же медленнее, чем оригинальные исследования). Не избежали этой участи и работы Максимова, в том числе и его знаменитая статья-монография в руководстве В. Мёллендорфа по микроскопической анатомии {83}. Эта гигантская статья, а точнее «книга в книге», снабжена 133 цветными рисунками очень высокого качества и с исторической позиции выглядит как своеобразное обобщение жизненного пути и завещание Максимова (хотя сам автор едва ли собирался так рано умирать и рассматривать ее в качестве такового). В статье имеется все, что Максимов сказал и сделал в отношении кроветворения и гистогенеза соединительной ткани. Конечно, изложение материала имеет определенную тенденциозность, автор и здесь пытался всячески доказать верность унитарной точки зрения и плюрипотентность лимфоцитов. Крайне скудно освещены в этом обзоре беспозвоночные, и это объяснимо – Максимов с ними не работал и материал о них в то время был весьма неполон и запутан.

«Соединительная ткань и кроветворная ткань», обзорная глава в руководстве под редакцией В. Мёллендорфа {83} (экземпляр из книжного собрания автора)

Данный том руководства Мёллендорфа был без изменений переиздан (правда, в значительно ухудшенном качестве) в 1978 г. Не удивительно, что ни одна крупная обобщающая работа о кроветворении на протяжении полувека, особенно на русском языке, не обходилась без ссылки на эту сводку. Сегодня этот исторический обзор может быть полезен как источник высококачественных иллюстраций некоторых редких микроскопических картин, например, кроветворения у низших позвоночных. Именно из этого обзора чаще всего разные авторы заимствовали для своих работ максимовские рисунки. Другие обзоры Максимова {71, 77, 79, 81, 82, 88, 89, 92} гораздо менее обстоятельны или посвящены отдельным частным вопросам и едва ли сегодня представляют интерес.

Автограф А. А. Максимова (фонд А. А. Максимова в архиве Чикагского университета)