Вторник, полдень – 17:00

Моя рубашка потеряла должный вид и превратилась в бесформенную, липкую, пропитавшуюся потом тряпку. Раскаленный металл палубы жег ноги. Ноющий под козырьком лоб тугим кожаным обручем стягивала форменная белая фуражка, обещая оставить меня сегодня без скальпа. Глаза резал нестерпимый блеск солнечных лучей, отражавшихся от металла, воды и беленых зданий порта. Горло терзала неумолимая жажда. Я был крайне несчастен.

Несчастным был я. Несчастным был экипаж. Несчастными были пассажиры. Несчастным был также капитан Буллен, и это последнее обстоятельство делало меня несчастным вдвойне, поскольку, когда дела шли наперекосяк, капитан Буллен имел привычку вымещать свое недовольство на старшем помощнике. А его старшим помощником был я.

Опершись на леерное ограждение, я под скрипучий аккомпанемент тросов и дерева следил за тем, как тяжеловесная грузовая стрела с трудом поднимает с причала особенно крупный контейнер, как вдруг почувствовал прикосновение к руке. Опять капитана Буллена принесло, мрачно подумал я, но тут же сообразил, что уж чем-чем, а любовью к «Шанель номер пять» капитан Буллен никогда не отличался. Должно быть, пожаловала мисс Бересфорд.

Так оно и оказалось. Аромат «Шанели», белое шелковое платье и та лукавая, смешливая улыбка, что сводила с ума едва ли не весь командный состав, но меня лишь раздражала. Я не лишен слабостей, но высокие, рассудительные и утонченные молодые дамочки с несколько язвительным чувством юмора, которым палец в рот не клади, к ним не относятся.

– Добрый день, мистер старший помощник, – проворковала она. У нее был нежный мелодичный голос, в котором едва проскальзывал намек то ли на высокомерие, то ли на снисходительность, когда она разговаривала с чернью вроде меня. – А мы все гадали, куда вы запропастились. Вы же обычно не пропускаете предобеденные коктейли.

– Виноват, мисс Бересфорд. Приношу свои извинения. – Не сказать чтобы дамочка ошибалась: вот только она не знала, что на предобеденные коктейли с пассажирами я хожу едва ли не под дулом пистолета. По внутреннему регламенту нашей компании развлечение пассажиров входит в обязанности командного состава в той же мере, что и управление судном, а поскольку капитан Буллен ненавидел всех своих пассажиров лютой, смертельной ненавистью, он делал все, чтобы переложить их развлечение на мои плечи. Я кивнул на огромный контейнер, зависший над люком пятого трюма, а затем на гору таких же на причале. – Боюсь, отлучиться не выйдет. Тут работы еще часа на четыре, а то и на все пять. Даже обед придется пропустить, не говоря уже о коктейлях.

– Никаких «мисс Бересфорд». Просто Сьюзен. – Похоже, почти все мои слова пролетели мимо ее ушей. – Сколько мне еще вас просить?

Пока не доберемся до Нью-Йорка, подумал я про себя. Впрочем, и тогда ничего не изменится. Вслух же с улыбкой сказал:

– Не нужно ставить меня в трудное положение. По уставу мы должны относиться ко всем нашим пассажирам с учтивостью, внимательностью и уважением.

– Вы безнадежны! – рассмеялась она. Я был слишком мелкой сошкой, чтобы хоть сколько-нибудь уязвить раздутое самодовольство, скрывавшееся за улыбками этой дамочки. – Да еще и без обеда остались, бедолага. Иду мимо, а вы тут стоите весь такой угрюмый. – Она скользнула взглядом по лебедчику, потом по матросам, вручную отводившим подвешенный груз на предназначенное для него место в трюме. – Ваши люди тоже не сказать что в восторге от перспективы остаться голодными. Вон какие хмурые.

Я мельком глянул на своих подчиненных. Вид у них и правда был самый что ни на есть хмурый.

– Не беспокойтесь. Будет перерыв – поедят. Просто ребятам сейчас несладко приходится. Там внизу, в трюме, градусов за сорок, а по неписаному правилу в тропиках белые в самый солнцепек не работают. И потом, они еще не отошли от понесенных убытков. Не забывайте, не прошло и трех дней с инцидента на ямайской таможне.

Да уж, инцидента: таможенники одним махом конфисковали у примерно сорока членов экипажа тысяч двадцать пять сигарет и двести с лишним бутылок крепкого алкоголя, которые полагалось оформить как судовые запасы до входа в воды Ямайки. То, что алкоголь должным образом оформлен не был, вполне объяснимо: команде строго-настрого запретили хранить у себя спиртное. Ну а то, что и сигареты оказались неучтенными, было связано с планами команды – по обыкновению, тайно – пронести выпивку с куревом на берег, чтобы неплохо подзаработать, толкнув их местным. Ямайцы готовы дорого платить за такую роскошь, как беспошлинный американский бурбон и сигареты. Вот только команда и подумать не могла, что впервые за пять лет своего хождения в Вест-Индию пароход «Кампари» подвергнется обыску столь тщательному и обстоятельному, что после него на всем судне от носа до кормы не останется ни одного не обшаренного уголка. То был поистине черный день.

Впрочем, и сегодняшний не лучше. Мисс Бересфорд как раз утешительно похлопывала меня по руке, бормоча напоследок слова сочувствия, слабо сочетавшиеся с насмешливым блеском ее глаз, когда я заметил, что у начала трапа, ведущего с основной палубы, застыл капитан Буллен. От него буквально разило недовольством. Спустившись по трапу и приблизившись к мисс Бересфорд, капитан героическим усилием изобразил на лице некое подобие улыбки и даже ухитрился удерживать его целых две секунды, но, оставив женщину за спиной, тут же вернул себе свой прежний недовольный вид. Человеку, облаченному с ног до головы в ослепительно-белое, крайне непросто создать своим приближением ощущение надвигающейся грозовой тучи, но капитану Буллену это удавалось без малейших усилий. Он был крупным мужчиной, шести футов двух дюймов ростом, необычайно плотного телосложения, с соломенно-желтыми волосами и бровями, гладко выбритым красным лицом, которое не брал никакой загар, и ясными голубыми глазами, которые не смог бы затуманить и галлон виски. Капитан скользнул равнодушно-неприязненным взглядом по причалу, трюму, потом перевел его на меня.

– Ну что, мистер, – тяжело уронил он. – Как тут у вас дела? Смотрю, взяли мисс Бересфорд в помощницы. – В дурном расположении духа он неизменно обращался ко мне «мистер», в нейтральном «стар», ну а в хорошем, что, сказать по чести, бывало почти всегда, не иначе как «Джонни, мой мальчик». Сегодня меня назвали «мистером», исходя из чего я подобрался и сделал вид, будто не понял завуалированного упрека в пустой трате времени. Завтра капитан сменит свой тон на грубовато-извинительный. Как уже делал не раз.

– Не слишком плохо, сэр. Небольшая заминка на берегу. – Я кивнул на группу мужчин, отчаянно пытавшихся зацепить стропами контейнер футов восемнадцать в длину, футов шесть в высоту и столько же в ширину. – Похоже, докеры Каррачио не привыкли иметь дело с таким грузом.

Капитан пригляделся повнимательней.

– Эти безрукие и с тачкой бы не сладили, – наконец бросил он. – Ладно, мистер, к шести управитесь? – В пять прилив достигнет высшей точки. Если не сможем пройти отмель у входа в гавань по высокой воде, придется проторчать здесь еще десять часов.

– Думаю, да, сэр, – ответил я и, чтобы отвлечь его от грустных размышлений и движимый любопытством, спросил: – Что в этих контейнерах? Автомобили?

– Автомобили? Вы не рехнулись ли, часом?! – Взгляд его холодных голубых глаз скользнул по нагромождению беленых домиков и темной зелени лесистых холмов, вздымавшихся за ними. – Да в этой дыре и клетку для кроликов на экспорт сделать не могут, не то что автомобиль. Оборудование. Это судя по накладным. Динамо-машины, генераторы, холодильники, кондиционеры и очистная аппаратура. Пункт назначения – Нью-Йорк.

– Вы хотите сказать, – осторожно начал я, – что генералиссимус демонтирует и продает американцам оборудование с сахарных производств, которые некогда благополучно реквизировал у тех же самых американцев? Это же неприкрытое воровство!

– Воровство – это мелкая кража, совершенная одним человеком, – мрачно проговорил капитан Буллен. – Крупная кража, совершенная правительством, называется экономикой.

– Неужели генералиссимус и его правительство так отчаянно нуждаются в средствах?

– Сами-то как думаете? – проворчал Буллен. – Никто не знает, сколько людей погибло в результате голодных бунтов, вспыхнувших во вторник в столице и еще в десятке городов. По оценке ямайских властей, количество жертв исчисляется сотнями. После того как они вышвырнули из страны большинство иностранцев, позакрывали или изъяли в пользу государства почти все иностранные предприятия, о получении доходов из-за границы можно забыть. В закромах революции хоть шаром покати. Простой народ бедствует.

Буллен отвернулся и уставился неподвижным взглядом на гавань. Его широко расставленные ручищи лежали на поручне ограждения. Спина была неестественно прямой. Хорошо знакомая мне поза. Да и как иначе: все-таки я с ним три года прослужил. Капитана распирало, хотелось выпустить пар, и лучшей, более испытанной и надежной отдушины для этого, чем старший помощник Картер, у него не было. Вот только гордость никогда не позволяла ему самому завести нужный разговор. Догадаться, что его беспокоит, большого труда не составляло. Я не заставил себя ждать и непринужденно поинтересовался:

– Сэр, а что с теми радиограммами, которые мы отправили в Лондон? Ответ пришел?

– Десять минут назад. – Он не спеша повернулся, как будто уже успел об этом забыть, но его выдавало побагровевшее лицо, да и в голосе явственно слышалось напряжение. – Они дали мне по рукам, мистер, вот что они сделали. Дали по рукам. Моя родная компания. И Министерство транспорта. Никто не поддержал. Сказали выкинуть все из головы, заявили, что мои возражения идут вразрез с имеющимися правилами, и предупредили о возможных последствиях отказа от сотрудничества с компетентными органами. Какими еще компетентными органами, черт их подери! И это они мне! Моя родная компания! Я тридцать пять лет прослужил на судах «Блу мейл», и вот теперь… теперь… – Его руки сжались в кулаки, а гнев стиснул горло, заставив капитана замолчать.

– Значит, кто-то хорошенько на них надавил, – пробормотал я.

– Так и есть, мистер, так и есть. – Холодные голубые глаза совсем заледенели, массивные кулаки разжались и снова сжались, крепко, до побелевших костяшек. Буллен был капитаном, но это еще не все: он был коммодором[1] флота «Блу мейл». Даже члены совета директоров в его присутствии не позволяли себе лишнего и уж точно не обращались с ним как с мальчишкой-посыльным. – Если я когда-нибудь все-таки доберусь до доктора Слингсби Кэролайна, – уже спокойнее продолжил он, – сверну шею этому говнюку.

Капитан Буллен мечтал добраться до доктора со странным именем Слингсби Кэролайн. Ту же мечту лелеяли десятки тысяч полицейских, правительственных агентов и американских военнослужащих, задействованных в его поисках. Как, впрочем, и миллионы обычных граждан, хотя бы по той веской причине, что за сведения, ведущие к его поимке, полагалась награда в пятьдесят тысяч долларов. Однако интерес капитана Буллена и команды «Кампари» имел куда более личный характер: разыскиваемый субъект был главным виновником всех наших неприятностей.

Пропал доктор Слингсби Кэролайн в созвучном своему имени месте – штате Южная Каролина. Он работал в одном сверхсекретном правительственном научно-исследовательском центре по разработке вооружения, располагавшемся к югу от города Колумбии. Как выяснилось только на прошлой неделе, это учреждение занималось созданием малогабаритных ядерных боеприпасов для оснащения истребителей и мобильных ракетных установок, предназначавшихся для локального нанесения тактических ядерных ударов. В сравнении с уже созданными США и Россией пятимегатонными монстрами этот тип боезарядов представлялся сущим пустяком, поскольку не обладал и тысячной долей их мощности и был способен испепелить все вокруг в радиусе не более мили. Хотя тротиловый эквивалент в пять тысяч тонн тоже не шутка.

И вот в один прекрасный день, а точнее, ночь доктор Cлингсби Кэролайн пропал. Так как он являлся директором упомянутого научно-исследовательского центра, дело уже приняло серьезный оборот, однако стало совсем скверным, когда оказалось, что исчезнувший прихватил с собой действующий прототип ядерного боеприпаса. Его явно застали врасплох два ночных охранника, которых он убил, воспользовавшись, по-видимому, оружием с глушителем, поскольку никто ничего не слышал и не заподозрил неладное. Доктор выехал через ворота центра около десяти часов вечера, сидя за рулем своего собственного синего «шевроле»-универсала: охранники, узнав и автомобиль, и своего начальника, имевшего привычку допоздна засиживаться на работе, пропустили его без лишних вопросов. Они стали последними, кто видел доктора Кэролайна и «Твистер» – так по неведомой причине назвали новое ядерное оружие. А вот синий «шевроле» нашли брошенным в окрестностях порта Саванны через девять с лишним часов после совершения преступления, но меньше чем через час после того, как подняли тревогу. Все-таки кое-кто в полиции недаром ест свой хлеб.

Нам же просто жутко не повезло: «Кампари» зашел в Саванну именно в тот день, когда все и случилось.

Не прошло и часа после обнаружения трупов охранников в научно-исследовательском центре, как все внутреннее и международное, воздушное и морское сообщение на юго-востоке США было приостановлено. С семи часов утра самолеты могли подниматься в воздух только после тщательного обыска борта, с этого же времени полиция останавливала и досматривала все до единого грузовики, пересекающие границу штата, и, уж конечно, ни одному судну крупнее весельной лодки не разрешался выход в море. К сожалению для властей и к несчастью для нас, пароход «Кампари» вышел из порта Саванны в шесть часов утра того самого дня. Судно по умолчанию стало номером один в списке мест, где мог скрываться беглый преступник.

Первый вызов по радио поступил в восемь тридцать утра. Не мог бы капитан Буллен немедленно вернуться в Саванну? Капитан, человек прямой, спросил, за каким чертом ему это делать. Было сказано, что вернуться необходимо безотлагательно. Капитан отказался до оглашения убедительного довода. Таковой ему представлен не был, и капитан Буллен подтвердил свой отказ вернуться. Переговоры зашли в тупик. Тогда за неимением другого выбора федеральные власти, принявшие бразды расследования от администрации штата, представили ему основные факты.

Капитан Буллен запросил подробности, в частности описание пропавшего ученого и снаряда, и заявил, что сам быстро проверит, нет ли его у них на борту. Спустя пятнадцать минут, несомненно потребовавшихся для получения разрешения на разглашение сверхсекретных сведений, запрошенные приметы были со скрипом переданы.

Между двумя пропажами обнаружилось любопытное сходство. В высоту и «Твистер», и доктор Кэролайн были точно 75 дюймов. Оба отличались стройностью форм – снаряд был всего одиннадцать дюймов в диаметре. Доктор весил 180 фунтов, «Твистер» – 275. Боезаряд был помещен в единый неразъемный корпус из гладкого анодированного алюминия, доктор – затянут в костюм-двойку из серого габардина. Головку снаряда покрывал обтекатель из серого пирокерама, голову доктора венчала шапка черных волос с приметной седой прядью на макушке.

Указания были следующие: доктора следовало опознать и задержать, «Твистер» – опознать и – это было подчеркнуто отдельно – ни в коем случае не трогать. Сам по себе снаряд особой опасности как будто не представлял, и на то, чтобы привести его в боевую готовность, потребовалось бы по меньшей мере десять минут и усилия одного из двух достаточно хорошо разбирающихся в его устройстве специалистов. Однако никто не мог предсказать, как подействует неизбежная при перемещении тряска на тонкий механизм «Твистера».

Спустя три часа капитан Буллен смог с полной уверенностью доложить, что ни пропавшего ученого, ни ядерного оружия на борту нет. Назвать проведенный обыск основательным было бы явным преуменьшением: каждый квадратный фут от цепного ящика до румпельного отделения прочесывался по нескольку раз. Капитан Буллен радировал федеральным властям и выкинул произошедшее из головы.

А в Кингстоне нас ждал неприятный сюрприз. Не успели мы войти в гавань, как к нам пожаловала администрация порта с просьбой допустить на борт «Кампари» поисковую команду с американского эсминца, дрейфовавшего тут же. Команда эта, насчитывавшая человек сорок, уже выстроилась на палубе.

Где и простояла последующие четыре часа. Капитан Буллен парой простых, но доходчивых фраз, разнесшихся звучно и далеко над залитыми солнцем водами гавани Кингстона, сообщил портовой администрации, что коли Военно-морским силам США так угодно средь бела дня вторгнуться на судно британского торгового флота, находящееся в британской же гавани, то они вольны попробовать. И добавил, что ровно так же они вольны понести урон, как физический в виде ранений и литров пролитой крови, так и материальный в форме весьма солидных компенсаций, которые им придется выплатить в соответствии с решением международного суда по морскому праву вслед за обвинениями в нападении, пиратстве и акте вооруженной агрессии. Того самого суда, многозначительно добавил Буллен, что заседает не в Вашингтоне, округ Колумбия, а в голландской Гааге.

Это их изрядно охладило. Администрация ретировалась для переговоров с американцами. Как нам стало известно позднее, между Вашингтоном и Лондоном произошел обмен шифрованными радиограммами. Капитан Буллен оставался непреклонен. Наши пассажиры, на девяносто процентов американцы, с энтузиазмом его поддержали. Из штаб-квартиры компании и Министерства транспорта поступили распоряжения, требующие от капитана Буллена сотрудничества с ВМС США. Давление усиливалось. Буллен порвал радиограммы и ухватился за предложение судового радиотехника провести давно запланированную проверку радиооборудования как за небом посланную благодать. Под этим предлогом он снял с дежурства радистов и приказал старшине, несшему вахту у трапа, не принимать никаких сообщений.

Это безобразие растянулось на тридцать часов. А поскольку беда никогда не приходит одна, на следующее утро после нашего прибытия семейства Гаррисон и Кертис, находившиеся между собой в родстве и занимавшие две носовые блок-каюты на палубе А, получили ужасные известия о том, что кто-то из членов их семей погиб в автомобильной аварии, и в тот же день покинули судно. Над «Кампари» сгустились тучи.

Ближе к вечеру ситуацию удалось переломить благодаря капитану американского эсминца – тактичному, любезному и крайне смущенному коммандеру по фамилии Варси. Ему разрешили подняться на борт «Кампари», с неприветливым видом провели в салон капитана Буллена, где гость принял предложение выпить и в примирительно-уважительной манере представил выход из создавшегося затруднительного положения.

Что, если обыск проведут не его люди, а сотрудники британской таможни – в порядке исполнения своих прямых служебных обязанностей? А его подчиненные будут присутствовать при этом исключительно в качестве наблюдателей. Капитан Буллен сначала долго и сердито хмыкал и что-то невнятно бормотал, но в итоге согласился. Это предложение хоть как-то позволяло ему не только сохранить лицо и не уронить честь, но и разрешить ситуацию, ставшую теперь совершенно безвыходной, что он сам прекрасно осознавал. До завершения обыска власти Кингстона отказывали капитану в выдаче санитарного свидетельства, а без него нельзя было разгрузить шестьсот тонн доставленного продовольствия и оборудования. К тому же администрация порта могла окончательно осложнить нам жизнь, отказав еще и в выдаче разрешения на выход из порта.

И вот, кажется, из дому были выдернуты все до единого сотрудники ямайской таможни. Обыск начался в девять часов вечера и продолжался до двух часов ночи. Капитан Буллен мерно клокотал от злости, разве что не изрыгая ядовитые пары, как вулкан перед извержением. Пассажиры тоже кипятились, отчасти из-за унизительных обысков, устроенных в их личных каютах, отчасти из-за невозможности до поздней ночи лечь спать. Однако сильней всех ярилась команда, поскольку на сей раз даже обычно вполне лояльно настроенные таможенники вынуждены были взять на заметку перевозку сотен бутылок спиртного и тысяч сигарет, обнаруженных во время обыска.

Ничего другого, конечно, отыскать не удалось. Извинения были принесены и пропущены мимо ушей. Получив санитарное свидетельство, мы приступили к разгрузке. Из Кингстона вышли уже поздней ночью. Все последующие сутки капитан Буллен размышлял над недавними событиями, после чего отправил две каблограммы[2]: одну в лондонскую штаб-квартиру компании, другую в Министерство транспорта. В них капитан выразил свое мнение об этих учреждениях. А теперь, судя по всему, они в ответ выразили свое мнение о нем. Я с легкостью мог понять его чувства к доктору Слингсби Кэролайну, который к этому времени добрался уже, наверное, до Китая.

Пронзительный окрик резко вернул нас в настоящее и окружающую действительность. Один из двух цепных стропов, удерживающих здоровенный контейнер точно над люком номер четыре, неожиданно оторвался, и контейнер накренился, заставив затрястись от натуги тяжеловесную грузовую стрелу. По всей вероятности, сейчас контейнер должен был выскочить из второго стропа и грохнуться на дно трюма. Так бы оно и случилось, если бы не скорость реакции двух матросов, сообразивших повиснуть на угловом направляющем тросе, чтобы не дать контейнеру накрениться еще больше и соскользнуть вниз. Но удерживать такую громадину в столь ненадежном положении долго бы не получилось.

Контейнер вместе с вцепившимися в направляющий трос двумя мужчинами качнуло назад, в сторону борта. Я мельком увидел двух грузчиков внизу на причале – на их лицах застыл страх. Недавно установившаяся в стране демократическая власть провозгласила свободу и равенство всех своих граждан. За халатность подобного рода им, похоже, грозил расстрел, ничем иным безотчетный ужас в их глазах объяснить было нельзя. Контейнер качнуло обратно к люку. Я крикнул парням внизу, чтобы те отбежали, и одновременно подал сигнал к аварийному спуску груза. К счастью, лебедчик мог похвастаться не только внушительным опытом, но и отличной реакцией. Он поймал момент, когда бешено раскачивающийся контейнер оказался аккурат над люком, и в нарушение всех правил безопасности лихо опустил его, затормозив за считаные секунды до того, как нижний угол контейнера должен был с треском грохнуться об пол. Я и глазом моргнуть не успел, как вся громада контейнера благополучно покоилась на дне трюма.

Капитан Буллен выудил из кармана носовой платок, снял фуражку с золотым позументом и медленно протер взопревший под рыжеватыми волосами лоб, похоже продолжая вести с самим собой непростой диалог.

– Ну все, – наконец произнес он. – Нам крышка. Капитана Буллена сбросили со счетов. Экипаж смотрит зверем. Пассажиры злые как черти. Мы на два дня выбились из графика. Нас от киля до клотика обшарили американцы. Как паршивых контрабандистов. А может статься, мы такие и есть. От новых пассажиров ни слуху ни духу. К шести нужно выйти из гавани. А теперь еще эти недоумки пытаются пустить нас на дно. Такое выше человеческих сил, старший, точно выше. – Он водрузил фуражку на место. – Вроде у Шекспира имеется что-то на этот счет, а, старший?

– Вы про целое море бед, сэр?

– Да нет, другое. Хотя и это вполне подойдет. – Капитан вздохнул. – Пусть второй помощник вас сменит. Третий сейчас проверяет судовые запасы. Отправьте четвертого… хотя нет, только не этого пустомелю, лучше боцмана, он как раз по-испански не хуже местных шпарит, пусть проконтролирует все на причале. Начнут бухтеть – сразу сворачиваем погрузку. А нам с вами, старший, пора пообедать.

– Я сказал мисс Бересфорд, что не смогу…

– Если вы думаете, – сурово перебил меня капитан Буллен, – что я с самых закусок до кофе собираюсь слушать, как эти богатеи, позвякивая кошельками, плачутся о своей тяжелой доле, то вы, верно, спятили. Пообедаем у меня в каюте.

Вторник, 20:00 – 21:30

К восьми часам вечера состояние контейнеров с оборудованием и ящиков с гробами, по всей видимости, оставалось прежним, а вот среди живого груза определенно произошли заметные изменения к лучшему, глубокое недовольство сменилось чем-то близким к ощущению беззаботной удовлетворенности.

На то, конечно, у каждого были свои причины. Капитан Буллен был доволен – он дважды обратился ко мне «Джонни, мой мальчик» – тем, что наконец убрался из зловонной дыры, так он именовал порт Каррачио, тем, что снова находился в открытом море, тем, что вернулся на свой мостик и придумал отличную причину отправить меня вниз, а самому остаться наверху и не спускаться к обеду, избежав таким образом пытки общения с пассажирами. Команда радовалась тому, что капитан счел нужным, отчасти из чувства справедливости, отчасти для того, чтобы отплатить головному офису за те унижения, которым они его подвергли, щедрой рукой выписать всем гораздо больший объем сверхурочных, чем они на самом деле заработали за выход во внеслужебное время за последние три дня. Ну а офицеры с пассажирами просто следовали некоторым четким и вполне определенным законам человеческой натуры, один из которых исключал всякую возможность долго оставаться несчастным на борту парохода «Кампари».

«Кампари» не следовал регулярными маршрутами и располагал весьма ограниченным количеством пассажирских кают, но при этом имел вместительные и редко пустовавшие трюмы, поэтому его по праву можно было отнести к категории трамповых судов. Таким он и числился в туристических буклетах «Блу мейл». Но, как указывалось в этих же буклетах – с должной сдержанностью, не иначе как соответствующей утонченному вкусу необычайно состоятельной клиентуры, для которой они и издавались, – пароход «Кампари» не был обычным трамповым судном. В нем действительно не было ничего обычного. Цитируя буклет, выдержанный в подчеркнуто простом, лишенном всякой вычурности стиле, это было «грузовое судно среднего размера, предлагающее самые роскошные каюты и самую лучшую кухню из всех современных судов в мире».

Единственное, что мешало всем крупным судоходным компаниям, занимавшимся пассажирскими перевозками, начиная с «Кунард уайт стар», подать в суд на «Блу мейл» за это нелепое заявление, – это то, что оно было абсолютно правдивым.

Его автором был президент «Блу мейл» лорд Декстер, явно предпочитавший пользоваться своими мозгами исключительно для собственных нужд и воздерживавшийся от передачи хотя бы их толики своему сыну, нашему четвертому помощнику. По единодушному признанию всех его конкурентов, которые предпринимали теперь любые усилия, чтобы застолбить себе место на перспективном рынке, ход оказался поистине гениальным. Лорд Декстер придерживался того же мнения.

Началось все довольно прозаично, еще в пятидесятые, с другого судна «Блу мейл» – парохода «Бренди». (По некой странной прихоти, объяснимой разве что с помощью психоаналитика, лорд Декстер, сам ярый трезвенник, решил называть свои корабли в честь различных вин и прочих спиртных напитков.) «Бренди» был одним из двух судов «Блу мейл», совершавших регулярные рейсы между Нью-Йорком и Британской Вест-Индией. Лорд Декстер, наблюдая за тем, как роскошные круизные лайнеры курсируют между Нью-Йорком и Карибами, и не увидев веских причин, почему бы ему не попробовать свои силы на прибыльном, сулящим немалые долларовые доходы рынке, оборудовал на «Бренди» несколько кают и разместил соответствующую рекламу в ряде избранных американских газет и журналов, давая ясно понять, что заинтересован исключительно в сливках общества. Изюминкой предлагаемого отдыха значилось полное отсутствие оркестров, танцев, концертов, костюмированных балов, плавательных бассейнов, лотерей, игр на палубе, экскурсий и званых вечеров. Только гений мог столь увлекательно и заманчиво преподнести неимение каких бы то ни было круизных развлечений. Что наличествовало в избытке, так это таинственная романтика трампового судна, плывущего в неизвестном направлении. Хотя маршрут у корабля все-таки имелся, просто капитан держал названия портов захода при себе и оглашал их только перед самым прибытием. Кроме того, на судне располагался прекрасно оснащенный и комфортный телеграфный салон, который поддерживал непрерывную связь с биржами Нью-Йорка, Лондона и Парижа.

Поначалу успех был фантастический. Выражаясь биржевым языком, подписки в сотни раз превысили ожидания. Это совершенно не устраивало лорда Декстера: он пока привлекал слишком много честолюбцев, только сколачивающих свои первые миллионы и еще не входящих в верхушку общества. Настоящая белая кость общением с ними брезговала. Он удвоил цены. Ничего не изменилось. Тогда он их утроил, сделав в процессе приятное открытие: оказывается, в мире есть куча людей, готовых отдать практически все не столько за то, чтобы быть непохожими на других и принадлежащими к элите, сколько за то, чтобы все знали о них как о непохожих на других и принадлежащих к элите. Лорд Декстер приостановил постройку своего нового корабля «Кампари», спроектировал и оборудовал на нем дюжину немыслимо роскошных кают, после чего отправил судно в Нью-Йорк в полной уверенности, что оно вскоре окупит дополнительные расходы в размере четверти миллиона фунтов стерлингов, затраченных на его создание. Как обычно, его расчеты оправдались.

Естественно, не обошлось без подражателей, но с тем же успехом можно было попытаться скопировать Букингемский дворец, Большой каньон или алмаз «Куллинан». Лорду Декстеру они были не конкуренты. Он нашел рецепт успеха и неукоснительно ему следовал: комфорт, удобство, покой, отличная еда и первоклассное общество. Что касается комфорта, то, чтобы поверить в сказочную роскошь кают, нужно было увидеть их воочию. Удобство, по мнению подавляющего большинства пассажиров «Кампари» мужского пола, заключалось в невообразимом соседстве в помещении телеграфного салона биржевого телетайпа и бара с широчайшим выбором напитков. Покой достигался усиленной звукоизоляцией кают и машинного отделения, рядом правил, принятых также на королевской яхте «Британия», – к примеру, приказы не отдавались в полный голос, а палубная команда и стюарды неизменно носили обувь на резиновой подошве, – а еще отказом от оркестров, вечеринок, игр и танцев, необходимых – по мнению круизных пассажиров рангом пониже – для наслаждения жизнью на борту лайнера. Отличная еда была заслугой двух коков, которых удалось переманить на «Кампари» ценой огромных затрат и долгих уговоров. Один раньше работал в крупном посольстве Лондона, другой – в одном из лучших отелей Парижа. Теперь эти мастера кулинарного искусства работали поочередно, и о дивных результатах их стараний превзойти друг друга с завистью судачили во всем Западном полушарии.

Другие судовладельцы, возможно, и преуспели в воссоздании некоторых, а то и всех этих изюминок, хотя с оригиналом, конечно, сравниться не могли.

Но лорд Декстер не был обычным судовладельцем. Он, как уже говорилось, был гением и доказывал это прежде всего своей настойчивостью заполучить к себе на борт нужных людей.

«Кампари» не проделал ни одного рейса без того, чтобы в списке пассажиров не фигурировала персона, статус которой был от «значимой» до «всемирно известной». Для столь важных персон резервировалась специальная каюта. Выдающиеся политики, министры, популярные звезды эстрады и кино, изредка известные писатели и художники – если выглядели опрятно и знали, как пользоваться бритвой, – и не самые титулованные представители английской элиты проживали в этой каюте по значительно сниженным ценам. Члены королевских семей, экс-президенты, экс-премьеры и самая верхушка дворянства с титулом не ниже герцогского путешествовали бесплатно. Поговаривали, что, если бы «Кампари» мог разом удовлетворить все поданные британскими пэрами заявки, палату лордов пришлось бы прикрыть. Вряд ли стоит уточнять, что от безвозмездного гостеприимства лорда Декстера филантропией даже не пахло: он просто взвинчивал расценки для тех богатеев, которые размещались в остальных одиннадцати каютах и были готовы отдать последнее за возможность путешествовать в столь высоком обществе.

Спустя несколько лет плавания новичков среди пассажиров практически не встречалось. Многие путешествовали с нами по три раза в год, что недвусмысленно указывало на немалую глубину их карманов. На сегодняшний день попасть в списки пассажиров «Кампари» стало все равно что войти в самый закрытый клуб в мире. Выражаясь предельно откровенно, лорд Декстер собрал в одном месте самых записных снобов мира финансов и политики и обнаружил, что держит в руках неиссякаемую золотую жилу.

Я поправил салфетку и оглядел собравшихся толстосумов. В роскошном обеденном салоне вот так запросто, устроившись в серовато-бежевых бархатных креслах и дыша кондиционированным воздухом, расположилось не менее пятисот миллионов долларов. А то, пожалуй, и миллиард. Один старик Бересфорд тянул не меньше чем на триста миллионов.

Джулиус Бересфорд, президент и держатель контрольного пакета акций горнодобывающего предприятия «Харт-Маккормик майнинг» сидел там же, где и обычно во время полудюжины своих последних круизов, за капитанским столом, по правую руку от капитана Буллена, то есть на самом почетном месте, которое ему досталось не благодаря толщине кошелька, а по личному настоянию капитана. Из каждого правила есть исключения, и Джулиус Бересфорд был исключением из правила Буллена всячески избегать любого общения с пассажирами, и точка. Бересфорда, высокого, худого, спокойного мужчину с густыми черными бровями, подковой седеющих волос, обрамляющих его загорелую лысину, и живыми карими глазами, сверкающими на морщинистом, выдубленном солнцем лице, интересовали только покой, комфорт и еда. Перспектива вращения в кругах элиты его совершенно не трогала, что высоко ценил капитан Буллен, полностью разделявший его чувства. Бересфорд, сидевший от меня по диагонали, поймал мой взгляд:

– Добрый вечер, мистер Картер. – В отличие от своей дочери, он не делал вид, будто снисходит до разговора со мной, оказывая тем самым величайшую милость. – Чудесно снова оказаться в открытом море, не правда ли? А где же наш капитан?

– Боюсь, его не отпустила служба, мистер Бересфорд. Мне поручено передать извинения гостям, приглашенным за его стол. Капитан не смог отлучиться с мостика.

– Он на мостике? – На меня обернулась сидевшая напротив своего супруга миссис Бересфорд. – Разве обычно это не ваше время нести вахту, мистер Картер?

– Так и есть, – улыбнулся я ей. Полноватая крашеная блондинка, обвешанная драгоценностями и разнаряженная в пух и прах, но не растерявшая к пятидесяти годам женской привлекательности, миссис Бересфорд всегда находилась в прекрасном настроении, со всеми была улыбчива и обходительна. Это был ее первый круиз, но миссис Бересфорд уже успела стать моей любимой пассажиркой. – На нашем пути столько маленьких островков, рифов и отмелей, что капитан Буллен предпочитает сам следить за навигацией. – Я не добавил, хотя мог бы, что, будь сейчас ночь и все пассажиры тихо-мирно почивали в своих постелях, капитан Буллен тоже отправился бы на боковую, нисколько не переживая за профессионализм своего старшего помощника.

– А я-то думала, что старший помощник имеет все необходимые навыки, чтобы управлять судном, – снова с милой улыбкой поддела меня мисс Бересфорд. На чуть тронутом загаром лице ее ясные зеленые глаза казались какими-то неправдоподобно огромными. – Я имею в виду, на тот случай, если что-нибудь случится с капитаном. У вас ведь есть удостоверение на право управления судном?

– Есть, – подтвердил я. – У меня и водительские права есть, но вы ни за что не заставите меня в час пик сесть за руль автобуса где-нибудь в центре Манхэттена.

Старик Бересфорд усмехнулся. Его супруга улыбнулась. Мисс Бересфорд некоторое время задумчиво смотрела на меня, затем склонилась над своими закусками, демонстрируя мне блестящие каштановые волосы, уложенные в пышную прическу, которая выглядела так, словно парикмахер орудовал граблями и секатором, но стоила, вероятно, целое состояние. Однако мужчина, сидевший с ней рядом, не собирался сдаваться так просто. Он отложил вилку, откинул голову назад так, чтобы его выдающийся орлиный нос не помешал ему смерить меня взглядом, и высоким протяжным голосом произнес:

– Полноте вам, старший помощник. Ваше сравнение совсем не кажется мне уместным.

«Старший помощник» должно было поставить меня на место. Герцог Хартвелл тратил значительную часть времени, проводимого на борту «Кампари», на то, чтобы ставить людей на место. Некрасиво с его стороны, учитывая, что сам он путешествовал совершенно бесплатно. Против меня лично он ничего не имел, просто прилюдно оказал поддержку мисс Бересфорд. Даже тех весьма значительных сумм, которые он зарабатывал, пуская вполне уважаемых представителей низших классов в свое родовое поместье за мзду в два шиллинга и шесть пенсов зараз, отчаянно не хватало на уплату внушительного налога на наследство. Тогда как брачный союз с мисс Бересфорд разрешил бы раз и навсегда его материальные затруднения. Положение несчастного герцога осложнялось еще и тем, что, хотя умом он понимал всю привлекательность для него мисс Бересфорд, его внимание и взор постоянно отвлекались на вызывающе пышные прелести и неоспоримую красоту платиновой блондинки-киноактрисы, переживающей очередной развод, что сидела по другую руку от него.

– Полагаю, вы правы, сэр, – признал я. Капитан Буллен наотрез отказывался обращаться к нему «ваша светлость», а я уж и подавно не буду этого делать. – Но с ходу ничего лучшего придумать не вышло.

Герцог Хартвелл кивнул, словно мое объяснение его удовлетворило, и вернулся к закускам. Старый Бересфорд разглядывал его пытливо, миссис Бересфорд – с полуулыбкой, мисс Харкорт, киноактриса, – с восхищением, а мисс Бересфорд так и не подняла головы с художественно растрепанными каштановыми волосами.

Блюда сменяли одно другое. В тот вечер была смена Антуана. Судя по блаженной тишине, воцарившейся в столовой, гости оценили его усилия по достоинству. Легконогие официанты-гоанцы бесшумно скользили по темно-серому ворсу персидского ковра, блюда появлялись и исчезали словно по волшебству. В самый подходящий момент перед гостями материализовывалась рука с самым подходящим вином. Перед всеми, кроме меня. Я пил содовую. Это было прописано в моем контракте.

Подали кофе. Пора начинать отрабатывать свое жалованье. Когда выпадала смена Антуана и он был в своей лучшей форме, разговоры казались святотатством, а благоговейное молчание, граничащее с религиозным экстазом, – единственно верным способом выразить свое восхищение. Но восторженное молчание длилось от силы минут сорок, никогда дольше. Я еще ни разу не встречал богатого мужчину – или женщину, если уж на то пошло, – которые не любили бы поговорить, причем предпочтительно о себе. И главной мишенью для упражнений в остроумии неизменно оказывался сидевший во главе стола офицер.

Я осмотрелся, пытаясь угадать, кто же начнет первым. Возможно, мисс Харбрайд – уроженка одной из центральноевропейских стран; ее настоящая фамилия была совершенно непроизносима, – худая, даже костлявая, с несгибаемым характером дама лет шестидесяти, сколотившая состояние на безумно дорогих, но совершенно бесполезных косметических препаратах, которые благоразумно не использовала на себе. Или мистер Гринстрит, ее супруг, неприметный мужчина с серым, осунувшимся лицом, женившийся на ней бог знает по какой причине, все же он и сам был весьма состоятельным человеком. Тони Каррерас? Его отец Мигель Каррерас? За моим столом всегда сидело шестеро, однако семью Кертис из трех человек, как и Гаррисонов, поспешно отозвали домой из Кингстона, а старик на коляске, похоже, к общему столу выходить не собирался и трапезничал в своей каюте в компании сиделок. Четверо мужчин и одна женщина – неудачное соотношение гостей за одним столом.

Первым заговорил Мигель Каррерас.

– Расценки «Кампари», мистер Картер, просто чудовищны, – спокойно сказал он и с наслаждением затянулся сигарой. – Откровенный грабеж, иначе и не скажешь. С другой стороны, кухня соответствует заявленному уровню. Ваш шеф-повар – настоящий кудесник.

– Вы не одиноки в своем мнении, сэр. Искушенные путешественники, которые останавливались в лучших отелях по обе стороны Атлантики, утверждают, что Антуану нет равных ни в Европе, ни в Америке. За исключением, пожалуй, Энрике.

– Энрике?

– Нашего второго шеф-повара. Его смена завтра.

– С моей стороны, наверное, нескромно, мистер Картер, выдвигать претензии к «Кампари»? – Судя по улыбке, это было сказано без всякого желания меня задеть.

– Вовсе нет, сэр. Но дайте себе еще немного времени. Следующие сутки и Энрике убедят вас скорее, чем я.

– Ваша взяла! – Он снова улыбнулся и потянулся за бутылкой «Реми Мартен». Подав кофе, официанты удалились из столовой. – А что насчет расценок?

– Они ужасны, – согласился я. Я говорил так всем пассажирам, и, похоже, им нравилось это слышать. – Мы предлагаем то, чего не предлагает ни одно другое судно в мире, но цены у нас все же за гранью приличий. Мне об этом сказало не меньше дюжины гостей из тех, что присутствуют сейчас здесь. При этом для большинства из них это уже третий круиз с нами.

– Справедливое замечание, мистер Картер, – вмешался в наш разговор Тони Каррерас. Говорил он именно так, как можно было ожидать: неторопливо, взвешивая каждое слово, глубоким звучным голосом. Тони посмотрел на отца. – Помнишь список желающих попасть на «Кампари» в конторе «Блу мейл»?

– А как же. Мы были в самом низу списка, и какого списка. В нем половина всех миллионеров Центральной и Южной Америки. Полагаю, мы можем считать, что нам повезло, мистер Картер, поскольку мы были единственными, кто смог принять ваше приглашение в столь сжатые сроки. Но совершенно неожиданно на Ямайке одна из кают освободилась. Не могли бы вы хотя бы в общих чертах рассказать о маршруте нашего плавания?

– Предполагается, что это как раз то, что добавляет нам привлекательности, сэр. Отсутствие заданного маршрута. Наше расписание главным образом зависит от наличия и назначения грузов. Одно могу сказать наверняка: в конечном счете мы прибудем в Нью-Йорк. Большинство наших пассажиров сели на борт именно там, а пассажирам нравится, когда их возвращают в порт посадки. – Про Нью-Йорк он и так знал, потому что гробы направлялись именно туда. – Возможно, сделаем остановку в Нассау. Все зависит от настроения капитана. Компания предоставляет ему свободу действий в выборе маршрута – конечно, с учетом пожеланий пассажиров и прогноза погоды. Сейчас сезон ураганов, мистер Каррерас, или он вот-вот наступит. Если прогноз будет неблагоприятный, капитан Буллен направится в открытое море и остановки в Нассау не будет. – Я улыбнулся. – Мы на «Кампари» гордимся тем, что делаем все возможное, чтобы не вынуждать наших пассажиров мучиться морской болезнью.

– Какая предупредительность с вашей стороны, – пробормотал Каррерас и испытующе на меня посмотрел: – Но насколько я понимаю, в один-два порта на Восточном побережье мы все-таки зайдем?

– Не имею представления, сэр. Обычно заходим. Но опять же все зависит от капитана, а как поведет себя он, зависит от доктора Слингсби Кэролайна.

– Они все еще его не поймали! – провозгласила мисс Харбрайд своим резким, сиплым голосом. Она осуждающе нахмурилась, демонстрируя пылкий патриотизм свежеиспеченной американки, и оглядела сидящих за ее столом с равной долей подозрения. – Невероятно! Совершенно невероятно. Я до сих пор не могу в это поверить. Американец в тринадцатом поколении!

– Мы наслышаны об этом персонаже. – Как и его отец, Тони Каррерас получил образование в одном из университетов Лиги плюща, но по-английски изъяснялся с куда меньшей щепетильностью. – Я имею в виду Слингсби Кэролайна. Но какое отношение этот парень имеет к нам, мистер Картер?

– Пока он в бегах, каждое грузовое судно, отчаливающее от Восточного побережья, тщательнейшим образом досматривается, чтобы убедиться, что ни его, ни «Твистера» на борту нет. Оборачиваемость грузовых и пассажирских судов снизилась в разы, портовые грузчики сидят без работы. Они объявили забастовку, и все идет к тому, что, вдрызг разругавшись с властями, они продолжат бастовать до тех пор, пока доктора Кэролайна не поймают. Если его вообще поймают.

– Предатель! – воскликнула мисс Харбрайд. – В тринадцатом поколении!

– Значит, мы будем держаться подальше от Восточного побережья? – уточнил Каррерас-старший. – Во всяком случае, до тех самых пор?

– Как можно дольше, сэр. Но в Нью-Йорк зайдем точно. Когда – не знаю. Но если забастовка там еще не закончится, возможно, сначала пройдем вверх по реке Святого Лаврентия. Посмотрим, как сложится.

– Романтика, тайны и приключения, – улыбнулся Каррерас. – В точности как обещают ваши буклеты. – Он заглянул мне через плечо. – Похоже, это к вам, мистер Картер.

Я развернулся на стуле. Пришедший был действительно по мою душу. Ко мне в безупречно выглаженной форме, крепко зажав под мышкой левой руки форменную фуражку, приближался Рыжик Уильямс – так его прозвали из-за копны огненно-рыжих волос. Рыжику, нашему самому юному кадету, было всего шестнадцать. Он был отчаянно застенчив и до крайности впечатлителен.

– В чем дело, Рыжик? – По старинному обычаю к кадетам всегда обращались по фамилии, но только не к Рыжику. Назвать его как-то иначе даже язык не поворачивался.

– Капитан желает всем хорошего вечера, сэр. Не могли бы вы подняться на мостик, мистер Картер?

– Сейчас поднимусь. – Рыжик развернулся к выходу, и тут я заметил блеск в глазах Сьюзен Бересфорд, который обычно предвещал какой-нибудь выпад в мой адрес. Можно было предположить, что она пройдется по моей незаменимости, по отчаявшемуся капитану, призывающему в последний момент своего верного слугу, чтобы спасти ситуацию, и хотя я не думал, что она будет вести подобные разговоры при кадете, рисковать не хотел, поэтому поспешно поднялся, обронив: – Извините, мисс Харбрайд, извините, джентльмены. – И торопливо последовал за Рыжиком, ожидавшим меня в коридоре.

– Капитан у себя в каюте, сэр. Он попросил зайти к нему.

– Что? Но ты же сказал мне…

– Я знаю, сэр. Я исполнял приказ капитана. На мостике остался мистер Джеймисон. – (Джордж Джеймисон был у нас третьим помощником.) – А капитан Буллен у себя в каюте. С мистером Каммингсом.

Я кивнул. Теперь я вспомнил, что, выходя, не заметил Каммингса за его любимым столом, хотя он определенно был там в начале ужина. Каюта капитана находилась сразу под мостиком, и я был там уже через десять секунд. Постучал в полированную тиковую дверь и, услышав грубоватый ответ, вошел.

«Блу мейл» определенно не скупилась на своего коммодора. Даже капитан Буллен, отнюдь не сибарит, никогда не жаловался на слишком тепличные условия. Его каюта состояла из трех комнат и ванной, отделанных будто для проживания миллионера. Салон, где я сейчас находился, служил прекрасным примером убранства во всех остальных помещениях: винно-красный ковер, в котором ноги буквально утопали, темно-малиновые шторы, полированные панели из белого клена, узкие дубовые балки по потолку, дубовые, отделанные зеленоватой кожей кресла и небольшой диванчик. Стоило мне войти, как я наткнулся на взгляд капитана Буллена: он не был похож на человека, наслаждающегося домашним уютом.

– Что-то случилось, сэр? – спросил я.

– Садитесь, – махнул он на кресло и вздохнул. – Еще как случилось. Бенсон Банановые Ноги пропал. Уайт доложил десять минут назад.

«Бенсон Банановые Ноги» звучало как кличка одомашненного примата или же в лучшем случае как профессиональное прозвище борца в захудалом провинциальном цирке, но на самом деле так звали нашего сверхобходительного, лощеного, опытнейшего старшего стюарда Фредерика Бенсона. Он обладал заслуженной репутацией поборника строгой дисциплины, и именно один из его разобиженных подчиненных, получая суровую, но справедливую выволочку, обратив внимание на незначительный зазор между коленями Бенсона, окрестил его заново, как только тот повернулся к нему спиной. Прозвище прилипло главным образом из-за своей абсурдности и совершеннейшей неуместности. Уайт был помощником старшего стюарда.

Я ничего не сказал. Буллен не любил, когда кто-нибудь, особенно его помощники, переспрашивал или выказывал лишние, по его мнению, эмоции. Вместо этого я посмотрел на человека, сидящего за столом напротив капитана. На Говарда Каммингса.

Каммингс, начальник хозяйственной службы корабля, маленький, пухленький, добродушный и дьявольски проницательный ирландец, был вторым после Буллена человеком на «Кампари». Никто этого не оспаривал, хотя сам Каммингс и виду не подавал, что это так. На пассажирском корабле хороший начальник хозяйственной службы ценится на вес золота, а Каммингс так и вовсе был бесценной находкой. За три года, что он проработал на «Кампари», мы почти не сталкивались с разногласиями или недоразумениями со стороны пассажиров, не говоря уже о жалобах. Говард Каммингс был гением в разрешении споров, нахождении компромиссов, обузданию задетых чувств и вообще по части обращения с людьми. Капитан Буллен скорее согласился бы отрубить себе правую руку, чем отпустить Камминга с борта «Кампари».

Я обратил внимание на присутствие Каммингса по трем причинам. Он знал обо всем, что происходит на «Кампари», от сделок о покупке контрольных пакетов акций, которые тайно планировались в телеграфном салоне, и до любовных переживаний самого юного кочегара в машинном отделении. Именно он отвечал за всех стюардов на корабле. И наконец, он был близким другом Банановых Ног.

Каммингс поймал мой взгляд и покачал темноволосой головой:

– Извините, Джонни. Я знаю не больше вас. Видел его незадолго до ужина, было примерно без десяти восемь, как раз когда я пропускал по стаканчику с нашими гостями. – Себе Каммингс всегда наливал из специальной бутылки из-под виски, наполненной имбирным элем. – Здесь только что был Уайт. Говорит, что во время вечерней уборки видел Бенсона в шестой каюте примерно в восемь двадцать – полчаса назад… нет, теперь уже около сорока минут. Он думал, что скоро увидит его опять, потому что за последние пару лет они с Бенсоном обзавелись привычкой в хорошую погоду устраивать себе перекур на палубе, пока пассажиры заняты ужином.

– Всегда в одно и то же время? – перебил я.

– Именно. Около восьми тридцати, самое позднее в восемь тридцать пять. Но сегодня что-то пошло не так. В восемь сорок Уайт отправился за Бенсоном в его каюту. Там его не было. Собрал на поиски с полдюжины стюардов, но пока безуспешно. Тогда он послал за мной, а я пошел к капитану.

А капитан послал за мной, подумал я. Всякий раз, когда впереди маячит грязная работенка, зовут старого верного Картера.

Я взглянул на Буллена:

– Обыск, сэр?

– Так точно, мистер. Вот же непруха! Одна чертова головная боль за другой. Действуйте по возможности тихо.

– Конечно, сэр. Могу я привлечь Уилсона, боцмана, нескольких стюардов и матросов?

– Вы можете привлечь хоть самого лорда Декстера вместе с его советом директоров, только найдите Бенсона, – проворчал Буллен.

– Есть, сэр! – Я повернулся к Каммингсу. – У него ведь не было проблем со здоровьем? Головокружений, склонности к обморокам, сердечным приступам и тому подобного?

– Плоскостопие, да и только, – улыбнулся Каммингс, хотя ему сейчас было не до улыбок. – Месяц назад прошел медицинское освидетельствование у доктора Марстона. Здоров на все сто. А плоскостопие – это профессиональное.

Я снова повернулся к капитану Буллену:

– Будет ли у меня минут двадцать, от силы полчаса, чтобы для начала провести негласный осмотр, сэр? Вместе с мистером Каммингсом. Без ограничений, сэр?

– В разумных пределах, конечно.

– Без ограничений, – настаивал я. – Или я только зря потрачу время. Вы же понимаете, сэр.

– Боже мой! Прошло всего пара дней после нашей той заварухи на Ямайке! Помните, как отреагировали пассажиры, когда таможня с американским ВМФ шерстили их каюты? Совет директоров придет в восторг, когда узнает. – Он устало поднял глаза. – Полагаю, вы имеете в виду пассажирские помещения?

– Мы все сделаем тихо, сэр.

– У вас есть двадцать минут. Я буду на мостике. Постарайтесь по возможности не спровоцировать конфликта.

Мы вышли, спустились на палубу А, свернули сначала направо, потом налево в стофутовый центральный коридор между каютами. На палубе А их было всего шесть, по три с каждой стороны. В середине коридора обнаружился Уайт, который нервно расхаживал взад-вперед. Я поманил его, и он торопливо направился к нам – худой, лысеющий индивид с выражением вечной муки на лице, страдающий от двух недугов сразу: хронического несварения и излишней добросовестности.

– У вас при себе все ключи, Уайт? – уточнил я.

– Да, сэр.

– Прекрасно. – Я кивнул на первую главную дверь справа, каюту номер один по левому борту. – Откройте ее, пожалуйста.

Он открыл. Я скользнул в каюту, Каммингс за мной. Свет зажигать не пришлось, он и так горел. Просить пассажиров «Кампари», спустивших целое состояние на билеты, выключать за собой свет все равно без толку, они еще и оскорбятся.

В каютах «Кампари» не было коек. Массивные кровати с пологом на четырех столбиках были снабжены скрытыми бортами, они автоматически поднимались при сильной качке. Отличная работа метеорологической службы и широты, в которых проходило плавание, позволяли капитану Буллену избегать штормов по пути нашего следования, а если добавить к этому стабилизаторы качки системы «Денни-Браун», то не думаю, чтобы эти борты хотя бы раз испытывались в деле. Морской болезни на «Кампари» места не было.

Каюта состояла из спальни, примыкающего к ней салона и ванной комнаты. За салоном располагалось еще одно помещение. Все иллюминаторы с листовыми стеклами выходили на левый борт. Нам хватило минуты, чтобы обойти все помещения, заглянув под кровати, в буфеты, шкафы, за шторы – одним словом, везде. Ничего. Мы вышли.

Снова оказавшись в коридоре, я кивнул на дверь напротив. Каюта номер два.

– Теперь сюда, – сказал я Уайту.

– Извините, сэр. Сюда нельзя. Здесь старик со своими сиделками. Сегодня вечером им отнесли три подноса с ужином, дайте-ка вспомнить… да, сэр, около шести пятнадцати, и мистер Каррерас, джентльмен, который сегодня поднялся на борт, распорядился, чтобы его не беспокоили до утра. – Уайт явно наслаждался сложившейся ситуацией. – Строго распорядился, сэр.

– Каррерас? – Я посмотрел на начальника хозяйственной службы. – Какое он имеет к этому отношение, мистер Каммингс?

– Вы разве не слышали? Видимо, нет. Похоже, мистер Каррерас-отец является старшим партнером в одной из крупнейших юридических фирм страны – «Сердан и Каррерас». Мистер Сердан, основатель фирмы, и есть тот самый пожилой джентльмен из этой каюты. Вроде как его восемь лет назад разбил паралич, но он довольно крепок для калеки. Все это время он находился на попечении своего сына и невестки – Сердан-младший станет следующим старшим партнером Каррераса – и, полагаю, попортил им немало крови. Как я понял, Каррерас взял мистера Сердана с собой в круиз главным образом для того, чтобы дать им передохнуть. Каррерас, естественно, чувствует за него ответственность, поэтому, наверное, и дал Бенсону такое распоряжение.

– Как-то не очень он похож на умирающего, – заметил я. – Никто не желает ему смерти, я просто задам ему пару вопросов. Или сиделкам.

Уайт открыл было рот, чтобы снова возразить, но я бесцеремонно протиснулся мимо него и постучал в дверь.

Ответа не последовало. Я подождал с полминуты, затем постучал снова, погромче. Уайт с осуждающим видом стоял рядом, окаменев от возмущения. Я не обращал на него внимания и уже поднял руку, чтобы от души ударить по двери, когда услышал шаги и дверь вдруг отворилась.

Дверь открыла та из двух сиделок, что пониже ростом, полненькая. На голове у нее был старомодный льняной чепчик на завязках, а в руке женщина сжимала края легкой шерстяной накидки, из-под которой виднелись лишь носки ее шлепанцев. В полумраке помещения за ее спиной я разглядел пару кроватей, одна из них была смята. По тому, как она потерла глаза свободной рукой, стало понятно, что мы ее разбудили.

– Примите мои искренние извинения, мисс, – сказал я. – Не знал, что вы отдыхаете. Я старший помощник капитана этого корабля, а это мистер Каммингс, начальник хозяйственной службы. Пропал наш главный стюард. Возможно, вы сможете нам помочь. Вдруг вы что-то видели или слышали?

– Пропал? – Она еще крепче сжала в руке шаль. – Вы хотите сказать… вы хотите сказать, что он просто исчез?

– Скажем так – нам его не найти. Вы можете нам чем-нибудь помочь?

– Даже не знаю. Я спала. Видите ли, мы дежурим у постели мистера Сердана по три часа, – объяснила она. – Ему необходим постоянный присмотр. Я пыталась хоть немного поспать, прежде чем мне надо будет сменить мисс Вернер.

– Извините, – повторил я. – Значит, вам нечего нам рассказать?

– Боюсь, что нет.

– Наверное, ваша подруга мисс Вернер сможет?

– Мисс Вернер? – Она растерянно хлопнула глазами. – Но мистера Сердана нельзя…

– Прошу. Дело очень серьезное.

– Ну хорошо. – Как и все опытные сиделки, она знала, когда нужно настоять на своем, а когда лучше уступить. – Но я должна попросить вас вести себя потише и никоим образом не тревожить мистера Сердана.

Она не упомянула о том, что мистер Сердан сам может нас растревожить, а могла бы и предупредить. Когда мы через открытую дверь зашли к нему в спальню, он сидел на кровати. Перед ним на одеялах лежала книга. Бра в изголовье ярко освещало малиновый колпак с кисточкой, а лицо мистера Сердана скрывала густая тень, которая тем не менее не скрывала недобрый блеск глаз из-под прямой линии кустистых бровей. Мне показалось, что этот недобрый блеск является столь же неотъемлемой особенностью его лица, что и большой крючковатый нос, нависающий над торчащими в стороны седыми усами. Приведшая нас сиделка попыталась нас представить, но Сердан повелительным взмахом руки заставил ее умолкнуть. Властный старикан, подумал я, к тому же раздражительный и вздорный до крайности.

– Надеюсь, вы сможете объяснить это чудовищное безобразие, сэр? – От его ледяного тона в озноб бросило бы даже полярного медведя. – Ворваться в мою личную каюту без разрешения! – Старик перевел сверлящий взгляд на Каммингса. – Вы! И вы здесь! У вас же был приказ, черт возьми! Полное уединение, абсолютное. Объяснитесь, сэр.

– Я не могу выразить, как я сожалею, мистер Сердан, – мягко начал Каммингс. – Только исключительные обстоятельства…

– Чушь собачья! – Что бы ни продлевало жизнь этого старого пердуна, это определенно не было желанием пережить своих друзей, потому что он разругался со своим последним другом еще в яслях. – Аманда! Наберите мне капитана. Немедленно!

Долговязая худая сиделка, сидевшая у кровати на стуле с высокой спинкой, начала собирать с коленей свое вязание – почти готовый бледно-голубой кардиган, но я жестом показал ей оставаться на месте.

– Нет никакой необходимости связываться с капитаном, мисс Вернер. Он в курсе происходящего. Сам нас сюда отправил. У нас к вам с мистером Серданом имеется маленькая просьба…

– И у меня к вам, сэр, имеется одна маленькая просьба! – Его голос сорвался на фальцет, то ли от перевозбуждения, то ли от гнева, то ли от старости, то ли от всего сразу. – Убирайтесь отсюда к черту!

Я сделал было глубокий вдох, чтобы успокоиться, но даже двух-трехсекундная задержка грозила обернуться новым взрывом, поэтому сразу же сказал:

– Очень хорошо, сэр. Но сначала мне хотелось бы узнать, не слышали ли вы или присутствующая здесь мисс Вернер каких-нибудь странных звуков в последний час? Или, может, видели что-то показавшееся вам необычным? Пропал наш старший стюард. Пока мы не нашли ничего, что могло бы объяснить его исчезновение.

– Пропал, говорите? – фыркнул Сердан. – Напился, верно, или дрыхнет где-нибудь. – И после недолгого раздумья добавил: – Или и то и другое.

– Это не в его характере, – тихо заметил Каммингс. – Так вы можете нам помочь?

– Мне жаль, сэр. – Мисс Вернер, сиделка, оказалась обладательницей низкого, хрипловатого голоса. – Мы ничего не слышали и не видели. Ничего, что могло бы вам помочь. Но если вам нужна какая-то помощь…

– Обойдутся! – грубо прервал ее Сердан. – Займитесь лучше своей работой. Мы ничем не можем вам помочь, джентльмены. Всего хорошего!

Опять оказавшись в коридоре, я наконец смог поддаться желанию, обуревавшему меня последние пару минут, и сделал глубокий вдох, после чего повернулся к Каммингсу.

– Сколько бы этот старый хрыч ни выложил за свою каюту, – жестко сказал я, – с него явно содрали недостаточно.

– Теперь я могу понять, почему Сердан-младший с женой были так рады хоть ненадолго сбагрить его с рук, – отозвался Каммингс. В устах обычно невозмутимого и дипломатичного хозяйственника, это была высшая степень осуждения. Он бросил взгляд на часы. – Недалеко мы продвинулись. А через пятнадцать-двадцать минут пассажиры начнут расходиться по каютам. Как насчет того, чтобы вы сами здесь закончили, а мы с Уайтом пока проверим внизу?

– Договорились. У вас десять минут. – Я взял у Уайта ключи и приступил к осмотру оставшихся четырех кают, Каммингс тем временем спустился палубой ниже, где располагались еще шесть.

Десять минут спустя, так ничего и не обнаружив в трех из четырех оставшихся кают, я оказался в последней из них, самой большой по левому борту, в кормовой части, принадлежащей Джулиусу Бересфорду и его семье. Обыскал спальню Бересфорда и его жены. По нулям. Хотя обыск я устроил на совесть, пытаясь обнаружить если не самого Бенсона, то хотя бы какие-либо следы его пребывания там. В гостиной и ванной тоже ничего. Я перешел во второе помещение, размером поменьше, которое служило бересфордской дочке спальней. Ничего за мебелью, ничего за шторами, ничего под кроватью на четырех столбиках. Я подошел к кормовой переборке и открыл раздвижные двери, превращавшие эту часть спальни в один огромный гардероб.

Мисс Сьюзен Бересфорд, отметил я, определенно не ограничивала себя в нарядах. Тут было около шести-семи десятков вешалок, и готов поспорить, ни на одной из них не висело ничего дешевле двухсот-трехсот долларов. Я с трудом пролез в скопление «Баленсиаг», «Диоров» и «Живанши» и осмотрел их со всех сторон. Ничего.

Закрыв раздвижные дверцы, я подошел к небольшому, стоящему в углу платяному шкафу. Он был забит мехами, шубами, накидками, палантинами. Зачем понадобилось тащить их с собой в круиз по Карибскому морю, было для меня загадкой. Я положил руку на особенно великолепное длиннополое изделие, сдвигая его в сторону, чтобы заглянуть за него, когда услышал слабый щелчок дверной ручки и знакомый голос произнес:

– Норка и правда просто чудо, не так ли, мистер Картер? И стоит ровно столько, сколько вы зарабатываете за два года.

Вторник, 21:30 – 22:15

Сьюзен Бересфорд на самом деле была красавицей, спору нет. Идеальный овал лица, высокие скулы, блестящие каштановые волосы, брови чуть темнее, зеленющие глаза, каких не сыскать больше на всем белом свете: от нее потеряли голову все офицеры корабля, даже те, которых она нещадно изводила. Ну то есть все, кроме Картера. Неизменно отстраненно-ироничное выражение лица вкупе с любовью к развлечениям за чужой счет меня к себе не располагает.

Правда, в тот момент она себе изменила: ни иронии, ни отстраненности я на ее лице не заметил. На тронутых загаром щеках от гнева, а может, и от страха горели два темно-пунцовых пятна, а губы дрожали, будто бы готовясь искривиться в гримасе отвращения, как у человека, заметившего мерзкого насекомого у себя под подушкой. То, как дернулся уголок ее рта, было видно невооруженным глазом. Я отпустил норку и закрыл дверь шкафа.

– Нельзя же так пугать! – укорил ее я. – Вам следовало постучаться.

– Мне следовало… – Она поджала губы, ей все еще было не до смеха. – Что вы собирались сделать с этим манто?

– Ничего. Я не ношу норку, мисс Бересфорд. Она мне не идет. – Я улыбнулся, она нет. – Могу объяснить.

– Уверена, что можете. – Она развернулась в дверном проеме, собираясь скрыться в коридоре. – Но думаю, будет лучше, если вы объяснитесь с моим отцом.

– Как вам будет угодно, – легко согласился я. – Только, пожалуйста, поторопитесь. У меня срочное дело. Вот, позвоните по телефону. Или мне самому?

– Оставьте телефон в покое! – раздраженно отмахнулась она, вздохнув, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Я вынужден был признать, что любая дверь, даже обшитая роскошными панелями дверь «Кампари», выглядит вдвое прекрасней, когда к ней прислоняется Сьюзен Бересфорд. Она покачала головой, затем снизу-вверх посмотрела на меня своими поразительно зелеными глазами. – У меня богатое воображение, мистер Картер, но образ нашего уважаемого старшего помощника, гребущего на спасательной шлюпке к какому-нибудь необитаемому острову с моей норкой на корме, никак не укладывается в моем сознании. – (Начинает приходить в себя, с сожалением отметил я.) – Да и, вообще говоря, зачем она вам? Вон в том выдвижном ящике лежат драгоценности, наверное, не меньше чем на пятьдесят тысяч долларов.

– Это я проглядел, – признался я. – Ящики проверять не стал. Я ищу одного человека: возможно, ему стало плохо и он лежит сейчас где-нибудь без сознания, а то и хуже того. Такого ящика, в котором поместился бы Бенсон, я еще не видел.

– Бенсон? Наш старший стюард? Такой приятный мужчина? – Она сделала пару шагов в мою сторону, и мне было странным образом отрадно заметить промелькнувшую в ее глазах тревогу. – Он пропал?

Я рассказал ей все, что знал сам. Это не заняло много времени. Стоило мне закончить, как она воскликнула:

– Ну надо же! Столько шума из ничего! Он мог решить прогуляться по палубе, присесть где-нибудь в уголочке покурить, а вы почему-то первым делом начали рыскать по каютам…

– Вы не знаете Бенсона, мисс Бересфорд. Он никогда в жизни не покидал пассажирский отсек раньше одиннадцати вечера. Мы бы меньше тревожились, если бы узнали, что с мостика исчез вахтенный офицер или рулевой отошел от штурвала. Извините, я на минуту.

Я открыл дверь каюты, чтобы определить, откуда доносятся голоса, и увидел в дальнем конце коридора Уайта в компании еще одного стюарда. Радость, вспыхнувшая в глазах Уайта при виде меня, сменилась неодобрением, когда он заметил возникшую за моей спиной в дверном проеме Сьюзен Бересфорд. Чувство приличия Уайта подверглось в тот вечер серьезным испытаниям.

– А я все гадал, где вы, сэр, – сказал он с упреком. – Мистер Каммингс отправил меня наверх. Внизу, увы, тоже ничего, сэр. Мистер Каммингс сейчас осматривает наши каюты. – Он на мгновение замер, и неодобрение на его лице уступило место беспокойству. – Что мне теперь делать, сэр?

– Ничего. Вам лично ничего делать не требуется. Будете за главного, пока мы не разыщем старшего стюарда. Сами знаете, в первую очередь следует позаботиться о пассажирах. Через десять минут пришлите стюардов к переднему входу в жилой отсек А. Один пусть обыщет офицерские каюты в носовой части, другой – в кормовой, третий – камбузы, кладовые и подсобные помещения. Только дождитесь моей команды. Мисс Бересфорд, если вы не против, я бы хотел воспользоваться вашим телефоном.

Не став дожидаться разрешения, я снял трубку, набрал номер коммутатора, попросил соединить меня с каютой боцмана и понял, что мне повезло. Он был у себя.

– Макдональд? Говорит старший помощник. Не хотел вас беспокоить, Арчи, но у нас неприятности. Пропал Бенсон.

– Старший стюард, сэр? – Было что-то бесконечно обнадеживающее в этом глубоком медленном голосе, который за двадцать лет в море ни на йоту не утратил певучих интонаций жителя Западного Хайленда; этот голос ничему не удивлялся и никогда не волновался. Удивляться или волноваться было не в характере Макдональда. Он оставался не просто моей верной опорой – на палубе корабля не было человека важнее него. И незаменимее. – Значит, вы уже обыскали каюты пассажиров и стюардов?

– Да. И ничего. Возьмите людей, вахтенных, подвахтенных, не важно, и пройдитесь по верхним палубам. По вечерам там толпится бо́льшая часть экипажа. Узнайте, не видел ли кто из них Бенсона. Или, может, видел или слышал что-нибудь необычное. Вдруг он заболел, может, упал и неудачно ударился, может, вообще вывалился за борт.

– А если мы ничего не выясним? Снова будем весь корабль перетряхивать, так я понимаю?

– Боюсь, что да. Сможете управиться за десять минут и подняться сюда?

– Вне всякого сомнения, сэр.

Я завершил звонок, потом набрал вахтенного механика, попросил его направить нескольких человек к пассажирским каютам, еще раз связался с Томми Уилсоном, вторым помощником, а потом попросил соединить меня с капитаном. Пока ждал, мисс Бересфорд снова одарила меня сладчайшей улыбкой, так и сочившейся ехидством.

– Бог ты мой! – восхищенно протянула она. – Какие мы деловые! Звонок туда, звонок сюда, все четко и по делу. Генерал Картер готовит свою кампанию. Старший помощник открывается мне новой стороной.

– Много ненужной суеты, – сказал я извиняющимся тоном. – Особенно из-за стюарда. Но у него есть жена и трое ребятишек, которые в нем души не чают.

Мисс Бересфорд покраснела до корней своих каштановых волос, и на мгновение мне показалось, что она сейчас размахнется и влепит мне затрещину. Но она развернулась на каблуках, прошла по пушистому ковру через всю комнату и, остановившись у окна, вгляделась в темноту. Я раньше и не догадывался, что спина способна выражать целую гамму эмоций.

Затем к телефону подошел капитан Буллен. Говорил он, как обычно, хрипло и отрывисто, но даже металлическая безликость телефонной связи не могла скрыть его обеспокоенности.

– Как успехи, мистер?

– Никак, сэр. Я собрал поисковую группу. Разрешите начать через пять минут?

Последовала пауза, затем он ответил:

– Видимо, придется. Сколько времени это у вас займет?

– Минут двадцать, полчаса.

– Вы ведь поторопитесь?

– Сомневаюсь, что Бенсон от нас прячется, сэр. Если он приболел или поранился или ему зачем-то понадобилось срочно покинуть пассажирский отсек, думаю, мы найдем его в каком-нибудь видном месте.

Буллен хмыкнул:

– Я ничем не могу помочь? – Ответа здесь как будто и не требовалось.

– Ничем, сэр. – Зрелище снующего по верхней палубе капитана, заглядывающего под чехлы спасательных шлюпок, подорвало бы доверие пассажиров к «Кампари».

– Хорошо, мистер. Если понадоблюсь, буду в телеграфном салоне. Постараюсь отвлечь пассажиров на время ваших поисков. – Это заявление доказывало, что капитан озабочен всерьез, не на шутку. Да он скорее зашел бы в клетку с бенгальскими тиграми, чем согласился вести светские беседы с пассажирами.

– Отлично, сэр. – Я повесил трубку.

Сьюзен Бересфорд снова пересекла комнату и встала рядом со мной, ввинчивая сигарету в нефритовый мундштук едва ли не в фут длиной. Мундштук безотчетно меня раздражал, как раздражало меня все в мисс Бересфорд, и не в последнюю очередь то, как она стояла, уверенно ожидая, что я поднесу ей огонь. Интересно, когда мисс Бересфорд в последний раз доводилось самой зажигать себе сигарету? Давненько, подумал я, когда в радиусе сотни ярдов от нее не оказалось ни одного представителя мужского пола. Она закурила, лениво выпустив облачко дыма, и уточнила:

– Значит, поисковая группа? Вечер обещает стать интересным. Можете на меня рассчитывать.

– Сожалею, мисс Бересфорд, – сказал я без тени сожаления в голосе. – Это наше внутреннее дело. Капитан не одобрит.

– Как и его старший помощник, так ведь? Не утруждайтесь с ответом. – Она задумчиво посмотрела на меня. – Не хотите, чтобы я вам жизнь облегчила, могу, наоборот, усложнить. Что, например, скажете, если я сниму трубку и сообщу своим родителям, что только что застала вас роющимся в наших личных вещах?

– Я только за, леди. Я знаю ваших родителей. С удовольствием посмотрю, как вас отшлепают за то, что вы ведете себя как избалованный ребенок, когда в опасности жизнь человека.

В тот вечер румянец на ее высоких скулах то загорался, то угасал, точно неоновая вывеска. Сейчас он снова вспыхнул: она вовсе не была такой сдержанной и отстраненной, как бы ей хотелось выглядеть. Затушив только что зажженную сигарету, мисс Бересфорд тихо спросила:

– А что, если я пожалуюсь на вас капитану за проявление неуважения к гостям?

– Тогда не стойте и не мелите попусту языком. Телефон рядом. – Когда она не сделала ни малейшего движения в сторону телефонного аппарата, я продолжил: – Откровенно говоря, леди, мне отвратительны вы и вам подобные. Вы пользуетесь огромным состоянием своего отца и собственным привилегированным положением пассажира «Кампари», чтобы подшучивать, чаще всего зло, над членами экипажа, которые не могут ответить вам тем же. Они должны молча все это проглатывать, потому что они вам не ровня. У большинства из них нет круглого счета в банке, зато есть семья, которую нужно кормить, мать, нуждающаяся в помощи. Они знают, что должны улыбаться, когда мисс Бересфорд отпускает шуточки на их счет, ставит их в неловкое положение или злит, потому что в противном случае мисс Бересфорд и ей подобные сделают все, чтобы они вылетели с работы.

– Пожалуйста, продолжайте, – попросила она, неожиданно замерев.

– Мне нечего добавить. Злоупотребление властью, даже в таких мелочах, недостойно. А когда кто-нибудь вроде меня рискнет дать вам отпор, вы пригрозите ему увольнением, потому как этим все и закончится. И это хуже чем недостойно – это подло.

Я повернулся и направился к двери. Сперва найду Бенсона, а потом скажу Буллену, что ухожу. Хватит с меня «Кампари».

– Мистер Картер!

– Да? – Я обернулся, но руку с дверной ручки не убрал.

Механизм, подсвечивающий ее щеки, явно работал на износ. На этот раз даже загар не мог скрыть ее бледность. Она подошла и положила ладонь мне на предплечье. Ее рука была не слишком твердой.

– Мне очень-очень жаль, – сказала она тихим голосом. – Я и не подозревала. Мне нравятся шутки, но не злые. Я думала… ну, я думала, что это безобидно и никто не против. И мне бы в голову не пришло лишать кого-либо работы.

– Ха! – выпалил я.

– Вы мне не верите. – Все тот же тихий голос, на моем предплечье по-прежнему ее ладонь.

– Конечно верю, – неубедительно соврал я, а потом посмотрел ей в глаза, что было серьезной и опасной ошибкой, потому как я впервые заметил, что эти большие зеленые глаза обладают странной способностью лишать мужчину самообладания и твердости духа, отчего у того может перехватить дыхание. У меня, во всяком случае, дыхание перехватило. – Конечно верю! – повторил я с убежденностью, которая поразила даже меня самого. – Пожалуйста, простите за грубость, но мне нужно спешить, мисс Бересфорд.

– Можно мне пойти с вами? Ну пожалуйста!

– Да пропади все пропадом! Хорошо! – раздраженно бросил я. Сумев оторвать взгляд от ее глаз, я снова начал свободно дышать. – Идите, если так хотите.

В переднем конце коридора, сразу за входом в каюту Сердана, я наткнулся на Каррераса-старшего. Он курил сигару с тем довольным и удовлетворенным видом, который неизменно возникал у пассажиров после тесного общения с шедеврами Антуана.

– Ах вот вы где, мистер Картер! – воскликнул он. – А я все гадал, почему вы не вернулись к столу. Позвольте спросить, что случилось? У входа в пассажирский отсек толпится не меньше дюжины членов экипажа. Мне казалось, правила запрещают…

– Они ожидают меня, сэр. Бенсон – вам, вероятно, еще не представилось возможности с ним познакомиться, это наш старший стюард, – так вот он пропал. Снаружи собралась поисковая группа.

– Пропал? – Его седые брови поползли вверх. – Что за чертовщина… Ну конечно, вы понятия не имеете, что с ним приключилось, иначе не стали бы устраивать эти поиски. Могу я чем-то помочь?

Я замешкался, вспомнив мисс Бересфорд, которая уже пробила себе дорогу в ряды помощников, и понял, что теперь никак не смогу остановить пассажиров, желающих внести свою лепту в поиски.

– Спасибо, мистер Каррерас. Вы, похоже, наблюдательны и имеете острый глаз.

– Мы с вами одной породы, мистер Картер.

Я пропустил его загадочное замечание мимо ушей и поспешил к выходу. Безоблачная ночь, небо, как обычно усыпанное невероятным количеством звезд, нежный теплый ветерок с юга. Поперечная зыбь на море не была сильной, ничего такого, с чем не смогли бы справиться наши стабилизаторы системы «Денни-Браун». Им нипочем скомпенсировать тридцатиградусный крен судна на двадцать пять градусов. От скрытой в тени переборки отделился черный силуэт. Ко мне подошел Арчи Макдональд, боцман. При всей своей внушительной комплекции и пятнадцати стоунах[5] веса он двигался легко, как танцор.

– Есть успехи, боцман? – спросил я.

– Никто ничего не видел, никто ничего не слышал. А сегодня вечером, между восьмью и девятью, на палубе было не меньше дюжины человек.

– Мистер Уилсон, случайно, не здесь? Ага, вот он. Мистер Уилсон, возьмите парней из машинного отделения и трех матросов. На вас главная палуба и все, что ниже. Теперь вы уже должны знать, где искать, – с горечью добавил я. – Макдональд, мы с вами займемся верхними палубами. Левый борт ваш, правый – мой. С каждым два матроса и кадет. У нас полчаса. Встречаемся здесь.

Одного человека я направил осмотреть шлюпки. Зачем Бенсону забираться в шлюпку, я даже представить себе не мог, но шлюпки всегда почему-то привлекают тех, кто хочет спрятаться, хотя непонятно, чего бы ему вдруг взбрело в голову прятаться; другого отправил обыскать надстройку за мостиком. Сам я с Каррерасом начал обходить помещения на шлюпочной палубе, штурманскую, флагманскую и радарную рубки. Рыжик, наш младший матрос, отправился на корму в сопровождении мисс Бересфорд, которая, вероятно, догадалась, и правильно, что я не в настроении терпеть ее общество. Зато Рыжик крайне обрадовался. Это было в его духе. Что бы Сьюзен Бересфорд ни говорила ему или о нем, его это совершенно не задевало. Он был ее рабом и не считал нужным скрывать это. Если бы она попросила его просто развлечения ради сигануть в трубу нашего парохода, он бы счел это за честь. Я запросто мог представить, как он рыщет по верхним палубам в тесной компании Сьюзен Бересфорд, а лицо парня сравнялось цветом с его огненной шевелюрой.

Выйдя из радарной рубки, я буквально налетел на него. Он запыхался, как будто пробежал марафон, и я понял, что был не прав насчет оттенка его физиономии: в полумраке палубы она казалась серой, как старая газета.

– Радиорубка, сэр! – задыхаясь, выдохнул он и схватил меня за руку. В обычных обстоятельствах он бы никогда себе такого не позволил. – Пойдемте быстрее, сэр. Пожалуйста.

Я и так уже перешел на бег.

– Вы нашли его?

– Нет, сэр. Там мистер Браунелл. – (Браунелл был нашим старшим радистом.) – С ним что-то не так.

За десять секунд я домчался до рубки, проскользнул мимо бледного силуэта Сьюзен Бересфорд, стоявшей прямо за дверью, перескочил через комингс[6] и остановился.

Браунелл уменьшил яркость реостата, и рубка тонула в полумраке. Довольно частая практика среди радистов, несущих ночную вахту. Сам он склонился над столом, уронив голову на правую руку. Мне были видны лишь его плечи, темные волосы и плешь, отравлявшая всю его жизнь. Левая рука мужчины была вытянута, пальцы едва касались телефона для связи с мостиком. Телеграфный ключ находился в нажатом положении. Я на пару дюймов сдвинул его правую руку вперед. Передача сигнала прекратилась.

Я попытался нащупать пульс на запястье вытянутой левой руки. Потом на шее сбоку. После чего повернулся к Сьюзен Бересфорд, по-прежнему стоявшей в дверях:

– У вас есть с собой зеркало?

Она молча кивнула, порылась в сумочке, достала пудреницу и открыла ее. В крышке обнаружилось зеркальце. Я выкрутил реостат на полную, и радиорубку залил яркий свет. Слегка повернув голову Браунелла, я секунд десять подержал зеркальце около рта и ноздрей, посмотрел на него и отдал обратно.

– С ним действительно кое-что не так, – неестественно ровным голосом проговорил я. – Он мертв. По крайней мере, я думаю, что он мертв. Рыжик, немедленно приведи мне доктора Марстона. В это время он обычно в телеграфном салоне. И сообщи капитану, если он там. Больше никому ни слова.

Рыжик исчез, а на его месте, рядом со Сьюзен Бересфорд, возникла новая фигура. Каррерас. Он остановился, занеся ногу над комингсом.

– Бог ты мой! Бенсон!

– Нет, Браунелл. Радист. Мне кажется, он мертв. – На тот маловероятный случай, если Буллен еще не спустился в салон, я снял трубку с телефона внутренней связи с надписью «Каюта капитана» и стал ждать ответа, глядя на распростертого на столе мертвеца. Средних лет, жизнерадостный весельчак, с единственным безобидным пунктиком – необычайной озабоченностью собственной внешностью, которая однажды даже толкнула его на покупку накладки для маскировки своей плеши – хотя общественное мнение на корабле впоследствии вынудило его отказаться от нее, Браунелл был одним из самых популярных и искренне любимых офицеров на «Кампари». Да уж, теперь говорить о нем придется только в прошедшем времени. Я услышал щелчок снимаемой трубки.

– Капитан? Говорит Картер. Не могли бы вы спуститься в радиорубку? Прямо сейчас, пожалуйста.

– Бенсон?

– Браунелл. Полагаю, что он мертв, сэр.

Последовала пауза, затем щелчок. Я повесил трубку и потянулся к другому телефону, который был подключен напрямую к каютам радистов. У нас было три радиста, и тот, кто нес вахту с полуночи до четырех часов утра, обычно вместо ужина в столовой отправлялся к себе на койку. В трубке раздался голос:

– Питерс слушает.

– Говорит старший помощник. Сожалею, что пришлось вас побеспокоить, но вам нужно немедленно подняться в радиорубку.

– В чем дело?

– Узнаете на месте.

Верхний свет казался чересчур ярким для помещения, в котором находится покойник. Я приглушил свет, и ослепительно-белое сияние сменилось спокойным желтым свечением. В дверном проеме возникла физиономия Рыжика. Он уже не выглядел мертвенно-бледным, но, может, все дело было в приглушенном свете.

– Врач сейчас подойдет, сэр, – выдал он, едва переводя дыхание. – Только захватит из лазарета свой чемоданчик.

– Спасибо. Будь добр, сходи за боцманом. И не носись ты так, Рыжик. Спешка уже ни к чему.

Когда он ушел, Сьюзен Бересфорд тихо спросила:

– Что тут произошло? Что… что с ним случилось?

– Вам не следует здесь находиться, мисс Бересфорд.

– Что с ним случилось? – повторила она.

– Это должен установить судовой врач. Мне кажется, смерть наступила внезапно. Сердечный приступ, коронарный тромбоз, что-то в этом роде.

Она поежилась, но ничего не ответила. Мне мертвецы были не в диковинку, но ледяное покалывание в затылке, прокатившееся россыпью мурашек по спине, тоже заставило меня поежиться. Теплый пассатный ветерок всего за несколько минут стал ощущаться прохладнее, гораздо прохладнее.

Появился доктор Марстон. Доктор Марстон никогда не срывался на бег, никогда никуда не спешил: это был неторопливый, размеренный человек с неторопливой, размеренной походкой. Густая грива седых волос, аккуратно подстриженные седые усы, необычайно гладкое для столь преклонного возраста лицо без морщин, спокойные, внимательные, ясные глаза с удивительно цепким взглядом. Вы сразу инстинктивно понимали: вот этому врачу можно всецело довериться, что лишний раз доказывало – коли желаете себе блага, на инстинкты полагаться нельзя. Хотя стоит признать, даже от одного взгляда на него больной чувствовал облегчение, и это было замечательно, но пойти дальше и вручить свою жизнь в его руки было совсем другим, весьма рискованным предприятием, потому что обратно свою жизнь вы, скорее всего, могли и не получить. Его пытливый взгляд ни разу не впился жадно в страницы «Ланцета», еще с довоенной поры не зацепился ни за одно достижение медицины. Да и зачем ему это? Они с лордом Декстером ходили в одни и те же частные школы, учились в одном университете. Пока доктор мог удержать в руке стетоскоп, за свою работу он мог не беспокоиться. И если уж начистоту, когда дело доходило до лечения богатых, страдающих ипохондрией старушек, ему не было равных на всем белом свете.

– Ну-с, Джон, – прогудел он. За исключением капитана Буллена, он обращался ко всем офицерам корабля по имени, словно директор частной школы обращается к своему подающему надежды ученику, за которым тем не менее надо постоянно приглядывать. – Что у вас стряслось? Красавчик Браунелл занемог?

– Боюсь, что все еще хуже, доктор. Умер.

– Боже милостивый! Браунелл? Умер? Дайте-ка посмотрю. Прибавьте, пожалуйста, света, Джон. – Он плюхнул на стол свой чемоданчик, выудил из него стетоскоп, послушал Браунелла там и сям, пощупал пульс и со вздохом выпрямился. – В расцвете лет, Джон. И уже довольно давно. Здесь жарко, но я бы сказал, что он скончался больше часа назад.

В дверях я заметил темный силуэт капитана Буллена. Он стоял молча, прислушиваясь к разговору.

– Сердечный приступ, доктор? – рискнул предположить я. Все же он не был совсем уж несостоятелен как врач, просто на четверть века отстал от жизни.

– Дайте-ка посмотрю, дайте-ка посмотрю, – повторял он, поворачивая голову Браунелла и разглядывая ее в упор. Ему пришлось разглядывать ее в упор. Доктор этого не знал, но на корабле ни для кого не было секретом то, что, несмотря на всю пытливость его голубых глаз, он был близорук как крот, а очки носить отказывался. – Ага. Поглядите-ка сюда. Язык, губы, глаза, а главное, цвет лица. Тут не может быть никаких сомнений, никаких. Кровоизлияние в мозг. Обширное. В его-то годы. Сколько ему, Джон?

– Сорок семь или восемь. Что-то около того.

– Сорок семь. Всего сорок семь. – Доктор покачал головой. – Смерть забирает все более молодых. Вот она, жизнь в постоянном напряжении.

– А эта протянутая рука, доктор? – уточнил я. – Он же тянулся к телефону. Думаете…

– Увы, это лишь подтверждает мой диагноз. Почувствовал неладное, попытался позвать на помощь, но все произошло слишком быстро. Вот же бедолага наш Красавчик Браунелл! – Он обернулся и заметил маячившего в дверях Буллена. – А, вот и вы, капитан. Скверное дело, очень скверное.

– Скверное, – угрюмо согласился Буллен. – Мисс Бересфорд, вам нельзя здесь находиться. К тому же вы замерзли и дрожите. Сейчас же возвращайтесь к себе в каюту. – Когда капитан Буллен говорил таким тоном, все миллионы Бересфордов казались сущим пустяком. – Попозже доктор Марстон занесет вам успокоительное.

– Возможно, мистер Каррерас будет столь любезен… – начал я.

– Конечно, – тут же подхватил мою мысль Каррерас, – для меня будет честью проводить юную леди до ее каюты.

Он коротко поклонился и предложил ей руку. Она с нескрываемой радостью ухватилась за нее, и они удалились.

Спустя пять минут порядок в радиорубке был восстановлен. Питерс занял место покойника, доктор Марстон вернулся к своему излюбленному времяпровождению – светской болтовне и распитию спиртного в компании наших миллионеров, капитан отдал мне распоряжения, которые я в свою очередь передал боцману, а Браунелл, завернутый в парусину, отправился в плотницкую.

Я задержался в радиорубке еще на несколько минут: перебросился парой слов с потрясенным до глубины души Питерсом и мельком взглянул на последнюю поступившую радиограмму. Все радиограммы записывались в двух экземплярах: оригинал шел на мостик, а копия подкалывалась в журнал ежедневного учета.

Верхний листок не содержал ничего важного, просто предупреждение об ухудшении погоды к юго-востоку от Кубы, которое могло или не могло перерасти в ураган. Обычное дело, да и слишком далеко, чтобы нас обеспокоить. Я взял блокнот с бланками для радиограмм, лежавший у локтя Питерса:

– Я могу его забрать?

– Берите. – Он все еще был слишком расстроен, чтобы поинтересоваться, зачем он мне понадобился. – У нас таких еще много.

Я оставил Питерса в радиорубке, походил некоторое время взад-вперед по палубе, потом направился в каюту капитана, куда мне было велено явиться, когда я закончу. Буллен сидел на своем обычном месте за столом, на диванчике расположились Каммингс и старший механик. Присутствие Макилроя, приземистого, плотно сбитого уроженца Ньюкасла, выражением лица и прической смахивающего на приятеля Робин Гуда Брата Тука, означало, что капитан встревожен настолько, что собрал военный совет. Гениальность Макилроя не ограничивалась поршневыми двигателями. За пухлым улыбчивым лицом скрывался, пожалуй, самый острый ум на «Кампари», и это учитывая мистера Джулиуса Бересфорда, который явно обладал незаурядным интеллектом, раз смог сколотить состояние в триста миллионов долларов, или сколько там у него было.

– Присаживайтесь, мистер, присаживайтесь, – проворчал Буллен. «Мистер» вовсе не означало, что я сегодня в немилости, просто служило очередным свидетельством обеспокоенности капитана. – Что с Бенсоном?

– Никаких следов.

– Вот же чертов рейс! – Буллен подтолкнул в мою сторону поднос с виски и бокалами. – Угощайтесь, мистер. – Непривычная для него щедрость была еще одним доказательством того, что он не на шутку обеспокоен.

– Спасибо, сэр. – Я от души угостился – все же такая возможность выпадала нечасто – и спросил: – Что мы будем делать с Браунеллом?

– Что, черт возьми, вы хотите сказать этим своим: «Что мы будем делать с Браунеллом?» Родственников у него нет, уведомлять некого, никаких согласий получать не нужно. В правление уже сообщили. Будет погребение в море, на рассвете, пока пассажиры еще спят. Чтобы не испортить им этот окаянный рейс.

– Не лучше было бы доставить его в Нассау, сэр?

– Нассау? – Капитан уставился на меня поверх своего бокала, затем осторожно поставил его на стол. – Ну умер человек и умер, чего сразу с ума сходить?

– В Нассау или на любую другую британскую территорию. Или же в Майами. В любое место, где мы сможем привлечь компетентные органы, полицию к расследованию.

– Расследованию чего именно, Джонни? – поинтересовался Макилрой, склонив набок голову, отчего стал похож на толстого пузатого филина.

– Да, чего именно? – спросил Буллен с совершенно другой интонацией. – Только потому, что поисковая группа еще не нашла Бенсона, вы…

– Я отозвал поисковую группу, сэр.

Буллен отодвинулся с креслом назад и, выпрямив руки, положил ладони на стол.

– Значит, вы отозвали поисковую группу, – мягко проговорил он. – А кто, черт возьми, дал вам право на подобные вольности?

– Никто, сэр. Но я…

– Зачем вы это сделали, Джонни? – очень-очень тихо спросил Макилрой.

– Потому что мы никогда уже не найдем Бенсона. То есть живым. Бенсон мертв. Убит.

Секунд десять никто ничего не говорил. Тишину нарушал громкий шум прохладного воздуха, вырывавшегося из вентиляционной решетки под потолком.

– Убит? – сурово уточнил капитан. – Бенсон убит? Вы сами-то в себе, мистер? Что значит «убит»?

– Это значит, что его убили.

– Убили? Убили? – Макилрой беспокойно заерзал на своем диванчике. – Вы его видели? У вас есть доказательства? Откуда вы можете знать, что его убили?

– Я его не видел. И у меня нет никаких доказательств. Ни единой улики. – Я мельком заметил, что начальник хозяйственной службы сидит, сцепив руки, и не спускает с меня глаз, и вспомнил, что Бенсон едва ли не двадцать лет является его лучшим другом. – Но у меня есть доказательства того, что Браунелл был убит сегодня вечером. И я могу связать эти два убийства.

На этот раз молчание растянулось на минуты.

– Вы спятили, – наконец с суровой убежденностью резюмировал Буллен. – Теперь, значит, Браунелла тоже убили. Точно спятили, совсем умом тронулись. Вы хоть слышали, что сказал доктор Марстон? Обширное кровоизлияние в мозг. Ну конечно, он всего лишь врач с сорокалетним стажем. Откуда ему знать…

– А может, дадите мне самому во всем разобраться, сэр? – перебил его я в не менее грубой манере. – Я знаю, что он врач. Также знаю, что у него неважно со зрением. А у меня оно отличное. Я заметил то, что он проглядел: грязное пятнышко сзади на воротничке рубашки Браунелла. На этом корабле хоть кто-нибудь когда-нибудь видел Браунелла с грязным воротничком? Не зря же его прозвали Красавчиком Браунеллом. Его с огромной силой ударили чем-то тяжелым по затылку. Еще я обратил внимание на почти незаметное потемнение на коже под левым ухом – заметил, когда он еще лежал в рубке. Когда мы с боцманом перенесли его в плотницкую, то там мы его вместе осмотрели. Нашли такой же небольшой синяк под правым ухом и крупинки песка под воротником. Его оглушили мешком с песком, а потом, когда он потерял сознание, ему пережимали сонную артерию, пока он не умер. Сходите убедитесь сами.

– Я пас, – пробормотал Макилрой. Было видно, что даже его обычно отменная выдержка пошатнулась. – Я пас. Я вам верю. Безоговорочно. Все это легко проверить. Так что я верю, но принять все равно не могу.

– Черт меня подери! – Буллен сжал кулаки. – Но ведь доктор сказал, что…

– Я не медик, – перебил его Макилрой. – Но могу предположить, что симптомы в обоих случаях весьма схожи. Тут нет вины старины Марстона.

Буллен пропустил его слова мимо ушей и смерил меня тяжелым коммодорским взглядом.

– Слушайте, мистер, – медленно проговорил он. – Что-то вы запели на новый лад. Когда я был там, вы согласились с доктором Марстоном. Даже сами предположили, что не выдержало сердце. И вида не подали, что…

– Там присутствовали мисс Бересфорд и мистер Каррерас, – вмешался я. – Я не хотел, чтобы они заподозрили неладное. Если по кораблю разнесется слух, – а это было бы неизбежно – о том, что мы заподозрили убийство, то убийцы будут вынуждены нанести следующий удар, и не тянуть с ним, чтобы предупредить любое действие с нашей стороны. Не знаю, что бы они там выкинули, но, судя по уже случившемуся, что-то чертовски малоприятное.

– Мисс Бересфорд? Мистер Каррерас? – Буллен перестал сжимать кулаки, но было видно, что надолго его выдержки не хватит. – Мисс Бересфорд вне подозрений. Но вот Каррерас? И его сын? Только сегодня поднялись на борт, и к тому же при весьма необычных обстоятельствах. Может, там есть какая-нибудь связь.

– Нет там ничего. Я проверил. Каррерасы, и старший, и младший, все два часа до того, как мы обнаружили Браунелла, провели либо в телеграфном салоне, либо в обеденном зале. У них стопроцентное алиби.

– Вдобавок это было бы слишком очевидно, – согласился Макилрой. – Мне кажется, капитан, нам пора снять перед мистером Картером шляпы: пока мы тут сидели сложа руки, он бегал по всему кораблю и активно шевелил мозгами.

– А что Бенсон? – спросил капитан Буллен, не выказывая ни малейшего желания снимать свой головной убор. – Как быть с Бенсоном? Как он вписывается во все это?

– Вот так. – Я толкнул ему через стол блокнот с отрывными телеграфными бланками. – Я проверил последнюю радиограмму, отправленную на мостик. Обычная метеосводка. Время: «двадцать ноль семь». Но позднее в этом блокноте было записано еще одно сообщение, как обычно через копирку. Слов не разобрать, но специалистам с современным криминалистическим оборудованием прочесть его – пара пустяков. Я смог разобрать только отпечаток двух последних цифр. Посмотрите сами. Он довольно четкий. Тридцать три, что значит: «двадцать тридцать три». Именно в это время пришло сообщение, причем настолько срочное, что, вместо того чтобы по заведенному порядку дождаться рассыльного с мостика, Браунелл сразу же решил передать его по телефону. Вот почему, когда мы его нашли, его рука была протянута к телефону, а не потому, что он внезапно почувствовал себя плохо. И тут его убили. У этого неназванного убийцы не было выбора. Просто оглушив Браунелла и украв сообщение, он бы ничего не добился, так как, придя в себя, тот бы вспомнил содержание радиограммы и немедля передал бы его на мостик. Судя по всему, – добавил я задумчиво, – это было чертовски важное сообщение.

– А что Бенсон? – нетерпеливо повторил Буллен. – Как быть с Бенсоном?

– Бенсон оказался жертвой своей давнишней привычки. Хауи тут рассказывал, что Бенсон неизменно выходил покурить на палубу между половиной девятого и без двадцати пяти девять, пока пассажиры ужинают. Радиорубка находится непосредственно над тем местом, где он обычно прогуливался. Радиограмма поступила, и Браунелл был убит как раз в течение тех пяти минут. Скорее всего, Бенсон услышал или увидел что-то странное и пошел проверить. Возможно, он даже стал свидетелем убийства. Поэтому тоже должен был умереть.

– Но почему?! – взвился капитан Буллен. Он все еще не мог уложить случившееся в голове. – Почему, почему, почему?! Что было такого до крайности важного в том сообщении? Вся эта история – бред сумасшедшего! Что же, в конце концов, могло быть в той радиограмме?

– Чтобы выяснить это, нам и надо зайти в Нассау, сэр.

Буллен с отсутствующим выражением посмотрел на меня, потом на бокал, явно решил, что предпочитает его содержимое мне, точнее, тем дурным новостям, что я принес, и осушил его в два глотка.

Макилрой к своему не притронулся. Он с минуту задумчиво его разглядывал, а потом сказал:

– Вы учли почти все, Джонни, кроме одного. Дежурный радист – Питерс, не так ли? Как вы можете быть уверены, что та же самая радиограмма не придет снова? Может, она требовала подтверждения о получении? Если так и подтверждения не было, ее наверняка отправят еще раз. Где в таком случае гарантия, что Питерса не постигнет та же печальная участь?

– Гарантию, стармех, обеспечит боцман. Он сидит в укромном уголке, в тени, не далее чем в десяти ярдах от радиорубки со свайкой в руке и жаждой убийства в сердце. Все же горцы – кровожадный народ. Вы знаете Макдональда. Господи, упокой душу смельчака, рискнувшего появиться поблизости от радиорубки.

Буллен плеснул себе еще виски, устало улыбнулся и бросил взгляд на широкую коммодорскую нашивку на своем рукаве.

– Мистер Картер, думаю, нам с вами впору обменяться кителями. – Это было самое глубокое извинение, на которое был способен капитан Буллен. И он с ним на полсуток поспешил. – Полагаете, вам понравится оказаться с моей стороны стола?

– Не имею ничего против, – согласился я. – Особенно если при этом вы возьмете на себя развлечение пассажиров.

– В таком случае оставим все как есть. – Еще одна улыбка тронула его губы и сразу бесследно исчезла. – Кто на мостике? Вроде бы Джеймисон? Лучше бы вам его сменить, старший.

– С вашего позволения, сэр, сделаю это попозже. Осталось разобраться еще с одним важным обстоятельством. Но я даже не представляю, как к нему подступиться.

– Только не говорите мне, что есть что-то еще, – мрачно произнес Буллен.

– Просто у меня было время немного поразмыслить на этот счет, вот и все. К нам в радиорубку поступило сообщение – сообщение настолько важное, что его надо было перехватить любой ценой. Но каким образом кому-то постороннему стало известно о его передаче? Радиограммы поступают на борт «Кампари» исключительно через наушники, надетые на голову Браунелла. Тем не менее некто принимал эту радиограмму в тот же самый момент, что и Браунелл. Выходит, так. Едва Браунелл закончил записывать сообщение в блокнот, как потянулся к телефону, чтобы связаться с мостиком, и не успел он до него дотянуться, как был убит. Где-то на «Кампари» есть еще один приемник, настроенный на ту же волну, и он находится в двух шагах от радиорубки, потому что подслушивающий успел добраться туда за считаные секунды. Дело за малым – найти тот приемник.

Буллен посмотрел на меня. Макилрой посмотрел на меня. Потом они оба посмотрели друг на друга.

– Но ведь радист все время меняет длину волны, – возразил Макилрой. – Откуда кому-то стало известно, на какой волне идет прием радиограммами в данный момент?

– Откуда вообще что-то кому-то может стать известно? – Я кивнул на блокнот с бланками для радиограмм на столе. – Пока мы не разберем, что там написано.

– Раз загвоздка в сообщении, – Буллен вперился взглядом в блокнот и решительно определился, – значит идем в Нассау. Дать полный ход, стармех, но прибавлять понемногу, в течение получаса, чтобы никто не заметил увеличения оборотов. Старший, свяжитесь с мостиком. Выясните наши координаты. – Пока я записывал данные, он достал карту, линейки, измерительные циркули и кивнул мне, когда я повесил трубку. – Проложите кратчайший курс.

Это не заняло у меня много времени.

– Сэр, отсюда следуем курсом сорок семь градусов приблизительно двести двадцать миль, потом ложимся на триста пятьдесят градусов.

– Прибытие?

– Ход полный?

– Конечно.

– Завтра, ближе к полуночи.

Он взял блокнот, черкал в нем с минуту, затем зачитал:

– «Управлению порта Нассау. Пароход „Кампари“. Координаты такие-то. Прибытие завтра в среду в двадцать три тридцать. Просьба вызвать полицию для немедленного расследования. Одно убийство, одно исчезновение. Срочно. Буллен, капитан». Этого должно хватить. – Он потянулся к телефону.

Я коснулся его руки:

– Тот, у кого этот приемник, может перехватывать исходящие радиограммы так же легко, как и поступающие. Они узна́ют, что мы идем по их следу. Одному богу известно, что тогда случится.

Буллен медленно перевел взгляд сначала на меня, потом на Макилроя, затем на Каммингса, так и не проронившего ни слова со времени моего появления в каюте, и наконец снова на меня. После чего разорвал радиограмму на мелкие клочки и выбросил их в мусорную корзину.

Вторник, 22:15 – среда, 8:45

Хоть сколько-нибудь продвинуться в расследовании тем вечером мне не удалось. Я уже придумал, с чего начну, но все упиралось в то, что мне нужно было дождаться, пока пассажиры не встанут и не покинут свои каюты. Никому не нравится, если его выдергивают из кровати посреди ночи, миллионерам в особенности.

С осторожностью подобравшись к вооруженному свайкой боцману – очень уж мне не хотелось обзавестись лишней дыркой в черепе, – я добрых пятнадцать минут кружил вокруг радиорубки, изучая ее расположение относительно других помещений корабля, как служебных, так и жилых. Радиорубка располагалась по правому борту, в носовой части, непосредственно над пассажирскими каютами палубы А. Как раз под ней находилась каюта старика Сердана. Исходя из моего предположения, убийца, даже если бы он не стал дослушивать сообщение до конца, имел в своем распоряжении не более десяти секунд, чтобы добраться до рубки от того места, где у него спрятан приемник. А это значит, что все пространство вокруг радиорубки, которое можно пересечь за десять секунд, автоматически подпадает под подозрение.

В указанных пределах помещений оказалось немало. Мостик, флагманская рубка, радиолокационная рубка, штурманская рубка и жилые каюты офицеров и кадетов. Их можно было исключить сразу. Дальше шли столовая, камбуз, кладовые провизии, офицерская кают-компания, телеграфный салон и примыкающий к нему еще один салон, гордо именовавшийся гостиной и предназначавшийся для жен и дочерей миллионеров, не разделявших горячей любви своих мужей и отцов к поглощению спиртного и изучению тикерной ленты. Я обошел их за сорок минут. Так поздно вечером в них не было ни души. Если бы существовали транзисторные приемники компактнее спичечного коробка, я бы, возможно, и мог его проглядеть, но что-нибудь покрупнее нашел бы точно.

Таким образом, оставались лишь пассажирские каюты, и главными подозреваемыми становились обитатели кают палубы А, которые располагались как раз под радиорубкой. Находящиеся одним уровнем ниже каюты палубы Б тоже были достаточно близко, но, стоило мне мысленно окинуть взглядом компанию престарелых колченогих ипохондриков, населявших эти каюты, я не нашел никого, кто мог бы домчаться до радиорубки менее чем за десять секунд. И я определенно не рассматривал женщин: кто бы ни порешил Браунелла, одновременно не только прикончил Бенсона, но и оттащил его тело в укромное место, а в том было ни много ни мало сто восемьдесят фунтов веса.

Итак, палубы А и Б. Завтра нужно будет хорошенько их прочесать. Я уповал на хорошую погоду, которая выманит пассажиров на верхние прогулочные палубы и даст стюардам возможность произвести тщательный обыск под предлогом заправки постелей и уборки кают. Ямайские таможенники, правда, один уже провели, но тогда они искали механизм длиной более шести футов, а не приемник, который в наш век миниатюризации можно было легко спрятать, скажем, в одну из тех увесистых шкатулок для драгоценностей; без них не путешествует ни одна жена миллионера.

Мы уже почти легли на курс норд-ост. Под сине-фиолетовым, густо усыпанном звездами небом «Кампари» мягко покачивался, разрезая килем тронутую мертвой зыбью водную поверхность. Мы растянули поворот на восемьдесят градусов почти на полчаса, чтобы ни один пассажир-полуночник, оказавшийся ночью на палубе, не смог определить изменение направления движения по кильватерному следу. Разумеется, все эти предосторожности оказались бы тщетными, если бы кто-то из наших пассажиров имел хоть малейшее представление о навигации по звездам или, на худой конец, базовое умение находить на небе Полярную звезду.

Я не спеша прогуливался по шлюпочной палубе вдоль левого борта, когда заметил капитана Буллена, идущего мне навстречу. Он жестом указал мне на утопавшее в густой тени местечко у одной из спасательных шлюпок.

– Так и думал, что найду вас где-нибудь неподалеку, – негромко сказал он и, сунув руку под китель, вложил мне в ладонь что-то холодное и твердое. – Надеюсь, вы знаете, как с ним обращаться.

Вороненая поверхность тускло блеснула отраженным светом звезд. Кольт, один из трех, хранившихся в стеклянном шкафчике под замком в капитанской каюте. Капитан Буллен явно осознал всю серьезность сложившегося положения.

– Знаю, сэр.

– Отлично. Засуньте его себе за пояс, или куда еще там засовывают эти чертовы штукенции. Никогда не думал, что их так дьявольски трудно на себе спрятать. А вот и запасная обойма. Молю Бога, чтобы нам не пришлось пустить их в дело.

Выходит, сам капитан тоже вооружился.

– Что с третьим револьвером, сэр?

– Не знаю… – заколебался он. – Хотел отдать Уилсону.

– Он неплохой парень. Но лучше отдайте оружие боцману.

– Боцману?! – Буллен едва не сорвался на крик, но, вовремя вспомнив о необходимости соблюдать секретность, понизил голос до заговорщического шепота. – Вы знаете правила, мистер. Это оружие можно использовать только в случае военного столкновения, нападения пиратов или мятежа. И передавать его можно только лицам в звании офицера.

– Соблюдение правил заботит меня куда меньше сохранности собственной шеи. Вам известен послужной список Макдональда. Самый молодой старшина за всю историю коммандос, длиннющий список наград. Отдайте его Макдональду, сэр.

– Посмотрим, – проворчал он. – Посмотрим… Я только что был в плотницкой. С доктором Марстоном. Впервые видел этого старого прохвоста потрясенным до глубины души. Он согласен с вами, говорит, Браунелл, вне всяких сомнений, был убит. Слушая его оправдания, можно было подумать, что он угодил на скамью подсудимых в Олд-Бейли. Но мне кажется, Макилрой был прав, когда сказал, что симптомы практически одни и те же.

– Что ж, – с сомнением сказал я, – надеюсь, сэр, это нам не аукнется.

– Что вы имеете в виду?

– Вы знаете старого дока Марстона не хуже меня, сэр. У него в жизни две страсти: ямайский ром и желание показать, что он всегда в курсе происходящего. Опасное сочетание. Помимо Макилроя, Каммингса, вас и меня, единственный, кто знает, что Браунелл умер не своей смертью, – это боцман, а он никогда не проболтается. А вот док Марстон – совсем другое дело.

– Пусть вас это не волнует, мой мальчик, – не без самодовольства успокоил меня Буллен. – Я предупредил нашего почтенного доктора: если хоть раз увижу его со стаканом рома в руке до нашего прибытия в Нассау, спишу на берег в течение недели и никакая дружба с лордом Декстером его не спасет.

Я попытался представить себе, каково это – угрожать подобным образом нашему маститому доктору с его аристократическими замашками, и потерпел бесславное поражение. Такое было уму непостижимо. Но старика Буллена заслуженно повысили до коммодора компании. Я был уверен, что свое слово он сдержит.

– Он не снимал с Браунелла ничего из одежды? – уточнил я. – Рубашку, к примеру?

– Нет. А какое это имеет значение?

– Вполне вероятно, что тому, кто душил Браунелла, удобнее всего было держать его пальцами за шею сзади. Мне кажется, сегодня полиция может снять отпечатки пальцев практически с любой поверхности, даже с некоторых видов ткани. Им не составит особого труда снять отпечатки с одного из столь любимых Браунеллом идеально накрахмаленных воротничков.

– Все-то вы подмечаете, – задумчиво произнес Буллен. – Вот только, пожалуй, призвание свое упустили. Еще что-нибудь?

– Да. Насчет похорон в море завтра на рассвете.

Последовала продолжительная пауза, и тоном донельзя измученного страдальца, собравшего все свои запасы выдержки, он спросил:

– Каких еще, к черту, похорон на рассвете? Нам нечего предъявить полиции Нассау, кроме тела Браунелла.

– Похороны состоятся завтра, сэр, – повторил я. – Но не на рассвете, а, скажем, около восьми утра, когда пассажиры уже покинут каюты и будут совершать свой утренний моцион. Вот что я имею в виду, сэр.

Я подробно объяснил ему свой план, и Буллен выслушал меня с бо́льшим спокойствием, чем можно было ожидать. Когда я закончил, он медленно кивнул раз, еще раз и еще, развернулся и, не проронив ни слова, ушел.

Я шагнул на освещенный участок палубы между двумя шлюпками и взглянул на часы. Было двадцать пять минут двенадцатого. Я пообещал Макдональду, что сменю его в полночь. Подошел к леерному ограждению, встал, опершись о него руками, рядом с ящиком для хранения спасательных жилетов и глядел, как лениво колышется мерцающая зыбь, тщетно пытаясь разгадать, что же все-таки стоит за событиями этого вечера.

Среда, 8:45 – 15:30

Фергюсон, высокий, угрюмый смуглый кокни с лысой как бильярдный шар головой, оглянулся, когда я ворвался в рулевую рубку с правого крыла мостика. На его лице отразилось облегчение.

– Боже, как я рад вас видеть…

– Где четвертый помощник? – потребовал я ответа.

– А я почем знаю, сэр? Эти изменения курса…

– К черту изменения курса! Куда он пошел?

Фергюсон удивленно моргнул. На его лице появилось то же выражение, что несколько секунд назад было у матроса Уайтхеда, – настороженное недоумение человека, наблюдающего за помешанным.

– Не знаю, сэр. Он не сказал.

Я подошел к ближайшему телефону, вызвал обеденный салон и попросил Буллена. Капитан взял трубку.

– Говорит Картер, сэр. Не могли бы вы немедленно подняться на мостик?

Последовала недолгая пауза, потом вопрос:

– Зачем?

– Декстер пропал, сэр. Нес вахту, но двадцать минут назад ушел с мостика.

– Ушел с мостика. – Голос Буллена звучал ровно, но это явно стоило ему усилий. Декстер-младший распрощается с «Кампари», если не сможет объяснить причину своей отлучки, и никакой папа его не спасет. – Вы его еще не искали? Он может быть где угодно.

– Именно этого я и боюсь, сэр.

Раздался щелчок, и я повесил трубку. В рубку зашел юный Уайтхед. Вид у него был по-прежнему опасливый.

– Зайди к третьему помощнику, – распорядился я. – Он у себя в каюте. Передай ему от меня привет и попроси заступить на мостик на несколько минут. Фергюсон?

– Сэр? – все еще недоверчиво отозвался тот.

– Мистер Декстер перед уходом сказал хоть что-нибудь?

– Да, сэр. Он сказал что-то вроде: «Минутку, что тут за чертовщина творится?» Вроде так, точно не помню. А потом добавил: «Держись курса. Вернусь мигом», – и был таков.

– Это все?

– Все, сэр.

– Где он тогда стоял?

– На правом крыле, сэр. Прямо за дверью.

– И спустился с той же стороны?

– Да, сэр.

– Где в это время был Уайтхед?

– На левом крыле, сэр. – Выражение лица и тон Фергюсона безошибочно указывали на то, что он имеет дело с чокнутым, но старается сохранять спокойствие.

– Вы не пошли посмотреть, куда направился мистер Декстер?

– Нет, сэр… – Он запнулся. – Вернее, не сразу. Но мне это все показалось странным, и я попросил Уайтхеда посмотреть. Он ничего не увидел.

– Черт! Как долго отсутствовал мистер Декстер, прежде чем Уайтхед все-таки выполнил поручение?

– С минуту. Даже, наверное, две. Не уверен, сэр.

– Но то, что увидел мистер Декстер, находилось на корме?

– Да, сэр.

Я вышел на крыло мостика и посмотрел в сторону кормы. Ни на одной из двух нижних палуб никого не было видно. Команда уже давно закончила драить палубы, а пассажиры все еще были заняты завтраком. Никого и ничего интересного. Даже радиорубка была пуста, ее дверь закрыта и заперта на ключ. Я отчетливо видел латунный висячий замок, поблескивающий и переливающийся в лучах утреннего солнца, а «Кампари» тем временем неспешно, плавно переваливался с волны на волну.

Радиорубка! На целых три секунды я застыл как вкопанный, представляя собой, на взгляд Фергюсона, претендента на смирительную рубашку, если бы таковая имелась у нас на борту, затем помчался вниз, опять перескакивая на трапах через три ступеньки. Только грамотное торможение с моей стороны и удивительно ловкий маневр капитана уберегли наши лбы от жесткого столкновения у подножия трапа. Буллен высказал мысль, очевидно набиравшую популярность на мостике.

– Вы что, мистер, черт бы вас побрал, совсем рехнулись?!

– Радиорубка, сэр! – бросил я. – Быстрей!

Через несколько секунд я уже был на месте, Буллен следовал за мной по пятам. Я подергал за замок, добротный двойной замок американского производства, но он был надежно заперт.

Тут я заметил ключ, который торчал из скважины снизу. Попробовал провернуть его сначала в одну сторону, потом в другую, но его заклинило напрочь. Выдернуть его тоже не вышло. Я чувствовал, как Буллен тяжело дышит мне в спину.

– Какого хрена здесь происходит, мистер?! Что за бес в вас вселился?

– Минутку, сэр. – Я заметил Уайтхеда, который как раз поднимался на мостик, и жестом подозвал его. – Позови боцмана, и пусть захватит пассатижи.

– Есть, сэр. Сейчас принесу.

– Я сказал, пусть их принесет боцман! – свирепо одернул его я. – Потом попроси у мистера Питерса ключ от этой двери. Пошевеливайся!

Уайтхед тут же сорвался с места. Явно обрадовался возможности сбежать.

– Послушайте, мистер… – не выдержал Буллен.

– Декстер покинул мостик, потому что увидел что-то странное. Так сказал Фергюсон. Где еще, как не здесь, сэр?

– Почему именно здесь? Почему не…

– Посмотрите. – Я взял замок в руку. – Ключ погнут. И все, что уже произошло, было связано с этим местом.

– А окно?

– Смотрел. Без толку. – Я провел капитана за угол к единственному квадратному иллюминатору. – Занавески задернуты еще с ночи.

– А мы не можем просто выбить эту чертову стекляшку?

– А смысл? Мы уже опоздали.

Буллен странно посмотрел на меня, но ничего не сказал. Полминуты прошло в молчании. С каждой секундой Буллен беспокоился все больше, а я – нет, я уже и так был обеспокоен до предела. Нарисовался Джеймисон, который направлялся на мостик, заметил нас и хотел было подойти, но Буллен жестом показал ему не отвлекаться от намеченного курса. Наконец заявился боцман с парой здоровенных монтерских пассатижей.

– Откройте эту чертову дверь! – отрывисто приказал капитан.

Макдональд попытался вытащить ключ пальцами, потерпел неудачу и пустил в ход пассатижи. С первой же попытки ключ в замке аккуратно разломился пополам.

– Отлично, – тяжело выдохнул Буллен. – Прекрасная работа.

Макдональд посмотрел на него, на меня, потом снова на зажатый пассатижами обломок ключа.

– Я его даже не повернул, сэр, – тихо ответил он. – И если это родной американский ключ, то я – англичанин, – добавил он с легким презрением и передал ключ для изучения. Металл на изломе оказался серым, шероховатым и пористым. – Кустарная работа и к тому же не слишком качественная.

Буллен сунул обломок ключа в карман.

– Второй кусок достать сможете?

– Нет, сэр. Застрял намертво. – Он порылся в карманах своих штанов и выудил оттуда ножовку. – Может, попробуем этим, сэр?

– Молодец!

Три минуты напряженной работы – дужка, в отличие от корпуса замка, была сделана из закаленной стали – и ножовка прошла насквозь. Макдональд вынул замок и вопросительно посмотрел на капитана.

– Зайдете с нами, – сказал Буллен. На лбу у него выступил пот. – Проследите, чтобы никто не приближался. – Он толкнул дверь и вошел внутрь, я последовал за ним.

Декстера мы нашли, хотя и слишком поздно. Он лежал бесформенной кучей старого тряпья, как это могут делать только мертвые: распластавшись лицом вниз на напольном покрытии, он занимал едва ли не все пространство рубки, почти не оставив нам с Булленом места.

– Мне позвать доктора, сэр? – раздался голос Макдональда с порога. Костяшки пальцев, которыми он держался за дверь, белели сквозь натянутую кожу.

– Доктора звать уже поздно, боцман, – невозмутимо ответил Буллен. И тут выдержка ему изменила, и он взорвался: – Боже мой, мистер, да когда это наконец кончится?! Он мертв, вы же видите, он мертв. Что за… какому кровожадному чудовищу могло… почему они его убили, мистер? Почему им позарез нужно было его убить? С какой целью эти изверги, черт их раздери, решили его убить?! Молодой парень, едва не ребенок, кому этот юноша успел испортить жизнь? – Многое говорило о капитане Буллене по тому, что в тот момент ему даже в голову не пришло, что покойный приходился сыном председателю правления и генеральному директору «Блу мейл». До него это дойдет позже.

– Он умер по той же причине, что и Бенсон, – объяснил я. – Увидел лишнее. – Я опустился на колени и осмотрел спину и шею трупа. Никаких отметин. Я поднял голову и спросил: – Я могу его перевернуть, сэр?

– Что ж, хуже уже не сделаешь. – Со всегда красноватого лица Буллена сошли краски, губы сжались в тонкую жесткую линию.

Поднатужившись, я сумел худо-бедно перевернуть Декстера на бок. На проверку дыхания и пульса времени тратить не стал. Когда в тебя всадили три пули, о дыхании и пульсе можно смело забыть. А судя по белой форменной рубашке с тремя аккуратными дырочками, из которых выступила кровь и вокруг которых чернели следы пороха, в него действительно выстрелили трижды. Все три пулевых отверстия можно было накрыть игральной картой. Действовали наверняка. Я поднялся на ноги, перевел взгляд с капитана на боцмана, и обратился к Буллену:

– Это выдать за сердечный приступ уже не выйдет, сэр.

– В него выстрелили трижды, – буднично заметил Буллен.

– Мы имеем дело с маньяком, сэр. – Я смотрел на Декстера, не в силах отвести глаз от его лица, искаженного мучительной гримасой понимания того, что ты находишься на пороге смерти. – Любая из этих пуль могла оказаться смертельной. Но тот, кто его убил, решил это сделать трижды. Ему просто нравится нажимать на спусковой крючок и видеть, как пули впиваются в уже мертвое тело.

– Вы уж как-то очень спокойно об этом рассуждаете, мистер. – Буллен снова странно на меня посмотрел.

– А я спокоен, – парировал я и продемонстрировал Буллену свой пистолет. – Укажите мне на того, кто это сотворил, и он прочувствует на своей шкуре все, что испытал Декстер. В точности. И к чертям капитана Буллена и внутренний регламент. Вот как я спокоен.

– Извините, Джонни, – произнес капитан и уже более жестко добавил: – Никто ничего не слышал. Как так получилось, что никто ничего не слышал?

– Он стрелял в упор, возможно даже приставив ствол вплотную к телу. Это видно по следам сгоревшего пороха. Тогда звука выстрела могло быть почти не слышно. Кроме того, все указывает на то, что этот человек или люди – профессионалы. На оружии наверняка были глушители.

– Понятно. – Буллен повернулся к Макдональду. – Боцман, вы не могли бы вы позвать сюда Питерса? Прямо сейчас.

– Есть, сэр.

Макдональд повернулся, чтобы уйти, но тут поспешно вмешался я:

– Сэр, позвольте пару слов, прежде чем боцман уйдет.

– В чем дело? – В напряженном голосе капитана сквозило нетерпение.

– Вы будете отправлять радиограмму?

– Естественно, буду. Попрошу выслать нам навстречу парочку быстроходных патрульных катеров. С той скоростью, которую могут обеспечить их газотурбинные двигатели, они доберутся до нас к полудню. А так как я сообщу им, что за последние двенадцать часов у меня на борту совершены три убийства, они примчатся как миленькие. Хватит уже в игры играть, старший. Эти липовые похороны сегодня утром должны были усыпить подозрения убийц, чтобы они подумали, будто мы избавились от единственного доказательства их вины. И что мы в итоге получили? Еще одну жертву убийства.

– Ничего не выйдет. Теперь уже слишком поздно.

– Что вы хотите этим сказать?

– Убийца даже не потрудился вернуть крышку на место, перед тем как уйти, сэр. – Я кивнул на большой приемопередатчик: его металлическая крышка была сдвинута, а крепежные винты ослаблены. – Может, он спешил побыстрее отсюда убраться, может, просто знал, что нет смысла крепить ее обратно, – мы все равно рано или поздно узнаем, и скорее рано, чем поздно. – Я поднял крышку и отодвинулся в сторону, чтобы Буллен тоже мог посмотреть.

Сомневаться не приходилось: этим передатчиком больше никто и никогда не воспользуется. Внутри его была каша из разорванных проводов, погнутых железных деталей, разбитых конденсаторов и ламп. Тут хорошо поработали молотком. Гадать было нечего: молоток так и лежал среди мешанины искореженных обломков некогда мудреной начинки передатчика. Я поставил крышку на место.

– Есть аварийный передатчик, – хрипло выдавил из себя Буллен. – Там, в шкафчике под столом, с бензиновым движком. Он наверняка его не заметил.

Но убийца его очень даже заметил, он вообще был на редкость внимателен. И с молотком управляться умел. Во всяком случае, на аварийном передатчике он отвел душу даже больше, чем на основном, а вдобавок еще и движок уничтожил.

– Должно быть, наш приятель опять слушал свой приемник, – тихо заметил Макдональд. – Вот он и пришел, чтобы помешать приему радиограммы либо разбить аппаратуру, с тем чтобы больше никаких сообщений не поступало. Ему повезло: приди он чуть позже, радист бы уже вернулся на вахту, а снаружи мои люди вовсю надраивали бы палубу, и он ничего бы не смог сделать.

– По-моему, удача ему не нужна, – возразил я. – Он и так чертовски ловок. Не думаю, что можно было ожидать еще сообщений, которые его так беспокоили, но он решил перестраховаться. Он точно знал, что и Питерс, и Дженкинс присутствуют на похоронах, и, вероятно, убедился, что радиорубка заперта. Поэтому выждал, пока горизонт не расчистится, вышел на палубу, отпер рубку и зашел внутрь. А Декстер, к несчастью для себя, увидел, как он заходил.

– А что с ключом, мистер? – жестко спросил Буллен. – Ключ. Откуда он взялся?

– Сэр, помните радиотехника в Кингстоне, который проверял аппаратуру? – Еще бы он не помнил. Радиотехник позвонил на корабль и спросил, не требуется ли нам какой ремонт. И Буллен ухватился за это предложение как за небом ниспосланную возможность закрыть радиорубку и не принимать унизительные и приводящие в ярость сообщения из Лондона и Нью-Йорка. – Он провел там часа четыре. За это время можно провернуть что угодно. Он такой же радиотехник, как я – Дева Мария. У него с собой был массивный чемодан с инструментами, но единственным, так сказать, приспособлением, которым он воспользовался, была палочка сургуча, нагретая до нужной температуры. С ее помощью он сделал оттиск ключа. Но даже если он успел стащить ключ, а потом незаметно его вернуть, выпилить новый на месте он бы точно не смог. Эти американские замки слишком сложные. Потому могу предположить, что больше он там ничего не сделал.

И… мое предположение оказалось в корне неверным. Но мысль о том, что липовый радиотехник мог заниматься в радиорубке кое-чем еще, пришла мне в голову лишь много часов спустя. Она буквально лежала на поверхности, как я мог ее упустить? Пошевели я пару минут извилинами, сообразил бы непременно. Но прошло несколько часов, прежде чем я наконец все обмозговал, но к тому времени было уже слишком поздно. Слишком поздно для «Кампари», слишком поздно для его пассажиров и неимоверно поздно для значительной части его экипажа.

Среда, 19:45 – 20:15

В тот вечер у мистера Джулиуса Бересфорда не было оснований жаловаться на количество гостей – все до единого пассажиры лайнера явились на коктейльную вечеринку в честь дня рождения его супруги, и, насколько я мог видеть, все свободные от несения вахты офицеры «Кампари» тоже были там. Вечеринка определенно удалась: уже без четверти восемь гости держали в руке по второму коктейлю, а напитки, подаваемые в гостиной «Кампари», всегда разливались щедрой рукой.

Бересфорд с женой прогуливались по гостиной, беседуя по очереди со всеми гостями, и сейчас наступила моя очередь. Увидев, что они приближаются, я поднял бокал и сказал:

– Мои поздравления, миссис Бересфорд.

– Благодарю, молодой человек. Хорошо проводите время?

– Конечно. Как и все. И вам следует в первую очередь.

– Да-да. – В ее голосе слышались нотки сомнения. – Не уверена, что Джулиус поступил правильно. Все же прошло меньше суток…

– Если вы имеете в виду Бенсона и Браунелла, мэм, то напрасно переживаете. Вы поступили наилучшим образом. Уверен, каждый пассажир на борту благодарен вам за то, что вы помогаете вернуть жизнь на корабле в нормальное русло. Офицеры так точно.

– Как я тебе и говорил, дорогая. – Бересфорд похлопал жену по руке и посмотрел на меня. В уголках его глаз притаилась усмешка. – Моя супруга, как и дочь, безоговорочно доверяет вашему мнению, мистер Картер.

– Да, сэр. Не могли бы вы убедить свою дочь не заходить в офицерские помещения?

– Нет, – с сожалением ответил Бересфорд. – Это невозможно. Юная леди слишком своенравна, – ухмыльнулся он. – Готов поспорить, она даже не постучала.

– Не постучала. – Я посмотрел в другой конец гостиной, где мисс Бересфорд, глядя поверх бокала мартини на Тони Каррераса, пленяла его своими колдовскими глазами. Они определенно составляли великолепную пару. – Ей, уж извините, втемяшилась в голову навязчивая идея, будто на борту «Кампари» творится что-то неладное. Полагаю, печальные события вчерашнего вечера вывели ее из душевного равновесия.

– Естественная реакция. И вам удалось избавить ее… от этой навязчивой идеи?

– Кажется, да, сэр.

Последовала небольшая пауза, которую нетерпеливо прервала миссис Бересфорд:

– Джулиус, хватит уже ходить вокруг да около.

– Погоди, Мэри, я не думаю…

– Глупости! – отрезала миссис Бересфорд. – Молодой человек, знаете ли вы главную причину, по которой я отправилась в это путешествие? Не считая, конечно, – улыбнулась она, – великолепной кухни? Потому что меня об этом попросил мой муж. Ему хотелось получить еще одно мнение… на ваш счет. Как вам известно, Джулиус совершил несколько круизов на вашем корабле. И он, как говорится, положил на вас глаз, присмотрел для работы в своей организации. Могу сказать, что мой муж сделал свое состояние не столько собственным трудом, сколько грамотным подбором наемных работников. И еще ни разу не ошибся. Не думаю, что ошибается и сейчас. А у вас имеется еще одна особая рекомендация.

– Да, мэм, – вежливо отозвался я.

– Вы – единственный молодой человек в нашем окружении, который не стелется перед нашей дочерью, едва она появится на горизонте. Крайне весомое достоинство, уж можете мне поверить.

– Вы бы хотели поработать на меня, мистер Картер? – напрямую спросил Бересфорд.

– Был бы не прочь, сэр.

– Чудесно! – Миссис Бересфорд взглянула на мужа. – Вот и договорились…

– То есть вы принимаете мое предложение? – перебил жену Джулиус Бересфорд.

– Нет, сэр.

– Почему нет?

– Потому что вы занимаетесь сталью и нефтью. А я смыслю только в море и кораблях. Это две совершенно разные истории. У меня нет знаний, чтобы работать на вас, а в моем возрасте на учебу уйдет прорва времени. К тому же я бы никогда не согласился на работу, для которой мне не хватает знаний.

– Даже за двойную ставку? Или тройную?

– Я признателен за ваше предложение, сэр, говорю это искренне. Я действительно высоко его ценю. Но не все упирается в деньги.

– Что ж… – Бересфорды переглянулись. Похоже, мой отказ их не сильно расстроил, да и с чего бы? – Мы задали вопрос и получили ответ. Вполне справедливо, – заметил мистер Бересфорд и переменил тему. – Что думаете о моей маленькой победе? Сумел-таки вытащить сюда старика сегодня.

– Думаю, это очень любезно с вашей стороны. – Я бросил взгляд через всю гостиную на Сердана в его кресле-коляске с бокалом хереса в руке. На диванчике рядом сидели обе его сиделки. Каждая тоже с бокалом хереса. Было похоже, что старик оживленно беседует с капитаном. – Судя по всему, он живет совершеннейшим затворником. Трудно было его уговорить?

– Нисколько. Он был только рад приглашению. – Надо будет запомнить: из своей встречи с Серданом я вынес впечатление, что единственное, что могло его обрадовать в таком приглашении, так это возможность ответить на него грубым отказом. – Вы извините нас, мистер Картер? Нельзя оставлять гостей без внимания.

– Конечно, сэр. – Я отступил в сторону, давая супружеской паре пройти, но миссис Бересфорд остановилась прямо передо мной и загадочно улыбнулась:

– Вы, мистер Картер, на редкость твердолобый молодой человек. Не подумайте только, что я намекаю на ваше вчерашнее происшествие.

Они прошли дальше. Я смотрел им вслед, размышляя о разном, затем пересек гостиную, направляясь к фальшперегородке, скрывавшей служебный проход за стойку бара. Всякий раз, оказываясь здесь, я думал, что в моей руке вместо бокала уместнее бы смотрелся мачете, чтобы прорубить себе дорогу посреди зарослей цветов, рассаженных по кадкам кустов, кактусов и гирлянд ползучих и вьющихся растений, которые превращали этот бар в самый невероятный питейный уголок из тех, что можно найти на свете. Дизайнер интерьера вложил всю душу в это безобразие, но ему-то было проще, ему не нужно было в нем жить. Он-то, поди, каждый вечер возвращался в свой аккуратный домик в Южном Лондоне, к жене, которая бы мигом выставила его за дверь, если бы он попытался навести подобную красоту у себя дома. Но пассажирам, похоже, такое оформление нравилось.

Не слишком оцарапавшись, я пробрался за стойку и поприветствовал бармена:

– Как дела, Луи?

– Отлично, сэр, – натянуто отозвался Луи. Его лысина блестела от пота, а тонкие усики нервно подергивались. На борту творился непорядок, а непорядок Луи не любил. Немного оттаяв, он заметил: – Кажется, сегодня пьют гораздо больше обычного, сэр.

– Это пока, дальше будет хуже. – Я отошел к заставленным хрусталем полкам, откуда просматривалась внутренняя сторона барной стойки. – Не сказать, что вы удобно устроились.

– Господи, да какое там! – Боцману и правда было трудновато втиснуться со своими внушительными габаритами под барную стойку: он весь скрючился, упершись коленями в подбородок, зато с внешней стороны стойки увидеть его было решительно невозможно. – Жутко все затекло, сэр. Теперь, если понадобится, я даже пошевелиться не смогу.

– Да еще и алкогольные пары вокруг давят на психику, – сочувственно заметил я. Хладнокровие, которым я бравировал, было напускным. Я то и дело вытирал потные ладони о китель, но, как ни старался, сухими они не становились. Снова подошел к стойке. – Двойной виски, Луи. Большую порцию двойного виски.

Луи наполнил бокал и молча протянул его мне. Я поднес бокал к губам, потом опустил его под столешницу барной стойки, где вокруг него с благодарностью сомкнулась огромная лапища. Делая вид, что обращаюсь к Луи, я тихо произнес:

– Если потом капитан учует запах, можете сказать, что вас облил неуклюжий черт Луи. Я сейчас пойду прогуляюсь, Арчи. Если все пройдет по плану, вернусь через пять минут.

– А если нет? Если вы ошиблись?

– Да поможет мне Бог. Иначе старик точно отправит меня на корм акулам.

Я вышел из-за стойки и неторопливым шагов направился к двери. При этом обратил внимание на то, что Буллен пытается поймать мой взгляд, но сделал вид, будто ничего не замечаю: актером он был препаршивым. Я улыбнулся Сьюзен Бересфорд и Тони Каррерасу, достаточно вежливо кивнул старику Сердану, слегка поклонился двум его сиделкам – худая, отметил я, вернулась к своему вязанию, и, на мой взгляд, получалось у нее неплохо – и наконец достиг двери.

Оказавшись снаружи, я сразу же ускорил шаг. За десять секунд добрался до входа в пассажирские помещения палубы А. В середине длинного центрального коридора в своей кабинке сидел Уайт. Я быстро подошел к нему, поднял крышку его стола и достал четыре лежавших там предмета: револьвер системы Кольта, фонарик, отвертку и универсальный ключ. Кольт сунул за пояс, фонарик в один карман, отвертку в другой. Бросил взгляд на Уайта. Он на меня не смотрел. Уставился в угол своей кабинки, как будто меня не существовало. Руки крепко сцепил перед собой, как во время молитвы. Я надеялся, что молится он за меня. Но, даже будучи сцепленными, руки Уайта безудержно дрожали. Я промолчал и уже через десять секунд находился в каюте Сердана и его сиделок за запертой дверью. Поддавшись внезапному порыву, я зажег фонарик и обвел лучом дверь. Бледно-голубую дверь на фоне бледно-голубой переборки. С переборки свисала, на пару дюймов ниже верхнего края двери, бледно-голубая нитка. Разорванная бледно-голубая нитка – для того, кто ее повесил, неопровержимое доказательство непрошеного визита. Такая мера предосторожности меня волновала мало, беспокоило то, что кто-то, проникшись подозрениями, держался начеку. Это могло сильно усложнить нам жизнь. Возможно, нам все-таки стоило объявить о гибели Декстера.

Миновав спальню сиделок и гостиную, я прошел прямо в спальню Сердана. Шторы были задернуты, но свет включать я не стал: свет мог пробиться сквозь шторы, и, если жильцы этой каюты и впрямь были так подозрительны, как я думал, они могли заинтересоваться моим внезапным уходом и неожиданно нахлынувшим желанием прогуляться по палубе. Я прикрыл свет фонарика ладонью, оставив от него только маленький лучик, и поводил им по потолку. Вентиляционная шахта, подающая в помещения холодный воздух, проходила по всей длине судна, и одна из ее решеток находилась прямо над кроватью Сердана. Мне даже отвертка не понадобилась. Посветив фонариком внутрь, я увидел, как в глубине блеснуло что-то металлическое. Тогда я просунул за решетку два пальца и медленно и осторожно выудил загадочный объект наружу. Им оказалась пара наушников. Я снова заглянул внутрь. Провод от наушников заканчивался вилкой, которая была вставлена в розетку, врезанную в верхнюю стенку воздуховода. Прямо надо мной располагалась радиорубка. Я выдернул вилку, намотал провод на наушники и погасил фонарик.

Уайт был точно в том же состоянии, в каком я его оставил: все еще мелко дрожал, вибрируя, как камертон. Я поднял крышку стола, вернул на место ключ, отвертку и фонарик. Наушники оставил у себя. И револьвер.

Когда я вернулся в гостиную, гости уже были на третьем коктейле. Мне не нужно было пересчитывать пустые бутылки, чтобы это понять, – смех, оживленные разговоры, усилившийся шум являлись исчерпывающим доказательством. Капитан по-прежнему непринужденно беседовал с Серданом. Высокая сиделка по-прежнему вязала, а низенькая держала недавно наполненный бокал. Томми Уилсон держался бара. Я потер щеку, и он затушил сигарету, которую держал в руке. Я видел, как он сказал что-то Мигелю и Тони Каррерасам, – на расстоянии в двадцать футов, в поднявшемся гаме нельзя было расслышать ни слова. Тони Каррерас то ли удивленно, то ли вопросительно вздернул бровь. Затем все трое устроились за барной стойкой.

Я присоединился к капитану Буллену и Сердану. Пространные речи мне здесь были не помощники. Только последний идиот станет рисковать жизнью, разговаривая полунамеками с подобными типами.

– Добрый вечер, мистер Сердан, – поздоровался я и, вытащив левую руку из внутреннего кармана своего кителя, бросил наушники на его покрытые пледом колени. – Узнаёте?

Глаза Сердана распахнулись, и вдруг он резко рванулся вперед и вбок, словно пытаясь вырваться из осточертевшего ему кресла, но старый Буллен был начеку и оказался проворней. В обрушившийся на Сердана удар он вложил всю накопившуюся за последние сутки ярость и тревогу. Сердан перевалился через подлокотник кресла и тяжело рухнул на ковер.

Я не видел, как он упал, только слышал звук падения. Был слишком занят спасением собственной шкуры. Сиделка с бокалом хереса молниеносно, как кошка, выплеснула его содержимое мне в лицо в тот самый момент, когда Буллен врезал Сердану. Я бросился в сторону, чтобы уберечь глаза, и, падая, увидел, как высокая худая сиделка отбросила вязание и сунула руку в свою плетеную сумку.

Правой рукой я ухитрился выхватить кольт из-за пояса, прежде чем коснулся пола, и дважды нажал на спусковой крючок. В это же мгновение я врезался правым плечом в ковер и так и не понял, куда вошли мои пули. Мне тогда было все равно – такой острой оказалась боль, которая от удара отрикошетила в поврежденную шею. Потом в голове прояснилось, и я увидел высокую сиделку на ногах. Причем она не просто стояла, а вытянулась на цыпочках, резко наклонив вперед голову и ссутулившись, судорожно прижимая к животу побелевшие руки. Затем она качнулась вперед и пугающе неторопливо, как в замедленной съемке, повалилась на лежащего на полу Сердана. Вторая сиделка не сдвинулась с места, да и вряд ли планировала: кольт Буллена замер в каких-то шести дюймах от ее лица, а напряженный палец капитана покоился на спусковом крючке.

Грохот выстрелов моего тяжелого кольта, болезненно бьющий по барабанным перепонкам и едва не оглушительный в замкнутом пространстве, ограниченном металлическими переборками, наконец стих. Воцарившуюся мертвую тишину нарушил негромкий голос с шотландским акцентом, который ласково произнес:

– Одно лишнее движение – и пристрелю обоих.

Каррерасы, старший и младший, раньше, видимо, стоявшие спиной к стойке бара, теперь повернулись к ней вполоборота и не отрываясь смотрели на пистолет в руке Макдональда. Мигель Каррерас изменился в лице до неузнаваемости. Слетевшая с него маска лощеного, преуспевающего бизнесмена со светскими манерами обнажила нечто по-настоящему уродливое. Его правая рука, когда он резко повернулся, легла на стойку бара рядом с граненым графином. В тот вечер на Арчи Макдональде не было ни одной из его медалей, так что Каррерасу неоткуда было узнать о длинном и кровавом послужном списке боцмана, иначе он ни за что бы не попытался швырнуть графин Макдональду в голову. Реакция Каррераса была столь стремительной, движение столь неожиданным, что против любого другого его попытка увенчалась бы успехом. Но не против Макдональда. Каррерас не успел даже оторвать графин от стойки, а долю секунды спустя уже смотрел на кровавую массу, в которую превратилась его рука.

Во второй раз за несколько секунд гостиную сотряс пронзительный грохот выстрела, на этот раз он сопровождался звоном бьющегося и разлетающегося стекла. В наступившей следом тишине снова раздался голос Макдональда, который едва ли не с сожалением признался:

– Надо было вас пристрелить, но я страсть как люблю читать про судебные разбирательства о делах по убийствам. Лучше прибережем вас для палача, мистер Каррерас.

Я уже поднимался на ноги, когда кто-то из присутствующих разразился визгом. Гостиную заполнил отвратительный резкий звук, который подхватила еще какая-то женщина. Эта визжала протяжно, наподобие мчавшегося на всех парах экспресса, приближающегося к железнодорожному переезду. Мы были на пороге повальной истерики.

– Прекратите верещать! – прорычал я. – Слышите вы? Прекратите немедленно! Все уже закончилось.

Крики замолкли. Снова повисла тишина, неправдоподобная, противоестественная тишина, которая была немногим лучше предшествующего ей гвалта. И тут в мою сторону двинулся Бересфорд. Он был белым как простыня, слегка пошатывался и, хоть и пытался что-то сказать, только хватал ртом воздух. Трудно было упрекнуть его в слабости духа. В его налаженном, уютном мирке богатеев гостей вряд ли развлекали бы, усеивая пол бездыханными телами.

– Вы ее убили, Картер, – наконец выдавил он охрипшим напряженным голосом. – Вы ее убили. Я это видел. Мы все это видели. Беззащитную женщину! – Он впился в меня глазами. Судя по выражению его лица, предложение о работе безвозвратно осталось в прошлом. – Вы ее застрелили!

– Какую еще, к чертям собачьим, женщину! – свирепо огрызнулся я, наклонился, сдернул с сиделки шапочку, потом безжалостно содрал приклеенный парик и обнажил коротко, на военный манер, стриженные темные волосы. – Красотка, не правда ли? Прическа по последней парижской моде. А что до беззащитной… – Я схватил ее сумку, перевернул ту вверх дном, вытряхнул содержимое на ковер, нагнулся и поднял то, что когда-то являлось полноразмерным двуствольным ружьем. Сейчас от прежней длины стволов осталось не больше шести дюймов, а деревянное ложе было заменено на грубо выточенную пистолетную рукоятку. – Уже видели раньше что-нибудь подобное, мистер Бересфорд? Насколько мне известно, их придумали на вашей родине. Называется «уиппет» или что-то в этом роде. Стреляет свинцовыми пулями, и с того расстояния, с которого наша знакомая собиралась пустить его в ход, он проделал бы в моем животе внушительную дыру. Беззащитную! – Я повернулся к Буллену, все еще державшему на прицеле вторую сиделку. – Этот экземпляр тоже вооружен, сэр?

– Сейчас выясним, – сухо ответил Буллен. – Оружие при себе есть, приятель?

«Сиделка» выругалась по-английски, выплюнув пару слов низким глухим голосом. Буллен, не утруждая себя предупреждением, поднял кольт и ударил мужчину рукояткой пистолета в висок. Тот пошатнулся и начал заваливаться на бок. Я подхватил его, удерживая одной рукой, а другой разорвал платье спереди и из фетровой кобуры под мышкой вытащил короткоствольный автомат, после чего отпустил безвольное тело. Мужчина еще раз качнулся и рухнул на диванчик, с которого тут же скатился на пол.

– Это… это все было так необходимо? – по-прежнему охрипшим и напряженным голосом спросил Бересфорд.

– Всем отойти назад! – командирским тоном распорядился Буллен. – Встаньте у окон и держитесь подальше от этих двух дружков Каррерасов. Они крайне опасны и могут попытаться вами прикрыться. Макдональд, отличная работа. Но в следующий раз стреляйте на поражение. Это приказ. Всю ответственность беру на себя. Доктор Марстон, принесите, пожалуйста, все необходимое и займитесь рукой Каррераса. – Он дождался, пока Марстон выйдет, и с кривой улыбкой повернулся к Бересфорду. – Приношу извинения за то, что пришлось испортить вам вечер, мистер Бересфорд. Но уверяю вас, все это было совершенно необходимо.

– Но… рукоприкладство и… убийство…

– За последние сутки они убили трех моих людей.

– Они… Что?!

– Бенсона, Браунелла и четвертого помощника Декстера. Все они убиты. Браунелл задушен. Бенсон то ли задушен, то ли застрелен. Декстер лежит мертвый в радиорубке с тремя пулями в животе. Одному богу известно, сколько бы еще людей погибло, если бы присутствующий здесь старший помощник Картер до них не добрался.

Я обвел взглядом бледные, напряженные, все еще не верящие лица. Они пока еще до конца не осознавали, что говорил капитан. Потрясение, ужас, паника вытесняли у них из голов любые мысли. Должен признать, что лучше всех держался старик Бересфорд. Он смог сохранить ясную голову после невероятного зрелища: офицеры «Кампари» наставили оружие на таких же пассажиров, как и он.

– Но, капитан, как ко всему этому может быть причастен старый калека Сердан?

– По версии мистера Картера, Сердан вовсе не стар, просто загримирован под старика. По той же версии, если Сердан действительно калека и парализован ниже пояса, то, как только он очнется, вы станете свидетелем современного чуда исцеления. Насколько нам известно, Сердан, скорее всего, является главарем этой банды убийц. Но наверняка мы не знаем.

– Что же, во имя всего святого, им нужно?! – потребовал ответа Бересфорд.

– Именно это мы сейчас и выясним, – напряженно ответил Буллен и посмотрел на отца и сына Каррерасов. – Подойдите сюда оба!

Те подошли, за ними проследовали Макдональд и Томми Уилсон. Старший Каррерас пытался использовать платок, обмотанный вокруг простреленной ладони, чтобы остановить кровь, правда без особого успеха. В его глазах, перехвативших мой взгляд, полыхала ненависть. А вот Тони Каррерас, напротив, излучал спокойствие и безмятежность. Происходящее как будто его даже слегка забавляло. Я сделал мысленную пометку не спускать глаз с Тони Каррераса. Слишком уж он спокоен и расслаблен.

Они остановились в нескольких футах от меня.

– Мистер Уилсон, – позвал Буллен.

– Сэр?

– Возьмите обрез, принадлежавший нашему ныне покойному приятелю.

Уилсон взял оружие.

– Как думаете, сумеете с ним управиться? И не наводите этот чертов ствол на меня, – поспешно добавил он.

– Думаю, да, сэр.

– Хорошенько присмотрите за Серданом и его так называемой сиделкой. Если они попытаются что-нибудь выкинуть… – Окончание фразы многозначительно повисло в воздухе. – Мистер Картер, Каррерасы могут быть вооружены.

– Есть, сэр. – Я зашел Тони Каррерасу за спину, стараясь не оказаться на мушке у Буллена или Макдональда, ухватил мужчину за воротник пиджака и рывками стянул его с плеч до локтей.

– Похоже, вам не впервой заниматься подобными вещами, мистер Картер, – непринужденно заметил Тони Каррерас. Вот уж на редкость невозмутимый тип – как по мне, так даже чересчур невозмутимый.

– Спасибо телевидению, – объяснил я.

Слева под мышкой у него обнаружился пистолет. На нем была рубашка специального покроя с двумя накладками с левой стороны, спереди и сзади, так что нацепленная на него нагрудная кобура была совершенно незаметна. Тони Каррерас все отлично продумал.

Я прощупал его одежду, но, кроме пистолета, ничего не нашел. Все то же самое проделал с Мигелем Каррерасом, но тот, в отличие от сына, любезностью не лучился – возможно, из-за боли, которая причиняла ему простреленная рука. У него никакого оружия не оказалось. Может статься, потому Мигель Каррерас и был в этой компании за главного: ему и не нужен был пистолет, его статус позволял просто приказать убивать другим.

– Благодарю вас, – сказал капитан Буллен. – Мистер Каррерас, через несколько часов мы прибудем в Нассау. К полуночи на борту уже будет полиция. Вы предпочтете дать показания сейчас или дождетесь полиции?

– У меня не рука, а кровавое месиво, – хриплым шепотом проговорил Мигель Каррерас. – Указательный палец раздроблен, его придется ампутировать. Кому-то придется за это ответить.

– Приму это за ответ, – спокойно резюмировал Буллен. – Отлично. Боцман, четыре бросательных, будьте любезны. Я хочу, чтобы их скрутили как баранов.

– Есть, сэр! – Боцман сделал шаг вперед и застыл как вкопанный.

Сквозь открытую дверь донесся глухой дробный треск, в котором безошибочно угадывалась автоматная очередь. Звук, казалось, разносился откуда-то сверху, с мостика. А потом погас свет.

Среда, 20:30 – четверг, 10:30

Выжить-то я выжил, но вовсе не благодаря, а скорее вопреки обращению, которому подвергся по пути в судовой лазарет. Медотсек на «Кампари» находился по левому борту двумя палубами ниже гостиной. На втором трапе один из тащивших меня парней поскользнулся и упал, дальше у меня провал в памяти до того момента, когда я очнулся на койке.

Как и любой другой отсек «Кампари», лазарет обставили, не считаясь с расходами. Это было просторное помещение, двенадцать на шестнадцать футов, с привычным для этого судна персидским ковром во весь пол и стенами в пастельных тонах, украшенными фресками с изображениями катания на водных лыжах, плавания и прочих спортивных развлечений обладателей отличной физической формы и крепкого здоровья – хитрая задумка, призванная побудить у тех несчастных, кто попал на одну из трех коек лазарета, острое желание поскорее встать на ноги и немедля оттуда убраться. Идиллическую картину портили разве что сами койки, поставленные изголовьем к окнам: это были обычные железные больничные койки, единственной уступкой хорошему вкусу которых являлось то, что их выкрасили в те же пастельные тона, что и переборки. В дальнем от двери углу помещения стоял рабочий стол Марстона с парой стульев; ближе к двери вдоль внутренней переборки располагалась кушетка с регулировкой высоты, она использовалась при осмотре пациентов или, при необходимости, несложных хирургических манипуляциях. Дверь между кушеткой и столом вела в два помещения поменьше: кладовую для хранения медикаментов и зубоврачебный кабинет. Я знал это, потому что недавно проторчал в стоматологическом кресле с три четверти часа, пока Марстон занимался моим сломанным зубом. Воспоминание о пережитом там останется со мной до конца моих дней.

Сейчас все три койки были заняты. Капитан Буллен лежал на ближайшей к двери, боцман на соседней, а я в углу, напротив стола Марстона. Под всех нас были подложены клеенки. Марстон склонился над средней койкой, осматривая колено боцмана. Рядом с ним, держа поднос с лотками, тампонами, инструментами и бутылочками с какими-то неизвестными жидкостями, стояла Сьюзен Бересфорд. Смертельно бледная. Я смутно удивился, увидев ее здесь. На кушетке сидел молодой парень, которому явно не мешало бы побриться. Он был одет в зеленые брюки, зеленую, покрытую пятнами пота рубашку с погонами и зеленый же берет. Его глаза были полуприкрыты, от зажатой в углу рта сигареты спиралью вился дымок, рука сжимала автоматический карабин. Интересно, сколько молодчиков и с каким количеством автоматических карабинов было расставлено по всему «Кампари»? То, что на присмотр за троими увечными вроде меня, Макдональда и Буллена выделили отдельного человека, говорило либо о том, что людей у Каррераса имелось в избытке, либо о том, что он крайне опаслив. А может, и о том, и о другом.

– Что вы здесь делаете, мисс Бересфорд? – спросил я.

Вздрогнув, она подняла глаза, и инструменты на подносе в ее руках звякнули.

– Как же я рада! – произнесла девушка так искренне, словно и правда обрадовалась. – Я думала, я… Как вы себя чувствуете?

– Так же, как и выгляжу. Почему вы здесь?

– Потому что она мне нужна, – ответил за нее док, медленно выпрямился и потер поясницу. – Когда имеешь дело с подобными ранами, без помощника не обойтись. А медицинские сестры, это вам для справки, Джон, обычно молоденькие и женского пола. На «Кампари» таких всего две. Мисс Бересфорд и мисс Харкорт.

– Что-то я не вижу тут мисс Харкорт. – Я попытался представить себе роскошную молодую актрису в роли Флоренс Найтингейл[12], но мое воображение оказалось не в силах воспроизвести столь абсурдную картинку. Я даже не смог представить ее в этом образе на экране.

– Она тут была, – коротко бросил доктор. – Упала в обморок.

– Молодец! Как боцман?

– Я бы попросил вас помолчать, Джон, – строго сказал он. – Вы потеряли много крови и очень ослабли. Пожалуйста, поберегите силы.

– Как боцман? – повторил я.

Доктор Марстон вздохнул:

– С ним все будет в порядке. В том смысле, что опасности для его жизни нет. Должен отметить, что у боцмана поразительно толстый череп. Он его и спас. Сотрясение, конечно, имеется, но обошлось без трещин. Насколько я могу предположить. Без рентгена сказать трудно. Дыхание, пульс, температура, давление – ничто не указывает на серьезную травму мозга. Меня куда больше беспокоит его нога.

– Нога?

– Пателла. По-вашему, коленная чашечка. Полностью раздроблена, не восстановить. Сухожилия порваны, берцовая кость сломана. Ногу словно распилило пополам. Должно быть, в нее попало несколько пуль. Проклятые убийцы!

– Требуется ампутация? Вы же не думаете…

– Никакой ампутации. – Он раздраженно потряс головой. – Я удалил все осколки, которые смог найти. Придется либо сращивать кости, и тогда нога станет короче, либо накладывать металлическую пластинку. Пока рано говорить. Но одно могу сказать твердо: это колено сгибаться не будет.

– То есть он останется хромым? На всю жизнь?

– Мне жаль. Я знаю, вы близкие друзья.

– Значит, с морем для него покончено?

– Мне жаль, – повторил Марстон. Если забыть о его врачебной несостоятельности, док все же был довольно славным стариканом. – Теперь ваша очередь, Джон.

– Хорошо. – Эта перспектива меня не радовала. Я посмотрел на охранника. – Эй, ты! Да, ты. Где Каррерас?

– Сеньор Каррерас? – Парень бросил окурок на персидский ковер и затушил его каблуком ботинка. Лорда Декстера хватил бы удар при этом зрелище. – Не мое дело знать, где сеньор Каррерас.

Ну вот и разобрались. Он говорит по-английски. В тот момент меня меньше всего занимало местоположение Каррераса. Марстон достал свои большие ножницы и приготовился разрезать на мне брючину.

– А капитан Буллен? – спросил я. – Какие у него шансы?

– Не знаю. Он сейчас без сознания. – Док замялся. – У него два ранения. Одна пуля прошла навылет чуть ниже плеча, разорвав грудную мышцу. Другая попала в правую половину груди еще пониже, сломала ребро, а потом, видимо, пробила верхушку легкого. Пуля застряла в теле, почти наверняка в районе лопатки. Возможно, мне придется оперировать, чтобы ее извлечь.

– Оперировать… – При одной только мысли о том, как старина Марстон будет копаться в теле лежащего без сознания Буллена, мне совсем поплохело. Сглотнув слова, рвавшиеся с языка, я продолжил: – Оперировать? Вы готовы пойти на столь серьезный риск и поставить на карту профессиональную репутацию, которую завоевывали всю жизнь?

– На кону человеческая жизнь, Джон, – торжественно провозгласил док.

– Но возможно, вам придется вскрывать грудную клетку. Это серьезная операция, доктор Марстон. Без ассистентов, без квалифицированных медсестер, без опытного анестезиолога, без рентгена. А вдруг вы вынете пулю, которая закупоривает смертельно опасный разрыв в легком или плевре, или как там у вас это называется. Кроме того, пуля могла непредсказуемо отклониться. – Я глубоко вздохнул. – Доктор Марстон, мне не выразить всю глубину своего уважения и восхищения вами за то, что вы допускаете саму мысль об оперировании в таких невозможных условиях. Но пойти на этот риск вы, увы, не сможете. Доктор, до тех пор пока капитан не сможет снова исполнять свои обязанности, командование «Кампари» переходит ко мне. Во всяком случае, номинально, – с горечью добавил я. – И я категорически запрещаю вам брать на себя ответственность за проведение операции в столь неподходящих условиях. Вы тому свидетель, мисс Бересфорд.

– Что ж, Джон, возможно, вы и правы, – веско уронил Марстон. Он вдруг помолодел лет на пять. – Наверное, правы. Но чувство долга велит мне…

– Оно делает вам честь, доктор. Но вспомните обо всех тех, кто носит пулю в груди еще с Первой мировой и не спешит на тот свет.

– Да, есть такое дело, есть… – (Мне редко доводилось видеть столь явное облегчение.) – Ну так что, дадим шанс природе?

– Капитан Буллен здоров как бык. – По крайней мере, у старика теперь появился шанс выкарабкаться. Я почувствовал себя так, будто спас его от неминуемой гибели, и обессиленно произнес: – Вы были правы, доктор. Боюсь, я что-то разболтался. Будьте добры, налейте мне воды, пожалуйста.

– Конечно, мой мальчик, конечно. – Он принес воды, проследил, как я пью, и уточнил: – Ну как, полегчало?

– Спасибо, – слабо прошелестел я и несколько раз шевельнул губами, будто силясь сказать что-то еще, но слова не шли. Встревожившись, Марстон приблизил ухо к моему рту в попытке разобрать, что я стараюсь сказать, и я медленно и отчетливо прошептал: – Бедренная кость у меня цела, но сделайте вид, будто она перебита.

Он изумленно вытаращил на меня глаза, приоткрыл было рот, но вовремя одумался и снова его закрыл. Не такой уж наш старикан тугодум. Он слегка кивнул и поинтересовался:

– Я могу начинать?

И он начал. Сьюзен Бересфорд ему ассистировала. Внешне моя нога напоминала кровавое месиво, но на деле все было не так уж страшно. Одна пуля прошла навылет, две другие оставили лишь неглубокие рваные раны с внутренней стороны бедра, именно они так сильно и кровоточили. Все время, пока он работал, доктор Марстон без устали комментировал для охранника глубину и тяжесть моих ранений. Не знай я, что он просто так гладко врет, точно бы решил, что моя песенка спета. Уж охранника он определенно должен был убедить. Промыв и перевязав раны – эту экзекуцию я перенес стоически только потому, что не хотел сорваться на крик в присутствии Сьюзен Бересфорд, – доктор наложил на ногу лонгет и зафиксировал его повязкой. Проделав это, он положил мою ногу на стопку подушек, зашел в кладовую и вернулся с парочкой шкивов, куском проволоки, на конце которого болтался тяжелый груз, и кожаным ремешком. Ремешок он застегнул на моей левой лодыжке.

– Это еще зачем?! – возмутился я.

– Попрошу не забывать, что я офицер медицинской службы, – одернул меня док. При этом его левое веко немного, но многозначительно опустилось. – Для вытяжения, мистер Картер. Вы же не хотите, чтобы одна из ваших ног навсегда осталась короче другой?

– Прошу прощения, – пробормотал я. Возможно, я слегка недооценивал старину Марстона. Ничто и никогда не заставит меня изменить свое мнение о нем как о враче, но в остальном он был далеко не промах. Первым делом такой человек, как Каррерас, поинтересовался бы, почему это пациент с переломом ноги не лежит на вытяжении. Марстон ввинтил два крюка в отверстия в подволоке[13], пропустил через них проволоку, прикрепил ее свободный конец к ремешку. Лежать в этом положении оказалось не слишком удобно. Затем он поднял отрезанную брючину, удостоверился, что охранник на него не смотрит, плеснул на нее немного воды и выжал над моими повязками. Даже самому себе я был вынужден признаться в том, что редко видел более убедительное зрелище полностью и с такой тщательностью обездвиженного пациента.

Док закончил как раз вовремя. Они со Сьюзен Бересфорд уже складывали все на место, когда открылась дверь и вошел Тони Каррерас. Он медленно и внимательно обвел взглядом Буллена, Макдональда и меня – такой человек каждую мелочь подметит – и приблизился к моей койке.

– Добрый вечер, Картер, – любезно поздоровался он. – Как ваше самочувствие?

– Где же ваш кровожадный папаша? – в ответ поинтересовался я.

– Кровожадный папаша? Вы несправедливы к моему отцу. В данный момент он спит. Его рука причиняла ему сильную боль, после того как Марстон с ней закончил. – (По мне, так совсем неудивительно.) – Поэтому ему дали снотворное. На славном «Кампари» все готово к наступлению ночи, капитан Тони Каррерас принял управление кораблем на себя. Можете спать спокойно. Вам будет интересно узнать, что радиолокатор только что засек Нассау по левому борту впереди траверза, или как вы там в навигации выражаетесь. Выходит, вы все-таки не стали водить нас за нос с этим курсом.

Я хмыкнул и отвернулся. Каррерас подошел к Марстону:

– Как они, доктор?

– А как они, по-вашему, могут быть после того, как ваши головорезы изрешетили их пулями? – с горечью спросил Марстон. – Капитан Буллен на грани жизни и смерти, прогнозов не строю. Макдональд, боцман, жить будет, но ногу согнуть уже никогда не сможет и на всю жизнь останется калекой. У старшего помощника сложный перелом бедренной кости. Она совершенно раздроблена. Если в течение пары дней мы не доставим его в больницу, он тоже останется хромым, да так, что ходить будет с большим трудом.

– Мне искренне жаль, – будто бы не рисуясь, произнес Тони Каррерас. – Убивать и калечить достойных людей – непростительная расточительность. Ну, скажем, почти непростительная. Но некоторые обстоятельства оправдывают и ее.

– Ваше человеколюбие делает вам честь, – съязвил я со своей подушки.

– Мы же цивилизованные люди, – заявил он.

– И блестяще это доказали. – Я изогнулся, чтобы посмотреть на него. – Но все же могли выказать хоть немного уважения к тяжелобольному.

– В самом деле? – Брови он поднимал эффектно.

– В самом деле. Взять хотя бы вашего Дэниела Буна[14]. – Я кивнул на охранника с автоматом. – Вы разрешаете своим людям курить на посту?

– Хосе? – улыбнулся он. – Хосе – заядлый курильщик. Заберите у него сигареты, и он сразу же объявит забастовку. Он же, знаете ли, не в Гренадерской гвардии служит. С чего вдруг такое беспокойство?

– Вы слышали, что сказал доктор Марстон. Капитан Буллен. Он в критическом состоянии, у него пробито легкое.

– А, я, кажется, понял. Вы согласны, доктор?

Я затаил дыхание. Скорее всего, старина не имеет ни малейшего представления, о чем мы тут говорим. Но я опять недооценил его смекалку.

– Для человека с пробитым легким, – веско произнес он, – нет ничего хуже прокуренного воздуха.

– Понятно. Хосе! – Каррерас быстро сказал что-то охраннику по-испански, тот беззлобно усмехнулся, поднялся и направился к двери, прихватив по пути стул. Дверь за ним закрылась.

– Никакой дисциплины, – вздохнул Тони Каррерас. – То ли дело смена караула у Букингемского дворца. Загляденье! А этот вон в наряде на стуле прохлаждается. Боюсь, сказываются наши латиноамериканские корни. Но предупреждаю: часовой он все равно отличный. Не вижу ничего страшного, если он покараулит снаружи, разве что вы решите выпрыгнуть в море через иллюминатор – хотя вы явно не в том состоянии, чтобы выкинуть что-нибудь подобное, – так что неприятностей от вас ожидать не приходится. – Он помолчал, оценивающе меня разглядывая. – Что-то вы совсем не любопытны, мистер Картер. На вас не похоже. Наводит, знаете ли, на подозрения.

– А чего любопытствовать? – проворчал я. – Нечего тут любопытствовать. Сколько у вас вооруженных отморозков на борту «Кампари»?

– Сорок. Неплохо, да? Правда, в строю сейчас тридцать восемь. Одного убил капитан Буллен, другому вы серьезно повредили руку. Где вы научились так стрелять, Картер?

– Просто повезло. Сердан уже пришел в себя?

– Да, – коротко ответил Каррерас. Похоже, он не хотел говорить о Сердане.

– Это он убил Декстера? – упорствовал я.

– Нет. Вернер, сиделка. Тот, которого вы убили сегодня вечером. – Смерть одного из коллег до странного мало волновала этого самопровозглашенного гуманиста. – Униформа стюарда и поднос с едой на уровне лица. Ваш старший стюард, Уайт, дважды с ним столкнулся и ничего не заподозрил. Разумеется, тот не приближался к Уайту больше чем на тридцать футов. А Декстеру просто не повезло заметить, как этот стюард отпирает радиорубку.

– Предполагаю, Браунелла прикончило это же самое гнусное отродье?

– И Бенсона. Бенсон наткнулся на него, когда тот выходил из радиорубки, после того как расправился с Браунеллом, и схлопотал пулю. Вернер собирался сбросить его прямо за борт, но прямо под ним оказался кое-кто из членов команды. Тогда он поволок его к левому борту. Внизу снова были люди. Поэтому он освободил ящик для хранения спасательных жилетов и затолкал внутрь Бенсона. – Каррерас ухмыльнулся. – Теперь уже вам не повезло встать возле того ящика около полуночи прошлой ночью, когда мы отправили Вернера избавиться от тела.

– А кому в голову пришло подослать липового радиотехника в Кингстоне, чтобы тот просверлил отверстия из радиорубки в вентиляционную шахту и подключил наушники в каюте Сердана к радиоприемнику? Сердану, вашему папаше или вам?

– Отцу.

– А задумка с троянским конем? Тоже вашему отцу?

– У него выдающийся ум. Теперь я понимаю, почему вы не любопытствовали. Вы всё знали.

– Догадаться было нетрудно, – признался я устало. – Только время уже было упущено. По большому счету все наши неприятности начались в Каррачио. Те огромные контейнеры мы погрузили именно в Каррачио. Теперь мне понятно, почему так перепугались грузчики, когда один из контейнеров едва не выскользнул из строп. Теперь мне понятно, почему вашему папаше было так чертовски необходимо осмотреть трюм – не для того, чтобы отдать дань уважения лежащим в гробах покойникам, а для того, чтобы посмотреть, смогут ли его люди выбить стенки контейнеров. А прошлой ночью они выбрались из контейнеров и взломали люк. Сколько человек на контейнер, Каррерас?

– Двадцать. Бедняги как сельди в бочки набились. Думаю, последние сутки тяжко им дались.

– Двадцать. Это два контейнера. А мы погрузили четыре. Что в остальных?

– Оборудование, мистер Картер, просто оборудование.

– А вот на один счет все же позвольте полюбопытствовать.

– Да?

– Зачем надо было проливать столько крови? Ради похищения? Выкупа?

– Я не имею права обсуждать с вами подобные дела, – усмехнулся он. – По крайней мере, пока. Вы останетесь здесь, мисс Бересфорд, или хотите, чтобы я… э-э… проводил вас к родителям в гостиную?

– Пожалуйста, оставьте юную леди, – вмешался Марстон. – Она поможет мне нести круглосуточное дежурство у постели капитана Буллена. Ему в любой момент может стать хуже.

– Как пожелаете. – Он поклонился Сьюзен Бересфорд. – Доброй всем ночи.

Дверь за ним закрылась.

– Так вот как они попали на борт! – воскликнула Сьюзен Бересфорд. – И как вы только догадались?

– Как догадался? Не думали же вы, что они спрятали сорок человек в трубу нашего парохода? Как только мы сообразили, что здесь замешаны Каррерас и Сердан, все стало яснее ясного. Они поднялись на борт в Каррачио. И те огромные контейнеры тоже. Сколько два и два ни складывай, мисс Бересфорд, всегда получается четыре. – Она вспыхнула и одарила меня укоризненным взглядом, который я проигнорировал. – Теперь вы оба понимаете, что это значит?

– Пусть старший помощник сам все расскажет, доктор, – язвительно попросила мисс Бересфорд. – Он просто умирает от желания нас просветить.

– Это значит, что за всем этим кроется что-то очень и очень серьезное, – медленно проговорил я. – Все грузы, за исключением их перемещения через свободные порты и перегрузки с судна на судно – что не наш случай, – подлежат проверке таможенными службами. Эти контейнеры прошли досмотр в Каррачио. Следовательно, таможня знала об их содержимом, что несколько объясняет нервозность нашего агента. Но таможня их пропустила. Почему? Потому что имела соответствующий приказ. А кто отдает им приказы? Правительство. Кто приказывает правительству? Кто, как не генералиссимус? В конце концов, он и есть правительство. Генералиссимус за всем этим и стоит, – задумчиво произнес я. – А все мы знаем, что он отчаянно нуждается в деньгах. Интересно, интересно…

– Что вам интересно? – спросил Марстон.

– Сам пока не знаю. Скажите-ка, доктор, есть ли у вас здесь возможность приготовить чай или кофе?

– А вы, мой мальчик, видели когда-нибудь лазарет, где такой возможности нет?

– Чудесная мысль! – обрадовалась Сьюзен Бересфорд и тут же вскочила. – Я бы с удовольствием выпила чашечку чая.

– Кофе.

– Чая.

– Кофе. Сделайте одолжение больному человеку. Это будет ценный опыт для вас, мисс Бересфорд. Я имею в виду, самой приготовить кофе. Сначала надо наполнить кофейник водой…

– Прошу, больше ни слова. – Она подошла к моей койке и посмотрела на меня немигающим взглядом. Ее лицо ничего не выражало. – У вас короткая память, мистер Картер. Я ведь позавчера уже извинилась перед вами. Припоминаете?

– Припоминаю, – признал я. – Прошу прощения, мисс Бересфорд.

– Сьюзен, – улыбнулась она. – Если вы все-таки хотите выпить свой кофе.

– Это шантаж.

– Ох, ради всего святого, да уже зовите ее Сьюзен, если ей так хочется, – раздраженно вмешался в наш разговор доктор Марстон. – Какая разница?

– Ну, раз доктор настаивает… – покорно согласился я. – Ладно, Сьюзен, тогда принесите больному его кофе. – Обстоятельства едва ли можно было назвать нормальными. Я всегда смогу вернуться к прежнему обращению позже.

Прошло пять минут, и она принесла кофе. Я бросил взгляд на поднос и возмутился:

– Что? Только три чашки? Должно быть четыре.

– Четыре?

– Четыре. Три для нас и одна для нашего приятеля за дверью.

– Нашего приятеля… Вы имеете в виду охранника?

– А кого же еще?

– Вы сошли с ума, мистер Картер?

– Справедливости ради, – пробормотал Марстон, – он теперь для вас Джон.

Сьюзен смерила его холодным взглядом, с вызовом посмотрела на меня и ледяным тоном осведомилась:

– Вы сошли с ума? С чего я вдруг буду угощать кофе этого головореза? Ничего такого я делать не собираюсь.

– Наш старший помощник всегда знает, что делает, – ловко, хотя и неожиданно, поддержал меня Марстон. – Пожалуйста, сделайте, как он просит.

Она налила чашку кофе, вышла с ней за дверь и через несколько секунд вернулась.

– Взял? – спросил я.

– Не то слово. Похоже, он весь день почти ничего не пил.

– Охотно в это верю. Сомневаюсь, что банкетный сервис в контейнерах был на высоте. – Я взял предложенную мне чашку кофе, осушил ее и поставил на поднос. На вкус кофе был именно таким, каким и должен быть.

– Ну и как? – поинтересовалась Сьюзен.

– Превосходно. Безоговорочно отказываюсь от своих подозрений в том, что вы даже воду вскипятить не в состоянии.

Они с Марстоном переглянулись, и доктор уточнил:

– На сегодня с планами и тревогами покончено, Джон?

– Ненадолго. Я просто хочу хорошенько выспаться.

– Именно поэтому я добавил в ваш кофе мощного снотворного. – Он задумчиво на меня посмотрел. – У кофе имеется замечательное свойство перебивать любой посторонний вкус, не так ли?

Я знал, что он имеет в виду, и он знал, что я знаю, что он имеет в виду.

– Доктор Марстон, похоже, я здорово вас недооценивал, – признался я.

– Похоже на то, Джон, – весело сказал он. – Похоже на то.

Четверг, 16:00 – 22:00

Когда я проснулся, время перевалило далеко за полдень – было около четырех часов. До захода солнца оставалось еще добрых четыре часа, но в лазарете уже горел свет, а небо за окном было темным, почти ночным. Мрачные черные тучи проливались косыми струями ливня, и даже через закрытые двери и иллюминаторы прорывался высокий тонкий звук, напоминавший не то вой, не то свист штормового ветра, треплющего такелаж.

«Кампари» приходилось несладко. Он по-прежнему шел быстро, непростительно быстро для таких погодных условий, пробиваясь сквозь мощные волны, накатывающиеся на правый борт. Я был совершенно уверен, что волны эти были не девятибалльными и даже не слишком большими для тропического шторма. «Кампари» едва не разрывало на части, потому что судно шло на огромной скорости при сильном волнении с кормовых курсовых углов. Волны яростно пытались заставить корабль двигаться по спирали, ставя целостность его корпуса под серьезную угрозу. С регулярностью метронома «Кампари» врезался правым бортом в поднимающуюся волну, задирал нос и кренился на левый борт, взбираясь на нее, застывал, словно в нерешительности, затем резко клевал носом и кренился вправо, соскальзывая вниз с гребня уходящей волны, чтобы снова с неистовым содроганием воткнуться во вздымающуюся стену следующей. Столкновение с волной сопровождалось конвульсивной тряской, от которой «Кампари» весь – каждый лист обшивки, каждый винтик – еще несколько секунд дрожал как в припадке. Вне всякого сомнения, работники верфи на реке Клайд, построившие «Кампари», проделали отличную работу, но они никак не могли учесть, что их творение может попасть в руки маньяков. Даже у стали есть предел прочности.

– Доктор Марстон, – подал я голос. – Попробуйте связаться с Каррерасом по телефону.

– Ага, проснулись, значит? – покачал он головой. – С час назад я разговаривал с ним лично. Он на мостике и говорит, что останется там на всю ночь, если понадобится. И скорость он больше снижать не будет: сказал, что и так уже сбросил ход до пятнадцати узлов.

– Совсем спятил. Слава богу, что есть стабилизаторы. Не будь их, мы бы тут уже сальто крутили.

– И долго они протянут в таких условиях?

– Не думаю. Как там капитан с боцманом?

– Капитан пока спит, все еще бредит, но дышит легче. А нашего доброго друга Макдональда можете спросить сами.

Я изогнулся на своей койке. Боцман и в самом деле не спал и глядел на меня с ухмылкой.

– Раз уж вы оба проснулись, не будете возражать, если я покемарю с часок в кладовой? – спросил Марстон. – Мне бы не помешало немного вздремнуть.

Судя по его внешнему виду, доктор не соврал: он выглядел бледным и вконец измученным.

– Мы позовем вас, если что-то пойдет не так. – Я проводил его взглядом и обратился к Макдональду: – Любите же вы поспать.

– Такой вот я отъявленный лодырь, мистер Картер, – улыбнулся он. – Все порывался встать, но доктор был против.

– Удивлены? Вы хоть знаете, что у вас разбита коленная чашечка и вы еще много недель не сможете нормально ходить? – Он никогда не будет нормально ходить.

– Да, неудобно получается. Доктор Марстон тут рассказывал мне об этом парне Каррерасе и его планах. Полоумный мужик.

– Это да, но, полоумный он или нет, что может его остановить?

– Может, погода. Она разыгралась не на шутку.

– Погода его не остановит. Он упертый как баран. Но я попробую рискнуть и сделать это сам.

– Вы? – воскликнул Макдональд и тут же перешел на шепот. – Вы?! С раздробленным бедром? Да как вы только…

– Оно не раздроблено. – Я рассказал ему об обмане. – Думаю, я смогу передвигаться самостоятельно, если не придется никуда карабкаться.

– Понятно. И каков план, сэр?

Я изложил ему свой план. Он решил, что я такой же чокнутый, как и Каррерас, и изо всех сил пытался меня отговорить, но в конечном счете смирился и даже внес свои предложения. Мы как раз вполголоса их обсуждали, когда дверь в лазарет распахнулась, охранник провел Сьюзен Бересфорд внутрь и вышел, закрыв за собой дверь.

– Где вы были весь день? – обвиняющим тоном спросил я.

– Я видела пушки. – Она выглядела бледной и усталой и как будто бы позабыла о том, что рассердилась на меня за сотрудничество с Каррерасом. – Большую он установил на корме, а поменьше – на носу. Сейчас они накрыты брезентом. Я весь день провела с мамой, папой и другими.

– А как там наши пассажиры? – поинтересовался я. – Бесятся, что их заманили в ловушку, или в восторге от бесплатного развлечения, предоставленного им на «Кампари», – захватывающего приключения, о котором они будут вспоминать до конца своих дней? Уверен, большинство из них испытывают немалое облегчение оттого, что Каррерас не требует за них выкупа.

– Большинству из них все равно, – ответила она. – Они так мучаются от морской болезни, что им безразлично, будут они жить или умрут. Я и сама чувствую себя примерно так же.

– Привыкнете, – безжалостно заметил я. – Хочу, чтобы вы кое-что для меня сделали.

– Да, Джон? – Покорность в ее негромком голосе, вызванная на деле усталостью, обращение по имени могли вызвать неуместный интерес боцмана, но, когда я бросил на него взгляд, он оказался занят изучением переборки, на которой решительно нечего было рассматривать.

– Получите разрешение сходить к себе в каюту. Скажите, что идете за одеялами, потому что очень замерзли здесь прошлой ночью. Засуньте смокинг вашего отца между одеял. Только не летний, а темный. И ради бога, убедитесь, что за вами не следят. У вас найдется темное платье?

– Темное платье? – нахмурилась она. – Зачем…

– Боже мой! – раздраженно прошептал я. Снаружи слышался приглушенный гул голосов. – Отвечайте!

– Есть черное коктейльное платье…

– Захватите и его.

Она пристально на меня посмотрела:

– Не могли бы вы все же объяснить мне…

Дверь открылась, и вошел Тони Каррерас, с легкостью удерживая равновесие на качающейся палубе. Под мышкой он держал забрызганную дождем карту.

– Всем доброго вечера. – Тон его был бодрым, но вместе с тем выглядел он довольно бледным. – Картер, у меня для вас небольшое поручение от моего отца. Сегодняшние координаты «Форта Тикондерога» на восемь утра, полдень и четыре часа дня. Нанесите их на карту и удостоверьтесь, что «Тикондерога» держится расчетного курса.

– Речь идет о корабле, который мы должны перехватить?

– Еще какие вопросы?

– Но… координаты, – растерялся я. – Координаты корабля… Откуда, черт возьми, они вам известны?! Только не говорите мне, что «Тикондерога» сама вам их передает. Неужто радисты на этом судне…

– Мой отец думает обо всем, – спокойно прервал меня Тони Каррерас. – Обо всем без преувеличения. Я уже говорил вам, что он выдающийся человек. Вы знаете, что мы собираемся попросить экипаж «Тикондероги» передать нам содержимое своих трюмов. Думаете, мы хотим, чтобы они отправили сигнал бедствия, когда дадим по ним предупредительный выстрел? С радистами «Тикондероги» произошел небольшой несчастный случай, перед тем как судно покинуло Англию, и их пришлось заменить на, скажем так, более подходящих специалистов.

– Небольшой несчастный случай? – медленно переспросила Сьюзен. Из-за морской болезни и переживаний ее лицо было белее бумаги, но я видел, что Каррераса она не боится. – Что за несчастный случай?

– Что-то вроде того, что может приключиться с каждым из нас, мисс Бересфорд. – Тони Каррерас продолжал улыбаться, но как-то разом вдруг растеряв все свое мальчишеское обаяние. С его лица, как будто бы утратившего всякое выражение, смотрели странным образом помертвевшие глаза. – Ничего серьезного, уверяю вас. – (В том смысле, что убиты они были не более одного раза.) – Один из замены не только радист, но и отменный штурман. Мы не видели причины, почему нам не следует воспользоваться этим обстоятельством и отказаться иметь постоянный доступ к информации о местоположении «Тикондероги». Она обновляется в начале каждого часа.

– Ваш отец ничего не оставляет на волю случая, – признал я. – За тем исключением, что ему, похоже, приходится полагаться на меня как на единственного квалифицированного штурмана на этом корабле.

– Он не знал – мы не могли предусмотреть того, – что все остальные офицеры «Кампари» окажутся столь… э-э… безрассудными. Мы оба, что мой отец, что я, питаем отвращение к убийству любого рода. – И снова эта убедительная нотка искренности в голосе, но я начал подозревать, что она продукт извращенного разума. – Мой отец и сам неплохой штурман, но он, к сожалению, сейчас очень занят. Так уж случилось, что он среди нас единственный обладатель профессиональных навыков в мореплавании.

– А что, среди ваших людей таких больше нет?

– Увы, нет. Но зато они отлично справляются с задачей присматривать за тем, чтобы профессиональные моряки – ваши люди – выполняли свои обязанности как положено.

Отрадно было слышать. Если Каррерас будет продолжать и дальше так гнать «Кампари» в штормовых условиях, крайне туго придется на борту практически каждому, кто не является профессиональным моряком. Это может облегчить мне мою ночную вылазку.

– А что вы собираетесь делать с нами после того, как наложите лапу на это проклятое золото? – поинтересовался я.

– Перегоним вас всех на «Тикондерогу», – лениво ответил он. – Что еще?

– Неужели? – усмехнулся я. – Чтобы мы могли тут же сообщить на все корабли, что «Кампари» был…

– Да сообщайте кому хотите, – благодушно разрешил он. – Думаете, мы совсем без мозгов? Мы бросим «Кампари» в то же утро. Нас уже ждет другое судно. Повторяю: Мигель Каррерас думает обо всем.

Я промолчал и сосредоточился на картах, а Сьюзен тем временем попросила разрешения принести одеяла. Он с улыбкой предложил ее проводить, и они ушли вместе. Когда через пять минут они вернулись, я уже нанес координаты на карту и убедился, что «Форт Тикондерога» действительно следует намеченным курсом. Я отдал карту Каррерасу, он поблагодарил меня и ушел.

Четверг, 22:00 – полночь

Из-за кромешной темноты, изредка прорезаемой вспышками молний, моей больной ноги, жестокой качки и необходимости соблюдать предельную осторожность нам понадобилось целых пятнадцать минут, чтобы добраться до четвертого трюма, расположенного в глубине юта. И когда мы наконец оказались на месте, откинули брезент, сняли пару баттенсов и заглянули вниз, в мрачные глубины, я уже был не рад, что мы там оказались.

По дороге я захватил из кладовой боцмана не только несколько инструментов, но и электрический фонарь, и, хотя света он давал немного, этого было достаточно, чтобы увидеть, какой кавардак творится в четвертом трюме. По выходе из Каррачио я распорядился закрепить грузы, но не рассчитывал на штормовые условия по той веской причине, что всякий раз, как только погода портилась, «Кампари» неизменно направлялся в противоположную сторону.

Но сейчас Каррерас вел корабль к сердцу урагана и либо не побеспокоился, либо забыл распорядиться об усиленном креплении грузов. Почти наверняка забыл: четвертый трюм, мягко говоря, представлял угрозу для жизни всех на борту, в том числе Каррераса и его людей. По меньшей мере дюжина тяжелых контейнеров, вес пары которых, а то и одного, исчислялся тоннами, сорвалась с креплений и теперь каталась по полу трюма, следуя за креном «Кампари» и попеременно влетая то во все еще держащиеся в креплениях грузы в кормовой части трюма, то в переднюю переборку. Можно было смело предположить, что переборке это на пользу не шло. Стоило «Кампари» сменить килевую качку на бортовую, что, весьма вероятно, произошло бы по мере приближения к центру урагана, эта внушительная, ездящая туда-сюда масса начала бы биться о борта корабля. Погнутые листы обшивки, сорванные заклепки и неустранимая течь были лишь вопросом времени.

Дальше – хуже: люди Каррераса не потрудились убрать сломанные стенки деревянных ящиков, в которых они и оружие были погружены на борт. Теперь эти обломки тоже ездили по дну трюма при каждом наклоне корабля, ломались дальше и постепенно уменьшались в размерах, оказываясь между катающимися контейнерами, переборками, пиллерсами[15] и намертво закрепленным грузом. А еще здорово пугал грохотом практически непрерывный, леденящий душу металлический скрежет окованных железом ящиков, скользящих по стальному настилу, пронзительный, надрывный, сводящий зубы визг, который неизменно заканчивался – предсказуемо, но всякий раз неожиданно – сотрясавшим весь трюм треском, когда контейнеры налетали на очередное препятствие. И каждый звук в гулком, отдающем эхом, замкнутом помещении трюма усиливался в десятки раз. В общем и целом этот трюм меньше всего походил на удачное место для послеобеденного отдыха.

Осветив вертикальный стальной трап, уходящий в глубину трюма, я отдал электрический фонарь Сьюзен.

– Спускайтесь, – скомандовал я. – И бога ради, крепче держитесь за эту лестницу. Внизу есть перегородка фута в три высотой. Спрячьтесь за ней. Там безопасно.

Убедившись, что она медленно спускается вниз, я сдвинул баттенсы над своей головой обратно на прежнее место – непростая задача, если у тебя всего одна свободная рука – и оставил их так. Понятно, что они могли разъехаться или даже упасть в трюм, но я был готов пойти на риск, поскольку их можно было закрепить только сверху, как и брезентовое покрытие. С этим я тоже ничего не мог поделать. Если какому-то безумцу взбредет в голову выйти в эту ночь на палубу – рисковая затея, учитывая, что Каррерас не распорядился натянуть штормовые леера, – то, скорее всего, в такую погоду он даже не заметит треплющийся угол брезента, а если и заметит, то либо пройдет мимо, либо закрепит его. Ну а если этот кто-то окажется дотошен настолько, что сдвинет баттенсы как положено, от беспокойства все равно никакого проку не будет.

По трапу я спускался медленно, неловко и превозмогая разыгравшуюся в ноге боль – мое мнение об обезболивающем Марстона определенно уступало его собственному, – пока не оказался рядом со стоявшей за перегородкой Сьюзен. Здесь, внизу, шум усилился вдвое, а вид огромных, высотой с человека, контейнеров-тяжеловесов, кочующих по трюму, стал еще более устрашающим.

– А где же гробы? – спросила Сьюзен.

Я ей сказал только, что хочу осмотреть несколько гробов. Не смог признаться ей в том, что мы можем в них обнаружить.

– Они в деревянных ящиках. В другом конце трюма.

– В другом конце? – Сьюзен повернула голову, подняла фонарь и взглянула на скользящие по полу обломки и надрывно скрежещущие контейнеры. – В другом конце? Это… это чистой воды самоубийство, мы и полпути не одолеем.

– Весьма вероятно, но отсюда ничего не рассмотреть. Подождите здесь минутку, ладно?

– Куда вам! С вашей-то ногой! Вы и так еле ковыляете. Даже не думайте! – Прежде чем я успел ее остановить, Сьюзен выскочила из-за перегородки и бросилась бежать. Она то и дело спотыкалась и запиналась, теряя равновесие всякий раз, когда корабль кренился и девушка нечаянно наступала на обломки досок, но ей всегда удавалось устоять, вовремя остановиться или ловко увернуться от летящего на нее контейнера. Следовало признать, ловкости и сноровки у нее было с лихвой, но, изнуренная морской болезнью и многочасовой бешеной качкой «Кампари», она не должна была добраться до цели.

Однако у нее все получилось, и я увидел, как она водит вокруг себя фонарем. Мое восхищение храбростью девушки могло сравниться разве что с возмущением ее поведением. Вот что́ она собиралась делать с этими заколоченными в ящики гробами, когда их найдет: притащить их через весь трюм обратно по одному под мышкой?

Но их там не оказалось, так как, осмотрев все вокруг, Сьюзен покачала головой. И вот она уже направлялась обратно, когда я попытался выкрикнуть предупреждение, но крик застрял у меня в горле, вырвавшись лишь сдавленным шепотом, но она не услышала бы и крика. Накренившийся, уже начавший заваливаться контейнер, приведенный в движение неожиданным и резким наклоном на нос судна, клюнувшим в необычайно глубокую впадину между волнами, зацепил ее за спину и за плечо, повалил на пол своим огромным весом и толкал перед собой, как будто проникнутый едва ли не человеческой, а то и чуждой обычному человеку приверженностью ко злу и жестокости и полный решимости лишить ее жизни, расплющив о переднюю переборку. А потом, в последнюю секунду, отделявшую девушку от гибели, «Кампари» выровнялся, контейнер со скрежетом остановился менее чем в ярде от переборки, а Сьюзен так и осталась лежать между контейнером и переборкой. Лежала она совершенно неподвижно. Я находился от нее по меньшей мере футах в пятнадцати, и, хотя совершенно не помню, как преодолел расстояние до нее и обратно, все же определенно это сделал, потому что мы оказались вдвоем в безопасном местечке за перегородкой и она прильнула ко мне так, будто я был ее последней надеждой в этом мире.

– Сьюзен! – сиплым, словно чужим голосом позвал я. – Сьюзен, как вы?

Она прижалась ко мне еще тесней. Не иначе как чудом ее правая рука продолжала сжимать фонарь, болтавшийся у меня где-то за спиной, и его отраженного от борта света хватало, чтобы рассеять темноту вокруг… Ее маска была сорвана, лицо оцарапано до крови, волосы запачкались и растрепались, одежда промокла, а сердце колотилось, как у попавшей в силки птицы. Совсем не к месту в моем сознании всплыло непрошеное воспоминание – об очень собранной, очень уравновешенной, приторно-ехидной, псевдозаботливой юной леди, которая всего два дня назад в Каррачио спрашивала меня о коктейлях, но это видение, едва возникнув, сразу же исчезло. Слишком уж оно было не к месту.

– Сьюзен! – разволновался я. – Вы не…

– Я цела. – Она испустила долгий глубокий вздох, содрогнувшись всем телом. – Просто я так испугалась, что не могла пошевелиться. – Чуть разжав объятия, девушка посмотрела на меня своими зелеными глазами, непомерно огромными на бледном лице, и уткнулась мне в плечо. Мне показалось, что она меня сейчас задушит.

К счастью, это продолжалось недолго. Я почувствовал, как ее объятия слабеют, заметил, что луч фонаря сместился, услышал, как она говорит мне до странного будничным тоном:

– Ах вот они где.

Я обернулся. Они и правда были там, не дальше чем в десяти футах от нас. Три гроба – Каррерас уже вытащил их из ящиков, – аккуратно уложенные между перегородкой и переборкой и накрытые брезентом, чтобы с ними ни в коем случае ничего не случилось. Как не уставал повторять Тони Каррерас, его отец никогда ничего не упускал. Темные блестящие гробы с черной окантовкой в виде косички и латунными ручками: на крышке одного из них была табличка – то ли медная, то ли латунная, было не понять.

– Это несколько упрощает дело, – сказал я почти прежним своим голосом и взял молоток и зубило, позаимствованные из кладовки боцмана, но тут же опустил руки. – Обойдусь отверткой. Содержимое двух из них должно быть самым обычным. Подайте мне фонарь и оставайтесь на месте. Я постараюсь управиться как можно быстрее.

– Будет еще быстрее, если фонарь подержу я. – Ее голос звучал так же твердо, как и мой, но бешено пульсирующая на шее жилка выдавала ее волнение. – Поторопитесь, пожалуйста.

Мне было не до споров. Я взялся за конец ближайшего ко мне гроба и потянул его на себя, чтобы было проще работать, но гроб не поддался. Тогда я подсунул под него руку, собираясь его приподнять, и неожиданно нащупал пальцем отверстие в дне. Потом другое. И третье. Оцинкованный гроб с просверленными в основании отверстиями. Это было по меньшей мере интригующе.

Выдвинув гроб достаточно далеко, я принялся за шурупы. Они оказались латунными и очень тяжелыми, но и отвертка, что я прихватил из кладовой Макдональда, была им под стать. В то же время в глубине сознания у меня все вертелась мысль, что если снотворное, которое доктор Марстон подсыпал нашему охраннику, такое же слабенькое, как и вколотое мне обезболивающее, то парень вполне может вот-вот проснуться. Если уже не проснулся. Крышка слетела с гроба в считаные секунды.

Под крышкой обнаружился не атласный саван или шелк, как можно было ожидать, а старое грязное одеяло. Быть может, погребальные обычаи, принятые на родине генералиссимуса, отличались от наших. Я откинул одеяло и понял, что был прав. При определенных обстоятельствах чужие обычаи действительно отличались нетривиальностью. В данном случае готовое к погребению тело представляло собой заряды аматола (каждый из них был маркирован соответствующим словом, так что ошибки быть не могло), запальное устройство, маленький футляр с детонаторами и небольшую квадратную коробочку с проводами, вероятно часовой механизм.

Сьюзен заглянула мне через плечо:

– Что такое аматол?

– Мощная взрывчатка. Здесь достаточно, чтобы разнести «Кампари» на мелкие кусочки.

На этом все ее вопросы кончились. Я вернул одеяло на место, прикрутил крышку и взялся за следующий гроб. У него тоже внизу оказались отверстия, вероятно, чтобы взрывчатка не «вспотела» и не сдетонировала. Я снял крышку, осмотрел содержимое и вернул ее на место. Номер два был точной копией номера один. Тогда я перешел к номеру три, на котором имелась табличка. Он обещал быть самым интересным. Табличка была в форме сердца и гласила с впечатляющей лаконичностью: «Ричард Хоскинс. Сенатор». И всё. Сенатор от чего, я не понял. Но впечатление производило. Причем настолько солидное, что проблем с бережной транспортировкой этого груза в Штаты возникнуть не могло. Крышку я снимал со всей осторожностью, бережностью и почтительностью, которого заслуживал бы Ричард Хоскинс, находись он внутри, хотя я знал, что это не так.

То, что лежало внутри, было прикрыто пледом, я аккуратно его снял. Сьюзен поднесла фонарь поближе. Укутанный в одеяла и вату, внутри лежал цилиндр из полированного алюминия, длиной 75 дюймов и диаметром 11 дюймов, с беловатой пирокерамической головкой. Просто лежал, но было в нем что-то пугающее, что-то невыразимо зловещее. Хотя, возможно, дело было просто в гнетущих мыслях, бродивших в моей голове.

– Что это? – спросила Сьюзен так тихо, что ей пришлось подойти поближе и повторить: – О Джонни, что это вообще такое?

– «Твистер».

– Что-что?

– «Твистер».

– Боже милостивый! – Теперь до нее дошло. – Это ведь… то атомное устройство, похищенное в Южной Каролине. «Твистер». – Она неуверенно поднялась на ноги и попятилась. – «Твистер»!

– Он не кусается, – заверил я ее, хотя сам был не слишком в этом уверен. – Здесь пять тысяч тонн в тротиловом эквиваленте. Достаточно, чтобы гарантированно разорвать любой корабль в мире на мелкие кусочки, если не рассеять в пыль. Как раз то, что и намерен провернуть Каррерас.

– Я… я не понимаю. – Она то ли не расслышала – наш разговор постоянно сопровождался скрежетом металла и треском досок, – то ли попросту не могла уложить сказанное мной в своей голове. – То есть… когда он заберет золото с «Тикондероги» и перегрузит его на корабль, дежурящий поблизости, он собирается взорвать «Кампари»… вот этим?

– Нет там поблизости никакого корабля. И никогда не было. Перегрузив золото, наш добросердечный Мигель Каррерас собирается предоставить свободу всем пассажирам и экипажу «Кампари» и позволить им уплыть на «Форте Тикондерога». И в качестве еще одного свидетельства доброты и широты своей души попросит нас забрать сенатора Хоскинса и его, по-видимому, достославных спутников для погребения на родине. Капитану «Тикондероги» и в голову не придет отказаться, но, даже если тот попытается, Каррерас найдет способ его убедить. Видите это? – Я указал на панель в хвостовой части «Твистера».

– Не трогайте!

Если вы в силах представить себе, как можно кричать шепотом, то именно это она и сделала.

– Да я бы не прикоснулся к этому за все богатства «Тикондероги»! – горячо заверил ее я. – Мне на эту чертову штуку и смотреть-то страшно. Как бы то ни было, под этой панелью почти наверняка расположен часовой механизм, который запустят перед перегрузкой гроба. Мы как ни в чем не бывало отправляемся в путь, держа курс на Норфолк и надеясь на помощь со стороны армии, флота, ВВС, ФБР, да хоть кого-нибудь, потому что шестерки Каррераса на борту «Тикондероги» обязательно позаботятся о том, чтобы там не осталось ни одного целого средства радиосвязи и у нас не было возможности отправить сообщение. Через полчаса-час после отхода «Кампари», пожалуй все же не меньше чем через час, я думаю, даже Каррерас не захочет оказаться в радиусе нескольких миль от атомного взрыва – произойдет немаленький такой бабах.

– Он ни за что на это не пойдет, ни за что! – прозвучало пылко, но совершенно неубедительно. – Это же нужно быть настоящим чудовищем.

– Первостатейным, – согласился я. – И не порите чушь насчет того, что он на это ни за что не пойдет. Почему, как вы думаете, они выкрали «Твистер» и обставили все так, будто с ним сбежал доктор Слингсби Кэролайн? С самого начала у них была одна-единственная цель – взорвать «Форт Тикондерога» к чертовой матери. Им нужно обрубить концы, а это значит, что необходимо полностью уничтожить «Тикондерогу» и всех, кто находится на его борту, включая пассажиров и экипаж «Кампари». Может, двое подставных радистов Каррераса и смогли бы тайно пронести на борт взрывчатку, но явно не в таком количестве, которое потребуется для гарантированного и стопроцентного уничтожения. В прошлую войну в артиллерийских погребах британского линейного крейсера взорвались сотни тонн взрывчатки, и то остались выжившие. Орудийным огнем корабль не потопить: пара выстрелов из тяжелого орудия – и палубы «Кампари» покорежит так, что от орудий не будет никакого толка. И даже в этом случае кто-нибудь наверняка спасется. А «Твистер» не оставит ни единого шанса на спасение. Никому.

– Люди Каррераса, – медленно проговорила Сьюзен. – Значит, это они убили охранников в центре ядерных исследований.

– Кто же еще? А затем заставили доктора Кэролайна выехать на машине за ворота, а сами спрятались с «Твистером» сзади. В течение часа «Твистер», вероятно, уже летел на их остров, а кто-то перегнал автомобиль в Саванну и кинул его там. Наверняка чтобы бросить подозрение на «Кампари», который, как им было известно, выходил тем утром из Саванны. Не могу сказать точно зачем, но готов поспорить, что Каррерас, зная, что «Кампари» направляется в Карибское море, был вполне обоснованно уверен, что судно обыщут в первом же порту захода и у него появится возможность провести на борт своего липового радиотехника.

Говоря это, я одновременно рассматривал два круглых циферблата, встроенные в панель «Твистера». Закончив, я вернул плед на место, расправив его со всей любовью и заботливостью отца, укрывающего своего маленького сына, и начал прикручивать крышку гроба обратно. Некоторое время Сьюзен молча наблюдала за моими действиями, а потом задумчиво произнесла:

– Мистер Сердан. Доктор Кэролайн. Это ведь один и тот же человек. Должен быть одним и тем же человеком. Теперь я припоминаю. Когда пропал «Твистер», говорилось, что пока только один или два человека знают, как привести его в боевую готовность.

– Он столь же важен для реализации их планов, как и «Твистер». Без него это всего лишь бесполезная железяка. Боюсь, бедняге Кэролайну пришлось несладко. Сначала его похитили и заставили плясать под чужую дудку, а потом ему досталось еще и от нас – единственных, кто мог бы его спасти. Добавить к этому еще и неусыпный надзор со стороны двух головорезов, переодетых сиделками. В первую нашу встречу он с криками выгнал меня из своей каюты, но лишь потому, что знал: в сумочке для вязания, лежащей на коленях его преданной сиделки, спрятан пистолет-пулемет.

– Но… но зачем надо было усаживать его в инвалидное кресло? Так ли уж необходимы были столь изощренные…

– Совершенно необходимы. Они не могли позволить ему находиться среди пассажиров, общаться с ними. Кресло помогло скрыть его выдающийся рост. И, кроме того, дало им отличную возможность привлечь его к постоянному радиодежурству и перехвату поступающих сообщений. На коктейльную вечеринку, устроенную вашим отцом, он явился потому, что ему приказали: на тот вечер планировался захват корабля и Каррерасу было сподручно иметь на подхвате двух вооруженных сиделок. Бедняга Кэролайн! Тот бросок, который он попытался совершить со своего кресла, когда я показал ему наушники, вовсе не имел своей целью добраться до меня. Он пытался добраться до своей сиделки с пистолетом-пулеметом, вот только капитан Буллен этого не знал и крепко его приложил. – Я закрутил последний шуруп и сказал: – Только не заикнитесь об этом в лазарете – старик во сне болтает без удержу – или где-нибудь еще. Даже родителям ни слова. Нам пора. Наш охранник может прийти в себя в любую минуту.

– Вы… вы собираетесь оставить эту штуку здесь? – Она уставилась на меня, не веря своим ушам. – Вы должны от нее избавиться. Просто обязаны!

– Каким образом? Забросить на плечо и подняться с ней по вертикальному трапу? Эта штуковина вместе с гробом весит фунтов триста пятьдесят, не меньше. И потом. Избавлюсь я от нее, а дальше что? Не пройдет и нескольких часов, как об этом узнает Каррерас. Не так важно, выяснит ли он, кто ее взял, или довольствуется догадками, важно то, что он поймет, что не может больше рассчитывать на «Твистер» как средство уничтожения всех нежелательных свидетелей на «Кампари». Что тогда? Предположу, что всем нам до единого – и пассажирам, и членам экипажа – жить останется считаные часы. Он будет вынужден всех нас перебить. При таком раскладе о нашей пересадке на «Тикондерогу» не может быть и речи. А что касается самой «Тикондероги», ему придется взять ее на абордаж, порешить всю команду и открыть кингстоны. Это займет уйму времени, доставит ему изрядные неудобства, повысит риски и, возможно, разрушит все его планы, но ему придется это сделать. Короче говоря, избавившись от «Твистера», ничьих жизней мы не спасем, только приблизим свою неминуемую гибель.

– Что же нам делать?! – Голос ее дрожал от напряжения, а лицо в отраженном свете казалось бледным пятном. – Что нам делать, Джонни?

– Лично я собираюсь вернуться к себе на койку. – Одному богу было известно, как отчаянно мне этого хотелось. – А там уже буду думать, как спасти доктора Кэролайна.

– Доктора Кэролайна? Не понимаю, почему именно его?

– Потому что при нынешнем положении дел ему по идее придется первому отправиться на тот свет. Намного раньше всех остальных. Потому что он тот, кто приведет «Твистер» в боевую готовность, – терпеливо объяснил я. – Неужели вы думаете, что они пересадят его на «Тикондерогу» и позволят сообщить капитану, что в гробу, который он везет обратно в Штаты, находится вовсе не сенатор Хоскинс, а взведенная и тикающая атомная бомба?

– Когда же это все наконец закончится?! – В ее голосе слышалась паника, неприкрытая паника, граничащая с истерикой. – Я не могу в это поверить. Никак не могу. Словно оказалась в каком-то кошмарном сне. – Она уткнулась лицом мне в грудь, вцепившись пальцами в лацканы моего, вернее, отцовского пиджака, и приглушенно простонала: – О Джонни, когда же это все закончится?

– Какая трогательная сцена, просто душещипательная, – язвительно прозвучало прямо из-за моей спины. – Все закончится здесь и сейчас. В этот самый момент.

Я резко обернулся, точнее – попытался обернуться, но даже здесь у меня все пошло наперекосяк. То ли дело было в разжавшихся объятиях Сьюзен, то ли в моей ослабевшей ноге, то ли в давшем в тот момент крен «Кампари», но я потерял равновесие, споткнулся и налетел на борт корабля. Меня ослепил луч мощного фонаря, но я смог разглядеть в руках черной фигуры, вырисовавшейся против света, тупой ствол пистолета.

– Вставай, Картер. – Этот голос было невозможно спутать ни с чьим другим. Он принадлежал Тони Каррерасу, теперь уже не любезному и приветливому, а хладнокровному, жесткому и безжалостному, настоящему Тони Каррерасу. – Хочу увидеть, как ты завалишься, когда я тебя пристрелю. Умный-разумный Картер. По крайней мере, ты сам так про себя думал. Встать, я сказал! Или предпочтешь словить пулю лежа? Ну, как знаешь.

Пистолет в его руке чуть качнулся. Он был человеком прямым, лишенным всяких сантиментов, и не верил в долгие прощальные речи. Пристрелил, и дело с концом. Теперь было легко поверить в то, что он сын своего отца. Я лежал на покалеченной ноге и не мог подняться. Мой взгляд прикипел к черному дулу пистолета в свете фонаря. Я затаил дыхание и напрягся. Хотя напрягайся или нет, это мало поможет уклониться от пули 38-го калибра, выпущенной с расстояния в пять футов, но в тот момент логика мне изменила.

– Не стреляйте! – закричала Сьюзен. – Не убивайте его, или мы все здесь умрем.

Луч фонаря дрогнул и замер. Замер, упершись в меня. Пистолет же, насколько я мог судить, даже не шевельнулся.

Сьюзен сделала пару шагов в сторону Каррераса, но он остановил ее окриком:

– Не вмешивайтесь, леди!

Я никогда еще в жизни не слышал столь жгучей злобы и ярости. Да, недооценил я молодого Каррераса. Ее слова попросту не доходили до него, настолько неукротимым было его стремление добиться своего. Я по-прежнему не дышал, и во рту было сухо как в пустыне.

– «Твистер»! – настойчиво, убедительно, отчаянно взывала к нему Сьюзен. – Он активировал «Твистер»!

– Что? Что ты там мелешь? – (Сьюзен все же пробилась к его сознанию.) – «Твистер»? Активировал? – В голосе Тони Каррераса еще плескалась злоба, но теперь мне почудилось, что к ней примешивались нотки страха.

– Да, Каррерас, активировал! – Я и не думал раньше, как сильно увлажненность глотки влияет на человеческий голос. Я каркал похлеще застудившего связки грифа. – Активировал, Каррерас, активировал! – повторял я вовсе не ради убедительности своей угрозы, мне просто не приходило в голову, что бы еще сказать, как потянуть время, как воспользоваться считаными секундами отсрочки, подаренными мне Сьюзен. Я сдвинул скрытую в тени руку, на которую опирался позади себя, словно для большей устойчивости против качки «Кампари». Пальцы сомкнулись на ручке оброненного мною молотка. Проскользнула вялая мысль: «И что я буду с ним делать?» Фонарь и пистолет все так же были направлены прямиком на меня.

– Врешь, Картер! – В его голосе снова зазвучала уверенность. – Одному богу известно, как ты обо всем прознал, но в этом ты врешь. Ты не знаешь, как его активировать.

То, что надо: теперь пусть только продолжает говорить, да подольше.

– Я и не знаю. Зато знает доктор Слингсби Кэролайн.

Мои слова его потрясли. Буквально. Фонарь дрогнул, но этого было мало.

– Откуда тебе известно о докторе Кэролайне?! – хрипло спросил он, почти срываясь на крик. – Откуда тебе…

– Я побеседовал с ним сегодня вечером, – невозмутимо ответил я.

– Побеседовал с ним?! Но… чтобы активировать «Твистер», нужен ключ. А он существует в единственном экземпляре. И находится у моего отца.

– У доктора Кэролайна имеется дубликат. В табачном кисете. Не догадались туда заглянуть, а, Каррерас? – усмехнулся я.

– Врешь, – механически повторил он. Затем уже более решительно: – Как пить дать врешь, Картер! Я следил за тобой этим вечером. Видел, как ты вышел из лазарета, – боже мой, неужели ты считаешь, будто я настолько глуп, что не заподозрил неладное, заметив, как охранник попивает кофе, которым его угостил добрая душа Картер? Я его запер и проследовал за тобой сначала к радиорубке, а потом спустился к каюте Кэролайна. Но внутрь ты не заходил, Картер. Признаю, я на пару минут потерял тебя из виду, но внутрь ты не заходил.

– Почему тогда не остановил нас раньше?

– Потому что хотел выяснить, что ты задумал. И выяснил.

– Так вот кого мы там вроде бы увидели! – сказал я Сьюзен и сам поразился убежденности, прозвучавшей в моем голосе. – А ты-то, выходит, дурачок! Сглупил! Мы заметили какое-то движение в тени и поспешили уйти. Но мы вернулись, Каррерас. О да, мы вернулись. К доктору Кэролайну. И мы не стали тратить время на пустые разговоры. У нас появилась идея получше. Мисс Бересфорд выразилась не совсем точно. Я не активировал «Твистер». Это сделал сам доктор Кэролайн. – Я улыбнулся и перевел взгляд с луча фонаря на точку где-то сзади и справа от Каррераса. – Скажите ему, доктор.

Каррерас повернулся на полкорпуса, злобно выругался и резко развернулся обратно. Соображал он быстро, действовал еще быстрее – и старый трюк сработал вполсилы. Мы выиграли какую-то жалкую секунду, за которую я успел разве что сжать рукоятку молотка покрепче. Теперь он точно меня убьет.

Но ему не удалось как следует прицелиться. Сьюзен все ждала удобного случая, чувствовала, что я его вот-вот предоставлю, и, выронив фонарь, бросилась вперед ровно в ту секунду, когда Каррерас начал поворачиваться. Их разделяло всего лишь три фута. И вот она отчаянно вцепилась в его правую руку, навалившись на нее всем своим весом, и пыталась оттянуть ее вниз. Я судорожно дернулся вперед и со всего размаху метнул двухфунтовый молоток прямо в лицо Каррерасу, вложив в этот бросок все свои силы и всю накопившуюся во мне ненависть и злость.

Он видел летящий в него молоток. Его левая рука, все еще сжимавшая фонарь, была высоко поднята, намереваясь нанести Сьюзен удар по незащищенному затылку. Каррерас дернул головой в сторону, инстинктивно вскидывая левую руку. Молоток с огромной силой заехал ему под локоть, фонарь взлетел в воздух, и трюм погрузился в кромешную темноту. Я не знал, куда отлетел молоток. Как раз в этот момент тяжелый контейнер заскрежетал по полу, и я не услышал, куда он упал.

Контейнер с грохотом остановился. Во внезапно наступившей тишине послышались звуки борьбы и тяжелое дыхание. Я медленно поднялся, левая нога меня практически не слушалась, но, может, мне так просто казалось. Страх, когда он достаточно силен, обладает любопытной способностью замедлять течение времени. А я боялся. Боялся за Сьюзен. В тот миг Каррерас для меня не существовал и воспринимался исключительно как источник угрозы для нее. Для меня существовала лишь одна Сьюзен: он был крупным, сильным мужчиной и легко мог одним движением свернуть ей шею, убить одним ударом.

Я услышал вскрик Сьюзен, полный то ли потрясения, то ли ужаса. Секундная тишина, приглушенный звук столкновения с полом падающих тел, взвизг боли и снова тишина.

Их там не было. Когда я добрался до места, где они боролись, их там уже не было. С секунду я озадаченно постоял в кромешной темноте, потом нащупал рукой верхнюю часть трехфутовой перегородки и сообразил: сцепившись на безумно раскачивающейся поверхности, они налетели на эту перегородку и свалились на пол трюма. Не успев даже подумать толком, что делаю, я перемахнул через перегородку. В руке был зажат матросский нож, острая как иголка свайка выдвинута, фиксатор защелкнут.

Я споткнулся, приземлившись на левую ногу, упал на колени, коснулся чьих-то головы и волос. Длинных волос. Сьюзен. Отполз в сторону и едва успел подняться на ноги, как Каррерас на меня бросился. Он на меня бросился. Не отступил, не попытался избежать столкновения со мной в темноте. А бросился на меня. Это значило, что пистолет он потерял.

Мы вместе повалились на пол, цепляясь за одежду друг на друге, бодаясь и лягаясь. Раз, другой, еще и еще он наносил мне в грудь и в бок короткие и мощные удары, грозившие сломать мне ребра. Но я их почти не ощущал. Он был силен, невероятно силен, но, несмотря на всю свою силу, даже не будь его левая рука парализована и бесполезна, в ту ночь ему не было от меня спасения.

Я охнул, а Каррерас отчаянно вскрикнул от боли, когда рукоятка ножа Макдональда с силой вонзилась ему в грудину. Я выдернул нож и ударил снова. И снова. И снова. После четвертого удара он больше не кричал.

Каррерас боролся до последнего. Он перестал меня молотить, но его правая рука удерживала меня в захвате за шею, и с каждым моим ударом ее удушающее объятие усиливалось все больше. И вся эта сила судорожно сведенных мышц умирающего в мучениях человека была приложена именно к тому месту, на которое пришелся нехилый удар мешком с песком. Боль, невыносимая боль раскаленными докрасна зазубренными шипами вонзилась в мою спину и голову. Мне показалось, что шея моя вот-вот переломится. Я ударил снова. И тут нож выпал из моей руки.

Когда я пришел в себя, кровь бешено стучала у меня в ушах, голова была готова расколоться, легкие спазматически сокращались, силясь впустить в себя воздух, которого страшно не хватало. Я задыхался, меня как будто медленно, но верно душили.

И тогда я смутно понял, в чем дело. Меня действительно душили, рука мертвеца, скованная посмертной конвульсией, по-прежнему сжимала мою шею. Вряд ли я провалялся без сознания больше минуты. Схватившись обеими руками за его запястье, я сумел-таки освободить свою шею от удушающего захвата. С полминуты, может дольше, пролежал, вытянувшись на полу трюма. Сердце в груди яростно колотилось, рот жадно ловил воздух, слабость и головокружение накатывали на меня волнами, а какой-то далекий настойчивый голос упрямо твердил в отдаленном уголке моего сознания: ты должен встать, ты должен встать.

И тут до меня дошло. Я лежал на дне трюма, а огромные контейнеры продолжали скользить и сталкиваться вокруг меня с каждым креном «Кампари». Как же Сьюзен? Она ведь тоже лежала где-то там.

С трудом поднявшись на колени, я порылся в кармане, нащупал тоненький фонарик Марстона и включил его. Он все еще работал. Луч света упал на Каррераса, я только успел заметить, что весь перед его рубашки залит кровью, прежде чем невольно отвел фонарик в сторону, борясь с приступом тошноты.

Сьюзен лежала, привалившись к перегородке. Ее глаза, потускневшие и остекленевшие от ужаса и боли, были все же открыты.

– Все кончено. – Я с трудом узнал свой голос. – Теперь все кончено. – (Она кивнула и попыталась улыбнуться.) – Вам нельзя здесь оставаться, – продолжил я. – За перегородку, живо!

Я поднялся на ноги, подхватил ее под мышки и приподнял. Она не сопротивлялась, но потом вдруг вскрикнула от боли и обмякла у меня в руках. Но я не дал ей упасть, оперся спиной о трап, поднял ее над перегородкой и осторожно положил с другой стороны.

Она лежала там в луче моего фонарика, на боку, раскинув руки. Левое предплечье было вывернуто под немыслимым углом. Сломано, сомнений быть не могло. Сломано. Когда они с Каррерасом перевалились через перегородку, она, должно быть, оказалась внизу. На ее левую руку пришелся вес двух падающих тел, и кость не выдержала. С этим я ничего не мог поделать. Во всяком случае, сейчас. Я сосредоточился на Тони Каррерасе.

Я не мог оставить его там, понимал, что не мог. Когда Мигель Каррерас узнает о пропаже сына, он распорядится обшарить каждый уголок на «Кампари». Мне было необходимо избавиться от тела, но в трюме особенно не разгуляешься. Имелось одно-единственное место, где я мог надежно, раз и навсегда избавиться от Тони Каррераса, – море.

Тони Каррерас весил фунтов двести, не меньше; узкий вертикальный железный трап был в высоту футов тридцать, а то и выше; я ослаб от потери крови и от физического перенапряжения, и у меня была всего одна рабочая нога, так что я даже не стал задумываться на этот счет. Если бы позволил себе задуматься, невозможность предстоящего уже заранее обрекла бы меня на неудачу.

Подтащив тело к трапу, я придал ему сидячее положение, подхватил под мышки и дюйм за дюймом рывками поднимал его вверх до тех пор, пока его плечи и безвольно свисающая голова не оказались на одном уровне с моими. Потом быстро нагнулся, взвалил труп на плечи и начал карабкаться вверх.

Впервые за тот вечер раскачивающийся, клюющий носом «Кампари» сослужил мне добрую службу. Когда корабль нырял во впадину, одновременно кренясь на правый борт, трап отклонялся от меня градусов на пятнадцать, и я торопливо преодолевал пару ступеней. Когда же «Кампари» переваливался на другой бок и трап начинал надо мной нависать, я что есть сил вцеплялся в него и ждал момента для следующего рывка вверх. Дважды Каррерас едва не соскользнул с моего плеча, дважды мне приходилось спускаться на ступень, чтобы перехватить тело поудобнее. Левую ногу я берег, и вся нагрузка ложилась на правую и на обе руки. Тяжелее всего приходилось плечам, временами мне казалось, что мышцы вот-вот лопнут от усилий, но боль в раненой ноге была еще невыносимей, поэтому я упрямо продолжал свой подъем. Лез до тех пор, пока не добрался до самого верха. Будь там полудюжиной ступенек больше, я бы сдался и позволил телу соскользнуть с моих плеч.

Перекинув тело через комингс люка, я вылез сам, соскользнул на палубу и сидел так, пока пульс не перестал частить. После вони масла и спертого духа трюма порывы ветра с дождем казались настоящим благословением. Я зажег фонарик, на всякий случай прикрыв свет рукой, хотя, конечно, вероятность столкнуться с кем-нибудь на палубе в такой час и в такую погоду была ничтожной, и принялся обшаривать карманы трупа, пока не нашел ключ с биркой «Лазарет». После этого я схватил Каррераса за шиворот и потащил к борту.

Уже через минуту я снова был на дне трюма, где нашел пистолет Тони Каррераса, сунул его в карман и посмотрел на Сьюзен. Девушка была без сознания, оно и к лучшему, если я собирался подниматься с ней по трапу. Со сломанной рукой сама она лезть не могла, а если дождаться, пока Сьюзен придет в себя, то весь подъем она будет мучиться от страшной боли. И снова потеряет сознание.

После того как я справился с Каррерасом, висящим на мне мертвым грузом, поднять на палубу Сьюзен Бересфорд оказалось плевым делом. Я осторожно положил ее на мокрую от дождя палубу и, вернув на место баттенсы, натянул брезент. Я как раз заканчивал, когда скорее почувствовал, чем услышал, что она пошевелилась.

– Не двигайтесь, – торопливо предупредил ее я. Мы снова оказались на верхней палубе, и мне пришлось повысить свой голос до крика, чтобы она расслышала меня за ревом бури. – У вас сломано предплечье.

– Да, – спокойно, слишком спокойно сказала она. – Тони Каррерас? Вы оставили его…

– Все кончено. Я же говорил вам, что все кончено.

– Где он?

– За бортом.

– За бортом? – В ее голосе снова появилась дрожь, и мне это понравилось гораздо больше, чем то странное, неправильное спокойствие. – Как же он…

– Я ударил его ножом, много-много раз, – устало пояснил я. – Думаете, он сам поднялся, взобрался по лестнице и прыгнул? Простите, Сьюзен. Мне не следовало… Видимо, я не совсем в себе. Пойдемте. Пора старине Марстону заняться вашей рукой.

Я сложил девушке руки так, чтобы сломанное левое предплечье лежало на правом, помог встать и крепко схватил ее за здоровую руку, помогая ей устоять на качающейся палубе. Картина – слепой ведет слепого.

Когда мы добрались до переднего края колодезной палубы, я усадил Сьюзен в сравнительно укромном месте, а сам зашел в кладовую боцмана. Мне понадобилось всего несколько секунд, чтобы найти то, что мне требовалось: два мотка нейлонового троса, которые я закинул в парусиновый мешок, и короткий отрезок манильского троса потолще. Закрыл за собой дверь, оставил мешок около Сьюзен и поковылял по предательски скользкой палубе к левому борту. Там привязал кусок манильского троса к одной из леерных стоек. Подумав, решил не вязать узлов. Макдональд, автор этой задумки, был уверен, что в такую непогоду никто не заметит такой мелочи, как узел у основания стойки, а даже если и заметит, люди Каррераса совсем не моряки и не подумают его осмотреть и потянуть за конец. А вот если кто-нибудь перегнется за борт и увидит узлы, его и правда может разобрать любопытство. Узел на стойке я завязал на совесть, потому что от его добротности будет зависеть жизнь человека, который был мне крайне дорог, – моя собственная.

Через десять минут мы были уже у дверей лазарета. О часовом я беспокоился зря. Уронив голову на грудь, он все еще пребывал в объятиях Морфея и не спешил с ними прощаться. Интересно, как он себя почувствует, когда очнется? Заподозрит ли, что ему что-то подсыпали, или решит, что странность его ощущений вызвана переутомлением и морской болезнью? Я решил, что переживаю попусту, но одно я мог предсказать довольно уверенно: когда охранник проснется, о том, что заснул, умолчит. Мигель Каррерас не станет церемониться с часовым, уснувшим на посту.

Я достал ключ, который выудил из кармана Тони Каррераса, и отпер дверь. Марстон сидел за своим столом, боцман с Булленом оба сидели на койках. Я впервые увидел Буллена в сознании после его ранения. Он выглядел бледным, осунувшимся и явно мучился от сильной боли, но при смерти явно не был. Убить такого здоровяка, как Буллен, не так-то просто.

Он бросил на меня долгий, граничащий со свирепым взгляд:

– Ну и где, мистер, вы, черт возьми, шлялись? – Обычно он эти слова проскрипел бы, но из-за раны в легком сейчас они звучали как хриплый шепот.

Если бы у меня хватило сил улыбнуться, я бы так и сделал, но сил у меня не осталось. А старик еще поборется.

– Минутку, сэр. Доктор Марстон, у мисс Бересфорд…

– Вижу-вижу. Как только вы умудрились… – Подойдя поближе, он осекся и уставился на меня своими близорукими глазами. – По-моему, Джон, вам сейчас помощь требуется больше.

– Мне? Со мной все в порядке.

– В порядке, говорите? – Он взял Сьюзен за здоровую руку и повел ее в кладовую. Бросил мне через плечо: – Давно в зеркало смотрелись?

Бросив взгляд в зеркало, я понял, что он имеет в виду. Платья от Баленсиаги были неважным перевязочным материалом. Вся левая часть моей головы, лицо и шея были залиты кровью, просочившейся через повязки и маску, – темной густой кровью, которую не смыли даже струи дождя. Из-за дождя все выглядело даже хуже, чем было на самом деле. Кровь эта, должно быть, попала на меня с окровавленной рубашки Тони Каррераса, когда я тащил его вверх по трапу четвертого трюма.

– Ничего, смоется, – сказал я Буллену и боцману. – Это не моя, а Тони Каррераса.

– Каррераса? – Буллен уставился на меня, затем перевел взгляд на Макдональда. Несмотря на то что свидетельство находилось у него на глазах, он явно решил, что я свихнулся. – Что вы такое говорите?

– Ровно то, что слышите. Тони Каррераса. – Я тяжело опустился на стул и бездумно оглядел свою промокшую одежду. Возможно, капитан Буллен не так уж не прав: меня раздирало безумное желание расхохотаться. Я понимал, что подступающая истерика спровоцирована слабостью, переутомлением, усиливающимся жаром, чрезмерным эмоциональным напряжением, пережитым за столь короткий промежуток времени. Нужно было предпринять физическое усилие, чтобы ее подавить. – Я убил его этим вечером в четвертом трюме.

– Безумец! – категорическим тоном заявил Буллен. – Вы сами не ведаете, что говорите.

– Неужели? – Я посмотрел на него и отвернулся. – Спросите Сьюзен Бересфорд.

– Мистер Картер говорит правду, сэр, – спокойно подтвердил истинность моих слов Макдональд. – Как мой нож, сэр? Вы принесли его обратно?

Я кивнул, устало поднялся, доковылял до койки Макдональда и отдал ему нож. Почистить его у меня возможности не было. Боцман ничего не сказал, просто протянул орудие убийства Буллену, который впился в него молчаливым и невыразимо долгим взглядом.

– Мне жаль, мой мальчик, – наконец просипел он. – Чертовски жаль. Но мы ужасно волновались.

Я слабо усмехнулся. Даже это незатейливое действие стоило мне усилий.

– Мне тоже, сэр, мне тоже.

– Хотелось бы узнать подробности, – заинтересованно произнес Буллен.

– Думаю, мистер Картер поделится с нами позже, сэр, – вмешался Макдональд. – Ему нужно снять с себя мокрую одежду, ополоснуться и вернуться в койку. Если кто-нибудь войдет…

– Верно, боцман, верно. – Было видно, что даже столь непродолжительный разговор оказался для него утомительным. – Не тяните с этим, мой мальчик.

– Хорошо. – Я рассеянно глянул на принесенный с собой мешок. – Тросы я захватил, Арчи.

– Давайте-ка мне их сюда, сэр. – Он взял мешок, достал два мотка веревки, вытащил нижнюю подушку из наволочки, засунул внутрь тросы и положил ее под верхнюю подушку. – Место не хуже любого другого, сэр. Если начнут здесь все перетряхивать, все равно их найдут. А теперь, будьте так любезны, выбросьте эти подушку и мешок из окна…

Я так и сделал, разделся, ополоснулся, вытерся как мог и как раз залезал на койку, когда вошел Марстон.

– С ней все в порядке, Джон. Простой перелом. Укутал ее во все эти одеяла. Сейчас уснет. Снотворное, сами понимаете.

– Вы сегодня хорошо поработали, доктор, – кивнул я. – Парень за дверью все еще спит, и нога меня почти не беспокоила. – Полуправда, конечно, но задевать его чувства было ни к чему. Я бросил взгляд на свою ногу. – Шину бы…

– Сейчас поставлю.

Марстон наложил шину, в процессе чего я едва не отдал богу душу. В процессе экзекуции я рассказал им, что произошло. Во всяком случае, часть того, что произошло. Сказал, что инцидент с Тони Каррерасом на кормовой палубе стал следствием моей попытки расстроить его планы. Упоминать о «Твистере», учитывая, что старина Буллен болтает во сне без умолку, было бы крайне неразумно.

В конце моего рассказа повисло тягостное молчание, которое нарушил Буллен, подытожив уныло:

– Ну вот и все. Все кончено. Столько сил потрачено, столько пережито – и все впустую. Все впустую.

Ничего еще не было кончено и вряд ли будет. По крайней мере, до тех пор, пока не будет покончено с Мигелем Каррерасом или со мной. Был бы я поазартней, поставил бы все до последнего цента на Каррераса.

Но им я этого не сказал. Зато поведал о своем незатейливом плане, рискованном и предполагавшем вооруженный захват мостика. Правда, он не был и вполовину столь безнадежным и отчаянным, как тот, что я действительно собирался осуществить. План, о котором я расскажу Арчи Макдональду позже. Опять же я не мог выложить все как есть старику, так как был высок риск того, что он выболтает все в полубреду, находясь под действием снотворного. Мне даже не хотелось упоминать имя Тони Каррераса, но кровь надо было как-то объяснить.

Когда я закончил, Буллен хрипло прошептал:

– Я все еще капитан этого судна. И я запрещаю это. Боже милостивый, мистер, посмотрите на погоду, на то, в каком вы сейчас состоянии. Я не позволю вам загубить свою жизнь. Просто не смогу этого допустить.

– Спасибо, сэр. Я понимаю, что вы хотите сказать. Но разрешить придется. Это сделать необходимо. В противном случае…

– Что, если кто-нибудь наведается в лазарет, пока вас не будет? – уточнил он обреченно, смирившись с неизбежным.

– Вот что. – Я вытащил пистолет и передал его боцману. – Позаимствовал у Тони Каррераса. В магазине еще семь патронов.

– Благодарствую, сэр, – тихо сказал Макдональд. – Буду очень бережно их расходовать.

– Ну а сами-то вы как? – просипел Буллен. – С чем остались?

– Верните-ка мне тот нож, Арчи, – попросил я.

Пятница, 9:00 – суббота, 1:00

В ту ночь я спал глубоко и спокойно, наверное почти так же глубоко и спокойно, как Тони Каррерас. Причем без всякого успокоительного или снотворного. Мне с головой хватило полученного переутомления.

Пробуждение следующим утром представляло собой долгий, медленный подъем из глубин бездонной пропасти. Я карабкался вверх в полнейшей темноте, но, как это бывает во сне, я будто бы и не карабкался, и было вовсе не темно: какой-то огромный страшный зверь зажал меня в челюстях и теперь пытался вытряхнуть из меня душу. Тигр, но не обычный, а саблезубый. Такие уже миллион лет как исчезли с поверхности земли. Так вот, я продолжал карабкаться в темноте, а саблезубый тигр продолжал трясти меня, как терьер крысу, и я знал, что единственная моя надежда – это добраться до света наверху, но никакого света не видел. И вдруг, совершенно неожиданно, вспыхнул свет, мои глаза открылись, а надо мной склонился Мигель Каррерас и, совершенно не церемонясь, тряс меня за плечо. Я, без сомнений, предпочел бы увидеть перед собой саблезубого тигра.

Марстон стоял по другую сторону койки и, увидев, что я проснулся, подхватил меня под мышки и осторожно приподнял в сидячее положение. Я старался ему помочь, но главным образом напряженно кусал губы и прикрывал глаза с тем, чтобы Каррерас не мог проигнорировать тяжесть моего состояния.

– Его нельзя двигать, мистер Каррерас, его действительно нельзя двигать! – возмущался Марстон. – Он постоянно мучается от сильной боли, и повторю: ему как можно скорее необходимо провести серьезную операцию.

Мне подумалось, что кому-нибудь еще лет сорок назад нужно было указать Марстону на его природные актерские данные. Теперь у меня не оставалось сомнений в том, кем ему следовало стать в этой жизни: и театру, и медицине он оказал бы неоценимую услугу.

Я потер глаза, прогоняя остатки сна, и вяло улыбнулся:

– Почему не говорите прямо, доктор? Вы же имеете в виду ампутацию?

Он серьезно посмотрел на меня и вышел, ничего не ответив. Я бросил взгляд на Буллена и Макдональда. Они оба не спали и старательно не смотрели в мою сторону. Тогда я посмотрел на Каррераса.

На первый взгляд он выглядел точно так, как и пару дней назад. Но это только на первый взгляд. Стоило присмотреться повнимательнее, и сразу стали заметны произошедшие с ним перемены: под загаром проступила бледность, глаза покраснели, на лице обозначилось напряжение, которого раньше не было. Слева под мышкой у него была карта, в левой руке он сжимал клочок бумаги.

– Ну, – усмехнулся я. – Как настроение сегодня утром у отважного капитана пиратов?

– Мой сын мертв, – глухо произнес он.

Я не ожидал, что новости дойдут до нас таким образом и так скоро, но именно эта неожиданность помогла мне правильно среагировать, так, как он, наверное, и думал. Я уставился на него с прищуром и переспросил:

– Он – что?

– Мертв. – Уж что-что, а нормальные родительские инстинкты у Мигеля Каррераса, несомненно, имелись. Демонстрируемая им выдержка только подчеркивала, как тяжело ему приходится. На мгновение мне стало его искренне жаль. Но лишь на мгновение. Потом перед глазами всплыли лица Уилсона, Джеймисона, Бенсона, Браунелла и Декстера, лица всех погибших сослуживцев, и вся моя жалость вмиг испарилась.

– Мертв? – повторил я, изображая замешательство. Особо не усердствовал, сильных переживаний от меня и не требовалось. – Ваш сын? Мертв? Как это – мертв? От чего он умер? – Почти по собственной воле, прежде чем я успел остановить движение, моя рука потянулась к складному ножу под подушкой. Даже если бы он его увидел, ничего страшного не случилось бы – пять минут в стерилизаторе полностью удалили даже мельчайшие следы крови.

– Не знаю, – покачал головой Каррерас, и я приободрился: похоже, он ничего не подозревал. – Не знаю.

– Доктор Марстон, – начал я, – конечно, вы…

– Мы не смогли его найти. Он исчез.

– Исчез? – Это к разговору присоединился капитан Буллен. Его голос звучал чуть тверже и чуть менее хрипло, чем минувшей ночью. – Исчез? Человек не может просто так исчезнуть на борту такого судна, как наше, мистер Каррерас.

– Мы обыскивали корабль больше двух часов. Моего сына нет на борту «Кампари». Когда вы в последний раз его видели, мистер Картер?

Я сдержался и не стал виновато вздрагивать, задумчиво глядеть в потолок или выкидывать еще что-нибудь в равной степени бестолковое. Мелькнула мысль, что любопытно было бы узнать, как бы он поступил, скажи я: «Когда я сбрасывал его за борт „Кампари“ прошлой ночью». Вместо этого, поджав губы, я ответил:

– Вчера вечером после ужина, когда он сюда приходил. Задерживаться не стал. Бросил что-то вроде: «Капитан Каррерас совершает обход» – и ушел.

– Все верно. Я сам отправил его обойти корабль. Как он выглядел?

– Не очень. Весь позеленел от морской болезни.

– Мой сын был неважным моряком, – признал Каррерас. – Возможно…

– Вы сказали, что он делал обход, – перебил его я. – Всего корабля? Палуб и всего прочего?

– Именно так.

– Вы натянули штормовые леера на носовой и кормовой палубах?

– Нет. Я не посчитал это нужным.

– Что ж, – мрачно произнес я, – вот вам, видимо, и ответ. Нет лееров, не за что ухватиться. Почувствовал себя плохо, подбежал к борту, внезапный крен… – Я многозначительно не закончил свою мысль.

– Возможно, но не в его случае. Чувство равновесия у него было исключительное.

– Если поскользнуться на мокрой палубе, то чувство равновесия так себе помощник.

– Соглашусь. Но я также не исключаю версию с убийством.

– С убийством? – Я уставился на него, искренне радуясь тому, что дар телепатии у нас выражен крайне слабо. – Как можно допускать вероятность убийства, когда весь экипаж и пассажиры круглосуточно сидят под охраной? Разве что, – добавил я задумчиво, – у вас самого в команде не все благополучно.

– Я пока не завершил расследование, – ледяным тоном произнес он. Тема была закрыта, и Мигель Каррерас снова сконцентрировался на деле. Даже тяжелой утрате ни за что не сломить этого человека. Как бы он ни скорбел в душе по сыну, ни на работоспособности, ни на безжалостной решимости в точности претворить в жизнь задуманное это нисколько не отражалось. В частности, его намерения на следующий же день взорвать нас ко всем чертям ничуть не переменились. Какие-то признаки человечности в нем, может, и имелись, но превалирующей чертой характера Каррераса являлся истовый, сметающий все на своем пути фанатизм, который был тем более опасен потому, что скрывался глубоко-глубоко под внешним лоском. – Теперь карта, Картер. – Он протянул мне ее вместе с бумажкой, где был нацарапан ряд координат. – Дайте мне знать, не сошел ли «Форт Тикондерога» со своего курса. И не выбился ли он из графика. Время перехвата мы сможем подсчитать позже, после того как этим утром я получу новые координаты.

– Разумеется, получите, – хрипло заверил его Буллен. – Говорят, своим черти помогают, Каррерас. И вам вот пособляют. Мы миновали ураган и к полудню должны увидеть ясное небо. Ближе к вечеру пойдет дождь, но сначала прояснится.

– Вы уверены, капитан Буллен? Уверены, что мы его миновали?

– Уверен. Хотя, вернее, это ураган от нас отдаляется. – Старина Буллен был большим знатоком ураганов и мог с пол-оборота включиться в обсуждение любимой темы, даже с Каррерасом и даже когда мог разве что сипеть. – Не сказать, что ветер или волнение улеглись, отнюдь нет, но важно само направление ветра. Сейчас он дует с северо-запада, а это значит, что ураган находится от нас к северо-востоку. Ночью он обошел нас с востока, по нашему правому борту, и двигался на север, но потом неожиданно повернул на северо-восток. Довольно часто случается так, что, когда ураган достигает северных границ своей широты и там его подхватывают западные ветры, он может задержаться в точке перегиба на двенадцать, а то и на двадцать четыре часа. Это значило бы, что вам придется пройти прямо через него. Но вам повезло: он повернул и почти сразу двинулся на восток. – Буллен откинулся в изнеможении. Даже столь малое напряжение сил оказалось для него чрезмерным.

– Вы можете рассказать все это, даже не вставая со своей койки? – требовательно спросил Каррерас.

Буллен бросил на Каррераса свой фирменный коммодорский взгляд, каким одаривал любого кадета, дерзнувшего усомниться в его знаниях, и не удостоил ответом.

– Значит, непогода утихнет? – упорствовал Каррерас.

– Да какие ж тут могут быть сомнения?

Каррерас медленно кивнул. У него было две основные заботы: вовремя прибыть на рандеву и суметь перегрузить золото, и теперь и о том, и о другом можно было не беспокоиться. Он резко развернулся и вышел из лазарета.

Буллен прокашлялся и церемонно, хоть и сдавленным шепотом, произнес:

– Мои поздравления, мистер Картер. Вы самый искусный лжец из всех, что мне доводилось встречать.

Макдональд только ухмыльнулся.

Суббота, 1:00 – 2:15

Левая нога вдруг стала ватной и подкосилась. Мне пришлось присесть на перегородку и ухватиться руками за трап, чтобы не упасть. Я уставился немигающим взглядом на «Твистер». Долго с горечью смотрел на него, потом встряхнулся и перевел взгляд на доктора Кэролайна:

– Не могли бы вы это повторить?

Он повторил:

– Мне ужасно жаль, Картер, но дело обстоит именно так. Без ключа «Твистер» не обезвредить. А ключ у Каррераса.

Я перебрал в голове все мыслимые решения этой проблемы, но сразу понял, что ни одно из них не реализуемо. Теперь я знал, что нужно делать. Выбора не оставалось.

– Вы хоть понимаете, доктор Кэролайн, что только что обрекли сорок человек на верную смерть? – устало спросил я.

– Я – что сделал?

– Ладно, не вы, Каррерас. Положив этот ключ в карман, он подписал смертный приговор себе и всем своим людям. Все равно что дернул рубильник электрического стула. Хотя мне-то с чего переживать? Смерть – закономерный и предсказуемый финал для таких подонков, как Каррерас и его прихвостни. Ну а у лорда Декстера денег как грязи. Он всегда может отгрохать еще один «Кампари».

– О чем вы говорите, Картер? – Он смотрел на меня с тревогой, да что там, с неприкрытым страхом. – Картер, с вами все в порядке?

– Конечно в порядке, – раздраженно ответил я. – Все постоянно задают одни и те же глупые вопросы. – Я нагнулся, подобрал прихваченные из кладовой боцмана кольцевой канатный строп и мини-лебедку «Халтрак» и устало поднялся на ноги. – Ладно, доктор, подсобите-ка мне с этой хреновиной.

– С чем подсобить? – Он прекрасно понимал, о чем я говорю, но страх, поселившийся в его голове, не давал ему в это поверить.

– С «Твистером», разумеется, – нетерпеливо уточнил я. – Хочу перенести его на левый борт и спрятать там за перегородкой под брезентом.

– Вы в своем уме? – прошептал он. – Совсем спятили? Вы что, не слышали, что я сказал? Вы этим, что ли, собираетесь вытащить его из гроба? Да любая неосторожность, малейшая тряска, и…

– Так вы мне поможете?

Доктор покачал головой, вздрогнул и отвернулся. Я зацепил лебедку за перекладину лестницы на уровне головы, опустил подъемный блок так, чтобы тот оказался прямо над «Твистером», подхватил строп и двинулся к хвосту бомбы. Когда я низко над ней склонился, услышал за спиной торопливые шаги, и пара рук обхватила меня сзади с силой, рожденной страхом и отчаянием. Я подергался, стараясь высвободиться из захвата, но с таким же успехом мог попытаться оторвать от себя щупальца гигантского кальмара. Попробовал отдавить ему ногу, но только пятку себе расшиб – забыл, что был босиком.

– А ну, пусти! – зло воскликнул я. – Какого черта ты вытворяешь?!

– Я не позволю вам сделать это! Не позволю! – Кэролайн тяжело дышал, а в голосе, сделавшемся низким и хриплым, сквозило отчаяние. – Не позволю вам прикончить нас всех!

Есть такая категория людей, с которыми в определенных ситуациях спорить попросту бесполезно. Это была именно такая ситуация, а Кэролайн – именно такой человек. Я повернулся вполоборота и что было сил пнул его здоровой ногой. Судя по его резкому выдоху, мне удалось крепко приложить мужчину спиной к борту. Хватка на мгновение ослабла, рывок – и я свободен. Подняв с пола здоровенную свайку, я продемонстрировал ее доктору в свете фонарика.

– Не хочется ее применять, – тихо сказал я. – Но в следующий раз придется. Даю слово. Заканчивайте трястись и постарайтесь уже понять, что я пытаюсь спасти наши жизни, а не погубить их. Неужели вам невдомек, что в любой момент кто-нибудь проходящий мимо может заметить незакрепленный брезент и проявить ненужный интерес?

Кэролайн стоял, бессильно привалившись к металлической стенке и вперив глаза в пол, и молчал. Я повернулся, зажал фонарик зубами, положил стропу на край гроба и наклонился, чтобы приподнять хвост «Твистера». Вернее, попытаться его приподнять. Весил он с тонну. Во всяком случае, так мне показалось. Из-за последних событий я был не в лучшей форме. Мне удалось приподнять его дюйма на три, но я совершенно не представлял себе, как удержать его в таком положении хотя бы пару секунд. За спиной вдруг послышались шаги и то ли стон, то ли всхлип. Я напрягся было, готовясь к новому нападению, но, когда доктор Кэролайн обошел меня, нагнулся и накинул стропу на хвост «Твистера», медленно расслабился. Вдвоем мы смогли передвинуть петлю приблизительно на середину бомбы. Ни один из нас не произнес ни слова.

Я выбирал трос лебедки, пока тот не натянулся как струна.

– Он ни за что не выдержит, – хрипло заметил доктор Кэролайн. – Слишком тонкий трос…

– Он рассчитан на полтонны.

Я потянул еще, и хвост начал подниматься. Стропа съехала вбок. Я немного вытравил трос, поправил стропу, и, когда потянул снова, «Твистер» пошел вверх. Стоило ему зависнуть дюймах в трех от своего ложа из ваты и одеял, я защелкнул автоматический фиксатор и снова утер пот со лба. В трюме стало еще жарче.

– Как нам перетащить его на другой борт? – Голос Кэролайна больше не дрожал. Он говорил ровным, бесцветным тоном человека, смирившегося с неизбежным пребыванием в тисках кошмара.

– Перенесем. Вдвоем справимся.

– Перенесем? – глухо переспросил он. – В нем около двухсот семидесяти пяти фунтов.

– Сам знаю, сколько он весит, – раздраженно отозвался я.

– У вас серьезно ранена нога. – Он меня будто не слышал. – У меня больное сердце. Корабль качает, и вы сами видите, этот полированный алюминий скользкий как стекло. Один из нас споткнется, разожмет руки. А может, и оба. Он обязательно упадет.

– Погодите-ка, – сказал я, взял фонарик, подошел к левому борту, достал из-за перегородки пару брезентовых полотнищ и подтянул их к «Твистеру». – Положим его на них и перетащим волоком.

– Волоком? Прямо по полу? – А доктор еще не окончательно смирился с происходящим кошмаром, как я думал. Он посмотрел на меня, потом на «Твистер», потом снова на меня и с непоколебимой убежденностью заявил: – Вы спятили.

– Бога ради, да смените вы уже пластинку! – Я снова взялся за лебедку, освободил фиксатор и потянул. Когда «Твистер» появился из гроба, Кэролайн обхватил его обеими руками, стараясь не допустить того, чтобы нос бомбы ударился о перегородку. – Перешагните через перегородку и потяните его с собой, – скомандовал я. – Держитесь спиной к трапу.

Доктор молча кивнул. На его лице в блеклом свете фонарика застыло напряженное выражение. Он повернулся спиной к трапу, покрепче перехватил «Твистер» по обе стороны от стропы, поднял ногу, чтобы перекинуть ее через перегородку, и вдруг пошатнулся, когда, неожиданно накренившись, корабль обрушил на него весь вес бомбы. Кэролайн задел ногой верх перегородки и, поддавшись крену судна и тяжести «Твистера», потерял равновесие, вскрикнул и грузно повалился через перегородку на дно трюма.

Вся эта сцена разворачивалась на моих глазах, но я успел осознать лишь последнюю секунду происходящего, вслепую выбросил вверх руку, щелкнул фиксатором и подлетел к раскачивающейся бомбе, вжимаясь между ней и трапом. Выронив фонарик, вытянул вперед обе руки, чтобы помешать носу снаряда врезаться в трап. В неожиданно окутавшей трюм кромешной тьме я промахнулся, а «Твистер» – нет. Он впечатался мне под дых, вышибая из груди судорожный выдох, но я вцепился в алюминиевый кожух обеими руками так крепко, будто собирался разломить его надвое.

– Фонарь! – во всю глотку заорал я. В тот момент мне почему-то не пришло в голову понизить голос. – Отыщи фонарь!

– Моя лодыжка…

– К чертям твою лодыжку! Отыщи фонарь!

Он издал тихий полузадушенный стон, потом, судя по звукам, полез через перегородку. Затем заскреб руками по стальному полу. И тишина.

– Нашел? – «Кампари» начал переваливаться на другой борт, и я с трудом удерживал равновесие.

– Нашел.

– Так зажги его, идиот!

– Не могу, – ответил доктор и, помолчав, добавил: – Он разбит.

Просто прекрасно.

– Хватай свой конец этой хрени! – быстро сориентировался я. – А то она у меня выскальзывает.

Он послушался, и стало полегче.

– А спичек у вас не найдется?

– Спичек! – Мне стоило большого труда сдержаться. Если забыть о «Твистере» в руках, это было бы забавно. – Спичек! После того, как меня пять минут мотало по волнам рядом с «Кампари».

– Не подумал об этом, – угрюмо признался он и после нескольких секунд тишины сообщил: – У меня есть зажигалка.

– Боже, спаси Америку! – с жаром воскликнул я. – Если там все ученые… Давай, приятель, зажги ее, зажги!

Колесико шаркнуло по кремню, и дрожащего язычка бледно-желтого пламени едва хватило, чтобы скупо осветить крохотный уголок темного трюма.

– К лебедке! Быстро! – Я подождал, пока он до нее дотянется. – Тяни за свободный конец, отожми фиксатор и осторожно опускай на брезент. Я помогу.

Я отступил на полшага от перегородки, принимая на себя бо́льшую часть веса бомбы. До брезента оставалось каких-то пару футов, когда я услышал щелчок фиксатора и вдруг почувствовал, как на меня обрушилась тяжесть, грозившая сорвать спину. Трос лебедки свободно провис, и в моих руках оказались все двести семьдесят пять фунтов «Твистера». «Кампари» перевалился на противоположный от меня борт. Яснее ясного, что бомбу мне было не удержать. Я и сам это понимал. Спина мне уже отказывала. Я пошатнулся и подался вперед, и «Твистер» прямо вместе со мной – я продолжал судорожно цепляться за его корпус – тяжело рухнул на брезент с грохотом, от которого сотрясся весь пол трюма.

Я расцепил руки и, пошатываясь, поднялся на ноги. Доктор Кэролайн, держа горящую зажигалку на уровне глаз, зачарованно глядел на поблескивающую бомбу. На его лице застыла гримаса непередаваемого ужаса. Но тут морок рассеялся.

– Пятнадцать секунд! – хрипло выкрикнул он. – Пятнадцать секунд до взрыва! – И бросился к трапу, но не успел подняться выше второй ступеньки, как я обхватил его руками и прижал к трапу. Он боролся яростно, неистово, но быстро выдохся и обмяк.

– Ну и далеко ты собрался убежать за пятнадцать секунд? – Я сам не знал, зачем это сказал, да и вообще с трудом соображал, что говорю.

Все мое внимание и мысли были теперь сосредоточены исключительно на лежащей перед нами бомбе. Наверное, на моем лице был написан тот же ужас, что и у Кэролайна. Он тоже не отрывал взгляда от бомбы. Бессмысленное занятие, но в тот момент мы оба туго соображали. Нас хватило только на то, чтобы глазеть на «Твистер», как если бы мы успели что-то увидеть, услышать или понять перед тем, как ослепительная вспышка ядерного взрыва разом нас всех уничтожит, не оставив и следа, а с нами и весь «Кампари» целиком.

Прошло десять секунд. Двенадцать. Пятнадцать. Двадцать. Полминуты. Я выпустил воздух из ноющих легких – все это время стоял не дыша – и отцепил руки от Кэролайна и трапа.

– Ну и как? – снова спросил я. – Далеко бы ты успел убежать?

Доктор Кэролайн медленно спустился по двум ступенькам на дно трюма, оторвал взгляд от бомбы, непонимающе на меня уставился и улыбнулся:

– Знаете, мистер Картер, я об этом даже не подумал. – Голос его звучал вполне твердо, а в улыбке не сквозило безумие. Доктор Кэролайн точно знал, что умрет, но не умер. Ничего хуже этого ему в жизни больше не грозило. Он осознал, что в пучину страха нельзя погружаться бесконечно: у любой бездны где-то есть дно, оттолкнувшись от которого можно выбраться на поверхность.

– Сначала следует схватить свободный конец, а уже потом освобождать фиксатор, – укоризненно заметил я. Даже если я был немного не в себе, разве можно меня было в этом винить? – А не наоборот. В следующий раз не перепутайте.

Есть дела, за которые невозможно извиняться, поэтому он даже не пытался, но сказал с сожалением:

– Боюсь, моряка из меня не выйдет. Но теперь мы по крайней мере знаем, что удерживающая пружина прерывателя не так слаба, как мы опасались. – Он бледно улыбнулся. – Мистер Картер, мне сейчас, пожалуй, не помешает небольшой перекур.

– А я, пожалуй, последую вашему примеру.

После этого дело пошло на лад – ну, скажем, относительно. Мы по-прежнему обращались с «Твистером» с величайшей осторожностью – стукнись он тогда под каким-нибудь другим углом, и вправду мог сдетонировать, – но уже не ходили вокруг него на цыпочках, обмирая от ужаса. Перетащив его на брезенте в другой конец трюма, мы зацепили лебедку за трап у левого борта, из пары запасных брезентов и одеял из гроба соорудили мягкое ложе для «Твистера» между перегородкой и бортом, перенесли бомбу через перегородку без всяких акробатических трюков, сопровождавших нашу предыдущую попытку, осторожно ее опустили, натянули сверху одеяла и накрыли брезентом, на котором проволокли ее по полу.

– Здесь его не найдут? – уточнил доктор Кэролайн.

Мне показалось, что он почти полностью пришел в себя, если не принимать во внимание учащенное дыхание и капли холодного пота, покрывавшие лицо.

– Не заметят. Даже не подумают сюда заглянуть. Да и с чего бы?

– Что вы думаете предпринять дальше?

– Свалить отсюда как можно быстрее. Хватит мне испытывать удачу. Но сначала нужно разобраться с гробом – утяжелить его, чтобы скрыть отсутствие внутри «Твистера» и привинтить обратно крышку.

– И куда мы пойдем потом?

– Вы – никуда. Побудете тут.

Я объяснил, почему ему стоит остаться здесь, но мои аргументы он воспринял в штыки. Тогда я зашел с другой стороны, обстоятельно растолковывая доктору, что, только спрятавшись здесь, он получит шанс остаться в живых. Изложенные доводы не добавили привлекательности моей задумке, но все же убедили его в моей правоте. Страх неминуемой смерти в конце концов перевесил вполне понятное смятение, граничащее с паникой, которое вызвало у него мое предложение. Вдобавок после тех пятнадцати секунд, показавшихся нам вечностью, когда мы ожидали взрыва «Твистера», появилось ощущение, что ничего более страшного с нами произойти не может.

Через пять минут я в очередной раз закончил привинчивать крышку гроба, сунул отвертку в карман и вылез из трюма.

Мне показалось, что ветер немного стих, однако дождь припустил еще сильнее. Тяжелые капли высоко отскакивали от железного настила палубы, и даже в непроглядном мраке ночи было видно, как мои ноги в одних носках окружает бледная дымка брызг.

Я двигался вперед не торопясь. Спешить было больше некуда. Теперь, когда худшее осталось позади, я не собирался погубить нас всех ненужной спешкой. Слившись с ночной тьмой и перемещаясь без малейшего звука, я обратился в черную тень. Однажды рядом со мной прошли двое часовых, направлявшихся на корму, в другой раз я сам прошел мимо еще двоих, съежившихся у подветренной стороны жилой палубы А в попытке найти хоть какое-то укрытие от холодного дождя. Никто из них меня не заметил, даже не почувствовал моего присутствия, как и было задумано. Именно поэтому собака никогда не поймает зайца: жизнь дороже обеда.

Могу только гадать, но прошло, видимо, не меньше двадцати минут, прежде чем я снова оказался у радиорубки. Все ключевые события последних трех дней с самого начала были так или иначе связаны с этим помещением. Мне показалось логичным разыграть свой последний козырь именно здесь.

Дверь была закрыта на висячий замок. Это говорило о том, что внутри никого нет. Я укрылся за ближайшей лодкой и стал ждать. Тот факт, что внутри никого не было, вовсе не означал, что в ближайшее время там никто не появится. Тони Каррерас обмолвился, что подсадные радисты на «Тикондероге» каждый час передают данные о курсе и местоположении судна. Карлос, тот головорез, которого я прикончил, должно быть, как раз ожидал такого сообщения. И если скоро должна прийти еще одна радиограмма, то Каррерас наверняка пришлет сюда еще кого-нибудь, чтобы ее принять. Игра близилась к своему завершению – теперь он точно не оставит ничего на волю случая. Но я на этом этапе тоже не хотел рисковать: последнее, что мне было нужно, так это оказаться застигнутым врасплох у передатчика ворвавшимся в радиорубку радистом.

Дождь безжалостно барабанил по моей многострадальной спине. Сильнее намокнуть я уже не мог, а вот замерзнуть – вполне. Холод становился все более пронизывающим, нестерпимым, и через пятнадцать минут меня начала бить основательная дрожь. Мимо дважды еле слышно проходили часовые – Каррерас в ту ночь явно решил перестраховаться, – и оба раза я был уверен, что меня обнаружат. Я так сильно дрожал, что пришлось засунуть в рот рукав, чтобы стук зубов меня не выдал. Но в обоих случаях часовые прошли мимо, ничего не заметив. Дрожь усилилась. Неужели этот чертов радист так и не появится? Или я перехитрил сам себя, слишком все усложнив? Может, радист вообще не собирается приходить?

До сих пор я сидел на уложенных в бухту талях спасательной шлюпки, но теперь в нерешительности поднялся. Сколько мне еще тут торчать, пока не станет окончательно ясно, что он не придет? Что, если он появится только через час или позже? Что будет опасней – рискнуть и пробраться в радиорубку сейчас, несмотря на вероятность быть обнаруженным там без возможности как-то улизнуть из замкнутого пространства, или подождать час, а то и два, прежде чем что-то предпринять, и к тому времени все равно почти наверняка уже будет слишком поздно? Решил, что лучше пойти на риск потерпеть неудачу, чем заведомо себя на нее обречь. К тому же теперь, когда я выбрался из четвертого трюма, единственной жизнью, которой я могу поплатиться за свои ошибки, будет моя собственная. Всё, подумал я, пора действовать. Я бесшумно сделал шаг, другой, третий и замер на месте. Радист все же пришел. Я неслышно отступил на три шага назад.

Щелчок проворачиваемого в замке ключа, приглушенный скрип петель, металлический лязг захлопывающейся двери, тусклый свет за окошком. Наш приятель готовится получить радиограмму. Логично было предположить, что пробудет он там недолго, ровно столько, сколько понадобится, чтобы записать информацию о курсе и скорости «Тикондероги» – если только погода на северо-востоке не разительно отличалась от нашей, вряд ли на «Тикондероге» могли точно определить свое положение в ту ночь, – и отнести сообщение Каррерасу на мостик. По моим предположениям, Каррерас по-прежнему находится там. В ближайшие несколько часов все должно решиться. Не в его духе и привычке было бы оставить сейчас мостик и переложить на кого-то ответственность за всю операцию. Я прямо-таки видел, как он берет листок с цифрами, отражающими последние данные о продвижении «Тикондероги», с холодным удовлетворением улыбается и выполняет расчеты прямо на карте.

Здесь мои размышления оборвались. Словно кто-то повернул во мне рубильник. Все мое естество замерло – сердце, легкие, органы чувств. Те же ощущения я испытал в те кошмарные пятнадцать секунд, когда мы с доктором Кэролайном находились в ожидании взрыва «Твистера». А все потому, что я разом осознал то, до чего мог бы додуматься еще полчаса назад, не упивайся я так своими страданиями. Как бы Каррерас себя ни зарекомендовал – а граней у его личности имелось предостаточно, – человеком он был последовательным, рассудительным и методичным. И до сих пор ни разу не полагался всецело на собственные вычисления, не сверив их с расчетами своего надежного штурмана, старшего помощника Джона Картера.

В голове понемногу выстраивалась более или менее связная картинка, но облегчения это не приносило. Да, иногда Каррерас откладывал сверку на несколько часов, но сегодня не тот случай – его поджимало время. До нашего рандеву с «Тикондерогой» оставалось не больше трех часов, тянуть с проверкой расчетов он не станет. Вряд ли Каррерас будет мучиться переживаниями из-за необходимости разбудить больного человека посреди ночи. Можно побиться об заклад, что через десять-пятнадцать минут после получения этого сообщения он заявится в лазарет. И обнаружит, что его штурмана нет на месте. И что дверь заперта изнутри. И Макдональда с оружием на изготовку. У Макдональда был всего лишь один пистолет, а у Каррераса под рукой имелось сорок бойцов с автоматами. При таком раскладе исход любого вооруженного столкновения в лазарете будет вполне определенным – скорым и гибельным. Мысленным взором я увидел, как пулеметные очереди прошивают лазарет и находящихся внутри Макдональда и Сьюзен, Буллена и Марстона, и усилием воли выбросил этот образ из головы. Пораженческие мысли были ни к чему.

Если мне удастся незаметно проскользнуть внутрь и передать сообщение после того, как радист покинет рубку, сколько у меня останется времени на то, чтобы вернуться в лазарет? Минут десять, не больше. Скажем, семь или восемь минут на то, чтобы крадучись пробраться на корму по левому борту, туда, где у меня осталось висеть три троса, привязанные к стойке ограждения, обвязаться одним из них, ухватиться за страховочный конец, подать сигнал боцману, спуститься в воду и, захлебываясь в волнах, проделать долгий путь обратно. Десять минут? Восемь? Я понимал, что не справлюсь и за вдвое большее время. Если судить по уже проделанному по воде маршруту от лазарета до кормовой палубы, который я едва пережил, обратный путь против набегающей волны обещал быть раза в два тяжелее. Восемь минут? Скорее уж возвращение подобным образом добьет меня окончательно.

А что, если сначала разобраться с радистом? Можно убить его, когда он будет выходить из рубки. Отчаянное положение позволяло отбросить всякую щепетильность, а пробудившееся безрассудство давало некоторые шансы на успех. Даже несмотря на патрулирующих палубу часовых. Так Каррерас вообще не получит этого сообщения. Но он будет его ждать. Ну конечно будет. Эти последние данные для него крайне важны, поэтому в случае даже незначительной задержки он обязательно отправит кого-нибудь выяснить ее причину, и, если этот кто-то обнаружит, что радист мертв или пропал, на уши поставят всех. Как итог – снующие повсюду охранники, полная иллюминация, каждый подозрительный уголок обшарен. Включая, разумеется, и лазарет. А там Макдональд. С пистолетом.

Был еще один вариант. Он оставлял мало надежды на успех, к тому же предполагал, что мне придется оставить привязанными к ограждению те три уличающих меня троса. Но при этом хотя бы не гарантировал полный провал.

Я нагнулся, нащупал рукой бухту и отрезал кусок троса своим складным ножом. Один конец троса завязал булинем у себя на поясе, оставшуюся часть, футов шестьдесят, обмотал вокруг себя и заткнул второй конец за пояс. Пошарив в карманах, нашел ключ от радиорубки, позаимствованный у покойника Карлоса. Потом застыл в темноте под дождем и принялся ждать.

Прошла минута, не больше, и появился радист. Он запер за собой дверь и направился к трапу, ведущему на мостик. Через тридцать секунд я уже сидел на месте, которое он только что освободил, и искал позывной «Форта Тикондерога».

Я не пытался скрыть свое присутствие в рубке, поэтому зажег свет. Стук морзянки, доносящийся из темноты, быстро бы вызвал подозрение у любого проходящего мимо часового. Один из подставных радистов Каррераса на борту «Тикондероги» определенно был начеку. Другого я, собственно, и не ожидал.

Радиограмма вышла краткой, но со вступлением, которое должно было ускорить ее доставку: «СРОЧНАЯ, ВНЕОЧЕРЕДНАЯ, ВРУЧИТЬ НЕМЕДЛЕННО, ПОВТОРЯЮ, ВРУЧИТЬ НЕМЕДЛЕННО КАПИТАНУ ФОРТА ТИКОНДЕРОГА». Передав сообщение, я взял на себя смелость подписать его: «ИЗ КАНЦЕЛЯРИИ МИНИСТРА ТРАНСПОРТА: ВИЦЕ-АДМИРАЛ РИЧАРД ХОДСОН, НАЧАЛЬНИК МОРСКИХ ОПЕРАЦИЙ». После чего погасил свет, открыл дверь и осторожно выглянул наружу. Никаких любопытных ушей, вообще никого. Я вышел, повесил на дверь замок и выбросил ключ за борт.

Через тридцать секунд я уже стоял на шлюпочной палубе у левого борта и тщательнейшим образом, насколько это было возможно в темноте и в проливной дождь, оценивал расстояние от того места, где находился сейчас, до полубака. Что-то около тридцати футов, наконец решил я. Примерно столько же в направлении кормы отделяло полубак от окна над моей койкой в лазарете, располагавшемся на три палубы ниже. Если я все рассчитал верно, то находился сейчас прямо над ним. Если ошибся… Что ж, лучше бы мне оказаться правым.

Я проверил узел на поясе, обмотал другой конец троса вокруг оказавшейся совсем рядом стрелы шлюпбалки и позволил свободной его части свисать за борт. Я как раз собирался начать спуск, когда трос подо мной с влажным звуком ударился о борт и туго натянулся. Кто-то схватил мой трос и теперь тянул его на себя.

Я запаниковал, но инстинкт самосохранения сработал независимо от меня. Обхватив шлюпбалку одной рукой, я схватился мертвой хваткой в запястье другой. Теперь тому, кто захочет вытащить меня за борт, придется выдернуть с палубы еще и шлюпбалку со спасательной шлюпкой в придачу. Но пока натяжение троса не ослабевало, высвободиться я не мог. Сцепленными руками ни развязать узел, ни вытащить свой складной нож не было никакой возможности.

Натяжение ослабло. Я потянулся было к узлу, но замер, когда трос натянулся снова. И почти мгновенно снова ослаб. Всего четыре несильных рывка с короткими промежутками. Если бы у меня еще оставались силы, их смыла бы волна облегчения. Четыре рывка. Условный сигнал Макдональду, что я возвращаюсь. Я мог бы и догадаться, что Арчи Макдональд не позволит себе расслабиться в мое отсутствие. Должно быть, он увидел или услышал, а то и почувствовал, как мимо окна змеей скользнул трос, и сообразил, что это могу быть только я. С открывшимся вторым дыханием я начал съезжать по тросу и остановился лишь тогда, когда чья-то сильная рука ухватила меня за лодыжку. Через пять секунд я уже обеими ногами стоял на твердом полу лазарета.

– Тросы! – крикнул я Макдональду, одновременно развязывая тот, что меня опоясывал. – Те два, что привязаны к кровати. Избавься от них. Выброси в окно.

Не прошло и нескольких секунд, как все три троса бесследно исчезли. Я закрыл окно, задернул шторы и тихо попросил зажечь свет.

Вспыхнули лампы. Макдональд с Булленом сидели на своих местах и разглядывали меня с непроницаемыми лицами: Макдональд – потому что знал: мое благополучное возвращение означало, что надежда на счастливый исход все-таки есть, и хотел сохранить это в тайне. Буллен, которому я заявил, что собираюсь захватить мостик силой, – потому что решил: способ моего возвращения свидетельствует о провале всей вылазки, и не хотел меня смущать. Сьюзен и Марстон стояли у дверей кладовой. Оба были полностью одеты и даже не пытались скрыть своего разочарования. На разговоры времени не было.

– Сьюзен, включайте обогреватели! На полную! У нас сейчас из-за открытого окна как в холодильнике. Каррерас будет тут с минуты на минуту и заметит это первым же делом. Потом принесите мне полотенца. Док, давайте поможем Макдональду перебраться к себе на койку. Живее, живее! Кстати, почему вы и Сьюзен не в пижамах? Если Каррерас вас увидит…

– Мы ожидали, что джентльмен заявится к нам с пистолетом, – напомнил мне Макдональд. – Да вы совсем закоченели, мистер Картер. Губы вон совсем синие. И трясет вас нещадно.

– Сам знаю.

Мы, не деликатничая, перетащили Макдональда на его койку, натянули на него простыни и одеяла, после чего я содрал с себя одежду и начал растираться полотенцем. Но как бы я ни усердствовал, дрожь не унималась.

– Ключ, – вдруг сказал Макдональд. – Ключ в двери!

– О боже! – Я совсем про него забыл. – Сьюзен, вас не затруднит? Отоприте дверь. И в кровать. Быстро! Вы тоже, доктор.

Я забрал у нее ключ, открыл зашторенное окно и швырнул ключ в темноту. За ним тут же последовали костюм, который был на мне в ту ночь, носки, мокрые полотенца. Правда, сначала я догадался вытащить из карманов пиджака отвертку и складной нож Макдональда. Я высушил и пригладил волосы, приведя их в некое подобие порядка – насколько уместно говорить о порядке на голове человека, давившего несколько часов подушку, – и помог доктору Марстону, который ловко сменил пластырь у меня на голове, наложил шину и свежий бинт прямо поверх старой, насквозь промокшей повязки. Затем свет погас, и лазарет снова погрузился в темноту.

– Народ, я ничего не забыл? – спросил я. – Что-нибудь, что выдаст мое отсутствие здесь?

– Ничего. Мне кажется, ничего, – отозвался боцман. – Я даже уверен.

– А обогреватели? – не унимался я. – Они включены? Холодина здесь жуткая.

– Не так уж тут и холодно, мой мальчик, – хриплым шепотом возразил Буллен. – Просто вас морозит. Марстон, у вас должны быть…

– Грелки, – быстро закончил он. – Есть парочка. Держи. – В темноте он сунул их мне в руки. – Заранее для вас приготовили. Как знали, что купание в морской воде и дождь только подстегнут вашу лихорадку. А вот вам еще и бокал. Пусть Каррерас увидит остатки бренди на самом донышке. Покажет ему, насколько туго вам приходится.

– Могли бы и на полный расщедриться, – пожаловался я.

– А я что сделал?

Я осушил бокал. Неразбавленный бренди определенно оказал на меня согревающее воздействие – глотку обожгло словно расплавленным свинцом, но оттого ощущение холода в конечностях стало куда более явственным.

– Кто-то идет, – неожиданно прошептал Макдональд.

Я едва успел неловко поставить пустой бокал на тумбочку. Ни на что другое времени у меня не оставалось, даже на то, чтобы принять лежачее положение. Дверь распахнулась, зажегся верхний свет, и Каррерас с неизменной картой под мышкой направился через весь лазарет к моей койке. Вид у него, как обычно, был совершенно невозмутимый. Он полностью контролировал все свои эмоции. Беспокойство, напряжение, предвкушение развязки – Каррерас не мог не испытывать всего этого, и прежде всего скорби по погибшему сыну, но на его лице не отражалось и следа каких бы то ни было переживаний.

Он остановился в ярде от моей койки и, прищурившись, окинул меня холодным, внимательным взглядом.

– Значит, не спите, Картер? – медленно проговорил он. – Даже не легли. – Взял стакан с тумбочки, понюхал его и поставил обратно. – Бренди. И вы дрожите, Картер. Без остановки. Почему? Отвечайте!

– От страха, – угрюмо ответил я. – Всякий раз, как вас вижу, пугаюсь до дрожи.

– Мистер Каррерас! – В дверях кладовой появился закутанный в одеяло доктор Марстон со своей восхитительным образом взъерошенной гривой седых волос. Он протирал заспанные глаза. – Вы ведете себя возмутительно, совершенно возмутительно! Беспокоить тяжелобольного мальчика, да еще в такой час. Я вынужден попросить вас удалиться, сэр. И немедленно!

Каррерас прошелся по нему взглядом сверху вниз и обратно и обронил тихо и равнодушно:

– Помолчите.

– Я не собираюсь молчать! – негодующе воскликнул доктор Марстон. Зная, какой в нем пропадает актер, в «Эм-джи-эм»[19] локти бы кусали, что еще не заключили с ним пожизненный контракт. – Я – врач. У меня есть врачебный долг, и, Господь мне свидетель, я буду защищать интересы своего пациента до последнего!

Жаль, у него под рукой не оказалось стола, удар по которому кулаком сейчас пришелся бы весьма кстати. Но выступление доктора и без того производило неизгладимое впечатление, и своим внезапно вспыхнувшим профессиональным пылом и возмущением, как было заметно невооруженным глазом, застало врасплох даже Каррераса.

– Старший помощник Картер находится в крайне тяжелом состоянии, – не унимался Марстон. – Здесь у меня нет никакой возможности вылечить сложный перелом бедра, и результат предсказуемо неутешителен. Воспаление легких, сэр, двустороннее воспаление легких! В легких скопилось столько жидкости, что он даже лежать не может. Дышит и то с трудом. Температура сто четыре[20], пульс сто тридцать, сильный жар, озноб. Я обложил его грелками, напичкал лекарствами, дал аспирин, бренди. Все без толку. Его постоянно лихорадит: то он в жару мечется, то истекает потом. – Про истекание это он, кстати, очень верно сказал. Я отчетливо ощущал, как морская вода из промокших бинтов просачивается подо мной на матрас. – Бога ради, Каррерас, неужели вы не видите, в каком он состоянии? Оставьте его в покое.

– Я займу у него лишь одну минуту, доктор, – умиротворяющим тоном проговорил Каррерас. Какие бы слабые подозрения на мой счет у него ни зародились поначалу, все они бесследно развеялись благодаря блестящей актерской работе Марстона, бесспорно заслуживающей «Оскар». – Я вижу, что мистер Картер неважно себя чувствует, но ничего особенного от него не потребуется.

Я потянулся к карте и карандашу прежде, чем Каррерас передал их мне. Из-за неутихающей дрожи и распространявшегося от ран на ноге по всему телу чувства онемения вычисления отняли больше времени, чем обычно, хотя никакой сложности не представляли. Я взглянул на настенные часы и резюмировал:

– Вы должны прибыть на место чуть раньше четырех.

– Мы же не разминемся с ним, как думаете, мистер Картер? – Все-таки его уверенность и спокойствие были напускными. – Даже в темноте?

– Не представляю, как это возможно при включенном радаре. – Я натужно посипел, чтобы напомнить ему о своем тяжелом состоянии, и продолжил: – А как вы собираетесь остановить «Тикондерогу»? – Я не меньше его переживал о том, чтобы стыковка и перегрузка состоялись как можно более быстро и гладко. «Твистер» в трюме должен был рвануть в 7:00. К этому времени мне бы очень хотелось оказаться от него на максимально дальнем расстоянии.

– Предупредительный выстрел по курсу и сигнал остановиться. Если не сработает, – задумчиво добавил он, – выстрел по баку.

– Вы не перестаете меня удивлять, Каррерас, – медленно произнес я.

– Да неужели? – Левая бровь Каррераса едва заметно приподнялась – настоящая буря эмоций на его обычно невозмутимом лице. – И чем же?

– Человек, который приложил столько усилий и, должен признать, до сих пор демонстрировал отменные навыки планирования и исключительную предусмотрительность, в последний момент готов пустить все на волю случая столь беспечным и необдуманным действием. – Он хотел было что-то сказать, но я остановил его жестом и продолжил: – Я, так же как и вы, крайне заинтересован в том, чтобы остановить «Тикондерогу». На золото мне плевать, для меня главное, чтобы капитан Буллен, боцман и я как можно быстрее попали в какую-нибудь первоклассную больницу. А еще хочу убедиться в том, что все пассажиры и команда находятся в безопасности. И не хочу, чтобы во время перестрелки погиб кто-то из экипажа «Тикондероги». И наконец…

– Ближе к делу, – сухо перебил он.

– Так вот. Перехват планируется на пять часов. При нынешних погодных условиях в это время уже начнет светать – то есть капитану «Тикондероги» не составит труда разглядеть вас на подходе. Когда он увидит, что другое судно идет с ним на сближение, хотя Атлантика достаточно широка, чтобы два корабля могли разойтись без необходимости тереться бортами, он сразу почует неладное. В конце концов, он-то знает, что везет целое состояние в золоте, потому повернет и припустит на всех парах. У вашей команды, едва ли знающей толк в морской артиллерии, невысокий шанс поразить удаляющуюся мишень с качающейся палубы, при слабой видимости, в сумерках и под проливным дождем. Хотя от той хлопушки, которую, как мне сообщили, вы установили на баке, многого в любом случае ждать не приходится.

– Орудие, что я установил на юте, никому и в голову не придет назвать хлопушкой, мистер Картер. – За невозмутимым выражением лица Каррераса скрывалась бешеная работа мысли. – У него калибр три и семь десятых дюйма.

– И что с того? Чтобы сделать из него выстрел, вам придется развернуться к цели бортом, а «Тикондерога» тем временем уйдет еще дальше. Да вы все равно промажете. Причины я уже перечислил. Вдобавок после второго выстрела палубный настил, скорее всего, искорежит к чертовой матери, и толку будет от вашей пушки? Как тогда вы собираетесь остановить «Тикондерогу»? Грузовое судно с водоизмещением в четырнадцать тысяч тонн не остановишь, угрожающе размахивая в его сторону автоматами.

– До этого не дойдет. Элемент неопределенности, разумеется, всегда имеется, но у нас все получится.

– Можно обойтись и без всякой неопределенности, Каррерас.

– В самом деле? И как же вы предлагаете поступить?

– Думаю, на этом стоит остановиться, – вмешался капитан Буллен. Его хриплый голос звучал веско, начальственно, под стать коммодору «Блу мейл». – Одно дело работать с картами под давлением, и совсем другое добровольно участвовать в разработке преступных планов. Я тут уже всякого наслушался. Не слишком ли вы далеко зашли, мистер?

– Черта с два я далеко зашел! – не согласился я. – Никаких «слишком», пока мы все не окажемся в военно-морском госпитале в Хэмптон-Роудс. А наука тут невелика, Каррерас. Когда радар засечет, что корабль уже в нескольких милях от нас, начинайте передавать сигнал бедствия. В это же время – и обговорить этот момент лучше сейчас – пусть ваши шестерки на «Тикондероге» сообщат своему капитану, что они только что получили SOS с «Кампари». А когда он еще приблизится, световым телеграфом передайте, что обшивка машинного отделения не выдержала напора урагана. Капитан «Тикондероги» наверняка о нем слышал, – вымученно улыбнулся я. – В любом случае это не так уж далеко от правды. Когда он встанет к вам лагом и вы сдернете брезент с орудий – что ж, он у вас в руках. Удрать он уже не сможет, да и не посмеет.

Каррерас уставился на меня невидящим взглядом, затем слегка кивнул:

– Полагаю, Картер, вас бесполезно убеждать пойти ко мне, скажем, в помощники?

– Просто проследите, чтобы я оказался в целости и сохранности на борту «Тикондероги», Каррерас. Другой благодарности мне не требуется.

– Будет сделано. – Он бросил взгляд на часы. – Не пройдет и трех часов, как здесь появятся шесть членов вашей команды с носилками, чтобы переправить капитана Буллена, боцмана и вас на «Тикондерогу».

Каррерас ушел. Я обвел взглядом лазарет: все были в сборе. Буллен и Макдональд лежали на своих койках, Сьюзен и Марстон стояли, завернувшись в одеяла, у двери в кладовую. Все они смотрели на меня, и выражение их лиц было, мягко говоря, весьма странным.

Затянувшуюся тишину прервал Буллен.

– Каррерас уже совершил один акт пиратства, – проговорил он медленно и строго, – и теперь готовится к следующему. Тем самым он объявляет себя врагом королевы и Англии. Вам будет предъявлено обвинение в оказании помощи и поддержки врагу, а также вы несете прямую ответственность за утерю ста пятидесяти миллионов долларов золотом. Как только мы поднимемся на борт «Тикондероги», я возьму показания у присутствующих здесь свидетелей.

Я не мог винить старика в том, что он все еще верил в обещание Каррераса позаботиться о нашей безопасности в будущем. В его представлении я просто слишком старался облегчить Каррерасу претворение в жизнь его планов. Но мне сейчас было некогда объяснять капитану истинное положение дел.

– Ничего себе, – сказал я, – не слишком ли сурово? Пособничество, подстрекательство, соучастие еще куда ни шло, но измену-то зачем сюда приплетать?

– Почему вы так поступили? – Сьюзен Бересфорд недоуменно покачала головой. – Зачем на это пошли? Помогли ему ради спасения собственной шкуры.

Знакомить ее с истинным положением дел тоже было не время. Ни ей, ни Буллену не хватило бы актерского мастерства, чтобы отыграть утром свою роль, если бы они знали всю правду.

– Вы тоже ко мне слишком суровы, – запротестовал я. – Еще несколько часов назад вы сами больше всех жаждали покинуть «Кампари». А теперь…

– Я не хотела сделать это таким образом! До этого момента я даже не подозревала, что у «Тикондероги» есть реальный шанс спастись.

– От вас, Джон, я такого не ожидал, – тяжело вздохнул доктор Марстон. – Просто не ожидал.

– Вам-то легко рассуждать! – возмутился я. – У вас всех семьи. А у меня нет никого, кроме себя. Как вы можете меня винить в том, что я хочу позаботиться о единственном родном человеке, который у меня есть?

Никто из них не попытался оспорить мой шедевр железной логики. Я оглядел их всех по очереди, и все они один за другим – Сьюзен, Марстон, Буллен – отвернулись, даже не пытаясь скрыть разочарованных лиц. Последним отвернулся Макдональд, но прежде успел едва заметно подмигнуть мне левым глазом.

Я опустился на койку и попытался заснуть. Никто даже не поинтересовался, как прошла моя ночная вылазка.

Суббота, 6:00 – 7:00

Когда я проснулся, все тело у меня затекло и болело, его все еще била дрожь. Но из темных глубин беспокойного сна меня вырвал не холод, боль или озноб, а шум – скрип и скрежет металла, – который гулким эхом разносился по всей длине «Кампари», как если бы судно с каждым наклоном методично вбивалось в тело айсберга. По медленному, вялому, безжизненному покачиванию было ясно, что стабилизаторы не работали. «Кампари» штилевал.

– Ну что ж, мистер, – проскрипел Буллен, – ваш план сработал, черт бы вас подрал! Поздравляю. «Тикондерога» у нашего борта.

– Так точно, – подтвердил Макдональд. – Пришвартована к нашему борту. Лагом.

– В такую-то погоду? – Я поморщился, когда два корабля, тяжело качнувшись друг к другу, притерлись бортами, издав при этом резкий скрежещущий звук – это коробило и рвало металлическую обшивку. – Всю краску сдерет, сумасшедший.

– Он торопится, – пояснил Макдональд. – Я слышу, как на корме работает тяжелая грузовая стрела. Он уже начал перевалку груза.

– На корме? – Я не смог сдержать радостного возбуждения в голосе, и все вдруг посмотрели на меня с нескрываемым любопытством. – На корме? Вы уверены?

– Уверен, сэр.

– А как мы пришвартованы к ним лагом: носом к носу или носом к корме?

– Понятия не имею.

И он, и Буллен сверлили меня очень внимательными взглядами, вот только у одного из них это выходило убедительнее.

– А есть какая-то разница, мистер Картер? – Капитан чертовски хорошо знал, что есть.

– Никакой, – с полнейшим безразличием ответил я. Да и какая там разница, в самом деле: всего-то 150 миллионов долларов, и говорить не о чем.

– Где мисс Бересфорд? – спросил я у Марстона.

– С родителями, – отрывисто бросил он. – Пакует вещи. Ваш приятель Каррерас, добрая душа, разрешил пассажирам взять с собой по одному чемодану. Говорит, все остальное они получат в свое время. Другими словами, если только кому-нибудь повезет наткнуться на «Кампари», после того как он его бросит.

Вовсе не удивительно, подумал я. Еще одно подтверждение основательности подхода этого человека к делу. Разрешив им взять с собой немного одежды и пообещав возвращение в будущем всего остального, он успокоил даже самых подозрительных, утвердив их в мысли, что его намерения в отношении пассажиров и команды чисты и благородны.

Зазвонил телефон. Марстон поднял трубку и, выслушав кого-то на другом конце провода, положил ее.

– Через пять минут принесут носилки, – объявил он.

– Помогите мне, пожалуйста, одеться, – попросил я. – Мне нужны белые форменные шорты и белая рубашка.

– Вы… вы что, собираетесь встать? – поразился Марстон. – А что, если…

– Я собираюсь встать, одеться и лечь обратно, – коротко пояснил я. – Совсем за дурака меня держите? Что подумает Каррерас, когда увидит, как человек со сложным переломом бедра шустро перепрыгивает на борт «Тикондероги»?

Я оделся, сунул отвертку под шину на левой ноге и забрался обратно в койку. Едва я успел устроиться, как появилась команда с носилками, нас троих завернули в одеяла и аккуратно положили на носилки. Шестеро мужчин нагнулись, взялись за ручки, и мы тронулись в путь.

Нас несли по коридору к корме. Я уже видел конец коридора, мягкий свет электрических ламп понемногу сменялся холодным рассветом раннего утра, и я почувствовал, как непроизвольно напрягаюсь всем телом. Через несколько секунд покажется «Тикондерога», пришвартованная по правому борту. Хватит ли мне смелости посмотреть на нее? Как будут расположены суда: нос к носу или нос к корме? Выиграл я или проиграл? Мы уже оказались на кормовой палубе. Я через силу заставил себя скосить глаза в сторону.

Все-таки выиграл. Нос к носу, корма к корме. С носилок многого было не рассмотреть, но главное я увидел: нос к носу, корма к корме. Это значило, что кормовая стрела «Кампари» разгружает кормовую часть палубы «Тикондероги». Посмотрел еще раз, чтобы убедиться. Ошибки не было. Нос к носу, корма к корме. Я почувствовал себя на миллион долларов. На сотню миллионов долларов.

«Тикондерога», крупное грузовое судно, темно-синее с красной трубой, по размеру почти равнялось «Кампари». Что еще более важно, их кормовые палубы находились практически на одном уровне, что значительно облегчало переправку как грузов, так и людей с борта на борт. Я насчитал уже восемь контейнеров на корме «Кампари», еще дюжина ждала своей очереди.

С переправкой живого груза дело зашло еще дальше. Насколько я мог судить, все пассажиры и по меньшей мере половина команды «Кампари» уже стояли на кормовой палубе «Тикондероги». Люди старались лишний раз не двигаться и меняли положение тел разве что для того, чтобы удержать равновесие на раскачивающейся палубе. Скупость их движений легко объяснялась близким присутствием двух мордоворотов в зеленой камуфляжной форме с автоматами на изготовку. Третий автоматчик был приставлен к двум морякам с «Тикондероги», которые стояли на подстраховке у снятого палубного ограждения, помогая людям при сближении двух кораблей перешагнуть или перепрыгнуть на борт «Тикондероги» с «Кампари». Еще двое присматривали за моряками, цеплявшими стропы на готовые к перегрузке контейнеры. Со своего места я увидел еще четверых вооруженных молодчиков – хотя их, надо полагать, было гораздо больше, – патрулирующих палубы «Тикондероги», и четверых на корме «Кампари». Несмотря на то что в основном эти парни были одеты в зеленую камуфляжную форму, на солдат они не походили. Их внешний вид мало кого мог обмануть: это были матерые преступники, заполучившие в свои руки оружие, с холодными глазами и лицами, отмеченными печатью жестокости и порока. Хотя тягой к прекрасному Каррерас, похоже, не отличался, головорезов он подбирал крайне удачно.

По низкому небу до размытой вдали линии горизонта тянулись серые клочковатые облака. Ветер, по-прежнему сильный, дул теперь с запада, зато дождь почти прекратился, обернувшись моросью, которая едва ощущалась. Видимость была слабой, но достаточной, чтобы Каррерас мог убедиться в отсутствии поблизости других кораблей. Да и радар, понятное дело, работал постоянно. Хотя видимость все же была неважной, раз Каррерас не разглядел три троса, по-прежнему привязанные к основанию стойки палубного ограждения, идущего вдоль левого борта. С моего места они просматривались просто отлично. Да и вообще бросались в глаза, прямо как стальные канаты Бруклинского моста. Я поспешно отвел взгляд.

Но у Каррераса, как мне теперь стало ясно, не было времени глазеть по сторонам. Он взялся лично руководить перегрузкой контейнеров, поторапливая и своих людей, и команду «Тикондероги», – кричал, подбадривал, подгонял своей неиссякаемой, фонтанирующей энергией и поспешной настойчивостью, которые странным образом не вязались с его обычным спокойствием и невозмутимостью. Его желание поскорее закончить с перегрузкой было вполне объяснимо: на горизонте в любой момент мог появиться какой-нибудь корабль с любопытным капитаном, но даже в этом случае… И тут я посмотрел на часы и понял, в чем кроется причина столь отчаянной спешки.

Было уже десять минут седьмого. Десять минут седьмого! На основании запланированного Каррерасом с моей помощью графика перегрузки и судя по утренним сумеркам, я бы предположил, что сейчас что-то между пятью и половиной шестого. Сверился с часами еще раз. Ошибки не было. Десять минут седьмого. Разумеется, Каррерас хотел скрыться за горизонтом до взрыва «Твистера». Так он мог хоть как-то обезопасить себя от вспышки и выброса радиации, но кто мог предсказать, какую волну поднимет подводный ядерный взрыв такой мощности? А «Твистер» должен был взорваться через пятьдесят минут. Его торопливость была понятна. Интересно, что же его так задержало? Может, запоздала «Тикондерога» или ему потребовалось больше времени, чем он рассчитывал на то, чтобы заманить корабль в ловушку? Хотя какая сейчас разница!

Каррерас подал сигнал переправлять носилки. Первым на очереди стал я. Приятного в том, чтобы оказаться на моем месте, было мало: один неверный шаг любого из носильщиков в ту секунду, когда борта двух больших кораблей сближаются, и на обшивке от меня останется лишь кровавое пятно площадью в сотню квадратных футов. Но моряки, видимо думая о том же, двигались ловко и слаженно и не оступились. Спустя минуту на борт «Тикондероги» были перегружены и остальные носилки.

Нас положили у переднего края кормовой палубы, рядом с нашими пассажирами и командой. Чуть в стороне, в окружении охраны, стояли несколько офицеров и с дюжину моряков из команды «Тикондероги». Один из них, высокий худощавый мужчина чуть за пятьдесят, с сердитым выражением лица, четырьмя золотыми нашивками капитана на рукаве, держал в руке бланк радиограммы и разговаривал с нашим старшим механиком Макилроем и Каммингсом. Макилрой, проигнорировав тут же задравшийся ствол автомата, подвел его к нашим носилкам.

– Слава богу, вы все живы, – тихо произнес Макилрой. – Когда видел вас троих в последний раз, я бы на вашу компанию и ломаного гроша не поставил. Это капитан Брейс с «Тикондероги». Капитан Брейс. Капитан Буллен. Старший помощник Картер.

– Рад знакомству, сэр, – хрипло прошептал Буллен. – Хорошо бы оно произошло при более благоприятных обстоятельствах. – Старик определенно был на пути к выздоровлению. – С любезностями в адрес мистера Картера пока повременим, Макилрой. Я намереваюсь предъявить ему обвинение в добровольном оказании неоправданной помощи этому гнусному подонку Каррерасу.

Учитывая, что я спас ему жизнь, запретив доктору Марстону его оперировать, Буллен мог бы проявить чуть больше благодарности.

– Джонни Картер? – Макилрой посмотрел на нашего капитана с откровенным недоверием. – Быть того не может!

– Доказательства будут, – мрачно пообещал Буллен и посмотрел на капитана Брейса. – Я ожидал, что вы, зная, какой груз перевозите, постараетесь не допустить перехвата, будут грозить вам пушками или нет. Но вы этого не сделали. Вместо этого ответили на сигнал SOS, я прав? Повелись на сигналы бедствия, ракеты, мольбы о помощи, объяснения, что обшивка не выдержала натиска урагана и мы тонем, – короче, спасите нас, бедных. Я все правильно рассказываю, а, капитан?

– Я мог уйти от него, мог перехитрить маневром, – процедил Брейс. И с неожиданно вспыхнувшим любопытством: – А вам это все откуда известно?

– Я собственными ушами слышал, как наш старший помощник излагал ему этот гениальный план. Я уже и вам частично ответил, Макилрой. – Буллен без особого восхищения посмотрел на меня, потом снова на Макилроя. – Позовите парочку своих людей. Пусть перенесут меня поближе к переборке. Здесь мне не слишком удобно.

Я бросил на капитана оскорбленный взгляд, но он не обратил на него ни малейшего внимания. Его носилки передвинули, и я остался практически в одиночестве перед всей группой. Пролежал так минуты три, наблюдая за перегрузкой. Контейнер в минуту. Ритм не сбился, даже когда лопнул один из тросов, соединявших кормовые оконечности двух кораблей, и его пришлось заменить. Самое большее десять минут, и все будет закончено.

Чья-то рука легла на мое плечо. Я обернулся. Рядом на корточки присел Джулиус Бересфорд.

– Уже не думал, что увижу вас снова, мистер Картер, – благодушно сказал он. – Как вы себя чувствуете?

– Лучше, чем выгляжу, – соврал я.

– А почему вас оставили здесь одного? – полюбопытствовал он.

– Мне объявили бойкот, – объяснил я. – Капитан Буллен убежден, что я оказал Каррерасу неоправданную помощь или содействие, или как там выражаются юристы. Он мной сильно недоволен.

– Какая-то ерунда! – фыркнул Бересфорд.

– Он сам все слышал.

– Плевать, что он там слышал! – отрезал Бересфорд. – Что бы капитан ни услышал, он явно понял неправильно. Так-то я могу ошибаться, как и все, может, даже чаще других, но в людях я никогда не ошибаюсь. Кстати говоря, мой мальчик, не могу даже выразить, как я рад, как счастлив. Время и место сейчас, конечно, неподходящие, но примите мои самые сердечные поздравления. Могу заверить, что супруга полностью разделяет мою радость.

Я с трудом заставлял себя уделить внимание тому, что он говорил. Один из контейнеров как раз угрожающе раскачивался в стропах. Грохнись он на палубу, все его содержимое вывалится наружу, и нам всем можно смело начинать прощаться с жизнью. Эту мысль лучше было бы выкинуть из головы и переключиться на что-то еще, например сосредоточиться на словах Джулиуса Бересфорда.

– Простите, не понял.

– Я о работе в моем нефтяном порту в Шотландии, – с нетерпеливой улыбкой пояснил он. – Вы же не забыли? Очень рад, что вы решили принять мое предложение. Но за вас со Сьюзен рад еще больше. Сам понимаешь, дочери всю жизнь не давали прохода рвачи да бездельники, но я всегда ей говорил, что в тот день, когда она встретит мужчину, который чихать хотел на ее миллионы, я не буду чинить ей препятствий, даже если он окажется последним бродягой. Что ж, она его наконец встретила. И вы даже не бродяга.

– Нефтяной порт? Я и Сьюзен? – Я удивленно захлопал глазами. – Послушайте, сэр…

– Могли бы и сами догадаться, могли бы и догадаться! – Его радостный смех весьма походил на гогот. – Узнаю свою дочь. Даже не удосужилась поставить вас в известность. Надо будет обязательно рассказать жене!

– Когда она вам сообщила эти новости? – вежливо осведомился я. Когда мы виделись с ней в последний раз, где-то около четверти третьего этой ночью, я бы ни за что не подумал, что она лелеет в отношении меня такие планы.

– Вчера днем. – (То есть даже до того, как предложить мне работу.) – Но дайте ей время, мой мальчик, она еще сама вам все скажет.

– Не собираюсь я ему ничего говорить! – (Уж не знаю, сколько времени Сьюзен слушала наш разговор, но теперь она была здесь и, судя по мечущему молнии взгляду и сердитому голосу, находилась не в лучшем расположении духа.) – Никогда и ни за что! Наверное, у меня случилось какое-то помутнение рассудка. Мне стыдно даже вспоминать об этом. Я все слышала, папа. Прошлой ночью я была вместе со всеми в лазарете, когда он объяснял Каррерасу, что лучший способ остановить «Тикондерогу»…

Долгий пронзительный звук свистка милосердно прервал увлекательный рассказ о том, каким трусом оказался Картер. Тотчас же изо всех уголков «Тикондероги» начали появляться вооруженные люди в зеленом, несшие караул на мостике и в машинном отделении во время перегрузки, которая уже почти завершилась. Оставался всего один контейнер. Я заметил, что на двух автоматчиках была голубая форма торгового флота. Скорее всего, это были те самые радисты, которых Каррерас пристроил на «Тикондерогу». Я взглянул на часы. Шесть двадцать пять. Времени у Каррераса оставалось в обрез.

А тут и сам Каррерас собственной персоной запрыгнул на корму «Тикондероги». Он сказал что-то капитану Брейсу. Слов я не расслышал, но увидел, как помрачневший Брейс с угрюмым видом неохотно кивнул. Каррерас явно договорился насчет гробов. На обратном пути он задержался около меня:

– Как сами можете убедиться, Мигель Каррерас всегда держит свое слово. Все переправлены в целости и сохранности. – Он бросил взгляд на часы. – Мне по-прежнему нужен помощник.

– Прощайте, Каррерас.

Он кивнул, повернулся на каблуках и направился навстречу к своим людям, которые уже перетаскивали гробы на кормовую палубу «Тикондероги». Они обращались с ними крайне почтительно, с предельной деликатностью, выдававшей то, что они прекрасно знали об их содержимом. Я даже сразу и не сообразил, что это гробы. Подобно великим актерам, продумывающим свои образы до мельчайших деталей, Каррерас не удержался от последнего штриха и задрапировал все три гроба звездно-полосатыми флагами. Зная натуру Каррераса, я был почти уверен, что эти флаги у него хранились с момента посадки на «Кампари».

Капитан Брейс наклонился, приподнял угол флага на ближайшем к нему гробу и посмотрел на латунную табличку с именем сенатора Хоскинса. Раздался чей-то судорожный вздох, и я увидел, что Сьюзен Бересфорд, прижав руку ко рту, во все глаза смотрит на эту же табличку. Вспомнив, что она все еще думает, будто внутри находится «Твистер», протянул руку и ухватил ее за лодыжку. И ухватил крепко.

– Ни звука! – угрожающе прошипел я. – Замолчите, ради бога!

Она меня услышала. И не издала ни звука. Ее папаша тоже меня услышал и тоже промолчал, хотя это наверняка стоило ему немалых усилий. Все же я прямо при нем схватил его дочь за ногу. Видимо, без умения сдерживать эмоции мультимиллионерами не становятся.

Последние из людей Каррераса покинули борт «Тикондероги», а с ними и сам Каррерас. Он не стал терять времени и желать нам счастливого пути, сразу приказал рубить канаты и поспешно скрылся на мостике. Спустя минуту «Кампари» уже взял курс на восток, повернувшись к нам кормой, беспорядочно заставленной контейнерами.

– Ну вот, – произнес Буллен в тяжелой тишине. – Уходит, треклятый убийца. Да еще и на моем корабле, черт бы его побрал!

– Надолго он на нем не задержится, – отозвался я. – Полчаса, не больше. Капитан Брейс, я бы посоветовал вам…

– Обойдемся как-нибудь без ваших советов, мистер! – отчеканил капитан Буллен; каждое его слово было точно захлопывающаяся крысоловка, а в глазах – арктический холод.

– Это не может ждать, сэр. Необходимо, чтобы капитан Брейс…

– Я отдал вам приказ, мистер Картер, которому вы обязаны подчиниться…

– Пожалуйста, сделайте милость и помолчите, капитан Буллен. – Раздражение пополам с учтивостью, но раздражения все же больше.

– Думаю, вам стоит его выслушать, сэр, – вмешался боцман с крайне раздосадованным видом. – Ведь прошлой ночью мистер Картер времени зря не терял, если я, конечно, не ошибаюсь.

– Спасибо, боцман. – Я снова повернулся к капитану Брейсу. – Свяжитесь с вахтенным офицером. Передайте: курс – вест, на сто восемьдесят градусов от «Кампари» и полный ход вперед. Даже не так, самый полный ход. Действуйте, капитан Брейс!

Настойчивость, сквозившая в моем голосе, наконец возымела действие. Для человека, у которого из-под носа только что увели золото на сто пятьдесят миллионов долларов, Брейс отреагировал на удивление быстро и без лишних сомнений в отношении виновника своей потери. Он бросил несколько слов стоявшему рядом младшему офицеру, затем впился в меня холодным, изучающим взглядом:

– Не потрудитесь объясниться, сэр?

– В четвертом трюме «Кампари» находится взведенная атомная бомба с тикающим часовым механизмом, а именно «Твистер», новое оружие, украденное у американцев где-то неделю назад. – Брошенный мельком взгляд на вытянувшиеся, изумленные лица слушателей показал, что они, хотя и понимают, о чем я говорю, явно не могут в это поверить. – «Твистер»…

– Атомная бомба?! – Голос Брейса прозвучал неожиданно резко и громко. – Что за идиотские глупости…

– Может, все-таки дослушаете? Мисс Бересфорд, я говорю правду?

– Да, вы говорите правду. – Ее голос дрожал, а зеленые глаза, в которых плескался страх, не отрывались от гроба. – Я сама видела эту бомбу, капитан. Но…

– Итак, – перебил я девушку. – Есть бомба. Взведенная. Которая должна взорваться через… – я взглянул на часы, – двадцать пять минут. Каррерас тоже об этом знает. Именно поэтому так торопится убраться отсюда подальше. Он считает, что «Твистер» здесь, у нас на борту. По этой же самой причине я тоже тороплюсь убраться отсюда подальше, только в противоположном направлении, – я знаю, что здесь его нет.

– Но он здесь! – яростно возразила Сьюзен. – Здесь, сами знаете, что здесь. В этом гробу! Вот же он!

– Вы ошибаетесь, мисс Бересфорд.

«Тикондерога» набирала ход. От гула гребного вала мелко вибрировала палуба. Зная Каррераса, я бы не удивился, узнав, что он будет наблюдать за нами через бинокль, пока мы не скроемся из виду, поэтому еще десять-пятнадцать секунд спокойно лежал у себя на носилках, в то время как сорок пар округленных от ужаса глаз таращились на покрытые флагами гробы. Когда корма «Тикондероги» развернулась к востоку, закрыв нас от «Кампари», я откинул одеяла, сорвал с ноги верхнюю повязку вместе с шиной, схватил припрятанную отвертку и неловко поднялся на одеревеневшие ноги. Пассажиров и команду, пребывавших в полной уверенности в том, что у старшего помощника Картера сложный перелом бедра, мои действия, мягко говоря, ошеломили, но мне было не до их эмоционального состояния. Я проковылял к ближайшему гробу и сорвал с него флаг.

– Мистер Картер, – возмутился появившийся рядом капитан Брейс, – какого черта вы творите?! Пусть Каррерас и преступник, но он сказал мне, что сенатор Хоскинс…

– Ха! – не сдержался я и дважды коротко постучал рукояткой отвертки по крышке гроба. Еще раз, другой. Изнутри донеслось три ответных стука. Я оглядел обступивших меня наблюдателей. Жаль, что в ту секунду некому было запечатлеть выражение их лиц на пленке для будущих поколений.

– Поразительная тяга к жизни у этих американских сенаторов, – поделился я с капитаном Брейсом. – Не желают умирать, хоть ты тресни. Сейчас сами убедитесь.

На этот раз с крышкой я управился ровно за две минуты: в этом деле, как и в любом другом, практика – путь к совершенству!

Бледно-восковым цветом лица доктор Слингсби Кэролайн напоминал труп и вообще выглядел перепуганным до смерти. Это было неудивительно: существует много мучительных способов довести кого-то до ручки, но, по моему мнению, затолкать человека в гроб, завинтить крышку и оставить его там на пять часов – это прямо золотой стандарт для подобного рода издевательств. Окончательно дойти до ручки доктор Кэролайн не успел, но к тому времени, как я до него добрался, оставалось ему недолго. Он трясся, точно лопнувшая диванная пружина, глаза были выпучены от страха, язык еле ворочался. Мой стук, должно быть, показался ему прелестнейшей музыкой, слаще которой он еще не слышал.

Я передал доходягу в чьи-то заботливо подставленные руки и направился к следующему гробу. То ли крышка на нем была привинчена на совесть, то ли я уже выбился из сил, но дела у меня шли неважно, поэтому я нисколько не огорчился, когда здоровяк из команды «Тикондероги» забрал у меня отвертку. Я посмотрел на часы. Без семнадцати семь.

– А в этом что, мистер Картер?

Рядом со мной снова оказался капитан Брейс, по выражению лица которого было ясно, что его разум наотрез отказался от дальнейших попыток осмыслить происходящее. Что ж, это было вполне объяснимо.

– Обычная взрывчатка с часовым механизмом. Думаю, на тот случай, если осечку даст собственный механизм «Твистера». Честно говоря, я и сам не знаю. Загвоздка в том, что даже ее хватит, чтобы пустить «Тикондерогу» ко дну.

– А нельзя ли… нельзя просто сбросить ее за борт? – нервно уточнил он.

– Опасно, сэр. Она и так должна вот-вот сработать, удар о воду может ускорить активацию взрыва. Не думаю, что вы хотите обзавестись здоровенной дырой в борту. Хорошо бы отправить кого-нибудь снять крышку и с третьего гроба.

Я снова посмотрел на часы. Без пятнадцати семь. «Кампари» уже превратился в темное пятнышко на светлеющем горизонте. Нас разделяло миль шесть-семь в восточном направлении. Неплохо, но все же недостаточно.

Крышку со второго гроба наконец сняли. Я раскрыл одеяла, нашел капсюль и два тоненьких проводка к взрывателю и осторожно перерезал их ножом, сперва один, потом другой. На всякий случай выбросил капсюль и взрыватель за борт. За следующие две минуты я обезвредил бомбу замедленного действия и в третьем гробу. Огляделся. Имей окружавшие меня люди хоть толику здравого смысла, на кормовой палубе не должно было остаться ни души. Но никто из них, похоже, даже с места не сдвинулся.

– Мистер Картер, – медленно произнес Буллен, некоторое время назад переставший сверлить меня взглядом. – Мне кажется, вам все-таки стоит наконец объясниться. Эта непонятная история с доктором Кэролайном, гробы, подмены… – Я изложил ему краткую версию событий, к которой жадно прислушивалась окружавшая нас толпа, после чего он признал: – Возможно, в чем-то я перед вами виноват. – Раскаяние выказал, но посыпа́ть голову пеплом явно не собирался. – И все же я никак не могу выбросить из головы «Твистер» – «Твистер», оставшийся на «Кампари». Это был отличный корабль, мистер. Проклятье, я знаю, что Каррерас – редкое чудовище, мерзавец, негодяй, окруженный бандой головорезов, но неужели обязательно было устраивать все именно таким образом?! И обречь сорок человек на верную гибель? Их смерть останется на вашей совести.

– Все же это не в пример лучше, чем смерть полутора сотен человек на совести Каррераса, – мрачно заметил Джулиус Бересфорд. – А этим бы все и кончилось, если бы не усилия нашего друга.

– У меня не было выбора, сэр, – объяснил я Буллену. – «Твистер» был приведен в боевую готовность. Разрядить его можно только при помощи ключа. Ключ у Каррераса. Единственный способ обезвредить бомбу – попросить Каррераса отключить механизм. Если бы мы всё ему рассказали до того, как он вернулся на «Кампари», он бы, конечно, ее разрядил. А потом зачистил бы всех на борту «Тикондероги», без оглядки на возраст и пол. Можете быть уверены – последнее распоряжение генералиссимуса звучало так: «В живых никого не оставлять».

– Еще не слишком поздно, – настаивал Буллен. Ему было плевать на Каррераса, но «Кампари» он любил. – Теперь, когда мы идем на полном ходу, он уже не сможет подняться к нам на борт и всех перестрелять, даже если предположить, что он станет нас преследовать. А от снарядов мы сможем увернуться.

– Минутку, сэр, – перебил его я. – А как нам его предупредить?

– По радио, мистер, по радио! Осталось еще шесть минут. Передадим радиограмму…

– На «Тикондероге» нет работающих передатчиков, – устало объяснил я. – Они разбиты вдребезги и не подлежат ремонту.

– Что?! – Брейс схватил меня за руку. – Как – разбиты? А вам-то это откуда известно?

– Включите голову, – раздраженно посоветовал я. – Вашим подставным радистам было приказано перед уходом вывести из строя передатчики. Неужели вы думаете, что Каррерас мог допустить, чтобы вы начали рассылать сигналы бедствия по всей Атлантике, стоит ему немного отдалиться от «Тикондероги»?

– Мне это даже в голову не пришло. – Брейс покачал головой и обратился к молодому офицеру: – К телефону. Все слышал? Проверить!

Не прошло и полминуты, как молодой человек вернулся. Вид у него был самый что ни на есть мрачный.

– Он прав, сэр. Разбиты вдребезги.

– Наш друг Каррерас, – пробормотал я, – сам подписал себе смертный приговор.

Двумя секундами позже и на пять минут раньше запланированного «Кампари» прекратил свое существование. Он был от нас по меньшей мере в тринадцати милях, уже скрылся за горизонтом и, благодаря высокой квадратной корме «Тикондероги», полностью исчез из зоны прямой видимости, и тем не менее ослепительная бело-голубая вспышка разорвавшейся бомбы больно резанула нам по глазам с силой дюжины полуденных солнц, на мгновение залив «Тикондерогу» ярким белым светом и сгустив тени до черноты полуночного мрака, как будто бы всего в нескольких ярдах от нас включился гигантский прожектор. Это дезориентирующее убийственное сияние длилось какую-то долю секунды, успев, впрочем, выжечь свой след на сетчатке глаз, после чего сменилось столпом сверкающего алого пламени, устремленного в рассветное небо и пронзившего оказавшееся прямо над ним одинокое облако. Вслед за этим с поверхности моря стал вздыматься огромной столп бурлящей, клокочущей воды. Рос он медленно, невероятно медленно, и, не достигнув и половины высоты своего предшественника, начал так же медленно опадать. То немногое, что уцелело от уничтоженного, обращенного в пыль «Кампари», затерялось где-то внутри этой водяной массы. От «Кампари» и Каррераса.

Водяной столп просуществовал не меньше минуты, но только спустя считаные секунды после того, как он исчез и горизонт на востоке снова стал чистым, до нас донесся одиночный глухой раскат грома, а за ним утробный, зловещий гул взрыва, и по поверхности моря прокатились рожденные им волны. Затем снова наступила тишина, абсолютная, мертвенная.

– Что ж, доктор Кэролайн, – сказал я непринужденно, – можете быть довольны. Ваше демоново устройство определенно работает.

Он проигнорировал мою попытку завязать разговор. Как и все остальные. Они ждали гигантской волны, спровоцированной столь мощным взрывом, но она так и не появилось. Спустя минуту или две до нас докатился несущийся с востока длинный и пологий вал, который прошел под «Тикондерогой», ощутимо качнув ее с полдюжины раз, и помчался дальше. Первым из присутствующих дар речи себе вернул капитан Брейс:

– Ну вот и все, капитан Буллен. Что вашего корабля, что моих ста пятидесяти миллионов долларов золотом как не бывало.

– Только корабля, капитан Брейс, – уточнил я, – только корабля. Что касается двадцати обращенных в пыль генераторов, уверен, правительство Соединенных Штатов охотно возместит убытки электротехнической компании «Хармсворт и Холден».

Брейс кисло улыбнулся. Понятное дело, ситуация не располагала к веселью.

– В этих контейнерах были не генераторы, мистер Картер, а золото в слитках для Форт-Нокса. Откуда только этот дьявол Каррерас…

– Вы уверены, что в тех контейнерах было золото? – перебил его я.

– Конечно. Вернее, я знал, что оно у меня на борту. Но с маркировкой контейнеров случилась ошибка. Наверное, сказалась вся эта проклятая секретность – левая рука не знает, что делает правая. Согласно моему грузовому манифесту, золото находилось в передних двадцати контейнерах на верхней палубе, но прошлой ночью адмиралтейство радиограммой уведомило меня об ошибке. То есть оно уведомило этих негодяев-радистов. Мне они, конечно, ничего не показали, а вот Каррерасу, похоже, сообщили. Стоило ему пришвартоваться к нашему борту, как они тут же передали ему заполненный бланк радиограммы в качестве доказательства. Он оставил его мне на память, – с горечью добавил он, протягивая мне листок бумаги. – Не хотите взглянуть?

– Нет необходимости, – покачал я головой. – Я и так могу слово в слово сказать, что там написано: «СРОЧНАЯ, ВНЕОЧЕРЕДНАЯ, ВРУЧИТЬ НЕМЕДЛЕННО, ПОВТОРЯЮ, ВРУЧИТЬ НЕМЕДЛЕННО КАПИТАНУ ФОРТА ТИКОНДЕРОГА. СЕРЬЕЗНАЯ ОШИБКА В ГРУЗОВОМ МАНИФЕСТЕ: СПЕЦГРУЗ НАХОДИТСЯ НЕ В ДВАДЦАТИ ПЕРЕДНИХ КОНТЕЙНЕРАХ НА БАКЕ С МАРКИРОВКОЙ „ТУРБИНЫ НЭШВИЛЛ ТЕННЕССИ“, А В ДВАДЦАТИ ПЕРЕДНИХ КОНТЕЙНЕРАХ НА ЮТЕ С МАРКИРОВКОЙ „ГЕНЕРАТОРЫ ОК-РИДЖ ТЕННЕССИ“. ПРИ ПРИБЛИЖЕНИИ К УРАГАНУ НЕМЕДЛЕННО ЗАКРЕПИТЬ ГРУЗ НА ЮТЕ. ИЗ КАНЦЕЛЯРИИ МИНИСТРА ТРАНСПОРТА: ВИЦЕ-АДМИРАЛ РИЧАРД ХОДСОН, НАЧАЛЬНИК МОРСКИХ ОПЕРАЦИЙ».

Капитан Брейс смотрел на меня немигающим взглядом.

– Как, во имя всего…

– У Мигеля Каррераса в каюте была собственная копия вашего грузового манифеста, – объяснил я. – Размеченная, причем совершенно правильно, точно так же как и ваша. Я сам ее видел. Эта радиограмма была получена не из Лондона, а от меня. Я отправил ее из радиорубки «Кампари» сегодня в два часа ночи.

Воцарилась тишина. Затянувшееся молчание, как и следовало ожидать, в конце концов нарушила Сьюзен Бересфорд. Она подошла к носилкам Буллена, посмотрела на него сверху вниз и заявила:

– Капитан Буллен, мне кажется, нам с вами стоит принести мистеру Картеру свои глубочайшие извинения.

– Мне тоже так кажется, мисс Бересфорд, действительно стоит. – Буллен попытался было принять рассерженный вид, но у него это вышло не слишком убедительно. – Однако ж он велел мне заткнуться. Мне, своему капитану! Вы это слышали?

– Какая ерунда! – отмахнулась она. – Вы всего лишь его капитан. Он и мне велел заткнуться, а я, между прочим, его невеста. У нас в следующем месяце свадьба.

– Его невеста? В следующем месяце свадьба? – Невзирая на боль, капитан Буллен приподнялся на локте, недоумевающе оглядел нас по очереди и тяжело откинулся обратно на носилки. – Черт меня подери! Впервые об этом слышу.

– Как и мистер Картер, – призналась она. – Хватит ему оставаться в неведении.

Это случилось 3 мая 1958 года.

Я сидел у себя в офисе – если можно назвать офисом деревянный ящик размером десять на шесть футов, поставленный на четырехколесный трейлер. Я сидел там уже четыре часа. Под наушниками начинала болеть голова, с болот и моря подкрадывалась тьма. Но даже если бы пришлось просидеть так всю ночь, я не сдвинулся бы с места: в мире для меня сейчас не было ничего важнее этих наушников. Они были моей единственной связью со всем тем, ради чего я жил на этом свете.

Питер должен был войти в зону приема еще три часа назад. Он совершал долгий перелет из Барранкильи на север, но по этому маршруту мы летали десятки раз. Три наших «дугласа», хоть и старые, находились в идеальном техническом состоянии, какое только могли им обеспечить неутомимый уход и пристальное внимание. Пит был отменным пилотом, Барри – искусным штурманом, прогноз по Западным Карибам обещал хорошую погоду, и до сезона ураганов оставалось еще несколько месяцев.

Не существовало ни единого разумного объяснения тому, почему они до сих пор не вышли на связь. По моим прикидкам, точку наибольшего сближения они уже миновали и теперь двигались дальше на север, к Тампе, в пункт их назначения. Неужели они нарушили мои инструкции и не сделали крюк через Юкатанский пролив, а вместо этого полетели напрямик, через Кубу? В эти дни любой самолет, пролетающий над раздираемым войной островом, мог ожидать неприятностей. Но нет, вряд ли они поступили бы так, а с учетом груза такое решение категорически не могло прийти им в голову. Там, где речь заходит хотя бы о малейшем риске, Пит ведет себя еще осторожнее и предусмотрительнее, чем я.

В углу моего так называемого офиса на колесах негромко играло радио. Настроено оно было на какую-то англоязычную станцию, и вот уже второй раз за вечер певец в стиле кантри затягивал под гитару песню о смерти то ли матери, то ли жены, то ли возлюбленной, я так и не расслышал, кого именно. «Моя красная роза стала белой» – так называлась песня. Красный цвет означает жизнь, а белый – смерть. Красный и белый – в такие цвета окрашены три самолета нашей компании «Транскарибские чартерные авиалинии». Я обрадовался, когда песня закончилась.

В офисе, кроме радио, почти ничего и не было. Стол, два стула, тумба для документов и большая радиостанция, питаемая толстым кабелем, который нырял в дырку в стене и змеей убегал через траву и грязь, задевая краешек посадочной полосы, к главному зданию аэропорта. Еще тут имелось зеркало. Элизабет повесила его в тот единственный раз, когда она была здесь, а у меня так и не дошли руки снять его.

Я посмотрелся в зеркало, и это было ошибкой. Черные волосы, черные брови, темно-синие глаза и бледное, напряженное, угрюмое лицо со всей беспощадностью показали мне, как сильно я встревожен. Как будто я сам этого не знал. Я отвернулся и уставился в окно.

Что было ничуть не лучше. Единственное преимущество окна перед зеркалом заключалось в том, что в нем я больше не видел себя. Честно говоря, я вообще ничего в нем не видел. Даже при более благоприятных обстоятельствах вид из нашего окна был достаточно скучным: десять пустых безлюдных миль топкой равнины, тянущейся от аэропорта Стэнли-Филд до Белиза. Но этим утром в Гондурасе начался сезон дождей: по оконному стеклу катил бесконечные миниатюрные волны прилив из дождевой воды; рваные, низкие, лохматые облака сбрасывали в иссушенную и парящую землю целые простыни дождя. Мир за окном превратился в серую сырую пустоту.

Я снова отбил позывные. Результат – тот же, что и в предыдущие пятьсот попыток. Молчание. Я изменил волну, чтобы убедиться, что рация работает на прием, и эфир вскипел смесью голосов, статики, пения, музыки. Я опять быстро повернул рукоятку обратно на нашу частоту.

«Транскарибские чартерные авиалинии» совершали самый важный рейс за всю свою историю, и надо же, чтобы именно сейчас я застрял здесь, в нашем крошечном офисе, в ожидании запасного карбюратора, который так и не привезли. А пока его не привезли, от красно-белого «дугласа», припаркованного всего в полусотне ярдов на аэродромной стоянке, мне было пользы не больше, чем от солнцезащитных очков в проливной дождь.

Во всяком случае, из Барранкильи они точно вылетели, в этом не могло быть сомнений. Первые новости я получил тремя днями ранее, когда только прибыл сюда. В зашифрованной телеграмме не было ни намека на какие-либо затруднения. Да, все делалось в строжайшей секретности, только три высоких чиновника знали о нашей операции, и «Ллойд», соглашаясь застраховать риски, затребовал небывало высокую плату. Меня не слишком взволновали вчерашние известия, почерпнутые из радиосводки, о попытке государственного переворота продиктаторскими элементами с целью помешать избранию в президенты либерала Льераса: разумеется, всей военной и гражданской авиации полеты запретили, но для международных авиакомпаний сделали исключение, ведь состояние колумбийской экономики было столь плачевно, что она не выдержала бы ссоры даже с самыми бедными иностранцами, каковыми мы как раз и являлись.

Но разумеется, я не мог полагаться на авось и немедленно послал телеграмму Питу, велев ему взять с собой и Элизабет с Джоном. Если 4 мая, то есть на следующий день, к власти придут другие люди и если они узнают о том, что мы совершили, то «Транскарибскому чартеру» будет крышка, и очень быстро. Кроме того, имея в кармане тот сказочный гонорар, который нам заплатят за один-единственный рейс в Тампу…

В наушниках послышался треск. Это были помехи, очень слабые, но на нашей частоте. Как будто кто-то пытался поймать волну. Я дернулся к регулятору громкости, вывернул его на максимум, попытался еще точнее настроить его на толщину волоса вправо, на столько же влево. Но ничего не помогло. Ни голосов, ни морзянки, тишина. Я стянул наушники с одного уха и потянулся к пачке сигарет.

Радио по-прежнему работало. И вот уже в третий раз за вечер и менее чем спустя четверть часа после предыдущего раза послышалось заунывное «Моя красная роза стала белой».

Я больше не мог этого выносить. Сорвав наушники, я подскочил к радиоприемнику, выключил его резким движением, так что чуть не оторвал рукоятку, и наклонился, чтобы взять бутылку виски из-под стола. Потом налил себе приличную порцию и снова нацепил наушники на голову.

– CQR вызывает CQS. CQR вызывает CQS. Как слышно? Как слышно? Прием.

Виски выплеснулся на стол, стакан упал и с тонким звоном разбился на дощатом полу – так стремительно я схватил микрофон и вдавил кнопку передачи.

– CQS слушает, CQS слушает! – выкрикнул я. – Пит, это ты, Пит? Прием.

– Я. Идем по курсу, по плану. Извини, что задержались. – Голос звучал слабо, издалека, но даже плоский металлический тон микрофона не мог скрыть прорывающиеся в нем напряжение и злость.

– Я тут уже полдня сижу. – Несмотря на огромное облегчение, я тоже не сдержал раздражения – и, осознав это, тут же устыдился. – Что случилось, Пит?

– А вот что случилось. Какой-то шутник, должно быть, проведал о том, что́ за груз у нас на борту. Или, может, мы просто ему не понравились. И он подбросил за рацию взрывное устройство. Детонатор сработал, запал сработал, но заряд – то ли гелигнит, то ли тротил, то ли еще что-то – не взорвался. Рация чуть не накрылась, но, к счастью, у Барри с собой всегда целый чемодан запчастей. Он только что сумел починить ее.

Лицо у меня было мокрое от пота, руки дрожали. И голос дрожал, когда я снова смог говорить:

– Ты хочешь сказать, вам подложили бомбу? Кто-то хотел подорвать контейнер?

– Именно так.

– Кто-нибудь… кто-нибудь пострадал? – Оцепенев от страха, я ожидал ответа.

– Успокойся, брат. Только рация.

– Слава богу. Будем надеяться, что на этом все закончится.

– Не о чем беспокоиться. Кроме того, теперь за нами приглядывают. Последние полчаса с нами летит самолет американской армии. Наверное, Барранкилья вызвала для нас сопровождение. – Питер сухо рассмеялся. – В конце концов, американцы тоже имеют свой интерес в том, чтобы мы довезли наш груз в целости и сохранности.

– Что за самолет? – Я был озадачен. Нужен очень хороший летчик, чтобы улететь в Мексиканский залив на две или три сотни миль и найти там подлетающий самолет без какого-либо радионаведения. – Тебя о нем предупреждали?

– Нет. Но не волнуйся – он настоящий, все в порядке. Мы только что поговорили с ним. Он знает все о нас и нашем грузе. У него старый «мустанг» с дополнительными баками – реактивный истребитель не смог бы находиться в воздухе столько времени.

– Понятно. – Ну вот, опять я тревожусь попусту, как обычно. – Какой у тебя курс?

– Строго на ноль сорок.

– Положение?

Он что-то сказал, чего я не смог разобрать. Связь слабела, статические помехи возрастали.

– Повтори, пожалуйста.

– Барри сейчас этим занимается. Он был слишком занят с рацией, не занимался навигацией. – (Пауза.) – Он говорит, ему надо еще две минуты.

– Дай мне поговорить с Элизабет.

– Принял.

Опять тишина, потом послышался голос, значащий для меня больше всего на свете:

– Привет, дорогой. Извини, что мы заставили тебя поволноваться. – В этом вся Элизабет. Извиняется за то, что заставила меня волноваться, – и ни слова о своих переживаниях.

– У тебя все хорошо? Я хочу сказать…

– Конечно. – Ее голос тоже звучал едва слышно и как будто издалека, но, даже будь она в десяти тысячах миль от меня, я все равно расслышу ее оптимизм, и храбрость, и смех. – И мы уже почти долетели. Я вижу впереди свет с суши. – Она на мгновение умолкла и потом едва слышно прошептала: – Люблю тебя, мой дорогой.

– Правда?

– Всегда, всегда, всегда!

Я откинулся на спинку стула, счастливый, – наконец-то сумел расслабиться и успокоиться! – но в тот же миг подскочил на ноги, приник к передатчику, потому что Элизабет вдруг ахнула, и затем раздался резкий, тревожный возглас Пита:

– Он идет на нас! Этот ублюдок идет прямо на нас, он открыл огонь. Из всех орудий! Он идет прямо…

Голос прервался булькающим, сдавленным стоном, а к стону добавился тонкий женский крик боли. В то же мгновение в эфире рассыпался оглушительный треск взрывающихся снарядов, от которого завибрировали наушники у меня на голове. Это длилось две секунды, не больше. Затем не стало ни стрельбы, ни стонов, ни криков. Ничего.

Две секунды. Всего две секунды. Две секунды – и у меня отняли все дорогое, что было у меня в жизни, две секунды – и я остался один в пустом, безнадежном и бессмысленном мире.

Моя красная роза стала белой.

Это случилось 3 мая 1958 года.

Даже не знаю, какого человека я ожидал увидеть за установленным на постаменте столом из полированного красного дерева. Должно быть, подсознательно я предполагал, что он будет соответствовать одному их тех далеких от реальности образов, которые сложились в моей голове под влиянием книг и фильмов еще в те далекие дни, когда у меня было время читать и ходить в кино (причем и тому и другому я предавался столь же жадно, сколь и неразборчиво). Единственной допустимой переменной во внешности окружных судей на юго-востоке Соединенных Штатов, как мне представлялось, был вес: некоторые судьи могли быть сухощавыми, поджарыми и жилистыми, а другие – с тройным подбородком и животом под стать, но в остальном никаких отклонений от воображаемой мной нормы не предполагалось. Судья однозначно должен быть человеком в годах; его обычным одеянием является мятый белый костюм, кремового цвета рубашка, галстук-шнурок и на затылке мягкая шляпа с цветной лентой; щеки красные, нос сизый, обвисающие кончики серебристо-белых усов, как у Марка Твена, окрашены бурбоном, или мятным грогом, или что там они пьют в тех краях; выражение лица обыкновенно отсутствующее; манеры аристократические, моральные принципы высокие, а умственные способности так себе.

Судья Моллисон меня сильно разочаровал. Он не подходил ни под один из перечисленных параметров, за исключением, может быть, моральных принципов, но о них невозможно судить по внешности. Оказалось, что это довольно молодой мужчина, чисто выбритый, со вкусом одетый в шерстяной костюм с ультраконсервативным галстуком, ну а что касается мятного грога, то судья Моллисон, наверное, даже не смотрел в сторону баров – за исключением случаев, когда собирался какой-нибудь из них закрыть. Выглядел он благодушным, но только с виду; выглядел умным, а был еще умнее. О да, он был очень умен и очень проницателен. И вот теперь он вонзал в меня острие своего ума, словно иглу, и наблюдал за моими корчами с равнодушием, которое мне совсем не нравилось.

– Ну же, – проговорил он спокойно. – Мы ждем ответа, мистер… э-э… Крайслер. – Он не заявил открытым текстом, что не верит, будто моя фамилия Крайслер, но если кто-то из зрителей на скамьях зала суда не уловил истинного смысла его слов, то такому человеку лучше было остаться дома. На мой взгляд, стайка школьниц с широко раскрытыми глазами, рискнувших окунуться в эту атмосферу греха и порока ради высокой оценки по курсу обществоведения, прекрасно поняла судью. Поняла его и печальная девушка с косами соломенного цвета, тихо сидящая в первом ряду. И даже черноволосый громила, похожий на обезьяну и устроившийся через три ряда позади девушки, тоже, казалось, что-то сообразил, – во всяком случае, он наморщил сломанный нос под исчезающе малым пространством между бровями и линией волос. А может, ему просто досаждали мухи. В зале суда их было полно. Я кисло подумал про себя, что если бы внешность хотя бы в малой степени отражала характер человека, то на скамье подсудимых должен был бы сидеть он, а я наблюдал бы за ним из зала.

Я повернулся к судье.

– Вы уже в третий раз запинаетесь, пытаясь вспомнить, как меня зовут, – упрекнул его я. – В конце концов наиболее внимательные граждане из числа тех, кто нас сейчас слышит, догадаются о том, что вы хотите этим показать. Надо вести себя более аккуратно, мой друг.

– Я вам не друг. – Голос судьи Моллисона был твердым, официальным и не давал оснований сомневаться в значении сказанного. – И у нас сейчас не судебное заседание, всего лишь слушание. Тут нет присяжных, на которых я мог бы повлиять, мистер… э-э… Крайслер.

– Просто Крайслер, а не Экрайслер. Но вы-то готовы в лепешку расшибиться ради того, чтобы этот чертов суд состоялся, не так ли, господин судья?

– Я бы рекомендовал вам следить и за своим языком, и за своими манерами, – резким тоном отозвался судья. – Не забывайте, в моей власти отправить вас в тюрьму – на пожизненный срок. Еще раз – ваш паспорт. Где он?

– Не знаю. Наверное, потерялся.

– Где?

– Если бы я знал где, то паспорт не потерялся бы.

– Это понятно, – сухо заверил меня судья. – Но если бы нам удалось очертить некую зону, то можно было бы узнать в соответствующих полицейских участках, не приносили ли им потерянный паспорт. Когда вы впервые обратили внимание на то, что вашего паспорта нет при вас, и где вы находились в этот момент?

– Три дня назад – и вы не хуже меня знаете, где я в тот момент был. Сидел в ресторане мотеля «Ла Контесса», ел свой ужин и занимался исключительно своими делами, но тут появился вот этот героический шериф со своими парнями, и все вместе они набросились на меня. – При этих словах я указал на коротышку в шерстяном пиджаке, сидящего на плетеном кресле перед судейским столом, и подумал, что в полиции Марбл-Спрингс, должно быть, нет ограничений по росту при приеме на работу: шериф даже в сапогах с каблуками едва ли дотягивал до пяти футов четырех дюймов. Подобно судье, шериф категорически не оправдал моих ожиданий. Конечно, я не рассчитывал увидеть здесь бравого блюстителя порядка с Дикого Запада с кольтом «фронтир» в придачу, но жетон и хоть какое-нибудь оружие должны были быть в наличии. А у этого – ни оружия, ни жетона. Единственное, что имелось огнестрельного в поле моего зрения, – это короткоствольный кольт в кобуре полицейского, стоящего в паре шагов позади меня.

– Они не набрасывались на вас. – Судья Моллисон был само терпение. – Они искали заключенного, который сбежал из близлежащего лагеря для осужденных, занятых на дорожном строительстве. Марбл-Спрингс – маленький городок, всех чужаков видно издалека. Вы чужак. Вполне логично, что…

– Логично! – перебил я размеренную речь судьи. – Послушайте, господин судья, я говорил с охранником. Он говорит, что тот заключенный сбежал в шесть часов вечера. Наш смелый ковбой забирает меня в участок в восемь. Как вы себе это представляете: я сбежал, спилил наручники, принял ванну, побрился, сделал маникюр, заказал и получил у портного костюм по размеру, купил нижнее белье, рубашку и ботинки…

– У нас тут и не такое случалось, – попытался остановить меня судья. – Человек в отчаянном положении, с оружием или дубинкой…

– …и отрастил волосы на три дюйма – и все это за два часа? – закончил я свою мысль.

– Там было темно, ваша честь, – начал было объясняться шериф, но судья Моллисон жестом остановил его.

– Вы отказались отвечать на вопросы и показывать свои документы. Почему?

– Как я уже говорил, я занимался своими делами. Я находился в приличном заведении, никому не мешал. А там, где я вырос, человеку не требуется разрешение властей на то, чтобы дышать и передвигаться.

– Здесь этого тоже никто не требует, – все так же терпеливо ответил судья. – Шериф просил вас предъявить водительские права, или карточку страхования, или номер социального обеспечения, или старые письма – любой документ, который помог бы идентифицировать вас. Неужели трудно было выполнить просьбу шерифа?

– Я и собирался показать ему документы.

– Тогда почему дело закончилось вот этим? – Судья движением подбородка указал на шерифа. Я перевел взгляд вслед за его жестом. Еще при первой нашей встрече в «Ла Контессе» шериф показался мне довольно малосимпатичным типом, и надо признать, что широкие полосы пластыря на его лбу, подбородке и около уголка рта ничуть не украсили его внешность.

– А чего вы ожидали? – пожал я плечами. – Когда большие мальчики вступают в игру, маленьким мальчикам следует сидеть дома с мамочкой. – (Шериф уже готов был вскочить со стула – глаза сузились, костяшки пальцев, сжимающих подлокотники, побелели. Но судья коротким жестом остановил его.) – Те двое горилл, что были с ним, принялись мутузить меня. Вот и пришлось защищаться.

– Защищаться? – ядовито повторил судья. – Тогда как вы объясните тот факт, что один из полицейских сейчас в больнице с поврежденными связками колена, у второго сломана скула, а на вас ни царапины?

– Ребята не в форме, ваша честь. Штату Флорида следует направлять больше средств на обучение полицейских, чтобы они могли хотя бы постоять за себя. Если бы они ели меньше гамбургеров и пили меньше пива…

– Хватит!

Установилась короткая пауза, во время которой судья, по-видимому, пытался совладать со своими чувствами, и я снова оглядел зал. Школьницы по-прежнему таращили глаза – происходящее было куда интереснее, чем все их уроки по обществоведению, вместе взятые. Светловолосая девушка в первом ряду смотрела на меня с легким удивлением, как будто пыталась в чем-то разобраться. Позади нее человек со сломанным носом, уставив взгляд в бесконечность, жевал потухшую сигару с монотонностью автомата. Секретарь суда, кажется, задремал. Полицейский у двери наблюдал за сценой с олимпийским спокойствием. В дверном проеме за его спиной сверкала в лучах послеполуденного солнца пыльная белая улица, а дальше, просвечивая сквозь рощу раскидистых карликовых пальм, переливалась солнечная рябь, отраженная зелеными водами Мексиканского залива… Судья Моллисон тем временем обрел присущее ему хладнокровие.

– Нами установлено, – с нажимом проговорил он, – что вы вспыльчивый, упрямый, дерзкий человек со склонностью к физическому насилию. Также при вас было оружие – малокалиберный пистолет «лилипут», если я правильно помню его название. Уже сейчас я вправе осудить вас за оскорбление суда, за нападение на представителей закона и препятствование выполнению ими их служебных обязанностей, а также за незаконное владение летальным оружием. Но я этого не сделаю. – Он выдержал паузу и затем продолжил: – Мы предъявим вам гораздо более серьезные обвинения.

Судебный секретарь на секунду приоткрыл один глаз, решил, что так напрягаться нет смысла, и снова погрузился в дремоту. Человек со сломанным носом вытащил изо рта сигару, внимательно изучил ее, снова зажал зубами и возобновил методические жевательные движения. Я ничего не сказал.

– Где вы находились до того, как прибыли сюда? – внезапно задал вопрос судья.

– В Сент-Кэтрин.

– Я вас спрашивал не об этом, но… Хорошо, как вы добрались сюда из Сент-Кэтрин?

– На автомобиле.

– Опишите его. И водителя.

– Зеленая большая машина. Полагаю, такие называются седанами. За рулем предприниматель средних лет, рядом его жена. Он седой, она блондинка.

– Это все, что вы запомнили? – вежливо поинтересовался Моллисон.

– Это все.

– Вы ведь понимаете, что под ваше описание подойдет миллион супружеских пар с автомобилем?

– Но так всегда и бывает, – пожал я плечами. – Когда не ожидаешь, что тебя будут расспрашивать о том, что ты видел, то тебе в голову не приходит…

– Конечно, конечно. – Он умел быть очень язвительным, этот молодой судья. – Автомобиль был из другого штата, само собой?

– Да, из другого, но не само собой.

– Вы только что прибыли в наши края и уже знаете, как отличить регистрационные номера на…

– Он сказал, что едет из Филадельфии. По-моему, Филадельфия находится в другом штате.

Судебный секретарь кашлянул. Судья смерил его холодным взором, затем вновь обратился ко мне:

– А в Сент-Кэтрин вы прибыли из…

– Майами.

– Все на том же автомобиле?

– Нет. На автобусе.

Судья оглянулся на секретаря, который слегка качнул головой, и опять уставился на меня. Выражение его лица никак нельзя было назвать дружелюбным.

– Вы отъявленный и бессовестный лжец, Крайслер. – Он опустил слово «мистер», из чего я сделал вывод, что время любезностей закончилось. – Но вам не хватает осторожности в ваших выдумках. Между Майами и Сент-Кэтрин нет автобусного сообщения. Ночь перед поездкой вы провели в гостинице?

Я кивнул.

– Значит, в гостинице, – продолжил он. – Но разумеется, название этой гостиницы вы позабыли?

– Ну, на самом деле…

– Избавьте нас от дальнейшей лжи. – Судья поднял кверху ладонь. – Ваша наглость переходит все границы, суд больше не намерен терпеть такое неуважение. Мы услышали более чем достаточно. Машины, автобусы, Сент-Кэтрин, гостиницы, Майами – вранье, все вранье. Вы ни разу в жизни не были в Майами. Как вы думаете, зачем мы продержали вас трое суток в предварительном заключении?

– Так это вы должны мне это рассказать, – подначил я его.

– Я расскажу. Все эти трое суток мы рассылали множество запросов. Мы связывались с иммиграционными властями и со всеми авиакомпаниями, делающими рейсы в Майами. Вашего имени не было ни среди пассажиров, ни среди приезжих в тот день. Более того, не было никого, кто соответствовал бы вашему описанию. А вы из тех людей, которые бросаются в глаза.

Конечно, я прекрасно понял, что он имеет в виду. У меня были самые рыжие волосы и самые черные брови из всех, что я когда-либо видел, и их комбинация производила неизгладимое впечатление. Сам я уже привык к ней, но, должен признать, получилось это не сразу. А если учесть, что я заметно хромал, а от моего правого глаза к мочке правого уха протянулся шрам, то можно смело назвать меня подарком для полицейских, когда дело касается опознания.

– Как показало наше расследование, – ледяным тоном говорил судья Моллисон, – вы сказали правду лишь однажды. Всего один раз. – Ему пришлось прерваться, потому что из двери, ведущей куда-то во внутренние помещения суда, выглянул молодой клерк. Судья вопросительно приподнял брови – едва заметно, без тени нетерпения или раздражения. Он сохранял абсолютное спокойствие. Судью Моллисона не так-то легко вывести из себя.

– Тут для вас передали, – нервно пробормотал юноша. В руке он держал пакет. – По радиотелеграфу. Я подумал…

– Несите сюда. – Судья глянул на пакет, кивнул каким-то своим мыслям и потом опять повернулся ко мне:

– Как я только что говорил, правду вы сказали лишь однажды. Вы говорили, что приехали сюда из Гаваны. Это действительно так. Там вы оставили вот это, в полицейском участке, куда вас доставили для допроса и разбирательства. – Он засунул руку в ящик стола и вытащил оттуда тонкую книжечку, в сине-золотой обложке c двумя вырезами. – Узнаёте?

– Британский паспорт, – невозмутимо ответил я. – У меня обычные глаза, а не телескопы, но я осмелюсь предположить, что это мой паспорт, иначе вы не устраивали бы вокруг него целое представление. И раз паспорт был у вас все это время, тогда зачем…

– Мы просто желали определить степень вашей лживости, каковая оказалась весьма высокой, и степень вашей благонадежности, каковая близка к нулю. – В его взгляде промелькнуло любопытство. – Разумеется, вы должны понимать, что это значит: коли у нас есть ваш паспорт, значит у нас есть и многое другое. Вы же как будто ничуть не взволнованы. Вы либо исключительно хладнокровный человек, Крайслер, либо крайне опасный. Хотя есть и третий вариант: может, вы просто очень глупы?

– Какой реакции вы от меня ждете? – спросил я. – Хотите, чтобы я упал в обморок?

– Так случилось, что наша полиция и иммиграционные власти в хороших отношениях с их кубинскими коллегами, по крайней мере на текущий момент. – Судья как будто не слышал моей реплики. – Поэтому запросы в Гавану увенчались не только обнаружением вашего паспорта, но и большим объемом весьма интересных сведений. Мы узнали, что ваша фамилия не Крайслер, а Форд. Два с половиной года вы провели в Вест-Индии, и там власти всех основных островов хорошо вас знают.

– Это слава, господин судья. Когда у вас столько друзей, сколько…

– Дурная слава. За два года вы трижды попадали в тюрьму, пусть и не на продолжительные сроки. – Судья Моллисон поглядывал в листок, который держал в руках. – О том, откуда вы брали средства на жизнь, ничего не известно; исключение – те три месяца, что вы работали консультантом в гаванской фирме по спасению затонувших объектов. – Он поднял на меня глаза. – И в чем именно заключалась ваша работа в той фирме?

– Я говорил им, где какая глубина.

Ненадолго задержав на мне задумчивый взгляд, судья продолжил зачитывать данные с листка:

– Вы замечены в связях с правонарушителями и контрабандистами. По большей части с теми из них, которые занимаются воровством или контрабандой драгоценных камней и металлов. Считается, что вы разжигали или пытались разжигать волнения среди рабочих в Нассау и Мансанильо, причем в целях, не связанных с политикой. Вас депортировали из Сан-Хуана, Гаити и Венесуэлы. Вас объявили персоной нон-грата в Нассау на Багамах. – Он прервался и глянул на меня. – Просто поразительно: вы британский гражданин, а на британских территориях вам не рады.

– Типичная предвзятость, господин судья.

– Вы, разумеется, нелегально пересекли границу Соединенных Штатов. – Судью Моллисона мои ремарки как будто не затрагивали. – Я не стану делать вид, будто знаю, как именно вы это проделали, но в наших краях такие случаи нередки. Вероятно, сначала добрались до Ки-Уэста, а потом ночью высадились где-то между Порт-Шарлотт и Марбл-Спрингс. Это не важно. Так или иначе, в дополнение к обвинениям в нападении на полицейских при исполнении ими служебных обязанностей, за ношение оружие без регистрации и без лицензии вам можно предъявить и обвинение в нелегальном въезде. Человеку с вашим послужным списком, Форд, был бы гарантирован суровый приговор за этот букет правонарушений. Но вам он не грозит. По крайней мере, не здесь. Я проконсультировался с государственными иммиграционными властями, и мы согласны в том, что наилучшим решением будет депортация. Мы не хотим иметь никаких отношений с человеком вроде вас. Как известили нас кубинские власти, вы совершили побег, будучи задержанным по обвинению в разжигании беспорядков среди докеров и затем по обвинению в попытке застрелить полицейского, который вас задерживал. На Кубе подобные преступления влекут за собой серьезное наказание. Первое обвинение не служит основанием для выдачи, а по второму у нас нет соответствующего запроса от компетентных органов. Однако, как я упоминал, мы намерены применить в вашем случае законодательство о депортации, а не об экстрадиции – и мы депортируем вас на Кубу. Завтра утром представители кубинской полиции встретят вас в Гаване прямо у трапа самолета.

Я не двигался и ничего не говорил. В зале суда стало очень тихо. В конце концов я откашлялся и произнес:

– Господин судья, по-моему, это попросту жестоко с вашей стороны.

– Все зависит от точки зрения, – безразлично отозвался он и поднялся, собираясь уходить. Но тут его взгляд упал на пакет, принесенный клерком, и он сказал: – Так, минутку.

Судья опять сел и вскрыл пакет. Извлекая пачку листов, он мрачно улыбнулся мне:

– Мы решили, что было бы неплохо обратиться в Интерпол, с тем чтобы узнать, что известно о вас в вашей стране, хотя не думаю, что тут будет что-то полезное. У нас уже есть все, что нужно… Угу… угу… и тут ничего нового… неизвестно… больше не числится. О, подождите-ка! – Спокойная размеренная речь вдруг сменилась возбужденным возгласом, отчего судебный секретарь подскочил, уронил блокнот с ручкой и бросился их подбирать. – Подождите-ка!

Судья торопливо переворачивал листы, возвращаясь к первой странице обширной радиограммы.

– Париж, улица Поля Валери, дом тридцать семь «б», – принялся он читать вслух. – Ваш запрос получен… так… так… С сожалением сообщаем, что в картотеке не зарегистрировано ни одного преступника по имени Джон Крайслер… Может быть любой из четверых других под вымышленным именем, но маловероятно… Дальнейшая идентификация невозможна без цефалического индекса и отпечатков пальцев… Примечательно сходство вашего описания с покойным Джоном Монтегю Толботом. Причины вашего запроса и его срочности нам неизвестны, тем не менее высылаем обобщенное досье на Толбота. Сожалеем, что не в силах оказать вам иную помощь… угу… угу… Итак. Джон Монтегю Толбот. Рост пять футов одиннадцать дюймов, вес сто восемьдесят пять фунтов, волосы темно-рыжие, разделены пробором слева, темно-синие глаза, густые черные брови, ножевой шрам над правым глазом, нос с горбинкой, исключительно ровные зубы. Левое плечо выше правого из-за выраженной хромоты.

Судья Моллисон посмотрел на меня, я посмотрел в открытую дверь. Что ж, надо признать: описание неплохое.

– Дата рождения неизвестна, вероятно начало двадцатых. Место рождения неизвестно. Сведений о военной службе нет. Окончил Манчестерский университет в тысяча девятьсот сорок восьмом году по специальности «инженер». Три года проработал на фирму «Зибе-Горман». – Он вдруг замолчал, направил на меня острый взгляд и спросил: – Что это за «Зибе-Горман»?

– Никогда о такой фирме не слышал.

– Ну конечно. Зато я слышал. Это очень известный европейский производитель всех видов водолазного оборудования. Вполне увязывается с вашей работой в Гаване, вы не находите? – Очевидно, ответа он не ждал и сразу продолжил чтение:

– Специализировался на глубоководных спасательных работах. Покинул «Зибе-Горман», начал работать в голландской компании того же направления, но спустя полтора года уволился после расследования об исчезновении двух золотых слитков массой двадцать восемь фунтов и стоимостью шестьдесят тысяч долларов каждый, поднятых этой фирмой со дна Бомбейского залива – там в апреле тысяча девятьсот сорок четвертого года загорелся и взорвался пароход «Форт Стикин» с грузом боеприпасов и золота. Вернулся в Англию, присоединился к портсмутской компании по глубоководным работам и завязал отношения с Мораном по кличке Корнерз, известным похитителем драгоценностей. Вместе с ним участвовал в подъеме судна «Свет Нантакета», перевозившего алмазы из Амстердама в Нью-Йорк и затонувшего в июне тысяча девятьсот пятьдесят пятого года у мыса Лизард. Поднятые со дна моря драгоценные камни на сумму восемьдесят тысяч долларов пропали. Толбота и Морана проследили до Лондона и арестовали. Им удалось бежать после того, как Толбот выстрелил в конвоира из припрятанного им миниатюрного пистолета. Конвоир вскоре скончался.

К этому моменту я стоял, сильно нагнувшись вперед и держась руками за край ограждения. Все взоры были направлены на меня, но я смотрел только на судью. В душном помещении не было слышно ни звука, кроме сонного жужжания мух и мягких вздохов большого вентилятора под потолком.

– Толбота и Морана отыскали на складе резины в речном порту. – Судья Моллисон теперь читал медленно, с паузами после каждого слова, как будто ему требовалось время, чтобы оценить значимость прочитанного. – Будучи окружены, они отказались сдаваться. В течение двух часов отражали все атаки полиции с применением оружия и слезоточивого газа. Затем произошел взрыв, возник сильный пожар, который охватил весь склад. Все выходы охранялись, однако не было замечено ни одной попытки побега. Оба мужчины погибли в огне. Двадцать четыре часа спустя пожарные не сумели обнаружить никаких останков Морана, – предположительно, его полностью испепелило в огне. Обгоревшие останки Толбота удалось идентифицировать по рубиновому кольцу, которое видели у него на пальце левой руки, медным пряжкам на сапогах и немецкому автоматическому пистолету калибра 4.25 миллиметра, который он имел обыкновение носить с собой…

Судья умолк и несколько секунд молча сидел, глядя на меня с недоумением, как будто не в силах поверить тому, что видел. Он моргнул пару раз, потом медленно перевел взгляд на коротышку в плетеном кресле:

– Пистолет калибра 4.25 миллиметра, шериф. Вам это о чем-нибудь говорит?

– Да. – На лице шерифа сохранялось холодное, злое, жесткое выражение, и его голос полностью соответствовал этому выражению лица. – У нас это двадцать первый калибр автоматического оружия. Насколько мне известно, выпускался только один пистолет этого калибра – немецкий «лилипут».

– И именно такой пистолет имел при себе подозреваемый, когда вы его задержали. – Это было утверждение, а не вопрос. – И на левой руке у него кольцо с рубином. – Судья опять качнул головой и задержал на мне свой взгляд еще на некоторое время, показавшееся мне очень долгим. Можно было видеть, как недоумение в его глазах постепенно сменяется неизбежным выводом. – Леопард – леопард-преступник – никогда не меняет своих пятен. Вы разыскиваетесь по подозрению в убийстве – вероятно, в двух убийствах. Бог знает, что вы сделали со своим сообщником на том складе. Это ведь его тело потом нашли, не ваше?

Зрители в зале суда сидели притихшие и потрясенные. Никто не шевелился. Упади в этот момент булавка на пол, все подскочили бы до потолка.

– Он убил копа. – Шериф облизнул пересохшие губы, посмотрел вверх на Моллисона и повторил тихим угрожающим голосом: – Он убил копа. В Англии его за это повесят, а, ваша честь?

Моллисон уже справился со своими чувствами.

– Данный суд не уполномочен выносить…

– Воды! – Голос принадлежал мне, но даже я едва узнал его в этом хрипе. Я согнулся над перилами ограждения и слегка покачивался, опираясь одной рукой, пока второй утирал с лица пот носовым платком. У меня было достаточно времени обмозговать свои действия, и думаю, что выглядел я ровно так, как мне нужно было выглядеть. По крайней мере, я надеялся на это. – Кажется… кажется, я теряю сознание. Можно мне… воды?

– Воды? – переспросил судья наполовину нетерпеливо, наполовину сочувственно. – Боюсь, у нас здесь нет…

– Вон там, – выговорил я и слабо махнул рукой в сторону, противоположную той, где стоял охраняющий меня полицейский. – Прошу вас!

Полицейский повернул голову туда, куда я махнул, – и я был бы крайне удивлен, если бы он этого не сделал, – и пока он не смотрел на меня, я развернулся на пальцах ног и с размаху врезал ему левой рукой в область пояса. Попади я тремя дюймами выше – и та тяжелая медная пряжка с заклепками у него на ремне оставила бы меня без пары суставов на левой кисти. Его гортанный вскрик, вызванный резкой болью, еще разбегался эхом по замершему в шоке залу, а я уже поймал парня, падающего на пол, развернул и выхватил у него из кобуры тяжелый кольт. Затем полицейский повалился на стенку ограждения и, кашляя и мучительно хватая ртом воздух, съехал по стене на дощатый пол. Я тем временем медленно поводил кольтом вокруг себя и оглядывал всех присутствующих.

Мужчина с носом уставился на меня, сложив свои грубые примитивные черты в некое подобие удивления и разинув рот. Изжеванный окурок, вопреки законам гравитации, свисал из уголка его нижней губы. Девушка с волосами цвета соломы подалась вперед, широко раскрыла глаза и поднесла ладонь ко рту так, что большой палец оказался под подбородком, а указательный согнулся и прижался к губам. Судья больше не был судьей, а превратился в восковую фигуру самого себя – он сидел в своем кресле так неподвижно, как будто только что вышел из-под резца скульптора. Клерк, секретарь, охранник у двери тоже застыли, как и судья Моллисон. Группа школьниц и пожилая старая дева, присматривающая за ними, таращили глаза пуще прежнего, только вместо любопытства на их лицах теперь читался страх. У ближайшей ко мне девчушки брови вздернулись до середины лба и дрожали губы; казалось, она вот-вот начнет плакать или визжать. В моей голове промелькнула смутная надежда на то, что она не выберет визг, а потом я понял, что это не так уж важно: в ближайшем будущем здесь будет весьма шумно. Что касается шерифа, то он оказался не столь безоружным, как я предполагал поначалу: я заметил, что он что-то вытаскивает из-под пиджака.

Его движение не было тем стремительным, точным, красивым жестом, к которому приучил меня кинематограф моей юности. Рука шерифа сначала запуталась в складках его широкого шерстяного пиджака, потом зацепилась за подлокотник кресла. Целых четыре секунды прошло, прежде чем он добрался до рукоятки своего оружия.

– Не делайте этого, шериф! – выпалил я. – Пушка у меня в руках нацелена прямо на вас.

Но видимо, отвага – или упрямство – коротышки находились в обратной пропорции к его размерам. По его взгляду, по губам, оттянутым назад поверх плотно сжатых, пожелтевших от табака зубов, было ясно, что его ничто не остановит. Кроме одного-единственного способа. Я полностью вытянул руку, поднял кольт так, чтобы дуло находилось на одном уровне с моими глазами (все эти кинематографические приемчики вроде стрельбы навскидку от бедра – сказки для простаков). И когда рука шерифа вынырнула из складок пиджака, я нажал на спусковой крючок. Раскатистый выстрел тяжелого кольта, многократно отраженный стенами маленького зала суда, напрочь заглушил все остальные звуки. Вскрикнул ли шериф, попала пуля ему в руку или в пистолет – неизвестно. Быть уверенным можно было лишь в том, что видели все, а видели мы все то, как правая рука шерифа и вся правая половина его тела конвульсивно дернулась и как его пистолет отлетел назад и упал на стол в нескольких дюймах от блокнота испуганного секретаря.

А мой кольт уже смотрел на охранника у двери.

– Идите-ка ты к нам, дружище, – позвал я его. – У вас такой вид, будто вам в голову стали приходить дурацкие идеи насчет того, чтобы вызвать подмогу.

Я следил за тем, как он приближается по проходу между скамьями, но какой-то шорох за моей спиной заставил меня резко обернуться. На самом деле нужды спешить не было. Полицейский, которого я ударил в живот, поднялся на ноги, но ни на что большее он был не способен. Согнувшись почти пополам, сжимая одной рукой живот и опустив вторую почти до пола, он яростно сипел, пытаясь отдышаться и убавить боль в теле. Потом он медленно и не до конца выпрямился. На лице его не было страха, только боль и гнев, а еще решимость идти до конца.

– Шериф, отзовите своего сторожевого пса! – резко бросил я. – А то в следующий раз он так легко не отделается.

Шериф полыхнул в мою сторону ненавидящим взглядом и прошипел одно-единственное непечатное слово. Он сжался в кресле, крепко обхватив левой рукой свое правое запястье, и производил впечатление человека, который слишком занят собственной болью, чтобы переживать за других.

– Дайте мне кольт! – хрипло потребовал полицейский. Должно быть, у него перехватило горло, он с трудом выдавливал по одному слову. Сделав один нетвердый шаг в мою сторону, он оказался всего в шести футах от меня. Это был совсем еще мальчишка, вряд ли старше двадцати одного года.

– Судья! – настоятельно призвал я.

– Не делайте этого, Доннелли! – Судья Моллисон поборол первый шок от происшедшего. – Не делайте этого! Этот человек убийца. Ему нечего терять, он выстрелит. Оставайтесь на месте.

– Дайте мне мое оружие.

Судья Моллисон с тем же успехом мог обращаться к стене. Голос Доннелли был деревянным, сухим, это был голос человека, чье решение лежит так глубоко, что это уже вовсе не решение, а единственный и всепоглощающий смысл его существования.

– Стой на месте, сынок, – тихо проговорил я. – Как сказал судья, мне нечего терять. Еще один шаг вперед, и я выстрелю тебе в бедро. Ты представляешь себе, что сделает с твоем телом низкоскоростная пуля с мягким наконечником? Если она попадет в берцовую кость, то раздробит ее так сильно, что всю оставшуюся жизнь ты будешь хромать, как я. Если попадет в бедренную артерию, то ты, скорее всего, умрешь от потери крови прежде… Идиот!

Второй раз зал суда был сотрясен оглушительным треском и гулкими раскатами от выстрела кольта. Доннелли оказался на полу. Обеими руками он сжал нижнюю часть своего бедра и смотрел на меня со сложным выражением непонимания и неверия.

– Нам всем приходится учиться на собственных ошибках, – безучастно заметил я и посмотрел в сторону открытой входной двери.

Выстрелы должны были привлечь внимание, но пока на пороге никто не возник. Не то чтобы меня это тревожило: помимо двух констеблей, которые набросились на меня в «Ла Контессе» и которые сейчас временно выбыли из строя, вся полиция Марбл-Спрингс состояла из шерифа и Доннелли. И тем не менее затягивать сцену дальше было бы и глупо, и опасно.

– Далеко вы не уйдете, Толбот! – Тонкие губы шерифа складывались в яростный оскал, так как говорил он сквозь стиснутые зубы. – Через пять минут после вашего ухода каждый коп в округе начнет искать вас. Через пятнадцать минут розыск распространится на весь штат. – Его лицо вдруг исказила гримаса, вызванная спазмом боли, и шерифу пришлось умолкнуть. Когда он снова посмотрел на меня, лицо его не выражало ничего хорошего. – Искать будут не просто подозреваемого, Толбот. Искать будут вооруженного убийцу. Всем будет дан приказ стрелять немедленно, и стрелять на поражение.

– Так, погодите-ка, шериф… – начал было судья, но ничего больше сказать не успел.

– Простите, ваша честь. Теперь он мой. – Шериф глянул вниз на полицейского, который стонал, лежа на полу. – В тот момент, когда он взял кольт, он вышел из вашей зоны ответственности… Вам лучше не задерживаться, Толбот: далеко вам не дадут убежать.

– Говорите, будут стрелять на поражение? – задумчиво повторил я и оглядел зал суда. – Нет-нет, джентльмены не годятся – у них наверняка возникнут разные идеи насчет смерти и славы, они начнут мечтать о медалях…

– Что вы там бормочете? – потребовал объяснений шериф.

– И юные леди из школы тоже не подойдут. Истерики… – проговорил я, качая головой. Потом я обратил взгляд на ту девушку с косами соломенного цвета. – Извините, мисс, но у меня нет иного выбора. Это будете вы.

– Что… что вы имеете в виду? – Может, она испугалась, а может, просто делала вид, что напугана. – Что вам нужно?

– Мне нужны вы. Вы же слышали, что сказал наш Одинокий рейнджер, – как только копы увидят меня, то начнут стрелять кто во что горазд. Но в девушку они стрелять не станут, особенно в такую красавицу, как вы. Я попал в переделку, мисс, и мне нужна страховка. Эта страховка – вы. Пойдемте.

– Проклятье, Толбот, нет, вы не смеете этого делать! – Судья Моллисон не на шутку перепугался, у него даже голос охрип. – Невинная девушка… Вы подвергнете ее жизнь опасности…

– Не я, – возразил я. – Если ее жизни и будет что-то угрожать, то только от рук приятелей нашего дорогого шерифа.

– Но… но мисс Рутвен – моя гостья. Я…я пригласил ее прийти сегодня на слушания, чтобы…

– Это нарушает старые добрые правила южного гостеприимства. Понимаю. В учебниках по этикету наверняка есть инструкции для такого случая. – Я ухватил девушку за предплечье, без церемоний дернул за него, заставляя ее подняться, и вытащил в проход между скамьями. – Пойдемте, мисс, у нас нет…

Я отпустил ее руку и сделал один широкий шаг вперед по проходу, одновременно перехватив кольт за дуло и занеся его над головой. Последние несколько минут я поглядывал на персонажа со сломанным носом, который сидел через три ряда от девушки. Грубый ландшафт его неандертальских черт ходил ходуном, складываясь то в одну эмоцию, то в другую, пока он пытался принять решение, и все его незамысловатые мысли читались так же ясно, как если бы он писал их крупным шрифтом на бумаге.

Он уже почти принял вертикальное положение и наполовину выдвинулся в проход, а его правая кисть занырнула глубоко под лацкан пиджака – но тут рукоятка моего кольта вонзилась ему в локоть. Удар был такой силы, что отдачей сотрясло кости моей руки, и оставалось только догадываться, что почувствовал он. Я сделал вывод, что почувствовал он немало, судя по его душераздирающему воплю и резкому опрокидыванию на скамью. Возможно, я неправильно понял несчастного, может, он просто потянулся за новой сигарой. Что ж, теперь он научится не носить портсигар в левой подмышке.

Он все еще производил различные громкие звуки, когда я быстро вернулся в начало прохода, выволок девушку на крыльцо, захлопнул дверь и запер ее. Это давало мне секунд десять, от силы пятнадцать, но больше и не нужно. Я схватил девушку за руку и побежал по дорожке к проезжей части.

У обочины стояло два автомобиля. На одном из них, открытом «шевроле» без опознавательных знаков, но принадлежащем полиции, прибыли в суд шериф, Доннелли и я. Рядом стоял низко посаженный «студебекер-хоук», – должно быть, он принадлежал судье. Машина судьи казалась более быстрой из двух, но эта марка часто оснащалась автоматической трансмиссией, с которой я был плохо знаком; водить «студебекер» я не умел, и время, потраченное на обучение, могло стать решающим. С другой стороны, водить «шевроле» с коробкой-автоматом я уже научился: по пути в суд я сидел рядом с шерифом, который вел машину, и не упустил ни единого его движения.

– Садитесь! – мотнул я головой в сторону полицейского автомобиля. – Живо!

Краем глаза я проследил за тем, как она открывает дверцу, а сам улучил пару мгновений, чтобы заняться «студебекером». Самый быстрый и надежный способ обездвижить любую машину – это разбить трамблер, поэтому сначала я потерял три-четыре секунды на поиски защелки крышки капота. Потом я обратил внимание на ближайшую ко мне переднюю шину. Если бы это была бескамерная шина и если бы при мне был мой обычный автоматический пистолет, то маленькая стальная пуля не сумела бы пробить в резине достаточно большое отверстие, и оно затянулось бы в тот же миг. Пуля же кольта, которая сплющивается при попадании в цель, буквально вспорола боковую поверхность шины, и «студебекер» с глухим стуком осел на одно колесо.

Девушка уже сидела в «шевроле». Не тратя времени на открывание дверцы, я через борт запрыгнул на водительское сиденье, быстрым взглядом окинул приборную панель, схватил белую сумочку, лежащую у девушки на коленях, второпях сломал замок, разорвал материал и вывалил содержимое на сиденье рядом с собой. Автомобильные ключи оказались на вершине образовавшегося холма, это значит, что она постаралась засунуть их на самое дно сумочки. Я бы много поставил на то, что она серьезно напугана, но на то, что она не обезумела от страха, я поставил бы еще больше.

– И вы считаете, это было умно? – Я завел двигатель, нажал на кнопку автоматической трансмиссии, отпустил ручной тормоз и дал газ так резко, что задние колеса, буксуя на гравии, бешено завизжали. – Попробуйте выкинуть еще что-то в этом роде – и вы пожалеете. Считайте это обещанием.

У меня за плечами довольно большой опыт вождения, и в том, что касается курсовой устойчивости или легкости управления, я не в восторге от американских машин. Но когда мы говорим о прямолинейном ускорении, то рядом с этими большими восьмицилиндровыми моторами средний британский или европейский спортивный автомобиль выглядит просто смешно. «Шевроле» сорвался в полет, словно стартовал с помощью ракетных ускорителей (я заподозрил, что конкретно этот двигатель дополнительно усилили, ведь машина использовалась полицией). Когда я встал на полосу и сумел в первый раз глянуть в зеркало заднего вида, мы были уже в ста ярдах от здания суда. Я успел заметить только, что судья и шериф выбежали на дорогу и смотрят нам вслед. Затем резкий поворот руля вправо, занос на четыре колеса, задняя ось отрывается от земли, поворот руля влево, и вот уже, по-прежнему набирая скорость, мы вырвались из городской застройки и помчались через открытую местность.

Мы ехали по автотрассе почти точно на север. Белая пыльная лента дороги пролегала по насыпи, на несколько футов выше уровня земли. Слева от нас блестел и искрился Мексиканский залив, он, словно изумруд, переливался под палящим солнцем. Пространство между дорогой и морем заполняли невысокие скучные мангровые заросли, а справа от трассы тянулись болотистые леса – где, к моему удивлению, преобладала не пальма и не карликовая пальмочка, которые ожидаешь увидеть в этих краях, а сосна, к тому же виргинская, унылая и лохматая.

Никакого удовольствия от поездки я не получал. Я гнал «шевроле» так быстро, насколько мне хватало смелости, и мягкая подвеска на качающихся рычагах ничуть не способствовала ощущению безопасности. Солнцезащитных очков у меня с собой не было, и, хотя солнце не било мне прямо в лицо, дорожное покрытие полыхало отраженным светом, от которого жгло немилосердно глаза. Автомобиль был с открытым верхом, однако лобовое стекло было таким большим и так глубоко загибалось вдоль бортов, что ветер, свистящий мимо наших ушей со скоростью более восьмидесяти миль в час, почти не давал охлаждающего эффекта. В зале суда, то есть в тени, температура приближалась к ста градусам по Фаренгейту[21]; сколько показал бы термометр тут, под палящим солнцем, я боялся даже предполагать. В любом случае было жарко, жарко как в пекле. Нет, никакого удовольствия от поездки я не получал.

Не радовалась ей и девушка справа от меня. Она даже не собрала свои вещи, которые я высыпал из сумочки, и просто сидела, стиснув руки на коленях. Иногда, когда мы делали резкий поворот, она хваталась за верхний край дверцы, а все остальное время сидела не шелохнувшись, только повязала белую косынку поверх светлых волос, еще когда мы выезжали из Марбл-Спрингс. Она ни разу не посмотрела на меня, так что я даже не знал, какого цвета у нее глаза. И уж тем более она ни разу со мной не заговорила. Пару раз я глянул на нее и каждый раз видел одно и то же: она смотрит прямо вперед, ее губы сжаты, лицо бледное, высоко на левой скуле горит розовое пятно. Она все еще боится, может, боится так, как никогда в жизни не боялась. Может, она пытается понять, что с ней будет. Этим вопросом задавался и я.

Через восемь миль и восемь минут после того, как мы выехали из Марбл-Спрингс, случилось то, чего я и ожидал. Определенно, кто-то быстро соображал и действовал еще быстрее.

Да, я, конечно, ожидал, что дорогу перекроют. Блокпост устроили там, где какая-то предприимчивая фирма обсыпала каменной и коралловой крошкой площадку справа от трассы, заасфальтировала ее и построила заправочную станцию с парковкой. Поперек дорожного полотна встал автомобиль – большой черный полицейский автомобиль (и как будто двух проблесковых маяков на крыше и большого красного знака «Стоп» было недостаточно, надпись восьмидюймовыми белыми буквами «ПОЛИЦИЯ» устраняла последние сомнения). Слева, сразу за передним бампером полицейской машины, грунт резко понижался, образуя придорожную канаву глубиной в четыре-пять футов, а за канавой начинались мангровые заросли – с этой стороны проезда не было. Справа, где дорога расширялась и подходила к заправке, все пространство между багажником полицейской машины и вереницей бензиновых колонок заполняли черные пятидесятигаллоновые бочки из-под топлива, поставленные вертикально вплотную друг к другу.

Все это я рассмотрел за те четыре-пять секунд, которые потребовались для того, чтобы «шевроле», пробуксовывая и содрогаясь, сбросил скорость с семидесяти до тридцати миль в час. Пронзительный визг шин, ударивший нам по ушам, красноречиво поведал о черных полосах расплавленной резины, которые автомобиль оставлял позади себя на белом полотне дороги. Еще я увидел копов: один скорчился за капотом полицейской машины, а голова и правая рука второго виднелись из-за багажника. Оба были с револьверами. Третий коп, хоть и стоял во весь рост, был полностью скрыт ближайшей к нам бензоколонкой, однако ничто не скрывало его оружие: самое смертоносное из всего оружия ближнего боя – короткоствольный дробовик, стреляющий патронами двадцатого калибра.

Наша скорость снизилась до двадцати миль, а до блокпоста оставалось ярдов сорок. Полицейские, нацелив свое оружие мне в голову, поднимались и выходили из-за своих укрытий. В этот момент я заметил, что девушка взялась за ручку дверцы и стала поворачиваться вправо, готовясь выпрыгнуть из машины. Я ничего не сказал, просто потянулся, схватил ее за локоть и дернул к себе с такой силой, что она ахнула от боли. Потом я сжал ее плечо, удерживая перед собой в таком положении, чтобы полиция не смела в меня стрелять, и вдавил педаль газа.

– Псих! Вы нас убьете! – Долю секунды она смотрела на то, как стена из пятидесятигаллоновых канистр несется нам навстречу, и ужас на ее лице точно отражал ужас в ее голосе, а затем она с криком отвернулась и уткнулась лицом мне в пиджак, а ее ногти впились мне в плечи.

Мы врезались во вторую цистерну слева самой серединой решетки радиатора. Инстинктивно я крепче сжал девушку и руль и сам внутренне приготовился к сокрушающему удару, к столкновению, которое сплющит меня об руль или швырнет в лобовое стекло, когда пятьсот фунтов этой бочки сорвут крепежные болты кузова и втолкнут двигатель в салон. Но никакой такой страшной коллизии не произошло, только раздался скрежет металла и оглушительный гулкий лязг – это решетка радиатора подбросила цистерну в воздух. На краткий миг я испугался, что цистерна перелетит через капот в лобовое стекло и шмякнется с осколками стекла прямо на нас. Свободной рукой я бешено крутанул руль влево, так что кувыркающуюся цистерну снесло с капота через крыло и она скрылась из виду. А я так же быстро повернул руль обратно и выровнял машину. Топливная цистерна была пустой. И не было сделано ни выстрела.

Медленно девушка подняла голову, посмотрела через мое плечо на блокпост, исчезающий вдали, потом уставилась на меня. Ее руки по-прежнему цеплялись за мои плечи, но она абсолютно не осознавала этого.

– Вы ненормальный. – За набирающим обороты двигателем я едва расслышал прерывистый шепот. – Вы сошли с ума, наверняка это так. Вы попросту сумасшедший. – Может, раньше она и не была в ужасе, но теперь это состояние настигло ее.

– Подвиньтесь, леди, – велел я. – Мне из-за вас дорогу не видно.

Она подвинулась на каких-то шесть дюймов, но ее глаза, затопленные страхом, продолжали смотреть на меня. Ее сотрясала дрожь.

– Вы сумасшедший, – повторила она. – Пожалуйста, пожалуйста, отпустите меня.

– Нет, я не сумасшедший. – Зеркалу заднего вида я уделял не меньше внимания, чем дороге передо мной. – Просто я иногда думаю, мисс Рутвен, а еще я внимательный. У них было всего несколько минут на то, чтобы перекрыть дорогу. А для того чтобы выкатить шесть полных цистерн со склада и установить их в нужном месте, нужно гораздо больше времени. Та цистерна, которую я сбил, стояла заправочным отверстием в нашу сторону. И там не было пробки. Значит, цистерна точно была пустой. А насчет того, чтобы отпустить вас… Боюсь, на это у меня нет времени. Посмотрите назад.

Она посмотрела.

– Они… они гонятся за нами!

– А чего вы от них ожидали – что они пойдут в ресторан и закажут по чашечке кофе?

Трасса теперь прижалась к морю и повторяла все изгибы береговой линии. Машин на дороге было немного, но достаточно, чтобы я не мог обгонять на слепых поворотах, и полицейский автомобиль постепенно и неуклонно нагонял нас. Коп за рулем определенно знал свою машину лучше, чем я знал доставшийся мне «шевроле», и дорога была ему знакома как его пять пальцев. Через десять минут после того, как я прорвался через блокпост, погоню отделяло от нас всего полторы сотни ярдов.

Несколько минут девушка следила за висящим у нас на хвосте автомобилем. Потом она повернулась и уставилась на меня. Она постаралась, чтобы ее голос звучал ровно, и ей это почти удалось.

– Что… что будет дальше?

– Что угодно, – отрывисто ответил я. – Вряд ли они будут церемониться. Не думаю, что им понравилось, как я обошелся с их баррикадой. – Едва я произнес эти слова, один за другим раздались два или три громких трескучих хлопка, отчетливо слышные даже несмотря на визг шин и рев мотора. Одного взгляда на лицо девушки мне хватило, чтобы понять: ей не надо объяснять, что происходит. Она и сама знала. – Пригнитесь, – приказал я ей. – Да-да, сядьте на пол и пригнитесь. Опустите голову ниже. Так у вас больше шансов выжить, если прилетит пуля и если мы врежемся во что-то.

Когда она скорчилась возле сиденья так низко, что видны были только ее плечи и светлый затылок, я достал из кармана кольт, резко снял ногу с педали газа, взялся за ручной тормоз и дернул его на себя.

Поскольку стоп-сигналы загораются только при торможении педалью, экстренное замедление «шевроле» стало полной неожиданностью для преследователей. Взвыла резина на покрышках, полицейский автомобиль беспорядочно завилял – да, водитель был застигнут врасплох. Я сделал один быстрый выстрел вперед – и в центре лобового стекла «шевроле», там, где его пробила пуля, появилась звездочка трещин. Я выстрелил второй раз, теперь назад – и полицейский автомобиль занесло и бросило почти поперек дороги, так что левое переднее колесо угодило в кювет справа от дороги. Такие неконтролируемые заносы случаются, когда лопается шина переднего колеса.

Очевидно, копы внутри автомобиля нисколько не пострадали – через пару секунд после того, как машина свалилась в кювет, все трое выскочили на дорогу и стали жать на спусковые крючки так быстро, как только могли. Но мы были уже в ста – ста пятидесяти ярдах от них, и при всей мощи револьверов и полицейских винтовок в ближнем бою в случае стрельбы на большое расстояние такое оружие мало чем способно было помочь: копы с тем же успехом могли бросаться нам вслед камнями.

– Все, – сказал я, – война кончилась. Можете подниматься, мисс Рутвен.

Она выпрямилась и опять села в кресло. Несколько соломенных прядей упали ей на лицо, поэтому она сняла косынку, поправила волосы и завязала косынку заново. Ох уж эти женщины, подумалось мне, даже если они будут падать с обрыва и предположат, что внизу их ждут, то на лету они обязательно пригладят волосы.

Когда она закончила завязывать углы косынки под подбородком, то произнесла негромко и не глядя на меня:

– Спасибо, что предложили мне пригнуться. В меня могли попасть… Я могла погибнуть.

– Могли, – спокойно подтвердил я. – Но беспокоился я о себе, а не о вас, леди. Ваше благополучие очень тесно связано с моим. Не будь при мне живого страхового полиса, они стреляли бы в меня всем, что под руку попадется, от ручной гранаты до корабельной пушки.

– То есть они старались попасть в нас. Они хотели убить нас. – Ее голос, несмотря на все ее старания, снова задрожал. Она кивнула в сторону пробоины в лобовом стекле. – Я сидела прямо на этой линии.

– Да, но это случайность, один шанс на тысячу. Возможно, у них был приказ не стрелять куда попало, но они так разозлились из-за провала с блокпостом, что все приказы вылетели у них из головы. Хотя более вероятно, что они целились в наши задние колеса. Трудно сделать меткий выстрел при быстрой езде. А может, они просто плохие стрелки.

Встречные машины попадались редко, две-три на милю, но даже этого было много, чтобы я мог ехать спокойно. Почти во всех автомобилях сидели семьи, отпускники из других штатов, и они, как и подобает отпускникам, не только с интересом смотрели на все вокруг, но и располагали временем и настроением для того, чтобы удовлетворить свой интерес. Каждая вторая машина, поравнявшись с нами, замедляла скорость, и в зеркало заднего вида я видел, как у трех или четырех из них вспыхнули стоп-сигналы, потому что водитель давил на тормоз, а все пассажиры разворачивались на сиденьях задом наперед. Голливуд и тысячи телефильмов научили миллионы зрителей с ходу различать стекло, пробитое пулей.

Это само по себе вызывало беспокойство. Еще хуже была уверенность в том, что все местные радиостанции на сотни миль вокруг транслировали новость о том, что произошло в здании суда в Марбл-Спрингс, и передавали точное описание нашего «шевроле», моей персоны и светловолосой девушки рядом со мной. По крайней мере, в половине встречных автомобилей радио было настроено на одну из таких станций, где диджеи-ведущие, специализирующиеся на гитаре и кантри, бесконечно крутили соответствующие записи. А в перерывах между музыкальными номерами слушатели неизбежно ознакомятся со сводкой последних новостей, и тогда есть вероятность, что хотя бы одну из этих машин ведет болван, горящий желанием доказать жене и детям, какой он на самом деле герой, просто они об этом еще не знают.

Я подобрал все еще пустую сумочку девушки, сунул в нее правую руку, сжал ее в кулак и с размаху ударил по центру многослойного лобового стекла. Теперь отверстие стало в сотню раз больше прежнего, но зато куда менее подозрительным: эпоха напряженного и гнутого стекла была в самом расцвете и загадочным образом лопнувшие лобовые стекла не были столь редким явлением, чтобы привлекать к себе особое внимание. Вылетевший из-под колес камешек, резкий перепад температуры или даже достаточно громкий звук на критической частоте – все это могло стать причиной трещины или разрыва стекла.

Но этого было недостаточно. Я и так знал, что этого недостаточно, но, когда в мелодраму, льющуюся из радио нашего «шевроле», ворвался возбужденный тараторящий голос и дал точное, хотя и чересчур красочное описание моего побега, я понял, что машину придется бросить, причем немедленно. Эта была слишком приметной, и на единственной крупной магистрали по направлению с севера на юг шансов избежать того, что ее узнают, просто не существовало. Мне нужен был новый автомобиль, нужен сию же минуту.

И буквально сию же минуту я его получил. Выпуск новостей зазвучал, когда мы проезжали через один из тех новых городков, что десятками возникали вдоль морского побережья Флориды, и едва мы выехали за его пределы, как нам на пути попалась площадка для отдыха у обочины со стороны моря. Там стояло три машины, и похоже, что на них прибыла одна компания, потому что сквозь деревья и низкий кустарник, обрамляющие площадку, виднелась группа людей из семи или восьми человек, пробирающихся к воде, уже ярдах в трехстах от дороги. Они тащили с собой барбекю, газовую плитку и корзины со снедью для пикника. Все говорило о том, что компания намеревалась задержаться на берегу.

Я выпрыгнул из «шевроле», прихватив девушку, и быстро осмотрел машины. Две были с откидным верхом, третья – спортивной, и все три оказались не заперты. Ключей зажигания в замках не было, но владелец спортивного автомобиля, как и многие другие автомобилисты, держал запасной ключ в бардачке возле рулевой колонки, прикрытый лишь сложенной замшевой салфеткой.

Можно было бы уехать, бросив полицейский «шевроле» на площадке, но это было бы глупо. До тех пор пока местонахождение автомобиля неизвестно, поиски будут концентрироваться исключительно на нем, и мало кто обратит внимание на обычный угон из числа тех, что случаются каждый день. Но если «шевроле» будет обнаружен на этой парковке, то полиция всего штата перекинется на поиски пропавшего спортивного автомобиля.

Тридцать секунд спустя я снова вернулся в городок, который мы только что миновали. При виде первого же почти достроенного здания со стороны моря я затормозил. Вокруг было безлюдно, и я не колебался: въехал прямо в открытую подъемную дверь гаража, заглушил двигатель и быстро опустил гаражную дверь.

Когда мы через пару минут вышли из гаража, то любой прохожий, увидев нас, должен был как следует присмотреться, чтобы у него возникли какие-то подозрения. По случайному совпадению блузка, в которую была одета девушка, оказалась того же зеленого оттенка, что и мой костюм, и по радио дважды повторили об этом. Такая деталь бросается в глаза, ее легко запомнить, и она выдала бы нас с головой. Но теперь блузка исчезла, а белый топик, который был надет под ней, пользовался этим летом такой популярностью среди женщин, что любая девушка в нем сливалась с тысячами других таких же модниц. Блузка же была сложена внутри моего пиджака, который был вывернут и перекинут через мой локоть, так что видна была только серая подкладка. Галстук я спрятал в карман. Еще я забрал у девушки косынку и повязал ее поверх своей шевелюры, оставив длинные концы свисать над моим правым виском, закрывая шрам. Рыжие волосы, выбивавшиеся из-под косынки на висках, по-прежнему могли выдать меня, поэтому я замазал их черной тушью, позаимствованной у девушки. Получилось нечто странное, но во всяком случае не рыжее.

В руке под пиджаком и блузкой я сжимал кольт.

Медленно шагая, чтобы скрыть хромоту, и ведя девушку за собой, уже через три минуты я был на парковке. Выбранный мной спортивный автомобиль оказался той же марки и с таким же двигателем, как и только что спрятанная неизвестно в чьем гараже машина шерифа, но на этом сходство заканчивалось. Это было двухместное купе с кузовом из пластика, я водил такое в Европе и знал, что заявленная производителем скорость в сто двадцать миль в час не пустая реклама.

Дождавшись, когда с севера появится тяжело нагруженный грузовик, я под его рычание завел двигатель «корветта» – та компания, которую я заметил раньше, уже устроилась на берегу у воды, но владельцы «корветта» все равно могли услышать характерный звук двигателя своей машины и заподозрить неладное, поэтому следовало подстраховаться. Затем я быстро развернулся и поехал вслед за грузовиком. На лице девушки отразилось недоумение, когда она поняла, что мы едем в том направлении, откуда только что прибыли.

– Вижу, вижу. Ну давайте, скажите снова, что я сумасшедший. Но я не сошел с ума. Наверняка до следующего блокпоста остается не так далеко, если ехать дальше на север, и на этот раз у полиции было достаточно времени, чтобы устроить что-то поосновательнее, чем просто пустые баки. Теперь они остановят и пятидесятитонный танк. Возможно, они догадаются, что я это понимаю, и решат, что я съеду с трассы и постараюсь скрыться по одной из грунтовок среди мангровых зарослей и болот к востоку отсюда. Я на их месте именно так и предположил бы. Тут отличная местность, чтобы исчезнуть на некоторое время. Но мы поступим иначе. Мы поедем на юг. Такое не придет им в голову точно. А потом мы спрячемся на несколько часов.

– Спрячемся? Где? Где вы можете спрятаться? – Я не ответил на ее вопрос, и она взмолилась: – Отпустите меня, прошу вас! Вы… вы же теперь в безопасности. Вы сами сейчас это сказали. Вы уверены в том, что делаете, иначе не возвращались бы туда. Пожалуйста!

– Не говорите глупостей, – утомленно проговорил я. – Отпустить вас – чтобы через десять минут каждый коп в штате знал, на какой машине я еду и куда направляюсь! Должно быть, вы и вправду считаете меня психом.

– Но вы не можете доверять мне, – продолжала стоять на своем девушка. За последние двадцать минут я никого не убил, и она перестала бояться, по крайней мере не боялась настолько, чтобы не попытаться выкарабкаться. – Откуда вы знаете, что я не подам знак или не закричу, когда у вас не будет возможности что-то сделать, например на светофоре или… А вдруг я ударю вас, когда вы отвернетесь? Откуда вы знаете, что…

– Тот коп, Доннелли, – произнес я как бы некстати. – Интересно, успели к нему врачи?

Она поняла намек. Краска, понемногу вернувшаяся на ее лицо, снова схлынула. Но девушка обладала той храбростью лучшего – или худшего – сорта, которая не позволяет человеку остановиться вовремя и прямиком ведет к неприятностям.

– Мистер Толбот, мой отец – больной человек. – Она впервые назвала меня по имени, и я оценил обращение «мистер». – Мне страшно думать о том, что с ним случится, когда он узнает обо всем. Он… у него больное сердце, и…

– А у меня жена и четверо голодных детей, – перебил ее я. – Давайте утрем друг другу слезы. Хватит болтать.

Девушка умолкла и не проронила ни слова даже тогда, когда я через несколько миль остановился перед придорожным магазинчиком, зашел внутрь и сделал короткий телефонный звонок. Она была со мной, достаточно далеко, чтобы не услышать того, что я говорю в трубку, но достаточно близко, чтобы видеть контуры кольта под моим сложенным пиджаком. По пути к выходу я купил сигареты. Продавец посмотрел на меня, потом на припаркованный перед витриной родстер.

– Жаркий сегодня денек для поездок, мистер. Издалека едете?

– Да нет, с озера Чиликут. – Примерно четырьмя милями ранее я видел указатель на съезд с таким названием. От моих потуг изобразить американский акцент меня самого коробило. – На рыбалке был.

– На рыбалке, значит? – Интонация продавца была довольно нейтральной, чего нельзя было сказать о быстром плотоядном взгляде, который он украдкой бросил на девушку, стоящую рядом со мной. Однако мои рыцарские инстинкты на этот вечер выключились, поэтому я оставил этот взгляд без последствий. – Что-нибудь поймали?

– Так, кое-что. – Я понятия не имел, какая рыба водится в местных озерах и водится ли она тут вообще. Если уж на то пошло, мне вообще казалось маловероятным, чтобы кто-то соблазнился рыбалкой в этих мелких заболоченных водоемах, когда прямо у крыльца плещется целый Мексиканский залив. – Но весь мой улов пропал. – Я повысил голос, изображая возродившийся гнев. – Представляете, на секунду поставил корзинку с рыбой у дороги, и тут пронесся какой-то идиот, выжимая все восемьдесят. Ну и сбил корзину вместе с рыбой к чертовой матери. А эти грунтовки так пылят, что я даже не смог рассмотреть его номер.

– Да, такие типы сейчас повсюду. – Вдруг его глаза сфокусировались на какой-то точке милях в ста от нас, потом он быстро уточнил: – Мистер, а что это была за машина?

– Синий «шевроле». С разбитым лобовым стеклом. Почему вы спрашиваете?

– Почему? – воскликнул он. – Вы хотите сказать, что вы не… А водителя вы разглядели?

– Нет, конечно, он слишком быстро ехал. Я заметил только, что он рыжий, но…

– Рыжий. Озеро Чиликут. С ума сойти! – Он развернулся и побежал к телефону.

Мы вышли на улицу под палящее солнце. Девушка сказала:

– Вы ничего не упускаете. Как… как вам удается быть таким спокойным? Ведь он мог узнать вас…

– Садитесь в машину. Узнать меня? Он был слишком увлечен тем, что вылупился на вас. Похоже, когда шили вашу майку, вдруг закончилась ткань, но решили: не бросать же начатое, и дошили из того, что осталось.

Мы сели в машину и поехали дальше. Четыре мили спустя я увидел то место, которое заприметил по пути в северном направлении. Это была парковка между дорогой и берегом, в тени пальм, с большой вывеской под временной деревянной аркой на въезде. Она сообщала: «Строительная компания „Коделл“». И ниже более мелким шрифтом: «Кому интересно – заезжайте».

Я заехал. На парковке уже стояло машин пятнадцать-двадцать, кое-кто сидел на скамейках, но большинство осталось в своих машинах. Все приехавшие наблюдали за строительством фундамента, на котором планировалось возвести новый район города. Четыре большущих экскаватора, этакие могучие ковши на гусеницах, медленно, задумчиво ползали по берегу, выбирали из-под воды коралловый известняк, насыпали из него плотный массивный вал, а затем выезжали на этот только что созданный ими вал и снова принимались ковырять дно залива. Один из них насыпал широкую полосу, уходящую в море: это будет новая улица района. Два других создавали валы поменьше под прямым углом к главному: они станут основаниями для жилых участков с частными причалами. Четвертый вытягивал насыпную дугу, уходящую в море и затем заворачивающую обратно к берегу: должно быть, это будущая гавань. Наблюдать за тем, как на морском дне строится город, было невероятно увлекательно, только я не был настроен увлекаться.

Припарковав машину между двумя пустыми кабриолетами, я открыл только что купленную пачку сигарет и закурил. Девушка повернулась на кресле вполоборота и с удивлением воззрилась на меня:

– Это то самое место, о котором вы говорили? Место, где вы собирались спрятаться?

– Да, то самое, – заверил я ее.

– Вы хотите тут остаться?

– А вам как кажется?

– Но здесь так много людей. Все вас видят. До дороги всего двадцать ярдов, и любой полицейский патруль, проезжающий…

– Я об этом и говорю. Все будут рассуждать так же, как вы сейчас. Это последнее место, куда направится любой беглец, будучи в здравом уме. Так что это идеальное укрытие. Поэтому мы здесь и останемся.

– Но вы не можете оставаться тут вечно, – упорствовала девушка.

– Нет, конечно. – Я согласно кивнул. – Мы останемся тут только до темноты. Придвиньтесь, мисс Рутвен, придвиньтесь вплотную. Представьте себе, мисс Рутвен, человека, убегающего от смерти. Что вам рисует воображение? Истощенный, с безумным видом, он продирается сквозь чащобу? Или, по шею в трясине, бредет через одно из самых топких болот Флориды? Уж точно он не сидит на солнышке, обнимаясь с красоткой. Мало что в мире вызовет меньше подозрений. Придвиньтесь ближе, мисс.

– Хотела бы я, чтобы у меня в руке был сейчас пистолет, – тихо произнесла она.

– Не сомневаюсь. Еще ближе!

Девушка пересела ко мне вплотную. Я почувствовал, как она вздрогнула от отвращения, когда ее голое плечо прикоснулось к моему. Я задался вопросом, а что бы почувствовал я, будь я красивой юной девушкой в компании с убийцей, но представить себе такое было слишком трудно: во-первых, я не был девушкой, во-вторых, ни юным, ни особо красивым меня не назовешь. Поэтому я отбросил эту затею, показал девушке кольт под пиджаком, сложенным у меня на коленях, и откинулся на спинку сиденья, чтобы насладиться легким бризом, дующим с моря. Он немного смягчал жар солнца, проникающий сквозь шелестящие веера пальм. Но похоже было, что солнечный свет не останется с нами надолго: морской воздух, притягиваемый раскаленной на солнце сушей, нес с собой влагу, и вот уже крошечные белые клочки облаков, которые носились по небу, разрослись и набухли, превратившись в серые кучевые. Мне это не нравилось. Я хотел, чтобы у меня был предлог для того, чтобы оставить на голове у себя косынку.

Минут через десять после того, как мы встали на парковку, по трассе с юга подъехал полицейский автомобиль. Я наблюдал в боковое зеркало, как он замедлил ход и как две полицейских высунули голову и окинули паркинг быстрым взглядом. Но их осмотр был столь же поверхностным, сколь и коротким, было очевидно, что они не рассчитывают обнаружить здесь что-либо интересное, и автомобиль продолжил движение, так и не остановившись.

Надежда, вспыхнувшая в глазах девушки – они были серыми, прохладными и ясными, теперь я их разглядел, – погасла, как задутое пламя свечи, и загорелые плечи красноречиво поникли.

Через полчаса надежда вернулась. Два копа на мотоциклах, облаченные в шлемы и перчатки, очень крутые и очень компетентные, ворвались под арку абсолютно синхронно и так же синхронно заглушили моторы. Несколько секунд они сидели, широко расставив ноги в высоких блестящих сапогах, потом спешились, ударом ноги выставили опоры и двинулись вдоль ряда автомобилей. У одного из них в руке был револьвер.

Начали они с машины, ближайшей к въезду, причем на саму машину глянули лишь мельком, зато сидящих в ней людей рассматривали долго и молча. Они не стали ничего объяснять и тем более извиняться: они вели себя как копы, которые узнали о том, что в другого копа стреляли. И что он при смерти. Или он уже умер.

Неожиданно они пропустили несколько автомобилей и направились прямо к нам. Так, по крайней мере, казалось, но нас они обошли и остановились около «форда», стоявшего чуть левее и впереди нас. Когда полицейские проходили мимо «корветта», я почувствовал, что девушка напряглась, увидел, как она делает быстрый вдох.

– Не смейте!

Я перекинул руку через ее плечи и впился пальцами в бедро. Выдох, который она приготовила для предупредительного крика полицейским, вырвался стоном боли. Ближайший к нам коп обернулся, приметил, что девушка уткнулась лицом между моими плечом и шеей, и отвел взгляд. Увидев то, что, как ему подумалось, он увидел, коп отпустил шуточку, обращаясь к своему товарищу, и шуточка эта была произнесена громче, чем следовало, и при нормальных обстоятельствах требовалось бы принять меры. Но обстоятельства были далеки от нормальных. И я ничего не предпринял.

Когда я отпустил девушку, краска заливала ее лицо и шею до самого топика. Пока я прижимал ее к своему плечу, она не могла дышать, однако подозреваю, что покраснела она не из-за нехватки воздуха, а из-за шуточки полицейского. Ее глаза горели гневом. Впервые она перестала бояться и рвалась в бой.

– Я сдам вас полиции, – произнесла она с тихой ненавистью. – Готовьтесь.

Полицейские тем временем проверили «форд». Человек за рулем был одет в зеленую куртку того же цвета, что и мой костюм, на голове его сидела низко натянутая соломенная шляпа вроде панамы, и я видел, как он подъехал: черноволосый, загорелый, с усиками на пухлом лице. Копы, закончив с осмотром, еще не двинулись дальше. Нас отделяло от них не более пяти футов, однако скрежет и рокот огромных экскаваторов заглушал наши голоса.

– Не делайте глупостей, – негромко посоветовал я. – У меня пистолет.

– И в нем всего один патрон.

Она не ошиблась. Две пули я потратил в суде, еще одна взорвала шину в «студебекере» судьи, и еще две ушли во время погони.

– Надо же, как хорошо мы умеем считать, – промурлыкал я. – У вас будет достаточно времени поупражняться в счете, пока будете лежать в больнице после операции. Сразу предупреждаю – не факт, что операция вам поможет.

Она посмотрела на меня, приоткрыла губы, но ничего не сказала.

– Одна маленькая пуля, но сколько всего она может натворить. – Я приподнял под пиджаком кольт и прижал дуло к ее ноге. – Вы слышали, как я рассказывал тому дурню Доннелли о том, как действуют пули с мягким наконечником? Сейчас дуло прижимается к вашему бедру. Понимаете, что это значит? – Мой голос был очень тихим, очень зловещим. – Пуля раздробит эту кость так, что ее нельзя будет составить обратно. То есть вы больше не сможете ходить, мисс Рутвен. Вы больше не будете бегать, танцевать, плавать, ездить верхом на лошади. Всю оставшуюся жизнь вы будете таскать ваше прекрасное тело на костылях. Или в инвалидном кресле. И вам будет больно – всегда, каждый день, с утра до вечера… Вы все еще собираетесь крикнуть копам?

Сначала она ничего не сказала, в ее лице не осталось ни кровинки, даже губы побелели.

– Вы мне верите? – тихо спросил я.

– Я вам верю.

– Итак?

– Итак, я собираюсь их позвать, – просто ответила она. – Может, вы искалечите меня – но вас они точно достанут. И больше вы не будете убивать. Я должна это сделать.

– Ваше благородство делает вам честь, мисс Рутвен. – Насмешка в моем голосе не соответствовала настрою моих мыслей. Эта девушка собиралась сделать то, чего я сделать не смог бы.

– Ладно, тогда позовите их. И сможете понаблюдать, как они умрут.

Она уставилась на меня:

– Что… что это значит? У вас всего одна пуля…

– И она больше не предназначается вам. Только пикните, леди, и ее получит тот коп с оружием. Она войдет ему в середину грудной клетки. Я неплохо умею управляться с кольтами – и вы видели сами, как я выбил пистолет из руки шерифа. Но рисковать в этом случае я не буду. В грудь. Потом я возьму на прицел второго копа – здесь все сойдет гладко, ведь его оружие еще в кобуре, он знает, что я убийца, и не знает, что у меня пустой магазин. Я заберу его оружие, вырублю его ударом по голове и уеду. – Я улыбнулся. – Не думаю, что кто-то решится меня остановить.

– Но… но я скажу им, что у вас пустой кольт. Я скажу…

– Прежде всего я позабочусь о вас. Локоть в солнечное сплетение – и в течение пяти минут вы будете не в состоянии произнести ни звука.

Последовала долгая пауза. Тем временем копы все еще оставались на парковке. Девушка наконец спросила тонким голосом:

– Вы правда это сделаете?

– Есть только один способ узнать ответ.

– Ненавижу вас. – Она произнесла это без всякого выражения; серые глаза потемнели от отчаяния и бессилия. – Никогда не думала, что способна так сильно ненавидеть. Это… страшно.

– Страшно? Вот и хорошо. Бойтесь – и останетесь живой. – Я следил за тем, как полицейские завершают осмотр паркинга, неспешно возвращаются к мотоциклам и уезжают.

День постепенно клонился к вечеру. Экскаваторы рычали, грызли грунт и неутомимо прокладывали себе дорогу в море. Зеваки приезжали и уезжали, но по большей части уезжали, так что вскоре на площадке осталось всего две машины – наша и тот «форд» с водителем в зеленой куртке. А потом набирающие цвет и густоту кучевые облака достигли своей финальной грозной окраски и пошел дождь.

Он полил с яростью субтропического шторма, и, прежде чем я смог установить крышу родстера, моя тонкая хлопчатобумажная рубашка промокла так, будто я окунулся в море. Потом я поднял боковые стекла и, мимоходом глянув в зеркало, увидел, что мое лицо покрыто черными полосами, бегущими от висков к подбородку. Тушь, которой я выкрасил виски, почти полностью смылась. Носовым платком я оттер, как сумел, лицо, затем посмотрел на часы. Из-за того что темные тучи закрыли небо от горизонта до горизонта, темнота спустилась раньше положенного, и автомобили, пролетающие в фонтане брызг по трассе, уже включили габаритные огни, хотя до ночи было еще довольно далеко. Я завел двигатель.

– Вы собирались ждать до темноты. – Девушка испуганно встрепенулась. Может быть, она ожидала, что приедут еще полицейские, более умные.

– Собирался, – подтвердил я. – Но я думаю, что мистер Чес Брукс уже начал свое шоу с криками и прыжками на обочине в нескольких милях к северу отсюда. И выражается он при этом весьма цветисто.

– Мистер Чес Брукс? – По ее тону могло показаться, что она считает меня безумцем.

– Из Питсбурга, штат Калифорния. – Я постучал пальцем по регистрационной наклейке на рулевой колонке. – Далеко он заехал, а возвращаться придется без машины. – Я поднял глаза к пулеметной симфонии ливня, колотящего по парусиновой крыше родстера. – Вы же не думаете, что он все еще жарит мясо на берегу?

Я вырулил из-под въездной арки и поехал по трассе направо. Когда девушка заговорила, у меня не осталось сомнений, что в ее глазах я настоящий сумасшедший.

– Марбл-Спрингс. – После паузы: – Вы правда туда едете? – Это был и вопрос, и утверждение одновременно.

– Правда. В мотель «Ла Контесса». Тот самый, откуда меня забрали копы. Там у меня кое-что осталось, и я хотел бы это забрать.

На этот раз она ничего не сказала. Может, подумала, что слово «сумасшедший» слишком мягкое для описания моего состояния.

Я стянул с головы косынку – в сгущающихся сумерках эта белая повязка на моей голове вызвала бы больше подозрений, чем рыжие волосы, – и продолжил:

– Полиции в голову не придет искать меня там. Я собираюсь провести в мотеле ночь, может, несколько ночей, пока не найду себе подходящее судно. И вы останетесь там со мной. – Я пропустил мимо ушей ее невольный вскрик. – Это в мотель я звонил, когда мы останавливались у магазина. Спросил, свободен ли четырнадцатый номер, и мне сказали, что да, тогда я сказал, что беру его, потому что якобы мои знакомые его рекомендовали как номер с лучшим видом в мотеле. Кстати, вид из него действительно прекрасный. А еще он уединенный – расположен в конце длинного корпуса, со стороны моря. И рядом с ним находится кладовка, куда убрали мои вещи после моего ареста. Ну и наконец, к номеру прилагается отдельный гараж. Я поставлю там машину, и ни у кого это не вызовет никаких вопросов.

Пролетела миля, две, три, а девушка молчала. Она снова надела свою зеленую блузку, хотя, по сути, это был лишь отрез кружевной ткани и девушка промокла так же, как и я, пока я возился с крышей. Время от времени ее сотрясали приступы дрожи. Ливень охладил воздух. Мы уже подъезжали к Марбл-Спрингс, когда она заговорила:

– Вы не сделаете этого. Это невозможно. Вам ведь придется регистрироваться, брать ключи, идти в ресторан ужинать. Нельзя же…

– Можно. Я попросил их открыть для нас номер и гараж и оставить ключи в дверях. Сказал, что зарегистрируемся позже. Еще я сказал, что мы в пути с раннего утра, страшно устали и просим, чтобы еду нам принесли в номер и больше не беспокоили. – Я откашлялся. – Я сказал администратору, что у нас медовый месяц. И она вроде бы поняла, почему мы хотим уединиться.

Мы приехали туда прежде, чем она смогла подобрать слова, чтобы мне ответить. Я завернул в выкрашенные в сиреневый цвет ворота и затормозил перед табличкой «Регистрация» в центральном корпусе, прямо под мощным фонарем. Он отбрасывал такие черные тени, что мои рыжие волосы будут попросту не видны под опущенной крышей родстера. У входа стоял негр, одетый в униформу сиреневого и синего цветов с золотыми пуговицами, которую создал дизайнер-дальтоник в темных очках. Я подозвал его, не выходя из машины.

– Четырнадцатый номер? – сказал я. – Где это?

– Мистер Брукс? – Я кивнул, и он продолжил: – Я приготовил вам ключи. Поезжайте вон туда.

– Спасибо. – Я присмотрелся к нему. Седой, согбенный, худой; его тусклые старческие глаза были зеркалом тысяч невзгод и печалей. – Как вас зовут?

– Чарльз, сэр.

– Я хочу немного виски, Чарльз. – Я протянул ему деньги. – Скотч, не бурбон. И еще бренди. Сможете?

– Сию минуту, сэр.

– Спасибо. – Я выжал сцепление и пересек территорию мотеля до номера с цифрами «14» на двери. Он находился в здании, втиснутом на узкий полуостров между заливом слева и плавательным бассейном в форме почки справа. Подъемные ворота в гараж были открыты, я заехал внутрь, выключил фары, закрыл ворота почти в полной темноте и только тогда включил свет в гараже.

Из гаража в номер вела единственная дверь в стене по левую руку. Мы прошли через нее в кухоньку – аккуратную, стерильную и превосходно оснащенную на тот случай, если вам нужна только чашка кофе и у вас есть целая ночь на ее приготовление. Следующая дверь открывалась в спальню, совмещенную с гостиной. Сиреневый ковер, сиреневые гардины, сиреневое покрывало на кровати, сиреневые абажуры, сиреневые накидки на стульях – куда ни глянь, везде один и тот же невыносимый цвет. Тут явно поработал большой любитель сиреневого. В этой комнате имелось еще две двери: слева, в той же стене, что и дверь из кухни, находился туалет; в глубине помещения вторая дверь выходила в коридор.

Я оказался в коридоре через десять секунд после того, как прибыл в номер. Девушку я тащил за собой. Кладовка была всего в шести футах от номера, она была не заперта, и мой чемодан по-прежнему стоял там, где его оставили. Я принес его обратно в номер, открыл и только собрался вывалить его содержимое на кровать, как в дверь постучали.

– Должно быть, это Чарльз, – пробормотал я. – Откройте дверь, встаньте подальше от порога, возьмите бутылки, сдачу оставьте ему. Не пробуйте шептать, подавать знаки, выпрыгивать в коридор или выкидывать иные остроумные шуточки. Я буду наблюдать за вами через приоткрытую дверь ванной комнаты, и мое оружие будет нацелено вам прямо в спину.

Ничего из перечисленного она даже не попыталась сделать. Думаю, девушка была слишком замерзшей, несчастной и измученной треволнениями дня, чтобы что-то предпринимать. Старик вручил ей бутылки, принял сдачу, рассыпавшись в удивленных благодарностях, и плотно прикрыл за собой дверь.

– Вы замерзли и дрожите, – сказал я без предисловий. – Мне не нужно, чтобы моя живая страховка подхватила пневмонию. – Сходив на кухню за стаканами, я налил нам выпить. – Вот вам немного бренди, мисс Рутвен, а потом примите горячую ванну. В моем чемодане сухая одежда, посмотрите, вдруг что-нибудь подойдет.

– Вы очень добры, – с горечью отозвалась она. – Но бренди я выпью.

– А от ванны, значит, откажетесь?

– Нет. – Короткая пауза на раздумывание и вспыхнувший в ее глазах едва заметный огонек доказывали, что я ошибался, считая, что ей не хватит сил на попытку сбежать. – И ванну приму.

– Хорошо. – Я подождал, пока она допьет бренди, вывалил содержимое чемодана на пол ванной и пропустил ее внутрь. – Не задерживайтесь тут на весь вечер. Я голоден.

Дверь закрылась, в замке щелкнул ключ. Послышался плеск воды, девушка набирала ванну, затем звуки энергичного намыливания и ополаскивания. Вся эта активность предназначалась для того, чтобы усыпить мою бдительность. Потом зашуршало полотенце – она обтирала тело, а когда через минуту или две яростно заклокотала струя воды, вытекающая из канализационной трубы, я отошел от ванной комнаты, прошел через обе кухонные и гаражную дверь – в самый раз, чтобы увидеть, как распахнулось маленькое оконце ванной и оттуда вырвалось облачко пара. Я схватил девушку за руку в тот момент, когда она спрыгнула на землю, поддержал ее свободной рукой, чтобы она не упала, и отвел обратно в номер.

Закрыв дверь кухни, я посмотрел на девушку. Она выглядела свежей и чистой. На ней была одна из моих белых рубашек, заправленная в ее широкую юбку. В ее глазах стояли слезы разочарования, на лице читалось уныние, но, несмотря на это, лицо было достойно того, чтобы не отрывать от него взгляда. Вроде бы мы всего несколько часов провели вместе, пока ехали в машине, но только сейчас я впервые по-настоящему рассмотрел девушку.

У нее были замечательные волосы – густые, блестящие, разделенные посередине пробором. Они были точно такого же соломенного цвета и заплетены в точно такие же косы, как у девушек из восточных балтийских государств. Однако звание «мисс Америка» ей никогда не выиграть – уж очень много характера было в ее чертах; пожалуй, даже в Марбл-Спрингс ее не взяли бы на конкурс красоты. Видимо, в ней текла какая-то доля славянской крови, и потому скулы были чересчур высокими, губы – слишком полными, спокойные серые глаза расставлены слишком широко, а нос, будем откровенны, вздернут. В целом же лицо девушки было подвижное и умное. На таком лице, должно быть, с легкостью возникает выражение симпатии и доброты, улыбчивости и радости; правда, сейчас оно выражало только страх и усталость. В те дни, когда я еще позволял себе мечтать о мягких тапочках и о собственном кресле перед камином, такое лицо отлично вписалось бы в мою мечту. Она принадлежала к тому типу людей, которые с возрастом не теряют обаяния; она оставалась бы частью тебя и твоей жизни и тогда, когда синтетические хромированные блестящие блондинки с конвейеров фабрики гламура давно уже заставили бы тебя лезть на стену.

Я просто стоял и смотрел на девушку, немного жалея ее, немного – себя, как вдруг мне в затылок повеяло холодом сквозняка. Он шел со стороны ванной комнаты, но еще десять секунд назад дверь туда была закрыта. Теперь ее кто-то открыл.

Внезапно округлившиеся глаза девушки подтвердили, что прохладное дуновение сзади – это не плод моей фантазии, однако никаких дополнительных доказательств мне уже не требовалось. Мимо моего правого уха проплыло облачко пара из нагретой ванной комнаты, и плыло оно высоковато для того, чтобы траектория его полета начиналась от замочной скважины закрытой двери. Ну очень уж высоко. Медленно, медленно я повернулся, держа руки разведенными в стороны. Может, чуть попозже я рискну проделать какую-нибудь умную уловку. Но не сейчас.

Прежде всего мне бросилось в глаза оружие в его руках, и это было не то оружие, с которым мог бы расхаживать новичок. Большой тусклый черный немецкий маузер калибра 7.63. Та экономичная разновидность огнестрельного оружия, которая позволяет одной пулей прострелить трех человек разом.

Второе, на что я обратил внимание, – это дверь ванной комнаты: она словно съежилась с тех пор, как я видел ее в прошлый раз. Его плечи не упирались в оба боковых наличника, но только потому, что проем тут был весьма широким. А вот его шляпа точно доходила до притолоки.

Это была третья интересная деталь, которую я заметил, – шляпа на его голове и еще цвет его куртки. Соломенная шляпа-панама, зеленая куртка. Это же наш сосед по паркингу, водитель «форда», с которым беседовали копы.

Не глядя он протянул руку назад и мягко притворил дверь в ванную комнату.

– Не следовало вам оставлять окно открытым. Дайте мне ваше оружие. – Он говорил тихим глубоким голосом, однако ничего угрожающего или наигранного в нем не слышалось; было ясно, что это его обычная манера говорить.

– Оружие? – Я постарался изобразить озадаченность.

– Послушайте, Толбот, – без тени неудовольствия сказал он, – ведь нас обоих можно назвать профессионалами. Предлагаю отбросить пустые пререкания. Достаньте свое оружие. Ту вещь, которая находится сейчас в правом кармане вашего пиджака. Указательным и большим пальцем левой руки. Вот так. Теперь бросьте ее на ковер. Благодарю.

Носком ботинка я пнул кольт в его сторону, не дожидаясь указаний. Я не хотел, чтобы он подумал, будто я непрофессионал.

– Теперь сядьте, – сказал он и улыбнулся.

Я увидел, что лицо его не было пухлым – нельзя же назвать пухлым кусок скалы. Просто оно было очень широким и очень крепким на вид: казалось, что, ударь его дубиной, ничего особенного с ним не произойдет. Узкая полоска черных усов и тонкий, почти греческий нос выглядели странно на этом лице, почти так же неуместно, как морщинки от частого смеха вокруг глаз и уголков рта. Большого значения этим морщинкам я не стал придавать, – может, он улыбается только тогда, когда бьет кого-то по голове рукояткой пистолета.

– Вы узнали меня на парковке? – спросил я.

– Нет. – Левой рукой он открыл патронник кольта, вытащил остававшийся там последний патрон, закрыл патронник и небрежным движением послал оружие в корзину для бумаг у противоположной стены. Было ощущение, что он может повторить этот трюк десять раз из десяти попыток; и казалось, за что бы он ни взялся, все у него получится. Если он так хорош, бросая левой рукой, то что он может сотворить правой? – Я вас никогда не видел вплоть до сегодняшнего дня, никогда даже не слышал о вас ничего до того, как впервые увидел вас на парковке, – продолжил он. – Но я видел и слышал много всего об этой молодой леди. Вы британец, в противном случае вы бы тоже знали о том, кто она такая. А может, вы и слышали про нее, но не поняли, что взяли в заложницы именно ее. И вы не первый, кого она могла бы ввести в заблуждение. Ни косметики, ни манер высшего света, волосы заплетены в косички. Так выглядеть и так вести себя могут только те, кто перестал соревноваться, – или те, кому соревноваться больше не с кем. – Он посмотрел на девушку и снова улыбнулся. – У Мэри Блэр Рутвен не осталось соперников. Когда вы обладаете столь неколебимым социальным статусом, как она, и когда ваш отец – это ее отец, то можно не утруждать себя изысканным произношением и прическами от итальянских мастеров. Это все для тех, кому это нужно.

– А кто он, ее отец?

– Поразительное невежество. Блэр Рутвен. Генерал Блэр Рутвен. Надеюсь, вы слышали о «списке четырехсот» – так вот, генерал Рутвен возглавляет этот список. Что такое «Мэйфлауэр», вы наверняка знаете – так вот, это предки генерала Рутвена дали отцам-основателям разрешение на высадку. А еще он самый богатый нефтяной магнат в Соединенных Штатах, за исключением, может быть, только Пола Гетти.

Я никак не прокомментировал эти сведения – не нашел соответствующих слов. Интересно, что бы сказал этот человек, если бы услышал про мою несбыточную мечту о тапочках, камине и многомиллионной наследнице. Вместо этого я выдвинул следующее предположение:

– Когда вы стояли на парковке, у вас было включено радио в машине. Я его слышал. Вы поняли, кто я такой, из выпуска новостей?

– Точно, – жизнерадостно согласился он.

– Кто вы? – Это подала голос Мэри Блэр Рутвен – впервые с тех пор, как появился незнакомец. Вот что значит числиться в первых строчках «списка четырехсот». Ты не падаешь в обморок, не бормочешь надломленным слабым голосом «слава богу», ты не ударяешься в слезы и не бросаешься на шею своему спасителю, ты просто одаряешь его милой дружеской улыбкой, показывая, что он тебе ровня, хоть и знаешь, что это не так, и спрашиваешь: «Кто вы?»

– Яблонски, мисс. Герман Яблонски.

– Должно быть, вы тоже прибыли на «Мэйфлауэре», – кисло заметил я и с задумчивым видом посмотрел на девушку. – Миллионы и миллионы долларов, значит? Это слишком много денег, чтобы просто так расхаживать по улице. Зато теперь я понимаю, зачем там был Валентино.

– Валентино? – С каждым новым моим заявлением девушка, судя по ее лицу, все сильнее укреплялась в мысли, что я нездоров на голову.

– Тот человек-горилла со сломанным носом, сидевший у вас за спиной в зале суда. Если ваш отец разбирается в нефти так же, как в охранниках, то скоро придется вам жить на пособие.

– Обычно у меня другой… – Она прикусила губу, и в ее ясных серых глазах промелькнула темная тень боли. – Мистер Яблонски, я премного вам обязана.

Яблонски улыбнулся и ничего не сказал. Он выудил из кармана пачку сигарет, постучал по донышку, достал зубами одну сигарету, оторвал от картонного блока спичку, затем бросил сигареты и спички мне. Вот как теперь ведут себя крутые парни – чинно, культурно, соблюдая все правила вежливости. Гангстеров тридцатых от них наверняка затошнило бы. Но эта внешняя любезность делала Германа Яблонски еще опаснее: словно айсберг, семьдесят восемь процентов своей смертоносной мощи он прятал под учтивыми манерами. Гангстеры прошлого ему и в подметки не годились.

– Надо полагать, вы готовы применить свое оружие, – продолжила Мэри Рутвен. Внутренне она не была так спокойна и собранна, как хотела показать. Я видел, как бился пульс у нее на шее – со скоростью гоночного автомобиля. – То есть я хочу уточнить: этот человек больше ничего не сможет мне сделать?

– Ничегошеньки, – заверил ее Яблонски.

– Благодарю вас. – Легкий выдох слетел с ее губ, словно до этого момента она не могла поверить, что ужас закончился и больше нечего бояться. Она двинулась в другой конец комнаты. – Я вызову полицию.

– Нет, – тихо сказал Яблонски.

Она сбилась с шага:

– Простите, что вы сказали?

– Я сказал «нет», – проговорил Яблонски. – Никаких звонков, никакой полиции. В данном случае я хотел бы обойтись без служителей закона.

– Что вы такое говорите? – На ее скулах вновь зажглись два розовых пятна. Когда я видел их в первый раз, их зажег страх, теперь же они выглядели как первые признаки гнева. Когда твой отец потерял счет своим нефтяным скважинам, люди нечасто тебе перечат. – Мы должны вызвать полицию, – стояла она на своем и говорила медленно и терпеливо, как будто объясняла что-то ребенку. – Этот человек – преступник. Его разыскивает полиция. И он убийца. Он убил одного человека в Лондоне.

– И в Марбл-Спрингс тоже. – Яблонски по-прежнему не повышал голоса. – Патрульный Доннелли скончался сегодня в семнадцать часов сорок минут.

– Доннелли скончался? – прошептала она. – Вы уверены?

– Это было в шестичасовом выпуске новостей. Я слушал их перед тем, как уехать с парковки следом за вами. Хирурги, переливание крови, все такое. Он умер.

– Какой кошмар! – Она посмотрела на меня, но лишь на краткий миг, ей было невыносимо меня видеть. – И… и вы не хотите, чтобы я вызвала полицию. Что это значит?

– Я уже говорил, – со всей благожелательностью ответил ей великан. – Никаких служителей закона.

– У мистера Яблонски есть собственные соображения насчет того, как поступить, – сухо вставил я.

– Решение суда по вашему делу – вопрос предрешенный, – без каких-либо эмоций обратился ко мне Яблонски. – Для человека, которому осталось жить три недели, вы на удивление спокойны. Не прикасайтесь к телефону, мисс!

– Вы не станете в меня стрелять. – Она уже была возле телефонного аппарата. – Ведь не вы тут убийца.

– Стрелять в вас я не буду, – подтвердил он. – Это ни к чему. – Он приблизился к ней тремя широкими шагами – двигался он быстро и мягко, как кошка, – забрал у нее телефон, ухватил за руку и отвел к креслу рядом со мной. Она пыталась вырваться, но Яблонски даже не заметил ее усилий.

– Вы не хотите звать полицию, вот как, – стал размышлять я вслух. – Это слегка портит ваш образ, мой друг.

– Имеете в виду, что раз я не хочу лишних свидетелей, то и применять оружие не входит в мои планы? – проговорил он.

– Именно это я имею в виду.

– Я бы не стал на это ставить, – улыбнулся он.

Я поставил на это. Спинка кресла, на котором я сидел, плотно прилегала к стене. Подобрав ноги, уперев руки в подлокотники кресла, я прыгнул вперед почти параллельно полу. Целью моего полета была точка шестью дюймами ниже его грудной кости.

До цели я не долетел. Несколькими минутами ранее я строил догадки о том, что он может делать правой рукой, и вот мне выпал случай это узнать. Правой рукой он мог перекинуть пистолет в левую руку, вытащить из кармана куртки полицейскую дубинку и ударить нападающего по голове. И проделал он все это в мгновение ока. Конечно, он ожидал, что я непременно затею что-то в этом роде, и все равно скорость его реакции потрясала воображение.

Спустя какое-то время меня облили холодной водой, и я со стоном сел и попытался потрогать голову. Но если у тебя обе руки связаны за спиной, голову никак не потрогаешь. Поэтому я предоставил своей голове самой о себе позаботиться, с трудом поднялся на ноги, опираясь связанными руками о стену, и добрел до ближайшего стула. Яблонски в это время деловито прикручивал к стволу маузера перфорированный цилиндр из черного металла. Он поднял на меня глаза на мгновение и улыбнулся. Он все время улыбался.

– В следующий раз у меня может не получиться, – скромно сказал он в пояснение своим действиям.

Я нахмурился.

– Мисс Рутвен, – продолжил он, – по телефону позвоню я.

– Почему вы мне это сообщаете? – По-видимому, она начала перенимать мои манеры, и ей они были совсем не к лицу.

– Потому что я буду звонить вашему отцу. Я хочу, чтобы вы сказали мне его номер. Наверняка его нет в справочнике.

– Зачем вы будете ему звонить?

– За нашего нового знакомого объявлена награда, – уклончиво ответил Яблонски. – Об этом сообщили сразу после новости о смерти Доннелли. Власти заплатят пять тысяч долларов за любую информацию, способствующую аресту Джона Монтегю Толбота. – Он опять улыбнулся мне. – Хм… Монтегю? Ну что ж, это все же получше, чем Сесил.

– Не отвлекайтесь, – холодно буркнул я.

– Похоже, на мистера Толбота открыли настоящую охоту, – вернулся к своей теме Яблонски. – Он нужен полиции живым или мертвым, и нет большой разницы, в каком виде они его получат… А генерал Рутвен вызвался удвоить эту награду.

– То есть десять штук баксов? – уточнил я.

– Десять штук.

– Скупердяй.

– По самым последним данным, старик Рутвен стоит двести восемьдесят пять миллионов. Да, – рассудительно согласился Яблонски, – он мог бы дать и побольше. Так или иначе, общая сумма равна пятнадцати тысячам долларов. Но что такое пятнадцать тысяч?

– Продолжайте, – сказала девушка. В ее серых глазах сверкала сталь.

– Он получит свою дочь за пятьдесят тысяч, – невозмутимо заявил Яблонски.

– Пятьдесят тысяч! – чуть не ахнула Мэри Рутвен. Она ахнула бы, если бы была такой же бедной, как я.

Яблонски кивнул.

– Плюс, само собой, обещанные пятнадцать тысяч за то, что я сдам Толбота полиции, как и положено добропорядочному гражданину.

– Кто вы? – потрясенно промолвила девушка. Видно было, что она на пределе. – Чего вы хотите?

– Я хочу… дайте-ка сосчитать… Я хочу шестьдесят пять тысяч долларов.

– Но это же шантаж!

– Шантаж? – Яблонски поднял одну бровь. – Вам не мешало бы почитать законы, милая девушка. Говоря строго юридически, шантаж – это деньги за молчание, это дань, которой оплачивается охранная грамота, это средства, вымогаемые под угрозой рассказать публике, какой на самом деле подлец этот человек, которого шантажируют. Разве генералу Рутвену есть что скрывать? Сомневаюсь в этом. Или еще можно сказать, что шантаж – это вымогательство путем запугивания. Но кто тут кого запугивает? Я вас не запугиваю. Если ваш старик не захочет мне платить, я просто пойду своей дорогой и оставлю вас у Толбота. В чем меня можно обвинить? Я боюсь Толбота. Он опасный человек. Он убийца.

– Но… но тогда вы ничего не получите.

– Получу, – усмехнулся Яблонски. Я попытался представить этого персонажа растерянным или неуверенным в себе – и не смог, это было невозможно. – Это всего лишь угроза. Ваш старик не пойдет на такой риск. Он заплатит, не переживайте.

– Похищение людей – это тяжкое уголовное преступление… – медленно начала девушка.

– Разумеется. – Яблонски радостно закивал. – За такое сажают на электрический стул или запирают в газовой камере. Но это касается Толбота. Он вас похитил. Я же говорю о том, что просто оставлю вас тут. Похищать я вас не собираюсь. – Его тон вдруг стал жестким. – В какой гостинице остановился ваш отец?

– Он не в гостинице. – Она ответила тусклым, монотонным голосом. Она сдалась. – Он сейчас на X–13.

– Не говорите загадками, – коротко бросил Яблонски.

– X–13 – это одна из его буровых вышек. Она стоит в заливе, в двенадцати, может, в пятнадцати милях отсюда. Не знаю.

– В заливе. Вы хотите сказать, что это одна из тех плавучих платформ, которые делают скважины в поисках нефти? Я думал, их используют севернее, в дельте Миссисипи, в Луизиане.

– Они теперь везде – на Миссисипи, в Алабаме, во Флориде. У папы есть одна буровая установка прямо около Ки-Уэста. И они не плавают, они… о, какая разница. В общем, он на X–13.

– И телефона там, конечно, нет?

– Есть. К вышке проложен подводный кабель. И еще связь по радио из берегового офиса.

– Радио не подходит. Слишком много ушей. Телефон – я просто попрошу оператора соединить с X–13, так?

Она без слов кивнула, и Яблонски подошел к телефону, попросил гостиничную телефонистку переключить его на внешнюю линию, затем назвал буровую и стал в ожидании, насвистывая что-то самым немузыкальным образом. Вдруг ему в голову пришла какая-то мысль.

– Как ваш отец добирается с берега на платформу и обратно?

– На катере или вертолете. Чаще на вертолете.

– В какой гостинице он останавливается, когда прилетает на берег?

– В гостиницах он не живет. Предпочитает обычный семейный дом. Он взял в бессрочную аренду один особняк в двух милях к югу от Марбл-Спрингс.

Яблонски кивнул и возобновил свист. Его глаза как будто бы изучали какую-то точку на потолке, но стоило мне передвинуть ногу на пару экспериментальных дюймов, как его глаза мгновенно переместились на меня. Мэри Рутвен видела и движение моей ноги, и стремительную реакцию Яблонски. На секунду наши взгляды встретились. В ее взоре не было ни капли симпатии, но если напрячь воображение, то можно было уловить в нем нечто вроде сочувствия. Мы с ней оказались в одной лодке, и эта лодка стремительно шла ко дну.

Свист прервался. Я услышал отчетливый щелчок подключаемой линии, потом Яблонски произнес:

– Я хочу поговорить с генералом Рутвеном. Срочно. По вопросу… что вы сказали? Ясно. Понял. Спасибо.

Он нажал на рычаг и посмотрел на Мэри Рутвен:

– Ваш отец улетел с буровой в четыре часа пополудни и пока не вернулся. Мне сказали, что он останется на берегу, пока вас не найдут. Кровь, как ни крути, будет погуще нефти. Что ж, тем проще для меня. – Он велел оператору соединить его с новым номером, который ему дал предыдущий собеседник, и, услышав ответ, опять попросил позвать к телефону генерала. Генерал подошел почти сразу же. Яблонски не стал тратить слов попусту. – Генерал Блэр Рутвен… У меня есть для вас две новости, хорошая и плохая. Рядом со мной находится ваша дочь. Это хорошая новость. А плохая состоит в том, что ее возвращение домой обойдется вам в пятьдесят тысяч долларов. – Он умолк, чтобы выслушать реплику генерала, и, слушая, вращал на указательном пальце маузер и улыбался. – Нет, генерал, я не Джон Толбот. Но Толбот тоже здесь, рядом со мной. Я убедил его, что продлевать разлуку отца и дочери будет просто бесчеловечно. А вы знаете Толбота, то есть наслышаны о нем: мне пришлось привести очень много доводов для того, чтобы убедить его в этом. Доводов на полсотни штук баксов.

Улыбка внезапно исчезла с лица Яблонски, отчего оно стало бесцветным, бесстрастным и жестким. Вот он, настоящий Яблонски. Но его голос, когда он заговорил, был еще тише и ниже, чем раньше, и в нем звучал мягкий укор, с каким любящий родитель обращается к нашалившему ребенку:

– Знаете что, генерал? Я только что услышал легкий, тихий такой щелчок. Того сорта щелчок, который раздается, когда какой-нибудь самонадеянный проныра снимает трубку на параллельной линии и прилипает к ней ухом. Или когда кто-то включает магнитофон на запись. Я не хочу, чтобы нас подслушивали. Не хочу, чтобы частный разговор записывался. И вы тоже этого не хотите. Не хотите, если надеетесь увидеть свою дочь живой и невредимой… Ну вот, так-то лучше. И, генерал, вы уж сразу выбросите из головы всякие мысли о том, чтобы послать кого-то позвонить в полицию по другой линии, чтобы отследили мой звонок. Ровно через две минуты мы покинем место, в котором находимся. Каков будет ваш ответ? Он мне нужен прямо сейчас.

После короткой паузы Яблонски весело рассмеялся:

– Угрожаю вам, генерал? Шантажирую вас, генерал? Похищаю людей, генерал? Что за ерунда, генерал. Нет такого закона, который запрещал бы человеку убегать от жестокого убийцы. Даже если так случилось, что именно этот жестокий убийца захватил в заложницы вашу дочь. Я просто уйду и оставлю их вдвоем. Скажите мне, генерал, вы торгуетесь за жизнь вашей дочери? Неужели она стоит меньше одной пятидесятой одного процента всего, что у вас есть? Неужели любящий отец так недорого ценит ее жизнь? Она нас сейчас слышит, между прочим. Интересно, что она подумает о вас, генерал, узнав, что вы готовы пожертвовать ею ради какой-то старой пуговицы – ибо что для вас пятьдесят тысяч, как не пустяк, мелочь на побрякушки… Конечно, конечно, вы можете с ней поговорить. – Он подозвал девушку, и она вихрем пронеслась через комнату и выхватила трубку из его руки.

– Папа? Папа!.. Да, да, это я! Конечно это я. О папа, я и подумать не могла…

– Ну все, достаточно. – Яблонски положил свою большую смуглую лапу на трубку и забрал ее у девушки. – Удовлетворены, генерал Блэр Рутвен? Настоящая, не подделка? – Выслушав ответ генерала, он широко улыбнулся. – Спасибо, генерал Рутвен. Никаких гарантий мне не требуется. Слово генерала Рутвена само по себе всегда было достаточной гарантией. – Он еще послушал, и, когда заговорил снова, насмешливый огонек в его глазах, направленных на Мэри Рутвен, изобличал во лжи искренность, звучащую в его голосе: – Кроме того, вы же прекрасно понимаете, что если вы кинете меня на деньги или приведете в дом копов, то ваша дочь больше никогда с вами не заговорит… Не беспокойтесь, я приеду. У меня полно причин приехать. Пятьдесят тысяч хрустящих причин.

Он повесил трубку.

– Поднимайтесь, Толбот. У нас рандеву в высшем свете.

– Да. – Я остался сидеть на месте. – А потом вы сдадите меня полиции и получите свои пятнадцать тысяч?

– Ну да. Почему бы и нет?

– Я мог бы дать вам двадцать тысяч причин, чтобы вы этого не делали.

– Да? – Он в задумчивости осматривал меня с головы до ног. – Они при вас?

– Не говорите глупостей. Дайте мне неделю или, может…

– Яблонски-воробей в руке – вот кто я. Поднимайтесь. Похоже, вечерок нам предстоит занятный.

Он разрезал мои путы, и мы вышли на улицу через гараж. Яблонски обхватил одной рукой запястье девушки, а второй держал оружие в тридцати дюймах от моей спины. Я этого не видел, но мне и не нужно было это видеть. Я и так знал.

На улице стемнело. Ветер усиливался. Он дул с северо-запада и нес с собой острый запах моря и холодный косой дождь, который шумно хлестал по жестким веерам пальмовых листьев и, ударяясь об асфальт у наших ног, рассыпался брызгами. До парковки перед центральным корпусом, где Яблонски оставил свой «форд», было менее ста ярдов, но мы промокли насквозь, пока шли туда. На паркинге в такой дождь было пусто, но, несмотря на это, Яблонски позаботился о том, чтобы поставить машину в самый темный угол. Уж такой он человек. Он открыл переднюю правую дверцу автомобиля и встал позади нее.

– Леди, вы первая. Толбот – с другой стороны. Вы поведете. – Когда я сел за руль, он подошел и захлопнул за мной дверцу, затем забрался на заднее сиденье и закрыл свою дверь. Потом он дал мне почувствовать его маузер, сильно вдавив его мне в затылок, на тот случай, если память вдруг стала меня подводить. – На трассе поверните на юг.

Я умудрился нажать все правильные кнопки и рычаги, пересек пустынную парковку мотеля и повернул направо. Яблонски спросил у девушки:

– Дом вашего отца недалеко от трассы, так? Надо просто съехать в нужный момент?

– Да.

– Туда можно попасть другим путем? Через боковые проезды? По второстепенным дорогам?

– Да, можно поехать вокруг города и…

– Ясно. Мы поедем через город. Я понимаю, почему Толбот поехал в «Ла Контессу», и согласен с его расчетом – в радиусе пятидесяти миль от Марбл-Спрингс никому и в голову не придет его искать.

Мы ехали через город в полном молчании. Машин на улицах почти не было, и на тротуарах нельзя было насчитать и полудюжины пешеходов. В Марбл-Спрингс всего два светофора, и на обоих я поймал красный – и оба раза маузер прикасался к моему затылку. Наконец город остался позади. Тем временем дождь полил как из ведра. Потоки воды низвергались с неба и оглушительно грохотали по крыше и капоту автомобиля. Я как будто ехал под струями водопада, а дворники не были спроектированы для езды сквозь водопад. Пришлось сбросить скорость до двадцати миль в час, и все равно я становился практически слепым каждый раз, когда фары встречных машин окутывали залитое водой лобовое стекло своим мутным белым сиянием. И моя слепота становилась полной, когда о стекло и кузов плотно ударялась стена воды, взметающаяся из-под колес этих машин, шуршащих мокрыми шинами по мокрой дороге и поднимающих волну, которой гордился бы и капитан эсминца, когда они проносились мимо «форда».

Мэри Рутвен, прижавшись лбом к ветровому стеклу, вглядывалась в мрак, чередующийся со слепящим светом. Наверняка она хорошо знала дорогу, но этой ночью не узнавала ее. Большой грузовик проехал нам навстречу в самый неудачный момент, и она чуть не пропустила съезд.

– Сюда! – Она схватила меня за локоть так резко, что «форд» на мгновение занесло на обочину, пока я выравнивал курс. Краем глаза я заметил слабое свечение слева, но, когда смог остановиться, мы уже проехали ярдов на пятьдесят вперед. Дорога была слишком узкой для простого разворота, поэтому мне пришлось покрутить рулем, выполняя разворот в несколько приемов, пока мы не встали на полосу в обратном направлении. Я подъехал к интересующему нас съезду и медленно свернул на него – и была бы катастрофа, если бы я ехал хоть немного быстрее. А так я сумел затормозить всего в нескольких футах от белых ворот из шести металлических перекладин, которые остановили бы и бульдозер.

Эти ворота, как мне показалось, находились в глубине туннеля с практически плоской крышей. По левую руку тянулась высокая стена из белого известняка, не менее семи футов в высоту и длиной, пожалуй, около двадцати футов. Справа стоял небольшой коттедж привратника, выкрашенный белым цветом и с дубовой дверью, смотрящий на туннель окнами с ситцевыми занавесками. Коттедж и стену соединял слегка покатый навес. Я не смог разобрать, из чего он сделан, но меня это и не очень интересовало: я был поглощен созерцанием человека, который вышел из двери коттеджа еще прежде, чем я сумел остановить машину.

В глазах любой престарелой знатной дамы это был бы идеал водителя. Он был безупречен. Он был совершенен. Он был поэмой в бордовых тонах. Даже его блестящие высокие сапоги казались бордовыми. Широкие бриджи из ткани в продольный рубчик, застегнутый под самое горло френч, идеально сложенные под одним эполетом перчатки, даже козырек форменной фуражки – все было одного и того же идеального оттенка. Он снял фуражку. Волосы у него не были бордовыми. Они были черными, густыми, блестящими и зачесанными на пробор справа. Темные глаза на гладком смуглом лице широко расставлены, как, впрочем, и плечи. При всей бордовой поэтичности своего облика ничего общего с томным изнеженным поэтом он не имел. По размерам он не уступал мне и намного превосходил меня в том, что касается привлекательности.

Мэри Рутвен опустила стекло, и шофер, положив одну смуглую жилистую руку на край дверцы, наклонился, чтобы посмотреть на пассажира. Когда он увидел, кто внутри, его загорелое лицо осветилось широкой улыбкой, и если облегчение и радость в его глазах не были искренними, то, значит, перед нами был лучший артист из всех известных мне шоферов.

– Это и в самом деле вы, мисс Мэри. – Он говорил густым баритоном, очень благовоспитанно и с явственным английским акцентом. Когда у тебя в кармане двести восемьдесят пять миллионов, тебе ничего не стоит нанять выращенного в метрополии пастуха, который бы приглядывал за твоим табуном импортных «роллс-ройсов». – Я так рад, что вы вернулись, мэм. Как вы себя чувствуете?

– И я очень рада вернуться, Саймон. – На краткий миг ее пальцы легли поверх его ладони и сжали ее. С губ девушки сорвался то ли вздох, то ли всхлип, и она добавила: – Я в порядке. Как папа?

– Генерал сильно тревожился, мисс Мэри. Но теперь все хорошо. Меня предупредили, чтобы я вас ждал. Пойду сообщу им. – Он отодвинулся было от автомобиля, но вдруг замер, резко наклонился и заглянул внутрь салона. Его тело заметно напряглось.

– Да, это пистолет, – как ни в чем не бывало заявил Яблонски с заднего сиденья. – Просто держу его в руках, сынок, а то неудобно сидеть со стволом в кармане. Но вам это и самому известно, как я посмотрю. – (Я тоже посмотрел – и точно, на правом боку шофера что-то оттопыривало ткань костюма.) – Да и когда стоишь, оружие мешает: ужасно портит ваш наряд маленького лорда Фаунтлероя[22], не так ли? – продолжил Яблонски. – Только не вздумайте им воспользоваться. Время уже упущено. Кроме того, вы можете задеть Толбота. Вот он, за рулем сидит. За живого дают пятнадцать тысяч, и поэтому я хочу доставить его целым и невредимым.

– Не понимаю, о чем вы, сэр. – Лицо шофера потемнело, интонация едва удерживалась в рамках приличий. – Я позвоню в дом. – Он отвернулся, зашел в небольшую прихожую сразу за дубовой дверью, снял трубку телефона и нажал кнопку. В тот же миг тяжелые ворота беззвучно распахнулись, словно по собственной воле.

– Не хватает только рва и опускной решетки, – пробормотал Яблонски, когда мы возобновили движение. – А он неплохо приглядывает за своими двумястами восьмьюдесятью пятью миллионами, наш генерал. Заборы под напряжением, патрули, собаки, все остальное – так, леди?

Она не ответила. Мы проезжали мимо большого гаража на четыре машины, пристроенного к коттеджу привратника. Я не ошибся насчет «роллс-ройсов». Их там было целых два: один – песочно-коричневый, второй – голубой металлик. Нашлось там место и «кадиллаку». Ну, это только чтобы сгонять в магазин, не более того.

– Этот модник в диковинных штанах. Англичанин. Где вы откопали такую размазню? – снова заговорил Яблонски.

– Хотела бы я посмотреть, как бы вы заговорили без оружия в руке, – глухо отозвалась девушка. – Он работает у нас уже три года. Девять месяцев назад три человека в масках напали на машину, в которой сидели Кеннеди и я. Они все были вооружены. Один в результате мертв, а двое в тюрьме.

– Он еще и везунчик, – буркнул Яблонски и погрузился в молчание.

Заасфальтированная дорога к дому оказалась узкой, длинной, извилистой и густо поросшей растительностью с обеих сторон. Мелкая вечнозеленая листва виргинского дуба и седые мохнатые бороды испанского лишайника то и дело задевали крышу и боковые окна автомобиля. Внезапно заросли отступили от лучей наших фар, и им на смену пришли стратегически размещенные группы пальм. А дальше, окруженный террасой с подсыпанным снизу гравием и гранитной балюстрадой, стоял генеральский дом.

Как там выразилась девушка? Обычный семейный дом. Ага, обычный, если только в семье обычно пятьдесят человек. Он был необъятным. Старое белое, довоенного типа здание, настолько колониальное, что хоть тресни, с огромным двухэтажным портиком с колоннами, с изломанной под разными углами крышей и с таким количеством оконного стекла, что любой мойщик окон был бы обеспечен работой круглый год. Над входом висело два фонаря – два больших старинных светильника, но с мощной электрической лампочкой внутри каждого. Под фонарями стоял комитет по организации торжественного приема.

Честно говоря, никакого торжественного приема я не ожидал. Чего я ожидал где-то в подсознании, так это старомодной великосветской церемонии, когда дверь тебе открывает дворецкий и затем со всей почтительностью ведет в библиотеку, где перед жарко растопленным камином потягивает свой скотч генерал. Что, разумеется, довольно глупо с моей стороны, если задуматься. Когда человек ждет возвращения дочери из мира мертвых, то он не будет потягивать виски при ее появлении – конечно, если в этом человеке есть хоть что-то человеческое. Но шофер предупредил их. Поэтому и торжественная встреча.

Дворецкий все же присутствовал. Он спустился по ступенькам портика, вынося под проливной дождь здоровенный зонт для гольфа. Такого дворецкого мне еще никогда не доводилось видеть. Его визитка была слишком тесна ему в плечах, спине и груди – такой стиль был популярен среди гангстеров времен сухого закона, – и лицо дворецкого ничуть не помогало избавиться от этой ассоциации. Выглядел он как двоюродный брат Валентино, того охранника из зала суда, или даже как родной брат. И нос у него был точно так же сломан. Странный вкус у генерала, когда речь заходит о дворецких, особенно если сравнить с тем, какой у него шофер.

Однако дворецкий вел себя довольно вежливо. По крайней мере, мне так казалось до тех пор, пока он не увидел, кто сидит за рулем, и тогда он быстро изменил маршрут, обошел капот и сопроводил Мэри Рутвен под крышу портика, где она ринулась к отцу и обхватила его шею. Нам с Яблонски пришлось подниматься по ступенькам без зонтика. Мы промокли, однако никого это, по-видимому, не взволновало.

К этому моменту девушка оторвалась от отца, и я смог хорошенько его рассмотреть. Это был внушительного роста старик, худой, но не слишком, в серебристо-белом льняном костюме. Цвет костюма абсолютно точно совпадал с цветом его волос. У него было длинное худое морщинистое лицо линкольновского типа, однако насколько морщинистое, сказать было трудно, так как почти наполовину его скрывали роскошные белые усы и борода. Он не был похож ни на одного из тех нефтяных магнатов, которых мне доводилось видеть, но он и не должен был ни на кого походить, с его-то двумястами восьмьюдесятью пятью миллионами. Он выглядел так, как, по моему мнению, должен был выглядеть, но не выглядел судья из южного штата.

– Проходите в дом, джентльмены, – провозгласил он.

Я не был уверен, относится ли его приглашение и ко мне, помимо трех других мужчин, стоящих под крышей портика. Это казалось маловероятным, но в дом я все равно вошел, поскольку выбора у меня не было. Не только маузер Яблонски впивался мне в поясницу, но и еще один человек, выступивший из тени, держал в руке оружие. Мы прошествовали через огромный, широкий, освещенный канделябрами, с орнаментальными полами холл, а затем по коридору прошли в большую комнату. Что ж, хотя бы комнату я представлял себе верно. Это была библиотека, в ней был пышущий жаром камин и витал чуть маслянистый запах книг в кожаных переплетах, смешиваясь самым приятным образом с ароматом дорогих сигар и высокосортного скотча. Я отметил про себя, что сигары никто из присутствующих не курит. Стены в тех местах, где их не закрывали книжные полки, были зашиты панелями из полированного вяза. Кресла и диванчики обтягивала темно-золотистая кожа с бархатом, гардины тоже поблескивали золотым отливом. По полу от стены до стены растекался ковер цвета бронзы, и при достаточно сильном сквозняке его ворс закачался бы и пошел рябью, словно поле зрелой кукурузы на ветру. А так, в безветрие, ролики кресел утопали в нем почти полностью.

– Скотч, мистер… э-э-э? – обратился генерал к Яблонски.

– Яблонски. Не откажусь, генерал. Пока я стою на ногах. И пока жду.

– Ждете чего, мистер Яблонски?.. – Генерал Рутвен обладал приятным негромким голосом без особых модуляций. Ну да, имея двести восемьдесят пять миллионов баксов, совсем не обязательно кричать, чтобы тебя услышали.

– О, ну и шутник. – Яблонски говорил так же тихо и невозмутимо, как генерал. – Жду маленькую бумажку, генерал, с вашей подписью внизу. Бумажку стоимостью пятьдесят тысяч баксов.

– Разумеется. – Генерал казался слегка удивленным тем, что Яблонски счел нужным напомнить ему об их договоренности. Он подошел к каминной полке из тесаного камня, вытащил желтый чек из-под пресс-папье. – Все готово, осталось только заполнить имя получателя. – Мне показалось, что легкая улыбка коснулась его губ, но из-за всей этой растительности у него на лице я не был в этом уверен на сто процентов. – И вы можете не беспокоиться о том, что я позвоню в банк и распоряжусь, чтобы чек не приняли. Так я дела не веду.

– Я знаю, генерал.

– И моя дочь стоит для меня бесконечно больше этой суммы. Я должен поблагодарить вас, сэр, за то, что вы вернули ее мне.

– Ага. – Яблонски взял чек, бросил на него короткий взгляд, затем посмотрел на генерала. В его глазах светился вопрос. – У вас ручка соскользнула, генерал, – протянул он медленно. – Я просил пятьдесят тысяч. Тут у вас написано: семьдесят.

– Верно. – Рутвен склонил голову и оглянулся на меня. – Я предлагал десять тысяч долларов за информацию об этом человеке. Также я чувствую себя обязанным уплатить те пять тысяч, что предлагала в награду полиция. Так гораздо проще – выписать один чек на общую сумму одному человеку, вы согласны?

– А еще пять тысяч?

– Это за ваши хлопоты, а еще за удовольствие собственноручно передать этого человека властям. – (И опять я не мог с уверенностью сказать, улыбается он под усами или нет.) – Я в состоянии позволить себе эти маленькие капризы, знаете ли.

– Я счастлив доставить вам удовольствие, генерал. Ну тогда я пойду. Вы точно справитесь с этим парнем? Он крепкий, быстрый и чертовски ловкий.

– У меня есть люди, которые с ним справятся. – Было ясно, что генерал говорит не о дворецком и не о другом лакее, без униформы, который маячил на заднем плане. Генерал нажал кнопку звонка и, когда в дверях появился еще кто-то из прислуги, сказал: – Будьте так добры, Флетчер, попросите мистера Вайланда и мистера Ройала присоединиться к нам.

– Генерал, почему вы сами их не пригласите? – По моему разумению в нашей тесной компании я был центральной фигурой, а ко мне никто так и не обратился, поэтому я сам решил, что настало время и мне что-нибудь сказать. Я наклонился к сосуду с искусственными цветами на столике у камина и вытащил из листвы микрофон. – Эта комната прослушивается. Ставлю сто к одному, что ваши друзья слышали каждое слово, сказанное здесь. Для миллионера и человека с высоким положением в обществе у вас довольно странные обычаи. – Я смолк и посмотрел на трио, возникшее в дверном проеме. – И еще более странные друзья.

Но это было не очень точное заявление. Первый вошедший человек выглядел совершенно как у себя дома в этой шикарной обстановке. Он был среднего роста, среднего телосложения, одет в превосходно скроенный смокинг и с длинной, что твоя рука, сигарой во рту. Так вот откуда взялся запах дорогого табака, который я почувствовал сразу, как вошел в библиотеку. Он недавно разменял шестой десяток, черные волосы были тронуты проседью только на висках, а аккуратные усики оставались иссиня-черными. На гладком, сильно загорелом лице не было ни морщинки. В целом он прекрасно подошел бы на роль руководителя высшего звена в каком-нибудь голливудском фильме, лощеного, импозантного и до некоторой степени компетентного. Только на близком расстоянии, когда можно разглядеть глаза и особый склад черт лица, становилось понятно, что в нем скрыта жесткость – и психологическая, и физическая, и такая жестокость, которую не увидишь на съемочной площадке. За таким надо следить в оба.

А вот второй человек смотрелся в доме генерала уже не столь уместно, как первый. Трудно было определить, какое именно качество отвечало за эту его неуместность. Одет он был в серый костюм из мягкой фланели, белую рубашку и серый галстук того же оттенка, что и костюм. Роста он был чуть ниже среднего, в плечах широкий, с бледным лицом и гладко зализанными волосами почти того же цвета, что у Мэри Рутвен. Надо было присматриваться снова и снова, чтобы понять, что чужеродным его делало не то, что в нем было, а то, чего не было. Лицо второго не выражало ни единой эмоции. Его глаза были абсолютно пустыми. Ничего подобного я в жизни не встречал.

Что же касается человека, замыкавшего эту троицу, то «странный» – слишком мягкий для него эпитет. Его присутствие в библиотеке генерала было столь же органичным, как присутствие Моцарта в рок-н-ролльном клубе. Ему было всего двадцать один или двадцать два года, он был длинным, тощим, с мертвенно-бледным лицом и угольно-черными глазами. Глаза эти блуждали, не останавливаясь ни на миг, они беспокойно перескакивали с предмета на предмет, словно неподвижность причиняла им боль, бегали между лицами, словно осенним вечером блуждающие болотные огни. Я не заметил, во что он одет, я видел только его лицо. Лицо ширяльщика, лицо торчка, лицо наркомана с давней и сильной зависимостью. Отбери у него на двадцать четыре часа его белый порошок, и он будет орать что есть мочи так, словно его терзают все дьяволы ада.

– Проходите, мистер Вайланд. – Генерал обращался к человеку с сигарой, и я уже в десятый раз пожалел, что лицо Рутвена почти не читается. Затем он указал на меня. – Это Толбот. Тот беглый преступник, которого разыскивает полиция. А это мистер Яблонски, который привез его к нам.

– Приятно познакомиться, мистер Яблонски. – Вайланд дружески улыбнулся и протянул руку. – Я главный инженер-технолог в компании генерала. – Ну разумеется. Если он инженер-технолог, то я президент Соединенных Штатов. Вайланд кивнул на человека в сером костюме. – Знакомьтесь: мистер Ройал, мистер Яблонски.

– Мистер Яблонски! Мистер Яблонски! – Высокий худой парень с беспокойным взглядом не произнес эти слова, он их прошипел. Его рука нырнула под лацкан куртки, и я должен признать, что действовал он стремительно. Оружие дрожало в его руках. Он выругался – три непечатных слова одно за другим, и глаза его были стеклянными и безумными. – Два года я этого ждал… Проклятье, Ройал! Что это вы?..

– С нами молодая леди, Ларри.

Я мог бы поклясться, что рука Ройала ни на мгновение не скрывалась под отворотом пиджака, однако в его пальцах вдруг появился тусклый металлический предмет, который ни с чем не спутаешь. Дуло резко опустилось на запястье Ларри, и оружие парня с лязгом ударилось о покрытый медью столик. Такой ловкости рук я еще никогда не видывал.

– Мы знаем, кто такой мистер Яблонски, – продолжил Ройал. Говорил он на удивление музыкальным и мягким голосом. – По крайней мере, знаем мы с Ларри. Не так ли, Ларри? Однажды Ларри пришлось провести за решеткой полгода по статье о наркотиках. И посадил его Яблонски.

– Яблонски посадил… – начал было генерал.

– Да, Яблонски. – Ройал улыбнулся и кивнул на великана в зеленой куртке. – Детектив-лейтенант Герман Яблонски, полиция Нью-Йорка.

Повисла долгая пауза. Она тянулась и тянулась. Такие паузы еще называют зловещими. Меня она не слишком пугала, мне и без того грозила виселица. Первым нарушил тишину генерал, и его лицо и тон были ледяными и жесткими, когда он обратился к человеку в смокинге:

– Как вы можете объяснить это возмутительное поведение, Вайланд? Вы приводите в дом человека, который, по-видимому, не только страдает наркотической зависимостью и носит при себе оружие, но еще и отбывал тюремное заключение. Что касается присутствия здесь офицера полиции, может, кто-нибудь соблаговолит сообщить мне…

– Остыньте, генерал. Можете не ломать комедию. – А это заговорил Ройал. Голос его был, как и раньше, мягким и умиротворяющим, в котором невероятным образом не слышалось даже намека на дерзость. – Я не совсем точно выразился. Надо было сказать «бывший детектив-лейтенант». В свое время был звездой всего ФБР. Сначала занимался наркотиками, потом убийствами. За ним числится больше арестов и больше обвинительных приговоров по этим арестам, чем за кем-либо еще в полиции северных штатов. Но в какой-то момент вы оступились, не так ли, Яблонски?

Яблонски ничего не сказал, и на его лице ничего не отразилось, но это не означало, что мозг его не работал сейчас на всю катушку. Вот, например, на моем лице ничего не отражалось, а мой мозг точно работал на всю катушку. Я лихорадочно соображал, как бы мне отсюда убраться. Слуги исчезли по мановению руки генерала, и на мгновение показалось, что обо мне забыли. И я как бы невзначай повернул голову. Я ошибался – в библиотеке был некто, кто не забыл обо мне. Валентино, мой знакомец по залу суда, стоял в коридоре, почти у самой двери в библиотеку, и то внимание, которое он мне уделял, с лихвой возмещало недостаток внимания, который я ощущал со стороны остальных присутствующих. Мне доставил удовольствие тот факт, что его правая рука висит на перевязи. Большой палец левой руки он засунул в боковой карман пиджака, и, хотя это мог быть палец крупных размеров, все равно он не мог быть настолько крупным, чтобы так сильно оттопыривать карман. Вот бы Валентино обрадовался, увидев, как я пытаюсь сбежать.

– Яблонски был центральной фигурой в самом крупном скандале, разразившемся в нью-йоркской полиции после войны, – рассказывал Ройал. – Внезапно стали происходить убийства – убийства важных людей – в его округе, и Яблонски не смог раскрыть ни одного из них. Все знали, что за этими убийствами стоит банда рэкетиров. Все, кроме Яблонски. Он знал лишь то, что получает по десять штук за то, что ищет убийц где угодно, только не там, где надо. Однако оказалось, что внутри Бюро у него врагов еще больше, чем вне его, и они его прижали. Было это восемнадцать месяцев назад, и целую неделю все заголовки были посвящены ему. Вы не помните, мистер Вайланд?

– Теперь я вспомнил, – кивнул Вайланд. – Шестьдесят тысяч было припрятано, и не удалось найти ни цента. Три года ему тогда дали, верно?

– Да, и через полтора года мы видим его на свободе, – закончил Ройал. – Вы через стену перепрыгнули, Яблонски?

– Освобожден за примерное поведение, – спокойно пояснил Яблонски. – Теперь я снова респектабельный гражданин. Чего о вас никак не скажешь, Ройал. Генерал, вы пользуетесь услугами этого человека?

– От меня ускользает смысл вашего…

– Потому что если да, то вам придется заплатить на сто баксов больше, чем вы рассчитываете. Сто баксов – столько берет со своих клиентов Ройал сверх тарифа, за покупку венка на могилу жертвы. Шикарного венка. Или цена выросла, Ройал? И за кем вы сейчас охотитесь?

Никто ничего не говорил. Все взоры были прикованы к Яблонски.

– Генерал, присутствующий здесь Ройал известен полиции половины штатов. Пока его никто ни на чем не поймал, но о нем все известно. В Штатах он – средство номер один для удаления, но не пятен, а людей. Работает по найму и берет дорого, но так как он мастер в своем деле и работает чисто, без последствий, то на его услуги огромный спрос со стороны самых разных людей, о каких даже не помыслишь такого. И это не только потому, что Ройал всегда выполняет заказ, но и потому, что он никогда не причинит вреда человеку, который его нанимал, – такое уж у него правило. Огромное число людей спят гораздо спокойнее, генерал, только потому, что знают: Ройал внес их имена в список неприкасаемых. – Ладонью размером с лопату Яблонски поскреб щетину на подбородке. – Интересно, за кем он сейчас гоняется, а, генерал? Не за вами ли, как думаете?

Впервые генерал явным образом выказал свои эмоции. Даже пышная генеральская борода и усы не могли скрыть того, как сузились его глаза, как сжался рот, как отлила краска с его лица. Он медленно облизнул губы и посмотрел на Вайланда:

– Вам что-нибудь об этом известно? Сколько тут правды…

– Яблонски просто болтает, что ему на ум взбредет, – перебил его Вайланд. – Пусть их уведут в другую комнату, генерал. Нам надо поговорить.

Рутвен, по-прежнему бледный, кивнул, и Вайланд глянул на Ройала. Ройал улыбнулся и без всякого выражения сказал:

– Так, вы двое, на выход. Яблонски, оружие оставьте здесь.

– А если не оставлю?

– Вы еще не обналичили чек, – намекнул на последствия Ройал.

Яблонски положил свой маузер на стол. В руке у Ройала оружия сейчас не было. Это было бы совершенно излишним, учитывая ту скорость, с которой он извлекал его из кармана. Торчок Ларри подошел ко мне сзади и воткнул свой пистолет мне в почку с такой силой, что я крякнул от боли. Никто ничего не сказал, поэтому я предупредил парня:

– Еще раз так сделаешь, нарик несчастный, и дантисту придется целый день чинить твою челюсть.

И он сделал так еще раз, в два раза больнее, чем в первый раз, и, когда я развернулся, он успел опередить меня и врезал мне дулом пистолета по лицу, рассадив мне скулу. Потом он отошел на четыре шага и направил пистолет мне в живот. Его безумные глаза прыгали туда-сюда, а злая улыбка на лице приглашала наброситься на него. Я утер кровь со щеки, повернулся и вышел из библиотеки.

Валентино ждал меня с оружием в руке и тяжелыми ботинками на ногах. К тому моменту, когда Ройал не торопясь появился в коридоре, закрыл за собой дверь и одним словом остановил Валентино, я не мог ходить. С моей ногой все в порядке, она служила мне верой и правдой много лет, но она не из дуба, а ботинки Валентино были с металлическими носками. Просто вечерок у меня выдался не самый удачный. Яблонски помог мне встать с пола и доковылять до соседнего помещения. Я остановился в дверях, оглянулся на ухмыляющегося Валентино, потом на Ларри и записал их имена в свою маленькую черную книгу.

В том помещении мы провели, должно быть, около десяти минут. Мы с Яблонски сидели, наркоман метался из угла в угол с пистолетом в руке и надеялся, что я хотя бы бровью шевельну, Ройал стоял, небрежно опершись о стол. Никто не произнес ни слова. Наконец появился дворецкий и объявил, что генерал хочет нас видеть. Мы все двинулись обратно. Валентино все еще околачивался в коридоре, но до библиотеки я добрался без происшествий. Может, он повредил пальцы ноги, но я предполагал, что причина была в ином: Ройал один раз уже сказал ему оставить меня в покое, а повторять кому-либо что-то дважды Ройалу не было нужды.

За время нашего отсутствия атмосфера в библиотеке заметно изменилась. Девушка, опустив голову, сидела на табурете перед камином, и на ее косах цвета соломы играли отблески огня, зато Вайланд и генерал выглядели довольными, спокойными и расслабленными, а генерал даже улыбался. На журнальном столике лежало несколько газет, и я кисло подумал, уж не они ли, с их большими черными заголовками «Разыскиваемый убийца застрелил констебля, ранил шерифа» и моими далеко не самыми удачными фотографиями, так позитивно повлияли на их настроение. Словно подчеркивая перемену атмосферы, лакей внес в библиотеку поднос, на котором стояли бокалы, графин и сифон с содовой. Лакей был молодым человеком, но передвигался он так, будто ноги его были налиты свинцом, а поднос опустил на стол с таким трудом, что казалось, трещат всего его суставы. Да и цвет лица у него был неважным. Я отвернулся, потом снова глянул на него и как можно равнодушнее вновь отвел взгляд в сторону, надеясь, что на моем лице не отразилось то знание, которое только что меня озарило.

Они, видимо, читали все положенные учебники по этикету – и лакей, и дворецкий точно знали, что делать. Лакей внес напитки, дворецкий обошел с ними присутствующих. Девушке он налил шерри, каждому из четырех мужчин виски (нарика демонстративно обошли) и наконец встал передо мной. Мой взгляд прошествовал от его волосатых запястий до сломанного носа и затем перескочил на генерала, стоявшего позади. Генерал кивнул, поэтому я снова посмотрел на серебряный поднос. Гордость говорила «нет», волшебный аромат янтарной жидкости, которая изливалась из толстостенного трехгранного графина, говорил «да», и, поскольку мою гордость сильно подтачивали голод, мокрая одежда и недавние побои, в этом раунде победил аромат. Я принял бокал и посмотрел поверх него на генерала:

– Последняя выпивка осужденного, так, генерал?

– Пока не осужденного. – Он поднял свой бокал. – Ваше здоровье, Толбот.

– Очень остроумно, – фыркнул я. – Как это принято тут, во Флориде, а, генерал? Привязывают тебя к ведру с цианидом или просто поджаривают на электрическом стуле?

– Ваше здоровье, – повторил он. – Вы не осуждены, и, возможно, вас никогда не осудят. У меня есть к вам одно предложение, Толбот.

Я осторожно опустился в кресло. Похоже, ботинок Валентино повредил какой-то нерв у меня в ноге: одна мышца в бедре неконтролируемо подрагивала. Я махнул в сторону газет на журнальном столике:

– Как я понимаю, генерал, на сегодняшнюю прессу вы уже взглянули. И полагаю, что вы знаете обо всем, что произошло сегодня и что указано в моем досье. Какого рода предложение человек вроде вас может сделать человеку вроде меня?

– Очень привлекательное. – Мне показалось, будто его высокие скулы слегка порозовели, но говорил генерал достаточно ровно. – В обмен на маленькую услугу, которую вы могли бы выполнить для меня, я предлагаю вам жизнь.

– Хорошее предложение. А какова природа той маленькой услуги, генерал?

– К сожалению, в данный момент я не вправе вам об этом рассказывать. Возможно, через… тридцать шесть часов, как вы считаете, Вайланд?

– Да, к тому времени мы уже будем знать, – согласился Вайланд. С каждой минутой он все менее и менее походил на инженера, которым назвался. Он пыхнул своей «Короной» и посмотрел на меня. – Так вы принимаете предложение генерала?

– Что за глупый вопрос! Как будто у меня есть выбор. Когда я выполню то, что вам нужно, что потом?

– Вам предоставят документы и паспорт и отправят в одну южноамериканскую страну, где вам нечего будет бояться, – ответил генерал. – У меня есть связи.

Черта с два мне обеспечат документы и перелет в Южную Америку. Скорее я получу пару бетонных сапог и вертикальный заплыв на дно Мексиканского залива.

– А если я не соглашусь, то, само собой…

– Если вы не согласитесь, они все разом проникнутся острым чувством гражданской ответственности и сдадут вас копам, – с ироничной усмешкой вставил Яблонски. – Вся эта схема очень дурно пахнет. Зачем вы понадобились генералу? Он же может нанять любого человека на целом континенте. Особенно странно то, что он нанимает убийцу в бегах. Какая от этого убийцы может быть польза? Почему генерал готов помогать преступнику скрыться от правосудия? – Он задумчиво отпил из своего бокала. – Генерал Блэр Рутвен, оплот морали в высшем свете Новой Англии, самый известный и самый высоконравственный благодетель после Рокфеллеров… Определенно, это крайне дурно пахнет. Вы забрели в темные мутные воды, генерал. Очень темные, очень мутные. И вы в них уже по самую шею. Бог знает, что за ставки у вас в этой игре. Должно быть, просто фантастические. – Он потряс головой. – Нет, ни за что бы такому не поверил.

– Никогда в жизни я, сознательно или по доброй воле, не совершил ничего бесчестного, – размеренно отчеканил генерал.

– О боже! – выпалил Яблонски. Несколько секунд он молча сидел, потом внезапно заявил: – Что ж, благодарю за выпивку, генерал. Связались с чертом – пеняйте на себя. А я забираю свою шляпу и чек и откланиваюсь. Пенсионный фонд Яблонски навечно у вас в долгу.

Я не видел, кто подал сигнал, но, скорее всего, это был Вайланд. И опять я не отследил, как Ройал доставал оружие. Оно просто появилось в его руке. Яблонски тоже его увидел. Это был крошечный, очень плоский автоматический пистолет с коротким тупым дулом, еще меньше, чем «лилипут», который отобрал у меня шериф. Но вероятно, Ройал обладал зоркостью и меткостью охотника на белок, а большего и не требовалось: огромная дыра в сердце, проделанная тяжелым кольтом, не сделает тебя более мертвым, чем малюсенькое отверстие от пули двадцать второго калибра.

Яблонски внимательно посмотрел на пистолет.

– Генерал, вы бы хотели, чтобы я остался?

– Уберите этот чертов пистолет! – рявкнул генерал. – Яблонски на нашей стороне. По крайней мере, я надеюсь, что так и будет. Да, я бы просил вас остаться. Но никто не принудит вас задержаться, если вы не захотите.

– А с какой это стати я вдруг захотел бы остаться? – поинтересовался Яблонски, обращаясь к компании в целом. – Может ли быть такое, что генерал, ни разу в жизни не совершивший бесчестного поступка, собирается помешать выплате по этому чеку? А может, собирается попросту порвать его?

Генерал вдруг отвел взгляд, невольно подтверждая верность догадки Яблонски, но тут вкрадчиво заговорил Вайланд:

– Это всего лишь на пару дней, Яблонски, самое большее на три. В конце концов, вы же получаете огромную сумму, сделав довольно мало. Все, чего мы от вас хотим, – это покараулить Толбота, пока он не сделает того, что нам нужно.

Яблонски медленно кивнул.

– Я понял. Ройал не снизойдет до того, чтобы быть охранником, ведь он решает проблемы куда более радикальным способом. Тот головорез в коридоре, дворецкий, наш юный друг Ларри – всех их Толбот съест на завтрак и не подавится. Должно быть, он вам действительно очень нужен?

– Мы в нем нуждаемся, – обтекаемо ответил Вайланд. – И, как следует из рассказа мисс Рутвен и из того, что о вас знает Ройал, вы с Толботом справитесь. А деньги ваши в безопасности.

– Ага. И еще скажите мне: я – пленник, караулящий пленника, или я свободен в своих передвижениях?

– Вы же слышали, что сказал генерал, – ответил Вайланд. – Вы свободный человек. Но если вы и вправду решите выйти прогуляться, сначала убедитесь, что пленник заперт или связан так, что не сумеет сбежать.

– Охранная работенка на семьдесят тысяч, надо же, – мрачно пробормотал Яблонски. – Ладно, за него не волнуйтесь, он никуда не денется, как золото из Форт-Нокса. – Я подметил, как Ройал и Вайланд обменялись быстрыми взглядами, а Яблонски продолжил: – Но я немного переживаю насчет семидесяти тысяч. Ведь если станет известно, что Толбот здесь, я ничего не получу. То есть получу, но не семьдесят штук, а десять лет, с учетом моего прошлого, за препятствование работе полиции и за помощь убийце в бегах. – Он испытующе смотрел на генерала и Вайланда. – Какие у меня есть гарантии, что никто в этом доме не станет болтать лишнего?

– Никто не станет болтать, – коротко ответил Вайланд.

– Тот шофер – он живет в коттедже у ворот? – спросил Яблонски.

– Да, – с задумчивым видом ответил Вайланд. – Может, и вправду это неплохая идея – избавиться от…

– Нет! – яростно воскликнула девушка. Она вскочила на ноги и встала, сжимая кулаки.

– Ни в коем случае, – тихо сказал генерал. – Кеннеди остается с нами. Мы слишком многим ему обязаны.

Темные глаза Вайланда сузились на мгновение, и он посмотрел на генерала. Но на невысказанный вопрос ответил не генерал, а его дочь.

– Саймон никому не расскажет, – произнесла она отрешенно и двинулась к двери. – Я пойду поговорю с ним.

– Саймон, вот как? – Вайланд провел ногтем большого пальца по кончику своих усов и оглядел ее оценивающе. – Саймон Кеннеди, шофер и помощник на все руки.

Не дойдя до двери, девушка вернулась, встала перед Вайландом и посмотрела на него твердо и устало. За ее расправленными плечами отчетливо рисовались все пятнадцать поколений вплоть до самого «Мэйфлауэра», и в ее осанке был виден каждый из двухсот восьмидесяти пяти миллионов баксов. Она отчетливо произнесла:

– Я считаю вас самым отвратительным человеком в мире, – и вышла из библиотеки, закрыв за собой дверь.

– Моя дочь переутомилась, – заторопился с оправданиями генерал. – Она…

– Пустяки, генерал. – Голос Вайланда звучал по-прежнему учтиво, но он и сам выглядел довольно утомленным. – Ройал, не могли бы вы показать Яблонски и Толботу их спальни? Восточный конец нового крыла – комнаты как раз готовят.

Ройал кивнул, но Яблонски поднял ладонь:

– Та работа, которую Толбот будет для вас выполнять… она будет в этом доме?

Генерал Рутвен оглянулся на Вайланда, потом покачал головой.

– Тогда где? – требовал ответа Яблонски. – Если этого парня вывезут отсюда и кто-то заметит его в радиусе до сотни миль, то все, нам крышка. И плакали мои денежки. По-моему, у меня есть право на некоторые заверения на этот счет, генерал.

Опять генерал и Вайланд обменялись быстрыми взглядами, опять едва заметный кивок со стороны Вайланда.

– Пожалуй, это мы можем вам сказать, – ответил генерал. – Работу надо выполнить на X–13 – на моей буровой в заливе. – Он слабо улыбнулся под пышными усами. – До нее пятнадцать миль по суше и потом еще по морю прилично. Никаких случайных прохожих там не будет, мистер Яблонски.

Яблонски кивнул, словно на текущий момент был удовлетворен этим ответом, и больше ничего не сказал. Я смотрел в пол. Я не смел поднять глаза. Ройал негромко обронил:

– Пойдемте.

Я допил виски и встал. Тяжелая дверь из библиотеки открывалась в коридор, и Ройал, с оружием в руке, встал по одну сторону прохода, пропуская меня первым. Ему следовало быть умнее. А может, его обманула моя хромота. Людям кажется, что хромота замедляет меня, но это не так.

Валентино исчез. Я вышел в дверь, чуть сбавил шаг и отступил вбок, словно дожидаясь, когда Ройал обгонит меня и пойдет вперед, показывая дорогу, но в следующий миг рывком развернулся и впечатал подошву правого ботинка в створку двери со всей скоростью и силой, какие во мне только имелись.

Ройал оказался ровнехонько между дверью и косяком. Если бы в самом узком месте находилась его голова, то ему пришел бы конец. Но там было его плечо, и все равно сила удара была такова, что он взревел от боли, а пистолет вылетел из его руки и, вращаясь, приземлился в паре ярдов дальше по коридору. Я рванулся за ним, ухватил за ствол и, услышав за спиной быстрые шаги, повернулся, еще не успев выпрямиться. Рукоятка пистолета угодила летящему на меня Ройалу куда-то в лицо, я не знал точно куда, однако звук был такой, будто четырехфунтовый топор вонзился в ствол сосны. Он потерял сознание прежде, чем свалиться на меня, но он на меня свалился. Топор не остановит падающую сосну. Мне потребовалась всего пара секунд, чтобы спихнуть с себя Ройала и перехватить пистолет за рукоятку, но для человека вроде Яблонски две секунды – это всегда достаточно и даже более чем достаточно.

Ногой он ударил по моей руке с пистолетом, и тот упал в двадцати футах от меня. Я бросился в ноги Яблонски, но он отскочил в сторону со скоростью боксера в наилегчайшем весе, поднял одно колено и отправил меня в полет в сторону двери. А потом уже было слишком поздно, потому что он взял в руку маузер и направил его мне между глаз.

Я медленно вскарабкался на ноги, больше не пытаясь ничего выкинуть. Генерал и Вайланд (Вайланд с оружием в руке) поспешили к открытой двери, но успокоились, как только увидели, что Яблонски держит меня на мушке. Вайланд нагнулся и помог застонавшему Ройалу приподняться. Над левым глазом Ройала теперь зиял глубокий порез, а завтра там будет фингал размером с утиное яйцо. Спустя полминуты он затряс головой, чтобы разогнать в ней туман, утер тыльной стороной ладони кровь и стал медленно оглядываться вокруг себя. Наконец он встретился взглядом со мной. Я ошибался. Я думал, что у него самые невыразительные, самые пустые глаза на свете, но я ошибался. Сейчас я заглянул в самую их глубину, и оттуда пахнуло влажной, только что насыпанной землей на свежей могиле.

– Да, джентльмены, теперь я вижу, что без меня вы не справитесь, – весело заметил Яблонски. – Никогда не думал, что кто-то может проделать нечто подобное с Ройалом и остаться в живых. Но век живи – век учись, как говорится. – Его большая ладонь нырнула в боковой карман куртки и выудила оттуда пару наручников из очень тонкого металла. – Сувенир со старой работы, – пояснил он извиняющимся тоном. – А не найдется ли в доме еще одна пара и какая-нибудь проволока или цепь?

– Это можно устроить, – машинально ответил Вайланд. Он все еще не мог поверить тому, что только что случилось с его неуязвимым и непогрешимым наемным убийцей.

– Отлично. – Яблонски широко улыбнулся Ройалу. – Сегодня можете не запирать дверь спальни. Я присмотрю за тем, чтобы Толбот вам больше не докучал.

Ройал перевел свой тихий злой взгляд с моего лица на Яблонски, и, насколько я мог видеть, выражение его лица не изменилось. Вполне вероятно, что Ройал начал подумывать о сдвоенной могиле.

Во главе с дворецким мы поднялись на второй этаж и по длинному узкому коридору прошли в дальний конец необъятного дома. Вынув ключ из кармана, дворецкий отпер дверь и впустил нас внутрь. Это была просто спальня – мебели немного, но вся дорогая, с раковиной в одном углу и современной кроватью из красного дерева по центру стены справа. Дверь в левой стене вела в смежную спальню. Дворецкий достал второй ключ из кармана и отпер и эту дверь. Открывшаяся нашему взору комната была зеркальным отражением первой, за тем исключением, что тут кровать была старомодной сварной конструкцией из железных реек. Казалось, что ее сделали из обрезков, что остались после строительства железнодорожного моста, и выглядела она очень прочной. Видимо, предназначалась она мне.

Мы вернулись обратно в первую спальню. Яблонски вытянул руку:

– Ключи, пожалуйста.

Дворецкий заколебался в нерешительности, уставился молча на него, но потом пожал плечами, отдал ключи и повернулся, чтобы уходить. Яблонски произнес ласково ему в спину:

– У меня в руке маузер, приятель. Хотите, чтобы он выстрелил вам в голову пару-тройку раз?

– Боюсь, я вас не понимаю, сэр.

– Сэр, вот как? Отлично. Я и не подозревал, что в Алькатрасе есть учебные пособия для будущих дворецких. Третий ключ мне тоже нужен. Тот, который ведет из комнаты Толбота в коридор.

Дворецкий с хмурым видом отдал последний ключ и ушел. Какой бы учебник о ремесле дворецких он ни читал, главу о том, как закрывать двери за собой, он явно пропустил. К счастью, дверь была прочной и выдержала. Яблонски усмехнулся, запер дверь с нарочитым щелчком, затянул занавески, быстро проверил, нет ли в стенах смотровых глазков, и вернулся к тому месту, где стоял я. Пять или шесть раз он ударил массивным кулаком по массивной ладони, пнул стену и опрокинул кресло с такой силой, что содрогнулись стены. Потом он сказал не слишком громко и не слишком тихо:

– Поднимайся, когда сумеешь, приятель. Это тебе небольшое предупреждение. Скажем так: чтобы ты больше не выкидывал шуточек вроде той, что сыграл в коридоре с Ройалом. Только попробуй хотя бы пальцем двинуть – и тебе покажется, что на тебя свалился небоскреб «Крайслер».

Я не двинул ни единым пальцем. Как и Яблонски. В комнате стояла полная тишина. Мы прислушивались изо всех сил. А в коридоре тишина не была такой полной. Дворецкий, со своим плоскостопием и гнусавым придыханием из-за сломанного носа, совершенно не подходил на роль последнего из могикан, и толстый ковер смог заглушить его скрипучие шаги, только когда он отошел от двери на добрых двадцать футов.

Яблонски извлек из кармана маленький ключик, беззвучно отомкнул наручники, убрал их к себе в карман и пожал мне руку так, словно намерен был сломать все мои пальцы до единого. И ощущения у меня были примерно такие же – словно он мне все пальцы переломал. Тем не менее моя ухмылка была столь же широкой и сияющей, как и у него. Мы закурили и, вооружившись зубочистками, принялись обследовать обе комнаты. Мы искали жучки и подслушивающие устройства.

Их там было полно.

Раньше я уже слышал об этих морских буровых установках. Одну из них мне даже описывал человек, который их проектировал. Но вживую я их никогда не видел и только теперь, увидев, понял, что мое представление о них ограничивалось способностью моего воображения облекать плотью голые кости фактов и данных.

Я смотрел на буровую X–13 и не мог поверить тому, что видел.

Она была невообразимых размеров. Угловатая и нескладная, она не походила ни на одну из конструкций, которые мне доводилось лицезреть. А главное – она была не от мира сего, эта причудливая комбинация головокружительных идей Жюля Верна и самых смелых фантастических романов о межпланетных путешествиях.

На первый взгляд в быстро скользящих лоскутах неяркого света звезд она выглядела как лес огромных фабричных труб, торчащих из моря. Примерно на уровне в полвысоты все эти трубы объединялись толстой массивной плитой, через края которой они проходили. А справа, построенная на самой оконечности плиты и тянущаяся высоко в небо, загадочная и хрупкая, вся словно сотканная из ажурной паутины балочных ферм, в два раза выше труб и ярко очерченная на фоне темного неба ярмарочной гирляндой белых и цветных сигнальных ламп и рабочего освещения, стояла собственно буровая вышка.

Я не отношусь к тем людям, которые щиплют себя всякий раз, когда надо убедиться в том, что они находятся в реальном мире. Но если бы я был из их числа, то этот момент был самым подходящим для того, чтобы ущипнуть себя. При виде того, как эта несуразная марсианская конструкция неожиданно взмывает из моря под самые небеса, даже самые закоренелые выпивохи мира поклялись бы не брать больше в рот ни капли.

Трубы, как мне было известно, являлись массивными пустотелыми металлическими опорами невероятной прочности. Каждая из них выдержала бы вес в несколько сот тонн, а на этой буровой установке я насчитал их четырнадцать, по семь с каждой стороны, причем внешние пары опор разделяло не менее четырехсот футов. И что самое поразительное, эта огромная буровая была мобильной. Ее притащили сюда на буксире, опустив плиту на воду и подняв опоры почти до верха буровой вышки. Когда она оказалась в нужном месте, опоры опять опустили, так что они встали на морское дно, а затем вся необъятная плита вместе с вышкой, общей массой в четыре или пять тысяч тонн, стараниями мощных двигателей оторвалась от водной поверхности и, обтекаемая водой, поползла по опорам верх, пока не достигла безопасной высоты, где не страшны даже самые высокие штормовые валы Мексиканского залива.

Все это я знал, однако знать и видеть – это совсем не одно и то же.

Меня кто-то тронул за плечо, и я подпрыгнул от неожиданности. Я совсем позабыл, где нахожусь и зачем.

– Ну, что вы думаете о ней, мистер Толбот? – Это был капитан. – Нравится, а?

– Да. Симпатичная. Интересно, во сколько обошлась эта милая игрушка. Что-нибудь слышали?

– Четыре миллиона долларов. – Займис пожал плечами. – Или четыре с половиной.

– Неплохая инвестиция, – признал я. – Четыре миллиона долларов.

– Восемь, – поправил меня Займис. – Человек не может просто взять и начать бурить. Сначала ему нужно купить участок грунта под водой, пять тысяч акров, это три миллиона долларов. Потом надо бурить скважину – глубиной всего одну милю. Ну, может быть, две. Это обойдется в три четверти миллиона. Если ему повезет.

Восемь миллионов долларов. И это даже не инвестиция. Это игра. Геологи могли ошибиться – они вообще чаще ошибаются, чем оказываются правы. Генерал Блэр Рутвен, человек, готовый выбросить восемь миллионов на ветер. За какой колоссальный выигрыш борется такой человек, как он, с такой репутацией, как у него, если ради этого выигрыша он даже был готов – а он со всей очевидностью был готов – преступить закон? Ответить на этот вопрос можно было только одним способом. Я поежился и обернулся к Займису:

– Вы можете подойти к ней близко? Совсем близко?

– Хоть вплотную. – Он указал на ближайшую к нам сторону необъятной конструкции. – Вы заметили то судно, пришвартованное вдоль буровой установки?

Я не заметил, но после его подсказки различил вытянутый темный силуэт длиной, пожалуй, футов двести пятьдесят, который на фоне массивной буровой казался крошечным – кончики мачт едва дотягивались до середины расстояния от воды до поперечной плиты. Я оглянулся на Займиса:

– Оно сильно спутает нам карты, Джон?

– В смысле – не помешает ли нам оно? Нет. Мы сделаем широкий круг и зайдем с юга.

Он коснулся руля, и «Матапан» лег на левый борт, намереваясь обойти буровую X–13 с южной стороны. Если бы шхуна пошла по северному полукругу, то попала бы под лучи прожекторов, освещающих большую рабочую площадку вокруг вышки. Даже на расстоянии мили мы отчетливо видели людей, снующих вокруг вышки, и через потемневшее водное пространство до нас доносилось приглушенное гудение могучих механизмов, чего-то вроде дизельных компрессоров. Ну хоть что-то сыграло нам на руку: я не подумал о том, что работа на этих передвижных буровых установках ведется круглые сутки, но, по крайней мере, производимый этими работами шум заглушит гортанный шепот двигателей «Матапана».

Шхуну стало беспорядочно качать на волнах. Мы шли на юго-запад, принимая правым бортом ту длинную, все более крупную зыбь, и вода уже нет-нет да и захлестывала палубу. Брызги долетали и до меня. Я присел на корточки возле руля, натянул на себя брезент, затянулся последней сигаретой и посмотрел из-под своего укрытия на капитана:

– Джон, насчет той лодки у буровой. Как думаете, она может отчалить в ближайшее время?

– Не знаю. Но вряд ли. Это транспорт снабжения. Подвозит на буровую продовольствие и воду, а еще буровой раствор и тысячи галлонов топлива. Присмотритесь-ка, мистер Толбот. Судно напоминает небольшой танкер. Сейчас оно доставляет топливо для механизмов и, наверное, подает электричество из своих генераторов. Потом, когда найдут нефть, оно будет вывозить ее на берег.

Я выглянул из-под края брезента. Как и говорил Джон, судно было похоже на танкер. Во время войны я видел кораблики такого типа, с высоко поднятой, голой центральной палубой, жилыми помещениями в кормовой части и моторным отсеком, как у береговых танкеров-заправщиков. Но в этот момент меня интересовала информация Джона о том, что это судно стояло тут почти все время.

– Я хочу попасть на него, Джон. Сможем? – На самом деле я совсем этого не хотел, но понимал, что должен. Мысль о том, что рядом с буровой может постоянно находиться судно, попросту не приходила мне в голову, но, как только я узнал об этом факте, он вдруг стал самым важным элементом в моих планах.

– Но… но мне сказали, что вы хотите попасть на саму буровую, мистер Толбот.

– Да. Возможно. Но позднее. Сумеете подойти к транспорту?

– Могу попробовать. – Капитан Займис помрачнел. – Плохая эта ночь, мистер Толбот.

А то я не знаю! Более того: на мой взгляд, ночь была просто ужасной. Но я ничего не сказал. Все еще держа курс на юго-запад, шхуна шла примерно напротив середины одной из длинных сторон буровой, и теперь я смог увидеть, что массивные стальные колонны, поддерживающие плиту, были не так уж симметрично распределены, как мне это показалось издалека. Четвертую и пятую гигантские опоры разделяло полторы сотни футов, и в этом месте плита была опущена гораздо ниже основного уровня. На пониженном участке торчал тонкий, в форме сигары, кран, достигавший почти такой же высоты, как верхушки колонн. Транспортное судно было пришвартовано прямо под этой стапель-палубой, закрывая корпусом и четвертую с пятой, и еще по паре опор с каждой стороны.

Через пять минут капитан изменил курс, так что мы опять двигались на запад, в том направлении, которое привело бы нас прямо к южной оконечности буровой. Резать носом встречную волну было куда проще, однако нам пришлось распрощаться с этим относительным комфортом, не успев к нему привыкнуть, так как Займис снова поменял курс и повел шхуну на северо-запад. Мы двигались, как мне показалось, прямо на самую южную опору с той стороны буровой, что была обращена к берегу. Пройдя всего в сорока футах от носа пришвартованного транспортного судна, мы обогнули эту опору буквально на расстоянии вытянутой руки и таким образом оказались под массивной плитой буровой установки.

Один из молодых греков, черноволосый красавец с бронзовым загаром по имени Эндрю, чем-то занимался на носу шхуны. Когда мы проходили под плитой и поравнялись со второй опорой с юга по стороне, обращенной в море, он тихо окликнул Джона и в тот же миг бросил в воду спасательный круг, привязанный к мотку тонкого линя. Бросил так далеко вбок, насколько ему хватило сил. Джон по этому сигналу сбавил обороты до минимума, так что двигатель едва слышно шелестел, и «Матапан», влекомый зыбью, медленно продрейфовал назад мимо этой опоры, в то время как волны вынесли спасательный круг с противоположной ее стороны – и в результате веревка полностью обмотала опору. Эндрю подцепил спасательный круг багром и стал выбирать тонкий линь, который другим концом был привязан к более прочному канату. И вот за какую-то минуту «Матапан» оказался надежно пришвартован к металлической колонне, и двигатель работал лишь для того, чтобы шхуну не сносило и не натягивался канат, иначе ее будет слишком сильно качать на волнах. Никто нас не видел; никто нас не слышал. По крайней мере, никаких признаков того, что нас заметили, не было.

– Вам надо вернуться очень быстро, – тихо, тревожно проговорил Джон. – Не знаю, сколько мы сможем вас ждать. Я чую шторм.

Он был встревожен. Я был встревожен. Мы все тревожились. Но ему нужно было просто сидеть и ждать. Никто не собирался размозжить ему череп или бросить в залив с привязанным к ногам камнем.

– Вам не о чем беспокоиться, – заверил я его. И по сравнению со мной так оно и было. – Полчаса. – Я стянул с себя плащ, защелкнул застежки на прорезиненной горловине и манжетах гидрокостюма, надетого ранее, повесил за спину кислородный аппарат, в одну руку взял маску с трубкой и плащ, под мышкой другой руки зажал брюки и шляпу и осторожно перешагнул через борт в надувную спасательную шлюпку, которую матросы уже спустили для меня на воду.

Эндрю сидел на корме этого утлого плавсредства, держась рукой за фальшборт «Матапана», и, как только я устроился, разжал пальцы. Волны зыби быстро понесли лодку под нависающей мрачной глыбой плиты. По мере нашего продвижения Эндрю стравливал трос. Идти в зыбь на веслах на этой резиновой лодочке – задача сама по себе сложная, а плыть в конкретном направлении против волны практически невозможно. В сто раз проще будет вернуться на шхуну, просто подтягивая себя на тросе.

По моей команде, отданной шепотом, Эндрю придержал трос и повернул шлюпку. Теперь мы находились совсем рядом с транспортным судном, но нас все еще укрывала густая тень: судно стояло почти вплотную к массивным опорам, однако плита выступала за колонны на добрую дюжину футов, и поэтому падающий под углом свет от прожекторов крана на стапель-палубе едва добирался до внешнего борта судна. Остальная – бо́льшая – часть судна была окутана глубоким мраком, если не считать пятна света, падающего на полубак из прямоугольного отверстия в нависающей плите. Из этого отверстия свисал вертикальный трап – зигзаг металлических ступенек в клетке ограждения, наподобие пожарной лестницы. Я предположил, что его можно поднимать и опускать в зависимости от приливов и отливов.

Да тут все как будто специально для меня устроено.

Судно сидело в воде низко, и, хотя почти вся палуба была заставлена высокими рифлеными цистернами для топлива, фальшборт доходил мне всего лишь до пояса. Я вытащил из кармана фонарик и забрался на борт.

Я нырнул прямо в темноту. Кроме тусклого огонька на корме, где находились жилые помещения, на судне не было ни единого источника света, не горели даже навигационные и ходовые огни. В них не было смысла, учитывая, что буровая вышка светилась всеми цветами радуги, словно рождественская елка.

В баковую надстройку вели откатные двери. Я выдернул верхний и нижний засовы на одной из дверей, подождал, когда легкий крен судна будет действовать со мной заодно, и слегка отодвинул ее, только чтобы пролезли мои голова, рука и фонарик. Бочки, банки из-под краски, канаты, деревяшки, тяжелые цепи – там было что-то вроде боцманской кладовки. Ничего интересного я в ней не обнаружил. Я закатил дверь обратно, поставил засовы на место и пошел дальше.

К корме я пробирался через цистерны. Там были поднятые крышки люков с большими защелками, которые торчали во все стороны, повсюду извивались трубы всех мыслимых и немыслимых размеров, там были клапаны, огромные вентили для открывания и закрывания этих клапанов и злобные вентиляторы. По-моему, я не пропустил ничего из того, что мне попалось на пути, ударяясь и цепляясь за все головой, коленями или локтями. Я как будто прокладывал себе дорогу в джунглях. В девственных металлических джунглях. Но я прорвался и, прорвавшись, вынес твердое убеждение в том, что на этой палубе нет ни единого люка, ни единой дверцы, через которую протиснулось бы нечто более крупное, чем человеческое существо.

В кормовой части для меня тоже ничего не нашлось. Бо́льшую часть палубы и надстройки занимали каюты. Один большой люк наподобие автобусной двери был застеклен, и пара слуховых окошек в нем была открыта. Я воспользовался фонариком. Двигатели. Значит, этот люк мне не нужен. Как и вся верхняя палуба.

Эндрю терпеливо ждал меня в шлюпке. В темноте я не столько разглядел, сколько почувствовал его вопросительный взгляд и отрицательно мотнул головой. Не то чтобы мне нужно было мотать головой. Когда он увидел, что я натягиваю на голову резиновую шапочку и кислородную маску, то все понял и так. Он помог мне обвязать вокруг пояса страховочный линь, на что у нас двоих ушла целая минута: надувное суденышко плясало и прыгало на волнах так резво, что нам приходилось работать только одной рукой, а второй держаться.

С кислородным аппаратом закрытого типа я мог безопасно погрузиться на двадцать пять футов. Транспортное судно погружалось футов на пятнадцать, то есть у меня еще оставался хороший запас глубины. Подводные поиски какого-нибудь троса или чего-то подвешенного на тросе оказались куда более легким делом, чем я ожидал, потому что того волнения, что не на шутку разгулялось на поверхности, даже на небольшой глубине в пятнадцать футов почти не ощущалось. Эндрю, чутко реагируя на каждое мое движение под водой, стравливал, отпускал или натягивал страховочный конец, будто занимался этим всю жизнь, и так оно и было. Я дважды проверил всю подводную часть судна снабжения, двигаясь вдоль боковых килей по обе стороны корпуса и освещая каждый квадратный фут мощным подводным фонарем. Где-то в середине второго круга я видел огромную мурену. Она вынырнула из темноты, окружающей конус света, и сунула морду со злыми немигающими глазами и ядовитыми зубами прямо в стекло фонаря. Я пару раз выключил и включил фонарик, и она исчезла. А больше я ничего не видел.

Когда я вернулся к шлюпке и забрался на борт, на меня навалилась усталость. Я устал, потому что пятнадцать минут активного плавания с кислородным аппаратом утомят кого угодно. Но я отлично понимал, что если бы я нашел то, что искал, то ни о какой усталости не было бы и речи. Я очень сильно надеялся найти это на самом судне или под ним. Не найдя, я почувствовал себя обманутым.

Я устал, я был подавлен и разочарован, я замерз. Мне хотелось закурить. Я думал о потрескивающем огне в камине, о свежесваренном кофе и о щедрой порции горячительного на ночь. Я думал о Германе Яблонски, который сейчас мирно спит на кровати красного дерева в доме генерала. Стянув с себя маску и аппарат и скинув ласты с ног, я натянул неловкими окоченевшими пальцами ботинки, забросил свою брюки, пиджак и шляпу на палубу транспортного судна и забрался туда же сам. Через три минуты я был полностью одет в сухую верхнюю одежду, но при этом под ней с меня текло, как с одеяла, только что вынутого из таза после кипячения. В таком виде я направился к вертикальному трапу, ведущему на стапель-палубу буровой установки в ста футах над моей головой.

Тягучая серая облачность стерла с неба последний свет звезд, но мне это никак не помогло. Я думал, что лампа, висящая над трапом, была слабой, однако так мне просто показалось издалека. Когда же до палубы оставалось около десяти футов, эта лампа превратилась в прожектор. А если трап охраняется? Что я буду говорить охране: что я помощник моториста с транспортника и что я мучаюсь бессонницей? А пока я буду плести свои правдоподобные сказки, вокруг моих ботинок набежит целая лужа воды, стекающая под брюками с гидрокостюма? И тогда мой собеседник с интересом уставится на складчатую горловину из мокрой резины там, где должен быть воротник обычной рубашки и галстук? Оружия у меня не было, ведь я вполне был готов поверить, что всякий человек, имеющий хотя бы малейшее отношение к Вайланду и Ройалу, по утрам натягивает кобуру раньше, чем носки. Во всяком случае, все, с кем я встретился до сих пор, представляли собой ходячий арсенал. То есть весьма вероятно, что на меня направят оружие, – и что тогда? Побегу вниз по лестнице длиной в сто тридцать ступеней, пока в меня не торопясь целятся сверху? Конечно, мне не обязательно бежать – защитное ограждение закрывало трап только с трех сторон, но четвертая выходила в сторону моря, где стоял транспортник, а я недалеко уйду после того, как рухну сверху на тот лабиринт из клапанов и вентилей. Из всех этих рассуждений следовало, что любой мало-мальски сообразительный человек сейчас бы развернулся и полез обратно подобру-поздорову.

Я вылез наверх.

Там никого не было. Трап выходил в альков, закрытый с трех сторон – перилами по краю палубы с одной стороны, высокими стальными переборками с двух других. Четвертая сторона выходила прямо на стапель-палубу, где стоял кран. Та – небольшая – часть стапель-палубы, что я мог видеть, стоя у трапа, была ярко освещена, слышался лязг машин и голоса людей, беседующих где-то неподалеку. Сталкиваться с ними лицом к лицу мне не хотелось, поэтому я стал искать другой выход. И почти сразу нашел его: в одну из высоких переборок сбоку от меня были вделаны стальные скобы, образующие лестницу.

Я вскарабкался по ним на следующий уровень, выбрался на поверхность, прижимаясь к полу пластом, прополз несколько ярдов, потом встал, укрывшись за одной из огромных колонн. Теперь передо мной открылась вся панорама буровой.

В ста ярдах к северу на большей, приподнятой платформе стояла собственно буровая вышка. Вблизи она выглядела еще более массивной. У ее основания стояло несколько кабин управления и сновали рабочие. Я предположил, что под этой платформой находятся энергетическое оборудование и жилые помещения. Меньшая платформа с южной стороны – та, на которой я находился, – была почти голой, с полукруглой площадкой, выступающей над морем. О предназначении этого большого пустого пространства я догадался не сразу, но потом что-то щелкнуло в моей памяти: Мэри Рутвен говорила, что генерал курсирует между берегом и буровой на своем вертолете. Для вертолета нужна посадочная площадка. На нее-то я и смотрел.

На стапель-палубе между двумя платформами, почти у моих ног, люди с помощью гусеничного крана передвигали бочки, закатывая их в ярко освещенный ангар примерно по центру высокой стены северной платформы. Топливо подавали бы на буровую по трубам, значит в этих бочках мог быть только буровой раствор – глинистая жижа с баритами, с помощью которой в скважину закачивают цемент для формирования внешних стенок. Потом я увидел, что таких ангаров было много, большинство из них открыты, и располагались они почти по всей ширине стапель-палубы. Если я где-то и найду то, что мне нужно, то внутри этих просторных складских помещений.

Я пересек южную платформу, нашел другую лестницу и снова спустился по ней на стапель-палубу. Продолжая осторожничать, я больше ничего не выгадаю: помимо того соображения, что скрытность может вызвать подозрения, фактор времени к этому моменту уже приобрел первостепенное значение. Погода все ухудшалась – казалось, что ветер дует в два раза сильнее, чем полчаса назад, и вряд ли причина только в том, что я высоко забрался. Капитан Займис, наверное, лезет на мачту от беспокойства. Кто знает, может, ему придется уплыть, не дожидаясь меня. В этой мысли не было будущего, для меня-то уж точно. Я выбросил ее из головы и направился к первому складскому помещению.

Дверь удерживалась тяжелым стальным засовом, но не была заперта на ключ. Я поднял засов, толкнул дверь и вошел внутрь. Там была кромешная тьма, однако при помощи фонарика я моментально нашел выключатель. Нажав на него, я огляделся.

В длину ангар был около сотни футов. На почти пустых полках вдоль стен были аккуратно сложены три-четыре дюжины труб с резьбовым соединением – почти таких же длинных, как сам ангар. Каждую трубу ближе к концам покрывали грубые вмятины, словно в нее вгрызались мощные железные челюсти. Я предположил, что эти трубы – секции бурильного трубопровода. Трубы – и больше ничего. Я выключил свет, вышел на палубу, закрыл дверь и почувствовал на своем плече чью-то тяжелую руку.

– Похоже, вы что-то потеряли, мой друг? – прозвучал у меня за спиной низкий, требовательный голос, такой же ирландский, как веточка трилистника.

Я медленно – но не слишком – обернулся, одновременно подтягивая лацканы пиджака к горлу, якобы для того, чтобы защититься от ветра и мелкой мороси, что незаметно начала сыпаться с неба, вспыхивая бледными искрами в лучах дуговых ламп и затем снова исчезая во мраке. Возле меня стоял невысокий коренастый мужчина средних лет, с обветренным лицом, которое могло быть добрым и свирепым в зависимости от обстоятельств. В настоящий момент общий баланс эмоций был смещен в сторону свирепости. Но не слишком сильно. Я решил поставить на это.

– Вообще-то говоря, да, потерял. – Сейчас я не только не пытался скрыть свой британский акцент, а, напротив, утрировал его. Выраженный британский акцент в Штатах не вызывает никаких подозрений, кроме снисходительного предположения, что носитель этого акцента слегка тронулся умом. – Начальник участка сказал мне, чтобы я нашел… этого… бригадира. Он – это вы?

– Батюшки! – сказал он. Мне казалось, что тут напрашивалось ирландское ругательство, но мой грамматический шедевр сбил буровика с толку. По его лицу было видно, как его мозг пытается собраться с мыслями. – Это мистер Джеррольд послал вас ко мне, так, что ли?

– Вы абсолютно правы. Отвратительная погода, вы не находите? – Я натянул шляпу пониже на лоб. – Вот уж не завидую вам, буровикам…

– Если он послал вас ко мне, – перебил меня ирландец, – то что вы тут высматриваете?

– Ах да. Понимаете, я видел, что вы заняты, а так как он думал, что потерял его здесь, то я решил, что, может, стоит…

– Кто потерял что и где? – Он сделал глубокий вдох и медленно выдохнул, этакий памятник долготерпению во плоти.

– Генерал. Генерал Рутвен. Его портфель с очень важными конфиденциальными бумагами, которые ему срочно нужны. Он вчера заезжал сюда с проверкой… дайте-ка вспомню… где-то сразу после обеда, и в это время пришла та ужасная новость…

– Что-что?

– Ну, та новость о том, что его дочь похитили. Он сразу же пошел к вертолету, позабыв о своем портфеле, и вот…

– Все, я понял. Так вы говорите, важные бумаги?

– Очень. Генерал Рутвен говорит, что поставил его где-то сразу при входе, за какой-то дверью. Это такой большой портфель из сафьяновой кожи, с золотыми инициалами «С. С. Ф.».

– С. С. Ф.? Я думал, вы говорили про портфель генерала?

– Про бумаги генерала. Портфель он взял взаймы у меня. Я – Фарнборо, его личный секретарь. – Существовал крайне малый шанс на то, что один из множества бригадиров, работающих на генерала, будет знать настоящее имя его секретаря, С. С. Фарнборо.

– С. С., значит? – Всякая подозрительность и свирепость улетучились с его лица. Он широко ухмыльнулся. – Случаем, не Спенсер Сесил?

– Одно из моих имен действительно Сесил, – потупился я. – Не вижу, что в этом смешного.

Я не ошибся в разгадке его характера. Ирландец тут же раскаялся:

– Уж извините меня, мистер Фарнборо. Что-то я разболтался. Не хотел вас задеть. Может, я с моими парнями помогу вам с поисками?

– Я был бы вам безмерно обязан.

– Если портфель здесь, через пять минут он будет у вас.

Он ушел, отдавая на ходу распоряжения своей бригаде. Но я не испытывал никакого интереса к результату их усилий – мой единственный интерес сосредоточился к этому моменту на том, чтобы как можно скорее убраться с буровой восвояси. Никакого портфеля тут нет, как нет и ничего другого. Рабочие из бригады ирландца раскрывали двери с самозабвенностью людей, которым нечего прятать. Я даже не заглянул ни в один из ангаров. Сам факт, что двери открывались без ключа и в присутствии незнакомца, служил достаточным доказательством того, что в ангарах ничего не спрятано. И, помимо того обстоятельства, что тут находилось слишком много людей для того, чтобы их всех уговорить держать язык за зубами, было совершенно очевидно, что простодушный ирландец не из тех, кто станет заниматься чем-либо противозаконным. Есть такие люди, их видно с первого мгновения встречи, и этот буровик был одним из таких людей.

В принципе, можно было потихоньку ускользнуть и спуститься по трапу, пока поиски в самом разгаре, но это было бы глупо. Поиски пропавшего портфеля – ничто по сравнению со всеобщим авралом, который объявят, когда выяснится, что пропал С. С. Фарнборо. Скорее всего, будет решено, что я упал за борт. Мощные прожекторы обнаружат «Матапан» в считаные минуты. И даже если бы я оказался на борту шхуны, то не хотел бы удаляться от буровой. По крайней мере, пока. А главное – я бы очень не хотел, чтобы с буровой на берег сообщили о том, что на X–13 проник чужак, который назвался секретарем генерала и что-то вынюхивал на платформе.

Что делать, когда поиски закончатся? Бригадир наверняка подумает, что я захочу сообщить мистеру Джеррольду о неудавшейся миссии и потому отправлюсь на платформу с вышкой, где находятся жилые и административные помещения. Как только я уйду со стапель-палубы, путь к трапу на транспортное судно мне будет отрезан. И пока еще бригадир не задался вопросом о том, как я вообще попал на буровую. Он не мог не знать, что за последние несколько часов с берега не прибывал ни вертолет, ни катер. Это означает, что я нахожусь на X–13 уже довольно долго. А если я нахожусь тут так долго, то почему откладывал столь срочные поиски потерянного портфеля?

Насколько я мог судить, поиски подошли к концу. Двери одна за другой захлопывались, и бригадир двинулся в мою сторону, но тут зазвонил телефон, висящий на переборке. Бригадир свернул к телефону, а я отошел в самую темную тень, которую только смог отыскать, и запахнул пиджак до самого горла. Ну, хотя бы это не возбудит подозрений: ветер набрал почти ураганную силу, холодный дождь сек стапель-палубу под углом почти в сорок пять градусов.

Бригадир повесил трубку и подошел туда, где стоял я.

– Очень жаль, мистер Фарнборо, но ничего не нашли. Вы уверены, что он оставил портфель именно здесь?

– Да, уверен, мистер… э-э…

– Керран. Джо Керран. Ну, так или иначе, сейчас его здесь нет. И мы больше не можем тратить время. – Он ссутулился под своим черным блестящим плащом. – Надо идти выковыривать эту чертову трубу.

– О, конечно, – вежливо кивнул я.

Он усмехнулся и пояснил:

– Бур. Надо вытащить его и заменить на новый.

– В такую погоду? И в такой ветер? И ведь дело это небыстрое.

– Да уж, небыстрое. Часов на шесть, если все пойдет хорошо. Чертова труба длиной две с половиной мили, мистер Фарнборо.

Я издал все положенные звуки, выражая глубочайшее потрясение, хотя на самом деле испытывал не потрясение, а облегчение. Если мистеру Керрану в ближайшие шесть часов предстоит работать на буровой вышке в это ненастье, то ему будет не до пропавшего секретаря.

Он собрался уходить. Его люди уже прошли мимо нас и забирались по лестнице на северную платформу.

– Идете, мистер Фарнборо?

– Пока нет. – Я слабо улыбнулся. – Пожалуй, посижу под трапом несколько минут, подумаю, что сказать генералу. – Меня явно посетило вдохновение. – Понимаете, он звонил всего пять минут назад. Вы же знаете, какой он. Одному богу известно, как ему все это объяснить.

– Да уж. Не повезло. – Эти слова ничего не значили, его мысли были заняты вышкой и подъемом буровой трубы. – Увидимся еще.

– Да. Спасибо. – Я дождался, когда он скроется из виду, и через две минуты уже был на спасательной шлюпке. Спустя еще пару минут мы вернулись на «Матапан».

– Подзадержались вы, мистер Толбот, – укорил меня капитан Займис.

В темноте казалось, что встревоженный низкорослый грек подпрыгивает, хотя только обезьяна смогла бы прыгать на этой переваливающейся с борта на борт шхуне и не выпасть при этом за борт при первом же прыжке. Двигатель теперь звучал чуть громче, и дело было не только в том, что капитану пришлось добавить обороты, чтобы не слишком туго натягивался трос, которым шхуна была привязана к опоре: судно качалось на волнах так сильно, что почти каждый раз, когда нос зарывался глубоко в море, находящаяся под кормой система выхлопа оказывалась над водой, и тогда слышалось краткое, но явственное тарахтение.

– У вас получилось? – спросил капитан Займис, наклонившись к самому моему уху.

– Нет.

– Жаль. Но так или иначе – мы должны немедленно возвращаться.

– Десять минут, Джон. Всего только десять минут. Это страшно важно.

– Нет. Надо срочно идти назад. – Он повысил голос, чтобы отдать приказ отчаливать молодому греку, сидящему на носу, но я схватил его за локоть:

– Вы боитесь, капитан Займис? – Это было подло, но что поделать, я был в отчаянии.

– Я начинаю бояться, – с достоинством отозвался капитан. – Мудрые люди знают, когда надо бояться, и я очень надеюсь, что я не дурак, мистер Толбот. Бывает так, что если человек не боится, значит он думает только о себе, значит он эгоист. У меня шестеро детей, мистер Толбот.

– А у меня трое.

У меня не было ни одного. Больше не было. И я даже больше не был женат. Бесконечно долгую минуту мы стояли так, цепляясь за мачту, пока шхуна кренилась и вертелась в почти непроницаемом мраке под глухой тенью нефтяной платформы. Мы оба молчали, только ветер тонко завывал в мокрых от дождя снастях.

Я изменил тактику:

– От этого зависят жизни людей, капитан Займис. Не спрашивайте, откуда мне это известно, но я это точно знаю. Неужели вы хотите, чтобы потом говорили, будто те люди погибли, потому что капитан Займис не согласился подождать десять минут?

И опять молчание. Белесый дождь с шипением исчезал во вздымающейся черноте моря под нами.

– Десять минут. И ни секундой дольше.

Я сбросил ботинки и верхнюю одежду, убедился, что страховочный линь надежно закреплен у меня на поясе над утяжелителями, опять натянул маску и потопал к носу. Вновь мне вдруг, без всяких на то причин, вспомнился великан Герман Яблонски, спящий сном праведника в своей кровати красного дерева. Дождавшись, когда появится и пройдет под днищем шхуны особенно большая волна, в тот момент, когда нос максимально погрузился в воду, я шагнул в море и ухватился за трос, которым «Матапан» был пришвартован к опоре.

Перебирая руками по тросу, я направился в сторону опоры. До нее было никак не больше двадцати футов, но даже трос не спас меня от изрядной трепки разбушевавшейся стихии. Если бы не кислородная маска, то и не знаю, сколько бы воды я наглотался. Не успев понять, что опора уже рядом, я врезался в нее. Тогда я отпустил трос и постарался ухватиться за опору. Почему – понятия не имею. С таким же успехом я мог попытаться обхватить руками вагон-цистерну, ибо диаметр у нее был того же порядка. Пришлось мне снова цепляться за трос, пока меня не отнесло от него слишком далеко, и, держась за него, огибать массивную стальную колонну слева в направлении наветренной, морской стороны. Это тоже было непросто. Каждый раз, когда нос «Матапана» взлетал на волне кверху, трос натягивался и намертво придавливал мою руку к металлу. Но покуда пальцы оставались целы, я не обращал на это внимания.

Когда я оказался спиной прямо к волне, то отпустил трос, раскинул руки и ноги, рывком погрузился в воду и стал спускаться по той опоре примерно так, как сингалезский мальчик спускается с огромной пальмы; Эндрю все так же ловко стравливал страховочный линь. Десять футов, двадцать – ничего; тридцать – ничего; тридцать пять – ничего. Мое сердце начало биться тяжело и неровно, в голове все поплыло – я ушел гораздо ниже безопасной глубины для моего кислородного аппарата закрытого типа. Я то ли всплыл, то ли вскарабкался повыше и остановился перевести дух в пятнадцати футах от поверхности воды, цепляясь за необъятную опору, словно кот, забравшийся на дерево и не знающий, как спуститься на землю.

Пять из десяти выделенных капитаном Займисом минут прошли. У меня совсем не оставалось времени. Но это точно должна быть буровая, я был твердо убежден в этом. Генерал и сам так сказал, а врать человеку, не имеющему шанса на побег, нет никакого смысла. А стоило мне вспомнить о том негнущемся, скрипящем лакее с ногами словно налитыми свинцом, том самом, что подавал выпивку в генеральской библиотеке, как убежденность моя укреплялась вдвое.

Однако на транспортном судне, пришвартованном у платформы, я ничего не нашел, как не нашел ничего и под ним. В этом я мог поклясться. На самой буровой тоже ничего не было – и в этом я мог поклясться. А если этого не было на буровой, значит оно должно быть под ней. И если это под ней, то оно удерживается тросом или цепью. Ну а трос или цепь должны быть прикреплены под водой к одной из опор.

Я старался думать как можно быстрее. Какая из четырнадцати опор была использована? Почти без колебаний я отбросил восемь опор, которые поддерживали северную платформу, где стоит буровая вышка. Слишком оживленно там, слишком много огней, слишком много глаз, слишком много рыболовных снастей, свисающих с краев в надежде поймать какую-нибудь из сотен рыб, привлеченных мощным освещением, – то есть в целом слишком опасно. Значит, это должна быть вертолетная площадка в южной части буровой, под которой сейчас раскачивался на волнах «Матапан» на привязи. Чтобы сузить выбор еще сильнее – а я должен был его сузить, должен был ограничить поиски, поставив на вероятное и игнорируя возможное и почти столь же вероятное, ведь в моем распоряжении оставались считаные минуты, – я вычеркнул опоры со стороны берега, потому что там было рискованно что-то прятать из-за причаливающих судов. Оставалось три опоры со стороны моря.

Среднюю из них, ту, к которой была пришвартована шхуна, я уже обследовал. Какую из двух оставшихся следует выбрать, решилось сразу – благодаря тому факту, что мой страховочный линь шел вдоль левой половины опоры. Чтобы перебраться к той опоре, что находилась справа от меня, пришлось бы обходить три четверти периметра средней опоры, а это слишком долго.

Я поднялся на поверхность, дважды дернул за страховочный линь, сигнализируя Эндрю, чтобы тот стравил линь, оперся обеими ногами о металл, изо всех сил оттолкнулся и поплыл к угловой опоре.

Я едва добрался до нее. Теперь я понимал, почему капитан Займис так беспокоился – а у него, между прочим, была сорокафутовая шхуна и сорок лошадиных сил в двигателе, чтобы противостоять силе ветра, моря и той нарастающей зыби, которая уже срывала барашки с гребней волн. У меня же был только я сам, и помощь мне совсем бы не помешала. Тяжелые грузы вокруг пояса в данном случае скорее мешали, чем помогали. Чтобы преодолеть пятнадцать ярдов, разделяющих две опоры, я потратил сил ярдов на сто. И мой кислородный аппарат закрытого типа не был рассчитан на то, чтобы хватать воздух ртом так, как хватал я. Но я доплыл. Едва-едва.

Вновь я подплыл к опоре с наветренной стороны, вновь давлением воды меня прижало к металлу, и я, расставив руки и ноги, словно краб – клешни, пополз вниз. На этот раз спуск оказался легким, потому что я почти сразу, совершенно случайно, нащупал рукой широкие, глубоко и остро прорезанные бороздки, идущие сверху вниз. Я не инженер, но догадался, что, должно быть, это были пазы для зацепления подъемника шестеренчатого типа при опускании и поднимании опор. Наверное, такие же бороздки были и на первой обследованной мной опоре, просто мне не повезло их обнаружить.

Я как будто спускался по отвесной скале по вырезанным ступенькам. Каждый фут или около того я останавливался и ощупывал стенку с обеих сторон, насколько хватало длины рук, но ничего не находил – ни выступа, ни троса, везде лишь гладкая, довольно склизкая поверхность. Размеренно, упорно я двигался вниз, все острее чувствуя, как стискивает меня давление воды, как трудно становится дышать. Где-то на сорока футах я прекратил спуск. Лучше ведь никому не станет, если я поврежу себе барабанные перепонки или легкие или если произойдет перенасыщение крови азотом. Я сдался. И начал подниматься.

Уже у самой поверхности я остановился, чтобы отдохнуть и привести мысли в порядок. Мною завладело горькое разочарование. Я и не осознавал, насколько сильно рассчитывал на успех, ведь это был мой последний шанс. Изнемогая от усталости, я прислонился головой к опоре и подумал с тоскливой безнадежностью, что придется все начинать сначала. Притом что у меня нет ни малейшего понятия, с чего начинать. Как же я устал, смертельно устал. И потом, в один миг, всякая усталость покинула меня, будто и не бывало.

В этой огромной металлической колонне жил звук. Не могло быть никаких сомнений: вместо того чтобы быть немой, безжизненной и полной воды, она полнилась звуком.

Я сдернул с головы резиновый шлем, закашлялся, отплевываясь от воды, которая попала под кислородную маску, и затем плотно прижался ухом к холодной стали.

Опора гудела от глубокой мощной вибрации, которая отдавалась даже в моем черепе. Заполненные водой колонны не вибрируют и не гудят, в них вообще не может быть никаких звуков. А в этой звук был, однозначно. Значит, внутри ее не вода. Значит, там воздух. Воздух! И тут же я понял, что за звук я слышу: такой же ритмично поднимающийся и падающий вниз звук, будто двигатель увеличивает и уменьшает обороты, увеличивает и уменьшает, в течение многих лет был частью и спутником моей профессиональной жизни. Это же воздушный компрессор, очень большой, и он на полную мощность работает внутри опоры. Воздушный компрессор глубоко под водой, внутри одной из опорных колонн передвижной буровой установки, стоящей далеко в Мексиканском заливе… Какая-то бессмыслица, полная чепуха. Я уперся лбом в металл, и мне показалось, что гудящая, звенящая вибрация – это настойчивый, неотступный голос, который хочет мне что-то сказать, что-то срочное и жизненно важное, что я должен непременно послушать. Я послушал. Полминуты, возможно, минуту я слушал, и вдруг все стало понятно и максимально логично. Это был ответ, о котором я мог только мечтать, это был ответ на множество вопросов. Мне потребовалось время, чтобы понять – это может быть ответом, и мне потребовалось время, чтобы понять – это должно быть ответом, однако после того, как я это понял, у меня не осталось никаких сомнений.

Я трижды резко дернул страховочный линь и через минуту уже стоял на палубе «Матапана». Меня втянули туда так быстро и так бесцеремонно, словно я был мешком угля. Я еще снимал с себя маску и кислородный баллон, а капитан Займис уже рявкнул, чтобы отдавали швартовы, дал полный ход, провел шхуну чуть не вплотную к опоре и заложил крутой поворот. Шхуна вильнула и бешено закачалась, принимая валы всей длиной корпуса, проваливаясь между волнами, вздымая правым бортом облака брызг. А потом она встала носом по ветру и, уверенно держа курс, пошла к берегу.

Через десять минут, когда я стянул с себя гидрокостюм, обтерся насухо, переоделся в обычную одежду и доканчивал второй стакан бренди, в каюту спустился капитан Займис. Он улыбался – то ли от удовлетворения, то ли от облегчения, я не смог определить, но, судя по его виду, он считал, что все опасности остались позади. И точно: идя на попутной волне, шхуна теперь стояла не шелохнувшись, почти как скала. Капитан налил себе наперсточек бренди и заговорил впервые с тех пор, как меня подняли на борт:

– У вас получилось или нет?

– Получилось. – Я подумал, что такой короткий ответ звучит невежливо. – Благодаря вам, капитан Займис.

Он просиял:

– Вы очень добры, мистер Толбот, и я очень рад. Но благодарить надо не меня, а того нашего доброго друга, что приглядывает за нами, за всеми, кто собирает губки, за всеми, кто выходит в море. – Он чиркнул спичкой и поднес пламя к фитилю глиняной масляной лампы, которая стояла перед застекленным изображением святого Николая.

Я глянул на него с кислой миной. Да, я уважал его набожность и ценил его чувства, но про себя подумал, что капитан слегка запоздал с чирканьем спичкой.

Было ровно два часа ночи, когда капитан Займис виртуозно подвел шхуну к тому самому деревянному пирсу, где она стояла вечером, дожидаясь меня. Небо сделалось абсолютно черным, а ночь такой темной, что с трудом можно было отличить сушу от моря. Дождь стучал по крыше кабины как из пулемета. Но мне нужно было уходить, уходить прямо сейчас. Мне нужно было вернуться в дом так, чтобы меня не заметили, мне нужно было подробно посовещаться с Яблонски, мне нужно было высушить одежду – мой багаж остался в «Ла Контессе», поэтому в распоряжении у меня был всего один костюм, который к утру должен был быть сухим. Нельзя было рассчитывать на то, что до вечера я никого не увижу, как было днем ранее. Генерал сказал, что сообщит мне о том, что именно я должен для него сделать, в течение тридцати шести часов. Так вот, эти тридцать шесть часов истекут в восемь утра. Я позаимствовал у моряков длинный плащ, чтобы спастись от дождя хотя бы частично, набросил его поверх пиджака (плащ был маловат мне на пару размеров, и я чувствовал себя как в смирительной рубашке), пожал всем руки, поблагодарил их за неоценимую помощь и ушел.

В четверть третьего, сделав только одну короткую остановку у телефонной кабины, я припарковал «корветт» на той же боковой улочке, где и нашел его несколькими часами ранее, и пошлепал под дождем в направлении съезда, ведущего к дому генерала. Здесь не было тротуаров – ведь люди, проживающие на этом элитном отрезке береговой линии, не нуждаются ни в каких тротуарах, а обочина превратилась в полноводную реку, по которой я и брел по щиколотку в грязной воде. Оставалось только гадать, как мне удастся просушить ботинки к утру.

Я миновал коттедж, в котором, по моим предположениям, жил шофер, а потом миновал и сам съезд. Закрытый туннель внутри был ярко освещен, и было бы крайне глупо с моей стороны пытаться перелезть через ворота в ослепительном сиянии фонарей. И вполне вероятно, что верхняя перекладина ворот оснащена электрической сигнализацией, которая срабатывает при воздействии на нее достаточно большого веса. От той компании, что обитала сейчас в доме, всего можно было ожидать.

В тридцати ярдах от съезда я пробрался через почти незаметный просвет в великолепной живой изгороди высотой в восемь футов, которая отделяла имение генерала от дороги. Менее чем в двух ярдах за изгородью шла столь же великолепная стена, и тоже высотой в восемь футов, гостеприимно ощетинившаяся огромными осколками стекла, вклеенными в бетон по верхнему ее краю. Как поведал мне Яблонски, ни живая изгородь, скрывающая бетонную стену, ни сама стена, призванная образумить тех робких посетителей, которые не решаются воспользоваться воротами, не были уникальной чертой генеральских владений. Все соседи генерала имели достаточно денег и достаточно влияния, чтобы воспринимать защиту своей частной жизни как дело великой важности. Подобное обустройство границ участка было распространено в этом районе.

Веревка, привязанная к ветке большого виргинского дуба, растущего за стеной, висела там, где я ее оставил. С трудом шевеля руками из-за тесного плаща, я не столько взобрался, сколько вполз на стену, спрыгнул на траву с другой стороны, залез на дуб, отвязал веревку и спрятал ее между корнями, выпирающими из земли. Я не планировал вновь воспользоваться ею, но кто знает, что нас ждет в будущем; зато я точно знал, что не хотел бы, что эту веревку обнаружил кто-то из пособников Вайланда.

Между тем одной уникальной чертой имение генерала все же обладало: на расстоянии двадцати футов от стены тянулась проволочная ограда. В каждой секции было натянуто пять горизонтальных струн, причем три верхние были с колючками. Как поступил бы всякий разумный человек? Он приподнял бы верхнюю проволоку без колючек, придавил бы нижнюю и пролез между ними. Но чего не знал тот разумный человек и что знал я благодаря Яблонски, так это то, что при натяжении любой из двух нижних струн срабатывает сигнализация. Поэтому я с трудом, под звуки рвущейся материи, перебрался через верхние струны из колючей проволоки и осторожно опустился по другую сторону ограды. Вряд ли Эндрю сможет носить свой плащ после того, как я верну его. Если вообще верну.

Под кронами густо посаженных деревьев мрак был почти непроницаемым. У меня имелся фонарик, однако я не смел его включать, и пришлось мне полагаться только на удачу и инстинкт, пока я обходил большой огород, раскинувшийся слева от дома, с целью добраться до пожарной лестницы в тыльной части здания. Идти мне было около двухсот ярдов, но я не рассчитывал, что преодолею это расстояние быстрее чем за четверть часа.

Я крался так, как, должно быть, в своем воображении крался дворецкий Сломанный Нос, когда он удалялся по коридору от двери нашей спальни, оставив там меня и Яблонски. Конечно, преимущество было на моей стороне – у меня были стопы с нормальным сводом и ничем не выдающиеся аденоиды. Я шел, выставив перед собой руки, и, только ударившись лицом о ствол дерева, я научился вытягивать их вперед, а не в стороны. Мокрые холодные космы испанского лишайника то и дело облепляли мою голову, но с этим я ничего не мог поделать, зато у меня был способ справиться с сотнями сучьев и обломанных веток, усыпавших землю. Я не шагал, я шаркал. Я не поднимал ноги, а скользил ими по одной медленно и осторожно, отбрасывая по сторонам все, что лежало у меня на пути, и не переносил вес на ведущую ногу до тех пор, пока не убеждался, что под подошвой ботинка нет ничего, что могло бы треснуть или сломаться, когда я на это наступлю. Мои слова некому подтвердить, но должен сказать, что двигался я практически беззвучно.

И правильно делал. Через десять минут после того, как я перебрался через проволочное ограждение, когда меня стали одолевать серьезные опасения о том, что я сбился с пути и иду не в том направлении, вдруг сквозь деревья и завесу непрекращающегося дождя пробилось, как мне показалось, слабое мерцание. Лишь на миг, потом опять все окутала тьма. Такое мимолетное мерцание могло бы быть плодом воображения, однако я не обладал воображением такого рода. Я знал, что не придумал тот проблеск света, поэтому еще сильнее замедлил свои шаги, опустил поля шляпы и поднял воротник, чтобы белизна кожи не выдала мое лицо, а шуршания моего плаща никто не расслышал бы и на расстоянии трех футов.

Я проклинал испанский лишайник. Он обматывал вокруг моего лица свои длинные влажные щупальца, мне приходилось моргать и зажмуриваться в те самые мгновения, когда моргать и зажмуриваться было никак нельзя, и в целом он мешал мне смотреть до такой степени, что я чуть было не опустился на колени и не пополз вперед на четвереньках. Не сделал я этого только потому, что понимал: шуршание плаща сразу выдаст меня.

Потом я снова увидел проблеск. Он мелькнул в тридцати футах от меня, не дальше, и он был направлен не на меня, а освещал что-то на земле. Я сделал пару быстрых плавных шагов вперед, желая разглядеть источник света и понять, что именно им освещали, и тут обнаружил, что мои навыки ориентирования не подвели меня и в кромешной темноте. Грядки были огорожены забором из рабицы, и на втором своем шаге я врезался прямо в него. Верхняя перекладина забора скрипнула, словно дверь пустой темницы.

Раздалось испуганное восклицание, свет погас, но после краткой паузы фонарик включили снова. Луч света больше не смотрел в землю, а вытянулся и стал прыгать по огороду. Кто бы ни держал фонарик, он нервничал, как котенок, потому что этот кто-то имел самое смутное представление о том, откуда раздался звук, и хаотично тыкал фонариком во все стороны. Более методичный осмотр по периметру огорода выхватил бы меня из темноты в считаные секунды. А так, пока луч бессмысленно метался, я успел сделать один широкий шаг назад. Всего один, ни на что больше времени не было. Насколько возможно, я слился со стволом ближайшего дуба в единое целое. Я вдавливал в него свое тело так, словно хотел сдвинуть дерево с места. И больше всего на свете в этот миг я хотел, чтобы у меня было оружие.

– Отдай мне фонарик. – Этот холодный бесстрастный голос мог принадлежать только Ройалу. Луч покачнулся, потом замер, а потом снова уткнулся в землю. – Продолжайте работать оба. Живо!

– Но я что-то слышал, мистер Ройал! – Это был Ларри, говоривший тонким срывающимся шепотом. – Вон там! Я точно что-то слышал.

– Ага, я тоже. Ничего особенного. – Голосом, как у Ройала, голосом, в котором тепла было не больше, чем в ведерке для шампанского, трудно успокаивать, но Ройал явно старался как мог. – В лесу всегда полно всяких звуков, особенно в темноте. Днем жара, ночью холодный дождь, все съеживается, сжимается, оттого и звуки. А теперь поспеши. Или ты хочешь проторчать под этим чертовым дождем всю ночь?

– Послушайте, мистер Ройал. – Шепот стал еще более надрывным, еще более отчаянным. – Это не ошибка, честное слово! Я слышал…

– Ты что, забыл с вечера дозу принять? – беспощадно поинтересовался Ройал. Даже краткая попытка проявить человечность оказалась для него слишком тяжелым испытанием. – Господи, и за что мне такая награда? Заткнись и работай.

Ларри заткнулся. Я задумался над тем, что сказал Ройал, потому что и меня волновал точно такой же вопрос с самого начала моего знакомства с Ларри. Его поведение, тот факт, что ему позволено общаться с Вайландом и генералом, свобода, которой он пользовался, да и само его присутствие тут, – все это было очень странно. Преступные организации, играющие по-крупному (а эта банда, несомненно, затеяла очень крупную игру), обычно подбирают своих членов с такой же тщательностью и продуманностью, с какой солидные корпорации подбирают своих директоров. И даже с большей. Случайная оговорка или излишняя болтливость со стороны директора не разрушат солидную корпорацию, но криминальную группировку вполне могут уничтожить. Большие преступления – это большой бизнес, а большие преступники – большие бизнесмены, ведущие свою преступную деятельность с не меньшим вниманием и административным рвением, чем их более законопослушные коллеги. Если они приходят – скрепя сердце, разумеется, – к выводу о необходимости устранить конкурента или того, кто представляет угрозу для их безопасности, то эту задачу они поручают сдержанным незаметным людям вроде Ройала. Но Ларри был для них не полезнее, чем спичка на пороховом складе.

Их было трое в том углу огорода: Ройал, Ларри и дворецкий, обязанности которого были, по-видимому, куда обширнее, чем обычно ожидается от представителей его профессии в аристократических домах сельской Англии. Ларри и дворецкий орудовали лопатами. Сначала я подумал, что они копают, потому что Ройал прикрывал фонарик сверху ладонью и даже с десяти ярдов в этом дожде трудно было что-то разглядеть. Но постепенно, полагаясь больше на слух, чем на зрение, я понял, что они засыпают яму в грунте. И усмехнулся про себя. Готов был поспорить, что они прячут нечто ценное, что не будет оставаться в земле сколько-нибудь продолжительное время. Огород вряд ли можно назвать идеальным местом, чтобы здесь прятать клад.

Через три минуты они закончили. По свежезасыпанной яме провели туда-сюда граблями – как я предположил, они вели свои земельные работы на недавно перекопанной грядке и хотели замести следы. А потом цепочкой прошагали к стоящему неподалеку сараю и оставили там лопаты и грабли.

Выходя из сарая, они тихо о чем-то переговаривались. Первым шел Ройял с фонариком в руке. Троица прошла через калитку, от которой до меня было всего пятнадцать футов, но я к тому времени уже отступил на несколько ярдов вглубь леса и спрятался за толстым стволом дуба. Они удалялись по дорожке, которая вела к главному входу в дом, и постепенно их приглушенные голоса совсем затихли. На крыльцо упала полоса света – это открылась парадная дверь и почти сразу закрылась. Щелкнул замок, и установилась тишина.

Я не шевелился. Стоял на одном месте, не сдвигаясь ни на дюйм, дыша легко и неглубоко. Дождь лил с удвоенной силой, густая крона дуба защищала от ливня ничем не лучше куска марли, но я не шевелился. Струи дождя просочились под плащ и пиджак и потекли по моей спине и ногам. Но я не шевелился. Вода заливала мне грудь и проникала мне в ботинки, но я не шевелился. Я чувствовал, что и снизу подступает вода, что скоро буду стоять в луже по щиколотку, но я не шевелился. Я просто стоял на одном месте, я превратился в человеческую фигуру, вырезанную изо льда, только холоднее. Руки у меня занемели, ноги заледенели, каждые несколько секунд все мое тело сотрясали приступы неконтролируемой дрожи. Если бы земля уходила у меня из-под ног, я бы все равно не шелохнулся. Двигались только мои глаза.

От слуха мне сейчас было мало пользы. На фоне протяжных стонов ветра в верхних ветвях деревьев и громкой, суматошной барабанной дроби дождя по листьям я не услышал бы шагов и в десяти футах от себя – даже если бы эти шаги не были осторожными. Но спустя три четверти часа моего неподвижного стояния глаза прекрасно адаптировались к темноте, так что неосторожное движение в десяти футах я заметил бы. И я его заметил.

Правда, это движение отнюдь не было неосторожным. Оно было обдуманным. Думаю, это внезапный яростный шквал ветра и дождя в коне концов исчерпал терпение тени, которая отделилась от ствола стоящего неподалеку дерева и бесшумно двинулась к дому. Если бы я не наблюдал внимательно, если бы не таращил в темноту глаза, усталые и слезящиеся оттого, что я их немилосердно таращил, то не заметил бы этого движения, потому что оно было абсолютно бесшумным. Но я заметил эту тень, перемещающуюся без звука, как и положено тени. Это был тихий, смертельно опасный человек. Ройал. Его слова, обращенные к Ларри, были отвлекающим маневром и предназначались тем, кто мог их услышать. Значит, Ройал все-таки слышал тот скрип, и скрип этот был достаточно необычным, чтобы предположить, что кто-то действительно прячется в темноте. Но только предположить. Если бы Ройал был уверен в этом, то оставался бы в засаде хоть всю ночь, дожидаясь момента для атаки. Атаки стремительной и неотвратимой. Я представил, как направляюсь на грядки сразу после того, как троица удалилась, как достаю из сарая лопату и начинаю ковыряться в земле, и мне стало еще холоднее, чем было. Вот я нагибаюсь над ямой, вот Ройал, невидимый и неслышный, приближается ко мне во мраке ночи, вот пуля, всего одна пуля с медно-никелевым покрытием двадцать второго калибра, вонзается в основание моего черепа…

Но рано или поздно нужно было выходить из леса, искать лопату, начинать поиски, и сейчас был самый подходящий момент. Ливень не прекращался, ночь была темной, как склеп. В таких условиях Ройал вряд ли вернется (хотя я не отметал такую вероятность – настолько коварен и беспощаден этот человек), но даже если бы он вернулся, то после пребывания в ярко освещенном помещении его глазам потребовалось бы не меньше десяти минут, чтобы снова приспособиться к почти полной темноте на улице, и только после этого он посмел бы отправиться в огород. В том, что фонарик он не станет включать, я был абсолютно уверен: если Ройал решил, что возле дома ходит посторонний, то пришел к заключению, что этот посторонний видел их действия на грядках, однако ничем не проявил себя; а если Ройал пришел к такому заключению, то ему стало понятно, что он имеет дело с очень осторожным и опасным человеком. Искать такого человек с зажженным фонариком в руке – это значит напрашиваться на пулю в спину. Ройал же не знает, что у этого незваного гостя нет оружия.

Я прикинул, что десяти минут будет вполне достаточно для того, чтобы узнать все, что я хочу: во-первых, потому, что любое захоронение любого предмета в огороде может быть только временным, то есть неглубоким, а во-вторых, потому, что ни Ларри, ни дворецкий не показались мне людьми, которые получают удовольствие от лопаты в руках или которые готовы копать хотя бы на дюйм глубже, чем абсолютно необходимо. Я оказался прав. Прихватив лопату из сарая, я отыскал при помощи тонкого луча моего фонарика только что разровненный граблями участок земли, и прошло не более пяти минут с того момента, как я открыл калитку, а я уже снял два или три дюйма грунта и обнаружил в земле какой-то ящик из сосновой доски.

Ящик лежал в земле слегка под наклоном, а дождь с такой силой хлестал по моей спине и крышке ящика, что в течение минуты очистил доски добела, смыв с них остатки почвы. Я на мгновение включил фонарик и посветил на крышку: ни названия, ни каких-либо отметок, ничего, что могло бы указывать на содержимое.

По краям ящика имелись веревочные ручки. Я схватился за одну из них обеими руками и потянул кверху, но ящик в длину был больше пяти футов и, казалось, был набит кирпичами. Наверное, даже в таком случае я смог бы его вытащить, но земля вокруг ямы так напиталась водой и размякла, что мои ноги проваливались вглубь и соскальзывали в яму, не обеспечивая мне достаточной опоры.

Тогда я снова включил фонарик, прикрыл ладонью так, чтобы пятно света было размером меньше пенни, и начал изучать поверхность ящика. Металлических заклепок нет. Толстых шурупов нет. Насколько я смог разглядеть, крышку удерживала только пара гвоздей с каждой стороны. Я поднял лопату, подковырнул острием крышку с одной стороны. Гвозди скрипели и визжали, не желая, чтобы их вытаскивали из древесины, но я не останавливался, и в конце концов крышка оторвалась от края ящика. Я приподнял ее на пару футов и посветил фонариком внутрь.

Даже мертвый, Яблонски улыбался. Улыбка была кривой и помятой, потому что самого Яблонски им тоже пришлось скрючить и смять, чтобы затолкнуть внутрь тесного ящика, и все равно это была его улыбка. Лицо его было спокойным и безмятежным, а крошечную дырочку между глаз можно было бы закрыть концом карандаша. Такую дырочку обычно оставляет после себя медно-никелевая пуля из автоматического пистолета двадцать второго калибра.

Пока этой ночью я был в заливе, дважды мне рисовалась картина мирного сна Яблонски. И он действительно спал. Он спал так уже несколько часов. Его кожа была холодной как мрамор.

Я не стал проверять карманы в одежде мертвеца, Ройал и Вайланд наверняка уже сделали это. И, кроме того, я знал, что Яблонски не носил при себе ничего инкриминирующего, ничего, что могло бы указать на истинную причину его нахождения в доме генерала, ничего, что могло бы связать его со мной.

Утерев дождь с мертвого лица, я опустил крышку и рукояткой лопаты аккуратно забил гвозди. Раскапывал я яму, а закапывал могилу. Повезло же Ройалу, что он не попался мне сейчас на глаза.

Потом я вернул лопату и грабли в сарай и ушел из огорода.

С тыльной стороны коттеджа привратника было темно. Я обнаружил там одну дверь и два окна первого этажа (второго этажа попросту не было), и все они были заперты. Так и должно было быть. В этом месте все и всегда должно быть на запоре.

За исключением гаража. Вряд ли найдется сумасшедший, который попытается стащить парочку «роллс-ройсов», тем более что он попросту не проедет через ворота с электрическим управлением. Сам гараж полностью соответствовал стоящим в нем автомобилям: полки с инструментом и оборудованием осчастливили бы любого человека с умелыми руками.

Пришлось испортить две очень хорошие стамески, но не впустую: всего за минуту я сумел скинуть задвижку на одном из окон. Казалось маловероятным, что коттедж оснастят сигнализацией, особенно если учесть, что владельцы не удосужились поставить на окна специальные шпингалеты с защитой от взлома. Но я исключил даже эту малую вероятность и, опустив верхнюю половину окна, пролез через верх. Когда устанавливают сигнализацию на окна, то предполагают, что взломщик, пытающийся влезть в дом через окно, поступит так же, как все нормальные люди: поднимет нижнюю фрамугу и проползет под ней. К тому же типичный электрик пожалеет мышцы своего плечевого пояса и в общем случае предпочтет работать на уровне груди, а не над головой. Как я выяснил, в коттедже поработал именно такой типичный электрик. Охранная сигнализация в коттедже была.

Я не свалился на обитателя дома, спящего на кровати у себя в спальне, и не обрушил полки с кастрюлями и сковородами на кухне по той простой причине, что для проникновения выбрал окно с матированным стеклом. По моим расчетам, такое окно, скорее всего, будет в ванной комнате, и так оно и оказалось.

В коридоре я повел лучом фонарика вправо и влево. Коттедж был спроектирован – если тут вообще можно применить это слово – очень просто. Коридор напрямую соединял переднюю и заднюю двери. По обе его стороны располагалось по две маленькие комнаты. Вот и вся планировка.

Комната в конце коридора напротив ванной естественным образом оказалась кухней. Там ничего интересного. Я прошел по короткому коридору настолько тихо, насколько это было возможно в чавкающих водой ботинках, выбрал дверь слева, медленно, миллиметр за миллиметром, повернул ручку и беззвучно скользнул внутрь.

Это было то, что я искал. Я закрыл за собой дверь и мягкими шагами двинулся в направлении глубокого ровного дыхания у стены по левую руку. Когда до стены оставалось около четырех футов, я зажег фонарик и посветил им прямо в закрытые глаза спящего человека.

Он недолго оставался спящим – это невозможно под концентрированным пучком света. Проснулся он разом, словно его включили, и привстал в кровати, уперевшись одним локтем в постель, а второй рукой попытался прикрыть ослепленные глаза. Я заметил, что, даже будучи разбуженным посреди ночи, он выглядел так, как будто десять секунд назад причесал эти свои блестящие черные волосы. Я же всегда пробуждался с головой, которая была похожа на непросушенную швабру или на новомодную женскую прическу пикси, легко возводимую при помощи близорукого лунатика и пары садовых ножниц.

Он не пытался ничего сделать. Он выглядел крепким, ловким, разумным парнем, который знает, когда сто́ит пытаться что-либо сделать, а когда нет. Если ты почти ослеп – точно не сто́ит.

– За фонариком у меня пистолет тридцать второго калибра, Кеннеди, – сказал я. – Где ваше оружие?

– Какое оружие? – Он не казался испуганным, потому что он не боялся.

– Встаньте! – приказал я. Пижама, к своему облегчению заметил я, не была бордовой. От такой пижамы и я бы не отказался. – Отойдите к двери.

Он отошел. Я засунул руку под подушку.

– Вот такое оружие, – запоздало ответил я на его вопрос. Маленький серый автоматический пистолет неизвестной мне марки. – Вернитесь к своей кровати и сядьте на нее.

Переложив фонарик в левую руку, а пистолет в правую, я быстро осмотрел комнату. Всего одно окно, с плотными бархатными занавесками винного цвета, плотно задернутыми. Потом я прошел к двери, зажег верхний свет, глянул на пистолет у меня в руке и снял его с предохранителя. Щелчок был громким, четким и очень деловитым. Кеннеди сказал:

– Так у вас не было оружия.

– Теперь есть.

– Оно не заряжено, мистер.

– Вот только не надо, – устало ответил я. – Вы держите его под подушкой только для того, чтобы украсить простыни масляными пятнами? Если бы этот пистолет не был заряжен, вы бы уже налетели на меня на всех парах, как паровоз.

Теперь я более внимательно оглядел комнату. Это было дружелюбное мужское помещение, со скупой, но удобной обстановкой: хороший ковер, хоть и не такой пышный, как кукурузное поле в библиотеке генерала, пара кресел, покрытый узорчатым дамастом стол, маленькая кушетка и застекленный буфет. Я направился к буфету, открыл дверцы, достал бутылку виски и пару стаканов, после чего глянул на Кеннеди:

– С вашего позволения, разумеется.

– А вы юморист, – сдержанно отозвался он.

Но я все равно налил себе порцию виски. Большую. Я в ней нуждался. Вкус у виски был такой, каким ему и следует быть, но какой редко встречается. Я наблюдал за Кеннеди, а он наблюдал за мной.

– Кто вы, мистер? – спросил он.

У меня совсем вылетело из головы, что лица моего почти не видно. Я опустил воротник плаща и снял шляпу. Под набухшим от дождевой воды головным убором обнаружились мокрые, прилипшие к черепу волосы, однако свой ярко-рыжий цвет они не утратили. Побелевшие губы Кеннеди, внезапно остановившийся мрачный взгляд – они рассказывали свою историю.

– Толбот, – медленно процедил он. – Джон Толбот. Убийца.

– Ага, – согласился я. – Убийца.

Он сидел неподвижно и не сводил с меня глаз. Полагаю, в его голове сейчас крутилась дюжина разных мыслей, однако на его лице ничего не отражалось, оно было столь же выразительным, как лицо вырезанного из дерева индейца. А вот глаза – карие, умные – выдавали Кеннеди. Он не мог полностью скрыть свою враждебность и холодный гнев.

– Чего вы хотите, Толбот? Что вы здесь делаете?

– Вы хотите сказать – почему я не сматываю удочки?

– Зачем вы вернулись? Вас заперли в доме, бог знает с какой целью, и держали там со вторника. Вы сбежали, но при этом никого не укокошили, а то бы я услышал об этом. Скорее всего, в доме даже не в курсе, что вас там нет, иначе я бы тоже об этом знал. Но вы куда-то уходили. Вы были на морском судне – от вас пахнет морем, и на вас моряцкий плащ. Причем вы уходили надолго – вы так промокли, будто полчаса стояли под водопадом. А потом вы вернулись. Убийца, человек, которого разыскивает полиция половины мира. Это чертовски подозрительный расклад.

– Чертовски подозрительный, – вновь согласился я. Виски был отменным, и впервые за много часов я начинал чувствовать себя человеком. А он умен, этот водитель, соображает быстро, и соображает хорошо. Я продолжил: – Почти столь же подозрительный, как эта странная компашка, на которую вы тут работаете.

Он ничего не сказал, и я понимал, что у него нет причин что-либо на это отвечать. Окажись я на его месте, тоже не стал бы обсуждать своих работодателей с первым попавшимся убийцей в бегах. Я зашел с другой стороны:

– А генеральская дочка, мисс Мэри, та еще потаскушка, да?

Моя хитрость удалась. Кеннеди вскочил с кровати с бешеным взглядом и стиснутыми кулаками и был уже на полпути ко мне, когда вспомнил о пистолете, смотрящем ему прямо в грудь. Он проговорил:

– Хотел бы я, чтобы вы повторили это – без пистолета в руках.

– Так-то лучше, – одобрительно кивнул я. – Наконец-то я вижу признаки жизни. И наконец-то я вижу вашу истинную суть. Знаете это древнее изречение насчет того, что судить о человеке надо по его делам, а не по его словам? Если бы я в лоб спросил вас о том, что вы думаете о Мэри Рутвен, то вы промолчали бы или послали бы меня куда подальше. Я тоже не считаю ее потаскушкой. Я знаю, что она не такая. Мне она кажется очень милой девушкой, очень симпатичной.

– Ну конечно. – В голосе Кеннеди звучала горечь, но я видел первые тени недоумения, мелькнувшие в его глазах. – Вот почему вы накануне напугали ее до полусмерти.

– Мне очень жаль, что так вышло, искренне жаль. Но я должен был так поступить, Кеннеди, хотя причины у меня совсем не те, которые видятся вам и той шайке головорезов в доме. – Я допил то, что оставалось в стакане, задержал на Кеннеди долгий испытующий взгляд и потом бросил ему пистолет. – Может, поговорим?

Шофер этого не ожидал, но среагировал мгновенно. Он аккуратно поймал пистолет, посмотрел на него, потом на меня, заколебался, но потом пожал плечами и слабо улыбнулся:

– Полагаю, пара новых пятен масла этим простыням уже не страшна. – С этими словами он сунул оружие под подушку, подошел к столу, налил себе выпить, заодно заново наполнил мой стакан и встал передо мной в ожидании.

– Открываясь вам, я не так уж рискую, как может показаться, – начал я. – Я слышал, как Вайланд пытается убедить генерала и Мэри в том, что от вас нужно избавиться. Из этого я сделал вывод, что вы представляете собой возможную угрозу для Вайланда, генерала и, может, кого-то еще, о ком мне неизвестно. И тогда я сделал следующий вывод о том, что вас не посвятили в то, что происходит. А вы не можете не видеть, что происходит поистине нечто странное.

Он кивнул:

– Я всего лишь шофер. А что они ответили Вайланду? – Судя по интонации, с которой он произнес это имя, Кеннеди не испытывал к Вайланду ничего похожего на симпатию.

– Они уперлись и отказались без каких-либо разговоров.

Ему было приятно услышать это. Он постарался не показать своего удовольствия, но он был доволен.

– Насколько я понял, не так давно вы оказали семейству Рутвен неоценимую услугу, – продолжил я. – Подстрелили пару отморозков, которые пытались похитить Мэри.

– Мне повезло. – (Я подумал про себя, что там, где значение имеют скорость и сила, ему всегда везет.) – Вообще-то, я телохранитель, а не шофер. Мисс Мэри – заманчивая добыча для каждого бандита, которому захочется по-быстрому раздобыть миллион. Но больше я не охраняю ее, – внезапно оборвал он свой рассказ.

– Да, я встречался с тем, кто вас заменил, – кивнул я. – Валентино. Я не доверил бы ему охрану даже пустой детской.

– Валентино? – ухмыльнулся Кеннеди. – Эл Гюнтер, так его зовут. Но Валентино ему больше подходит. Вы повредили ему руку, как я слышал.

– Он повредил мне ногу. Теперь она сверху донизу черно-сине-фиолетовая. – Я внимательно посмотрел на него. – Кеннеди, а вы не забыли, что разговариваете с убийцей?

– Никакой вы не убийца, – заявил он. Повисла долгая пауза, и потом он отвел глаза и уставился в пол.

– Вспомнили о патрульном Доннелли?

Он молча кивнул.

– Доннелли такой же живой и здоровый, как и вы, – сказал я. – Может, ему придется потратить некоторое время, чтобы отстирать следы пороха с брюк, но этим и ограничиваются все неприятности, которые я ему доставил.

– Это было подстроено? – тихо спросил он.

– Вы читали обо мне в газетах. – Я махнул рукой в сторону корзины для газет и журналов в углу. Моей персоне по-прежнему отводилась вся первая полоса, но фотографию подобрали еще хуже, чем была раньше. – То, чего нет в прессе, вы услышали от Мэри. Кое-что из того, что вы читали и слышали, является правдой, а кое-что с правдой не имеет ничего общего. Меня действительно зовут Джон Толбот, и я действительно являюсь экспертом по подводным спасательным работам, как было сказано в суде. Я бывал во всех названных местах, за исключением Бомбея, и примерно в те самые периоды, которые упомянуты. Только я никогда не занимался ничем противозаконным. Однако Вайланд, или генерал, или оба они вместе – стреляные воробьи. Они послали телеграммы в Голландию, Англию и Венесуэлу – разумеется, у генерала во всех этих странах имеются контакты по нефтяному бизнесу, – чтобы проверить правдивость этих сведений обо мне. Они были удовлетворены. Мы потратили на подготовку уйму времени и сил.

– Откуда вы знаете, что они отправляли эти телеграммы?

– Все зарубежные телеграммы, отправляемые из Марбл-Спрингс, последние два месяца просматриваются. Генерал – а телеграммы все от его имени – использует секретный шифр, естественно. И это абсолютно законно. В одном квартале от почты живет старичок из Вашингтона. Он гений дешифровки. Так вот, он говорит, что шифр генерала примитивный. С его точки зрения.

Я поднялся и заходил по комнате. Воздействие алкоголя заканчивалось. Я чувствовал себя мокрой холодной рыбиной.

– Мне нужно было проникнуть внутрь. До сегодняшнего дня мы действовали практически вслепую, но по причинам, о которых сейчас нет времени рассказывать, мы знали, что генерал ухватится за шанс заполучить эксперта-подводника. Он ухватился.

– Мы? – Кеннеди все еще сомневался во мне.

– Я и мои друзья. Не беспокойтесь, Кеннеди. За моей спиной вся полиция мира. Я здесь не ради себя. Чтобы заставить генерала схватить наживку, нам пришлось использовать его дочь. Она ничего не знает о том, что происходит на самом деле. Судья Моллисон – хороший знакомый семейства, поэтому я попросил его пригласить Мэри на ужин, но так, чтобы она сначала заглянула в зал суда и там дожидалась, когда он закончит с рассмотрением дел.

– Судья Моллисон заодно с вами?

– Да. У вас есть телефон и телефонный справочник. Хотите позвонить ему?

Он тряхнул головой.

– В курсе он и еще с дюжину копов, – продолжил я. – Все дали присягу о неразглашении. Они знают: одно лишнее слово – и им придется искать новую работу. Единственный человек из гражданских, который посвящен в дело, – это хирург, который должен был оперировать Доннелли и затем подписать свидетельство о смерти. Его мучили сомнения, может ли он так поступить, но я сумел уговорить его.

– Значит, все это инсценировка, – пробормотал он. – И я один из тех, кто поверил в нее.

– Все поверили. Невозможно было не поверить. Поддельные отчеты от Интерпола и с Кубы – с полным подтверждением из всех вовлеченных подразделений полиции. Первые два патрона в кольте Доннелли – холостые. Инсценированы блокпосты, инсценированы полицейские погони, инсценированы…

– Но… но как же пробоина в лобовом стекле?

– Я сказал Мэри нагнуться и сам выстрелил в стекло. Машина и пустой гараж – все подстроено, и Яблонски тоже часть спектакля.

– Мэри рассказывала мне о Яблонски, – медленно проговорил Кеннеди. Я отметил про себя, что он называет ее Мэри, а не мисс Мэри. Может, это ничего не значит, а может, показывает, как он обычно думает про нее. – Она сказала, что он – продажный коп. Значит, тоже подсадная утка?

– Тоже подсадная утка. Мы с ним работали над этим делом около двух лет. С самого начала мы искали человека, который знает Карибы вдоль и поперек. Яблонски нам идеально подошел. Он ведь родился и вырос на Кубе. Два года назад он был копом отдела убийств в Нью-Йорке. Это он придумал, чтобы против него выдвинули фальшивые обвинения в коррупции. Умный ход. Он не только объяснял внезапное исчезновение одного из лучших копов страны, но и давал Яблонски входной билет в криминальный мир, когда потребовалось. И следующие восемнадцать месяцев он работал со мной на Карибах.

– Он ведь сильно рисковал, не так ли? Я хочу сказать, что половина жуликов из Штатов нашла на Кубе второй дом, и высока вероятность…

– Он изменил внешность, – терпеливо объяснил я. – Отрастил усы, покрасил волосы, стал носить очки – даже родная мать не узнала бы его.

Кеннеди долго молчал, потом отставил стакан и посмотрел мне прямо в глаза:

– Что происходит, Толбот?

– Извините, но вам придется довериться мне. Чем меньше людей посвящены в детали, тем лучше. Моллисон не знает, никто из полиции не знает. Им отдали соответствующие приказы.

– Это настолько крупное дело? – медленно спросил он.

– Весьма. Послушайте, Кеннеди, давайте обойдемся без расспросов. Я прошу вас помочь мне. Если вы еще не беспокоитесь о благополучии Мэри, то пора начинать. Я не думаю, что она больше вашего осведомлена о том, чем именно заняты Вайланд и генерал, но я убежден, что ей грозит опасность. Серьезная опасность. Ее жизнь под угрозой. Я сражаюсь с большими парнями, у которых на кону огромный куш. Чтобы сорвать этот куш, они уже убили восемь человек. Восемь – это только те, о которых мне точно известно. Если вы ввяжетесь в эту игру, то шансы на то, чтобы получить пулю в спину, у вас будут выше, чем на то, чтобы не получить. И я прошу вас в эту игру ввязаться. У меня нет права просить вас об этом, однако я прошу. Что скажете?

Его смуглое лицо побледнело – слегка. Ему не понравилось то, что я только что сказал, но если у него и дрожали руки, то я не заметил этого.

– Вы умный человек, Толбот, – с расстановкой сказал Кеннеди. – Может, слишком умный, я не знаю. Но вы достаточно умны, чтобы не рассказывать мне все это, не будучи уверенным в том, что я соглашусь. Вы говорите, на кону немалый куш. Пожалуй, я сяду за этот стол.

Я не стал тратить время на благодарности или на поздравления с правильным решением. Когда человек сует голову в петлю, его не с чем поздравлять. Вместо этого я сказал:

– Я хочу, чтобы вы были с Мэри. Куда бы она ни пошла, я хочу, что вы были с ней. Скорее всего – то есть я уверен в этом, – этим утром мы все отправимся на буровую. И Мэри в том числе, почти наверняка. У нее не будет выбора. Вам надо поехать с ней.

Он хотел перебить меня, но я поднял руку:

– Знаю, вас отстранили от этой работы. Придумайте какой-нибудь предлог, чтобы прийти с утра в дом как можно раньше. Повидайтесь с Мэри. Скажите ей, что с Валентино утром произойдет небольшой несчастный случай и…

– Что это значит – с ним произойдет несчастный случай?

– Не волнуйтесь, произойдет, – мрачно заверил я его. – Он не сможет присматривать за собой и уж тем более за кем-то еще, во всяком случае в ближайшее время. Скажите ей, чтобы она настояла на вашем возвращении на должность телохранителя. Если она будет твердой и раздует проблему, то у нее получится. Генерал возражать в любом случае не станет, и я почти не сомневаюсь в том, что и Вайланд согласится: это всего на один день, а послезавтра вопрос о том, кто охраняет Мэри, не будет его так уж волновать. Не спрашивайте меня, откуда у меня такая уверенность, потому что ее у меня нет. Но я ставлю на то, что все будет именно так. – Я помолчал. – В любом случае Вайланд спишет ее настоятельность на то, что она, скажем так, неровно к вам дышит. – Кеннеди сохранял на лице выражение деревянного идола, и я продолжил: – Не знаю, так ли это на самом деле, и мне это неинтересно. Я просто говорю вам, что́, на мой взгляд, подумает Вайланд и как это повлияет на его сговорчивость в данном вопросе. Плюс не надо забывать, что он вам не доверяет и предпочел бы держать вас при себе на буровой.

– Ладно. – Он сказал это так просто, как будто я предложил ему прогуляться. Вот это хладнокровие. – Я поговорю с ней и сделаю все так, как вы хотите. – Он задумался на мгновение и потом закончил: – Вы считаете, что я рискую. Может быть, и так. Может быть, я делаю это по собственной воле. Все равно я считаю, что в таком случае я имею право на то, чтобы вы были со мной чуть более честным.

– Разве я в чем-то был нечестен? – Я не рассердился, просто на меня вдруг навалилась страшная усталость.

– Только в том, о чем вы недоговариваете. Вы сказали, что я должен оберегать дочь генерала. По сравнению с тем, какая задача стоит перед вами, Толбот, безопасность Мэри не сто́ит в ваших глазах и ломаного гроша. В противном случае вы бы спрятали ее, пока она была с вами позавчера. Но вы так не сделали. Вы привезли ее обратно. Вы говорите, что ей угрожает опасность. Это вы, Толбот, подставили ее под удар, привезя сюда. Хорошо, значит, вы хотите, чтобы я охранял ее. Но я вам нужен и для чего-то еще.

Я кивнул:

– Да, все так. Я иду на это связанный по рукам и ногам. Буквально. Мне придется действовать, будучи пленником. Мне нужен кто-то, кому я могу доверять. Вам я доверяю.

– Вы можете доверять Яблонски, – напомнил мне он.

– Яблонски мертв.

Кеннеди молча уставился на меня. Спустя несколько мгновений он потянулся за бутылкой и плеснул виски в оба наших стакана. Его рот превратился в тонкую белую линию на смуглом лице.

– Видите? – Я показал на мои грязные, разбухшие от воды ботинки. – Это земля с могилы Яблонски. Я закопал ее перед тем, как прийти к вам сюда, четверть часа назад. Они прострелили ему голову из малокалиберного автоматического пистолета. Пуля вошла точно между глаз. Он улыбался, Кеннеди. Человек не улыбается, когда видит летящую в него пулю. Значит, Яблонски не видел ее. Они убили его, пока он спал.

Я вкратце пересказал ему то, что случилось с тех пор, как я покинул дом генерала, включая свою поездку на шхуне из Тарпон-Спрингс на буровую X–13, вплоть до момента нашей с ним встречи. Когда я закончил, он сказал:

– Ройал?

– Ройал.

– Вы никогда не сможете доказать это.

– Доказывать ничего не потребуется. – Я произнес это, не успев осознать, что́ именно я говорю. – Ройал вряд ли доживет до суда. Яблонски был моим лучшим другом.

Кеннеди прекрасно меня понял. Он тихо проговорил:

– Как бы я хотел, чтобы вы ко мне не приходили.

Я допил виски. Больше он не оказывал на мое состояние никакого воздействия. Я ощущал себя старым, усталым, опустошенным и мертвым. Потом снова заговорил Кеннеди:

– Что вы теперь собираетесь делать?

– Делать? Я собираюсь попросить у вас взаймы сухую обувь, носки и белье. Потом я собираюсь вернуться в дом, подняться в свою комнату, высушить верхнюю одежду, приковать себя наручником к кровати и выбросить ключи. Утром за мной придут.

– Вы безумец, – прошептал он. – Как вы думаете, почему они убили Яблонски?

– Не знаю, – устало сказал я.

– Вы должны знать, – горячо возразил он. – Зачем им убивать его, если только они не обнаружили, кто он такой на самом деле? Они убили его, потому что выяснили, что он не тот, за кого себя выдает. А если они выяснили это про Яблонски, то знают и про вас. Они будут ждать вас в спальне, Толбот. Они думают, что вы вернетесь, потому что они не знают, что вы нашли Яблонски. Вы получите пулю в голову, как только переступите через порог. Как вы не понимаете этого, Толбот? Ради бога, очнитесь! Разве вы не понимаете?

– Я уже давно все это понял. Может, они знают про меня. А может, нет. Столько неизвестных во всем этом деле, Кеннеди, вы не представляете. Но может, они не убьют меня. Может, потом, но не сейчас. – Я поднялся. – Мне пора.

На секунду мне показалось, что Кеннеди собирается применить физическую силу, чтобы остановить меня, однако в моем лице, вероятно, было нечто такое, что заставило его передумать.

– Сколько вам за это платят, Толбот?

– Гроши.

– Какая-то награда?

– Ничего.

– Тогда, во имя всего святого, что это за сила, которая толкает такого человека, как вы, Толбот, на подобное безумие? – Его привлекательное смуглое лицо исказилось в тревоге и замешательстве. Он не мог меня понять.

Да я и сам себя не понимал.

– Не знаю… – ответил я. – Хотя нет, знаю. Я потом вам как-нибудь расскажу.

– Вы не доживете до того, чтобы хоть что-то кому-то рассказать, – произнес Кеннеди с тихой убежденностью.

Я взял сухую обувь и одежду, попрощался с ним и ушел.

Никто не прятался в отведенных нам с Яблонски комнатах генеральского дома. Дверь, ведущую из коридора в мою спальню, я отпер дубликатом ключа, который дал мне Яблонски, со всеми предосторожностями приоткрыл ее и скользнул внутрь. Никто не прострелил мне голову. В комнате было пусто.

Тяжелые занавески были задернуты так же, как перед моим уходом, но я не притронулся к выключателю. Существовал риск, что кто-нибудь увидит свет, пробивающийся из комнаты привязанного к кровати человека, и тут же отправится проверять, что происходит. Только Яблонски мог бы включить свет, а он мертв.

Я осмотрел при помощи фонарика каждый квадратный фут пола и стен. Ничего не пропало, ничего не изменилось. Если тут и побывал кто-то, он не оставил после своего визита ни единого следа. Хотя, с другой стороны, если бы кто-то тут побывал, то такой человек и не должен был бы оставить следов.

Около межкомнатной двери на стене висел большой обогреватель. Я включил его на полную мощность, разделся в его красноватом свечении, обтерся насухо полотенцем и развесил на спинке стула пиджак и брюки, чтобы они просохли. Натянув на себя нижнее белье, взятое взаймы у Кеннеди, я затолкал свои собственные, промокшие насквозь носки и белье в набухшие от воды ботинки, приоткрыл занавески и окно и зашвырнул вещи так далеко, как только смог, в густые заросли позади дома. Там я уже спрятал моряцкий плащ, перед тем как забраться по пожарной лестнице в дом. Как ни напрягал я слух, мне не удалось расслышать ни единого звука от падения обуви в кусты. Значит, и никто другой ничего не услышал, этого можно было не опасаться. Пронзительные завывания ветра и барабанная дробь проливного дождя заглушали любой звук у его источника.

Я достал ключи из кармана моего пиджака, уже испускающего клубы пара, и подошел к двери, ведущей в спальню Яблонски. Может, меня ждут там. Я не слишком переживал из-за этого.

Но и там меня никто не ждал. Эта спальня была такой же пустой, как моя. Я пересек комнату и подергал дверную ручку. Дверь была заперта.

Смятая кровать подтверждала мои предположения о том, что в ней спали. Простыни и одеяла были откинуты так, что почти оказались на полу. Следов борьбы я не обнаружил, как не обнаружил и следов насилия: пока не перевернул подушку.

Подушка была испорчена напрочь, но выглядела бы она гораздо хуже, если бы смерть не была мгновенной. Должно быть, пуля прошла череп насквозь, чего вряд ли ожидаешь от двадцать второго калибра, но Ройал пользовался разными хитрыми боеприпасами. Пулю я нашел в разворошенном пуху. Медно-никелевую. Обычно Ройал не был столь небрежен. Я буду хранить этот маленький кусочек металла. Я буду беречь его, как алмаз «Куллинан». Отыскав в комоде клейкую ленту, я стянул носок, приклеил пулю под вторым и третьим пальцем ноги, где она не будет мешать мне при ходьбе. Там она будет в безопасности. Даже при самом тщательном и добросовестно выполненном обыске – если таковой состоится – ее не найдут. Гудини годами расхаживал с приклеенными к его стопам миниатюрными стальными инструментами, и никому ни разу в голову не пришло их там искать.

Опустившись на четвереньки, я направил луч фонарика параллельно поверхности ковра и прищурился, глядя вдоль луча. Ворс тут был не такой пышный, как в библиотеке, тем не менее достаточно пышный, чтобы в нем остались две полосы – следы от каблуков Яблонски, которого тащили по ковру. Я поднялся на ноги, снова обследовал постель, взял в руки декоративную подушку, которая лежала на кресле, и осмотрел ее. На ней ничего не было видно, но когда я поднес ее к носу и принюхался, то сразу почуял едкий запах сгоревшего пороха. Он надолго въедается в ткань.

Я подошел к низкому столику в углу, налил себе виски на три пальца в стакан и сел, чтобы все это обдумать.

Никакого смысла в том, что я узнал, даже не проглядывало. Ничто не совпадало, ничто не подходило друг к другу. Как Ройал и тот, кто был с ним (ибо ни один человек не смог бы в одиночку вытащить Яблонски из комнаты), сумели попасть в комнату? Яблонски в этом доме ощущал себя в безопасности не больше, чем заблудший ягненок в стае голодных волков, и я был твердо уверен, что дверь он запер. Конечно, ключи могли быть у кого-то еще, но дело в том, что Яблонски всегда оставлял свой ключ в замке и слегка поворачивал его, чтобы с другой стороны ключ нельзя было вытолкнуть из замка или отпереть им замок. А если все же кто-то попытается сделать это силой, то шума будет столько, что Яблонски успеет дюжину раз проснуться, пока возятся с ключом.

Яблонски получил пулю в лоб, находясь в кровати. Я знал, что у него была с собой пижама и что обычно он спал в ней, – но когда я нашел его тело в огороде, он был полностью одет. Зачем было его одевать? В этом нет смысла, особенно если учесть, что одевать пришлось бы мертвеца весом в двести сорок фунтов. И почему к оружию не был приделан глушитель? То, что он не был приделан, я знал наверняка: глушитель поглощает давление, и с ним даже те специальные пули, которые использует Ройал, не прошили бы черепную кость дважды, и, кроме того, Ройал применил подушку, чтобы приглушить выстрел. И в принципе этому есть объяснение: наши комнаты располагались в дальнем крыле здания и благодаря подушке и приближающемуся шторму за окнами выстрел, скорее всего, не был бы слышен в других частях дома и без глушителя. Но ведь за дверью должен был находиться я и уж на таком расстоянии точно услышал бы выстрел, если только я не был глухим или мертвым, а насколько Ройал знал – или, как мне казалось, насколько он знал, – я спал в соседней комнате. Или Ройалу было известно, что меня там нет? Может, он заглянул к нам в спальни, чтобы убедиться, что я на месте, увидел, что меня и след простыл, догадался, что это Яблонски помог мне скрыться, и тут же его застрелил? В целом факты не противоречили такой версии. Ей противоречила улыбка на губах у Яблонски.

Я зашел в свою комнату, перевесил одежду на стуле перед электрическим обогревателем, чтобы она подсохла и с другой стороны, и затем снова вернулся в спальню Яблонски. Взяв в руки стакан, я рассеянно глянул на бутылку виски. Из пяти джиллов объема в ней оставалось еще три джилла. Это наблюдение мне никак не помогло, потому что выпитое количество никак не повлияло бы на неизменную бдительность Яблонски. Я бывал свидетелем того, как он опустошал целую бутылку рома – виски он не очень-то жаловал – за один вечер и единственным признаком опьянения было то, что он улыбался еще чаще, чем обычно.

Больше он никогда не улыбнется.

Сидя в одиночестве, почти в полной темноте – только из соседней комнаты подсвечивал красноватым сиянием работающий на полную мощность обогреватель, – я взял в руку стакан, то ли поднимая тост, то ли прощаясь… В общем, мне захотелось выпить в память о Яблонски. Я покатал виски в стакане, сделал медленный глоток, задержал жидкость на языке, чтобы ощутить богатый букет аромата и вкуса отличного старого скотча… На протяжении двух или трех секунд я сидел неподвижно, а потом отставил стакан, поднялся, быстро прошел через комнату к раковине, сплюнул туда виски и очень-очень тщательно прополоскал рот.

Это Вайланд дал ему виски. После того как Яблонски выводил меня напоказ перед генералом и остальной компанией, Вайланд вручил ему запечатанную бутылку и стаканы, чтобы Яблонски мог утолить жажду, пока караулит меня в спальне наверху. Вскоре после того, как мы туда поднялись, Яблонски налил нам понемногу, и я даже подержал свой стакан в руке, пока не вспомнил, что употреблять алкоголь перед нырянием с кислородным аппаратом – не лучшая идея. Яблонски же осушил оба бокала и, наверное, добавил еще после того, как я ушел.

Ройалу и его подручным не нужно было взламывать дверь Яблонски топориками – у них был свой ключ, но даже если бы они орудовали топорами, Яблонски их все равно не услышал бы. В той бутылке виски было столько снотворного, что свалился бы и слон. Должно быть, Яблонски только и успел, что дойти до своей кровати, после чего вырубился. Я знал, что это глупо, но, стоя в тишине темной комнаты, я горько упрекал себя за то, что не отпил тогда виски. Это был довольно изысканный купаж «микки финна»[23] и скотча, но, скорее всего, я сразу бы почувствовал неладное. А Яблонски не разбирался в виски и, возможно, просто подумал, что у скотча бывает такой вкус.

И Ройал, конечно же, нашел эти два стакана со следами выпитого из них. И решил, что я тоже в отключке, как и Яблонски. Но в их планы пока не входило меня убивать.

Теперь я все понял – все, кроме ответа на один по-настоящему важный вопрос: почему они убили Яблонски? Я даже не знал, с какого бока начать искать ответ на него. И удосужились ли они заглянуть во вторую спальню, чтобы проверить, что со мной? Вряд ли, но никакой уверенности в этом у меня быть не могло.

Я не видел никакого смысла в том, чтобы продолжать сидеть и ломать над этим голову, поэтому я сидел и ломал над этим голову еще добрых пару часов. За это время моя одежда высохла – ну или почти высохла настолько, что могла сойти за сухую. И пиджак, и особенно брюки измялись и покрылись складками, словно кожа на слоновьих ногах, но нельзя же ожидать безупречно отглаженной одежды на человеке, который вынужден был в ней спать. Я полностью, если не считать галстука и шляпы, оделся, открыл окно и уже замахнулся, чтобы выбросить дубликаты трех ключей от дверей двух наших спален все в те же кусты за домом, где уже нашли приют прочие мои вещи, как в дверь в соседней комнате тихо постучали.

Я подпрыгнул всего на фут, потом замер на месте. Наверное, в этот момент моему мозгу следовало бы лихорадочно работать, но после ночных приключений и после изнурительных бесплодных размышлений, которым я предавался последние два часа, мой мозг был не в состоянии работать, а тем более работать лихорадочно. Поэтому я просто стоял. Жена Лота по сравнению со мной – егоза. Целую жизнь длиной в десять секунд я не мог выжать из себя ни одной разумной мысли, все мое существо было проникнуто единственным импульсом, и импульс этот был «бежать». Но бежать мне было некуда.

Ну все, это Ройал, безжалостный, страшный тихоня с маленьким пистолетом. Это Ройал, он стоит за дверью и ждет с пистолетом в руке. Он узнал, что я уходил, все ясно. Он заглядывал в мою комнату и видел, что меня нет. И он понял, что я вернусь, потому что ему было известно, что мы с Яблонски действуем заодно, и потому что раз уж я пошел на такие хитрости, лишь бы попасть в этот дом, то не сбегу из него при первой возможности. И он догадался, что к этому времени я уже должен вернуться. Может, он даже видел, как я возвращаюсь. Но тогда зачем он так долго ждал?

Я бы нашел ответ и на этот вопрос. Например, Ройал мог предполагать такой ход событий: я ожидаю увидеть Яблонски в его спальне, а не увидев, решаю, что Яблонски отлучился по каким-то своим делам; я запираю дверь и оставляю ключ в замке; Яблонски, вернувшись, не может открыть дверь и тихонько стучит; я, после двух часов томительного ожидания и вне себя от тревоги из-за длительного отсутствия партнера, при первом же стуке мчусь отпирать дверь. И вот тут-то Ройал и всаживает мне между глаз одну из своих медно-никелевых пуль. Ведь если они твердо уверились в том, что мы с Яблонски работаем заодно, то они также должны были понять, что я никогда не сделаю того, что им от меня нужно, и что в таком случае я для них не представляю никакого интереса. Итак, меня ждет пуля между глаз. Я разделю судьбу Яблонски.

И тут я вспомнил о Яблонски. Вспомнил, как он лежит там, втиснутый в дешевый тесный ящик. И я перестал бояться. Мне по-прежнему казалось, что у меня мало шансов остаться в живых, но я больше не боялся. Я на цыпочках перешел в спальню Яблонски, обхватил ладонью горлышко бутылки виски, так же беззвучно вернулся в свою комнату и повернул ключ в замке двери, выходящей в коридор. Засов плавно скользнул внутрь замка без малейшего щелчка, и в этот же миг в дверь соседней спальни опять постучали, на этот раз чуть громче и настойчивее. Под прикрытием этого звука я приоткрыл свою дверь, поднял бутылку над головой, готовясь швырнуть ее, и выглянул в коридор.

Коридор был освещен одной-единственной тусклой лампочкой в противоположном от моей спальни конце, но и этого света оказалось достаточно – достаточно, чтобы я увидел, что у человека перед дверью в спальню Яблонски нет в руке оружия. Достаточно, чтобы я увидел, что это не Ройал. Это была Мэри Рутвен. Я опустил руку с бутылкой и тихо отшагнул внутрь комнаты.

Через пять секунд я стоял перед дверью в комнате Яблонски. Стараясь подражать его низкому хрипловатому голосу, я произнес:

– Кто там?

– Мэри Рутвен. Пустите меня. Быстрее. Пожалуйста!

Я впустил ее. Быстро. Мне не больше, чем ей, хотелось, чтобы кто-нибудь заметил ее в этом коридоре. Когда она заходила, я стоял за дверью, потом быстро закрыл ее, прежде чем бледный свет от лампочки в коридоре позволил девушке опознать меня.

– Мистер Яблонски, – торопливо заговорила она тревожным, испуганным шепотом. – Мне нужно было прийти к вам, очень нужно. Я думала, что у меня не получится сбежать, но Гюнтер задремал. Только он может проснуться в любой момент и увидеть, что я…

– Тише, тише, – сказал я. Говорить я пытался тоже шепотом – так было легче имитировать Яблонски, и все равно это было весьма слабое подражание. – Зачем я вам нужен?

– Потому что мне больше не к кому обратиться. Вы не убийца, вы даже не мошенник, мне не важно, что говорят про ваше прошлое, вы не плохой человек, я по вашему лицу это вижу. – До чего ж она умна, эта девушка; ее женский ум, или ее интуиция, или какое-то иное седьмое чувство рассказали ей гораздо больше, чем сумели увидеть Вайланд и генерал. – Вы должны помочь мне, то есть нам, вы просто обязаны. Мы… мы в ужасном положении.

– Мы?

– Мы с папой. – (Пауза.) – Честно говоря, я не знаю точно насчет отца, правда. Может, с ним все в порядке. Может, он работает с этими… с этими плохими людьми, потому что так хочет. Он же всегда делает только то, что ему нравится. Но… но на него это так не похоже. Возможно, он вынужден с ними общаться. О, не знаю, я не знаю. Возможно, они имеют какую-то власть над ним, некое страшное влияние, а может… – Я приметил отблеск ее светлых волос, когда она тряхнула головой. – Он… ну, он всегда такой правильный, и добрый, и честный, и… и все такое, а теперь…

– Не спешите. – Я опять прервал поток ее слов. Мне удалось столько времени выдавать себя за Яблонски лишь потому, что Мэри Рутвен была страшно напугана и встревожена. При нормальных обстоятельствах она бы сразу заметила подмену. – Факты, мисс, если можно.

В моей комнате по-прежнему работал, испуская красное свечение, электрический обогреватель, межкомнатная дверь была открыта, и рано или поздно девушка поймет, что говорит не с Яблонски, – и, конечно, моя рыжая шевелюра ничуть не помогала мне маскироваться. Я повернулся спиной к свечению обогревателя.

– Не знаю, с чего начать, – сказала она. – Такое ощущение, что мы утратили свою свободу, – по крайней мере, папа точно ее утратил. Не в смысле перемещений, он не пленник, но мы больше не принимаем решения, то есть за меня все решения принимает папа, а за него тоже кто-то их принимает. Нам больше нельзя находиться порознь. Папа говорит, что мне нельзя писать никому письма, не показав сначала ему, нельзя никому звонить, нельзя никуда ходить без этого отвратительного Гюнтера. Даже когда я иду в гости к друзьям, например к судье Моллисону, этот тип всегда находится возле меня. Папа говорит, что ему недавно поступали угрозы о том, что меня похитят. Я этому не верю, а если бы это было правдой, то Саймон Кеннеди – наш шофер – смог бы защитить меня куда лучше, чем Гюнтер. В общем, у меня больше нет возможности просто побыть наедине. Когда я на буровой – на X–13, – то могу ходить куда хочу, потому что с буровой мне никуда не деться. А тут, дома, окна в моей комнате заколочены, и Гюнтер ночует в прихожей, чтобы видеть…

Последние три слова она еле выговорила и в конце концов, потрясенная, умолкла. В своем стремлении поделиться тем, что пугало и мучило ее на протяжении долгих недель, она близко подошла ко мне. И глаза ее привыкли к темноте. Она задрожала. Правую руку она поднесла ко рту – с некоторым трудом, потому что рука дрожала и дергалась, как у марионетки, рот приоткрылся. Глаза округлились до такой степени, что я увидел белки по всей окружности радужки. И потом она сделала долгий, прерывистый вдох. Прелюдия к крику.

Но прозвучала только прелюдия. В моем деле надо уметь читать знаки. Прежде чем она решила, в какой тональности завопить, я уже одной рукой закрыл ей рот, а другой обхватил за талию. В течение нескольких секунд она яростно боролась – боролась неожиданно сильно, а может, и не так уж неожиданно, если учесть все обстоятельства, – а потом вдруг поникла у меня в руках, обмякла, как подстреленный заяц. Вот этого я точно никак не ожидал. Я-то думал, что те дни, когда юным леди в моменты стресса полагалось падать без чувств, миновали вместе с Эдвардианской эпохой. Но должно быть, я недооценивал свою наводящую ужас репутацию, которую сам же и создал, или же недооценивал совокупный эффект шока и нервического состояния девушки: она целую ночь набиралась решимости предпринять эту последнюю отчаянную попытку что-то изменить после недель бесконечного напряжения. Так или иначе, она не притворялась, она действительно потеряла сознание. Я положил ее на кровать, но потом, по неясной причине, мне стала невыносима мысль о том, что она лежит на том самом месте, где совсем недавно убили Яблонски, и я перенес ее на кровать в моей спальне.

Надо сказать, я обладаю довольно обширными практическими навыками оказания первой помощи, но при этом понятия не имел, как приводить в чувство упавших в обморок девиц. У меня возникло смутное ощущение, что любое действие тут может оказаться опасным, и это ощущение хорошо сочеталось с моим неведением о том, какие действия следует предпринять. И поэтому я пришел к выводу, что надо оставить ее в покое и ждать, когда она сама очнется, и это не только лучшее, но и единственно возможное, что я могу сейчас сделать. Однако я не хотел, чтобы она пришла в себя без моего ведома, – она ведь могла устроить мне настоящий фурор, поэтому я сел на край постели и направил на ее лицо луч фонарика, чуть ниже глаз, чтобы не ослепить девушку.

На ней был голубой стеганый халат поверх голубой шелковой пижамы. Ее домашние туфли на высоком каблуке тоже были голубого цвета, и даже лента, которой девушка подвязала на ночь тяжелые косы, была того же оттенка. Лицо ее сейчас было бледным, как старинная слоновая кость. Ничто и никогда не сделает это лицо красивым, но, пожалуй, если бы оно было красивым, то мое сердце не выбрало бы этот момент, чтобы начать крутить сальто, – а оно впервые за три долгих и пустых года подало хоть какие-то признаки жизни, не говоря уже о столь бурной активности. Потом ее лицо как будто растаяло, а перед моим мысленным взором опять возникли камин и шлепанцы, которые привиделись мне два дня назад, и разделяли нас всего лишь двести восемьдесят пять миллионов долларов и тот факт, что я был единственным человеком в мире, при виде которого она падала в обморок от ужаса. Я отогнал свои мечты подальше.

Она шевельнулась и открыла глаза. У меня было предчувствие, что прием, который я использовал с Кеннеди – заявил ему, что за фонариком держу оружие, – в случае с Мэри Рутвен приведет к нежелательным последствиям. Вместо этого я взял ее за руку, безвольно лежащую на покрывале, наклонился к ней и проговорил с ласковым укором:

– Ах вы, милая глупышка, ну зачем же было так нервничать?

Удача, или инстинкт, или то и другое вместе направили меня на верный путь. Девушка по-прежнему смотрела на меня круглыми глазами, но страх, который все еще виднелся в них, теперь слегка окрасился недоумением. Убийцы определенной категории не берут жертв за руку и не пытаются их успокоить. Отравители – да; любители втыкать нож в спину – возможно; но жестокие убийцы вроде меня – никогда.

– Вы же больше не собираетесь кричать? – спросил я.

– Нет. – Голос у нее охрип. – Я… простите, так нелепо с моей стороны…

– Ничего, – коротко остановил я ее. – Если вы чувствуете себя достаточно хорошо, мы поговорим. Нам нужно поговорить, а времени мало.

– Вы можете включить свет? – взмолилась она.

– Никакого света. Он просвечивает через занавески. Мы же не хотим, чтобы к нам наведались…

– Ставни, – перебила она меня. – Деревянные ставни. Они есть на каждом окне этого дома.

Толбот Соколиный Глаз – вот кто я. Целый день я провел, ничего не делая, только смотрел в окно – а ставни не заметил. Я поднялся, захлопнул и запер ставни, закрыл дверь в смежную комнату и включил свет. Она уже сидела на краю кровати, обхватив себя руками, будто ей было холодно.

– Это довольно обидно, – провозгласил я. – Вы бросили один взгляд на Яблонски и тут же поняли – или вам показалось, что вы поняли, – что он не мошенник. Но чем дольше вы смотрите на меня, тем больше убеждаетесь в том, что я убийца. – Я поднял руку, увидев, что она хочет заговорить. – Конечно, у вас есть на то причины. Веские причины. Но они ошибочные. – Я слегка подтянул кверху одну брючину и предъявил ей на обозрение ногу, облаченную в элегантный бордовый носок и совершенно черный ботинок. – Никогда такого не видели?

Она направила взгляд на мою ногу, всего на секунду, и почти сразу подняла глаза на мое лицо.

– Видела, – прошептала девушка. – Это вещи Саймона.

– Вещи вашего шофера. – Мне не слишком понравилось то, что она называет его просто Саймоном. – Он одолжил их мне менее двух часов назад. По собственной воле. Мне потребовалось пять минут, чтобы убедить его в том, что я не убийца и совсем не такой человек, как может показаться. Согласны ли и вы дать мне столько же времени?

Она кивнула, ни слова не говоря.

У меня ушло меньше трех минут. Тот факт, что Кеннеди одарил меня своим доверием, для нее решал вопрос больше чем наполовину. О том, что я нашел Яблонски в огороде, я умолчал. Она пока не была готова к потрясениям такого рода.

Когда я закончил, девушка недоверчиво переспросила:

– То есть вы все это время знали о том, что с нами случилось? С папой, со мной? Обо всех наших проблемах? И…

– Мы знаем о вас уже несколько месяцев. Конечно, о конкретных ваших проблемах и о проблемах вашего отца, в чем бы они ни заключались, мы не можем знать. Нам известно только то, что генерал Блэр Рутвен замешан в некие дела, в которые он никак не может быть замешан. И не спрашивайте, кто такие эти «мы» или кто я такой, потому что я не люблю отказываться отвечать на вопросы, и вообще вам так будет лучше. Мэри, чего боится ваш отец?

– Я… я не знаю. Ну то есть я знаю, что он боится Ройала, но…

– Он боится Ройала. Я боюсь Ройала. Мы все боимся Ройала. Готов поспорить, что Вайланд кормит вашего отца всякими историями о Ройале, чтобы поддерживать в генерале страх. Но речь о другом страхе. Еще генерал боится за вас, но я бы сказал, что этот страх только увеличился с тех пор, как он обнаружил, с кем именно он связался. Я хочу сказать – с тех пор, как он обнаружил, кто они такие на самом деле. Мне кажется, что он ввязался в это дело с открытыми глазами и ради каких-то своих целей, хоть он и не понимал до конца, к чему все это приведет. Скажите, а сколько времени Вайланд и ваш отец являются, скажем так, деловыми партнерами?

Она задумалась ненадолго и сказала:

– Я могу точно ответить на ваш вопрос. Это началось в прошлом апреле, когда мы с папой отдыхали на нашей яхте «Сирене» в Вест-Индии. Мы были на Ямайке, в Кингстоне, когда папа получил от маминых адвокатов сообщение о том, что она хочет оформить раздельное проживание. Вы, конечно, об этом слышали, – с несчастным видом продолжила девушка. – Наверное, во всей Северной Америке не было ни одной газеты, которая пропустила бы эту историю, и почти все писали о нас кучу гадостей.

– Вы хотите сказать, что генерала много лет воспринимали как образцового гражданина, а его брак как идеальный?

– Да, что-то в этом роде. Папа с мамой стали отличной мишенью для остроумия желтой прессы, – горько добавила она. – Не знаю, что нашло на маму, мы всегда очень дружно жили. Должно быть, правду говорят, что дети никогда не знают, каковы на самом деле отношения между их родителями.

– Дети?

– Я говорила в общем. – Ее голос звучал устало, подавленно и безнадежно, и выглядела она под стать голосу. И пожалуй, не только выглядела, а и в самом деле была измученной и потерянной, иначе она никогда не стала бы разговаривать о таких вещах с чужим человеком. – Но раз уж зашла об этом речь, у моих родителей есть еще одна дочь. Джин, моя младшая сестра, на десять лет моложе меня. Джин сейчас с мамой. Наверное, она так и останется с ней. Адвокаты все еще утрясают все эти вопросы. Но развода, конечно же, не будет. – Девушка невесело улыбнулась. – Вы, мистер Толбот, не знакомы с Рутвенами Новой Англии, а если бы были знакомы, то понимали бы, что в их словаре некоторые слова попросту отсутствуют. И «развод» одно из таких слов.

– И ваш отец не делал попыток помириться?

– Он дважды к ней ездил. Ничего из этого не вышло. Она не… она даже не хочет его видеть. Она уехала куда-то, и никто, кроме папы, не знает куда. Когда есть деньги, это несложно устроить. – Должно быть, упоминание денег направило ее мысли в новое русло, потому что, когда она заговорила снова, в ее голосе снова были слышны все двести восемьдесят пять миллионов долларов, а на лице просвечивал «Мэйфлауэр». – Я не вполне понимаю, мистер Толбот, какой интерес могут представлять для вас наши семейные дела.

– Я и сам этого не понимаю, – согласился я в качестве извинения. – Может, начитался желтой прессы. Но расспрашиваю я вас о семье лишь постольку, поскольку это касается Вайланда. Он ведь в этот момент появился?

– Да, примерно. Через неделю или две. Папа был ужасно расстроен и был рад ухватиться за любое предложение, лишь бы отвлечься от тяжелых мыслей, и… и…

– И разумеется, его деловое суждение в тот момент было не на высоте. А нашему другу Вайланду больше и не надо, чтобы просунуть ногу в дверь. От формы усов до способа, которым он складывает платок в нагрудный карман фрака, – во всем Вайланд являет собой преуспевающего дельца. Он прочитал все книги про Уолл-стрит, он не пропустил ни одного субботнего киносеанса за последнюю дюжину лет, он отработал до совершенства каждый малейший прием. Ну а Ройал появился на сцене гораздо позднее?

Девушка уныло кивнула. На мой взгляд, она была близка к тому, чтобы расплакаться. Слезы могли бы меня тронуть, но только не тогда, когда у меня дефицит времени. А сейчас у меня был страшный дефицит времени. Я выключил свет, распахнул одну створку ставней и выглянул в окно. Ветер дул сильнее прежнего, дождь молотил в окно и стекал по стеклу стремительными ручейками. Но что еще важнее, черный цвет неба на востоке сменился серым – там занимался рассвет. Я отвернулся от окна, закрыл ставни, опять включил свет и посмотрел сверху вниз на измученную девушку.

– Думаете, долетит сегодня вертолет до X–13, при такой-то погоде? – спросил я.

– Вертолеты могут летать почти в любую погоду. – Она встрепенулась. – А что, разве сегодня туда кто-то собирается лететь?

– Например, я. – Подробности я оставил до лучших времен. – А теперь, может, вы расскажете мне правду о том, зачем вы пришли к Яблонски?

– Рассказать вам правду…

– Вы сказали, что у него на лице написано, будто он хороший человек. Возможно, вы правы, но, так или иначе, причиной это быть не может.

– Наверное… Но поверьте, я ничего не скрываю, честное слово. Просто дело в том, что я так… так волнуюсь за него. Я случайно услышала кое-что и подумала…

– Переходите к сути, – потребовал я довольно грубо.

– Понимаете, библиотека прослушивается, то есть в ней установлены микрофоны, которые…

– Я представляю себе, что такое прослушка, – опять перебил ее я. – Схему рисовать не обязательно.

На ее бледных щеках проступил румянец.

– О, конечно, простите. В общем, я сидела в кабинете рядом с библиотекой, и там как раз установлено записывающее оборудование. На столе лежали наушники, и я, сама не знаю зачем, надела их. – (Я ухмыльнулся при мысли о том, что Вайланд угодил в ту самую яму, которую он вырыл для других.) – В библиотеке были Вайланд и Ройал. Они говорили про Яблонски.

Ухмылка сползла с моего лица.

– Утром, когда он ходил в Марбл-Спрингс, за ним установили слежку. Выяснилось, что он зашел в хозяйственный магазин, но зачем – они не знали. – (Этот пробел я мог бы заполнить: ему нужно было купить веревку, заказать дубликаты ключей и сделать много телефонных звонков.) – Когда он пробыл там около получаса, не выходя на улицу, хвост решил зайти в магазин и посмотреть, где Яблонски. Потом Яблонски вышел, а хвоста нет. Он исчез. – Она слабо улыбнулась. – Вероятно, Яблонски с ним разобрался.

Я не улыбался. Меня волновал один вопрос, и я его задал:

– Откуда они это узнали? Их соглядатай ведь так и не вернулся?

– За Яблонски следили три человека. Двоих других он не вычислил.

Я устало кивнул:

– И что потом?

– Яблонски пошел на почту. Я сама его видела там, когда мы – я и папа – ездили в полицию, чтобы по настоянию папы рассказать там придуманную историю: о том, как вы высадили меня где-то и как я поймала на дороге машину и добралась сама до дома. На почте, насколько я смогла расслышать, Яблонски взял пачку телеграфных бланков, зашел в кабинку, заполнил один бланк и отправил сообщение. Один из людей Вайланда подождал его ухода, взял ту самую пачку бланков и оторвал верхний листок – тот, который находился под бланком, который заполнял Яблонски. Когда я слушала в наушниках их разговор, Вайланд как раз занимался этим листком с каким-то порошком и лампами.

Значит, и Яблонски мог ошибаться. Но будь я на его месте, все случилось бы так же. Точно так же. Я бы тоже решил, что раз я избавился от наблюдателя, то слежки можно больше не бояться. До чего же умен Вайланд. Может быть, для меня он слишком умен. Я спросил у девушки:

– Что-нибудь еще слышали?

– Кое-что еще, но совсем немного. Как я поняла, они разобрали почти все, что было написано на бланке, но Яблонски использовал шифр, который они не смогли расшифровать. – Она умолкла, чтобы облизнуть пересохшие губы, и печально закончила: – Но адрес, конечно же, был написан обычным языком.

– Конечно. – Я пересек комнату и встал перед ней. Ответ на свой вопрос я и сам знал, но не мог не спросить: – И кому же была адресована телеграмма?

– Мистеру Дж. С. Кертину, в Федеральное бюро расследований. Вот почему… поэтому я и пришла. Я знала, что нужно предупредить мистера Яблонски. И я больше ничего не слышала: в коридоре послышались шаги и я ушла через боковую дверь. Но мне кажется, что он в опасности. Думаю, что ему надо быть очень осторожным, мистер Толбот.

Последние пятнадцать минут я искал способ поаккуратнее выложить ей мою новость, но после ее слов сдался.

– Вы опоздали. – Я не хотел, чтобы мои слова прозвучали резко и холодно, но так уж они прозвучали. – Яблонски мертв. Убит.

Полет на вертолете мне совсем не понравился.

Самолеты для меня дело привычное, я пилотировал свой собственный самолет, однажды даже владел долей на крошечной чартерной авиалинии, а вот вертолеты – это не мое. Не мое даже в хорошую погоду, а в это утро погода была хуже некуда. Нас мотало, качало, кидало вниз, потом подбрасывало, словно какой-то пьяница крутил нас на конце гигантского йо-йо. Девять десятых времени мы вообще не видели, куда летим, потому что дворники не справлялись с потоками воды, льющейся на стекла кабины. Однако Петерсен оказался отличным пилотом и доставил нас до буровой целыми и невредимыми. Мы сели на вертолетную площадку X–13 около десяти утра.

Шестеро крепких мужчин должны были удерживать вертолет, пока генерал, Вайланд, Ларри и я спускались вниз по выдвижному трапу. Петерсен завел мотор и взлетел сразу, как только последний из нас ступил на палубу, и уже через десять секунд вертолет пропал из виду за сплошной завесой дождя. Увижу ли я его еще когда-нибудь?

На открытой палубе посреди моря ветер был гораздо сильнее и гораздо порывистее, чем на суше, и, стоя на мокром металле, нам с трудом удавалось удерживать равновесие. Не то чтобы у меня было много шансов упасть, по крайней мере назад, пока пушка Ларри упиралась мне в поясницу. Ларри был затянут в пальто с высоким воротником, широкими лацканами, поясом, эполетами и кожаными пуговицами. Видимо, Голливуд научил его, что для такой погоды именно этот наряд подойдет лучше всего. Револьвер он держал внутри одного из больших карманов. Я нервничал. Ларри не испытывал ко мне симпатии и дыру в своем прекрасном пальто счел бы невысокой ценой за привилегию нажать на спусковой крючок. Я впился в него, как заноза, как репейник под седлом, и не собирался оставлять парня в покое. Говорил я с Ларри редко, но каждый раз, когда мне выпадала такая возможность, не упускал случая назвать его ширяльщиком или нариком и выразить надежду на то, что его запасы «снега» своевременно пополняются. Вот и этим утром, по дороге к вертолету, я заботливо поинтересовался, не забыл ли он упаковать свой инструмент, и, когда он с подозрением переспросил, что за непечатное слово я имею в виду, я пояснил, что волнуюсь о том, при нем ли сейчас игла. Потребовались объединенные усилия генерала и Вайланда, чтобы оторвать его от меня. Нет ничего более опасного и непредсказуемого, чем наркоман, как нет и ничего более жалкого; но в моем сердце не было места жалости, Ларри был слабейшим звеном в цепи, и я планировал пилить его до тех пор, пока что-нибудь в этой цепи не лопнет.

Борясь с ветром, мы пересекли вертолетную площадку и подошли к приподнятому входу с крышкой-люком, за которой обнаружился широкий трап, ведущий на палубу уровнем ниже. Там нас ожидала группа людей, и я поднял воротник, опустил пониже поля шляпы и достал носовой платок, которым стал утирать мокрое от дождя лицо. Однако причин для этих мер предосторожности не было: Джо Керрана, бригадира буровиков, с которым я беседовал десятью часами ранее, в этой группе не было. Я постарался представить, что случилось бы, если бы он был здесь и спросил бы у генерала, удалось ли его личному секретарю С. С. Фарнборо отыскать потерянный портфель; однако я быстро бросил эту затею – слишком уж велика была нагрузка на воображение. Проще было бы взять взаймы револьвер у Ларри и застрелиться.

Из группы вышло два человека, чтобы приветствовать нас. Генерал Рутвен исполнил обязанности хозяина:

– Мартин Джеррольд, наш начальник участка. Том Харрисон, инженер-нефтяник. Джентльмены, а это Джон Смит, дипломированный инженер, он прилетел из Британии, чтобы помогать мистеру Вайланду в его исследовании.

Джоном Смитом, догадался я, назвали меня в момент блистательного вдохновения.

Джеррольд и Харрисон пробормотали положенные приветствия. Ларри ткнул меня в спину, и я сказал, что тоже счастлив познакомиться, однако ни того ни другого я нисколько не интересовал. Они оба выглядели встревоженными и смущенными, и оба изо всех сил старались скрыть этот факт. Конечно, генерал это заметил.

– Вас что-то беспокоит, Харрисон? – Очевидно, на буровой Вайланд вынужден был держаться на втором плане.

– Да, беспокоит, и очень сильно, сэр. – Харрисон, молодой человек с короткой стрижкой и в очках с тяжелой роговой оправой, выглядел, на мой взгляд, студентом колледжа, но, должно быть, в своем деле он действительно был хорош, раз сумел получить столь ответственную должность. Харрисон достал небольшую карту, расправил ее и указал плотницким карандашом на какую-то точку на ней. – Это отличная карта, генерал Рутвен. Лучше не бывает, и «Прайд энд Хониуэлл» – лучшие геологи в нашей отрасли. Но мы уже прошли лишние тысячу двести футов. Нефть должна была появиться как минимум на пятьсот футов раньше. Но пока нет даже запаха газа. И я не представляю, как это можно объяснить, сэр.

Я мог бы это объяснить, но момент был для этого не самый подходящий.

– Так бывает, мой мальчик, – безмятежно заверил его генерал. Старикан вызывал у меня восхищение. Я понемногу начинал понимать, какой чудовищный стресс он испытывает уже многие недели, и его самообладание, его выдержка казались невероятными. – Это удача, если мы находим нефть в двух случаях из пяти. И ни один геолог не скажет вам, что он уверен в своих данных на все сто процентов, да никогда. Опустимся еще на тысячу футов. Под мою ответственность.

– Благодарю вас, сэр. – На лице Харрисона было написано облегчение, тем не менее его все еще что-то смущало, и генерал опять ничего не упустил.

– Еще какие-то проблемы, Харрисон?

– Нет, сэр, разумеется, нет. – Он ответил слишком поспешно, слишком горячо, у него явно не было таких хороших актерских способностей, какими обладал генерал. – Никаких проблем.

– Хм… – Генерал задержал на нем задумчивый взгляд, затем повернулся к Джеррольду. – Вас тоже что-то беспокоит?

– Погода, сэр.

– Конечно. – Генерал понимающе кивнул. – В последних новостях сказали, что ураган «Диана» идет прямехонько на Марбл-Спрингс. И значит, на X–13. Вам не нужно спрашивать у меня разрешения, Джеррольд. Вы знаете это. Вы капитан этого судна, а я лишь пассажир. Мне не очень нравится терять по десять тысяч долларов в день, но вы должны остановить бурение в тот момент, когда сочтете это необходимым.

– Дело не в этом, сэр, – понуро ответил Джеррольд. Он указал большим пальцем себе за плечо. – Та экспериментальная опора, над которой вы работаете, сэр, – не следует ли опустить ее для большей стабильности?

Значит, команда буровиков знала, что в опоре что-то происходит – в той самой опоре, которую я обследовал ночью. Когда я задумался над этим, то понял, что огласки можно было избежать, но куда разумнее было не скрывать этого. Гораздо проще предоставить рабочим некое объяснение странной деятельности, ведущейся в опоре, чем огораживать и охранять целую секцию платформы, вызывая подозрения и опасные вопросы. Мне было интересно, какое объяснение скормили буровикам, и я узнал это буквально в следующую секунду.

– Вайланд? – Генерал обернулся к человеку, стоящему сбоку от него, и вопросительно поднял брови.

– Беру на себя полную ответственность за это, генерал Рутвен. – Вайланд говорил негромко, четко и уверенно, как и положено говорить высококлассному техническому специалисту, хотя при этом гайку от болта он вряд ли сумел бы отличить. Но рассуждать логически он, конечно, умел. – Этот шторм идет с запада, и максимальная нагрузка упадет на противоположный борт, обращенный к суше. А с наветренного борта шторм будет лишь приподнимать опоры. Вы не находите, что это довольно бессмысленно: опускать дополнительную опору именно тогда, когда все остальные опоры с той же стороны будут испытывать меньшее напряжение, чем обычно? Кроме того, генерал, сейчас мы настолько близки к окончательной отладке нашей технологии, которая совершит революцию в подводном бурении, что было бы преступлением отложить ее внедрение, возможно даже на несколько месяцев, и-за того, что нам придется опустить опору с риском повредить наше уникальное оборудование.

Вот, значит, какое у них прикрытие. Хорошо придумано, ничего не скажешь. И энтузиазм в голосе Вайланда, и преданность идее отмерены идеально, он не переборщил ни на йоту.

– Что ж, я вполне удовлетворен, – сказал Джеррольд. Затем обратился к генералу: – Вы направляетесь к себе, сэр?

– Попозже. К обеду. Распорядитесь, пожалуйста, чтобы нам накрыли ланч не в столовой, а в моей кают-компании. Мистеру Смиту не терпится приступить к работе.

Вот уж ничего подобного.

Мы оставили буровиков и двинулись дальше по широкому коридору. В глубине платформы звуки ураганного ветра и громадных волн, разбивающихся об опоры, были совершенно неслышны. А может, слабый отголосок бушующей стихии все же доносился бы и сюда, если бы этот ярко освещенный стальной коридор не заполняло гудение мощных генераторов: видимо, мы проходили мимо машинного отделения.

В дальнем конце коридора мы повернули налево и дошли почти до самого тупика, но остановились перед дверью по правую сторону. На этой двери висел лист бумаги с надписью крупными буквами: «ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ БУРОВОЙ ПРОЕКТ». Ниже более мелким шрифтом указывалось: «Совершенно секретно. Вход категорически воспрещен».

Вайланд отстучал по двери длинную кодовую последовательность (я сделал себе пометку в памяти: четыре коротких стука, два длинных, четыре коротких), дождался ответного кода изнутри (три удара с длинными паузами), затем постучал снова (четыре быстрых удара). Через десять секунд мы все вошли в дверь, и она была заперта за нами на два замка и один засов. Что делало все эти надписи про «секретно» и «вход воспрещен» совершенно излишними.

Стальной пол, стальные переборки, стальной потолок – это была не комната, а унылая металлическая коробка. Или, по крайней мере, три ее стены формировали коробку: та стена, где была дверь, в которую мы только что вошли, пустая стена слева от нее и еще одна справа, с высокой зарешеченной дверью. Четвертая сторона была выпуклой, она выпирала в помещение почти идеальным полуцилиндром, с люком на барашковых зажимах по центру: вне всяких сомнений, это была стенка большой стальной опоры, уходящей вниз на дно моря. По обе стороны люка висели объемистые катушки с аккуратно намотанным на них резиновым тросом, армированным гибкой сталью. Под катушками стояли привинченные к полу большие механизмы. В том, что справа, я узнал воздушный компрессор – тот самый, который я услышал прошлой ночью, а тот, что слева, скорее всего, был водяным насосом. Что же касается убранства комнаты, то даже спартанцам оно показалось бы слишком скудным: дощатый стол, две скамьи и металлический стеллаж у стены.

В помещении находилось два человека: один – тот, кто открыл нам дверь, и второй, сидящий за столом, с потухшей сигарой во рту и колодой засаленных карт в руках, – похожие друг на друга, словно сделанные из одного теста. Их схожесть объяснялась не только тем, что оба они были в рубашках с длинными рукавами и у обоих портупея была перетянута через грудь и кобура располагалась под левой подмышкой, и даже не тем, что они были примерно одного роста и веса и одинаково широки в плечах. Схожесть была в их лицах – жестких, невыразительных лицах с холодными, колючими, настороженными глазами. Я и раньше встречал людей подобного склада, рэкетиров и гангстеров, одним из которых мечтал бы стать Ларри и одним из которых ему никогда не быть. Эти двое полностью соответствовали моим ожиданиям: таких людей и должен нанимать Вайланд. И тем более загадочным становилось присутствие рядом с ним наркомана Ларри.

Вайланд обронил короткое приветствие и больше ни секунды не потратил понапрасну в последующие десять минут. Он прошел к стеллажу, вытащил длинный рулон плотной бумаги, намотанный на деревянный шест, развернул его на столе и придавил края, чтобы они не скручивались обратно. Это был большой и очень сложный чертеж размером шестьдесят дюймов в длину и шестьдесят в ширину.

Вайланд выпрямился и посмотрел на меня:

– Толбот, видели это раньше?

Я склонился над столом. Чертеж изображал странный объект, по форме нечто среднее между цилиндром и сигарой, раза в четыре длиннее его средней ширины. Сверху он был плоским, снизу в средней трети тоже плоский, а к краям слегка загибался кверху. По крайней мере восемьдесят процентов объекта занимали некие емкости для хранения – я видел топливные линии, ведущие к емкостям от приподнятой, похожей на мостик надстройки поверх объекта. В этой же надстройке размещались начальные элементы вертикальной цилиндрической шахты, которая прорезала насквозь весь корпус объекта, выходила снизу, делала резкий поворот и входила в овальную кабину, подвешенную под корпусом объекта. По обе стороны этой овальной кабины находились большие прямоугольные контейнеры, прикрепленные к днищу корпуса. Слева, ближе к более узкому, более заостренному краю, находились, по-видимому, прожекторы и длинные тонкие манипуляторы на дистанционном управлении, убранные в пружинные подвесы вдоль борта.

Я долго и внимательно все это разглядывал, затем выпрямился.

– Увы. – Я покачал головой. – Никогда в жизни не видывал ничего похожего.

Выпрямлялся я совершенно напрасно, ибо в следующий миг уже лежал на полу. Через пять секунд я вскарабкался на четвереньки, сел на колени и замотал головой из стороны в сторону, чтобы развеять застилавший глаза туман. Потом, застонав от боли за правым ухом, я открыл глаза и попытался сфокусировать взгляд. Вероятно, мне это удалось, потому что вскоре я различил стоящего надо мной Вайланда с пистолетом в руке. Пистолет он держал за дуло.

– Знаете, Толбот, я ведь предполагал, что вы можете так ответить. – Приятные, вежливые интонации. Мы как будто сидим за чаем в гостях у викария, и он просит меня передать ему кексы. – Ох уж эта ваша память, Толбот. Может, хотите, чтобы я еще разок ее встряхнул как следует?

– Неужели это в самом деле необходимо? – воскликнул генерал Рутвен страдальческим голосом. И вид у него был страдальческий. – Право же, Вайланд, мы…

– Заткнитесь! – рявкнул Вайланд. Видимо, визит к викарию завершился. Он обернулся ко мне, пока я пытался встать на ноги. – Ну?

– Какой смысл в том, чтобы бить меня по голове? – огрызнулся я. – Как это поможет мне вспомнить то, чего я никогда не…

На этот раз я прочитал его намерения, прикрыл висок ладонью и в момент контакта рукоятки с головой быстро отклонился, снижая силу удара. Для виду я попятился и стукнулся спиной о переборку и, чтобы усилить произведенный эффект, сполз по ней на пол. Никто ничего не сказал. Вайланд и двое его громил смотрели на меня с легким интересом, генерал побледнел и закусил нижнюю губу. На лице Ларри застыла маска неземного наслаждения.

– Теперь что-нибудь припоминаете?

Я назвал его непечатным словом и с деланым трудом встал на ноги.

– Что ж, ладно. – Вайланд пожал плечами. – Думаю, Ларри с удовольствием поможет вам все вспомнить.

– Правда? Можно? – Рвение, написанное на лице Ларри, пугало и вызывало отвращение. – Надо, чтобы он заговорил?

Вайланд улыбнулся и кивнул.

– Только запомни: ему еще надо будет работать после того, как ты с ним закончишь.

– Я запомню. – Он настал, долгожданный триумф Ларри. Наконец-то он окажется в центре внимания, наконец-то отплатит мне за все насмешки и издевательства, а главное, он сможет потешить свою садистскую жилку толщиной с хороший канат. Это будет ярким пятном его существования. Ларри стал придвигаться ко мне. Револьвер в его руке слегка подрагивал. Он то и дело облизывал губы и хихикал тонким, омерзительным фальцетом. – Так, сначала внутрь правого бедра, под самый пах. Он заорет как… как свинья под ножом мясника. Потом левое бедро. А работать он все равно сможет. – Он не сводил с меня своих безумных немигающих глаз, и впервые в жизни я противостоял человеку, который реально пускал слюни.

Вайланд оказался хорошим психологом. Он знал, что порочность Ларри, его невротическая неуравновешенность напугают меня в десять раз больше, чем холодная расчетливая жестокость его самого или двух его громил. И я испугался. Кроме того, я уже достаточно посопротивлялся, чего от меня, разумеется, ожидали, но и пересаливать не стоило.

– Это схема батискафа, разработанная на основе первых французских подводных аппаратов, – затараторил я. – Данная модель объединяет проекты британского и французского военно-морского флота и предназначена для спуска на одну пятую той глубины, которой достигали ее предшественники, то есть всего на две с половиной тысячи футов, но она быстрее, более маневренна и имеет оборудование для осуществления подводных спасательных и подъемных работ, чего не было в прошлых проектах.

Никто и никогда не питал ко мне такой ненависти, которую испытывал сейчас по отношению ко мне Ларри. Он был маленьким мальчиком, я – обещанной игрушкой, которую он желал сильнее всего на свете, и эту игрушку у него отобрали, когда он уже тянул к ней руку. Ларри чуть не заплакал от ярости и бессилия, от горького разочарования. Он все еще прыгал передо мной и размахивал во все стороны револьвером.

– Он лжет! – заверещал он. – Он просто хочет…

– Он не лжет, – равнодушно остановил его Вайланд. Ни торжества, ни удовлетворения в его голосе. Он достиг своей цели, и то, что осталось в прошлом, не имело никакого значения. – Убери оружие.

– Но ведь я же… – Ларри оборвал фразу вскриком боли, потому что один из двух крепких молчаливых мужчин поймал его за запястье и вывернул ему руку так, чтобы револьвер смотрел в пол.

– Убери-ка пушку, сопляк, – прогудел громила, – или я сам ее у тебя заберу.

Вайланд бросил на них короткий взгляд и далее не обращал больше внимания на то, что между ними происходит.

– Вы не только знаете, что это такое, Толбот, вы лично участвовали в разработке этой модели. У генерала прекрасные связи в Европе, и сегодня утром нам это подтвердили. – Он наклонился и продолжил тихо: – А позднее вы и работали с этим батискафом. Не так давно. Наши источники на Кубе осведомлены еще лучше, чем источники в Европе.

– Нет, я не работал с этим батискафом. – Заметив, что Вайланд сжал губы, я поднял руку. – Когда его привезли на грузовом судне в защищенные прибрежные воды около Нассау для пробных спусков без экипажа, британцы и французы подумали, что будет проще и дешевле нанять местное судно, подходящее для выполнения задачи, чем гнать такое судно из Европы. Я в то время работал в одной подводно-спасательной фирме в Гаване, и у них как раз имелось судно с мощным краном и стрелой на корме – оно идеально подошло для такой работы. Я был на борту того судна, но с самим батискафом дела не имел. Зачем бы я стал скрывать, если бы это было не так? – Я невесело улыбнулся. – И, кроме того, я провел на том судне неделю, не больше. Они проведали, что я там, я знал, что они охотятся за мной, и мне пришлось сматывать удочки.

– Они? – Бровь Вайланда работала безупречно, как и раньше.

– Какая теперь разница? – Даже самому себе я казался усталым и побежденным.

– И то верно, – согласился с усмешкой Вайланд. – Из того, что мы о вас узнали, за вами могла гоняться полиция полудюжины стран. Так или иначе, генерал, теперь у нас есть ответ на беспокоивший нас вопрос – где мы раньше видели Толбота.

Генерал Рутвен молчал. Если бы я еще нуждался в подтверждении того, что он лишь орудие в руках Вайланда, лишь пешка в его игре, то теперь все сомнения отпали. Было очевидно, что он несчастен, подавлен и желал бы не иметь никакого отношения к тому, что здесь происходило.

Я сделал вид, будто меня только что осенило:

– Постойте… А это… это не вы те самые, кто стащил батискаф? Бог мой, ну конечно это вы! Как…

– Вы же не думаете, что мы доставили вас сюда только для того, чтобы обсудить чертеж подводного аппарата? – Вайланд позволил себе самодовольную улыбку. – Конечно это мы. И ничего сложного там не было. Эти идиоты пришвартовали батискаф на стальном тросе на глубине в десять морских саженей. Мы отцепили его, привязали взамен кусок оборванного троса, чтобы казалось, будто аппарат сам оторвался и отлив унес его на глубину, а затем отбуксировали его. Транспортировку мы производили в темное время суток, суда нам встречались лишь изредка, а когда встречались, мы просто сбавляли ход, подтягивали батискаф к дальнему для приближающегося судна борту и буксировали его там. – Он опять не удержался от улыбки – этим утром он явно баловал себя. – Это было легко. Люди не ожидают увидеть батискаф рядом с обычной частной яхтой.

– Рядом с частной яхтой? Вы хотите сказать, что это была… – У меня волосы встали дыбом – я чуть не проговорился и не провалил все дело. «Сирена» уже была у меня на кончике языке – но ведь никто не знал, что мне известно это название, кроме Мэри, из уст которой я и услышал его. – Вы хотите сказать, что это была яхта генерала? У него есть яхта?

– Ну, у нас с Ларри яхты точно нет, – ухмыльнулся Вайланд. «У нас с Ларри» – какая странная фраза, но в ней не было для меня ничего важного, поэтому я не стал над ней задумываться. – Естественно, это была яхта генерала.

Я кивнул:

– И столь же естественно, что батискаф вы припрятали где-то рядом с буровой. Может, объясните мне, зачем, ради всего святого, вам понадобился батискаф?

– Разумеется. Вы должны это узнать в любом случае. Мы… мы ищем клад, Толбот.

– Только не говорите, что вы верите в эти сказки про капитана Кидда и Черную Бороду, – фыркнул я.

– Как я посмотрю, вы снова осмелели, а, Толбот? Нет, наш клад относится к недавнему времени и находится совсем рядом отсюда.

– Как вы о нем узнали?

– Как мы о нем узнали? – Казалось, Вайланд позабыл о своей спешке. Подобно всем преступникам, когда-либо ходившим по этой земле, он был тщеславен и не мог упустить возможность искупаться в лучах собственной славы. – У нас было общее представление о том, где он находится. Мы пытались подцепить его тралом – это было еще до нашей встречи с генералом, – но не получилось. Потом мы встретились с генералом. Вы этого не могли знать, а генерал предоставляет свою яхту геологам, когда они курсируют по акватории, расставляя свои бомбочки по дну океана и изучая с помощью сейсмографических инструментов последствия взрывов с целью обнаружения нефтеносных пластов. И пока геологи занимались этим, мы изучали дно океана при помощи очень чувствительного глубиномера. Так мы нашли свой клад.

– Рядом с буровой?

– Совсем рядом.

– Тогда почему вы его не достали? – Тут я изобразил Толбота-специалиста, который настолько поглощен проблемами подъема с глубины, что напрочь забыл о собственных плачевных обстоятельствах.

– А как бы вы его достали, Толбот?

– Нырнул бы за ним, разумеется. В здешних водах это должно быть просто. Здесь же простирается огромный континентальный шельф, нужно плыть на сотню миль от любой точки побережья Флориды, чтобы выйти на глубину хотя бы полутысячи футов. А буровая и вовсе стоит рядом с берегом. Сколько тут – сто футов, сто пятьдесят?

– Генерал, на какой глубине стоит X–13?

– Сто тридцать футов в нижней точке отлива, – машинально отбарабанил генерал.

Я пожал плечами:

– Ну вот, я же говорил. Все просто.

– Нет, не просто. – Вайланд покачал головой. – На какой максимальной глубине водолазы могут выполнять более-менее полезную работу, Толбот?

– Не больше трехсот футов. – Я задумался. – Самая большая глубина, насколько мне известно, была достигнута американскими ныряльщиками возле Гонолулу. Двести семьдесят пять футов. Это было при подъеме подлодки USS-F4.

– Похоже, вы в самом деле эксперт, Толбот.

– Это знает любой водолаз и любой подводник, который хоть чего-то стоит в своем деле.

– Итак, двести семьдесят пять футов, так вы сказали? К несчастью, то, что мы ищем, лежит на дне глубокой трещины в морском дне. Геологи генерала очень заинтересовались, когда мы наткнулись на эту трещину. Сказали, что она похожа на… как они сказали, генерал?

– На впадину Хёрд-Дип.

– Точно, она похожа на впадину Хёрд-Дип в Ла-Манше. Это глубокая долина на морском дне, где англичане хоронят свою старую взрывчатку. Наша трещина опускается на глубину четыреста восемьдесят пять футов.

– Да, это меняет дело, – медленно произнес я.

– Согласны? И что бы вы предприняли в этом случае?

– Все зависит от того, насколько сложно туда подобраться. Пожалуй, новейший жесткий водолазный костюм фирмы «Нойфельд-Кунке», усиленный стальными пластинами, позволил бы опуститься на нужную глубину. Но сомневаюсь, что водолаз сможет что-либо делать на такой глубине. На него будет действовать давление в двести фунтов на квадратный дюйм, то есть ему будет казаться, будто он передвигается в бочке густого дегтя. Он не сможет делать ничего, кроме простейших маневров. Нет, здесь надо использовать подводный колокол – причем только производства «Галеацци» или той фирмы, в которой я работал, «Зибе-Горман», потому что их оборудование лучшее в мире. С их колоколом можно опуститься на полторы тысячи футов. Ты забираешься внутрь этого колокола и при помощи телефона руководишь закладкой взрывчатки, или дноуглубителем, или крюками, или приводными грейферами. Таким способом подняли затонувшее вместе с «Ниагарой» золото на десять миллионов долларов – это было у берегов Новой Зеландии, и глубина примерно как в нашем случае; и также спасли золота на четыре миллиона с глубины четыреста футов возле острова Уэссан, где затонул «Египет». Вот вам два классических примера из недавнего времени. Здесь я бы действовал так же.

– Что, конечно, потребовало бы по крайней мере пары надводных кораблей и целой горы специального снаряжения, – спокойно заметил Вайланд. – Вы полагаете, нам ничто не мешает пойти и купить водолазный колокол, если они вообще продаются в Штатах, а потом встать тут на якорь уж не знаю на сколько недель? И никто ничего не заподозрит?

– В ваших словах есть разумное зерно, – признал я.

– Итак, батискаф, – улыбнулся Вайланд. – Впадина на дне моря находится всего в шестистах ярдах отсюда. У нас будут с собой крюки и захваты на тросах, которые смотаны на катушки, висящие на борту батискафа, мы зацепим ими наш груз – с этими раскладными манипуляторами, встроенными в нос батискафа, можно кружева плести, а не только крюками цеплять. Затем мы вернемся сюда, распуская по дороге тросы. И потом втянем тросы с буровой.

– Вот так просто?

– Да, вот так просто, Толбот. Что скажете – умно придумано?

– Очень. – На самом деле я так не считал. Вайланд понятия не имел, как сложно осуществить то, что он описал тремя фразами. Он ничего не знал ни о изматывающей медлительности движений под водой, ни о раздражении от бесконечных неудач, сопутствующих подводным работам, ни о гигантском объеме начальной подготовки, ни о долгих годах учебы и наработки опыта. Я попытался подсчитать, сколько времени потребовалось на то, чтобы поднять золото и серебро общей стоимостью два с половиной миллиона долларов с места крушения «Лаурентика», который затонул на глубине всего-то в сотню футов, – лет шесть, если я правильно помнил. А Вайланд говорил так, будто собирался все сделать сегодня после обеда. – А где именно находится сейчас батискаф? – спросил я.

Вайланд показал мне на полукруглую выпуклую стену:

– Это одна из опорных колонн платформы. Она приподнята над морским дном примерно на двадцать футов. Под ней и находится батискаф.

– Под ней? – Я уставился на него. – Что вы имеете в виду? Он прямо под подошвой опоры? Как вы его туда подогнали? Как вы собираетесь попасть в батискаф? Как, ради всего святого…

– Легко, – перебил он меня. – Как вы уже, должно быть, догадались, я никакой не инженер, но профессиональный инженер нашелся… хм… среди моих друзей. Он придумал простой способ: установить усиленный и полностью водонепроницаемый стальной пол большой прочности поперек нижней части этой опоры – примерно в шести футах от ее подошвы – и впустить в него сужающийся стальной цилиндр длиной около шести футов и диаметром чуть менее трех футов, выступающий снизу, открытый с обоих концов, но при этом сверху он может быть загерметизирован заподлицо с водонепроницаемым полом с помощью завинчивающегося люка. В двух футах от верхнего края этого цилиндра, в специальном углублении помещается кольцо из усиленной резиновой трубы… Ну, думаю, у вас теперь вырисовывается общая картина, не так ли, Толбот?

– Вырисовывается. – До чего же они хитроумны, эти бандиты. – Каким-то образом, и почти наверняка ночью, вы уговорили техника буровой помочь вам опустить эту опору – полагаю, заморочили ему голову своими сказками насчет секретных исследований, таких секретных, что никто не должен видеть, что происходит. Вы подняли батискаф на поверхность, отвинтили крышку с мостика и начали медленно опускать опору, пока тот цилиндр, встроенный в опору, не соединился с входным люком батискафа, потом накачали резиновое кольцо сжатым воздухом, чтобы добиться полной герметизации, затем продолжили спуск опоры под воду, так что она толкала перед собой батискаф. А в это время кто-то находился внутри батискафа – думаю, ваш друг-инженер – и регулировал гидростатические клапаны аппарата таким образом, чтобы он легко погружался, но чтобы при этом оставалась небольшая положительная плавучесть, которая обеспечивала бы плотное прижатие входного люка к цилиндру в основании опоры. А когда вам надо отплыть, вы просто спускаетесь в батискаф, закрываете люки в цилиндре и в батискафе, потом по вашей команде кто-то на буровой спускает воздух из резинового кольца, обхватывающего входную шахту батискафа, заполняете ваши цистерны, добиваясь отрицательной плавучести, чтобы оторваться от опоры, – и готово. Возвращаясь, вы выполняете обратный процесс, только вам еще понадобится водяной насос, чтобы откачать воду, которая заполнит цилиндр. Все верно?

– Все до последней детали. – Вайланд опять разрешил себе самодовольно улыбнуться. – Блестяще, вы не находите?

– Нет. Единственное оригинальное решение тут – это похищение батискафа. Все остальное – в рамках компетенции любого мало-мальски опытного оператора подводных аппаратов. Так же работает и подводно-спасательный двухкамерный колокол – он похожим образом подсоединяется к выходному люку любой подводной лодки. Сходный принцип используется при кессонных работах, когда надо погрузить под воду части мостовых опор и тому подобные предметы. Однако в целом довольно умно. Ваш друг-инженер был неглуп. Жаль его.

– Жаль? – Вайланд больше не улыбался.

– Да. Он ведь мертв, правильно?

В комнате установилась гробовая тишина. Спустя секунд десять Вайланд очень тихо спросил:

– Что вы сказали?

– Я сказал, что он мертв. Если кто-либо из нанятых вами людей внезапно умирает, то обычно объяснение этому одно: такой человек перестал быть вам полезен и вы от него избавились. Но ваш клад до сих пор на дне моря – значит в инженере вы еще нуждались. И я делаю вывод, что произошел несчастный случай.

Повисла еще одна тяжелая пауза.

– С чего вы взяли, что произошел несчастный случай?

– Скажите мне, Вайланд, ваш инженер был человеком в годах?

– С чего вы взяли, что произошел несчастный случай?

Тихая угроза в каждом слове. Ларри снова начал облизывать губы.

– Водонепроницаемый пол, который вы установили в основании опоры, оказался не таким уж водонепроницаемым, как ожидалось. Он протекал, верно, Вайланд? Лишь одна очень маленькая дырочка, и, скорее всего, находилась она в стыке пола и стенки опоры. Огрехи сварки, я так думаю. Но вам повезло. Где-то выше того уровня, где мы сейчас находимся, в опоре имеется еще одна поперечная перегородка, – полагаю, она нужна для придания большей прочности. Поэтому вы прибегли к помощи вот этого устройства. – Я указал на один из агрегатов, привинченных к полу. – Послав кого-то вниз и задраив люк, вы накачали в опору сжатый воздух. Когда давление воздуха стало достаточно сильным, просочившаяся вода выдавилась наружу, и тогда ваш человек – или несколько человек – внутри опоры смог заварить стык заново. Все так и было, Вайланд?

– Да. – Его обычное хладнокровие вернулось к нему, и он не видел необходимости что-либо скрывать от человека, который никому не успеет пересказать услышанное, поскольку жить ему осталось всего ничего. – Как вы обо всем этом догадались, Толбот?

– Тот лакей в доме генерала. Я видел много людей с такими же симптомами. Он страдает от того, что раньше называлось кессонной болезнью, и никогда не излечится. Аэроэмболизм, Вайланд. Если люди находились под воздействием высокого давления воздуха или морской воды и если это давление сбросили слишком быстро, то в их кровь выделяются пузырьки азота. Те люди, которых вы послали внутрь опоры чинить протекающий пол, работали при давлении воздуха около четырех атмосфер, это где-то шестьдесят фунтов на квадратный дюйм. Если они пробыли там более получаса, то должны были по крайней мере полчаса потратить на декомпрессию. Но так получилось, что какой-то идиот сбросил давление в опоре слишком быстро – вероятно, просто открыл клапан на полную. Кессонные работы даже в идеальных условиях могут выполняться только крепкими молодыми людьми. Ваш инженер уже давно не относился к их числу. И декомпрессора у вас, разумеется, не было. И поэтому он умер. Лакей может прожить еще достаточно долго, но ни одного дня в своей жизни он не проведет без боли. Вас это, конечно же, ничуть не беспокоит, Вайланд, не так ли?

– Мы тратим время впустую. – По лицу Вайланда было заметно, что он испытывает облегчение. На мгновение он испугался, что я – а возможно, и кто-то еще – знаю слишком много о событиях, имевших место на X–13. Но теперь он удовлетворен – и испытывает огромное облегчение. Однако меня не интересовало выражение его лица. Меня интересовал только генерал.

Генерал Рутвен смотрел на меня действительно очень странно. В его лице была озадаченность, была какая-то тревожащая его мысль, но хуже всего были первые проблески слабого, изумленного понимания.

Мне это не нравилось, совсем не нравилось. Я быстро перебрал в уме все, что я сказал, все, что подразумевал (на подобные вещи у меня исключительно натренированная память), но не смог отыскать ни единого слова, которое могло бы объяснить это выражение на лице генерала. А ведь если он что-то заметил, то мог заметить и Вайланд. Тем не менее на лице Вайланда не было ни намека на то, что он о чем-то догадывается или подозревает что-то неладное. И конечно же, нельзя утверждать, что некая случайная оговорка или обстоятельство, подмеченные генералом, обязательно будут подмечены и Вайландом. Генерал очень умный человек – а как иначе, ведь дураку не под силу заработать с нуля почти триста миллионов долларов всего за одну человеческую жизнь.

Так или иначе, но я не собирался давать Вайланду время на то, чтобы изучить лицо генерала, – ему вполне хватило бы проницательности прочитать по лицу подспудные мысли старика. Я сказал:

– Итак, ваш инженер мертв, и теперь вам нужен, скажем так, водитель батискафа?

– Нет. Мы знаем, как им управлять. Вы же не думаете, что мы настолько тупы, чтобы украсть батискаф, не имея понятия, что с ним потом делать. Из Нассау мы получили полный комплект инструкций по обслуживанию и эксплуатации на французском и английском языках. Не волнуйтесь, мы знаем, как управлять батискафом.

– Неужели? Как интересно. – Я сел на скамью, даже не подумав спросить разрешения, и закурил. Несомненно, нечто в этом роде от меня ожидалось. – Тогда что именно вам нужно от меня?

Впервые за время нашего недолгого, но плотного знакомства Вайланд заметно смутился. Через несколько секунд он решительно нахмурился и процедил:

– Мы никак не можем запустить чертовы моторы.

Я сделал глубокую затяжку и постарался выдуть дым колечками. У меня не получилось – впрочем, как всегда.

– Так-так-так, – проговорил я. – До чего же неприятно. Для вас, я имею в виду. Мне-то это как раз на руку. От меня всего-то требуется завести два маленьких мотора, а взамен я могу попросить целое состояние. Полагаю, вы не ради мелочовки какой-то все это затеяли – мелочовка не ваш стиль. Но без меня моторы не заводятся. Как видите, мне это только на руку.

– Вы знаете, как запустить эту машину? – холодно спросил Вайланд.

– Возможно. Не предвижу больших сложностей – это ведь обычные электродвигатели, работающие от аккумулятора. – Я улыбнулся. – Правда, все эти электрические цепи, переключатели, предохранители могут запутать кого угодно. Полагаю, в инструкциях они все описаны?

– Описаны. – Гладкий светский лоск явно дал трещину, а голос почти превратился в рычание. – Но они закодированы. А ключа к коду у нас нет.

– Прекрасно, просто прекрасно. – Я лениво поднялся и встал перед Вайландом. – Без меня у вас ничего не выйдет, правильно я понимаю?

Он ничего не ответил на мой вопрос.

– Тогда я назову свою цену, Вайланд. И эта цена – гарантия моей жизни. – На самом деле жизнь меня вовсе не беспокоила, но я знал, что должен отыграть эту сцену, чтобы не вызвать у Вайланда лишних подозрений. – Так какую гарантию вы можете мне предложить, Вайланд?

– Боже правый, да не нужны вам никакие гарантии! – Генерал был возмущен до глубины души. – С какой стати кому-то убивать вас?

– Послушайте, генерал, – обратился я к нему, сохраняя терпение. – Возможно, вы большой-пребольшой тигр, когда рыщете по джунглям Уолл-стрит, но по другую сторону закона, в теневом мире криминала, вы не попадете даже в ранг котенка. Все, кто когда-либо работал на Вайланда и знал слишком много, закончили тем, что сыграли в ящик – разумеется, после того, как перестали быть полезными Вайланду. Вайланд всегда отрабатывает по полной, даже когда ничего с этого не имеет.

– Не предполагаете ли вы, что и я могу закончить так же? – поинтересовался генерал.

– Нет, генерал, только не вы. С вами ничего не случится. Я не знаю, что за сомнительные дела связывают вас с Вайландом, и меня это не касается. Может, он каким-то образом подчинил вас себе, а может, вы с ним в сговоре, так или иначе – никакой разницы нет. Вы в безопасности. Исчезновение богатейшего человека в стране не останется незамеченным – начнется самый масштабный розыск десятилетия. Прошу простить меня, генерал, если это прозвучит цинично, но так оно и есть: бешеные деньги покупают бешеную активность полиции. Будут проверять и давить на всех, кто попадет в поле зрения копов, а любители белого порошка вроде нашего юного друга, – я ткнул пальцем в сторону Ларри, – под определенным давлением становятся очень разговорчивыми. Вайланд это знает. Вы в безопасности, и, когда все это закончится, Вайланд найдет способ обеспечить ваше молчание, даже если вы не его закадычный дружок. Вам нечем будет доказать его преступления: вашим словам будут противостоять слова Вайланда и его многочисленных пособников, а я полагаю, что даже ваша дочь понятия не имеет, что происходит. И потом, конечно, нельзя забывать о Ройале. Мысль о том, что где-то рядом рыскает Ройал в ожидании, когда человек скажет одно лишнее слово, заставляет этого человека вести себя так, что рыба по сравнению с ним кажется чересчур болтливой. – Отвернувшись от него, я с улыбкой вновь обратился к Вайланду: – Но я – другое дело, я расходный материал, правда? – И, прищелкнув пальцами: – Гарантии, Вайланд, мне нужны гарантии.

– Я даю вам гарантию, Толбот, – негромко, но твердо заявил генерал Рутвен. – Я знаю, кто вы такой. Я знаю, что вы убийца. Но я не позволю никого убивать, пусть даже убийцу. Если с вами что-то случится, я заговорю, невзирая на последствия. Вайланд прежде всего бизнесмен. Он понимает, что, убив вас, потеряет миллионы без какой-либо компенсации. Вам нечего бояться.

Миллионы. Наконец-то прозвучала сумма, ради которой все это затеяно. Миллионы. И это я должен раздобыть их для шайки Вайланда.

– Спасибо, генерал, теперь вы на стороне ангелов, – проговорил я и, затушив сигарету, обернулся к Вайланду. – Ну что ж, берите ящик с инструментами, и пойдем взглянем на вашу новую игрушку.

Пока нет такой моды – строить склепы в форме двухсотфутовых металлических цилиндров, но если бы появилась, то опора буровой X–13 стала бы хитом. Как склеп, я имею в виду. Она обладала всеми свойствами хорошего склепа: в ней было холодно, сыро и темно. Три крошечных светильника вверху, внизу и посередине колонны не только не рассеивали мрак, а, наоборот, подчеркивали его – в их тусклом свечении он становился еще более потусторонним, жутковатым, вселяющим ужас. А любой звук, произнесенный здесь даже самым тихим голосом, разлетался в черном бездонном узилище таким гулким, ухающим эхом, что казалось, будто апокалипсис неотвратим и это темный ангел призывает тебя в судный день трубным гласом. У меня промелькнула нерадостная мысль о том, что в подобном месте логично было бы оказаться после смерти, а не до нее. Не то чтобы последовательность событий имела какое-то значение по большому-то счету.

В общем, как склеп эта опора была превосходна. Но как средство добраться от одной точки до другой она была отвратительна. Единственной связью между верхом и низом была череда железных лестниц, приваренных к рифленой стенке колонны. Всего их было двенадцать, этих лестниц, по пятнадцать ступенек каждая, и ни единой площадки или места отдыха на всем пути сверху донизу. За спиной у меня болтался тяжеленный рюкзак с комплектом оборудования для тестирования электросетей, а ступеньки были влажными и скользкими, так что приходилось изо всех сил цепляться за них, чтобы не свалиться в черный провал. В итоге мышцы плеча и предплечья подвергались огромной нагрузке; окажись расстояние хотя бы в два раза длиннее, я бы не выдержал.

Обычно хозяин идет первым, показывая путь своим гостям, однако Вайланд не воспользовался этой привилегией. Наверное, он опасался, что если я буду двигаться следом за ним, то не премину при первой же возможности пнуть его в голову и отправить кувырком навстречу смерти на стальном полу в ста футах под нами. Как бы то ни было, первым спускался я, а сразу за мной следовали Вайланд и те двое громил с колючими глазами, которых мы встретили в маленькой комнатке у входа в опору. Таким образом, наверху остались Ларри и генерал, и никто не питал иллюзий насчет того, будто Ларри способен кого-либо караулить. Получалось, что генерал свободен в своих передвижениях – он мог пойти куда захочет. Тем не менее Вайланд вроде бы не опасался того, что генерал расстроит его планы, пользуясь этой свободой. Я находил это необъяснимым, однако понемногу стал догадываться, в чем тут дело, но надо было убедиться, что эта моя догадка верна, иначе погибли бы невинные люди. Я выбросил эту мысль из головы.

– Уф, все. Чибатти, открывайте, – приказал Вайланд.

Один из громил, более крупный, нагнулся и отвинтил задвижки люка, поднял крышку и закрепил ее в петлях в откинутом положении. Я заглянул в узкий стальной цилиндр, который вел в стальную кабину под батискафом, и сказал Вайланду:

– Надеюсь, вы знаете, что нужно залить водой входную шахту, когда мы отправимся искать этот ваш клад Черной Бороды?

– О чем вы? – Он уставился на меня с подозрением в прищуренных глазах. – Это еще зачем?

– Вы хотели оставить ее пустой? – воскликнул я недоверчиво. – Обычно шахта заполняется водой в ту самую минуту, когда начинается погружение, и я говорю сейчас о погружении с поверхности воды, а не с глубины в сто тридцать футов, где мы с вами находимся. Ну да, да, понимаю, выглядит она прочной и, возможно, устоит и при спуске на две такие глубины, этого я не знаю. Зато я знаю, что снаружи эта шахта окружена отсеками с бензином, обеспечивающими плавучесть, в них бензина около восьми тысяч галлонов, и в нижней части со стороны моря они открыты. Давление внутри этих отсеков точно соответствует внешнему давлению моря – вот почему достаточно тонкого листового металла, чтобы удерживать весь этот объем топлива. Но когда внутри входной шахты будет только воздух, то на ее стенки извне будет давить не менее двухсот фунтов на квадратный дюйм. А такого давления она не выдержит. Она лопнет внутрь, бензин вытечет, положительная плавучесть исчезнет навсегда, а вы останетесь на дне моря на глубине четыреста восемьдесят футов от поверхности воды. Останетесь до скончания века.

При свете лишь одного тусклого светильника трудно быть в чем-то уверенным, но лично я бы поклялся, что лицо Вайланда побелело.

– Брайсон мне об этом не говорил. – Голос Вайланда просел до злобного шепота, и в нем слышалась дрожь.

– Брайсон? Ваш друг-инженер? – Ответа не последовало, и я продолжил: – Ну конечно, он и не должен был вам это говорить. Он ведь не был вашим другом, не правда ли, Вайланд? Ему в спину упиралось дуло пистолета, ведь так? И он знал, что, как только он перестанет быть вам полезным, из этого дула вылетит пуля. Так какого черта он будет что-то вам рассказывать? – Я отвернулся от Вайланда и опять взвалил на спину рюкзак с оборудованием. – Спускаться со мной никому не надо – только будете меня нервировать понапрасну.

– Думаете, я позволю войти в батискаф без присмотра? – холодно спросил Вайланд. – Чтобы вы там что-нибудь подстроили?

– Не говорите ерунды, – устало ответил я. – Мне достаточно постоять полминуты рядом с коробкой предохранителей или электрическим щитком – и так испортить батискаф, что он никогда не сдвинется с места, но ни вы, ни ваши дружки ничего не заметите и не поймете. Это в моих интересах – починить машину как можно скорее и покончить с этим делом. Чем быстрее, тем лучше для меня. – Я глянул на часы. – Без двадцати одиннадцать. У меня уйдет не меньше трех часов на то, чтобы понять, в чем там проблема с двигателями. Если повезет. В два часа я сделаю перерыв. Я постучу по люку, чтобы вы меня выпустили.

– Стучать не нужно. – Вайланд был не в восторге от такого расклада, но пока он не видит, где я могу его перехитрить, то отказывать мне не будет – не в том положении он находится. – В кабине батискафа есть микрофон, провод от него намотан на барабан снаружи батискафа и через ниппель в стенке опоры идет в то помещение, где мы были. Рядом с микрофоном кнопка вызова. Дайте нам знать, когда будете готовы.

Я кивнул и стал спускаться по скобам, приваренным к стенке цилиндра. Потом я отвинтил крышку люка входной шахты батискафа, не без труда протиснулся мимо нее – выходящий из опоры стальной цилиндр диаметром был всего на несколько дюймов шире люка и не оставлял достаточно места для того, чтобы открыть крышку полностью, – снова нащупал ногами скобы в стенке для опоры, опустил за собой крышку, плотно завинтил ее и потом спустился по тесной трубе до самого низа батискафа к кабине. Последние несколько футов были особенно трудными: труба поворачивала почти под прямым углом, однако я сумел пролезть сам и протащил за собой рюкзак с оборудованием. Наконец я открыл тяжелую стальную дверь в кабину, пробрался через крошечный проем внутрь, затем закрыл дверь и запер ее.

Внутри ничего не изменилось с тех пор, как я был тут в прошлый раз. Наблюдательная кабина в этой модели была значительно больше, чем в предыдущей версии, и имела слегка овальную форму, а не круглую: но то, что терялось в конструктивной прочности, с лихвой возмещалось прибавкой объема и удобством нахождения внутри кабины; к тому же этот батискаф предназначался для погружений только до двух с половиной тысяч футов, поэтому небольшая потеря в показателях прочности не играла роли.

В кабине было три иллюминатора, один из которых размещался в полу. Все они, а также входной люк были выполнены в форме усеченного конуса, направленного внутрь, чтобы давление моря только увеличивало бы герметичность стыков. Окошки казались хрупкими, но я знал, что специально произведенный плексиглас в самом большом из иллюминаторов (правда, его внешний диаметр не превышал одного фута) мог выдерживать давление в двести пятьдесят тонн без единой трещинки, а этот показатель многократно превышает нагрузки, которым подвергается батискаф на рабочих глубинах.

Сама по себе кабина являла собой шедевр конструкторской мысли. Одна стена – если примерно одну шестую внутренней поверхности сферы можно назвать стеной – была полностью заполнена приборами, шкалами, блоками предохранителей, переключателями и всевозможным исследовательским оборудованием, которое не придется использовать; на отдельной панели концентрировались рычаги и кнопки для старта и остановки двигателей, регулировки скорости, переключения между движением вперед и задним ходом, включения прожекторов, дистанционного управления манипуляторами и гайдропом, который свободно свисает с корпуса батискафа и помогает удерживать аппарат около дна за счет того, что часть его длины ложится на дно и таким образом снимает крошечную долю веса батискафа, обеспечивая идеальное равновесие; и наконец, там же располагались рукоятки для настройки аппарата для поглощения выдыхаемого диоксида углерода и регенерации кислорода.

Однако на панели управления появился некий прибор, которого я раньше не видел, и поначалу он вызвал у меня недоумение. Выглядел он как реостат с возможностью перемещения расположенной по центру рукоятки вперед-назад вдоль шкалы с делениями. Ниже имелась надпись: «Управление буксировочным тросом». Я понятия не имел, о каком тросе тут может идти речь, но через пару минут у меня появилось довольно правдоподобное объяснение. Вайланд, а точнее, Брайсон по приказу Вайланда установил в верхней и почти наверняка задней части корпуса батискафа катушку с тросом, на электрическом приводе. Трос с этой катушки, должно быть, прикреплен свободным концом к крепкому кольцу или крюку в основании опоры буровой. Смысл, насколько я мог предположить, заключался не в том, чтобы вытащить батискаф на поверхность (на это потребовалось бы во много раз больше мощности, чем обеспечивали двигатели батискафа, отвечающие за перемещение аппарата вдоль морского дна), а чтобы упростить весьма заковыристую навигационную задачу по отысканию обратного пути к опоре. Я включил прожектор, отрегулировал направление луча и всмотрелся в иллюминатор у меня под ногами. Узкая траншея в форме кольца и глубиной примерно в один фут, продавленная в подводном грунте стоявшей там опорой, была хорошо видна. С этим ориентиром будет несложно потом, по возвращении, совместить верх входной шахты с цилиндром в опоре.

Ну, по крайней мере, я наконец-то понял, почему Вайланд так легко согласился на то, чтобы оставить меня здесь одного. Если я смогу запустить моторы, то, затопив входную шахту и раскачав батискаф вперед и назад, я мог бы легко оторвать его от резинового уплотнительного кольца в цилиндре и уплыть на нем на свободу. Но далеко бы я не уплыл, раз аппарат прочным тросом привязан к опоре буровой X–13. Да, может, Вайланд ненастоящий во всем, что касается одежды, манер и речи, но это не отменяет того факта, что он чертовски умен.

Кроме инструментов на стене, кабина была практически пустой: имелось еще три складных полотняных стула, составленные у противоположной стены, и полка, где хранилась различная съемочная и осветительная аппаратура.

Предварительный осмотр внутреннего оснащения кабины не занял много времени. Прежде всего моего внимания требовала коробочка с управлением ручным микрофоном, подвешенным возле одного из стульев. Насколько я разобрался в Вайланде, он такой человек, который непременно захочет проверить, действительно ли я работаю. Вайланд вполне мог поменять провода в микрофоне так, чтобы микрофон работал даже тогда, когда переключатель стоит в положении «Выключено», и передавал бы наверх звук моих действий, подтверждая, что я хоть что-то делаю, пусть и непонятно что. Однако выяснилось, что я переоценил недоверчивость Вайланда: провода в микрофоне были подключены так, как положено.

В следующие пять минут или около того я проверил все оборудование внутри кабины, за исключением управления двигателями – если бы я завел их при проверке, то те, кто остался ждать меня в основании опоры, обязательно ощутили бы их вибрацию.

Затем я снял крышку с самого большого электрического щитка, вытащил два десятка разноцветных проводов из их гнезд и оставил торчать в самом вопиющем беспорядке. К одному из этих проводов я подключил принесенный сверху тестер, открыл еще пару коробок с подключениями и предохранителями и вывалил почти все свои инструменты на маленькую рабочую скамейку под приборной панелью. На мой взгляд, все выглядело так, будто тут кто-то трудился не покладая рук.

Площадь пола в стальной кабине была настолько мала, что мне не хватало места, чтобы вытянуться на узком сетчатом настиле во весь рост, но мне было все равно. Я не спал всю прошлую ночь, за последние двенадцать часов я много что сделал и теперь просто падал с ног от усталости. Я решил, что засну и так.

Я действительно заснул. Последним, о чем подумалось перед тем, как провалиться в сон, была погода. Казалось, что ветер и волны разбушевались не на шутку. На глубине более ста футов движение воды почти невозможно уловить, но я явственно ощущал, как покачивается батискаф. Они-то, эти покачивания, и убаюкали меня моментально.

Батискаф я покинул в половине седьмого, и покинул с радостью. Когда нет работы или дела, чтобы занять себя (а помимо одной операции, на которую я потратил ровно одну минуту, я за эти четыре часа палец о палец не ударил), внутренности батискафа предлагают крайне мало возможностей, чтобы развлечься и расслабиться. Я не стал ждать, пока Чибатти задраит люк в полу опоры, и поднялся по ста восьмидесяти железным ступенькам в комнатку наверху. Там в полном одиночестве поджидал меня Ройал.

– Закончили, Толбот? – спросил он.

– Все, что можно было сделать внизу, я сделал. Сейчас мне нужна бумага, карандаш, инструкция, и если я прав, а мне кажется, это так, то я смогу завести эти двигатели в течение пяти минут после того, как снова там окажусь. Где Вайланд?

– Его вызвал генерал пять минут назад. – (Вот молодец генерал, точно в яблочко.) – Они куда-то отошли, я не знаю куда.

– Это не важно. Мне потребуется не больше получаса. Можете сказать ему, что мы будем готовы отплыть в начале восьмого. А теперь мне нужна бумага и немного покоя и тишины для моих расчетов. Где я могу найти такое место поблизости?

– А здесь вам не нравится? – спокойно поинтересовался Ройал. – Я отправлю Чибатти за бумагой.

– Если вы думаете, что я смогу работать, пока Чибатти висит у меня над душой, то вы ошибаетесь. – Я задумался на мгновение. – Мы проходили какой-то кабинет по пути сюда. Всего в нескольких ярдах отсюда по коридору. Он был открыт, я видел там стол и все остальное – бумага и линейки, как раз то, что мне нужно.

– Почему бы и нет? – Ройал пожал плечами и встал сбоку, позволяя мне пройти.

Я направился к двери, и в этот момент из люка в стене опоры вынырнул Чибатти. Мы не прошли по коридору и десяти футов, когда позади послышалось клацанье засова, вставшего на место, и щелчки ключа в замке. Поистине Чибатти крайне серьезно относился к своим обязанностям смотрителя.

Открытая дверь примерно посередине коридора вела в небольшое, относительно комфортабельное помещение. Я оглянулся через плечо на Ройала, увидел его кивок и вошел. Внутри все выглядело так, будто здесь был кабинет архитектора, учитывая пару больших чертежных досок на подставках с подсветкой. Я прошел мимо них, предпочтя устроиться в удобном кресле за большим столом, обтянутым сверху кожей.

Ройал оглядел помещение так, как Ройал всегда оглядывает помещение. Невозможно было представить, чтобы он сел где-нибудь спиной к двери, или чтобы его было видно из окна, или чтобы ему в глаза падал свет. Он и в комнате младенца вел бы себя точно так же. В данном случае, однако, он изучал комнату с точки зрения ее пригодности в качестве тюрьмы. Должно быть, увиденное его вполне устроило: помимо двери, в которую он только что вошел, единственной точкой выхода было окно из толстого стекла, выходившее на море. Он выбрал стул, стоящий прямо под центральным светильником в потолке, закурил и так и сидел там. На его прилизанных волосах неопределенного цвета играли отблески света, а невыразительное лицо оставалось в тени. Нас разделяло не более шести футов, и в руках у него ничего не было – но он мог достать тот свой маленький черный пистолет и проделать во мне пару дырочек, прежде чем я успел бы преодолеть половину расстояния до его стула. Кроме того, насилие пока не входило в мои планы – во всяком случае, на данный момент.

Я провел десять минут, черкая цифры на бумаге, возясь с логарифмической линейкой, сверяясь со схемой электропроводки и не приходя ни к какому результату. Причем я отнюдь не скрывал тот факт, что у меня ничего не выходит. Я нетерпеливо цокал языком, чесал голову торцом карандаша, поджимал губы и с растущим раздражением смотрел на стены, на дверь, на окно. Но в основном я смотрел на Ройала. В конце концов он уловил намек – было бы крайне сложно не уловить его, так я старался.

– Мое присутствие мешает вам, Толбот?

– Что? Да нет, конечно, не мешает, но… Просто у меня ничего не…

– Не все так просто, как вам казалось?

Я молча воззрился на него с возмущенным видом. Если бы он сам не предложил уйти, то пришлось бы мне это сказать открытым текстом, однако Ройал избавил меня от этой необходимости.

– Честно говоря, мне не меньше, чем вам, хочется, чтобы мы уже покончили с этим делом. И похоже, вы из тех людей, которые не могут сосредоточиться, если их что-то отвлекает, – а я вас, судя по всему, отвлекаю. – Он поднялся со стула, бросил взгляд на листок бумаги передо мной, подхватил одной рукой стул и направился к выходу. – Подожду вас снаружи.

Я ничего не сказал, только коротко кивнул. Он вынул ключ из замка с внутренней стороны двери, вышел в коридор, захлопнул дверь и запер ее. После этого я на цыпочках подкрался к двери и стал ждать.

Мне не пришлось ждать долго. Не прошло и минуты, как послышались шаги быстро идущего по коридору человека, потом кто-то произнес с сильным американским акцентом:

– Извини-ка, друг.

И почти в тот же миг раздался плотный, глуховатый звук сильного удара, и я, сам того не желая, сочувственно поморщился. В следующую секунду в замке щелкнул ключ, дверь открылась, и я помог втащить в комнату тяжкий груз.

Грузом этим был Ройал, и он был в отключке – обмякший, как дохлая камбала. Я заволок его вглубь комнаты, а человек в прорезиненном плаще, впихнувший Ройала в дверь, переставил ключ на другую сторону и быстро повернул его в замке. Тут же он принялся скидывать шляпу-зюйдвестку, плащ и резиновые штаны, и наконец моему взору предстала бордовая униформа во всем своем совершенстве.

– Неплохо, неплохо, – проговорил я. – И удар, и американский акцент… Даже меня вы обхитрили бы.

– Ройала, во всяком случае, обхитрил. – Кеннеди наклонился и посмотрел на уже наливающийся пурпуром синяк на виске Ройала. – Кажется, я слишком сильно ему врезал. – Он был обеспокоен этим так же глубоко, как обеспокоился бы я, если бы случайно наступил на тарантула. – Ну ничего, жить будет.

– Конечно. Как я догадываюсь, вы давно поджидали такую возможность. – Тем временем я сбросил свой пиджак и со всей возможной скоростью натягивал на себя плащ. – Все готово? И в мастерской есть все, что я просил?

– Послушайте, мистер Толбот, – с упреком произнес Кеннеди. – У меня в распоряжении было целых три часа.

– Справедливо. А если наш друг начнет подавать признаки жизни?

– Просто огрею его еще разок, – с вожделением во взоре ответил Кеннеди.

Я ухмыльнулся и вышел. Надо было спешить. Неизвестно, сколько времени генерал сможет держать при себе Вайланда, каким бы ни был придуманный им предлог для беседы. Я подозревал, что не слишком долго – фактор времени начинал слегка тревожить Вайланда. Может, я сам себе сослужил дурную службу, когда нажимал на то, что агенты ФБР вот-вот прибудут на буровую для разговора с генералом и только дожидаются улучшения погоды. С другой стороны, под прицелом пистолета мне пришлось хвататься за первую попавшуюся соломинку, ведь Вайланд всерьез угрожал убить меня.

Ветер на стапель-палубе завывал и дул с той же мощью, что и раньше, однако он поменял направление, так что, двигаясь на север, теперь я шел почти навстречу порывам. Это означало, что эпицентр шторма сместился к северу от буровой установки и заходит на Тампу. Пожалуй, и ветер, и море начнут успокаиваться через несколько часов. Но пока что шторм бушевал в полную силу, и мне пришлось прятать голову от ветра так глубоко в плечи, что я скрючился узлом и смотрел не вперед, а назад. В почти полной темноте мне померещилось, будто вслед за мной, цепляясь за страховочный леер, бредет кто-то еще, но я не придал этому значения. Наверняка вдоль леера люди ходили туда-сюда целый день.

Время предусмотрительности, бдительности, тщательного изучения каждой возможной опасности на моем пути – это время миновало. Теперь вопрос стоял ребром: все или ничего. Добравшись до другого края палубы, я прошел по длинному коридору, где несколькими часами ранее мы с Кеннеди улучили момент для короткого совещания шепотом, но там, где мы раньше поворачивали налево, я свернул направо. Мне пришлось остановиться, чтобы сориентироваться и понять, в какой стороне находится трап, ведущий, по словам Мэри, к самой буровой установке. Мимо меня проходили люди, за одной из приоткрытых дверей на моем пути я успел заметить комнату отдыха, полную народа и синего дыма. Очевидно, бурение и остальные работы на буровой полностью прекратились. Буровиков это не беспокоило, их десятидневная вахта оплачивалась с того момента, как они покинули сушу, и до того, как они снова ступят на берег. Мне это было только на руку, потому что направлялся я на рабочую палубу, и отсутствие рабочих там значительно упростит мою задачу.

Завернув за угол, я едва не напоролся на двух мужчин, погруженных в жаркий спор, и это были не кто иные, как генерал и Вайланд. Говорил Вайланд, но он прервался, чтобы смерить меня гневным взглядом, когда я на ходу извинился за то, что задел его. Не могло быть ни малейшего сомнения в том, что он меня не узнал: шляпу я натянул до самых глаз, высоким воротником плаща закрыл пол-лица, а главное, я перестал хромать, и это была самая действенная маскировка. Несмотря на всю свою уверенность, в области лопаток я испытывал пренеприятное ощущение до тех самых пор, пока не завернул за ближайший угол, скрывшись из поля зрения спорщиков.

Я не был уверен, хорошо ли то, что Вайланд и генерал явно повздорили, или плохо. Если генералу удалось глубоко увлечь его неким противоречивым вопросом, напрямую и лично касающимся их обоих, то отлично. Но если Вайланд возмущался тем, что ему показалось бессмысленной тратой времени, то следовало ожидать осложнений. Допустим, он вернется на другую сторону платформы раньше меня… Я даже думать не хотел о том, чем это могло обернуться. И я не думал. Вместо этого я припустил бегом, невзирая на удивленные взгляды немногочисленных встречных людей: им было невдомек, куда можно так спешить во время того, что иначе как хорошо оплачиваемым отпуском не назовешь. Добежав до широкого трапа, я взлетел по нему, перепрыгивая через две ступеньки зараз.

Мэри, плотно завернувшись в дождевик с капюшоном, ждала меня на верху трапа, перед закрытыми дверями. Она вздрогнула и тихо ойкнула, когда я резко остановился перед ней и на секунду отвернул воротник плаща, чтобы помочь ей узнать меня.

– Вы! – Она удивленно оглядывала меня. – Вы… ваша нога… что случилось с вашей хромотой?

– Никогда в жизни не хромал. Просто яркая примета. Гарантированно обведет вокруг пальца даже самого подозрительного человека. Кеннеди сказал вам, для чего вы мне понадобились?

– Чтобы караулить. Вам нужен сторожевой пес.

– Да. Не хочу получить пулю или нож в спину, пока сижу у рации. Извините, что пришлось привлечь вас для этого, но больше никого нет. Где радиорубка?

– За дверью, – указала она. – И потом еще с полсотни футов.

– Пойдемте. – Я схватился за дверную ручку, легкомысленно нажал на нее, открывая, и если бы хватка моя была чуть слабее, то полетел бы по трапу кувырком вниз. Но я не выпустил ее из пальцев, и потому сокрушающий порыв штормового ветра вжал и меня, и дверь в переборку с такой силой, что у меня искры посыпались из глаз. Наверное, от удара я потерял бы сознание, но, к счастью, шляпа у меня на голове смягчила последствия болезненного контакта моего черепа со стальной стеной. На несколько мгновений я оставался на месте, наблюдая калейдоскоп разноцветных вспышек перед глазами, согнувшись почти пополам в попытке устоять на ногах на адском ветру и хватая ртом воздух, чтобы преодолеть шок от удара и немного отдышаться. Потом я выпрямился и, таща за собой Мэри, проскочил через открытую дверь. Дважды я пытался захлопнуть ее, однако неослабный напор ветра не позволил мне это сделать, я даже наполовину не притворил ее. И я оставил свои попытки. Вскоре за мной вдогонку отправят целый отряд – вот пусть этот отряд и закрывает дверь, а у меня есть дела поважнее.

Тем временем спустилась ночь, и это была не ночь, это был кошмар. Черный ревущий кошмар. Я сощурился, чтобы уберечь глаза от острых как нож капель дождя, задрал голову и посмотрел в темное небо. В двухстах футах надо мной, едва различимые, виднелись попеременно мигающие авиасигнальные огни на вершине буровой установки. В такую ночь они были абсолютно бесполезны, если не рассчитывать на то, что где-то поблизости летают сумасшедшие пилоты, и в качестве освещения палубы эти огни совершенно не годились. Отсутствие света имело двоякие последствия, но по большому счету было для меня благоприятным обстоятельством. Конечно, я мог наткнуться на опасные и даже смертельно опасные препятствия из-за того, что не вижу, куда иду, но и никто другой тоже этого не увидит.

Рука об руку мы с трудом преодолели открытое пространство, словно пара пьянчуг, а целью нашей было пятнышко света, просочившегося на палубу из зашторенного окна. Мы дошли до двери с южной стороны, расположенной недалеко от угла и потому прикрытой от ветра. Я собрался было присесть и заглянуть внутрь через замочную скважину, но в этот момент Мэри взялась за ручку двери, нажала на нее и вошла в маленький неосвещенный коридор. Чувствуя себя довольно глупо, я выпрямился и последовал за ней. Она аккуратно прикрыла дверь.

– Дверь в рубку в дальнем конце справа, – прошептала она, обняв меня обеими руками за шею, чтобы донести едва слышные слова до моего уха. – По-моему, там кто-то есть.

Я застыл и прислушался. Моя шея все еще находилась в кольце ее рук. При более счастливых обстоятельствах я бы остался стоять так всю ночь, но обстоятельства счастливыми не были. Я сказал:

– А может, они просто оставили свет гореть, чтобы оператору было легче добраться до рубки по сигналу вызова?

– Мне показалось, там кто-то ходит, – шепнула она.

– Нет времени проверять и ждать. Оставайтесь здесь, – проговорил я. – Все будет хорошо.

Я ободряюще сжал ее ладони, пока отрывал их от своей шеи, и горько отметил про себя, что удача ведет себя по отношению ко мне как обычно. Потом я неслышным шагом пересек коридор, открыл дверь и вошел в радиорубку.

На мгновение мне пришлось остановиться и поморгать, адаптируясь после темноты к яркому свету. Однако моргал я не настолько быстро, чтобы не увидеть крупного накачанного молодца, сидящего перед рацией. При моем появлении он резко развернулся на вращающемся стуле. Даже если бы я не увидел его, пока моргал, то услышал бы через долю секунды, как он опрокинул стул, подскакивая на ноги и вставая лицом ко мне со скоростью, которую не ожидаешь обнаружить у столь крупного человека. Точнее, у очень-очень крупного человека. Он был выше меня, значительно шире, плотнее и моложе. Он являл собой тот тип людей с выбритыми до синевы челюстями, черными глазами и черными волосами, которые порой встречаются среди итало-американцев первого или второго поколения. И если он – настоящий радист, то я, извините, царица Савская.

– С чего вдруг такая паника? – спросил я, применяя свой лучший американский акцент, который был ужасен. – Я принес сообщение от босса.

– Какого такого босса? – спросил он грозно. Фигура чемпиона-тяжеловеса и лицо под стать не обязательно означают, что ум у человека как у болвана, и этот молодец болваном отнюдь не был. – Откройте-ка ваше лицо, приятель.

– Да что за муха вас укусила? – воскликнул я, но все же отвернул от лица воротник. – Ну, достаточно?

– А теперь снимите шляпу, – все так же грозно потребовал он.

Я стянул шляпу и швырнул ее ему в лицо в тот самый момент, когда он выпалил одно-единственное слово: «Толбот!» Моя шляпа еще летела в него, а я уже прыгнул вперед, целясь ему вздернутым левым плечом прямо в середину корпуса. По ощущениям я как будто врезался в ствол, только этот великан не был так же крепко укоренен, как дерево, и поэтому он опрокинулся навзничь.

Головой и плечами он обрушился на дальнюю стенку – причем с такой силой, что радиорубку сотрясло до ее металлического основания. Это могло бы стать завершением противостояния, но не стало: клянусь, молодчик даже глазом не моргнул. Он быстро выпрямился и вскинул колено в яростном коротком ударе, который – попади он туда, куда был нацелен, – мог означать мое печальное расставание с белым светом. Но он не попал, а лишь зацепил по касательной мою грудь и плечо, и все равно в ударе было достаточно мощи, чтобы я повалился на бок, и в следующую секунду мы уже катились вместе по полу и били, пинали, царапали и душили друг друга. Маркиз Куинсберри[24] не одобрил бы наши манеры.

Против меня работало два обстоятельства. Во-первых, плотная ткань плаща сковывала мои движения, и, хотя она смягчала последствия от резких тумаков, которыми щедро одаривал меня мой противник, она же лишала мои удары остроты и силы. А во-вторых, в отличие от молодчика, готового разнести рубку в щепки и осколки, я должен был уберечь рацию от повреждений, так как от нее зависело сейчас все, буквально все. И мы оба в конце концов подкатились к столу, на котором стояла рация, и я, лежа снизу, мог отлично видеть, как одна из ножек стола треснула и прогнулась под весом двух наших тел, привалившихся к ней.

К этому моменту чувствовал я себя неважно. Мои собственные глаза доказывали мне, что этот парень вооружен лишь руками и кулаками, как любой другой человек, а не парой гибких кузнечных молотов, если судить по ощущениям, к тому же при виде шатающегося столика под рацией я приходил в отчаяние. Получив особенно впечатляющий удар под ребра, я, почти не притворяясь, взвыл от боли и вяло откинулся на пол, и пока молодчик, обрадованный моей видимой беспомощностью и паузой в ответных ударах, замахивался одним из своих кузнечных молотов с явным намерением вколотить меня в пол, я поднял колено и одновременно рубанул его по открытой шее ребром правой ладони со всей мощи, которую только позволял мне мой плащ.

По всем правилам он должен был свалиться бесчувственным бревном, но он, к моему сожалению, тех правил не читал. Тем не менее я сумел причинить ему боль: в его хриплом вопле не было ни капли притворства. Какое-то время он сидел оглушенный – и мне этого времени хватило, чтобы вывернуться из-под него и перекатиться несколько раз, пока я не уперся в полузакрытый дверной проем, через который вошел минуту назад. На самом деле можно было послать его в нокаут прямо на том месте, где он сидел, но тогда существовал бы риск, что один из нас заденет едва живую ножку стола и тем самым обрушит передатчик на стальной пол, а допустить этого я никак не мог.

Но парень был крепок. К тому времени, когда я поднялся на ноги, он тоже встал – шатаясь, но не падая. На миг мне показалось, что он потерял вкус к кулачному бою, потому как он вдруг схватил тяжелый деревянный стул и запустил им в меня, со свистом замахнувшись стулом из-за плеча. К счастью, я успел пригнуться, и только услышал, как стул разлетелся на куски, ударившись о дверной косяк. Затем стало ясно, что стул был лишь дальнобойной артиллерией в его арсенале, а основные войска выдвигались в бой позднее. «Позднее» в контексте нашей схватки означало «почти сразу же, но я опять умудрился отскочить от бешеной серии ударов и стремительно развернулся лицом к нему в ожидании следующей атаки.

Но атаки не случилось. Я видел, как парень стоит напротив меня на согнутых ногах, оскаленные зубы блестят, глаза – две злые щели на его темном романском лице, ладони опираются о стену позади него, чтобы помочь при рывке. И вдруг в дверном проеме позади него появилось тонкое запястье и кисть в белой перчатке. Эта кисть сжимала обломок ножки стула.

Удар в исполнении Мэри Рутвен получился ровно таким, какой можно было от нее ожидать: она робко, неуверенно стукнула парня по голове, почти погладила. Если бы она пыталась таким ударом убить таракана, то даже не напугала бы. Но при всем при том этот удар возымел эффект электрошока. Парень повернул голову, чтобы обнаружить источник новой угрозы, а я тут же подлетел к нему двумя прыжками и врезал ему со всей силы по шее, под самое ухо, так что фаланги моих пальцев вонзились в мягкую впадину под его левой скулой.

В боксе этот прием считается одним из самых опасных, таким легко выбить челюсть или сломать шею, и будь на месте этого здоровяка любой нормальный человек, с ним случилось бы либо первое, либо второе. Но этот парень был феноменально крепок. Он свалился на стальную переборку и начал соскальзывать на пол, водя невидящим взглядом по рубке, но, даже падая, ему удалось сделать последнюю отчаянную попытку броситься на меня и обхватить мои ноги руками, чтобы повалить. Но его координация, его скорость были уже не те. У меня осталось достаточно времени, чтобы отступить, и его лицо очутилось рядом с моим правым ботинком. Я не видел причин воздерживаться от соединения двух этих объектов в пространстве, а в то же время видел множество причин соединить их и как следствие – соединил.

Он лежал на полу распластавшись, лицом вниз, беззвучно и неподвижно. В отличие от него, я производил много звуков – дыхание вырывалось из меня шумными сиплыми залпами, как будто я пробежал целую милю, хотя я уже много лет не пробегал и ста ярдов. Мои руки, плечи, лицо были мокрыми от пота, и именно это ощущение заставило меня достать из кармана платок и вытереть хотя бы лицо. На платке после этого не появилось следов крови, да и на ощупь синяков или ссадин я не обнаружил – к моему большому облегчению, а то трудно было бы мне объяснить Вайланду мой кровоточащий нос или заплывший глаз при следующей встрече. Убрав платок, я посмотрел на девушку в дверях. Рука, по-прежнему сжимающая ножку стула, слегка дрожала, глаза расширились, губы побледнели, а на застывшем от ужаса лице я, как ни старался, не смог найти признаков зарождающегося восхищения.

– Вы… вы ударили его ботинком? – спросила она, с трудом шевеля губами.

– А чем я должен был его ударить, по-вашему? – грубо ответил я вопросом на вопрос. – Или вы хотели, чтобы я ладошкой пригладил ему волосы на разгоряченном лбу? Не ведите себя как ребенок. Этот мо́лодец никогда не слышал о лорде Фаунтлерое, и, будь у него хоть один шанс, он бы порубил меня на куски и скормил барракудам. Ладно, вы стойте здесь со своей дубинкой и пристукните его, если он шевельнет хотя бы пальцем, но прошу вас, посильнее, чем в этот раз. Нет-нет, – торопливо поправился я, дабы она не сочла меня неблагодарным, – вы умница, вы очень меня выручили, спасибо вам огромное.

Я повернулся, остро ощущая, как утекают драгоценные минуты, и сразу же нашел то, что мне было нужно. На нескольких крючках на стене висели плотные мотки кабеля и гибкого провода для подключения антенны и ремонта радиооборудования. Я выбрал хороший моточек провода, и через минуту наш так называемый радист напоминал тушку курицы, готовую к загрузке в духовку. В завершение я сделал скользящую петлю вокруг его шеи и конец провода привязал к ручке шкафа. Наверняка он попытается дотянуться до какого-нибудь рычага или кнопки сигнализации, но быстро прекратит свои попытки, обнаружив, что рискует сам себя удавить. Размышления о необходимости кляпа не отняли у меня и секунды, я почти сразу отбросил эту мысль. Возможно, существует некоторое число людей, способных провести точную линию между удушением человека и достаточно свободным кляпом, который позволяет жертве дышать, но не кричать на всю округу, однако я к числу таких людей не отношусь. Кроме того, пока снаружи бушует шторм, парень может орать сколько душе угодно или пока не сорвет себе голосовые связки, все равно под палубой его никто не услышит.

Я подтянул к себе единственный уцелевший стул и сел перед рацией. Это был стандартный передатчик, который используется в авиации, я хорошо его знал и умел им пользоваться. Включив рацию, я настроился на волну, которую указал шериф в своем сообщении, переданном через Кеннеди, и нацепил на голову наушники. Я знал, что ждать долго не придется: сейчас в полиции операторы дежурят круглосуточно у своих коротковолновых передатчиков. И точно, не прошло и трех секунд после моего вызова, как в наушниках затрещало.

– Главное управление полиции. Шериф Прендергаст. Слушаю вас. Прием.

Я включил микрофон:

– Докладывает экипаж девятнадцать. – Мои позывные, о которых мы договорились, нужны были не для идентификации, так как всем патрулям в округе было приказано временно не выходить в эфир. Но в наш век радио расплодилось множество энтузиастов-радиолюбителей, которые самозабвенно подслушивают все переговоры, которые им только удается засечь, и я бы не поручился за то, что кто-то из людей Вайланда не подключен к полицейским радиоволнам. Я продолжил: – Возле перекрестка в Вентуре задержан подозреваемый, который соответствует описанию. Привезти его в управление?

– Отрицательно. – Голос в наушниках потрескивал. Пауза. – Мы нашли того, кто нам нужен. Прошу отпустить подозреваемого.

У меня было такое ощущение, будто мне только что дали миллион долларов. Я невольно расслабился, откинулся на спинку стула и перевел дух. Усталость от взведенных до предела всех моих физических и интеллектуальных сил на протяжении сорока восьми часов оказалась гораздо сильнее, чем я думал. Никогда в жизни я не испытывал такого невероятного облегчения и глубочайшего удовлетворения, которые испытал в тот момент.

– Экипаж девятнадцать, – снова назвал я свои позывные. Мне и самому было слышно, что голос мой звучит нетвердо. – Прошу повторить. Прием.

– Отпустите подозреваемого, – произнес Прендергаст медленно и отчетливо. – Мы нашли того, кто нам нужен. Повторяю, мы нашли того…

Передатчик отскочил от меня дюйма на два, посреди диапазона настройки появилось отверстие, и вся радиорубка словно взорвалась вокруг моей головы – столь оглушительным, столь сокрушительным был эффект от выстрела в тесном помещении.

Я подпрыгнул на стуле не более чем на два фута, а приземлившись, встал на ноги обычным манером, только более медленно и осторожно. Мне не хотелось никого излишне нервировать, а кем бы ни был человек, отмочивший эту дурацкую шутку со стрельбой, при этом совершенно напрасно разбив рацию и дав понять полицейским, что на моей стороне возникли проблемы, он и так уже достаточно нервничал. Почти так же сильно, как нервничал я, оборачиваясь медленно, чтобы посмотреть, кто это ко мне пожаловал.

Это был Ларри, и дымящееся дуло его револьвера смотрело мне прямехонько – насколько позволяла трясущаяся рука – между глаз. Револьвер показался мне в этот момент огромным, как гаубица. К влажному лбу Ларри прилипли пряди его черных редких волос, а угольно-черный глаз позади подпрыгивающего дула мигал и полыхал огнем безумия, как у лунатика. Один глаз. Второго глаза я не видел, мне была видна только половина его лица, его правая рука с револьвером и его левая рука, согнутая в локте вокруг шеи Мэри Рутвен. Остальное его тело было скрыто за девушкой. Я с упреком посмотрел на нее.

– Никудышный из вас сторожевой пес, – заметил я.

– Заткнись! – оскалился Ларри. – Так, значит, ты коп? Фараон паршивый. Грязный, лживый, двуличный вертухай! – Он обозвал меня еще несколькими непечатными словами. От переполнявшей его ненависти он не говорил, а шипел, как ядовитая змея.

– Здесь молодая леди, – напомнил ему я.

– Леди? Потаскуха! – Он сильнее сдавил ее шею, и было видно, что это доставляет ему удовольствие. Я догадался, что он по глупости своей когда-то пытался подъехать к Мэри, но его ждал неприятный сюрприз. – Думал, что ты самый умный, да, Толбот? Ты думал, что знаешь все ответы, думал, ты всех нас обвел вокруг пальца, так, да, коп? Но меня ты не смог перехитрить, Толбот. Я следил за тобой, я ходил за тобой по пятам с той самой секунды, как мы прилетели на буровую. – От перевозбуждения его трясло, он не мог стоять на месте, словно с ним приключилась пляска святого Витта, и в его голосе звучал злобный и мстительный триумф ничтожества, которого постоянно игнорировали и презирали и который вдруг оказался прав, когда все те, кто его презирал, оказались не правы. Настал черед Ларри торжествовать и петь, и он не намерен был пропустить ни единой нотки из своей арии. Однако доводилось мне слышать голоса и поприятнее.

– О, а ты и не догадывался, что я все знаю про твои делишки с Кеннеди, да, коп? – продолжил он горячечное бормотание. – И с этой шлюшкой. Я следил за тобой, когда ты поднялся из батискафа десять минут назад, я видел, как этот прилизанный шофер пристукнул Ройала по башке и…

– Как ты понял, что это был Кеннеди? – перебил его я. – Он же переоделся…

– Как, как… Просто стоял и подслушивал за дверью, идиот! Да я мог бы прикончить тебя прямо там и тогда, но мне стало интересно, что ты задумал. Или ты думаешь, я пожалел, что Ройал схлопотал по кумполу? – Внезапно он отвлекся от меня и выругался. Девушка у него в руках потеряла сознание. Ларри пытался удержать ее, но героин не заменит протеин, когда речь идет о наращивании мышечной массы, и даже субтильная девушка оказалась ему не по плечу. Он мог хотя бы аккуратно опустить ее, но нет: резко отступив назад, он позволил телу тяжело повалиться на пол.

Я сделал полшага вперед. Кулаки я стискивал так, что было больно ладоням. В моей душе пылала жажда убийства. Ларри обнажил зубы в волчьей ухмылке.

– Ну давай, фараон, попробуй только. Попробуй, и получишь, – прошептал он. Я перевел взгляд с него на пол и потом обратно. Кулаки мои медленно разжались. – Ага, струсил, да, коп? Наложил в штаны, коп? Да ты втюрился в нее, коп! – Он расхохотался. В его визгливом фальцете отчетливо слышался призвук умопомешательства. – Боюсь, с Кеннеди произойдет небольшой несчастный случай, когда я вернусь на другую сторону платформы. И кто станет меня винить в том, что я пристрелил его, ведь я видел, как он вырубил Ройала?

– Ну ладно, – устало вымолвил я. – Ты герой и великий сыщик. Пошли к Вайланду, и покончим с этим.

– Не волнуйся, мы покончим с этим, – кивнул он. Его голос вдруг стал очень тихим и спокойным, но почему-то мне это понравилось еще меньше, чем сумасшедший визг. – Только Вайланда ты больше не увидишь, поганый фараон, ты больше никого никогда не увидишь. Я убью тебя, Толбот. Теперь ты у меня получишь сполна.

Во рту у меня стало так сухо, будто кто-то набил его промокательной бумагой. Я остро ощущал, как медленно и тяжело бьется мое сердце, как пот выступает у меня на ладонях. Он не шутил. Ларри собирался нажать на спусковой крючок своего большого револьвера, и, даже если он доживет затем до ста лет, ему больше не испытать и половины удовольствия, испытанного им в этот миг. Мне конец. Но я сумел сдержать дрожь в голосе, когда спросил его:

– Значит, ты собираешься меня убить, но зачем?

– Потому что я терпеть тебя не могу, жалкий вонючий коп, вот почему! – прошипел он прерывисто, и прозвучало это жутко. – Потому что ты издевался надо мной, насмехался с первого момента, как увидел меня: нарик, где твой шприц, торчок, не пропусти дозу… И потому что ты залип на эту дамочку, а если я не могу быть с ней, то и никто не будет. И потому что я ненавижу копов.

Я ему не нравился, это было понятно. Даже когда он молчал, его рот кривился и двигался, словно у эпилептика. Он только что сказал мне такое, что не сказал бы никому другому, и я понимал почему. Мертвецы ничего не расскажут. А я в любую секунду мог стать мертвецом. Таким же мертвецом, как Герман Яблонски. Яблонски лежит под двумя футами земли, Толбот исчезнет под ста тридцатью футами воды – но нет никакой разницы, где ты покоишься, когда все закончилось. Однако осознавать, что тебя прикончит трясущийся комок накачанных наркотиками неврозов в облике человекоподобного существа, было особенно неприятно.

– То есть я получу сполна? – Я не отрывал взгляд от этого дрожащего пальца на спусковом крючке.

– Точно. – Ларри захихикал. – Получишь в самые кишки, в низ живота, чтобы я полюбовался на твои предсмертные корчи. Ты будешь орать, и орать, и орать, но никто тебя не услышит. Как тебе это понравится, коп?

– Торчок, – тихо произнес я. Терять мне было нечего.

– Что? – На его лице отразилось полное недоумение. Он сгорбился над своим револьвером. В иных обстоятельствах это было бы невероятно смешно. Но сейчас мне было совсем не трудно удержаться от смеха. – Что ты сейчас сказал, а ну, повтори!

– Ширяльщик, – отчетливо выговорил я. – Ты же весь обдолбанный, ты сам не понимаешь, что творишь. Ты хоть подумал, что будешь делать с трупом? – Это случилось со мной впервые: я говорил о себе как о трупе. И ничего приятного в этом не было. – Вы вдвоем не сможете вытащить меня отсюда, а если узнают, что меня застрелили в радиорубке, то сразу поймут, что это твоих рук дело. И тогда тебя ждут большие проблемы, потому что я им очень нужен, сейчас даже больше, чем вначале. Тебя не похвалят, Ларри.

Он с лукавым видом закивал, как будто сам это все только что придумал.

– Точно, коп, точно! – забормотал он. – Я не могу застрелить тебя прямо здесь, верно. Нам надо выйти наружу, так ведь, коп? Туда, поближе к краю, где я могу пустить в тебя пулю и потом столкнуть в море.

– Вот именно, – согласился я. Конечно, диковато было обсуждать способы наиболее аккуратного избавления от собственного трупа, но я вовсе не сошел с ума, в отличие от Ларри. Я делал ставку на свой единственный шанс. Хотя сама по себе эта ставка была достаточно безрассудной.

– А потом они все забегают, будут искать тебя, – размечтался Ларри. – И я тоже буду бегать и искать тебя, а сам буду хохотать в душе и думать о тебе, о барракудах среди водорослей и о том, что я умнее вас всех, вместе взятых.

– Ты просто гений, – сказал я.

– Да? – Снова раздалось это режущее ухо хихиканье, и я почувствовал, как у меня на затылке волосы встали дыбом. Он пнул Мэри носком ботинка, но она не шевельнулась. – Дамочка подождет меня здесь. А я быстро вернусь, так ведь, фараон? Пошли. Ты первый. И не забывай: у меня есть фонарь и оружие.

– Вряд ли такое забудется.

Ни Мэри, ни радист не подавали признаков жизни. Насчет радиста – или кто он на самом деле? – я был вполне уверен, что он еще долго так пролежит: у меня до сих пор болели кулак и нога. Но про Мэри я не мог этого сказать. Я даже задавался вопросом, а не притворяется ли она. Во всяком случае, ее дыхание было слишком частым и неровным для человека без сознания.

– Ну же, пошевеливайся! – нетерпеливо прикрикнул на меня Ларри и больно ткнул мне в затылок дулом. – Выходи.

Я вышел из рубки, миновал коридорчик и через наружную дверь выбрался на заливаемую дождем и продуваемую ветром палубу. Эта дверь открывалась с подветренной стороны радиорубки, но через пару секунд мы должны будем повернуть за угол и окажемся там во власти свирепого шторма. Я знал, что тогда наступит решающий миг – тогда или больше никогда.

Он наступил. Подталкиваемый револьвером в спину, я обошел угол рубки, пригнулся пониже, встречая телом атаку бешеного шторма, и бросился вперед. Ларри оказался менее готовым противостоять порывам ветра: дело было не только в его общей физической немощи, но и в том, что он не пригнулся. Внезапные метания луча фонарика на палубе возле моих ног достаточно ясно поведали мне о том, что Ларри потерял равновесие, возможно даже отступил на несколько шагов назад под напором ветра. Тогда я еще глубже вжал голову в плечи, пригнулся еще ниже, практически приняв позу спринтера на первых метрах забега, и нырнул в шторм.

Почти сразу я понял, что мои расчеты были неточны. Я недооценил силу ветра. Через шторм я продвигался как через бочку с патокой. А еще я забыл, что если для человека ветер, дующий со скоростью семьдесят миль в час, является почти непреодолимым препятствием, то на траекторию тяжелого куска металла, вылетающего из дула револьвера со скоростью шестьсот миль в час, он практически не влияет.

К тому моменту, когда бешено рыщущий по палубе луч света наконец нащупал меня, я успел удалиться футов на восемь и потом еще на два перед тем, как Ларри выстрелил.

Гангстеры и гопники известны как худшие в мире стрелки. Их обычный метод состоит в том, чтобы сократить до пары ярдов расстояние до цели и потом засыпать ландшафт достаточно частым градом пуль в расчете на то, что теория вероятности уж как-нибудь довершит дело. Я слышал сотни историй о том, как эти парни не могли попасть в дверь сарая с десяти шагов. Но возможно, Ларри об этом не рассказали, а может, это правило распространяется только на дверь сарая.

Удар конским копытом – ничто по сравнению с колоссальной убойной силой пули сорок пятого калибра, вонзившейся в тело. Она попала мне высоко в левое плечо и крутанула меня на триста шестьдесят градусов, а затем бросила на палубу. Но она же и спасла мне жизнь, потому что, падая, я почувствовал, как следующая пуля дернула воротник плаща. Эти выстрелы не были предупредительными: Ларри стрелял, чтобы убить.

И убил бы, задержись я на палубе еще хотя бы пару секунд. Вновь я услышал приглушенный разрыв выстрела револьвера – даже в десяти ярдах он прозвучал неотчетливо из-за неумолчного рева штормового ветра – и увидел, как от палубы отлетают искры в нескольких дюймах от моего лица, а потом просвистели гильзы, срикошетившие куда-то в ночную тьму. Искры дали мне надежду. Они означали, что Ларри использует пули с цельнометаллической оболочкой, которыми копы простреливают автомобильные кузова и запертые двери и которые оставляют куда более ровную и чистую рану, чем сминающиеся мягкие пули. Искры означали шанс на то, что пуля прошла через плечо навылет.

Я снова поднялся на ноги и побежал. Я не видел, куда бежал, но не переживал из-за этого; главное – откуда я бежал. На палубе хозяйничал ослепляющий бронебойный заряд дождя, из-за которого мне пришлось зажмуриться. Зажмурился я с огромной радостью. Если глаза закрыты у меня, то закрыты они и у Ларри.

По-прежнему ничего не видя, я врезался в металлическую лестницу. Чтобы не упасть, я схватился за перекладины и, прежде чем сообразить, что происходит, очутился в десяти футах над палубой и продолжал лезть вверх. Может, во мне просто сработал инстинкт первобытного человека – забираться как можно выше при любой опасности, но его хватило на первые десять ступенек. Дальше мною двигало соображение, что лестница должна рано или поздно привести на какую-то другую площадку и там у меня будет шанс отбиться от Ларри.

Это был тяжелейший, изматывающий подъем. Вообще-то, я легко поднялся бы по такой лестнице, и даже ураганный ветер не стал бы для меня помехой, но сейчас я стал практически одноруким. Мое левое плечо не сильно болело, настоящую боль я почувствую позднее, когда пройдет онемение тканей. Пока же вся раненая рука была практически парализована, и каждый раз, когда моя правая рука отпускала одну перекладину и тянулась к следующей, ветер пытался сбросить меня с лестницы, так что я успевал ухватиться пальцами за металлическую ступеньку только в самый последний момент, вытянув руку на всю длину. Потом мне надо было подтянуться к лестнице – опять при помощи единственной рабочей руки – и начать процесс сначала. После того как я взобрался на сорок ступеней, мышцы правой руки и правого плеча от напряжения горели, словно в огне.

Зацепившись согнутой рукой за очередную перекладину, я остановился, чтобы перевести дух, и глянул вниз. Одного взгляда было достаточно. Я тут же позабыл о боли и усталости и стал карабкаться вверх быстрее прежнего, напоминая, должно быть, гигантскую коалу своей вынужденно сгорбленной позой. Ларри был у подножия лестницы, вертел фонариком во все стороны, и даже с его птичьими мозгами потребуется не так много времени, чтобы догадаться направить луч вверх.

Наверное, это была самая длинная лестница, по которой мне довелось лезть. Она казалась мне бесконечной, и я начал понимать, что, должно быть, она является частью собственно буровой вышки и наверняка ведет к той узкой площадке, на которой верховой рабочий направляет полутонные секции бурильной трубы в стеллаж для хранения по мере их подъема из грунта. Единственный факт, который я смог вспомнить в связи с этой площадкой, – это то, что она, к моему глубокому сожалению, не имела перил – они бы только мешали рабочему заводить тяжелые секции трубы в нужное место.

Резкий вибрирующий лязг – будто кувалда ударила по железной лестнице – сообщил мне о том, что Ларри нашел меня. Пуля попала в перекладину, на которой я стоял, и на мгновение мне показалось, что он прострелил мне ногу. Когда я понял, что этого не случилось, то еще раз быстро глянул вниз.

Ларри поднимался вслед за мной. Я не видел его, но видел, как фонарик, зажатый в одной руке, равномерно производит колеблющиеся движения. Ополоумевший юнец полз вверх раза в три быстрее, чем я. На него это было совсем не похоже – Ларри никогда нельзя было упрекнуть в излишней храбрости. Значит, он либо совсем одурел от наркотика, либо его толкал вверх страх – страх того, что я сбегу и Вайланд узнает о попытке меня убить. А также существовала вероятность, притом довольно высокая, что в револьвере Ларри оставалась всего пара патронов и он не мог потратить их без толку.

Потом я вдруг осознал, что вокруг стало светлее. Сначала я подумал, что вижу свет от сигнальных огней на макушке вышки, но едва эта мысль появилась, как я тут же отмел ее как неверную: до верха оставалось еще больше сотни футов. Тогда я решился сделать еще одну остановку, сощурил глаза как можно плотнее, защищаясь от хлестких струй дождя, и стал всматриваться в мутный мрак, окружающий меня со всех сторон.

Менее чем в десяти футах над моей головой обнаружилась площадка, слабо освещенная с правой стороны. Света было очень мало, но достаточно, чтобы я разглядел темный лабиринт ажурных ферм, составляющих вышку, и еще правее что-то вроде маленькой кабины. А в тот момент, когда фонарик Ларри замер, направляя луч вертикально вверх, я увидел нечто такое, от чего мне стало плохо: площадка надо мной была не цельной металлической плитой, а решеткой, через которую будет отлично виден любой человек и любое его движение. И это был конец моим надеждам на то, что я смогу дождаться появления головы Ларри над краем площадки и потом пинком сбить ее с плеч.

Я бросил взгляд вниз. Между мной и Ларри оставалось десять футов от силы. И фонарик, и револьвер он нацелил на меня, я уже мог различить тусклый отблеск света на стволе и в его центре темное отверстие, в котором таилась смерть. Одно короткое нажатие указательным пальцем, и это отверстие выплюнет во тьму ночи обжигающий язык огня. И Толботу крышка. Странный, глупый вопрос неожиданно озаботил меня: успеют ли мои глаза заметить яркую вспышку, прежде чем пуля и принесенное ею забытье закроют их навеки… Но потом я постепенно сообразил, что он не будет стрелять, даже Ларри не настолько чокнутый, чтобы выстрелить прямо сейчас. Сто восемьдесят пять фунтов моего летящего вниз тела смахнут его с лестницы как муху, а после падения с высоты десятиэтажного дома на ту стальную платформу ни один из нас уже больше не поднимется.

Я продолжил подъем и вскоре достиг верха. Будь эта площадка сплошной плитой, вряд ли мне удалось бы забраться на нее при таком ветре и только с одной действующей рукой. Я просто царапал бы гладкий металл пальцами до тех пор, пока не свалился бы вниз от изнеможения. А так я сумел зацепиться за прутья решетки и втащить себя на площадку.

Ларри следовал за мной по пятам. Он махнул фонариком, и я, поняв его жест, передвинулся в сторону, миновав небольшую будку в углу. В стенке этой будки имелось углубление, где горела лампа. Ее неяркий свет падал на верхнюю половину моего тела и резко обрывался на уровне пояса. Я ждал.

Медленно, осторожно, не спуская глаз с моего лица, Ларри залез на площадку и выпрямился. Я отошел дальше к краю площадки, двигаясь спиной вперед, тоже не сводя с него глаз и тоже очень медленно. Справа от себя я различал контуры огромного стеллажа для секций бурильной трубы, а слева – край площадки, без перил, просто провал на сотню футов вниз. Потом я остановился. В длину площадка для верхового рабочего, вероятно, огибала вышку по внешнему контуру, и для Ларри это был идеальный расклад: он мог загнать меня на северную сторону, где, несмотря на шторм, один хороший толчок или пуля сорок пятого калибра отправят меня кувырком в море, бушующее в ста пятидесяти футах под нами.

Он приблизился ко мне. Фонарик он выключил. Конечно, лампочка в стене будки оставляла во тьме три нижних фута моего тела, но ему достаточно было видеть мое лицо и руки, к тому же он не хотел увеличивать шансы на то, что снизу кто-то заметит мелькающий луч фонаря и задастся вопросом, что за сумасшедший забрался на площадку для верхового рабочего в такой ураган, когда все работы остановлены.

В трех футах от меня Ларри остановился. Он тяжело дышал. Его лицо опять исказила волчья ухмылка.

– Иди дальше, Толбот! – крикнул он.

Я покачал головой:

– Дальше я не пойду.

Но в действительности его слова едва достигли моего сознания, ответ сорвался с моих губ сам собой – дело в том, что я только что увидел то, от чего внутри у меня все похолодело, хотя я и так уже насквозь продрог под шквалистым дождем. Там, в радиорубке, у меня возникли подозрения в том, что Мэри Рутвен только делает вид, что лежит в обмороке, а теперь мои подозрения полностью подтвердились. Она была в сознании и, должно быть, пошла вслед за нами сразу, как только мы покинули рубку. Я сразу узнал эти блестящие светлые волосы, эти плотные косы, которые появились над лестницей и поднимались все выше.

«Дура! – мысленно обругал я ее. – Сумасбродная девица!»

Я не подумал ни о том, сколько храбрости ей потребовалось для того, чтобы решиться на этот подъем, ни о том, как тяжко ей пришлось, не подумал даже о том, что ее появление может означать новую для меня надежду. Я не чувствовал ничего, кроме горечи, раздражения и отчаяния, которые пришли вместе с мрачной и крепнущей с каждым мигом уверенностью в том, что на этом мир уже может прощаться с Мэри.

– Давай двигайся! – снова прокричал Ларри.

– Чтобы ты столкнул меня в море? Нет.

– Повернись.

– Чтобы ты оглушил меня своим револьвером, а потом меня просто найдут лежащим на платформе, и никаких следов умышленного убийства? – Она была теперь всего в двух ярдах. – Этот номер не пройдет, Ларри, мой мальчик. Посвети-ка фонариком на мое плечо. На левое.

Вспыхнул и погас луч света, и я снова услышал его маниакальный смешок:

– Так я попал в тебя, Толбот?

– Ты попал в меня.

Она уже стояла прямо за ним, и неистовый ветер уносил прочь любой неосторожный звук, который она могла произвести. До сих пор я следил за ней краем глаза, но теперь я посмотрел прямо на нее поверх плеча Ларри, не скрывая надежды.

– Ну нет, второй раз ты меня не проведешь, – противно захихикал Ларри. – Придумай что-нибудь новенькое, коп.

«Обхвати его руками за шею или за ноги, – мысленно умолял я Мэри. – Или набрось ему на голову свой плащ. Но только, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, не пытайся схватить его за руку с револьвером».

Мэри попыталась схватить его за руку с револьвером. По-прежнему стоя у Ларри за спиной, она быстро протянула руку, и я отчетливо услышал шлепок, когда ее правая ладонь сомкнулась вокруг его правого запястья.

Сначала Ларри застыл как вкопанный. Если бы он подпрыгнул, или развернулся, или сделал какое-то иное движение, я бы ринулся на него со скоростью экспресса, но он не шевельнулся. Не столько сила девичьей хватки, сколько неожиданность привела к тому, что и его рука с оружием тоже временно оцепенела, но все так же целилась в меня.

Дуло все так же смотрело мне прямо в сердце, когда он стремительно ухватил левой рукой правое запястье Мэри. Рывок вбок левой рукой, рывок вниз правой – и вот уже его рука, держащая револьвер, свободна. Затем он немного сдвинулся влево, толкнул Мэри вперед, прижал ее к стеллажам с правой стороны площадки и начал выкручивать ей запястье. Он знал теперь, с кем имеет дело, и волчий оскал вернулся на его лицо, пока угольно-черные глаза и револьвер неотрывно смотрели на меня.

Пять, может быть, десять секунд они боролись. Страх и отчаяние придали девушке силу, которой в ней обычно не было, но и Ларри находился в безвыходном положении, а физически он все же превосходил Мэри. Послышался сдавленный всхлип боли и отчаяния, затем Мэри упала на колени, а потом на бок. Ларри не отпускал ее запястье. Теперь я не мог видеть девушку, лишь ее волосы едва заметно поблескивали во мраке, потому что она оказалась ниже уровня, куда попадал свет. Зато я прекрасно видел исступление в лице человека напротив меня. Прямо за его спиной находилась стена будки, откуда светила лампа. Я приподнял каблук правого ботинка над решеткой и при помощи левой ноги начал потихоньку высовывать из ботинка стопу. Казалось, что у меня ничего не получится.

– Подойди сюда, коп, – отрешенно произнес Ларри. – Подойти сюда, или я сейчас еще раз крутану запястье твоей подружки, и тогда тебе останется только помахать ей вслед. – Эти слова не были пустой угрозой. Он понимал, что теперь ему все равно придется убить Мэри. Она знала слишком много.

Я сделал два шага вперед. Пятку я уже вытащил из ботинка. Резким движением Ларри ткнул дулом револьвера мне в зубы. Хрустнул сломанный зуб. Я ощутил во рту солоноватый вкус крови из рассеченной верхней губы. Отвернув лицо, я сплюнул кровь, и тогда Ларри чуть опустил револьвер и вдавил его мне в шею.

– Страшно, коп? – спросил он едва слышно, почти шепотом, но я различил его слова, несмотря на неумолчный рев шторма.

Может, правду говорят, что у людей, стоящих на пороге смерти, аномально обостряются все чувства. А я ведь как раз стоял на пороге смерти. Да, мне было страшно, мне было страшно, как никогда в жизни. Начинало болеть плечо, сильно болеть, и меня тошнило – от проклятого револьвера, впившегося мне в горло, по всему телу расходились волны дурноты. Стараясь сохранять равновесие, я отодвинул правую ногу как можно дальше назад. На пальцах ноги висел снятый ботинок.

– Ты не сделаешь этого, Ларри, – прохрипел я. Моя гортань превратилась в эпицентр агонии, оружейный прицел на стволе безжалостно резал плоть под подбородком. – Если ты меня убьешь, они никогда не поднимут свой клад.

– Смешно. – Он и правда засмеялся, ужасным клекотом психопата. – Посмотри на меня, коп. Я смеюсь. Все равно я ничего бы от этого клада не получил. Нарик Ларри никогда ничего не получает. Белый порошок – это все, что мой старик дает своему любящему сыну.

– Вайланд? – Я догадался об этом несколько часов назад.

– Мой отец, гори он в аду. – Револьвер переместился к моему животу. – Пока, фараон.

Моя правая нога уже двигалась вперед – плавно, с ускорением, но незаметно для Ларри в неосвещенной зоне.

– Я передам ему твой прощальный привет, – сказал я. И пока я говорил, ботинок стукнулся о рифленое железо, которым была обита будочка на краю площадки.

Ларри дернул головой, чтобы посмотреть через правое плечо и определить источник новой угрозы. На долю секунды, прежде чем он начал поворачивать голову обратно, мне открылась мягкая впадина под его левой скулой – точно так же, как впадина под скулой молодчика в радиорубке всего несколькими минутами ранее.

Я ударил его. Я ударил его так, как будто он был спутником, а я собирался запустить его на орбиту вокруг Луны. Я ударил его так, будто от этого зависела жизнь каждого мужчины, женщины и ребенка в мире. Я ударил его так, как еще никого в жизни не ударял и никогда больше никого так не ударю.

Послышался приглушенный хруст, револьвер выпал из его рук и лязгнул об решетку у моих ног. На две-три секунды Ларри замер, а потом, с невероятно медленной, бесповоротной окончательностью опрокинутой фабричной трубы, повалился в пустоту.

Не было ни диких воплей, ни беспорядочного махания руками и ногами, пока Ларри летел на стальную палубу в сотне футов под нами, – я сломал ему шею, он был мертв еще до того, как начал падать.

Через восемь минут после смерти Ларри и ровно через двадцать минут после того, как я оставил Кеннеди и Ройала вдвоем в небольшой комнатке, я вернулся туда и торопливо отстучал условный код. Дверь отперли, я быстро скользнул внутрь. Кеннеди тут же повернул ключ в замке, а я посмотрел на Ройала, который без сознания лежал на полу, раскинув руки и ноги.

– Как себя вел наш пациент? – поинтересовался я, все еще пытаясь отдышаться. Нагрузки, выпавшие на мою долю за последние двадцать минут, и тот факт, что всю обратную дорогу я бежал что было сил, заметно сказались на моем дыхании.

– Пока отдыхает, – усмехнулся Кеннеди. – Пришлось добавить ему успокоительного. – Затем он узрел мое плачевное состояние, и улыбка медленно сползла с его лица. Он переводил взгляд с моего разбитого рта на дыру в плаще в области левого плеча.

– Вы неважно выглядите. Вы ранены. Какие-то проблемы?

Я кивнул.

– Но теперь все в порядке, проблемы устранены. – Я скидывал с себя дождевик и штаны со всей доступной мне скоростью, и получалось медленно и больно. – Я добрался до рации. Все идет хорошо. По крайней мере, пока.

– О, это замечательно. – Слова прозвучали машинально, без души. Разумеется, новости вполне порадовали Кеннеди, однако мой внешний вид не доставил ему никакого удовольствия. Очень осторожно, заботливо он помог мне вытащить раненую руку из плаща и не удержался от тихого восклицания, когда увидел пропитанные кровью лоскуты из оторванного рукава моей рубашки, которыми Мэри постаралась обложить оба отверстия сквозной раны (спустившись с лестницы, мы на минуту укрылись в радиорубке, чтобы попытаться остановить кровь). Да, пуля прошла насквозь и даже не задела кость, но вырвала добрую половину дельтовидной мышцы. – О боже! Должно быть, вам очень больно.

– Не очень. – Не очень, просто по обе стороны моего плеча сидели два гнома и, явно работая на сдельной оплате, пилили меня двуручной пилой с таким рвением, будто это был вопрос их жизни и смерти. Да и во рту ощущения были не из лучших: на месте сломанного зуба остался обнаженный нерв, от которого каждые две секунды исходили по всему лицу и голове всплески жгучей боли. Подобная комбинация при нормальных обстоятельствах заставила бы меня лезть на стены, но сегодня обстоятельства не были нормальными.

– Вам нельзя ничего делать в таком состоянии, – заявил Кеннеди. – Вы истекаете кровью, и…

– Сильно заметно, что мне врезали по зубам? – перебил его я.

Он отошел к раковине, смочил водой носовой платок и стер кровь с моего лица.

– Почти не видно, – вынес он свой вердикт. – Завтра верхнюю губу раздует на пол-лица, а пока отека еще нет. – И он не удержался от шутки: – И если рана в плече не заставит вас хохотать, никто не узнает, что у вас выбит зуб.

– Отлично. Это все, что мне нужно. Вы знаете, что я не могу сейчас остановиться. – Я в этот момент стягивал резиновые штаны, для чего мне пришлось переложить револьвер за пояс брюк. Кеннеди, надевая плащ, заметил оружие.

– Это револьвер Ларри?

Я кивнул.

– Это он вас ранил?

Еще кивок.

– И что с Ларри?

– Там, где он сейчас, героин ему не понадобится. – Я, с трудом перебарывая боль, натянул на себя пиджак, крайне довольный тем, что сообразил снять его перед уходом. – Я сломал ему шею.

Кеннеди посмотрел на меня долгим задумчивым взглядом:

– Вы ведете жесткую игру, Толбот.

– На моем месте вы сыграли бы и в два раза жестче, – мрачно парировал я. – Мэри стояла перед ним на четвереньках на площадке для верховых рабочих, в ста футах над платформой, и он предлагал, чтобы она спустилась вниз без помощи лестницы.

Кеннеди выпустил из рук пуговицу плаща, которую в этот момент застегивал, двумя стремительными прыжками подскочил ко мне, схватил за плечи, но тут же отпустил, потому что я вскрикнул от боли.

– Простите, Толбот. Как глупо с моей стороны. – Его обычно смуглое лицо побледнело, глаза и рот сморщились от тревоги. – А как… С Мэри все в порядке?

– С ней все хорошо, – устало ответил я. – Она придет в эту часть буровой через десять минут, и вы лично в этом убедитесь. Вам пора, Кеннеди. Они могут вернуться с минуты на минуту.

– Да, вы правы, – пробормотал он. – Генерал обещал полчаса, и полчаса уже почти закончились. Вы… вы точно уверены, что с Мэри все в порядке?

– Да, я точно уверен, – не сдержал я раздражения, о чем тут же пожалел. Этот парень нравился мне все больше и больше. Я улыбнулся ему. – Никогда не видел, чтобы водитель так переживал за своего работодателя.

– Я пошел, – сказал Кеннеди. Улыбаться ему не хотелось. Он дотянулся до записной книжки в кожаном переплете, лежащей на столе рядом с моими бумагами, и сунул ее в карман. – Это мне нельзя забывать ни в коем случае. Откройте дверь, хорошо? И посмотрите, чисто ли на горизонте.

Я приоткрыл дверь, убедился, что горизонт чист, и кивнул Кеннеди. Он подсунул руки Ройалу под мышки, выволок его в дверь и бесцеремонно бросил в коридоре, рядом с опрокинутым стулом. Ройал зашевелился, застонал – скоро он очнется. Кеннеди смотрел на меня несколько мгновений, будто искал что сказать, потом похлопал меня легонько по правому плечу.

– Удачи вам, Толбот, – сказал он. – Как бы я хотел остаться с вами.

– Мне бы тоже этого хотелось, – с чувством произнес я. – Не беспокойтесь, скоро все закончится.

Я даже себя не мог в этом убедить, и Кеннеди понимал это. Я кивнул ему, вернулся в комнату и закрыл дверь. Было слышно, что Кеннеди снаружи запер ее на ключ и оставил его в замке. Я прислушивался изо всех сил, но его удаляющихся шагов не различил: несмотря на высокий рост, он был столь же бесшумен, сколь и быстр.

Когда я остался один и без срочных дел, боль дала о себе знать с удвоенной силой. Боль и тошнота подкатывали чередующимися волнами, я чувствовал, как берег сознания то приближается, то отступает. Как легко можно было бы сейчас уплыть в небытие. Но я не мог, не сейчас. Сейчас не время. Я бы все отдал в этот момент за обезболивающее, за укол чего-нибудь, что помогло бы мне пережить следующий час или около того. И потому я почти обрадовался, когда, всего через две минуты после ухода Кеннеди, из коридора донеслись шаги приближающихся людей. Вовремя мы все успели. Послышалось восклицание, размеренный шаг сменился на бег, и я поспешил сесть за стол и взять в руку карандаш. Потолочное освещение я выключил, а лампу на стене повернул так, чтобы она светила на меня чуть сзади, оставляя мое лицо в глубокой тени. Может, как сказал Кеннеди, по моему внешнему виду пока не скажешь, что меня ударили по зубам, но мои внутренние ощущения вполне соответствовали фактам, и лишний раз рисковать я не хотел.

В замке торопливо заскрежетал ключ, дверь с треском распахнулась и ударилась о переборку. В комнату ворвался громила, ранее мной не виденный, но сложенный примерно так же, как Чибатти. Голливуд научил его, как правильно открывать двери в подобных ситуациях. Если при этом повредится косяк или дверные петли либо штукатурка осыплется с потолка, так это ерунда, платить за ремонт будет незадачливый собственник помещения. В нашем случае дверь была стальной, поэтому громила повредил только свою ногу, и не требовалось быть глубоким знатоком человеческих душ, чтобы догадаться о сокровенном желании этого головореза, а именно – начать палить из оружия, которым он размахивал направо и налево. Но он обнаружил в кабинете только меня – с карандашом в руке и умеренно удивленным выражением на лице.

Вслед за громилой в комнату вошли Вайланд и генерал, поддерживая с обеих сторон только что очнувшегося Ройала. Не было для моих глаз услады приятней, чем наблюдать, как тяжело он опускается на стол. Я сам пару ночей тому назад и теперь вот Кеннеди отлично поработали над ним. Кажется, кровоподтек на его лице обещал стать самым большим из всех, что доводилось мне видеть на своем веку, а звание самого красочного он уже заслужил. Я сидел за столом и с отстраненным интересом – ибо я больше не мог думать о Ройале иначе как отстраненно – размышлял о том, сохранятся ли еще следы этого синяка на лице Ройала, когда он пойдет на электрический стул. Что-то мне подсказывало: да, сохранятся.

– Вы покидали эту комнату, Толбот? – Вайланд был раздражен и встревожен и потому на время отбросил учтивые манеры крупного бизнесмена.

– Ну разумеется – я дематериализовался и просочился через замочную скважину. – Я смерил Ройала любопытным взглядом. – А что это случилось с вашим дорогим другом? На него упала буровая?

– Это сделал не Толбот. – Ройал оттолкнул поддерживающую его руку Вайланда, пошарил у себя под пиджаком и вытащил наружу пистолет. Тот крошечный неумолимый пистолет, о котором Ройал всегда вспоминает в первую очередь. Он собрался было засунуть его обратно, но потом ему в голову пришла новая мысль, и он извлек магазин. Он был не тронут – все маленькие смертоносные медно-никелевые патроны лежали на месте. Ройал вставил их обратно магазин, вложил пистолет в кобуру, а потом, почти невзначай, похлопал ладонью по внутреннему нагрудному карману. В его неповрежденном глазу пару раз промелькнул огонек, и наблюдатель с богатым воображением мог бы интерпретировать это как проявление сначала огорчения, а затем облегчения. Ройал сообщил Вайланду:

– Мой бумажник. Он исчез.

– Ваш бумажник? – Что касается Вайланда, то его реакция читалась однозначно: он был несказанно рад. – Значит, это было простое ограбление?

– Ваш бумажник! На моей буровой? Возмутительно, это крайне возмутительно! – Усы на лице старика заходили вверх и вниз. Да он любого последователя школы Станиславского за пояс заткнет. – Бог свидетель, от вас я далеко не в восторге, Ройал, но – на моей буровой! Я прикажу немедленно начать поиски, и преступник…

– Не утруждайте себя, генерал, – сухо перебил его я. – Преступник переложил деньги себе в карман, а бумажник валяется на дне моря. Кроме того, любой, кто смог отобрать у Ройала деньги, заслуживает награды.

– Вы слишком много говорите, – холодным тоном заметил Вайланд. Он взирал на меня с задумчивостью во взгляде, которая мне совсем не нравилась. – Ограбление могло быть лишь прикрытием, уловкой, а Ройала вырубили совсем по другой причине. И я не исключаю возможности, что вы, Толбот, что-то знаете об этой причине.

Я обмер. Вайланд совсем не дурак, и эта его сообразительность мне сейчас ох как некстати. Если у них возникнут подозрения, они обыщут меня и обнаружат или оружие Ларри, или рану – а они обнаружат и то и другое, – и тогда это точно прощальная гастроль для Толбота. В следующий миг мне стало еще страшнее.

– Может, и правда это была инсценировка, – произнес Ройал и с трудом, пошатываясь, встал со стула, подошел к столу и уставился на листки, лежащие передо мной.

Ну все… Я вспомнил теперь тот нарочито небрежный взгляд, который Ройал бросил на эти бумаги, когда выходил из кабинета. На тот момент я заполнил буквами и цифрами примерно половину листа, а с тех пор не добавил ни закорючки. Никаких иных доказательств Ройалу не потребуется. Я продолжал смотреть ему в лицо, не смея опустить взгляд на бумаги и гадая, сколько пуль успеет всадить в меня Ройал, прежде чем я дотянусь до револьвера Ларри у меня за поясом. И вдруг, к моему изумлению, Ройал не стал стрелять, а заговорил:

– Мы ищем не там, где потеряно. Толбот чист. Он работал, мистер Вайланд. Думаю, он работал тут все это время.

И тогда я наконец глянул на листки. Там, где я оставил полстраницы несвязных цифр и букв, теперь таких страниц было две с половиной. Они все были исписаны одним и тем же карандашом, и пришлось бы очень сильно всматриваться, чтобы обнаружить, что карандашом водили разные руки, к тому же Ройал видел листки перевернутыми. Новые письмена были столь же бессмысленны, как и мои каракули, но они сработали! И не просто сработали – они стали моим пропуском в жизнь, и этот пропуск выписал мне Кеннеди. Его способность предвидеть все до последней мелочи в этом случае намного превзошла мою. Как жаль, что я не встретил Кеннеди на несколько месяцев раньше.

– Хорошо. Значит, кому-то просто срочно понадобились деньги. – Вайланд был удовлетворен и немедленно выкинул эпизод из головы. – Как у вас дела, Толбот? Времени у нас в обрез.

– Нормально, – заверил его я. – Я разобрался, в чем дело. Ручаюсь. Мне нужно будет пять минут, чтобы привести в порядок провода в батискафе, и мы можем стартовать.

– Отлично. – Вайланд выглядел довольным, но это только потому, что он не знал того, что знал я. Обращаясь к тому головорезу, который открывал дверь, он сказал: – Дочь генерала и его шофер – вы найдете их в кают-компании генерала. Пусть явятся сюда немедленно. Готовы, Толбот?

– Готов. – Я поднялся на ноги, не слишком резво, но по сравнению с Ройалом я источал здоровье и бодрость, поэтому никто ничего не заметил. – Вайланд, у меня был трудный и долгий день. Я был бы не прочь глотнуть чего-нибудь горячительного перед отплытием.

– Я сильно удивлюсь, если у Чибатти и его дружков не найдется в запасе достаточно горячительного, чтобы открыть рюмочную. – Вайланд увидел свет в конце туннеля и был сама благожелательность. – Пойдемте.

Мы промаршировали в коридор и затем к двери в то помещение, которое примыкало к опоре платформы. Вайланд отстучал кодовую последовательность (я обрадовался, услышав, что она не изменилась), и мы вошли внутрь.

Вайланд оказался прав: Чибатти с дружками действительно обеспечили себя алкоголем на все случаи жизни, и после того, как внутри меня оказался виски на три толстых хороших пальца, два гнома с пилой у меня на плече перешли со сдельной оплаты на почасовую, и больше я не испытывал желания биться головой о стену. Из этого следовал логичный вывод, что дальнейшего улучшения состояния можно добиться употреблением еще одной порции анестетика, что я и сделал.

Громила, посланный Вайландом на другую сторону платформы, вернулся, ведя за собой Мэри и Кеннеди. Мое сердце в тот вечер пережило немало потрясений, оно работало в непривычном ему ритме на грани перегрузки, но стоило мне взглянуть на Мэри, как сердце снова пустилось вскачь. Но мой ум вскачь не пустился – я смотрел на нее, и в голове у меня возникали разные приятные мысли о том, что я хотел бы сделать с Вайландом и Ройалом. Под глазами у девушки залегли глубокие синеватые тени, выглядела она бледной, напряженной, больной. Я прекрасно понимал, что последние полчаса, проведенные ею в моем обществе, стали огромным потрясением для нее и напугали так, как она еще никогда в жизни не пугалась. Меня, во всяком случае, эти полчаса как следует напугали и потрясли. Тем не менее Вайланд с Ройалом не заметили ничего необычного: люди, которые принуждены общаться с ними, выглядят потрясенными и испуганными чаще, чем наоборот.

Кеннеди, в качестве того самого редкого исключения, не выглядел ни потрясенным, ни испуганным, по его внешнему виду вообще ничего нельзя было прочитать, кроме того, что он идеальный шофер. Тем не менее Ройала эта внешность обманула не больше, чем меня. Он повернулся к Чибатти и его напарнику и сказал:

– Подойдите-ка вон к тому писаному красавцу и проверьте, нет ли при нем чего-нибудь такого, чему быть не следует.

Вайланд вопросительно обернулся к Ройалу.

– Возможно, он и вправду такой безобидный, каким кажется, но лично я в этом сомневаюсь, – пояснил Ройал. – Сегодня он полдня болтался по буровой. У него была масса возможностей раздобыть оружие, и если так, то он может устроить маленькую неожиданность Чибатти и остальным. – Ройал кивнул в сторону люка, ведущего внутрь опоры. – Ну не хочется мне ползти сто футов вниз по лестнице, пока Кеннеди целится мне в голову.

Они обыскали Кеннеди и ничего не нашли. Без сомнения, Ройал умен, от него мало что скроешь. Но умен-то он умен, да не слишком. Обыскивать надо было меня, а не Кеннеди.

– Вы только не подумайте, Толбот, будто мы торопим вас, – сказал Вайланд с неприкрытым сарказмом.

– Сейчас, – отозвался я, проглотил остатки своего обезболивающего, наморщил лоб что было силы, глядя в исписанные листки, потом убрал их в карман и повернулся к люку в стене опоры. Все это время я старательно избегал смотреть на Мэри, генерала и Кеннеди.

Вайланд тронул меня за раненое плечо, и, если бы не две порции анестезии, я подпрыгнул бы от боли так высоко, что пробил бы макушкой стальной потолок. Сейчас же я подпрыгнул всего на пару футов, и два дровосека у меня на плече вновь взялись за пилу и принялись пилить еще усерднее, чем раньше.

– Что это мы так нервничаем? – фыркнул Вайланд. Он кивком показал на лежащий на столе механизм – простой электромагнитный переключатель, который я принес из батискафа. – Толбот, вы ничего не забыли?

– Нет. Нам это больше не понадобится.

– Хорошо. Ну, двинулись. Вы первый… Присматривайте тут за ними как следует, слышите, Чибатти?

– Я присмотрю за ними, босс, – заверил его Чибатти.

Да уж, можно было в этом не сомневаться. Чибатти пистолет погнет о голову того, кто посмеет хотя бы сделать слишком глубокий вдох. Генерал и Кеннеди не станут ничего предпринимать, пока Вайланд и Ройал находятся со мной в батискафе, они будут ждать нашего возвращения тут, под дулами пистолетов. Я подозревал, что Вайланд предпочел бы, чтобы генерал отправился с нами на батискафе – ради пущей безопасности, но, помимо того факта, что кабина батискафа вмещает с относительным комфортом всего троих человек, а Вайланд и шагу не сделает без своего сторожевого пса-убийцы, очевидно было, что пожилому генералу ни за что не осилить спуск длиной в сто восемьдесят ступенек.

Я сам едва их осилил. Еще на первом этапе спуска мне начало казаться, будто мое левое плечо вместе с рукой и шеей облито расплавленным свинцом. Пламя мучительной боли влетало в голову, и там огонь превращался в тьму, которая стекала мне в желудок и расползалась черной дурнотой. Несколько раз боль, тьма и тошнота чуть не поглотили меня. Приходилось останавливаться, зацепившись здоровой рукой за ступеньку, и ждать, пока приступы не утихнут и не вернется ясность сознания. С каждым футом спуска периоды затмения становились длиннее, а периоды прояснения короче. Последние тридцать-сорок ступенек я, должно быть, одолел на голом инстинкте самосохранения, механической памяти и какой-то подсознательной воли. Единственным положительным моментом было то, что, как всегда вежливые, Вайланд и Ройал пропустили меня вперед, так что мне не пришлось бороться с соблазном бросить им на голову что-нибудь тяжелое и они не видели, как мне плохо. К тому времени, когда они оба и затем напарник Чибатти, которому поручено было закрыть за нами люк, добрались до перемычки в основании опоры, я уже немного передохнул и был способен стоять на ногах не покачиваясь. Полагаю, мое лицо было белым как бумага и мокрым от пота, но слабая лампочка в самом низу цилиндрического склепа давала так мало света, что Вайланд и Ройал вряд ли могли заметить это, даже если бы захотели. Скорее всего, Ройал тоже чувствовал себя не лучшим образом после спуска: ни один человек, на добрых полчаса вырубленный ударами по голове, не вернется в свою нормальную физическую форму спустя каких-то пятнадцать минут после того, как придет в сознание. Ну а что касается Вайланда, то он, как мне показалось, порядком струхнул и беспокоился сейчас в основном о себе и о предстоящей подводной экспедиции.

Мы открыли люк и пробрались через входную шахту в металлическую сферу. Протискиваясь через крутой, почти под прямым углом, поворот шахты, я, как только мог, берег свое раненое плечо, так что этот этап был мучительным, но не более того.

Я включил свет и направился к приборной панели, оставив Вайланда задраивать люк затапливаемой шахты. Через полминуты он, извиваясь, вылез из шахты в наблюдательную кабину и закрыл за собой тяжелый конусообразный люк.

И он, и Ройал в должной мере впечатлились обилием торчащих из электрощитка проводов, и еще сильнее их должна была впечатлить скорость и четкость, с которой я, почти не сверяясь с записями, привел их в порядок и подключил куда надо, но я не следил за выражением их лиц, пока работал. Моя левая рука отказывалась мне служить, я мог шевелить ею только от локтя и ниже, – к счастью, щиток был расположен на уровне пояса.

Я прикрутил последний провод, закрыл щиток крышкой и стал прозванивать цепи. Вайланд нетерпеливо следил за моими действиями; Ройал наблюдал за мной с лицом, которое своей бесстрастностью и побитостью очень напоминало лицо Большого Сфинкса из Гизы. К явному стремлению Вайланда как-то ускорить процесс я оставался безучастным: я ведь тоже находился на батискафе и не собирался рисковать жизнью из-за чьей бы то ни было торопливости. Потом я включил пусковые реостаты двух электродвигателей, обернулся к Вайланду и указал ему на пару мигающих индикаторов:

– Это двигатели. Отсюда их почти не слышно, но они работают так, как нужно. Готовы к старту?

– Да. – Он облизал губы. – Ждем вашего сигнала.

Я кивнул, открыл с пульта клапан, затапливающий входную шахту, жестом указал на микрофон, который был укреплен на скобе на уровне головы между мной и Ройалом, и поставил переключатель в рабочее положение.

– Может, сообщите наверх, чтобы выкачали воздух из резинового кольца?

Ройал согласно мотнул головой, отдал необходимые распоряжения и поставил микрофон на место. Я выключил его и стал ждать.

До сих пор батискаф мягко покачивался в толще воды в пределах трех-четырех градусов на оси от кормы к носу, и вот всякие колебания прекратились. Я глянул на глубиномер. Сейчас его показаниям нельзя было полностью доверять, потому что мы находились слишком близко к поверхности и над нами прокатывались огромные крутые валы, влияя на измерения. Тем не менее средние глубины заметно выросли, в этом не могло быть сомнений.

– Мы оторвались от опоры, – сообщил я Вайланду. Включив вертикальные прожекторы, я всмотрелся в иллюминатор из плексигласа у наших ног. До песчаного дна оставалось не более одной морской сажени. – Какое направление? Быстро! Не хотел бы я зарыться в этот песок.

– Прямо вперед.

Я установил блокировку переключения на оба двигателя, увеличил ход до среднего и настроил гребные винты так, чтобы обеспечить батискафу максимальный подъем при движении вперед. Этот подъем был достаточно мал, не более двух градусов: в отличие от боковых рулей, гребные винты на нашем батискафе обеспечивали лишь минимальный контроль – для целей заглубления или выныривания они играли вторичную роль. Затем я плавно увеличил скорость до максимальной.

– Почти строго на зюйд-вест, – сверялся Вайланд с листком бумаги, который вынул из кармана. – Курс – двести двадцать два.

– Истинный?

– О чем это вы вообще? При чем тут истина? – раздраженно огрызнулся Вайланд. Теперь, когда его желание исполнилось и батискаф наконец тронулся в путь, ему стало не по себе. Должно быть, у него клаустрофобия.

– Я спрашиваю, этот курс для судна или для компаса? – терпеливо пояснил я.

– Для компаса.

– Там учтена поправка на девиацию?

Он опять уткнулся в листок с записями:

– Да. И Брайсон говорил, что если мы сразу встанем на этот курс, то металл в опорах платформы не будет нам мешать.

Я ничего не ответил. Брайсон, инженер, погибший от кессонной болезни, где он был сейчас? Скорее всего, где-то рядом, в пределах двух сотен футов. Чтобы укрепить нефтяную скважину глубиной в две с половиной мили, требуется не менее шести тысяч мешков цемента. И никто не заметит пропажи двух ведер цемента, нужных для того, чтобы Брайсон гарантированно оставался на дне океана до тех пор, пока он не превратится в неопознаваемый скелет.

– Пятьсот двадцать метров, – говорил Вайланд. – От той опоры, где стоял батискаф, до самолета. – (Это было первое упоминание самолета.) – То есть горизонтальное расстояние. С учетом спуска на дно впадины это будет примерно шестьсот тридцать метров. По крайней мере, так сказал Брайсон.

– Где начинается впадина?

– Примерно в двух третях от общего расстояния. Начинается на глубине сто сорок футов – почти на том же уровне, где стоит платформа. Потом идет спуск под углом около тридцати градусов до глубины в четыреста восемьдесят футов.

Я опять промолчал, только кивнул в ответ. Мне часто доводилось слышать, что невозможно ощущать сильную боль из двух разных источников, но это неправда. Еще как возможно. Моя рука, мое плечо и спина превратились в море жгучей боли, в которое то и дело вонзались копья острой боли, вылетающие из моей верхней челюсти. У меня не было желания поддерживать беседу. У меня вообще не было никаких желаний. Я пытался забыть о боли, концентрируясь на конкретных сиюминутных задачах.

Как я узнал ранее, буксировочный канат, который прикреплял батискаф к опоре, был намотан на барабан с электрическим приводом. Но привод этот действовал только в одном направлении – для сматывания трала на обратном пути. Сейчас же, когда мы отплывали, канат стравливался из-под мягкой пружины канатоукладчика и нес с собой телефонный кабель в защитной оплетке. Количество оборотов этого барабана отражалось на счетчике внутри батискафа, давая нам довольно точное представление о преодоленном расстоянии, а также о скорости продвижения. Максимальная скорость, с которой мог двигаться батискаф, составляла два узла, но даже легкое сопротивление буксировочного кабеля, стягиваемого с барабана, сокращало скорость до одного узла. И все равно это было достаточно быстро. Плыть нам было не так уж далеко.

Вайланд уже почти не возражал против того, чтобы передать бразды правления батискафом в мои руки. Сам он все время напряженно вглядывался в боковой иллюминатор. Единственный здоровый глаз Ройала не выпускал меня из виду ни на секунду. Не мигая, холодно он следил за каждым моим движением, за каждой мельчайшей операцией, которую я производил. Но по-моему, делал он это просто по привычке – о принципах работы батискафа и его управлении они оба не имели ни малейшего понятия. Я окончательно убедился в этом, когда вывернул на минимальное значение рукоятку аппарата поглощения углекислого газа, а Ройал на это даже бровью не повел.

Мы медленно дрейфовали в десяти футах над морским дном. Из-за сопротивления буксировочного каната нос батискафа слегка задирался кверху. Из-под корпуса сферы свисал гайдроп – его конец то скользил по камням и кораллам, то цеплялся за наросты губок. Под водой царил абсолютный мрак, однако два наших прожектора и свет, льющийся из плексигласовых иллюминаторов батискафа, позволяли нам видеть ближайшее окружение. Вот парочка груперов, поглощенных собственными делами, лениво проплыла мимо иллюминатора. Вот барракуда, похожая своим серым вытянутым телом на змею, подплыла вплотную к корпусу батискафа, сунула злую морду в боковой иллюминатор и смотрела на нас почти целую минуту. Вот косяк серебристых рыбин – испанская макрель? – прибился к батискафу и плыл следом, не отставая, а потом вдруг исчез в облаке взрывной суматохи, когда в поле света величественно вплыла остроносая акула, толкая себя вперед едва заметными шевелениями мощного хвоста. Но в основном морское дно казалось пустынным. Возможно, это бушующий на поверхности шторм загнал большинство рыб в более глубокие воды.

Ровно через десять минут после начала нашей экспедиции уровень грунта резко пошел вниз – под нами как будто разверзлась внезапная зияющая черная пустота, непроницаемая для нашего прожектора. Мы словно зависли над вертикальным обрывом. Умом я понимал, что это только иллюзия. Вайланд десятки раз изучал карту морского дна в этих окрестностях, и если он говорит, что тут уклон тридцать градусов, значит так оно и есть. Тем не менее я не мог избавиться от ощущения бездонного провала под нами.

– Вот она, впадина, – проговорил Вайланд негромко. На его гладком холеном лице я различил пленку испарины. – Опускайте батискаф, Толбот.

– Не сейчас. – Я мотнул головой. – Если мы начнем снижаться прямо сейчас, то буксировочный трос, который мы тянем за собой, задерет наш хвост вверх. А прожекторы могут светить только вертикально вниз, вперед их не направить. Вы же не хотите, чтобы мы врезались носом в какой-нибудь невидимый валун? Чтобы повредился передний отсек с бензином? Не забывайте, отсеки эти сделаны из тонкого листа металла. Достаточно, чтобы лопнул один из них, и у нас будет столько отрицательной плавучести, что мы уже никогда не всплывем. Вы ведь отдаете себе в этом отчет, а, Вайланд?

Его лицо блестело от пота. Он опять облизнул губы и сказал:

– Делайте, как считаете нужным, Толбот.

Я сделал так, как считал нужным. А именно держал курс двести двадцать два градуса до тех пор, пока счетчик барабана буксировочного каната не показал шестьсот метров. Тогда я остановил двигатели и позволил легкому перевесу отрицательной плавучести, который до этого момента нивелировался нашим движением вперед и гребными винтами, сыграть свою роль. Мы погружались постепенно, невыносимо заторможенно, как при замедленной съемке. Казалось, что стрелка глубиномера вообще не двигается. Вес буксировочного каната стремился вытянуть корму батискафа кверху, и поэтому через каждые десять морских саженей между тридцатью и семьюдесятью мне приходилось пройти немного на малом ходу и вытравить чуть больше каната.

На глубине шестьдесят семь морских саженей наш прожектор достиг морского дна. Тут не было ни камней, ни кораллов, ни губок, а только заплатки сероватого песка на бескрайнем черном полотне илистого грунта. Я снова завел двигатели, довел скорость почти до среднего хода, выставил гребные винты на нужный угол, и мы поползли вперед. Двигаться нам пришлось не более пяти ярдов. Оценки Брайсона оказались исключительно точными: счетчик длины каната показывал ровно шестьсот двадцать пять метров, когда я заметил почти на краю видимости слева от батискафа нечто выпирающее из плоского дна. Это был хвост самолета. Мы вышли на цель правее, чем было нужно. Нос самолета смотрел в ту сторону, откуда мы приплыли… Я дал задний ход, включил барабан, сматывающий буксировочный канат, дал батискафу вернуться на двадцать ярдов, а потом снова направил его вперед с малым уклоном влево. Как только мы прибыли к точке, которая, по моим расчетам, и являлась нашей целью, я на секунду включил задний ход и тут же вырубил двигатели. Медленно и неуклонно батискаф снова пошел ко дну: висящий под сферой гайдроп коснулся грунта, но столь небольшое уменьшение массы не перекрыло отрицательную плавучесть аппарата, как подразумевалось, и наблюдательная сфера батискафа тяжело села в черный ил океанского дна.

Миновало всего четверть часа с тех пор, как я поставил поглотитель углекислого газа на минимум, но воздух в кабине заметно испортился. Ни Вайланд, ни Ройал как будто не замечали этого. Возможно, они думали, что это нормальное состояние воздуха в батискафе, но, скорее всего, им было просто не до этого. Они приникли к иллюминатору в носовой части кабины. Их обоих полностью захватила картина морского дна, ярко освещенного нашим передним прожектором.

Она и меня захватила, Бог свидетель. Сотни раз я пытался представить, что буду чувствовать, как буду реагировать, когда наконец увижу – если когда-либо увижу – то, что лежало, полузанесенное илом, перед самым батискафом. Я предполагал, что это будет гнев. Гнев, и ярость, и ужас, и горе, и, может быть, даже страх, и страх немалый. Но сейчас я не находил в себе ни одну из этих эмоций. Во мне осталась только печаль, только бесконечная непроглядная меланхолия. Сначала я подумал, что реакция оказалась иной, чем я ожидал, из-за того, что вихри боли затуманили мой мозг; но и спустя какое-то время никаких других чувств во мне не возникло. И от осознания того, что грустил я уже не о других, а только о себе, становилось еще горше. Моя печаль была о том, что, кроме воспоминаний, у меня нет ничего и никого, о том, что я безвозвратно потерялся в одиночестве.

Самолет погрузился в донный ил на четыре фута. Правого крыла не было – должно быть, оторвалось при ударе о водную поверхность. На левом крыле отломился кончик, однако хвостовая часть и фюзеляж уцелели, если не считать изрешеченной обшивки носа. Иссеченное трещинами и пробитое стекло кабины рассказало, как погиб самолет. Мы находились рядом с фюзеляжем, корма батискафа нависала над затопленной кабиной самолета, и наблюдательную сферу от разбитого фонаря кабины отделяло всего шесть футов по горизонтали, притом что находились они почти на одном уровне. За осколками стекла я разглядел два скелета: один, в капитанском кресле, по-прежнему сидел прямо, прислоняясь к разбитому боковому окну и удерживаемый на месте ремнем безопасности. Скелет в кресле второго пилота сильно согнулся вперед и был почти не виден.

– Прекрасно, да, Толбот? Ну разве это не чудо? – Вайланд, на время позабыв о своей клаустрофобии, буквально потирал руки. – После стольких лет, стольких усилий… но это стоило того, еще как стоило! И самолет цел! Я боялся, что его обломки окажутся рассеянными по всему заливу. Для такого опытного водолаза, как вы, Толбот, тут не будет проблем, верно? – Не дожидаясь ответа, он снова уткнулся в иллюминатор и расплылся в довольной улыбке. – Прекрасно, – повторял он, – просто прекрасно.

– Прекрасно, – согласился я. Меня удивило, как спокойно, почти равнодушно я произнес это. – За исключением британского шлюпа «Де Браак», затонувшего из-за шторма в тысяча семьсот девяносто восьмом году в Делавэрском заливе, это самый ценный подводный клад в Западном полушарии. Десять миллионов двести пятьдесят тысяч долларов в золотых слитках, изумрудах и необработанных алмазах.

– Да, сэр. – Вайланд напрочь забыл, что он – лощеный топ-менеджер, и снова стал потирать руки. – Десять миллионов двести пятьдесят… – Тут он осекся и замолчал. – Как… как… откуда вам известна эта цифра, Толбот? – сипло прошептал он.

– Я знал ее еще до того, как вы прослышали о ней, – тихо ответил я. Оба бандита отвернулись от иллюминатора и уставились на меня: Вайланд – со смесью озадаченности, подозрения и зарождающегося страха, а Ройал выпучил свой единственный целый, холодный как мрамор глаз сильнее, чем мне когда-либо доводилось видеть. – Боюсь, Вайланд, вы не столь сообразительны, как генерал. Да и я тоже, если уж на то пошло. Сегодня утром он раскусил меня. И я понял почему. А вы знаете почему, Вайланд? Вы хотите узнать почему?

– Что вы такое несете? – хрипло выпалил Вайланд.

– Он очень умен, наш генерал. – Я продолжал говорить, как будто не слышал его реплики. – Когда мы прилетели сегодня утром на буровую, он заметил, что я прятал лицо только до тех пор, пока не убедился, что среди встречающих нет определенного человека, после чего я перестал осторожничать. Признаю, с моей стороны это была непростительная небрежность. Она подсказала генералу, что я не являюсь убийцей, иначе я бы прятал свое лицо от всех. А еще он сделал вывод, что я уже побывал на буровой, и опасался, что кто-то опознает меня. Обе его догадки были верными: я не убийца и я был на буровой. Прошлой ночью.

Вайланд не знал, что сказать. Сокрушающий смысл моих слов, бесконечные варианты мрачных возможностей, открываемые этими словами, ошеломили его. Он настолько растерялся, что даже не мог сформулировать свои противоречивые мысли.

– Генерал заметил и еще кое-что, – продолжил я. – Он заметил, что, когда вы говорили мне о предстоящей работе по подъему затонувшего груза, я ни разу не задал самый первый, самый очевидный вопрос: что за сокровища надо поднять, на каком судне они находились, что вообще с ними произошло? А я ни о чем подобном вас не спрашивал, не так ли, Вайланд? Вы не обратили на это внимания. А генерал Рутвен обратил, и он понял, что это значит. Это значит, что я уже знал, о чем речь.

После паузы длиной в целых десять секунд Вайланд прошептал:

– Кто вы такой, Толбот?

– Точно не из числа ваших друзей, – улыбнулся я, насколько позволяла мне улыбаться охваченная болью верхняя челюсть. – Вы умрете, Вайланд. Вы умрете в агонии, и ваш последний вдох в этом мире вы истратите на то, чтобы проклясть мое имя и тот день, когда встретили меня.

Снова повисла пауза, еще более напряженная, чем предыдущая. Мне страшно хотелось курить, но внутри кабины батискафа курить нельзя, и воздух в ней и так уже был спертым до невозможности: наше дыхание неестественно участилось, а на лицах выступили капли пота.

– Расскажу-ка я вам коротенькую историю, – предложил я. – Хоть это и не сказка, начинается она со слов «давным-давно жила-была». Итак, давным-давно жила-была одна страна с очень маленьким военным флотом: пара миноносцев, фрегат да канонерка. Это даже флотом трудно назвать, согласитесь, Вайланд. Поэтому правители решили увеличить его в два раза. Они весьма преуспевали в том, что касается экспорта нефти и кофе, и поэтому решили, что средств им хватит. Учтите, деньги можно было с пользой вложить в сотню других проектов, но это была страна, подверженная военным конфликтам, и сила любого действующего правительства в большой степени зависела от силы контролируемых им вооруженных сил. И они сказали: «Давайте удвоим наш флот». Вайланд, вы знаете, что это за страна?

Вайланд попытался ответить, но сумел издать только слабый хрип. Облизнув в который раз губы, со второй попытки он выговорил:

– Колумбия.

– И как это вы догадались, ума не приложу. Но да, верно, это Колумбия. Правительство договорилось о покупке двух подержанных миноносцев у Британии, нескольких фрегатов, минных тральщиков и канонерок у Соединенных Штатов. Все эти суда, хоть и не новые, находились в приличном состоянии, и колумбийцы выторговали себе хорошую цену: всего десять миллионов двести пятьдесят тысяч долларов. Но вот в чем была загвоздка: Колумбия находилась в предреволюционном состоянии на фоне гражданской войны и анархии, национальная валюта стремительно падала, поэтому Британия и Штаты, которым причиталась объединенная выплата, отказались рассчитываться по курсу песо. Ни один международный банк даже не глянул бы в сторону Колумбии. В конце концов договорились, что оплату произведут натурой. Какое-то из предыдущих правительств в промышленных целях ввезло в страну необработанные бразильские алмазы общей стоимостью около двух миллионов, которые так никогда и не использовали. К алмазам добавили колумбийское золото на сумму около двух с половиной миллионов баксов, то есть почти две тонны слитков по двадцать восемь фунтов каждый. Но основная часть оплаты состояла из ограненных изумрудов, и вряд ли мне нужно напоминать вам, Вайланд, что месторождение Мусо в Восточных Андах – один из важнейших и богатейших источников изумрудов во всем мире. Или вы этого не знали?

Вайланд молчал. Он вытащил носовой платок, который всегда красовался в его нагрудном кармане, и утер им лицо. Выглядел он больным.

– Ну, не важно. И затем встал вопрос транспортировки. Предполагалось, что первую часть пути до Тампы возьмут на себя грузовые самолеты компаний «Авианка» или «Ланса», но в начале мая тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года всем местным авиакомпаниям страны запретили полеты в связи с подготовкой к выборам. Некоторые чиновники в правительстве отчаянно стремились поскорее отослать этот груз – существовал риск, что ценности могут попасть не в те руки. С этой целью они стали искать зарубежные транспортные авиакомпании, работающие на международных рейсах, и выбрали «Транскарибские чартерные авиалинии». «Ллойд» согласился застраховать операцию. «Транскарибский чартер» предоставил диспетчерам фиктивный план полета, и самолет авиакомпании вылетел из Барранкильи в направлении Тампы через пролив Юкатан. На том самолете, Вайланд, было всего четыре человека: пилот – брат-близнец владельца авиакомпании; второй пилот, который также выполнял функции штурмана; а также молодая женщина с ребенком, которых опасно было оставлять в Колумбии, в случае если выборы закончатся неудачно и станет известна роль «Транскарибского чартера» в вывозе ценностей из страны. Они отправили диспетчерам фиктивный план полета, Вайланд, но им это не помогло. Один из тех благородных и ответственных чиновников, так переживавших о скорейшей выплате долга Британии и Америке, оказался не только насквозь продажным, но еще и вашей креатурой, Вайланд. Он знал о том, каков истинный план полета, и сообщил вам о нем по радио. Вы находились в это время в Гаване и все держали под контролем, ведь так, Вайланд?

– Как вы все это узнали? – прохрипел Вайланд.

– Как? Да очень просто. Я – владелец… бывший владелец «Транскарибского чартера». – На меня навалилась неимоверная усталость, уж не знаю, от боли, от тяжелого воздуха или просто от ощущения пустоты в моей жизни. – Я на тот момент сидел без возможности вылететь в Белизе, в Британском Гондурасе, но мне удалось связаться с ними по рации – когда они ее починили. Они сказали мне, что кто-то пытался взорвать самолет, но я знаю, что это было не совсем так. Взорвать хотели не самолет, а именно рацию, чтобы отрезать экипаж от внешнего мира. И это получилось, но не полностью. Вы ведь не знали, Вайланд, что экипаж самолета был в эфире незадолго до того, как самолет подбили? Я говорил с ними. Всего две минуты, Вайланд. – Я смотрел на него неподвижным, тяжелым, пустым взглядом. – Эти две минуты означают, что вы сегодня умрете.

Вайланд вытаращил на меня затуманенные ужасом глаза. Он вполне понимал, к чему идет дело, – по крайней мере, ему так казалось. Теперь он узнал, кто я такой, узнал, каково это – повстречаться с человеком, который все потерял, с человеком, для которого слова «жалость» и «сострадание» стали пустым звуком. Медленно, словно преодолевая огромное сопротивление или боль, он повернул голову к Ройалу, но в первый раз за все время их сотрудничества не получил от своего наемника ни поддержки, ни безопасности, ни совета, ибо происходило немыслимое: Ройал сам был испуган.

Я повернулся вполоборота к иллюминатору и показал на разбитую кабину «дугласа».

– Посмотрите внимательно, Вайланд, – тихо сказал я. – Посмотрите как следует на то, что вы совершили, и испытайте гордость за содеянное. Скелет в капитанском кресле когда-то звался Питером Толботом, мы с ним были близнецами. Второй скелет – это Элизабет Толбот, она была моей женой, Вайланд. За кабиной обнаружится то, что осталось от очень маленького мальчика. Это был Джон Толбот, мой сын. Ему было три с половиной года. Тысячу раз, Вайланд, я представлял себе, как погиб мой сын. Пули, которые убили мою жену и брата, не добрались до него, и значит, он был жив, когда самолет упал в воду. И значит, те две или три минуты, что самолет, кувыркаясь, падал с неба в море, он плакал и кричал, он был перепуган до смерти, а его мать не приходила, хотя он звал ее. Он звал ее снова и снова. Только она не могла к нему прийти, верно, Вайланд? Она сидела в своем кресле, мертвая. А потом самолет врезался в воду, и, возможно, Джонни прожил после этого еще какое-то время. Возможно, фюзеляж затонул не мгновенно – так нередко бывает, знаете ли, Вайланд, – иногда внутри остается воздух. Я все пытаюсь понять, сколько времени прошло, прежде чем воды сомкнулись над ним. Вы нарисовали себе эту картину, Вайланд? Трехлетний малыш плачет, бьется и задыхается, и никто его не слышит. Потом плач и крики стихают. Все, мой сын утонул.

Я долго смотрел на разбитую кабину самолета, или мне только показалось, что долго. Когда я отвернулся, Вайланд схватил меня за правую руку. Я оттолкнул его, и он упал на дощатый настил пола, уставившись на меня вытаращенными в панике глазами. Его рот был открыт, дыхание вырывалось частыми, резкими толчками, и все его тело била дрожь. Ройал все еще сохранял самообладание, но из последних сил: стиснутые до белых костяшек кулаки он держал на коленях, а глаза бегали по наблюдательной сфере как у животного, которое ищет пути спасения.

– Мне пришлось долго ждать этого момента, Вайланд, – возобновил я свою речь. – Бесконечные два года и четыре месяца. Наверное, я и пяти минут не думал ни о чем другом за все это время. Мне больше незачем жить, Вайланд, надеюсь, вы это понимаете. И может, это прозвучит жутковато, но я хотел бы остаться здесь, с ними. Я уже давно перестал обманывать себя насчет того, что в моей дальнейшей жизни есть какой-то смысл. Никакого смысла в ней нет, теперь уж точно, так почему бы мне не покончить с ней прямо тут. До сих пор мною двигало обещание, которое я дал себе третьего мая пятьдесят восьмого года: что я не остановлюсь, пока не найду и не уничтожу того человека, который уничтожил для меня смысл жизни. Теперь это обещание выполнено, делать мне больше нечего. Наверное, мне должно быть неприятно от осознания того, что вы тоже останетесь здесь, но, с другой стороны, есть в этом своя справедливость. Убийцы и их жертвы в конце концов оказываются вместе.

– Вы сошли с ума, – прошептал Вайланд. – Вы псих! Что вы такое говорите?

– Вот что я говорю: помните тот переключатель, который я оставил на столе наверху? Тот, о котором вы меня спрашивали, а я ответил, что он нам больше не понадобится? Так вот, он и вправду нам больше не понадобится. Это было управляющее устройство системы высвобождения балласта. Без него балласт никак не сбросить. А если балласт не сбросить, то батискаф никогда не всплывет. Вот и все, Вайланд. Мы останемся здесь. Навсегда.

Пот ручьями струился по нашим лицам. Температура достигла почти ста двадцати градусов[25], воздух был влажным и теперь уже нестерпимо спертым. Единственным звуком в этой крошечной стальной сфере на дне Мексиканского залива в четырехстах восьмидесяти футах под уровнем моря было наше сиплое учащенное дыхание.

– Вы испортили систему управления? – Голос Вайланд превратился в слабый недоверчивый шепот, в глазах стоял дикий страх. – Мы… мы тут застряли навсегда? Здесь, в этом… – Он умолк, не в силах продолжать, и только водил вокруг отчаянным взглядом крысы, загнанной в угол. Кем он, в сущности, и являлся.

– Выхода нет, Вайланд, – мрачно заверил я его. – Хотя, конечно, есть этот люк. Может, вы хотите попробовать его открыть? На такой глубине на него снаружи давят всего лишь тонн пятьдесят или около того. И если вам все же удастся его открыть, потоком воды вас сплющит в лепешку полдюйма толщиной на полу кабины. Не стоит так огорчаться, Вайланд. Последние минуты станут кошмаром, который человек не в состоянии даже вообразить: вы будете наблюдать за тем, как ваши руки и лицо становятся синими и багровыми, перед тем как взорвутся основные кровеносные сосуды в ваших легких, но довольно скоро вы…

– Хватит! Прекратите! – завопил Вайланд. – Ради бога, прекратите! Вытащите нас отсюда, Толбот, вытащите нас отсюда! Я дам вам все, что хотите, миллион, два, пять миллионов. Можете забрать все, Толбот, забирайте все! – Его лицо кривилось и дергалось будто бы в пароксизме бешенства, глаза чуть не выскакивали из орбит.

– Меня от вас тошнит, Вайланд, – бесстрастно заметил я. – Я не вытащил бы вас отсюда, даже если бы захотел. И ровно на тот случай, если бы у меня вдруг появился соблазн это сделать, я оставил тот блок управления на буровой. Нам осталось жить минут пятнадцать, от силы двадцать, если, конечно, можно назвать жизнью кошмарную агонию, которая нам предстоит. Точнее – предстоит вам. – Я поднес руку к куртке, оторвал среднюю пуговицу и сунул ее себе в рот. – Мне этот ад не грозит, я же готовился к нынешнему моменту много месяцев. Во рту у меня не пуговица, Вайланд. Это капсула с концентрированным цианидом калия. Одно нажатие зубами, и я умру прежде, чем пойму, что умираю.

Это его добило. Пуская слюни, изрыгая невнятные проклятия, он бросился на меня – с какой целью, мне неведомо. Он и сам этого не ведал, так как совсем потерял рассудок; пожалуй, он уже не помнил сам себя. Но я к его броску был готов, тяжелый гаечный ключ лежал у меня под рукой, и Вайланд встретился с ним, даже не успев коснуться меня. Признаться, в моем состоянии я кинул ключ совсем слабо, но и этого оказалось достаточно: Вайланд потерял равновесие, качнулся, ударился головой об обшивку и рухнул на пол.

Теперь пришло время заняться Ройалом. Этот наемник почти сполз со своей складной парусиновой табуретки, его фирменное самообладание, достойное сфинкса, испарилось без следа. Он понимал, что проживет еще всего несколько минут, и на его лице одно выражение сменялось другим с такой скоростью, словно он решил экстренно израсходовать весь его долгие годы лежавший без дела запас мимики. Он видел, что приближается финал – тот самый, который он многократно разыгрывал перед своими бесчисленными жертвами, и когти страха вонзались в самые глубины его мозга. Его еще не охватила паника, он еще не совсем потерял голову, как Вайланд, но способность рассуждать, способность мыслить покинула его. Все, что Ройал смог придумать, ничем не отличалось от его привычной реакции на любой кризис, а именно – применить свой маленький смертоносный черный пистолет. Вот и сейчас он достал его и направил на меня, но я знал, что это ничего не значит. Это был чистый рефлекс, Ройал не собирался нажимать на спусковой крючок. Впервые в жизни он столкнулся с проблемой, которую нельзя было решить движением указательного пальца.

– Вы боитесь, Ройал? Скажите, вам страшно? – вкрадчиво спросил я. Даже простая речь теперь давалась с трудом, мое дыхание с нормальных шестнадцати вздохов в минуту разогналось до пятидесяти – трудно было вставить хотя бы слово между ними.

Он ничего не ответил, он молча смотрел на меня, и в глубине его глаз злобствовали все дьяволы ада. Второй раз за сорок восемь часов – и даже несмотря на влажный, спертый, дурнопахнущий воздух в кабине – я ощутил запах свежевыкопанной земли. Так пахнут незасыпанные могилы.

– Знаменитый наемный убийца, – сипло прошептал я. – Ройал. Ройал-киллер. Интересно, сколько людей вздрагивало, сколько все еще вздрагивает, едва заслышав ваше имя? Хотите, чтобы они сейчас увидели вас? А, Ройал, хотите? Хотите, чтобы они увидели, как вы дрожите? Вы ведь дрожите, Ройал, я не ошибся? Вы перепуганы так, как никогда не пугались за всю свою жизнь. Ведь так, Ройал?

Опять он промолчал. Дьяволы по-прежнему неистовствовали в его глазах, но объектом их внимания был уже не я – они принялись за Ройала, проникая в самые потаенные уголки его темного мозга. По сменяющимся гримасам на его лице было отчетливо видно, что дьяволы тянут Ройала во все стороны, однако общий эффект от их действий толкал его к мрачной пропасти полного коллапса, к пропасти того всепоглощающего страха, который носит мантию безумия.

– Ну что, Ройал, как вам ощущения, нравятся? – из последних сил хрипел я. – Уже чувствуете, как начинает болеть горло, как горят легкие? Лично я все это чувствую, а еще я вижу, как постепенно синеет ваше лицо. Пока несильно, только под глазами. Вы знали, что синюшность сначала проявляется вокруг глаз и носа? – Я сунул руку в нагрудный карман, достал оттуда прямоугольничек полированного хрома. – А вот и зеркальце. Ройал, хотите взглянуть на себя? Давайте, гляньте. Разве вам не интересно…

– Убирайся к черту, Толбот! – то ли простонал, то ли крикнул он и выбил зеркальце у меня из рук. – Я не хочу умирать! Я не хочу умирать!

– А ваши жертвы, Ройал, они хотели? – Я больше был не в состоянии говорить членораздельно, на одну фразу приходилось четыре или пять мелких, болезненных вдохов. – Они все и так стремились свести счеты с жизнью, а вы просто помогли им по доброте душевной, верно, Ройал?

– Тебе конец, Толбот! – остервенело каркнул Ройал. Трясущийся пистолет он старался направить мне в сердце. – Ты дождался.

– Ой как смешно! Я хохочу до слез. Да у меня цианид между зубами. – Грудь разрывалась от резей, перед моими глазами все плыло. Я понимал, что долго так не протяну. – Ну давай, – выговорил я, еле шевеля языком, – жми на спусковой крючок.

Он посмотрел на меня дикими стеклянными глазами, в которых почти не отражалась реальность, и непослушными пальцами стал запихивать пистолет в кобуру. Полученные им удары по голове тоже давали себя знать, поэтому Ройал был в худшем по сравнению со мной состоянии. Он вдруг зашатался и упал с табуретки лицом вперед, встал на четвереньки, тряся головой из стороны в стороны, словно пытался разогнать туман. Я потянулся через него, сам едва не теряя сознание, сомкнул пальцы на регуляторе поглощения углекислого газа и повернул его на максимум. Пройдет минуты две, может, три, прежде чем станут заметны изменения, и не меньше десяти минут потребуется, чтобы воздух внутри сферы достиг более-менее приемлемого качества. Пока же никакой разницы не ощущалось. Я наклонился над Ройалом.

– Ты умираешь, Ройал… – произнес я, задыхаясь. – Каково это – умирать, Ройал? Скажи мне, прошу, каково это? Каково это – быть погребенным в этом склепе в пятистах футах ниже уровня моря? На глубине в полтысячи футов? Каково это – знать, что больше никогда не вдохнешь тот замечательный, чистый, свежий воздух на поверхности земли? Каково это – знать, что больше никогда не увидишь солнца? Каково это – умирать? Расскажи мне, Ройал, что ты чувствуешь? – Я пригнулся совсем близко к нему. – Расскажи, Ройал, как сильно ты хочешь жить?

Смысл этого вопроса не дошел до него – настолько ему было плохо.

– Как сильно ты хочешь жить, Ройал? – Мне пришлось потратить все оставшиеся силы, чтобы выкрикнуть эти слова.

– Я хочу жить… – Это был не голос, а стон боли. Правой рукой, сжатой в кулак, он слабо стучал по настилу пола. – Господи, я хочу жить.

– Может быть, я еще соглашусь вернуть тебе жизнь. Может быть. Ты стоишь на четвереньках, верно, Ройал? Ты молишь о том, чтобы тебе позволили жить, да, Ройал? Когда-то я поклялся сам себе, что настанет день, когда ты будешь стоять на четвереньках и умолять меня не лишать тебя жизни, и вот теперь все так и случилось, согласен, Ройал?

– Будь ты проклят, Толбот! – выругался он хриплым, отчаянным, мучительным шепотом. Он покачивался, стоя на карачках, все так же мотая головой из стороны в сторону и зажмурив глаза. На полу, должно быть, кислорода совсем не осталось, воздух там был удушающе спертым, и его лицо и в самом деле стало синеть. Дышал он со скоростью набегавшейся собаки, каждый короткий вдох – всхлип агонии. – Вытащи меня отсюда! Ради бога, вытащи меня отсюда!

– Ты еще не умер, Ройал, – произнес я ему прямо в ухо. – Возможно, ты все-таки еще увидишь солнечный свет. А возможно, и нет. Я солгал Вайланду, Ройал. Блок управления балластом на своем месте – я лишь поменял пару проводов, только и всего. У вас уйдут часы на то, чтобы понять, какие именно. А я могу все починить за тридцать секунд.

Он перестал мотать головой, поднял ко мне свое посиневшее, покрытое пленкой пота лицо с потемневшими от страха глазами, в самой глубине которых, между лопнувших сосудов, вспыхнул слабый огонек надежды.

– Вытащи меня отсюда, Толбот, – повторил он шепотом. Он не знал, то ли у него и правда появилась надежда, то ли это продолжается изощренная пытка.

– Я мог бы это сделать, Ройал. Видишь, вот тут у меня и отвертка приготовлена. – Я показал ему отвертку и улыбнулся без тени сочувствия. – Но таблетка с ядом все еще у меня во рту. – Я приоткрыл губы, показывая пуговицу, зажатую между зубами.

– Нет! – Хриплый стон. – Не кусай ее! Ты псих, Толбот, ты псих. Боже, в тебе нет ничего человеческого. – Из уст Ройала это прозвучало особенно трогательно.

– Кто убил Яблонски? – тихо спросил я. Дышать тем временем стало полегче, но только не внизу, где находился Ройал.

– Я. Я его убил, – простонал Ройал.

– Как?

– Застрелил. В голову. Когда он спал.

– А потом?

– Мы закопали его в огороде. – Ройал все еще стонал и качался, но он напрягал последние обрывки сознания, чтобы поймать ускользающие мысли и внятно высказать их. Его сила духа, его воля – все исчезло, сейчас он спасал свою жизнь и понимал это.

– Кто стоит за Вайландом?

– Никто.

– Кто стоит за Вайландом? – неумолимо повторил я.

– Никто! – Ройал почти закричал – так отчаянно он хотел убедить меня в правдивости его слов. – Было еще два человека: один министр в правительстве Кубы и один чиновник из Колумбии. Но их больше нет.

– Что с ними произошло?

– Они… ликвидированы, – проговорил Ройал. – Это сделал я.

– Кого еще ты ликвидировал за то время, что работаешь на Вайланда?

– Никого.

Я показал ему пуговицу, зажатую у меня между зубами, и Ройал содрогнулся.

– Пилота. Пилота того истребителя, из которого подстрелили самолет. Он… он слишком много знал.

– Вот почему нам не удалось его отыскать, – кивнул я. – О господи, ну вы и подонки. Но это твоя ошибка, Ройал. Ты убил его слишком рано. Ты убил его до того, как он рассказал, где именно затонул «дуглас»… Это Вайланд давал тебе приказы?

Он кивнул.

– Ты слышал вопрос? – настойчиво требовал я ответа.

– Все эти приказы давал мне Вайланд.

Наступила краткая пауза. Я посмотрел в иллюминатор. В поле моего зрения вплыло какое-то странное, похожее на акулу существо, без малейшего любопытства оглядело батискаф и самолет, а затем, небрежно вильнув хвостом, исчезло в смыкающейся вокруг нас кромешной тьме. Я обернулся к Ройалу и хлопнул его по плечу.

– Постарайся привести Вайланда в чувство, – велел ему я.

Ройал придвинулся к Вайланду, а я опять подправил регулятор поглощения диоксида углерода. Мне вовсе не нужно, чтобы воздух стал свежим слишком быстро.

За минуту или две Ройалу удалось вернуть Вайланда в сознание. Вайланд дышал очень тяжело, его уже настигла первая стадия кислородного голодания, тем не менее воздух в его легких еще оставался: едва открыв глаза и оглядевшись с диким видом вокруг, он заметил меня с пуговицей в зубах и завопил, завопил как сирена, и в нашей тесной металлической сфере от его вопля хотелось лезть на стенку. Я протянул руку, чтобы пощечиной вывести Вайланда из состояния истерики, но Ройал опередил меня. Он увидел крошечный шанс на спасение и был твердо намерен сделать все, чтобы этот шанс не исчез. Ройал не церемонился с Вайландом.

– Замолчи! – Он затряс Вайланда что было сил. – Замолчи, замолчи, замолчи! Толбот говорит, что может починить эту железяку. Ты слышишь меня? Толбот говорит, он может все починить!

Медленно, медленно вопли стихли, и Вайланд уставился на Ройала глазами, где из-под страха и безумия пробивался огонек понимания.

– Что ты сказал? – проблеял он хрипло. – О чем ты, Ройал?

– Толбот говорит, что может починить машину, – отрывисто повторил Ройал. – Он говорит, что соврал нам насчет того переключателя, который остался наверху. И он все может починить!

– Вы… ты можешь поднять нас, Толбот? – Вайланд вытаращился на меня так, что вокруг радужки глаз стали видны белки. Его срывающийся голос звучал как мольба, изгиб тела выражал покорность. Он даже не смел пока надеяться, его мозг слишком глубоко погрузился в тень долины смерти, чтобы различить лучик света вверху. Или же он не хотел смотреть вверх, боясь, что на самом деле там нет никакого света. – Ты вытащишь нас отсюда? Теперь… даже теперь?..

– Может, вытащу, а может, и нет. – Я постарался произнести эти слова с нужной степенью безразличия, хотя осипшее горло плохо передавало интонации. – Я уже говорил, что предпочел бы остаться здесь. И по-прежнему этого хочу. Тут все зависит от обстоятельств. Подойди-ка сюда, Вайланд.

Он, дрожа от напряжения, поднялся на ноги и подошел к тому месту, где стоял я. Колени Вайланда, все его тело тряслось так сильно, что он едва не упал. Здоровой рукой я схватил его за лацкан пиджака и подтянул к себе:

– Воздуха нам осталось минут на пять. Может, чуть меньше. Просто скажи мне, Вайланд, скажи быстро, какую роль ты играл во всем этом деле до встречи с генералом. Ну же, говори!

– Вытащи нас отсюда! – простонал он. – Мне нечем дышать! Мои легкие… я не могу… – Он вряд ли преувеличивал тяжесть своего состояния, спертый воздух со свистом влетал в его горло и вылетал обратно со скоростью сердцебиения. – Я не могу говорить. Не могу!

– Говори, черт бы тебя побрал, говори! – Ройал схватил его сзади за шею и затряс так, что голова Вайланда моталась, как у сломанной куклы. – Говори! Или ты хочешь умереть, Вайланд? Или думаешь, что я хочу умереть из-за тебя? Говори же!

И Вайланд заговорил. За три неполных минуты он, хрипя, кашляя, жадно хватая ртом воздух, рассказал мне все, что я стремился узнать: как он сговорился с кубинским чиновником, как для него неделями держали наготове военный самолет, как он подкупил начальника радарной станции на западе Кубы, как подкупил очень высокопоставленного государственного деятеля в Колумбии, как наш самолет отследили и подстрелили и как затем по его указанию Ройал ликвидировал тех, в ком Вайланд уже не нуждался. Он начал говорить про генерала, но я поднял ладонь:

– Все, этого достаточно, Вайланд. Садитесь на свое место. – Я потянулся к рукоятке поглотителя углекислого газа и снова повернул ее до отказа вправо.

– Что вы делаете? – прошептал Вайланд.

– Впускаю немного свежего воздуха. А то стало душновато, вы не находите?

Они посмотрели друг на друга, потом на меня, но промолчали. Я вполне ожидал бы от них досады, агрессии, вспышки гнева, но ничего из этого не последовало. Страх по-прежнему оставался их главной эмоцией, и они понимали, что все еще находятся полностью в моей власти.

– Кто… кто вы такой, Толбот? – прокаркал Вайланд.

– Полагаю, вы назвали бы меня копом. – Я присел на раскладной парусиновый стул. Мне не хотелось начинать деликатный процесс подъема батискафа до того, как воздух окончательно очистится, а мой мозг прояснится. – Когда-то я был настоящим подводным спасателем, работал вместе с братом. Мой брат – вон он, человек в кресле пилота. То есть то, что от него осталось. Мы были отличной командой, у побережья Туниса нам удалось найти золото, и его хватило для того, чтобы завести собственную авиалинию. Во время войны мы оба летали на бомбардировщиках и оба затем получили лицензию пилота гражданской авиации. У нас неплохо шли дела, Вайланд, пока на нашем пути не встали вы.

Я ткнул большим пальцем в сторону иллюминатора, за которым виднелся разбитый, обросший водорослями и ракушками самолет.

– После того, что вы сделали, я вернулся в Лондон. Меня арестовали, потому что подозревали, что я имел отношение к крушению. Однако полиции не потребовалось много времени, чтобы убедиться в моей невиновности. Вскоре «Ллойд»[26], которому предстояло выплатить огромную компенсацию из-за утраты застрахованного имущества, нанял меня в качестве частного расследователя. Там готовы были платить мне сколько угодно, лишь бы удалось вернуть хотя бы часть их денег. А поскольку дело касалось государственных средств, меня поддерживали и американское, и британское правительство. Поддерживали изо всех сил. Вряд ли кто-либо еще до меня пользовался такой поддержкой. Американцы даже пошли на то, чтобы дать мне в помощь первоклассного копа. Им был Яблонски.

Эти слова стали потрясением и для Вайланда, и для Ройала. Страх скорой смерти в значительной степени покинул их, они достаточно пришли в себя, чтобы воспринять мои слова и их значение. Сначала они уставились друг на друга, потом вновь обратили свои взоры на меня. О столь внимательной аудитории можно было только мечтать.

– Тут вы допустили промашку – согласны, джентльмены? – продолжил я. – Не надо было убивать Яблонски. Этим вы гарантировали себе электрический стул. Судьям не нравятся люди, которые убивают копов. Может, это не очень законно, однако так обстоят дела. Убейте обычного гражданина – и у вас будет шанс остаться живым; убейте копа – вам точно крышка. Однако не так уж это и важно. Мы знаем достаточно, чтобы каждого из вас шесть раз отправить на электрический стул.

Я поведал им о том, как мы с Яблонски провели больше года – в основном на Кубе – в поисках драгоценностей, как мы пришли к выводу, что они все еще не подняты со дна океана, потому что на мировых рынках не появилось ни одного из тех изумрудов. Интерпол узнал бы об этом в считаные дни.

– И у нас не было сомнений в том, почему сокровища не достали, – продолжил я. – Причина могла быть только одна: они потерялись в океане. Должно быть, кое-кто излишне поспешил, убивая единственного человека, который точно знал их местонахождение, – пилота истребителя, подбившего наш самолет. Постепенно зона наших расследований сузилась до западного побережья Флориды. Там кто-то искал затонувший клад. Для этого нужен был корабль. Генеральская яхта «Сирена» отлично подходила для этих целей. Но также требовался исключительно чувствительный глубиномер-самописец, и вот тут уже вы совершили свою фатальную ошибку, Вайланд. Мы попросили всех крупных поставщиков судового оборудования в Европе и Северной Америке немедленно уведомить нас, если кто-то купит у них профессиональный глубиномер для любого судна, кроме военного, торгового или рыболовного. Полагаю, вы следите за ходом моих мыслей?

Они определенно следили. Их состояние восстановилось уже на три четверти, и в глазах их горел убийственный огонь.

– За те четыре месяца, что мы контролировали продажи, частным образом было куплено по крайней мере шесть таких сверхчувствительных глубиномеров с функцией записи. Все – владельцами очень больших яхт. Две из этих яхт находились в кругосветном плавании. Третья стояла в Рио, четвертая в проливе Лонг-Айленд, пятая на тихоокеанском побережье. А шестая курсировала взад и вперед вдоль западного берега Флориды. И это была «Сирена» генерала Блэра Рутвена. Признаю – идея превосходная. Лучшего прикрытия для изучения каждого квадратного ярда моря в этом районе, не вызывая подозрений, поистине не сыскать. Пока геологи генерала взрывали на дне моря свои заряды, составляя сейсмологическую карту подводных горных пород, вы усердно фиксировали глубиномером каждый бугорок на океанском дне. Вы занимались этим почти шесть недель, потому что начали слишком далеко к северу, а мы следили за каждым вашим действием уже тогда и приспособили одну из шхун для ночных вылазок. Кстати, как раз на этой шхуне я выходил в море сегодня ночью. В конце концов вы нашли самолет. Вы даже потратили три ночи, пытаясь подцепить и поднять его крюками, но все, что вам удалось достать, – это был кончик левого крыла. – Жестом я опять указал за иллюминатор. – Видите – в этом месте поверхность слома сравнительно свежая.

– Как вы все это узнали? – ахнул Вайланд.

– Я устроился работать инженером на «Сирене». – Сдавленное проклятье и непроизвольно сжавшиеся кулаки Вайланда я оставил без внимания. – Вы с генералом предположили, что видели меня на том спасательном судне из Гаваны, но меня там не было, хотя в той фирме я действительно работал. Пять недель я провел на «Сирене», а покинув ее, выкрасил волосы в этот адский цвет, с помощью пластического хирурга обзавелся шрамом на лице и придумал себе хромоту. И все равно – не слишком-то вы оказались наблюдательным, Вайланд. Вам следовало бы раскусить мой маскарад. Но вернемся к вашим поискам. Вы узнали, где лежат сокровища, но не могли до них дотянуться. Любой, кто попытался бы воспользоваться водолазным колоколом и всем сложным спасательным снаряжением, которое необходимо для подъема с такой глубины, попросту сунул бы голову в петлю. И тут кому-то в голову пришло остроумное решение, и я готов поспорить на что угодно, что это была голова вашего друга-инженера, ныне покойного, – Брайсона. Он наверняка читал все о тех испытаниях батискафа, что проводились в Вест-Индии, и предложил его использовать в ваших целях.

Воздух внутри наблюдательной сферы достиг почти нормального качества, и хотя было по-прежнему чересчур душно и жарко, чтобы чувствовать себя комфортно, тем не менее кислорода хватало, и дыхание больше не являлось проблемой. С каждой секундой к Ройалу и Вайланду возвращались их жестокость и хладнокровие.

– Как видите, много было блестящих идей, – продолжил я говорить. – Но самая красивая идея, та самая, которая привела вас двоих к финалу, принадлежит Яблонски. Это он подумал, что было бы крайне любезно и предупредительно с нашей стороны, если бы мы обеспечили вас столь нужным вам батискафом.

Вайланд разразился потоком брани, тихой и яростной, потом глянул на Ройала и вновь уставился на меня.

– Вы имеете в виду, что… – начал он.

– Да, все это было подстроено, – утомленно подтвердил я. Никакого удовольствия мне наша беседа не доставляла. – Военные моряки Франции и Британии тестировали батискаф в Лионском заливе, но с готовностью согласились продолжить испытания здесь. Мы позаботились о том, чтобы эти испытания получили максимальную огласку, чтобы снова и снова все средства массовой информации рассказывали о преимуществах и возможностях батискафа – так чтобы даже последний глупец сообразил, как хорошо было бы использовать его для извлечения клада со дня моря. Мы знали, что рано или поздно возле батискафа появится «Сирена». Так и случилось. Тогда мы оставили батискаф в спокойном тихом месте, но сначала я кое-что подпортил в нем так основательно, чтобы он не мог завестись и чтобы никто не мог это исправить, кроме меня самого и того электрика, который делал в нем проводку и подключал оборудование. Вам понадобился специалист, который помог бы вам починить машину, так, Вайланд? И как же вам несказанно повезло, когда в тот самый момент на сцену выхожу я. О, и еще одна милая деталь: интересно, что скажут наши друзья техники и бригадиры с буровой, когда узнают, что почти три месяца они бурили скважины в паре миль от точки, которую указали геологи? Насколько я могу догадаться, вы с Брайсоном изменили навигационные координаты на картах, чтобы буровую разместили возле упавшего самолета, а не возле нефтеносных пластов. Если и дальше бурить по этим координатам, то скважина дойдет до Индийского океана, а нефти так и не найдут.

– И не надейтесь, что все это сойдет вам с рук! – яростно прошипел Вайланд. – Богом клянусь, вы не выйдете сухим…

– Замолчите! – презрительно обронил я. – Замолчите, или я тут подкручу, там подтяну, и вы оба опять на четвереньках будете молить меня о пощаде. Пяти минут не прошло, а вы уже забыли?

С каким наслаждением они прикончили бы меня в тот же миг, а потом со слезами радости наблюдали бы за тем, как я умираю мучительной смертью. Никто и никогда не говорил с ними в такой манере, и они просто не представляли, как отвечать и что с этим делать – ибо их жизнь по-прежнему была у меня в руках. Затем, после длительной паузы, Вайланд откинулся на спинку стула и улыбнулся. Его мозг вновь заработал на полную мощность.

– Мне представляется, Толбот, что вы тешите себя надеждой на то, что сможете сдать нас властям. Я прав? – Он подождал моего ответа, а поскольку ответа не последовало, продолжил: – На вашем месте я бы отбросил эту мысль. Вы, разумеется, очень умный коп, но просмотрели одну маленькую деталь. Уверен, вы не захотите нести ответственность за смерть двух невинных людей, что скажете, Толбот?

– О чем это вы? – медленно спросил я.

– Я говорю о генерале. – Вайланд бросил быстрый взгляд на Ройала, и теперь в его глазах не было страха, а был триумф. – О генерале Блэре Рутвене. О генерале, его жене и его младшей дочери. Вы понимаете, о чем я, Толбот?

– Какое отношение имеет супруга генерала к…

– О боже! А я уж было уверился, что вы нас переиграли! – Облегчение на лице Вайланда было столь явным, что казалось, его можно потрогать руками. – Какой же вы глупец, Толбот! Слепой глупец! Генерал… Вам разве не приходило в голову, что он не просто так с нами заодно? Вы ни разу не задумались над тем, почему такой человек, как он, позволяет нам пользоваться его яхтой, его буровой и всем остальным так, как мы пожелаем? Неужели вас это ничуть не смутило?

– Ну, я подумал…

– Он подумал! – фыркнул Вайланд. – Тоже мне, мыслитель. Старик Рутвен должен был помогать нам независимо от того, хочет он этого или нет. Он помогал нам, потому что знал, что от этого зависит жизнь его жены и младшей дочери.

– Его жены и дочери? Но… но они же оформили в суде раздельное проживание, разве нет? В смысле – генерал и его жена. Я читал об этом…

– Ну разумеется. Разумеется, вы читали об этом. – Вайланд, позабыв о пережитом ужасе, чуть не смеялся. – И миллионы других людей об этом читали. Генерал постарался, чтобы история нашумела, иначе им обеим не поздоровилось бы. Они – наши заложницы, Толбот. Мы спрятали их в надежном месте, где они останутся до тех пор, пока мы не закончим здесь, а не то худо будет.

– Вы… вы похитили их?

– Ну наконец до него дошло. – Вайланд насмешливо хмыкнул. – Вот именно: мы их похитили.

– Вы и Ройал?

– Я и Ройал.

– Вы признаётесь в этом? Похищение людей – тяжкое уголовное преступление, и вы свободно и открыто признаётесь в том, что совершили его?

– Ну да. Почему бы и нет? – раздраженно огрызнулся Вайланд, но всю его веселость вдруг как волной смыло. – В общем, лучше выкиньте из головы всякие мысли о копах и о том, чтобы сдать нас в их лапы. Кроме того, неужели вы надеялись поднять нас по шахте и дальше на буровую без того, чтобы вас не изрубили в котлету? Да вы сумасшедший, Толбот.

– Супруга генерала и их младшая дочь… – стал размышлять я вслух, как будто не слышал, что сказал Вайланд. – Да, идея неплохая. Вам пришлось бы отпустить их в любом случае, ведь, если бы с ними что-то случилось, поднялся бы шум в десять раз сильнее, чем в случае с похищением сына Линдбергов[27], и вас достали бы хоть из-под земли, хоть из-под воды. С другой стороны, вы знали, что в дальнейшем, когда все закончится, генерал не станет ничего предпринимать: в суде его слова будут противостоять вашим словам, и в рукаве у вас всегда припрятан козырь – Ройал. До тех пор пока по земле Америки шагает Ройал, генерал будет молчать. Вся ваша операция, вероятно, обошлась ему плюс-минус в миллион – для него это сущий пустяк в сравнении с жизнью жены и детей. Отличный план.

– Верно. Все козыри у меня, Толбот.

– Да-да, – рассеянно отозвался я. – И каждый день, ровно в полдень, вы посылали закодированную телеграмму – кодом фирмы генерала – своим охранникам, которые стерегли миссис Рутвен и Джин. Видите, Вайланд, даже имя дочери мне известно. И если бы телеграмма не пришла по истечении двадцати четырех часов после предыдущей, они должны были перевезти их в другое, еще более надежное укрытие. Боюсь, Атланта оказалась не слишком безопасным местом.

Лицо Вайланда посерело, пальцы рук снова задрожали. Голос превратился в скрипучий шепот:

– Что это значит?

– Я разобрался в этом лишь сутки назад, – ответил я. – Мы были слепцами – проверяли все международные телеграммы из Марбл-Спрингс, а о телеграммах внутри страны забыли. Когда я сообразил это, то переправил сообщение судье Моллисону – через Кеннеди, помните ту нашу стычку, вот тогда я и сунул ему записку, – и начался самый интенсивный и масштабный розыск, каких в полиции уже давно не было. После убийства Яблонски ФБР ни перед чем бы не остановилось, чтобы раскрыть дело. И, судя по всему, оно не остановилось: миссис Рутвен и Джин свободны и невредимы, а ваши друзья, Вайланд, под замком и взахлеб дают показания в надежде скостить срок.

– Вы все это выдумали! – выпалил Вайланд. Страх снова вернулся к нему, и он цеплялся за все подряд соломинки. – Вас охраняли целый день, и…

– Если бы вы заглянули сегодня в радиорубку и увидели, в каком состоянии находится тот ваш человек, который пытался помешать мне сделать звонок шерифу, то вы бы так не говорили. Кеннеди вырубил Ройала, пока тот стерег меня. Все тот же Кеннеди затащил его в комнату и исписал лист цифрами, пока я отлучался по делам. Понимаете, я не смел ничего предпринять, пока они были в вашей власти. Но теперь они на свободе.

Я смотрел на серое перекошенное лицо человека, загнанного в угол. Зрелище было не из приятных, и я отвернулся. Пришло время возвращаться. Я узнал все, что хотел, получил все необходимые доказательства. Открыв электрощиток, я отсоединил и переподключил четыре провода, снова закрыл щиток и отключил первую из четырех электромагнитных защелок балласта из свинцовой дроби.

Защелка открылась. Два облака серых шариков, словно туман, проплыли мимо боковых иллюминаторов и исчезли в черном придонном иле. Да, защелка открылась, но вес изменился совсем ненамного, и батискаф не шелохнулся.

Открыв вторую защелку, я опустошил еще одну пару бункеров. Мы по-прежнему не двигались. Батискаф сидел довольно глубоко в иле, я не знал точно, насколько глубоко, но раньше на испытаниях такого никогда не случалось. Я опустился на стул, чтобы поразмыслить, не упускаю ли я из виду какой-то фактор. Теперь, когда дело было сделано, боль вернулась опять, и думалось из-за этого с трудом. Погруженный в мысли, я рассеянно вынул изо рта пуговицу и положил ее в карман.

– Это вправду цианид? – спросил Вайланд. Его лицо все еще сохраняло серый оттенок.

– Что за чушь! Натуральный олений рог, высшего качества.

Я поднялся, одновременно отключил две оставшиеся магнитные защелки. Они также открылись, балласт высыпался из бункеров – и опять ничего не произошло. Я посмотрел на Вайланда и Ройала и увидел на их лицах отражение того страха, который начал давать ростки и в моем собственном мозгу. Господи, подумалось мне, это будет какая-то запредельная ирония, если после всего, что я сказал и сделал, мы умрем тут все вместе.

Откладывать решающий момент не было никакого смысла. Я завел оба двигателя, выставил гребные винты под углом для максимально крутого подъема, запустил буксировочный двигатель и в то же мгновение нажал на кнопку, которая катапультировала две большие электрические батареи, крепившиеся сверху батискафа. Они тяжело упали на дно, и от их удара о грунт батискаф завибрировал, поднимая вокруг себя зловещее облако черного ила. В течение двух мгновений длиной в вечность ничего не происходило. Последняя стрела выпущена, последняя надежда растаяла. И вдруг корпус батискафа вздрогнул, оторвался кормой от грунта и начал всплывать. Вайланд всхлипнул от ужаса и облегчения.

Я выключил оба двигателя. Мы поднимались равномерно, плавно, без крена. Время от времени я включал двигатель буксировочного троса, чтобы выбрать слабину. Где-то на ста футах от дна моря Ройал заговорил:

– Так, значит, все это было разводкой, Толбот? Вы не собирались оставлять нас внизу. – Он говорил злым, едва слышным голосом, почти шепотом, и здоровая половина его лица вновь была бесстрастна, как раньше.

– Да, – коротко согласился я.

– С какой целью, Толбот?

– Чтобы узнать, где точно находятся драгоценности. Но на самом деле эта цель вторична. Я уже знал, что они где-то поблизости, и гидрографическое судно, снаряженное правительством, нашло бы их за один день.

– Тогда зачем вы все это разыграли, Толбот? – размеренно повторил он.

– Чтобы получить доказательства. Они были мне нужны, чтобы отправить вас на электрический стул. Вплоть до этого момента у нас не было ни единой улики. Ваши следы представлялись нам рядом герметичных комнат с запертыми дверями. Вы, Ройал, запирали двери, убивая всех и каждого, кто мог говорить. Невероятно, но факт: мы не могли обвинить вас ни в чем, не находилось ни единого человека, который мог бы выдать вас, – по той простой причине, что все эти люди мертвы. У нас были только запертые двери. Но сегодня они открылись. Страх стал тем ключом, который отпирает любую дверь.

– Нет у вас никаких доказательств, Толбот, – возразил Ройал. – У вас только ваше слово против нашего. И вы не доживете до того, как сможете его произнести.

– Что-то в этом роде я и предполагал, – кивнул я. Батискаф был уже на глубине около двухсот пятидесяти футов от поверхности. – Кажется, вы опять осмелели, Ройал. Но вы ничего не посмеете сделать. Без меня вы не приведете батискаф к буровой, и вы сами это понимаете. Кроме того, у меня есть вполне материальная улика. К пальцам моей ноги снизу скотчем приклеена пуля, которая убила Яблонски. – (Они обменялись встревоженными взглядами.) – Что, не ожидали? Мне все известно, я даже выкопал тело Яблонски из могилы в огороде. Тесты подтвердят, что пуля выпущена из вашего оружия, Ройал. Одного этого достаточно, чтобы вы распрощались с жизнью.

– Отдайте мне пулю, Толбот. Отдайте немедленно. – Его невыразительные стеклянистые глаза заблестели, рука скользнула под пиджак за пистолетом.

– Не будьте идиотом. Что вы собираетесь с ней сделать – выбросить за окно? Здесь вам не избавиться от нее, это же очевидно. А если бы вы даже и избавились от пули, есть кое-что еще, от чего никак не избавиться. Именно ради этого состоялось наше сегодняшнее погружение. Именно это означает, что вы оба умрете.

В моем голосе было нечто такое, что заставило их обоих сразу поверить мне. Ройал не двигался, Вайланда, все такого же серого, била дрожь. Они поняли, даже не зная почему, что им конец.

– Буксировочный трос, – сказал я. – Провод с кабелем от микрофона, идущий к динамикам на буровой. Видите, вот здесь переключатель микрофона, сейчас он в положении «Выключено». Сегодня, когда я был здесь один, я перенастроил его так, чтобы микрофон работал всегда. Вот зачем я заставил вас все проговорить, заставил вас повторить самое важное, вот зачем я подтащил вас, Вайланд, поближе к себе, чтобы вы оказались прямо напротив микрофона, когда делали свое признание. Каждое слово, произнесенное здесь сегодня, передается на те динамики на буровой. И значит, каждое слово фиксируется трижды: магнитофоном, гражданским стенографом и полицейским стенографом из Майами. Я позвонил в полицию по пути с буровой этим утром, и они прибыли на платформу еще до того, как рассвело. Это объясняет, почему бригадир буровиков и инженер-нефтяник выглядели так странно во время нашего приземления. Полицейские прятались на буровой установке двенадцать часов – но Кеннеди знал, где они находятся. И в обед, Вайланд, я сообщил Кеннеди ваш кодовый стук. Услышав этот стук, Чибатти с дружками открыли дверь – не могли не открыть. И значит, для вас все кончено.

Они ничего не сказали. Им попросту нечего было сказать, по крайней мере сейчас, пока до них не дошло в полной мере значение всего, что я сказал.

– И не беспокойтесь насчет магнитофонной записи, – не останавливался я. – Обычно ее не принимают в суде как улику, но эту примут. Каждое ваше заявление, прозвучавшее здесь, было сделано по доброй воле – постарайтесь припомнить, как все было, и вы сами в этом убедитесь. И сейчас перед динамиками находится не менее десятка человек, которые засвидетельствуют, что магнитофонная запись не поддельная и что на ней записано то, что могло исходить только из батискафа. Любой прокурор в Штатах потребует признания вас виновными – и присяжные согласятся, даже не уходя на совещание. Вы понимаете, что это означает.

– Ну что ж… – Ройал все же вытащил пистолет. Похоже, его осенила безумная идея попытаться отсечь буксировочный трос и уплыть в безопасное место. – Что ж, значит, мы ошиблись в вас, Толбот, и вы оказались круче нас. Ладно, с этим я соглашусь. Вам не откажешь ни в смелости, ни в уме – но вам не доведется услышать, как присяжные оглашают решение. А мне одним убитым больше, одним меньше, без разницы. – Его палец на спусковом крючке напрягся. – Прощайте, Толбот.

– Я бы не стал этого делать, – сказал я. – Будь я на вашем месте, не стал бы я нажимать на спуск. Разве вам не хочется держаться за подлокотники электрического стула двумя руками, а не одной, когда придет время?

– Ваша болтовня ничего не изменит, Толбот. Я сказал…

– Посмотрите в дуло, – дал я ему совет. – Если хотите остаться без руки, то жмите не раздумывая. Когда вы были сегодня без сознания, Кеннеди молотком и шпилькой забил в дуло свинцовый цилиндр. Неужели вы думаете, что я настолько туп, чтобы спуститься сюда с вами, когда у вас в руках заряженное оружие? Не принимайте мои слова на веру, Ройал, просто нажмите на крючок.

Он развернул пистолет к себе и сощурился, заглядывая в дуло. Его лицо исказила гримаса ненависти. Видимо, он решил спустить за один этот день весь свой десятилетний лимит на выражение эмоций, и каждое его намерение ясно читалось на лице. Я знал, что в меня полетит пистолет, еще до того, как Ройал сам это понял. Я успел уклониться, пистолет ударился о плексиглас за моей спиной и упал на пол у моих ног, не причинив никакого вреда.

– Но к моему оружию никто не прикасался, – надсадно просипел Вайланд. В нем не узнать было больше того галантного светского розовощекого дельца, которым он пытался казаться, его лицо осунулось, странно постарело и покрылось сероватой пленкой испарины. – Наконец-то и вы ошиблись, Толбот. – Он мелко и часто дышал. – Вы не…

Внезапно он умолк, его рука замерла на полпути к внутреннему карману пиджака, а взгляд остановился на дуле тяжелого револьвера, направленного ему между глаз.

– Где… где вы это взяли? Это же… это револьвер Ларри?

– Раньше – да, он принадлежал Ларри. Вам следовало обыскать меня, а не Кеннеди. Какие же вы идиоты! Разумеется, это револьвер Ларри – этого обколотого вконец наркомана, который считал себя вашим сыном. – Я не отрывал от него взгляда. Устраивать стрельбу на глубине сто пятьдесят футов мне совсем не хотелось. Кто знает, к чему это может привести. – Я забрал револьвер у него сегодня вечером, Вайланд. Час назад. Перед тем как убить его.

– Перед тем как… что?

– Перед тем как убить его. Я убил его. Сломал ему шею.

Он то ли застонал, то ли всхлипнул и бросился на меня через небольшое пространство сферы. Но его реакции были медленными, движения – еще медленнее, и он беззвучно рухнул на пол, когда револьвер встретился с его левым виском.

– Свяжите его, – велел я Ройалу.

Вокруг было достаточно проводов, а Ройал не был настолько глуп, чтобы возражать в этой ситуации. Пока он занимался Вайландом, я подкачал через клапан бензин, замедляя наш подъем на уровне ста двадцати футов. И как только Ройал закончил и стал выпрямляться, я огрел его за ухом рукояткой револьвера Ларри. Если когда-то и было время играть по-джентльменски, это время давно прошло. Я слишком ослабел, слишком глубоко погрузился в море боли, и было ясно: меня не хватит на то, чтобы поднять батискаф и подвести его к буровой и одновременно следить за Ройалом. Честно говоря, я сомневался даже в том, что вообще дотяну до платформы.

Но я дотянул – едва-едва. Помню, как открывал люк батискафа изнутри, как просил в микрофон запинающимся, невнятным, чужим голосом, чтобы надули резиновое стыковочное кольцо, как тянулся к ручке входной двери. Больше ничего не помню. Мне сказали, что нас троих обнаружили лежащими без чувств на полу батискафа.

Я спускался по ступенькам здания суда в безветренный теплый солнечный октябрь. Ройала только что приговорили к смертной казни, и все знали, что не будет ни апелляции, ни отмены приговора. Присяжные, как я и предсказывал, объявили его виновным, не удаляясь на совещание. Суд длился всего один день, и весь этот день Ройал сидел, словно высеченный из камня, часами напролет, не сводя глаз с одной точки. Этой точкой был я. Его пустые, тусклые, стеклянистые глаза ничего не выражали, как это было ему свойственно. Ничего в них не проблеснуло даже тогда, когда сторона обвинения слушала в зале суда магнитофонную запись того, как он молил о пощаде, стоя на четвереньках в батискафе на дне океана. Ничего в них не проблеснуло и тогда, когда ему был зачитан смертный приговор. Но при всей невыразительности его взгляда только слепой не прочитал бы послание, которое в нем содержалось.

«Вечность – это долго, Толбот, – говорили его глаза. – Вечность – это навсегда. Но я дождусь».

Ну что ж, пусть ждет. Для меня вечность слишком далекая штука, чтобы я стал о ней переживать.

Вайланду приговор не вынесли, потому что перед судом он так и не предстал. Поднимаясь по лестнице внутри опоры буровой, Вайланд просто разжал пальцы и опрокинулся в пустоту. И даже ни разу не вскрикнул, пока летел вниз.

Спускаясь, я миновал стоящих на ступенях генерала и его жену. Миссис Рутвен я встретил впервые в тот день, когда вышел из больницы, то есть вчера. Она была очаровательна, любезна и бесконечно благодарна. Супруги предлагали мне все – от должности в высшем руководстве их нефтяных компаний до горы денег, которой любому человеку хватило бы на полдюжины жизней. Но я только улыбнулся и отказался. Ничего этого мне не нужно: никакое директорское кресло, никакой банковский счет не вернут мне ушедшие дни. И то, что я хотел бы от мира сегодня, за деньги тоже не купишь.

Мэри Рутвен ждала родителей на тротуаре возле отцовского песочно-бежевого «роллс-ройса». На ней было простое белое платье, которое вряд ли стоило больше тысячи баксов, пшеничного цвета волосы были заплетены в косы и уложены в высокую прическу, и никогда еще она не казалось мне такой чудесной. Позади нее замер Кеннеди. Впервые я видел его в классическом костюме, темно-синего цвета и безупречно скроенном, и так ладно сидел на нем этот костюм, что невозможно было поверить в то, что недавно он одевался совсем иначе. Его обязанностям шофера пришел конец: генерал знал, сколь многим семья обязана этому молодому человеку, а подобные долги не оплачиваются шоферской зарплатой. Я желал Кеннеди всех благ мира. Он отличный парень.

На последней ступеньке я остановился. Со стороны мерцающей искрящейся синевы, которая называлась Мексиканским заливом, дул легкий бриз, поднимая маленькие вихри пыли и метя через улицу бумажные обрывки.

Мэри увидела меня, заколебалась на мгновение, затем перешла через тротуар туда, где стоял я. Ее глаза, казалось, потемнели и странно затуманились, но, должно быть, мне это всего лишь привиделось. Она что-то проговорила, я не разобрал что, затем вдруг осторожно, чтобы не потревожить мою левую руку на перевязи, положила обе ладони мне на плечи, потянулась к моему лицу и поцеловала меня. В следующий миг она уже шла к «роллс-ройсу», ступая как человек, который не очень хорошо видит. Кеннеди смотрел, как она идет к нему, затем встретился глазами со мной. На его лице не отразилось ни единой эмоции. Я улыбнулся ему, и он улыбнулся в ответ. Хороший парень.

Я прогулялся по улице, что тянулась вдоль набережной, потом завернул в бар. Я не собирался туда заходить, и не то чтобы мне хотелось выпить, просто бар попался мне на глаза, вот и я зашел. Заказал двойной скотч, повторил, но только зря перевел хорошую выпивку. Тогда я вышел и направился к скамейкам на берегу.

Час, два – не знаю, сколько я там просидел. Солнце опустилось почти к самому океану, вода и небо вспыхнули оранжевым и золотым, и я смог разглядеть у горизонта диковинный силуэт на пылающем фоне – гротескно угловатую конструкцию буровой установки X–13.

X–13. Полагаю, отныне она станет частью меня – она и сбитый «дуглас», лежащий в пятистах восьмидесяти ярдах к юго-западу, захороненный под четырьмястами восьмьюдесятью футами воды. К худу ли, к добру ли, они навсегда останутся со мной. Наверное, все-таки к худу, решил я. Все закончено, все сделано – и стало пусто, смысл жизни исчез. Осталась только буровая.

Солнце замерло у кромки воды, весь западный мир превратился в алое пламя – в пламя, которое вот-вот погаснет и исчезнет, словно его и не было никогда. Так случилось и с моей красной розой, перед тем как она стала белой.

И вот солнце скрылось, на море с берега хлынула ночь. Вместе с темнотой пришел холод, поэтому я встал на занемевшие ноги и побрел обратно в гостиницу.

В сюжете этого романа имеются три отдельных, но неизбежно взаимосвязанных элемента: коммерческий флот (официально именуемый торговым) и обслуживающий его персонал; «свободные» суда (Liberty Ships); соединения германских сил – подводные, надводные, воздушные, чья единственная цель состояла в том, чтобы отыскать и уничтожить суда и команды коммерческого флота.

Когда в сентябре 1939 года разразилась война, британский коммерческий флот находился в плачевном состоянии. Большинство судов устарели, значительная часть была непригодна для мореходства, а некоторые представляли собой ржавеющие остовы, пораженные некой механической чумой. Но все же эти суда пребывали в относительно лучшем положении, чем те, кому выпало на долю несчастье обслуживать их.

Причину такого варварского забвения и судов, и их команд можно обозначить одним-единственным словом: жадность. Прежние владельцы флота, как, впрочем, и многие нынешние, были скупы и алчны. Они посвятили себя своей высшей богине – получению доходов любой ценой, при условии, что расходы падут не на них. Централизация, сосредоточение монополий с частичным совпадением интересов в нескольких загребущих руках – вот главный лозунг тех дней. В то время как заработки экипажей урезывались, а условия их жизни ухудшались, владельцы торговых судов жирели, как, впрочем, и беспринципные директора судовых компаний, а также значительное число тщательно отобранных и пользующихся привилегиями держателей акций.

Диктаторская власть собственников, осуществляемая, конечно, со всей осторожностью, была практически безграничной. Флот был их сатрапией, их феодальным уделом, а экипажи – их крепостными. Если крепостной начинал бунтовать против установившегося порядка, его ждала незавидная доля. Ему ничего не оставалось, как только покинуть свое судно и оказаться в полном забвении: даже если не учитывать тот факт, что он автоматически попадал в черный список, безработица в торговом флоте была столь высока, что на немногие вакантные места брали только тех, кто с готовностью шел в рабство. На берегу безработица была еще выше, но даже если бы это было не так, моряки органически не могли приспособиться к сухопутному образу жизни. Мятежному рабу идти было некуда. Выражали недовольство лишь единицы, разобщенные друг с другом. Большинство знали свое место в жизни и цеплялись за него. Официальная история приукрашивала подлинное состояние дел, а чаще просто его игнорировала. Вполне понятная близорукость. Отношение к морякам торгового флота между войнами, и в особенности в период Второй мировой войны, никак нельзя отнести к достойным главам в британской военно-морской летописи.

Сменявшие друг друга между войнами правительства прекрасно знали истинное положение дел в торговом флоте – не могли же они быть настолько глупы, чтобы не знать. Ханжески спасая собственное лицо, они приняли целый ряд постановлений, определяющих минимальный перечень мер относительно размещения, питания, гигиены и безопасности обслуживающего персонала. И правительства, и владельцы прекрасно понимали – относительно судовладельцев и сомнений быть не может! – что все эти постановления не являются законами и не имеют силы закона. Рекомендации (а иначе эти постановления и не назвать) были почти полностью проигнорированы. Любой добросовестный капитан, стремившийся воплотить их в жизнь, почти гарантированно оставался без работы.

В зафиксированных свидетельствах очевидцев об условиях жизни на судах торгового флота в годы, непосредственно предшествующие Второй мировой войне, – нет причин подвергать сомнению эти показания, учитывая, что все они удручающе единодушны, – каюты экипажей представляются такими убогими и отвратительными, что их трудно описать. Инспектора-медики свидетельствовали о том, что в некоторых случаях условия жизни судовых команд были непригодны для животных, не говоря уж о людях. Каюты были чрезмерно переполнены и лишены каких-либо удобств. Полки – влажные, одежда моряков – влажная, и даже матрасы и одеяла, если такая роскошь имелась, были пропитаны водой. Санудобств никаких или же самые примитивные. Всюду пронизывающий холод, а обогрев в любом своем виде, за исключением дыма и нещадно смердящих печек, был настолько же непривычным, как и любая форма вентиляции. Пища, которую, по словам одного очевидца, не стали бы из-за ее мерзости терпеть ни в одном доме, была еще хуже, чем условия жизни.

Возможно, вышесказанное выходит за границы мыслимого или, по крайней мере, кажется притянутым за уши, но на самом деле это не так. Никто никогда не обвинял в неточности или преувеличениях ни Лондонскую школу гигиены и тропической медицины, ни начальника службы регистрации актов гражданского состояния. Первая в довоенном отчете категорически утверждала, что смертность в возрасте до пятидесяти пяти лет вдвое выше среди моряков, нежели среди остального мужского населения, а приведенная вторым статистика показывала, что уровень смертности среди моряков всех возрастов на 47 процентов выше среднего общенационального уровня. Убийцами выступали туберкулез, кровоизлияние в мозг и язва желудка и двенадцатиперстной кишки. Чем были вызваны проявления туберкулеза и язвы – вполне понятно, и нет сомнения, что их сочетание способствовало ненормальному возрастанию количества случаев кровоизлияния в мозг.

Главным вестником смерти был, конечно, туберкулез. Если кто-нибудь бросит сегодня взгляд на Западную Европу, где туберкулезных санаториев, к счастью, становится все меньше и меньше, он вряд ли сможет представить себе, каким ужасным бедствием была эта болезнь еще совсем недавно. Это отнюдь не означает, что туберкулез по всему миру уничтожен: во многих слаборазвитых странах он по-прежнему остается страшным бичом и основной причиной смерти, как еще не так давно, в начале двадцатого века, он был убийцей номер один в Западной Европе и Северной Америке. Ситуация изменилась, когда ученые научились укрощать и уничтожать бациллу туберкулеза. Но в 1939 году мир еще находился в его власти: открытие химиотерапевтических средств – рифампина, изониацида и в особенности стрептомицина – было делом далекого будущего.

И вот на плечи этих чахоточных моряков, живших в невыносимых условиях и имевших скудное питание, Британия возложила задачу перевозки продуктов питания, нефти, вооружения и боеприпасов к своим берегам и берегам своих союзников. Это был sine qua non[28] канал, артерия, «дорога жизни», от которой Британия полностью зависела; без этих судов и их экипажей она, вне всякого сомнения, погибла бы. Следует отметить, что контракты моряков заканчивались, как только торпеда, мина или бомба подрывали судно. В годы войны, так же как и в мирное время, владельцы защищали свои доходы до конца: как только судно тонуло, вне зависимости от того, где, как и при каких обстоятельствах это произошло, морякам сразу же прекращали платить жалованье – они считались уволенными. Владелец судна в случае его гибели не проливал горючих слез, так как все его суда были застрахованы, зачастую на сумму, значительно превышающую их стоимость.

Правительство, адмиралтейство и судовладельцы того времени должны были испытывать страшный стыд. Но даже если так и было, то они умело скрывали это: по сравнению с престижем, славой и доходами убогие условия жизни и ужас смерти моряков коммерческого флота отступали на задний план.

Жителей Британии нельзя винить в этом. За исключением семей и друзей моряков торгового флота, а также добровольных благотворительных организаций, созданных для оказания помощи уцелевшим в кораблекрушениях, – такие филантропические мелочи не волновали ни владельцев судов, ни Уайтхолл – лишь немногие знали или догадывались о том, что происходит.

Как «дорога жизни», как канал и артерия «свободные» суда сравнимы лишь с судами британского коммерческого флота. Без них Британия, вне всякого сомнения, потерпела бы поражение. Все продовольствие, топливо, оружие и боеприпасы, которые заморские страны, в особенности Соединенные Штаты, горели желанием и просто жаждали поставлять, были бы бесполезны, если бы отсутствовал транспорт для их перевозки. И двух лет войны не прошло, как стало очевидным, что из-за страшного развала британского торгового флота вскоре, причем неизбежно, совсем не останется судов, способных что-либо перевозить, и Британия неумолимо и довольно быстро вынуждена будет признать поражение – из-за голода. В 1940 году даже непробиваемый Уинстон Черчилль отчаялся найти спасение, не говоря уж о конечной победе. Естественно, период его отчаяния был недолгим, но одним только небесам известно, чего ему это стоило.

За девять столетий своего существования Британия, единственная из всех стран мира, никогда не подвергалась вторжению извне, но в мрачные дни войны это представлялось не только возможным, но и неизбежным. Оглядываясь назад, на события более чем сорокалетней давности[29], кажется просто невероятным, что страна выжила: если бы факты об истинном положении дел стали известны обществу, этого почти наверняка не произошло бы.

Потери британского морского флота были чудовищными, немыслимыми даже для самого живого воображения. За первые одиннадцать месяцев войны Британия потеряла 1 500 000 тонн общего водоизмещения флота. За первые несколько месяцев 1941 года потери составили около 500 000 тонн. В 1942 году, в самый мрачный период войны на море, 6 250 000 тонн общего водоизмещения флота пошло на дно. Даже работавшие на полную мощность британские верфи смогли возместить лишь незначительную часть таких огромных потерь. Все это вкупе с тем фактом, что за этот суровый год число находящихся в строю немецких подводных лодок возросло с 91 до 212, заставляло думать, что по закону уменьшения отдачи британский торговый флот неизбежно прекратит свое существование, если не произойдет чуда.

Имя этому чуду – «свободные» суда. Всякому, кто может вспомнить те дни, эти слова сразу же напоминают о Генри Кайзере. Кайзер – при тех обстоятельствах казалось просто смешным, что его имя звучит как титул последнего германского императора, – был американским инженером и, вне всякого сомнения, гением. Его карьера поражала воображение: он был ключевой фигурой при строительстве Гуверской и Кулевской плотин и моста в Сан-Франциско. Это еще вопрос, смог бы Генри Кайзер спроектировать гребную шлюпку, но дело не в этом. В то время, наверное, не было ни одного человека в мире, который бы лучше его разбирался в массовом изготовлении заводским способом стандартных, повторяющихся конструкций-модулей, и он не проявлял колебаний, высылая контракты на поставку модулей на заводы Соединенных Штатов, лежавшие в сотнях миль от океанского берега. Готовые секции пересылались для сборки на верфи, сперва в Ричмонд, штат Калифорния, где Кайзер возглавлял компанию «Перманент семент», а затем на другие судостроительные заводы, находившиеся под его контролем. Объемы и скорость производства Кайзера были на грани возможного: он сделал для производства торговых судов то же самое, что конвейерные сборочные линии Генри Форда – для моделей «форда». До этого массовое производство океанских лайнеров считалось немыслимым.

Широко было распространено ошибочное, хотя вполне понятное мнение о том, что «свободные» суда первоначально были спроектированы в конструкторских бюро судостроительных заводов Кайзера. На самом же деле их прототипами явились британские корабли, задуманные и спроектированные судостроителями фирмы «Дж. Л. Томпсон оф Норт Сэндс» в Сандерленде. Первым из этой необычайно длинной вереницы судов был «Эмбэсидж», строительство которого было завершено в 1935 году. Понятие «„свободные“ суда» появилось лишь семь лет спустя и относилось только к некоторым судам, построенным Кайзером. «Эмбэсидж», водоизмещением 9300 тонн, с наклонным форштевнем, круглой кормой и тремя работающими на угле двигателями, не представлял интереса в эстетическом отношении, но эстетика как таковая Дж. Л. Томпсона и не интересовала. Цель заключалась в создании современного, практичного и экономичного грузового судна, и в этом отношении был достигнут поразительный успех. До начала войны удалось спустить на воду двадцать четыре судна подобного типа.

Они были построены в Британии, Соединенных Штатах и Канаде, главным образом на верфях Кайзера. Конструкция их оставалась прежней, но американцы, причем только американцы, внесли два изменения, которые рассматривали как усовершенствование. Одно из них, которое заключалось в том, что в качестве топлива стала использоваться нефть, а не уголь, можно считать таковым, чего нельзя сказать о другом новшестве, касавшемся размещения команды и офицерского состава. В то время как канадцы и англичане придерживались первоначальной концепции, согласно которой жилые каюты экипажа размещались по всей длине судна, американцы создали для этого специальную надстройку, расположенную вокруг трубы парохода. Там они разместили не только каюты для экипажа, офицерского и вспомогательного состава, но и капитанский мостик. Если обратиться к прошлому (а суждение задним числом, на горьком опыте, – лучший способ поумнеть), такое решение оказалось роковой ошибкой. Американцы собрали, как гласит пословица, все яйца в одной корзине.

Эти суда были, можно так сказать, оснащены вооружением: стреляющими под низким углом четырехдюймовыми и двенадцатифунтовыми противовоздушными орудиями, не отличавшимися особой эффективностью; «бофорами» и скорострельными «эрликонами», представлявшими собой смертельное оружие в опытных руках, которых, к сожалению, на борту практически не было. Использовались и такие странные типы вооружения, как запускаемые с помощью ракет парашюты, к которым крепился трос с гранатами, – они представляли опасность не только для самолетов противника, но и для тех, кто их применял. На некоторых судах имелись истребители «харрикейн», которые запускались с помощью катапульт. Они являлись ближайшим эквивалентом самолетов японских камикадзе, когда-либо имевшимся у британцев. Вернуться на свое судно летчики не могли. Им оставался неприятный выбор: либо прыгнуть с парашютом, либо совершить вынужденную посадку на воду. А зимой в Арктике выживали не многие.

С воздуха, с моря и из глубин его немцы, зачастую с невероятным талантом и всегда с невероятным упорством и жестокостью, применяли все средства, имевшиеся в их распоряжении, для уничтожения военно-морских конвоев, сопровождавших торговые суда.

Они использовали в основном пять типов самолетов. Наиболее привычным бомбардировщиком был «дорнье», летавший на жестко установленных высотах и освобождавшийся от своих бомб по точно разработанному графику. Эти самолеты нашли широкое применение, добились определенных успехов, но в целом были не особенно эффективны.

Гораздо больший страх, в возрастающем порядке, вызывали «хейнкель», «Хейнкель–111» и «штука». «Хейнкель» представлял собой торпедоносец, который мог атаковать на бреющем полете. Летчик сбрасывал торпеду в самый последний момент, а затем, воспользовавшись облегчением веса самолета, быстро взмывал вверх и пролетал над атакуемым судном. Эти самолеты обладали необыкновенной неуязвимостью. Когда артиллеристы торговых судов наводили прицел своих «эрликонов», «бофоров» или малокалиберных зенитных артустановок, мысль о том, что «или я его достану, или он меня», отнюдь не способствовала хладнокровию, наиболее уместному при подобных обстоятельствах. Впрочем, в Арктике зимой эти торпедоносцы нередко оказывались в невыгодном положении. В особенности это касалось доблестных, но несчастных летчиков, управлявших самолетами. Мороз вызывал обледенение торпедосбрасывающих механизмов. Перегруженный самолет был не в состоянии взмыть вверх и перелететь свою цель. Впрочем, это не имело особого значения для несчастных команд торговых судов: вне зависимости от того, удавалось ли противнику сбросить торпеду, или же вражеский самолет врезался в корабль, последствия в равной степени были ужасными.

«Хейнкель–111» применял крайне эффективные планирующие бомбы, от которых фактически невозможно было уклониться. Пилоты этих самолетов подвергались риску в гораздо меньшей степени. К счастью для торгового флота Британии, у немцев имелось сравнительно немного оборудованных таким образом самолетов.

Но больше всего боялись «штук» – пикирующих бомбардировщиков «Юнкерс–87», с крыльями, напоминающими крылья чаек. Обычно они летали звеньями, на большой высоте, а затем летели вниз чуть ли не вертикально. Даже много лет спустя матросы и солдаты – а немцы использовали «юнкерсы» на всех полях действий – не могли забыть тот жуткий вой, с которым эти самолеты ныряли вниз, включив сирены. Этот звук бил по нервам и в значительной степени уменьшал эффективность противовоздушной обороны. Матросы Королевского флота, чтобы ослепить неприятеля, прибегали к прожекторам, обычно к 44-дюймовым, пока им не указали на то, что летчики, хорошо знакомые с подобной тактикой, пользуются темными очками, которые не только уменьшают степень ослепления, но и точно показывают местоположение судна, что позволяет безошибочно поражать цель. С точки зрения немцев, у «штук» был один существенный недостаток: будучи в основном самолетами малой дальности, они могли эффективно действовать только против конвоев, двигавшихся к северу от Норвегии, в сторону Мурманска и Архангельска.

Но, как это ни странно, наиболее эффективным у немцев оказался самолет «Фокке-Вульф-Кондор–200», практически не участвовавший в воздушных боях. Это верно, что он мог нести на борту 250-килограммовые бомбы и имел довольно внушительный набор пулеметов, но без бомб, с дополнительными баками для горючего, он становился бесценным разведывательным самолетом. Дальность его полета в этот сравнительно ранний период воздухоплавания, каковым были сороковые годы двадцатого века, была просто удивительной. «Кондоры» чуть ли не ежедневно совершали полеты из Тронхейма в оккупированной немцами Норвегии вдоль западного побережья Британских островов в сторону оккупированной немцами Франции. Более важно другое: они могли патрулировать Баренцево море, Гренландское море и, что опаснее всего, Датский пролив между Исландией и Гренландией, ибо именно через этот пролив проходили конвои из Канады и США, направлявшиеся в Россию. Для такого конвоя появление одного «кондора» было равносильно неминуемой гибели.

Летя на большой высоте, вне досягаемости огня зенитной артиллерии, «кондор» в буквальном смысле слова кружил над конвоем, определяя количество судов, скорость их движения, курс и точные координаты. По радио эта информация передавалась в Алта-фьорд или Тронхейм, а оттуда в Лорьян, французскую штаб-квартиру адмирала Карла Дёница, который, пожалуй, являлся лучшим главнокомандующим подводным флотом своего времени, а может быть, и всех времен. Оттуда эта информация поступала к формирующимся «волчьим стаям» подводных лодок, давая им точное указание, когда и где перехватить конвой.

Что же касается надводных кораблей, немцы уже к началу войны были прекрасно подготовлены. По англо-германскому соглашению 1937 года Германия могла иметь столько же подводных лодок, сколько и Англия, но не более 35 процентов ее надводного флота. На самом же деле немцы построили вдвое больше подводных лодок и совершенно игнорировали ограничение в 35 процентов. «Дойчланд», «Адмирал граф Шпее» и «Адмирал Шеер» формально были крейсерами тоннажем в 10 000 тонн, на самом деле – быстрыми и мощными торговыми рейдерами, а по существу – «карманными линкорами» значительно большего тоннажа, чем сообщалось. «Шарнхорст» и «Гнейзенау», линейные крейсеры в 26 000 тонн, были закончены в 1938 году, и в тот же самый год на верфях «Блюма и Вёсса» в Гамбурге были заложены «Бисмарк» и «Тирпиц» – самые лучшие, самые мощные из когда-либо спускавшихся на воду линейных крейсеров. Это утверждение остается справедливым по сей день. По договору с Англией их водоизмещение ограничивалось 35 000 тонн, на самом же деле оно составляло 53 000 тонн.

У «Бисмарка» была короткая, но блестящая карьера, у «Тирпица» послужного списка как такового не было вообще. Он всю войну простоял в Северной Норвегии. Тем не менее он выполнял просто неоценимую задачу – связывал действия основных соединений британского военно-морского флота, опасавшегося, что этот гигантский линейный крейсер может покинуть свою стоянку в Алта-фьорде и выйти в Атлантический океан. На этой стоянке «Тирпиц» и погиб – от десятитонных бомб ВВС Великобритании.

Англичане имели значительное преимущество в линейных кораблях, которые, однако, по своим характеристикам не могли сравниться с германскими линкорами, что наиболее трагически проявилось, когда «Бисмарк» одним-единственным залпом отправил на дно линейный крейсер «Худ», красу и гордость Королевского военно-морского флота.

В подводной войне немцы использовали как мины, так и подводные лодки. Не прошло и трех месяцев после начала войны, как немцы преподнесли союзникам неприятный сюрприз – магнитную мину. В отличие от мин обычного типа, которые приводились в действие только после непосредственного соприкосновения с судами, магнитные мины активировались электрическими потоками, генерируемыми металлическим корпусом корабля. Такие мины могли быть размещены с корабля или с самолета, и в первые же четыре дня их использования на дно было отправлено не менее пятнадцати судов. Тот факт, что почти все эти суда принадлежали нейтральным странам, не особенно волновал немцев. Магнитные мины – весьма умное изобретение, но не настолько умное, чтобы различать своих и чужих. Британцам удалось заполучить неповрежденную магнитную мину. Ее разобрали на части с огромным риском для тех, кто принимал в этом участие, и изобрели электронные контрмеры, которые позволили минным тральщикам взрывать такие мины на значительном расстоянии.

Немецкие подводные лодки, вне всякого сомнения, оказались самым опасным противником, с которым торговому флоту пришлось столкнуться лицом к лицу. Потери в первые три с половиной года войны были настолько велики, что просто не укладывались в сознании. И только к началу лета 1943 года эту угрозу удалось взять под контроль. Лишь к концу 1944 года, когда за предшествующие два года удалось уничтожить 80 немецких подводных лодок, эти неуловимые преследователи и молчаливые убийцы перестали быть фактором, который стоило принимать в расчет.

Неудивительно, что германские подводные лодки стали объектом ненависти, а их команды изображались, как в годы войны, так и впоследствии, хитрыми, беспринципными и хладнокровными убийцами и фанатичными нацистами вплоть до последнего человека. Невидимые и неслышимые, они вели охоту за ничего не подозревающими невинными жертвами, которых уничтожали без сожаления и содрогания, а потом, погрузившись в глубину, вновь исчезали. В определенном смысле такой взгляд оправдан. Причину возникновения подобного представления о немецких подводных лодках следует искать в первых днях войны, когда была торпедирована «Атения», мирный пассажирский лайнер, переполненный людьми. Спутать «Атению» с чем-то другим было просто невозможно. И это наверняка было хорошо известно обер-лейтенанту Фрицу-Юлиусу Лемпу, командовавшему немецкой подводной лодкой, отправившей на дно «Атению». Данных, свидетельствующих о том, что Лемп за свои действия понес наказание, нет.

Такое обвинение в жестокости, конечно, может быть предъявлено и союзникам – в меньшей, правда, степени, что объясняется только тем, что у субмарин союзников был более ограниченный выбор целей.

Однако общее представление о командах немецких подводных лодок не соответствует действительности. Безжалостные нацисты, возможно, и были среди экипажей, но представляли собой незначительное меньшинство. Моряков побуждала к действию главным образом гордость за имперский германский флот. Безусловно, наблюдались акты жестокости со стороны отдельных командиров подводных лодок, но были также и проявления гуманности и сострадания. Что не вызывает сомнения, так это огромное личное мужество и дух самопожертвования, присущий германским подводникам. Следует помнить, что из 40 000 немецких моряков, служивших на подводных лодках, погибло 30 000 – самые ужасные потери за всю историю военных действий на море. В то время как действия этих людей нельзя оправдать, их самих нельзя осуждать. Они были безжалостны, как этого требовал характер их деятельности, но в то же время беспримерно храбры.

Таковы условия, при которых приходилось жить и умирать морякам британского торгового флота; таковы были их враги, которые неуклонно стремились уничтожить их. Учитывая состояние здоровья, условия жизни, а также необычайно высокое «внимание» со стороны противника, шансов на выживание у «купцов» почти не было. Это была классическая проигрышная ситуация. При таких обстоятельствах поражал ставший обыденным факт: люди, спасшиеся в ходе нескольких торпедных атак, когда судно сразу же шло на дно, по возвращении в Англию тут же начинали искать другое судно и отправлялись в море. По сути, эти люди не являлись бойцами, но своей выносливостью, упорством и решительностью (они наверняка рассмеялись бы, если б мы воспользовались словами «доблесть» и «мужество») они не уступали тем, кто охотился за ними и стремился их погубить.

Бесшумно и неэффектно, без всякого предупреждения, как будто вмешалась некая внезапно проявившая себя сила, за час до рассвета погасли огни на «Сан-Андреасе». Такие отключения электричества, хотя и крайне редко, все же случались и не вызывали особой тревоги. На мостике остались незатронутыми только освещение компаса и карты с проложенным курсом и основная телефонная связь с машинным отделением: они работали на низком напряжении и поэтому для них имелся отдельный электрогенератор. Верхний свет зависел от главного генератора, но это не имело значения, поскольку свет был отключен: мостик – любой мостик – по ночам погружался в темноту. Единственным предметом на мостике, которому не повезло, был экран Кента – вращающийся с большой скоростью стеклянный диск, обеспечивающий рулевому хорошую видимость при любых погодных условиях. Но третий помощник капитана Бейтсман, стоявший на вахте, был спокоен: насколько ему было известно, на сотни миль вокруг не было ни суши, ни кораблей, за исключением фрегата «Эндовер», корабля его величества. Бейтсман понятия не имел, где находится фрегат, но это было не важно: на фрегате всегда знали, где находится Бейтсман, поскольку этот корабль был оснащен очень чувствительным радаром.

В операционной и послеоперационной палатах все текло как обычно. Хотя окружающее море и небо были еще темны, как в полночь, утро давно наступило. В высоких широтах и в это время года дневной свет (или то, что им называлось) появлялся не ранее десяти часов утра. В этих двух основных помещениях, наиболее важных на госпитальном судне, каковым был «Сан-Андреас», в случае отказа главного электрогенератора свет автоматически подавался от электрических батарей. Во всех остальных помещениях судна аварийное освещение осуществлялось с помощью развешиваемых вручную никель-кадмиевых ламп, которые зажигались поворотом их основания и обеспечивали необходимый минимум освещения.

Тревогу вызывало другое – полное отсутствие света на верхней палубе. Корпус «Сан-Андреаса» был выкрашен в белый цвет, точнее, он был когда-то белым, но под воздействием времени, мокрого снега, града и льдинок, приносимых арктическими ветрами, стал грязновато-серым. Вокруг всего корпуса шла широкая зеленая полоса. Огромные красные кресты были нарисованы на обоих бортах судна, а также на носовой и кормовой палубах. Ночью эти красные кресты освещались мощными прожекторами, а ночь в это время года царила двадцать часов в сутки.

Мнение относительно необходимости этих огней было у всех разным. Согласно Женевской конвенции, такие красные кресты гарантировали иммунитет против нападений противника, и, поскольку «Сан-Андреас» до сих пор избегал опасности, те из членов команды, кто никогда не подвергался никаким нападениям противника, были склонны верить в силу Женевской конвенции. Но те, кто служил на этом судне еще до того, как обычный грузовой транспорт получил свой нынешний статус, относились к конвенции довольно скептически. Плавание по ночам освещенными, как рождественская елка, противоречило всем инстинктам людей, которые за годы службы привыкли считать, что прикурить сигарету на верхней палубе означает привлечь внимание блуждающей поблизости немецкой подводной лодки. Они не доверяли огням. Они не доверяли красным крестам. Но больше всего они не доверяли немецким подводным лодкам. Для такого цинизма имелись вполне достаточные основания: другим госпитальным судам повезло гораздо меньше. Были ли нападения на них преднамеренными или случайными, осталось, увы, неустановленным. В северных морях нет ни законников, ни независимых свидетелей. То ли из деликатности, то ли от сознания того, что это бессмысленно, члены команды никогда не обсуждали эти вопросы с теми, кто, по их мнению, жил в блаженном неведении, – с докторами, медсестрами, сиделками и санитарами.

Стеклянная дверь по правому борту открылась, и в ходовую рубку вошел человек с фонариком в руке.

– Капитан, это вы? – спросил Бейтсман.

– Кто же еще? Дадут мне когда-нибудь спокойно позавтракать? Может, добавить освещения, третий?

Капитан Боуэн был жизнерадостным человеком среднего роста, начинавшим полнеть (он предпочитал называть это «крепким телосложением»), с белой бородой и голубыми, как незабудки, глазами. Уже давно миновал тот возраст, когда он получил право уйти в отставку, но он никогда не просил отставки и не собирался этого делать, ибо суда и команды торгового флота страдали от серьезных потерь, и если новый корабль построить можно довольно быстро, то не так легко воспитать нового капитана, а капитанов уровня Боуэна практически не осталось.

Три аварийные лампы давали не больше света, чем обыкновенные свечи, но и этого было вполне достаточно, чтобы заметить, как быстро, всего за несколько секунд, пока капитан шел от кают-компании до рубки, его плащ покрылся снегом. Капитан снял плащ, в дверях стряхнул с него снег и поспешно закрыл дверь.

– Чертов генератор опять дает перебои, – произнес Боуэн. Он казался не слишком расстроенным, но, с другой стороны, никто и никогда не видел капитана расстроенным чем бы то ни было. – Естественно, экран Кента вышел из строя. Ничего удивительного. Впрочем, от него все равно толку мало. Густой снег, ветер тридцать узлов, и видимость нулевая.

В его голосе чувствовалось удовлетворение. Бейтсману и рулевому Хадсону не было нужды спрашивать, чем оно вызвано. Они все трое принадлежали к тем, кто мало доверял Женевской конвенции, а при таких погодных условиях ни самолет, ни корабль, ни подводная лодка не сумеют обнаружить их.

– С машинным отделением связывались? – спросил Боуэн.

– Лично я – нет, – с чувством бросил Бейтсман.

Боуэн невольно улыбнулся. Старший механик Паттерсон, родом с северо-востока Британии, из района Ньюкасла, очень гордился своим высоким мастерством, отличался весьма взрывчатым характером и ненавидел, когда его работой интересовались разные мелкие сошки вроде третьего помощника.

– Я свяжу вас с ним, сэр.

Бейтсман дозвонился до старшего механика. Капитан взял трубку и произнес:

– А, Джон. Опять нам повезло, да? Что там? Катушки полетели? Щетки? Или, может быть, предохранители? А! Ага, значит, вспомогательный… Ну хорошо. Надеюсь, на сей раз топлива у нас хватит.

Капитан Боуэн говорил серьезным тоном, и Бейтсман улыбнулся; каждому члену команды, вплоть до помощника буфетчика, было хорошо известно, что Паттерсон абсолютно лишен чувства юмора. Ссылка Боуэна на топливо относилась к тому случаю, когда во время отдыха Паттерсона после дежурства главный электрогенератор остановился из-за отсутствия топлива, а молодой инженер, стоявший на вахте, не сообразил переключиться на подачу топлива из вспомогательного резервуара. Можно себе представить, какова была реакция Паттерсона на эти слова. Боуэн, сморщившись, как от боли, держал трубку на расстоянии, пока треск и вопли в ней не прекратились, а затем быстро закончил разговор, повесил трубку и дипломатично заметил:

– Кажется, Паттерсону на сей раз гораздо труднее, чем обычно, отыскать причину перебоев с электричеством. Ему понадобится десять минут.

Всего через две минуты телефон вновь зазвонил.

– Готов поспорить на пять фунтов, новости плохие.

С этими словами Боуэн поднял трубку, послушал, а затем произнес:

– Вы хотите переговорить со мной, Джон? Но ведь вы и так разговариваете со мной… А, понятно. Очень хорошо.

Он повесил трубку.

– Паттерсон хочет мне что-то показать.

Боуэн, однако, не пошел в машинное отделение, как мог подумать Бейтсман. Вместо этого он отправился к себе в каюту, куда вскоре подошел и старший механик. Высокий тощий человек с невыразительным, постоянно заросшим щетиной лицом, он, как и многие люди, не обладающие чувством юмора и не осознающие этого, довольно часто улыбался, причем, как правило, в самый неподходящий момент. Однако сейчас он не улыбался. Вытащив из кармана три кусочка какого-то вещества, по виду напоминающего черный графит, он разложил их на капитанском столе в виде продолговатой фигуры.

– Как вы думаете, что это такое?

– Вы же прекрасно знаете, Джон, что я простой моряк. Это, наверное, щетка для динамо-машины, электрогенератора или чего-то в этом роде.

– Вот именно.

Паттерсону гораздо больше шла угрюмость, чем его обычная улыбка.

– Этим и вызваны неполадки с электроэнергией?

– К отключению энергии это не имеет никакого отношения. Полетела изоляция обмотки. Где-то произошло короткое замыкание. Джемисон пытается найти его с помощью мегомметра. Думаю, много времени это не займет.

В это Боуэн вполне мог поверить. Джемисон, второй механик, был очень умным молодым человеком и даже имел довольно необычный статус: он был ассоциированным членом Института электроинженеров.

– Ну хорошо, – сказал Боуэн, – это щетка от вспомогательного генератора. Она сломалась, чем вы весьма озабочены, и отсюда можно сделать вывод, что дело весьма необычное.

– Необычное? Да вообще неслыханное! По крайней мере, я с подобным еще никогда не сталкивался. Щетка находится под постоянным давлением со стороны обмотки якоря генератора, поэтому она просто не может разбиться на такие куски.

– Но это же произошло. Рано или поздно все случается. – Боуэн тронул пальцем кусочки щетки. – Результат поспешной работы? Или же трещина в заготовке?

Паттерсон ничего не ответил. Он сунул руку в карман комбинезона, вытащил оттуда маленькую коробочку, снял с нее крышку и положил рядом со сломанной щеткой. Две щетки из коробочки были идентичны по форме и размеру той, которую Паттерсон первоначально разложил на столе. Боуэн бросил на них взгляд, сжал губы, а затем посмотрел на Паттерсона:

– Запасные?

Паттерсон кивнул. Боуэн взял одну щетку, однако только половина ее оказалась в его руке, другая половина осталась в коробке.

– Наши единственные запасные щетки, – сказал Паттерсон.

– А если проверить другой генератор?

– Бесполезно. Когда мы стояли в Галифаксе, оба генератора были осмотрены и признаны годными. С того времени мы уже дважды воспользовались вспомогательным генератором.

– Одна сломанная щетка может рассматриваться как необычная случайность. Но три сломанные щетки случайностью уже не назовешь. Даже не стоит глубокомысленно потирать подбородок, Джон. В наших рядах появился ненормальный с дурными наклонностями.

– Ненормальный? Вы хотите сказать, диверсант!

– Ну, по крайней мере, человек, который враждебно относится к нам. Или к «Сан-Андреасу». Но диверсант? Сомневаюсь. Диверсанты стремятся тем или иным способом добиться полного разрушения судна. Три сломанные щетки от электрических генераторов вряд ли можно рассматривать как полное разрушение. И если человек, сделавший это, не совсем сошел с ума, он не станет отправлять на дно «Сан-Андреас», пока сам на нем находится. Но почему, Джон, почему?

Пока оба сидели и мрачно размышляли почему, раздался стук в дверь, и в капитанскую каюту вошел Джемисон, рыжеволосый молодой человек с легким, совершенно беспечным отношением к жизни. В данный момент он не был ни легкомыслен, ни беспечен. Им владело мрачное и тревожное настроение, никак не вязавшееся с его натурой.

– Мне сказали, я найду вас здесь. Я подумал, что должен немедленно явиться.

– Как гонец с плохими известиями, – вздохнул капитан Боуэн. – Вы обнаружили две вещи: место короткого замыкания и следы, скажем так, диверсии?

– Черт побери… Простите, сэр, но как вы…

– Объясните ему, Джон, – сказал Боуэн.

– В этом нет необходимости. Этих сломанных щеток вполне достаточно. Что вам удалось обнаружить, Питер?

– Начну с плотницкой мастерской. Через переборку проходит кабель в свинцовой оболочке. Зажимы с каждой стороны, в тех местах, где он проходит через отверстие в переборке, ослаблены.

– Обыкновенная вибрация судна, болтанка во время шторма – этого вполне достаточно, чтобы привести к износу мягкого свинца, – заметил Боуэн.

– Свинец гораздо тверже, чем вам кажется, сэр. В данном случае кто-то помог естественному процессу. Но не это важно. Важно то, что находящаяся внутри свинцовой оболочки резина, которая защищает электрический кабель, оказалась выжженной.

– И это может привести к очередному замыканию?

– Вот именно. Только мне хорошо знаком запах резины, подпаленной электрическим током, и он совсем не похож на запах серы. Какой-то умник, чтобы проделать этот трюк, воспользовался спичечными головками. Я оставил там Эллиса. Он все починит. Это довольно просто, и он вот-вот освободится.

– Так-так. Выходит, лишить судно электрического тока совсем не трудно.

– В общем-то, да. Но этому типу нужно было проделать еще кое-какую работу. Сразу же за плотницкой мастерской расположен электрический щиток. Прежде чем приступить к работе, диверсанту нужно было удалить соответствующий предохранитель. Затем он возвратился к щитку и с помощью изолированных плоскогубцев, отвертки или чего-нибудь в этом роде устроил замыкание на линии, а затем поставил предохранитель на прежнее место. Если бы он с самого начала не удалил предохранитель, тот в результате замыкания взорвался бы, но вся электрическая система совершенно не пострадала бы. Это в теории, на практике же предохранители не всегда срабатывают. – Джемисон слабо улыбнулся. – Собственно говоря, будь у меня насморк, я бы ничего не заметил.

Зазвонил телефон. Капитан Боуэн поднял трубку и затем передал ее Паттерсону, который, выслушав сообщение, произнес:

– Понятно. Давайте. – И отдал трубку капитану. – Звонили из машинного отделения. Свет сейчас будет.

Прошло примерно полминуты, и капитан Боуэн сдержанно заметил:

– Похоже, света не будет.

Джемисон поднялся.

– Вы куда? – спросил его Боуэн.

– Сам не знаю, сэр. Ну, во-первых, в машинное отделение, за Эллисом и за мегомметром, а затем – даже не представляю. Похоже, что у нашего Невидимки еще не один сюрприз в запасе.

Вновь зазвонил телефон, и Боуэн сразу протянул трубку Паттерсону, который, недолго послушав, быстро произнес:

– Благодарю вас. Мистер Джемисон сейчас подойдет.

Передав трубку обратно, он сказал:

– Опять то же самое. Интересно, в каких еще местах наш милый друг приложил руку и когда он собирается привести это в действие?

Джемисон остановился в дверях:

– Будем держать все случившееся в секрете?

– Ни в коем случае, – решительно заявил Боуэн. – Будем говорить об этом в открытую. Конечно, наш Невидимка, как вы его называете, таким образом будет предупрежден и, следовательно, вооружен, но, зная, что на судне находится диверсант, члены команды будут пристально следить друг за другом, пытаясь его вычислить. Это заставит парня быть более осмотрительным и, если нам повезет, в какой-то степени уменьшит его активность.

Джемисон кивнул и вышел из рубки. Боуэн сказал:

– Джон, мне кажется, вам следует усилить наблюдение за машинным отделением. Хотя бы выделить двух-трех лишних человек. И вовсе не для несения вахты, как вы понимаете.

– Понимаю. Вы считаете, что…

– Если бы вы хотели провести диверсию, вывести судно из строя, куда бы вы направились?

Паттерсон встал, подошел к дверям, остановился там, как это сделал ранее Джемисон, и, повернувшись к Боуэну, спросил:

– Но почему именно мы? Почему? Почему?

– Не знаю почему. Но у меня неприятные предчувствия относительно «где» и «когда». Здесь или поблизости, и раньше, чем мы думаем, быстрее, чем хотелось бы. И меня от этого просто дрожь пробирает.

Паттерсон бросил на него долгий взгляд и вышел, тихо прикрыв за собою дверь.

Боуэн взял телефон и, набрав одну цифру, сказал:

– Арчи, зайдите в мою каюту.

Только он положил трубку, как снова раздался телефонный звонок. Это был мостик. По голосу Бейтсмана чувствовалось, что ему не до веселья.

– Шторм затихает, сэр. На «Эндовере» нас уже могут видеть. Они хотят знать, почему у нас потушены огни. Я сообщил им, что у нас прекратилась подача электричества. После этого сразу же последовал запрос, какого черта мы так долго не устраняем неполадки.

– Сообщите: диверсия.

– Не понял, сэр.

– Диверсия. Д – Долли, И – Ирвинг, В – Виктория, Е…

– О боже! Но что… Я хотел сказать, почему…

– Кто его знает почему, – ответил капитан Боуэн с некоторой сдержанностью. – Сообщите им это. Я расскажу вам все, что мне известно, то есть практически ничего, когда поднимусь на мостик. Минут через пять. Может быть, через десять.

Вошел Арчи Маккиннон, боцман. Капитан Боуэн, подобно многим другим капитанам, считал своего боцмана самым важным членом команды. Родом Маккиннон был с Шетландских островов. Около шести футов и двух дюймов ростом, соответствующего телосложения, примерно сорока лет, краснолицый, с серо-голубыми глазами и льняными волосами, которые он, по всей видимости, унаследовал от своих предков викингов, прошедших через его родные земли чуть ли не тысячу лет назад.

– Присаживайтесь, – произнес Боуэн со вздохом. – Арчи, у нас на борту диверсант.

– Вот как? – Маккиннон поднял брови, и все. Никто никогда не слышал от боцмана удивленных восклицаний или проклятий. – И что же он успел сделать, капитан?

Боуэн поведал ему о том, что произошло, и спросил:

– Вы можете сделать с этим больше, чем смог я, если учесть, что я не смог ничего?

– Если вы не смогли, капитан, то я тоже не смогу. – На откровенность капитана боцман всегда отвечал откровенностью. – Он не ставит своей целью потопить судно, тем более что находится на его борту, а температура в море ниже точки замерзания. И останавливать движение он тоже не думает: умный человек нашел бы полдюжины способов, как это сделать. По-моему, все, чего он добивался, так это чтобы на судне погасли огни, которые, по крайней мере в ночное время, позволяют опознать нас как госпитальное судно.

– Но зачем ему это нужно, Арчи?

По их молчаливому соглашению капитан всегда называл Маккиннона боцманом, кроме тех случаев, когда они были одни.

– Ну… – задумчиво протянул боцман, – вы же знаете, я не шотландец и не ирландец и не обладаю способностями к ясновидению или общению с духами. – В голосе боцмана прозвучала какая-то странная смесь неодобрения и самодовольства, но капитан удержался от улыбки: ему прекрасно было известно, что жители Шетландских островов никогда не считали себя шотландцами и всячески подчеркивали свою верность родине. – Но подобно вам, капитан, я носом чую опасность, и мне очень не нравится то, что я чую. Всего через полчаса, ну, может, через сорок минут любому станет видно, что мы – госпитальное судно. – Он замолчал и посмотрел на капитана с легким намеком на удивление – для боцмана почти чрезмерное выражение чувств. – Не могу объяснить почему, но у меня такое ощущение, что перед рассветом на нас собираются напасть. Или даже в тот самый момент, когда начнет светать.

– Я тоже не в состоянии ничего объяснить, Арчи, но у меня такие же ощущения, как у вас. Может, стоит поднять по тревоге команду? Приготовить пункты первой помощи? Распустить слух, что среди нас находится электрик-любитель?

Боцман улыбнулся:

– Чтобы все не спускали друг с друга глаз? Не думаю, капитан, что мы найдем этого человека среди членов экипажа. Все они уже давно работают с нами.

– Надеюсь, что вы правы, и даже уверен в этом. Точнее сказать, мне очень хотелось бы верить. Но этот человек прекрасно здесь ориентируется. Ведь подумайте, морякам платят не ахти как щедро. Вы просто поразитесь, как кошелек с золотом может повлиять на преданность человека.

– После двадцати пяти лет в море меня уже ничем не удивишь. А те уцелевшие, которых мы сняли с танкера вчера вечером… лично я не осмелился бы назвать кого-то из них братом по крови.

– Ладно, ладно, боцман. Проявите хотя бы чуточку христианского милосердия. Это был греческий танкер – Греция, если вы помните, считается нашим союзником, – и команда была греческая. Ну да, среди них не только греки, но и киприоты, ливанцы, готтентоты, если хотите. Не могут же все быть похожи на шетландцев. И насколько я заметил, к богачам их не отнесешь.

– Это точно. Но у некоторых – тех, кто совсем не пострадал, – были чемоданы.

– На некоторых также были надеты плащи, а у троих даже галстуки. А почему бы и нет? «Аргос» часов шесть держался на плаву, после того как подорвался на минах. Этого времени было вполне достаточно, чтобы люди могли упаковать свои ценности или то немногое, что может быть у греческих моряков. Я думаю, Арчи, было бы несколько преувеличенным считать, что на борту несчастного греческого танкера в центре Баренцева моря среди команды мог оказаться обладатель тугого кошелька с золотом, да еще и опытный диверсант по совместительству.

– Верно, такое случается не каждый день. Госпиталь будем ставить в известность?

– Безусловно. Кто там сейчас остался?

Боцман всегда был в курсе того, что происходило на борту «Сан-Андреаса», независимо от того, имело это к нему отношение или нет.

– Доктор Сингх и доктор Синклер только что закончили оперировать. Один человек с переломом тазовой кости, а другой – с обширными ожогами. Они сейчас находятся в послеоперационной палате, и о них можно не волноваться. За ними присматривает сиделка Магнуссон.

– Черт побери, Арчи, вы превосходно информированы.

– Сиделка Магнуссон – с Шетландских островов, – ответил боцман, как будто это все объясняло. – В палате А – семь раненых, не способных передвигаться. Особенно плох старший помощник «Аргоса», но, как утверждает Джанет, он вне опасности.

– Джанет?

– Сиделка Магнуссон. – Боцмана было невозможно сбить. – Десять человек – в палате В для выздоравливающих. Те из команды «Аргоса», кто не пострадал, расположены в каютах по левому борту.

– Я сейчас же туда спущусь. Сходите и предупредите команду. Когда закончите, зайдите в корабельный лазарет. И возьмите с собой пару матросов.

– В корабельный лазарет? – Боцман бросил взгляд в сторону палубы. – Только постарайтесь, чтобы сестра Моррисон не слышала, как вы его называете.

Боуэн улыбнулся:

– А-а, грозная сестра Моррисон. Ну хорошо, пусть будет госпиталь. Там двадцать больных. Не говоря уже о сестрах, сиделках и санитарах, которые…

– И врачах…

– И врачах, которые ни разу в жизни не слышали, как стреляют. Внимательно за всем наблюдайте, Арчи.

– Вы ждете худшего, капитан?

– Я не жду ничего лучшего, – с мрачным видом ответил Боуэн.

Если бы американцы придерживались первоначальной британской концепции размещения жилых помещений на «свободных» судах, трагедия, даже оставаясь таковой, не была бы столь страшной. По первоначальным сандерлендским планам каюты должны были размещаться на носу и на корме. Проектировщики Генри Кайзера от великой мудрости, а на самом деле от великой глупости, как выяснилось впоследствии, разместили все каюты, как для офицеров, так и для матросов, а также штурманский мостик в одной-единственной огромной надстройке вокруг дымовой трубы.

Боцман и доктор Синклер бросились на верхнюю палубу и успели добежать до нее раньше, чем «кондор» долетел до «Сан-Андреаса». К ним чуть ли не сразу же присоединился Паттерсон, для которого артиллерийская стрельба «Эндовера» звучала как серия ударов тяжелым металлическим прутом по стенам его машинного отделения.

– Ложись! – крикнул боцман, обхватил доктора Синклера и Паттерсона за плечи и вместе с ними упал на палубу.

«Фокке-вульф» долетел до «Сан-Андреаса» раньше своих тяжелых бомб, и боцман был абсолютно уверен в том, что бомбардировщик не колеблясь воспользуется пулеметами, если представится такая возможность. Однако пулеметы сохраняли молчание, то ли потому, что пулеметчики не получили приказа стрелять, то ли потому, что они были уже мертвы, так как, судя по густому черному дыму, тянувшемуся за «кондором», тот был подбит – то ли в фюзеляж, то ли в двигатель, определить невозможно – и, резко сделав вираж к правому борту «Сан-Андреаса», готов был и сам погибнуть.

Две контактные бомбы, к счастью не бронебойные, ударили по обе стороны от дымовой трубы, сразу же взорвались, прошив палубу над жилыми помещениями, и разорвали на части внутренние перегородки. Воздух наполнился свистом летящих металлических и стеклянных осколков, которые, однако, не долетели до трех мужчин, лежавших ничком. Боцман осторожно приподнял голову и в остолбенении уставился на трубу, внешне выглядевшую целой: будучи оторванной от своего основания, она стала медленно крениться на левый борт и упала в море. Шум всплеска утонул в реве мощных авиационных двигателей.

– Не вставать! Лежать!

Распростершись на палубе, боцман повернул голову вправо. На расстоянии полумили, не более чем в двадцати футах над водой, выстроившись в цепь, показались четыре «хейнкеля»-торпедоносца, которые устремились прямо к правому борту «Сан-Андреаса». Десять секунд, от силы двенадцать, подумал боцман, и к мертвецам в разорванной на части надстройке добавятся новые, и в избытке. Почему замолчали пушки «Эндовера»? Он повернул голову влево, в сторону фрегата, и сразу же понял, что произошло. Зенитчики «Эндовера» не только не слышали приближающихся «хейнкелей», но и не видели их, потому что те летели ниже верхней палубы «Сан-Андреаса», который оказался прямо между фрегатом и самолетами.

Боцман вновь повернул голову вправо и, к своему удивлению, увидел, что «хейнкели» взмыли вверх, явно намереваясь облететь «Сан-Андреас», что они и сделали несколько секунд спустя, пролетев в каких-нибудь десяти футах над палубой по обе стороны от искореженной надстройки. «Сан-Андреас» был не целью, а прикрытием «хейнкелей», которые устремились к «Эндоверу». Бомбардировщики преодолели уже полпути между ним и «Сан-Андреасом», когда ошеломленные защитники фрегата поняли, что происходит.

Они почувствовали гнев и полное отчаяние. Основное вооружение было практически бесполезно: необходимо время для наведения и установки орудий на цель, а когда цель находится поблизости и стремительно движется, времени просто нет. Все зенитные орудия и установки «Эндовера» действительно могли воздвигнуть мощный заградительный огонь, но торпедоносцы, по общепринятому мнению, представляли сложную цель. Положение усугублялось еще и тем, что артиллеристы и наводчики, понимая, что всего лишь несколько секунд отделяют их от смерти, были не способны вести точную, прицельную стрельбу.

Бомбардировщики находились всего лишь в трехстах ярдах от фрегата, когда крайний слева самолет оторвался от группы и, сделав вираж, пролетел над кормой «Эндовера». Ни самолет, ни летчик не пострадали. Торпеда, однако, выпущена не была: видимо, пусковой механизм оледенел и торпеда примерзла. Примерно в то же самое время самолет справа нырнул вниз, пока не коснулся воды, и стало ясно, что летчик, скорее всего, убит. Победа, но, к сожалению, пиррова. Два других «хейнкеля» выпустили свои торпеды и взмыли над «Эндовером».

Почти одновременно «Эндовер» был поражен тремя торпедами: две из них выпустили бомбардировщики и одна оставалась прикрепленной к самолету, упавшему в воду. Все три торпеды сдетонировали, но взрыва почти не было слышно, поскольку вода заглушает шум. Зато поднялась огромная стена воды и водяной пыли, которая выросла почти до пятидесяти метров и потом начала медленно падать. Когда она наконец исчезла, «Эндовер» лежал на борту, почти погрузившись в воду. Прошло секунд двадцать, и «Эндовер», испуская слабый свист, производимый воздухом по мере затопления машинного отделения, и, как ни странно, почти без пузырьков, исчез под поверхностью моря.

– Боже! Боже! Боже! – Доктор Синклер вскочил на ноги и раскачивался из стороны в сторону. Как врач он сталкивался со смертью, но не в такой ужасной форме. Он все еще был ошеломлен, не совсем понимая, что происходит вокруг него. – О боже! Этот огромный самолет возвращается!

Огромный самолет, «кондор», действительно возвращался, но угрозы для них он не представлял. Густой дым тянулся шлейфом из всех его четырех двигателей. Самолет сделал полукруг и стал приближаться к «Сан-Андреасу». Меньше чем в полумиле от него он коснулся поверхности моря, нырнул в него и вновь на секунду показался. Дыма больше не было.

– Да упокоит их Господь! – сказал Паттерсон. Он был странно спокоен. – Прежде всего надо сформировать команду по устранению повреждений. Выяснить, нет ли течи, хотя я думаю, что нет.

– Да, сэр, – ответил боцман и бросил взгляд на то, что осталось от надстройки. – А также группу по борьбе с огнем. Там повсюду одеяла, матрасы, одежда, бумага… Одному богу известно, может быть, уже что-нибудь тлеет.

– Как вы думаете, удалось там кому-нибудь спастись?

– Я даже думать не буду, сэр. Если такие есть, то это счастье, что мы госпитальное судно.

Паттерсон повернулся к доктору Синклеру и осторожно его встряхнул:

– Доктор, нам нужна ваша помощь. – Он кивнул в сторону надстройки. – Ваша, а также доктора Сингха и санитаров. Я пошлю нескольких человек с кувалдами и носилками.

– И с ацетиленовыми сварочными аппаратами? – подсказал боцман.

– Конечно.

– У нас на борту вполне достаточно медицинского оборудования и запасов, чтобы оснастить госпиталь небольшого города, – сказал Синклер. – Если имеются оставшиеся в живых, единственное, что нам нужно, – это шприцы для подкожного впрыскивания. – Похоже, он окончательно пришел в себя. – Сиделок не будем брать?

– Господи, конечно нет. – Паттерсон энергично замотал головой. – Поверьте, мне самому не хочется идти туда. Даже если кто-то уцелел, им позднее придется пережить новый ужас.

– Разрешите взять спасательную шлюпку, сэр? – спросил Маккиннон.

– А зачем?

– Могут быть уцелевшие с «Эндовера».

– Уцелевшие? Да он же затонул за тридцать секунд!

– «Худ» разорвало на части за одну секунду. Тем не менее три человека остались в живых.

– Тогда конечно. Я не моряк, боцман. Вы не должны спрашивать у меня разрешения.

– Нет, надо, сэр. – Боцман махнул рукой в сторону надстройки. – Все палубные офицеры были там. Так что командование теперь в ваших руках.

– О боже! – Эта мысль Паттерсону даже в голову не приходила. – Принимать командование таким ужасным образом!

– Кстати, о командовании, сэр. «Сан-Андреас» совершенно неуправляем. Его быстро разворачивает в левую сторону. Вероятно, повреждено рулевое управление.

– Это может подождать. Я остановлю двигатели.

Шел сильный снег, а с востока дул пронзительный ветер, когда они хоронили своих мертвых в почти стигийском мраке дня. Кое-какое освещение уже было восстановлено – по-видимому, диверсант, более чем удовлетворенный результатами своей утренней активности, почивал на лаврах. Палубы освещались прожекторами, но свет из-за густого снега был нечетким, рассеянным, только подчеркивая мрачность погребального обряда. С фонариком в руке старший механик Паттерсон провел заупокойную службу, хотя с таким же успехом он мог бы объявлять последние цены на фондовой бирже, ибо ни одного его слова не было слышно. Один за другим мертвые в белых саванах, накрытые британским флагом, соскальзывали с наклонной доски и исчезали, погружаясь в глубины Баренцева моря. Никаких гудков, никаких горнистов, ничего. Единственным реквиемом им служили завывания ветра, рвавшего на части надстройку.

Дрожа от холода, посиневшие и побледневшие участники погребального обряда возвратились в единственное сравнительно теплое место, оставшееся на «Сан-Андреасе», – в госпиталь, точнее, в столовую и комнату отдыха, которые располагались между палатами и каютами.

– Мы вам обязаны, мистер Маккиннон, – сказал доктор Сингх. Он участвовал в траурной церемонии, и у него все еще стучали зубы. – Очень быстро и по делу. Наверное, эта задача для вас была не из приятных?

– Мне помогали шесть добровольцев, – отозвался боцман. – Для них это было тяжелее, чем для меня. – Боцман не стал объяснять, что он имел в виду: всем было известно, что невозмутимые жители Шетландских островов легче других переносят любую беду. Он посмотрел на Паттерсона. – У меня есть предложение, сэр.

– Предложение моряка Королевского флота?

– Нет, сэр. Предложение рыбака-глубоководника. Мы ведь находимся поблизости от вод, где работают арктические траулеры. Предлагаю выпить за отошедших в мир иной.

– Присоединяюсь. Правда, не из желания соблюсти традиции или по сентиментальным причинам, – произнес доктор Сингх, продолжая стучать зубами, – а из чисто медицинских соображений. Не знаю, как вы, но мои кровяные шарики нуждаются в помощи.

Боцман бросил взгляд на Паттерсона, который одобрительно кивнул. Маккиннон повернулся и посмотрел на низкорослого, с веснушчатым лицом юношу, который стоял на почтительном расстоянии:

– Вейланд.

Вейланд быстро подошел:

– Да, мистер Маккиннон, сэр?

– Возьмите Марио и сходите к складу со спиртным. Принесите чего-нибудь освежающего.

– Да, мистер Маккиннон, сэр. Я мигом, мистер Маккиннон, сэр.

Боцман давно уже махнул рукой, пытаясь заставить Вейланда обращаться к нему как-то по-другому.

– В этом не было необходимости, мистер Маккиннон, – произнес доктор Сингх. – У нас здесь есть свои запасы.

– В медицинском плане, конечно?

– Конечно. – Доктор Сингх посмотрел вслед Вейланду, исчезнувшему на камбузе. – Сколько лет этому мальчику?

– Уверяет, что семнадцать или восемнадцать, якобы сам толком не знает. Но в любом случае он врет. Думаю, он еще ни разу не брился.

– Кажется, он был приставлен к вам, да? В качестве помощника буфетчика, насколько я понимаю. Однако он почти весь день проводит в госпитале.

– А я ничего не имею против, доктор, если вы не возражаете.

– Нет, не возражаю. Очень старательный парнишка, всегда готов помочь.

– Он в вашем полном распоряжении. Кроме того, буфета у нас больше нет. Он, наверное, заигрывает с одной из ваших сиделок?

– Вы недооцениваете мальчика. А тем более сестру Моррисон. Она его держит на значительном расстоянии.

– Господи! – произнес боцман.

Вошел Марио. В поднятой руке он нес довольно изящный серебряный поднос с бутылками и стаканами, что при сложившихся обстоятельствах можно было считать чуть ли не подвигом, потому что «Сан-Андреас» сильно болтало. Профессиональным движением Марио опустил поднос на стол. Не раздалось даже звяканья. Откуда появился поднос, знал, видимо, только Марио. Официант вполне соответствовал общепринятому представлению об итальянцах: он был темноволосым, с пышными усами, а вот блестели у него глаза или нет, никто сказать не мог, так как он все время носил темные очки. Кто-то мимоходом заметил, что очки свидетельствуют о его связи с сицилийской мафией, но все восприняли это замечание как шутку, потому что Марио производил хорошее впечатление. Марио был толстяком неопределенного возраста и утверждал, что работал в «Савой-Гриль», что вполне могло быть правдой. Не вызывало сомнений, что у итальянца – место которому, по мнению капитана Боуэна, было в лагере для военнопленных или интернированных лиц – осталось за плечами бурное прошлое.

Выпив виски всего на два пальца, но явно почувствовав, что его красные кровяные шарики вернулись к работе, доктор Сингх спросил:

– И что теперь, мистер Паттерсон?

– Обед, доктор. Правда, обеденное время давным-давно прошло, но лучше от голода никому не будет. Боюсь, готовить придется на вашем камбузе и сервировать тоже здесь.

– Все уже на ходу. А потом?

– А потом мы тоже будем на ходу. – Он посмотрел на боцмана. – Мы пока перенесли в машинное отделение компас со спасательной шлюпки. Кстати, там уже установлено временное рулевое управление.

– Он не будет там работать, сэр. В вашем машинном отделении столько металла, что магнитный компас будет показывать неправильно. – Маккиннон отодвинул назад свой стул и встал. – Пожалуй, я пропущу обед. Думаю, вы согласитесь со мной, мистер Паттерсон, что сейчас самое главное – восстановить телефонную связь мостика с машинным отделением и электрическое обеспечение мостика, чтобы мы имели возможность видеть, что мы делаем.

– Этим уже занимаются, боцман, – сказал Джемисон.

– Благодарю вас, сэр, но обед может подождать. Надо подать свет на мостик, – продолжил Маккиннон, обращаясь к Паттерсону. – После этого, сэр, мы можем попытаться навести порядок в некоторых каютах в надстройке, определить, какие из них более или менее пригодны для житья, попытаться восстановить их освещение и отопление. Небольшое отопление на мостике тоже не помешало бы.

– Этим займется персонал машинного отделения. После того, как мы немного перекусим. Лично вам требуется какая-то помощь?

– Фергюсона и Кёррана вполне хватит.

– Осталось только одно. – Паттерсон кивнул в сторону палубы. – Листовое стекло для окон на мостике.

– Действительно, сэр. А я думал, что вы…

– Пустяки. – Паттерсон помахал рукой, как бы демонстрируя, что это на самом деле пустяки. – Вам стоит только сказать, боцман.

– Но я думал, что вы… Наверное, я ошибался.

– Что, какие-то затруднения? – спросил доктор Сингх.

– Мне необходимо толстое стекло, которое используется в медицинских тележках и подносах. Возможно, доктор Сингх, вы могли бы…

– Нет-нет, ни в коем случае, – быстро и решительно ответил доктор Сингх. – Мы с доктором Синклером проводим операции и наблюдаем за прооперированными больными. Что же касается оборудования больничных палат, к этому мы не имеем отношения. Вы согласны, доктор?

– Согласен, сэр.

Доктор Синклер тоже умел изображать из себя решительного человека.

Боцман окинул врачей и Паттерсона бесстрастным взглядом, который говорил гораздо больше, чем иное выражение лица, и направился в палату В. Там находились десять пациентов и две сиделки: одна – яркая брюнетка, другая – столь же яркая блондинка. Брюнетка, сиделка Айрин, которой едва исполнилось двадцать лет, была родом из Северной Ирландии, хорошенькая, темноглазая и с таким приятным и веселым нравом, что никому даже в голову не приходило называть ее по фамилии, которую, похоже, никто и не знал. Она подняла взгляд, когда в палату вошел боцман, и впервые за все время, что служила на судне, не улыбнулась ему приветственной улыбкой. Он ласково похлопал ее по плечу и прошел в дальний конец палаты, где сиделка Магнуссон перевязывала руку матросу.

Джанет Магнуссон была на несколько лет старше Айрин и выше, но ненамного. Она чем-то неуловимо напоминала викингов и была, вне всякого сомнения, хорошенькой. У нее были такие же, как у боцмана, соломенные волосы и серо-голубые глаза, но, к счастью, совсем не такой кирпично-красный цвет лица. Как и другая сиделка, она почти всегда улыбалась, но, как и той, ей было сегодня не до улыбок. Она выпрямилась, когда подошел боцман, и коснулась его руки:

– Это было ужасно, да, Арчи?

– Ни за что я не хотел бы пройти через это снова. Я рад, что вас там не было, Джанет.

– Я имею в виду не это… не похороны. Это же вы зашивали их… Говорят, от радиста остались одни куски.

– Преувеличение. Кто вам сказал об этом?

– Джонни Холбрук. Ну, знаете, молодой санитар. Тот самый, который вас боится.

– Никто меня не боится, – рассеянно сказал боцман. Он оглядел палату. – А здесь, похоже, перемены.

– Нам пришлось выкинуть из палаты нескольких так называемых выздоравливающих пациентов. Вы бы видели эту сцену! Можно было подумать, что их отправляют на верную смерть. Или, по крайней мере, в Сибирь. А так у них ничего серьезного. Они, конечно, не симулянты, просто чересчур привыкли к мягкой постели и испортились.

– А кто их испортил, как не вы с Айрин? Они, наверное, боялись не вынести разлуки с вами. Где наша львица?

Джанет бросила на него неодобрительный взгляд:

– Это вы о сестре Моррисон?

– Ну конечно. Я должен сразиться с ней в ее логове.

– Вы ее не знаете, Арчи. Она действительно чудесный человек. Мэгги – моя подруга. Нет, на самом деле.

– Мэгги?

– Так мы обращаемся к ней, когда не на работе. Она сейчас в соседней палате.

– Мэгги! Кто бы мог подумать! А я-то считал, что она плохо к вам относится, потому что терпеть меня не может и ей не нравится, когда я с вами болтаю.

– Пустяки. Кстати, Арчи…

– Да?

– У львицы не бывает логова.

Боцман даже не соблаговолил ответить. Он прошел в соседнюю палату. Сестры Моррисон там не оказалось. Из восьмерых больных, похоже, только Макгиган и Джонс были в сознании. Боцман подошел к их постелям, расположенным рядом, и спросил:

– Ну, как дела, ребята?

– Прекрасно, боцман, – ответил Макгиган. – Нам здесь вообще делать нечего.

– Вы будете оставаться здесь, пока вам не разрешат уйти.

Им всего по восемнадцать лет. Интересно, сколько времени пройдет, прежде чем они забудут обезглавленного Ролингса, лежащего у штурвала? Только он подумал об этом, как в палату вошла сестра Моррисон.

– Добрый день, сестра Моррисон.

– Добрый день, мистер Маккиннон. Делаете обход, как я вижу?

Боцман почувствовал, как закипает, но постарался принять задумчивый вид. Он, по всей видимости, не сознавал, что это задумчивое выражение при определенных обстоятельствах вызывает у людей тревогу.

– Просто зашел переговорить с вами, сестра. – Он оглядел палату. – Н-да, не очень веселая у вас здесь компания.

– Я думаю, что сейчас не время и не место для шуток, мистер Маккиннон.

Губы ее не были поджаты, как обычно, но в глазах явно не хватало тепла.

Боцман смотрел на нее несколько долгих секунд, и она начала проявлять признаки беспокойства. Как многие другие люди, за исключением робкого Джонни Холбрука, сестра Моррисон считала боцмана веселым, легким в общении человеком, к тому же он казался ей простоватым. Но одного взгляда на это холодное, жесткое, суровое лицо было ей достаточно, чтобы понять, насколько сильно она ошибалась. Неприятное ощущение.

– Мне не до шуток, сестра, – медленно произнес боцман. – Я только что похоронил пятнадцать человек. Перед этим мне пришлось всех их зашивать в саваны. А еще раньше я вынужден был собирать их по кусочкам и вкладывать обратно их внутренности. Потом я их зашил. Потом похоронил. Что-то, сестра, я вас не видел среди присутствующих на похоронах.

Боцман прекрасно понимал, что ему не стоило разговаривать с ней таким образом, но то, что он пережил, повлияло на него больше, чем он думал. При нормальных обстоятельствах его было нелегко спровоцировать, но ситуация была далека от нормальной, а провоцирование было чересчур сильным.

– Я пришел за толстым стеклом, которое используется в ваших тележках и из которого изготовлены ваши подносы. Оно мне крайне необходимо, и отнюдь не для веселья. Или вам нужны какие-то объяснения?

Она не сказала, нужны ли ей объяснения. Она не стала театрально падать в кресло, хвататься за грудь или зажимать рукой рот. Просто у нее изменился цвет лица. У сестры Моррисон был цвет лица, который, подобно ее глазам и губам, совершенно не соответствовал ее обычному серьезному выражению и очкам в стальной оправе. Этот цвет лица посрамил бы усилия лучших косметических фирм. В данный момент, однако, традиционный, но редко встречающийся оттенок «персики со сливками» утратил персики, и традиционная, но редко встречающаяся «английская роза» на щеках девушки поблекла.

Боцман снял стеклянную поверхность со стола у постели Джонса, огляделся по сторонам в поисках подносов, ни одного не увидел, кивнул сестре Моррисон и вернулся в палату В. Джанет Магнуссон посмотрела на него в удивлении:

– Так вы ради этого приходили?

Боцман кивнул.

– А Мэгги – сестра Моррисон – не возражала?

– Даже не пикнула. У вас есть стеклянные подносы?

– Кто бы ни был виноват в том, что произошло, он имеет доступ к лекарствам, – произнес Паттерсон. Он сидел вместе с Джемисоном и Маккинноном в комнате отдыха.

– Это не поможет, сэр, – сказал Маккиннон. – С десяти часов утра каждый на этом корабле, за исключением, конечно, раненых, имел доступ к лекарствам. И все побывали на территории госпиталя: кто приходил поесть, кто спал, кто отдыхал.

– Может, мы ищем не в том направлении, – выдвинул предположение Джемисон. – Зачем кому-то понадобилось разбивать компас? Наверное, не для того, чтобы сбить нас с нашего курса. Скорее всего, наш Невидимка по-прежнему продолжает передавать свой сигнал и немцы точно знают, где мы находимся.

– Возможно, он надеется вызвать панику, – сказал Маккиннон. – Возможно, надеется, что мы сбавим ход или вообще начнем ходить кругами, что вполне вероятно, если погода ухудшится и начнет штормить, а у нас не будет компаса. Наверняка поблизости находится немецкая подводная лодка, и он не хочет, чтобы мы далеко ушли. Существует и худшая возможность. Мы все время считали, что у Невидимки есть передатчик, но, вполне возможно, у него есть и приемник. А что, если он имеет радиосвязь с Алта-фьордом или с какой-нибудь немецкой подводной лодкой либо разведывательным самолетом? Вполне возможно, что где-то поблизости находится и британский военный корабль. Конечно, немцы не заинтересованы, чтобы мы вступили с ним в контакт. Впрочем, сами мы сделать этого не в состоянии, но его радар может обнаружить нас за десять-пятнадцать миль.

– Слишком много всяких «если», «возможно» и «вероятно», – решительно заявил Паттерсон с видом человека, у которого возникла какая-то идея. – Боцман, сколько на этом судне человек, на которых вы можете положиться?

– Сколько… – Маккиннон замолчал и задумался. – Нас трое и Нейсби. И медицинский персонал. Это не значит, что у меня есть какие-то особые причины им доверять, – нет у меня и причин им не доверять, но нам известно, что они все были здесь, все до единого, когда Трент подвергся нападению. Так что их следует исключить.

– Двое врачей, шесть сестер, три санитара и нас четверо. Всего пятнадцать человек, – сказал Джемисон и улыбнулся. – Значит, всех остальных можно подозревать?

Боцман позволил себе улыбнуться в ответ:

– Трудно представить себе таких мальчишек, как Джонс, Макгиган и Вейланд Дей, опытными шпионами. Но в отношении прочих я поручиться не могу. Во всяком случае, свою жизнь я бы им не доверил.

– А как насчет команды «Аргоса»? – спросил Паттерсон. – Тех, кому удалось уцелеть? Или тех, кто стал нашими гостями по воле обстоятельств?

– Я понимаю, что это странно, сэр, но кто может доказать, что здесь нет скрытых причин? Я просто никому не доверяю. – Боцман немного помолчал. – Если я не ошибаюсь, вы намерены обыскать все каюты и вещи всех, кто находится на судне?

– Вы не ошибаетесь, боцман.

– При всем моем уважении, сэр, мы попросту потеряем время. Такой хитрец, как наш Невидимка, не станет разбрасывать свои вещи где попало или, по крайней мере, там, где они могут ассоциироваться только с ним. На судне сотни мест, где можно устроить тайники, а нас с вами опытными ищейками не назовешь. С другой стороны, лучше делать это, чем не делать ничего. Только боюсь, мистер Паттерсон, мы с вами ничего не найдем.

Хотя Маккиннон спал очень крепко, он мгновенно проснулся, как только Нейсби коснулся его плеча, и спустил ноги с койки капитана Боуэна.

– Который час, Джордж?

– Шесть часов утра. Кёрран только что спустился с мостика. Говорит, что снежная буря стихла.

– А звезды?

– Об этом он ничего не сказал.

Боцман надел еще один джемпер, куртку с капюшоном и сапоги, поднялся на мостик, быстро переговорил с Кёрраном и вышел на палубу правого борта. Через одну-две секунды, согнувшись вдвое от сильного порыва ветра, кашляя и задыхаясь, когда в легкие проник леденящий воздух, он пожелал оказаться где угодно, только не здесь. Он включил фонарик и осветил термометр, который показывал восемь градусов ниже нуля, что соответствовало сорока градусам ниже точки замерзания по шкале Фаренгейта[40]. Учитывая яростные порывы ветра, а также фактор влияния холода на поверхность кожи живого организма, следовало считать, что сейчас примерно восемьдесят градусов мороза по Фаренгейту.

Маккиннон медленно выпрямился и посмотрел в сторону носа. В свете дуговых ламп Красного Креста на палубе было сразу видно, что буря стихла, как и говорил Кёрран. На темно-синем небе сияли невероятно яркие, сверкающие звезды. Прикрывая рот и нос варежкой, Маккиннон повернулся в сторону ветра и посмотрел на корму.

Поначалу он ничего не увидел, так как от жгучего ветра на глаза у него навернулись слезы. Он нырнул под защиту парусинового ветролома, вытащил защитные очки из кармана куртки, надел их прямо на капюшон, выпрямился и наконец смог увидеть, что происходит на корме.

Волны – погода пока что не настолько испортилась, и море не штормило – поднимались до двенадцати-пятнадцати футов. Звезды так же ярко сияли на небе, как и в противоположном направлении. Вскоре Маккиннон отыскал Полярную звезду. Она была по правому борту. Ветер больше не дул на север, и «Сан-Андреас», насколько он мог судить, придерживался курса между юго-западом и юго-юго-западом.

Маккиннон вернулся на мостик, закрыл дверь и обдумал положение. Можно было надеяться, что теперешний курс судна не представляет опасности. С другой стороны, нельзя было надеяться, что они и дальше будут придерживаться этого курса. Погода в облачном районе между Баренцевым и Норвежским морями была довольно переменчивой. Он, например, не ожидал – и никто не говорил ему об этом, – что ночью небо здесь может быть таким ясным. В то же время кто мог гарантировать, что так и будет продолжаться, а ветер не сменит своего направления на северное? Маккиннон спустился на нижнюю палубу, выбрал из запасов для команды кучу теплой одежды и направился в сторону госпиталя. Преодолевая опасно скользкую верхнюю палубу и держась за леер, он вдруг остро и болезненно ощутил, что погода уже начинает меняться, чего он не осознавал всего несколько минут назад на палубе правого борта. Колючие как иголки льдинки вонзились в его не защищенную одеждой кожу. Это был недобрый знак.

В госпитальной столовой он натолкнулся на Джонса и Макгигана, которые дружно заверили его, что никогда никто из них не бывал за границей. Маккиннон прошел в палату В, в дальнем конце которой сидела за своим столом Джанет Магнуссон, подперев подбородок руками и закрыв глаза.

– Ага! – воскликнул Маккиннон. – Спите на посту, сиделка Магнуссон.

Она в удивлении подняла взгляд и заморгала.

– Сплю? Конечно же нет, – оскорбленным тоном произнесла она, уставившись на одежду, которую он держал в руке. – Господи, что это? Превратились в старьевщика, Арчи? Нет-нет, ничего не говорите. Это для того бедняги. Мэгги там тоже находится. Она будет недовольна.

– Что касается вашей драгоценной Мэгги, я решил, что, если немного потревожить лейтенанта Ульбрихта, вреда не будет. По крайней мере, ни сестра Моррисон, ни лейтенант плакать не станут.

– Арчи! – Она вскочила на ноги. – На вашем лице кровь!

– Что касается меня и лейтенанта, то это должно доставить удовольствие вашей подруге. – Он стер кровь с лица. – Наверху несладко.

– Арчи…

Она неуверенно посмотрела на него с тревогой в уставших глазах.

– Все нормально, Джанет.

Маккиннон коснулся ее плеча и прошел в палату А. Сестра Моррисон и лейтенант Ульбрихт бодрствовали. Оба пили чай: сестра – за своим столом, а Ульбрихт – сидя в постели. Этот ясноглазый германский летчик, по словам доктора Сингха, на удивление быстро выздоравливал. Джемисон, растянувшийся на своей постели, даже не сняв одежды, приоткрыл один глаз, когда Маккиннон проходил мимо:

– Доброе утро, боцман. Ведь уже утро, не так ли?

– Шесть тридцать, сэр.

– О боже! Это же самый настоящий эгоизм… Проспать целых семь часов. Как обстоят дела?

– Ночь наверху прошла спокойно. А здесь?

– Наверное. Никто меня не беспокоил. – Он посмотрел на узел с одеждой в руке Маккиннона, а затем на Ульбрихта. – А звезды есть?

– Да, сэр. По крайней мере, сейчас. Боюсь, что это долго не продлится.

– Мистер Маккиннон! – Голос у сестры Моррисон был холодным, даже резким, как обычно, когда она обращалась к боцману. – Вы собираетесь вытащить этого беднягу из постели в такую ночь? В него несколько раз стреляли!

– Мне это известно, или, может быть, вы забыли, кто вытащил его из воды? – Боцман был от природы обходительным человеком, но это никогда не проявлялось в отношении сестры Моррисон. – Значит, он уже бедняга… Все-таки это лучше, чем быть мерзким нацистским убийцей. А что вы подразумевали под словами «в такую ночь»?

– Конечно погоду.

Она сжала руки в кулаки. Джемисон делал вид, что изучает потолок.

– Что вы знаете о погоде? Вы же всю ночь не выходили отсюда. Если бы вы выходили, мне это сразу же стало бы известно. – Маккиннон повернулся к ней спиной и посмотрел на Ульбрихта. – Как вы себя чувствуете, лейтенант?

– Разве у меня есть выбор? – улыбнулся Ульбрихт. – Чувствую себя довольно неплохо. Но даже если бы это было не так, я все равно бы пошел. Не будьте так суровы с нашей палатной сестрой, боцман, даже ваша героиня с лампой в Крыму[41] находила подход к трудным пациентам; просто сестра упустила из виду мой естественный эгоизм. Я ведь тоже нахожусь на этом судне.

Он с трудом поднялся с постели и с помощью Маккиннона и Джемисона стал натягивать одежду поверх пижамы. Сестра Моррисон наблюдала за всем происходящим с молчаливым неодобрением, которое вылилось в постукивание кончиками пальцев по столу.

– Думаю, – наконец произнесла она, – что следует позвать доктора Сингха.

Маккиннон медленно повернулся и окинул ее взглядом. Когда он заговорил, голос его был таким же бесстрастным, как и его лицо:

– То, что вы думаете, сестра, не имеет значения. Я предлагаю вам побеспокоить капитана Боуэна и спросить у него, имеет ли ваше мнение какое-либо значение.

– Капитан находится под действием сильного успокоительного. Когда он придет в себя, я сообщу ему о вашей наглости.

– Наглости? – Маккиннон посмотрел на нее с полным безразличием. – Я думаю, он предпочтет наглость тупости – тупости человека, пытающего подвергнуть опасности не только «Сан-Андреас», но и всех, кто находится на его борту. Жаль, что на этом корабле нет наручников.

Сестра Моррисон гневно сверкнула на него глазами и хотела было ответить, но тут в палату вошел доктор Синклер. Взъерошенный и полусонный, он с удивлением уставился на зрелище, которое разворачивалось перед ним.

– Доктор Синклер! Слава богу, что вы пришли! – Она торопливо начала объяснять ему ситуацию: – Вот эти… эти люди собираются то ли определять путь по звездам, то ли заниматься навигацией или чем-то еще, и, несмотря на все мои протесты, они насильственно тащат на мостик или не знаю куда тяжелобольного человека…

– Я вижу, что происходит, – спокойно ответил Синклер. – Но если лейтенанта действительно насильственно тащат, то он не слишком сопротивляется, как вы считаете? И при самом богатом воображении вряд ли можно назвать его тяжелобольным. Но вашу тревогу, сестра, я понимаю. Он должен быть под постоянным медицинским наблюдением.

– Вот! Спасибо вам, доктор. – Сестра Моррисон чуть-чуть не дотянула до улыбки. – Итак, больному придется вернуться в постель.

– Ну, это не обязательно. Пальто с капюшоном, пара теплых башмаков и сумка с инструментами – и я готов пойти с ними. Таким образом, лейтенант будет под постоянным медицинским наблюдением.

Было чуть позднее десяти часов утра, когда снег пошел вновь. Маккиннон провел в капитанской каюте еще пятнадцать минут и ушел только тогда, когда заметил, что у лейтенанта слипаются глаза. Затем он переговорил по очереди с Нейсби, Паттерсоном и Джемисоном, который опять руководил работами по укреплению надстройки. Все трое согласились, что Ульбрихт почти наверняка прав в своих предположениях, но толку от этого никакого. Когда Маккиннон вернулся на мостик, шел густой снег.

Он осторожно попытался открыть боковую дверь, но сила ветра была такова, что ее вырвало у него из рук. Снег шел под углом, чуть ли не параллельно палубе. Что-то разглядеть сквозь него было невозможно, но, повернувшись к нему спиной, в сторону носа, боцман смог увидеть, как меняется характер волн. При первых проблесках рассвета уже было видно, что это не ровные ряды, а вспенивающиеся, вздымающиеся вверх стены, которые, достигнув определенной высоты, рушились, превращаясь в бесформенную массу. Палуба под его ногами задрожала. Холод стал невыносимым. Даже при своей значительной массе и силе Маккиннон лишь с большим трудом закрыл за собой дверь, возвращаясь на мостик.

Он перекидывался отрывочными фразами с Трентом, стоявшим за штурвалом, когда раздался телефонный звонок. Звонила сестра Моррисон. Она сказала, что готова идти к лейтенанту Ульбрихту.

– Я бы не советовал вам этого делать, сестра. Наверху сейчас очень неприятно.

– Должна напомнить, что вы мне обещали, – произнесла она голосом истинной медсестры.

– Я это помню. Вот только погодные условия несколько изменились.

– Ну, право, мистер Маккиннон…

– Иду, иду. Пеняйте на себя.

Когда он проходил через палату В, Джанет Магнуссон посмотрела на него с неодобрением:

– Госпиталь – не место для снеговиков.

– Да я просто мимо проходил. Выполняю миссию милосердия. Так, по крайней мере, считает ваша упрямая подружка.

Выражение ее лица не изменилось.

– Значит, идете к лейтенанту Ульбрихту?

– К кому же еще? Я его только что видел, и он показался мне вполне здоровым. Она явно чокнулась.

– Вся беда в том, Арчи Маккиннон, что вы не способны на возвышенные чувства. И не только когда дело касается больных, но и во всех других отношениях. Сестру же вы считаете чокнутой только потому, что она рассказывает о вас разные вещи.

– Обо мне? Да она же не знает меня!

– Это уж точно, Арчи. – Джанет сладко улыбнулась. – Зато капитан Боуэн знает.

Маккиннон хотел было сказать, что негоже капитанам болтать с сиделками, но не нашел подходящих слов и молча прошел в палату А. Сестра Моррисон, тепло одетая, ожидала его прихода. Рядом с нею на столике стоял небольшой медицинский саквояж. Маккиннон кивнул ей:

– Не могли бы вы снять очки, сестра?

– Зачем?

– У него замашки Лотарио[43], – почти с прежней жизнерадостностью заметил Кеннет. – Он, наверное, думает, что без очков вы будете выглядеть лучше.

– Это неподходящее утро даже для полярных медведей, мистер Кеннет, а уж тем более для Лотарио. Если дама не снимет очки, за нее эту работу выполнит ветер.

– Как там с ветром, боцман? – вмешался в разговор капитан Боуэн.

– Одиннадцать баллов, сэр. Снежная буря. Восемь ниже нуля[44]. Девятьсот девяносто девять миллибар.

– Волна поднялась?

Даже в госпитале чувствовались содрогания судна.

– Да, сэр. Немного.

– Проблемы есть?

– Кроме присутствующей здесь сестры, жаждущей совершить самоубийство, никаких проблем.

«До тех пор, – подумал при этом Маккиннон, – пока надстройка находится на своем месте».

Еще не растаяли сумерки, когда немецкая подводная лодка в потрепанной камуфляжной окраске, включавшей в себя все оттенки серого цвета, внезапно возникла посреди снежного шквала всего в полумиле от «Сан-Андреаса». Она на полной скорости неслась по поверхности моря. У боевой рубки было несколько человек: трое стояли в полный рост, а трое склонились над палубной пушкой, представляя собою, по всей видимости, боевой расчет. Лодка появилась по правому борту, так что «Сан-Андреас» оказался между нею и постепенно светлеющим в южном направлении небом. Маккиннон по телефону передал в машинное отделение приказ переключить работу двигателей на полную мощность, немного подал штурвал на левый борт и стал незаметно приближаться к подводной лодке.

На мостике, кроме него и Нейсби, никого не было. По существу, они единственные остались в надстройке, потому что минут десять назад Маккиннон приказал всем, даже гневно протестующему лейтенанту Ульбрихту, спуститься в госпиталь. Нейсби ему был необходим по двум причинам. В отличие от него самого, Нейсби был прекрасным сигнальщиком по азбуке Морзе и уже держал сигнальную лампу в руке. Что еще более важно, Маккиннон был убежден, и не без основания, что вскоре мостик подвергнется обстрелу и ему понадобится опытный рулевой на тот случай, если он сам выйдет из строя.

– Держись вне поля их зрения, Джордж, – сказал Маккиннон. – Но не спускай с них глаз. Они вот-вот начнут нам сигналить.

– Они наверняка тебя видят, – сказал Нейсби.

– Возможно, они видят мою голову и плечи, видят, как я стою за штурвалом. А может, и не видят. Это не имеет значения. Главное, что, по их убеждению, я их не вижу. Не забывай, что они находятся в том секторе, где еще темно, и у них нет оснований считать, что мы ждем неприятностей. Кроме того, штурман должен не спускать глаз с компаса и смотреть вперед. С какой стати я буду крутить головой по сторонам?

Он почувствовал, как надстройка стала трястись, когда Паттерсон увеличил обороты двигателя, еще немного подал на левый борт, взял в руку оловянную кружку и сделал вид, что пьет.

– Это ж закон природы, Джордж. Ничто так не расслабляет, как вид ничего не подозревающего невинного человека, пьющего свой утренний чай.

В течение минуты, длившейся чуть ли не вечность, ничего не происходило. Потом вдруг началась сильная вибрация надстройки, и Маккиннон понял, что «Сан-Андреас» идет на полной скорости. Теперь они находились по крайней мере на сто ярдов ближе к подводной лодке, чем когда впервые заметили ее, но капитан субмарины не подавал признаков, что заметил это. Если бы Маккиннон шел на прежней скорости и под таким острым углом к подводной лодке, это привело бы к тому, что они оказались бы у нее сразу за кормой, но увеличение скорости обеспечивало сохранение его позиции по отношению к подлодке. Капитан лодки, похоже, ничего не подозревал, да и никто в его положении не стал бы ждать неприятностей от беззащитного госпитального судна.

– Он нам сигналит, Джордж, – сказал Маккиннон.

– Вижу. «Остановитесь, – говорит он. – Стоп машины, или я потоплю вас». Что я должен отвечать, Арчи?

– Ничего. – Маккиннон еще на три градуса подал на левый борт, взял оловянную кружку и притворился, что пьет. – Не обращай на него внимания.

– «Не обращай внимания»! – с удрученным видом повторил Нейсби. – Ты же слышал, что он передал. Он намерен потопить нас.

– Он лжет. Он не стал бы преследовать нас так долго, если бы хотел отправить нас на дно. Мы нужны ему живыми. Не будет он нас и торпедировать, он просто не может этого сделать, если, конечно, не изобрели новых торпед, которые могут поворачивать под углом. Так каким еще образом он собирается остановить нас? С помощью той малюсенькой пушки, что стоит у него на носу? Она же совсем крошечная.

– Должен предупредить тебя, Арчи, что этот человек может рассердиться.

– А ему нечего сердиться. Мы вообще не видели его сигналов.

Нейсби опустил бинокль.

– Должен также предупредить тебя, что он готов воспользоваться той маленькой пушечкой.

– Конечно, он так и сделает. Классический предупредительный сигнал над носом корабля, чтобы привлечь внимание. Если бы он действительно хотел привлечь наше внимание, то выстрелил бы прямо в нос.

Два снаряда вошли в море всего в нескольких ярдах от носа «Сан-Андреаса»: первый беззвучно исчез в волнах, а второй взорвался при соприкосновении с поверхностью воды. Дальше игнорировать присутствие подводной лодки было нельзя.

– Покажись, Джордж, – сказал Маккиннон. – Попроси их прекратить стрельбу и спроси, чего они хотят.

Нейсби вышел на правый борт и передал послание. Ответ не замедлил себя ждать.

– Очень ограниченный тип, – сказал Нейсби. – Требует остановиться или угрожает потопить нас.

– Какой лаконизм! Передай ему, что мы – госпитальное судно.

– Ты думаешь, он слепой?

– Еще только наполовину рассвело, а наш правый борт находится в темноте. Пускай думает, что мы считаем, что он не видит наших крестов. Скажи ему, что мы – нейтральное судно. Упомяни Женевскую конвенцию. Может, в нем осталось что-то хорошее.

Нейсби передал послание, дождался ответа, затем с мрачным видом повернулся к Маккиннону:

– Ты не угадал. Ничего хорошего в нем не осталось.

– Это характерно для большинства капитанов немецких подводных лодок. Что он говорит на сей раз?

– Женевская конвенция неприменима в Норвежском море.

– Да, мало порядочности осталось в наши дни в северных широтах. Давай попытаемся сыграть на его патриотических чувствах. Передай, что у нас на борту имеются немецкие раненые.

Пока Нейсби передавал послание, Маккиннон связался с машинным отделением и приказал замедлить ход. Нейсби повернулся в дверях мостика и печально покачал головой:

– Его патриотизм сродни его порядочности. Заявляет, что, когда поднимется на борт корабля, посмотрит, что это за немецкие раненые. Обещает начать стрельбу через двадцать секунд.

– Передай: «Не стрелять. Останавливаемся. Следите за кильватером».

Нейсби передал послание, а затем сказал:

– Вот это он воспринял нормально. Уставился своей подзорной трубой на нашу корму. Знаешь, мне даже кажется, что он повернулся под углом к нам. Под незначительным, но повернулся.

– Думаю, ты прав. – Маккиннон крутанул штурвал, сделав еще небольшой поворот на правый борт. – Если он что-нибудь заметит, то подумает, что мы так делаем потому, что он наступает нам на пятки. Он все еще следит за нашим кильватером?

– Да.

– Турбулентность в кормовой части уже давно должна прекратиться. Это его успокоит.

– Он опустил подзорную трубу, – сказал Нейсби. – Новое послание. Заявляет, – переводил Нейсби, – что мы поступили очень разумно. Приказывает немедленно спустить трап.

– Понятно. Передай Фергюсону, чтобы немедленно начал спускать трап до высоты примерно восемь футов над водой. Затем прикажи Кёррану и Тренту опустить спасательную шлюпку до той же самой высоты.

Нейсби передал оба распоряжения, а затем спросил:

– Ты считаешь, что нам понадобится спасательная шлюпка?

– Честно говоря, понятия не имею. Но если она действительно понадобится, нам придется очень спешить.

Он связался с Паттерсоном, находившимся в машинном отделении:

– Это боцман. Как вам известно, мы немного сбавили ход, но это только на несколько мгновений. К нам приближается немецкая подводная лодка. Мы опускаем трап и спасательную шлюпку, трап – по распоряжению командира подводной лодки, а шлюпку – по моему приказу… Нет, спасательную шлюпку они не видят. Она по левому борту, который вне поля их зрения. Как только они подойдут вплотную к трапу, я прикажу дать полный ход. К вам просьба, сэр. Видимо, мне придется воспользоваться шлюпкой, и я был бы признателен, если бы вы разрешили мистеру Джемисону пойти со мной. С вашим пистолетом. – Он выслушал ответ сквозь треск в трубке, а затем сказал: – Еще две вещи, сэр. Мне необходим мистер Джемисон, потому что, кроме вас и Нейсби, я больше никому в команде не доверяю. Покажите ему, где находится предохранитель. Нет, сэр. Вы прекрасно понимаете, что не можете пойти вместо мистера Джемисона. Вы – командир, и вы не можете покидать «Сан-Андреас».

Маккиннон положил трубку, и Нейсби с укором сказал:

– Мог бы и меня попросить.

Маккиннон холодно посмотрел на него:

– А кто будет управлять этим чертовым судном, когда я уйду?

– Пожалуй, верно, – со вздохом произнес Нейсби. – Похоже, Арчи, они готовятся навестить нас целой группой. У их боевой рубки на три человека стало больше. Они вооружены автоматами, или пистолетами-пулеметами, или как там еще называются эти штуки. В любом случае чем-то мерзким.

– А на розы мы и не надеялись. Как там дела у Фергюсона? Если он сейчас же не спустит трап, у капитана подводной лодки возникнут подозрения. Еще хуже будет, если он начнет испытывать нетерпение.

– Я так не думаю. По крайней мере, пока что все нормально. Мне виден Фергюсон. Думаю, капитану подводной лодки тоже. У Фергюсона какие-то затруднения. Он чего-то там возится внизу с молотком. Наверное, обледенение на борту.

– А как дела со шлюпкой?

Нейсби перешел на другую сторону мостика, вышел на левый борт и через несколько секунд вернулся.

– Она внизу. На высоте восемь футов над водой, как ты и приказывал.

Он вышел на правый борт, внимательно рассмотрел в бинокль подводную лодку, потом глянул вниз, вдоль борта, и вернулся к Маккиннону.

– Чертовски смешно. На всех этих типах что-то вроде противогазов.

– Противогазы? Ты уверен?

– Конечно уверен. У них всех подковообразные спасательные жилеты, которые гофрированными трубками связаны с противогазами. Противогазы, правда, сейчас не надеты, болтаются спереди. Интересно, с каких пор немецкие подводники стали использовать отравляющие газы?

– А они и не используют. На кой черт нужны отравляющие газы в подводной лодке? – Маккиннон взял у Нейсби бинокль и быстро посмотрел на немецкую подводную лодку. – Эти спасательные жилеты, Джордж, называются «Tauchretter»[45]. В них есть специальные емкости для водорода и углекислого газа, и их единственное предназначение – помогать людям выбраться из тонущей подводной лодки.

– И никакого газа?

По голосу Нейсби чувствовалось, что он разочарован.

– И никакого газа.

– Но что-то непохоже, чтобы эта лодка тонула.

– Некоторые командиры подводных лодок заставляют свою команду носить эти жилеты все время, пока они находятся под водой. По-моему, довольно бессмысленно в этих водах. Здесь глубина не меньше двухсот метров, а может быть, и трехсот. Спастись на такой глубине нет никакой возможности, в жилете или без. Как идут дела у Фергюсона?

– Похоже, никак. Все еще копается с молотком. Хотя нет, минуточку, минуточку. Он отложил молоток и пытается освободить рычаг. Все в порядке, Арчи. Трап опускается.

– Ага!

Маккиннон отдал в машинное отделение приказ пустить машины на полный ход.

Прошло несколько секунд, и Нейсби сказал:

– Трап опустился наполовину. – Чуть погодя он бесстрастным голосом произнес: – Трап внизу, Арчи. Примерно на высоте восемь футов. Фергюсон закрепил его.

Маккиннон кивнул и полностью вывернул штурвал. Медленно, поначалу с трудом, но постепенно все увеличивая скорость, «Сан-Андреас» начал вращение.

– Джордж, ты хочешь, чтобы тебе снесло голову?

– Конечно нет.

Нейсби вошел внутрь, прикрыл за собою дверь и уставился в маленькое окошечко в двери. «Сан-Андреас» уже не бороздил спокойно морские воды, а стал крутиться по спирали. Вся надстройка угрожающе затряслась, когда двигатели заработали на полную мощность.

– Тебе не кажется, что лучше лечь?

– Минуточку, Арчи, минуточку. Смотри-ка, они что там, на лодке, спать собираются?

– У них что-то с глазами, это точно. Они их протирают, не веря тому, что видят.

Если не считать того, что протирания глаз на борту немецкой лодки не было, предположение Маккиннона было недалеко от истины. Реакция командира подводной лодки и его экипажа оказалась на удивление замедленной, хотя понятной при сложившихся обстоятельствах. Члены команды подводной лодки сделали вполне простительную и в то же время совершенно непростительную ошибку: они расслабились, потеряли бдительность и чувство опасности в тот самый момент, когда эти чувства более всего необходимы. Вид спускаемого в полном соответствии с их распоряжениями трапа, должно быть, убедил их в том, что «Сан-Андреас» и не думает сопротивляться и захват его – лишь простая формальность. Кроме того, во всей истории войн не было случая, чтобы госпитальное судно использовалось как средство нападения. Это было немыслимо. И потребовалось время, чтобы осознать происходящее.

«Сан-Андреас» повернулся так, что немецкая подводная лодка оказалась на сорок пять градусов от носовой части корабля по правому борту. Нейсби передвинулся от двери, выходящей на правый борт, к ближайшему окошечку впереди мостика.

– Они наводят свою маленькую пушечку, Арчи.

– Ну, значит, мы все вместе отправимся на дно.

– И целятся они не в мостик, а в кормовую часть. Не могу понять, что они собираются сделать… – Он осекся и крикнул: – О нет! Нет! Ложись! Ложись!

И он кинулся на пол, увлекая за собою Маккиннона. Не успели они приземлиться, как тысячи пуль, сопровождаемые стрекотом пулеметов, прошили носовую часть мостика. Все четыре окна мостика разлетелись вдребезги. Пулеметный обстрел длился всего несколько секунд. Едва он закончился, как пушечка на палубе подводной лодки быстро выстрелила три раза. Каждый выстрел вызывал содрогание «Сан-Андреаса», так как выпущенные снаряды разрывались где-то в кормовой части корпуса.

Маккиннон вскочил на ноги и взялся за штурвал.

– Если бы я здесь стоял, я бы уже давно был покойным Арчи Маккинноном. Благодарить тебя буду завтра. – Он посмотрел в окно перед собой. Оно было в отверстиях, трещинах, царапинах и разводах. – Джордж?

Но Нейсби и сам догадался, что надо делать. Схватив огнетушитель, он двумя ударами выбил все окно. Вытянув шею, осторожно посмотрел, что происходит внизу, увидел, что «Сан-Андреас» как стрела несется на нос немецкой подводной лодки, и только затем резко выпрямился, как человек, осознавший, что опасность позади.

– На боевой рубке – ни души, Арчи. Все ушли. Чертовски забавно, правда?

– Ничего забавного нет, – сухим тоном ответил боцман. Если он и был каким-то образом потрясен случайностью своего недавнего спасения, то даже виду не показывал. – Обычное дело, Джордж, – спуститься вниз и задраить за собой люк, когда готовишься к погружению. В нашем случае – к срочному погружению.

– Срочному погружению?

– А у капитана нет выбора. Он понимает, что своими огневыми средствами не в состоянии остановить нас, и не может воспользоваться торпедами. В настоящее время он продувает основной балласт. Видишь те пузырьки? Это вода, вытесняемая из балластного отсека под высоким давлением – около трех тысяч фунтов на каждый квадратный дюйм.

– Но… он оставил пушечный расчет на палубе.

– Действительно, оставил. Видимо, опять-таки не было выбора. Подводная лодка представляет бо́льшую ценность, нежели жизнь трех человек. Видишь те клапаны на правой стороне их жилетов? Это кислородные клапаны. Джордж, взгляни-ка, нет ли у нас там загорания на корме?

– Ты можешь воспользоваться телефоном.

Маккиннон показал на телефонный аппарат перед штурвалом, который пулеметными пулями был разбит вдребезги. Нейсби понимающе кивнул и проверил по очереди оба борта.

– Ничего. Ничего не видно. – Он посмотрел вперед, на немецкую подводную лодку, которая была на расстоянии всего лишь в сто ярдов. – Она опускается, Арчи. Палубу и на носу, и на корме уже заливает водой.

– Я вижу.

– И она поворачивает на правый борт.

– Это я тоже вижу. Жест отчаяния. Он надеется, что, если сможет развернуть свою подлодку и встать под острым углом к нам, тогда мы заденем его только по касательной. В этом случае он может спастись. Так я понимаю.

– Корпус уже погрузился. Неужели ему удастся?

– Он чересчур поздно начал погружение.

Маккиннон подал в машинное отделение сигнал «полный назад» и немного повернул штурвал влево. Пять секунд спустя, когда волны едва коснулись основания боевой рубки, «Сан-Андреас» нижней частью форштевня прорезал корпус подводной лодки в тридцати футах от боевой рубки. Судно вздрогнуло по всей длине, но внешний эффект от столкновения оказался на удивление незначительным. В течение нескольких секунд слышался скрежет стали, а затем наступила тишина.

– Дело сделано, – произнес Нейсби. – Подводная лодка, наверное, превратилась в груду металла. Если гребной винт заденет ее…

– Этого не произойдет. Они опустились глубоко и все еще продувают основной балласт. Будем надеяться, что мы сами не очень пострадали.

– Ты сказал, что у командира подводной лодки не было выбора. У нас тоже. Как ты думаешь, кто-нибудь из них спасется?

– Не знаю. Если кому-то удастся уцелеть, мы это довольно скоро узнаем. Я очень сомневаюсь, что у них вообще было время задраить водонепроницаемые двери. Если это им не удалось, значит лодка погружается на дно. Если кто-то из них решится спастись, им надо покинуть лодку до того, как она достигнет глубины семидесяти пяти метров, – мне еще не приходилось слышать, чтобы кому-то удалось уцелеть на большей глубине.

– Им придется воспользоваться боевой рубкой?

– Наверное. На носу есть спасательный люк. Правда, носовая часть лодки наверняка уже затоплена, и от нее мало толку. Возможно, у них есть спасательный люк в кормовой части. Этого я не знаю. Вероятно, боевая рубка – единственный возможный для них выход, если мы, конечно, не протаранили их.

– Мы ударили не у самой боевой рубки.

– А это еще ничего не значит. Давление примерно в десять тысяч тонн – ужасная сила. Люк боевой рубки могло просто заклинить. Сумели они его открыть или нет, неизвестно. Еще хуже, если этот люк у них распахнулся и сотни галлонов воды устремились внутрь, сметая все на ходу и сбивая всех с ног, – тогда они потеряли сознание в первые же секунды. Сейчас я выйду на палубу. Держи право руля и назад, пока не остановишься, затем развернись. Я спущу моторную шлюпку, когда ты полностью сбросишь ход.

– Какой смысл спускать лодку, если спасшихся не будет?

Маккиннон вывел его на корму по левому борту и показал на троих человек, качающихся в воде:

– Это пулеметный расчет. Насколько я могу видеть, они только в плащах и штормовках. Может быть, у каждого из них еще один-два свитера, но это погоды не делает. Если оставить их в воде минут на десять-пятнадцать, они погибнут от холода.

– Ну и пусть. Эти три негодяя выпустили по нам три снаряда. Какой-то из них мог разорваться внутри госпиталя.

– Знаю, Джордж, знаю, но должен тебе сказать, что о подобной ситуации упоминается в Женевской конвенции.

Маккиннон похлопал Джорджа по плечу и направился вниз.

У самого входа в госпиталь со стороны палубы его ждали несколько человек: Паттерсон, Джемисон, Кёрран, Трент, Маккриммон и Стефан.

– Насколько я понял, боцман, – произнес Паттерсон, – мы с кем-то столкнулись.

– Да, это так, сэр. С немецкой подводной лодкой.

– И?..

Маккиннон пальцем показал вниз:

– Надеюсь, мы не последуем туда же. Надо проверить прочность и водонепроницаемость всех перегородок в носовой части, сэр.

– Конечно, конечно. Я немедленно распоряжусь. – Он посмотрел на Маккриммона и Стефана, которые ушли, не говоря ни слова. – А дальше что, боцман?

– Нам нанесли три выстрела по кормовой части, сэр. Есть разрушения в госпитале?

– Есть. Все три выстрела попали в госпиталь. Один из них угодил в перегородку между палатами А и В. Кое-кого задело, но без смертельных исходов. Доктор Синклер ухаживает за пострадавшими.

– А почему не доктор Сингх?

– Он был в послеоперационной палате, где занимался двоими ранеными с «Аргоса». Дверь в эту палату заклинило, и мы никак не можем попасть туда.

– Там что, разорвался снаряд?

– Никто ничего толком не знает.

– Никто не… но ведь они рядом с палатой А. Там что, все оглохли?

– В том-то и дело. В результате первого выстрела, когда снаряд разорвался между палатами А и В, все моментально оглохли.

– Так, ясно. Послеоперационная палата пока подождет. Что случилось с третьим снарядом?

– Он не разорвался.

– Где он?

– В столовой. Потихоньку вращается на полу…

– Потихоньку вращается, – медленно повторил Маккиннон. – Это хорошо, если только он не коснется… – Он внезапно прервал свою мысль и, обращаясь к Кёррану, сказал: – В моторной шлюпке лежат два мотка бросательных концов. Не забудьте взять ножи.

Он вошел в столовую и появился оттуда секунд через двадцать с маленьким, совершенно невинным на вид снарядом в руках. Маккиннон бросил его за борт и, повернувшись к Джемисону, спросил:

– Револьвер при вас, сэр?

– Да. Но зачем тогда нужны бросательные концы, боцман?

– По той же самой причине, что и ваш револьвер, сэр. Чтобы отбить у тех, кто спасся, охоту сопротивляться. Спасшиеся с лодки вряд ли будут благодарны нам за то, что мы сделали с их судном и их товарищами.

– Но эти люди не вооружены. Они же подводники.

– Вы сами в это не верите, сэр. Многие офицеры вооружены пистолетами. Старшины тоже, насколько мне известно.

– Даже если они вооружены пистолетами, что они могут сделать?

– Взять нас в заложники – вот что они могут сделать. А если они смогут взять нас в заложники, они смогут захватить и весь корабль.

– Вы, похоже, никому не доверяете? – чуть ли не в восхищении произнес Джемисон.

– Доверяю, но не всем. Не люблю рисковать.

– И что это вы здесь делаете?

Маккиннон смотрел на очень бледную Джанет Магнуссон, которая лежала, свернувшись калачиком, на постели рядом со столом, за которым она обычно сидела.

– Как правило, утром в это время я отдыхаю. – Она попыталась добавить в свой тон язвительности, но ее сердце в этом не участвовало, и она лишь с трудом улыбнулась. – Благодаря вам, Арчи Маккиннон, я получила серьезное ранение.

– О боже! – Маккиннон присел к ней на постель и положил руку ей на плечо. – Я сожалею. Как…

– Только не сюда. – Она отстранила его руку. – Именно сюда я и ранена.

– Еще раз простите. – Он посмотрел на доктора Синклера. – Насколько серьезно ее ранение?

– У сиделки Магнуссон легкое ранение в правое плечо. Задело шрапнелью. – Синклер сперва показал на дыру с неровными краями в шпангоуте примерно на высоте шесть футов над уровнем палубы, а затем – на испещренную царапинами и выбоинами носовую часть палубы. – Видимо, основная часть шрапнели попала туда, но во время выстрела сиделка Магнуссон стояла, и ее задело взрывной волной. Она была отброшена на кровать, на которой сейчас лежит, – к счастью, тогда кровать пустовала, – и понадобилось всего десять минут, чтобы привести ее в себя. Шоковое состояние, вот и все.

– Ах, бездельница! – Маккиннон встал. – Я еще вернусь. Доктор, здесь есть еще пострадавшие?

– Двое. В дальнем конце палаты. Моряки с «Аргоса». Одного задело в грудь, другого – в ногу. Шрапнель отскочила рикошетом от потолка. Ранения поверхностные, даже не потребовались бинты – только вата и пластырь.

Маккиннон посмотрел на человека, лежавшего в постели напротив. Он метался и постоянно что-то бормотал.

– Обер-лейтенант Клауссен, командир немецкой подводной лодки. Как его состояние?

– Все время бредит, как видите. Вся беда в том, что я не знаю причин его состояния. Я склонен придерживаться вашего предположения, что ему пришлось подниматься с очень большой глубины. Если в этом причина, тогда я ничем не могу ему помочь. Очень сожалею.

– Не тратьте время на сожаления, сэр. Любой другой врач сказал бы то же самое. Я не знаю ни одного человека, которому удалось бы выжить, поднявшись с глубины более семидесяти пяти метров. Если Клауссен выживет, значит ему просто повезло. И никакой литературы по этой болезни быть не может.

– Арчи!

Маккиннон обернулся: Джанет Магнуссон приподнялась на локте.

– Вы же сказали, что отдыхаете?

– Я встаю. Что вы собираетесь делать с этой кувалдой и зубилом, которые держите в руках?

– Попытаюсь открыть дверь, которую заклинило.

– Понятно. – Она несколько мгновений молчала, прикусив нижнюю губу. – Послеоперационную палату?

– Да.

– Там доктор Сингх и два человека с «Аргоса»: один с многочисленными ожогами, а другой – с переломом таза. Они ведь, кажется, там?

– Так мне сказали.

– Почему же вы не идете к ним? – воскликнула она чуть ли не в ярости. – Почему вы стоите здесь, болтаете и ничего не делаете?

– Это несправедливо, сиделка Магнуссон, – укоризненно произнес Джемисон, сопровождавший Маккиннона и доктора Синклера. – Как это ничего не делает? Боцман делает намного больше, чем мы все, вместе взятые.

– Думаю, нет нужды торопиться, Джанет, – сказал Маккиннон. – В ту дверь колотят уже целых пятнадцать минут, а ответа никакого. Это может что-то значить, а может и ничего не значить. Дело в том, что не было смысла ломать ту дверь, не имея под рукой врача, и вот только сейчас доктор Синклер закончил свои дела в этой палате.

– Вы хотите сказать, Арчи, что тем, кто находится в послеоперационной, помощь врача уже не понадобится?

– Надеюсь, что я не прав, но боюсь, что так и есть.

Она тяжело опустилась на свою постель:

– Значит, я ничего не поняла. Простите меня.

– Извиняться не за что.

Маккиннон повернулся и прошел в палату А. Первым человеком, привлекшим его внимание, оказалась Маргарет Моррисон. Еще более бледная, чем Джанет Магнуссон, она сидела на стуле за своим столом, а сестра Мария осторожно перевязывала ей голову. Однако Маккиннон пошел не к ней, а в дальний правый конец палаты, где находились кровати лейтенанта Ульбрихта, Боуэна и Кеннета. Лейтенант сидел на постели, а Боуэн и Кеннет лежали пластом.

– Еще три жертвы, – сказал доктор Синклер. – Точнее, пострадавшие. В то время как взрывная волна в палате В прошла прямо, здесь она, похоже, несколько отклонилась…

Маккиннон посмотрел на Ульбрихта.

– Что с ним?

У Ульбрихта была перевязана шея.

– Ему повезло, – сказал Синклер. – Чертовски повезло. Кусочек шрапнели, острый как бритва, задел шею. Еще четверть дюйма вправо – и он бы перерезал сонную артерию. И тогда нам пришлось бы говорить о лейтенанте Ульбрихте как о покойнике.

Ульбрихт посмотрел на Маккиннона без особой теплоты:

– Я думал, вы послали нас сюда ради нашей собственной безопасности.

– Я тоже так думал. Я был убежден, что весь свой огонь они направят на мостик. Извиняться не буду, поскольку уверен, что все просчитал правильно. К сожалению, боевой расчет подводной лодки впал в панику. Я уверен, что Клауссен не давал распоряжения стрелять в корпус.

– Клауссен?

– Да, обер-лейтенант. Капитан. Он выжил, хотя находится в довольно плачевном состоянии.

– Сколько человек смогли спастись?

– Шестеро.

– А остальных вы отправили на дно?

– Да, я – виновная сторона, если вы это имеете в виду. Я не чувствую себя особо виноватым. Но я несу ответственность, да.

– Думаю, что это можно сказать о нас обоих. Несем ответственность, но невиновны.

Ульбрихт пожал плечами, видимо не расположенный продолжать разговор. Маккиннон подошел к постели капитана:

– Мне жаль слышать, что вы вновь пострадали, сэр.

– Не только я, но и Кеннет. Оба получили ранения в левое бедро. Доктор Синклер убеждает меня, что это только царапина, но мне что-то не верится. Я хочу сказать, что по ощущению на царапину не похоже. Ну что ж, Арчи, мой мальчик, вы все-таки сделали это. Я знал, что вы справитесь. Если бы не эти чертовы бинты, я бы пожал вам руку и поздравил. Вы можете быть довольны собой.

– Я вовсе не чувствую себя довольным, сэр. Если там есть выжившие и если им удалось найти герметичную каюту, то они дышат сейчас в ней остатками воздуха на дне Норвежского моря.

– Это, конечно, так. Но не упрекайте себя, Арчи. Либо они, либо мы. Неприятно, но вопрос стоит только так. – Боуэн быстро сменил тему разговора. – Мы, кажется, набираем скорость? Как я понимаю, носовая часть пострадала незначительно.

– Напротив, сэр. Там огромная дыра. Но большой кусок обшивки подводной лодки закрыл эту дыру. Будем надеяться, что он там застрял как следует.

– Нам остается только молиться, боцман. Иного выхода у нас нет. Вне зависимости от того, как вы сами себя чувствуете, каждый человек на борту этого корабля у вас в долгу.

– Я навещу вас позже, сэр. – Он повернулся, посмотрел на Маргарет Моррисон, а затем на доктора Синклера. – Ее сильно задело?

– Довольно сильно, но ничего опасного. Она как раз сидела на постели капитана Боуэна, когда раздался взрыв. Неприятное ранение в верхней части правой руки и незначительная царапина на лбу – сестра Мария только что закончила бинтовать.

– Ей предписан постельный режим?

– Да. Но как я ни настаивал, все напрасно. Больше я и пытаться не буду. Может быть, вы попытаетесь?

– Нет, благодарю покорно.

Маккиннон подошел к девушке, которая обратила на него укоризненный взгляд карих глаз, слегка затуманенных от боли:

– Это ваша вина, Арчи Маккиннон.

– То же сказала и Джанет, – вздохнул Маккиннон. – Невозможно всем угодить. Я очень, очень сожалею.

– И поделом вам. Причем не только за это. Физическая боль, чтоб вы знали, ничто по сравнению с болью душевной. Вы обманули меня. Наш горячо уважаемый боцман на самом деле является тем, в чем обвинял меня, – вруном.

– О господи! Многострадальный боцман вновь предстал перед судом. И что же я сделал не так на этот раз?

– Кроме всего прочего, вы заставили меня почувствовать себя полной дурой.

– Что-о? Ничего подобного я не делал.

– Нет, делали. Помните, на мостике вы сказали – шутя, конечно, – что вы только и можете, что дать по подводной лодке залп черствым хлебом и гнилой картошкой. В общем, что-то вроде этого.

– А-а.

– Вот именно! Помните ту эмоциональную сцену на мостике – эмоциональную с моей стороны, когда я говорила, что меня тошнит от дурацких разговоров, когда я умоляла вас сражаться и сражаться с ними? Вы же это помните?

– Да, кажется, помню.

– Кажется! Вы уже тогда решили, что будете сражаться с ними, разве не так?

– Допустим.

– Допустим! – передразнила она его. – Вы уже тогда приняли решение протаранить эту лодку.

– Да.

– Так почему вы не сказали мне, Арчи?

– Потому что вы могли случайно проболтаться кому-нибудь, а тот человек – Невидимке, который сделал бы все возможное, чтобы об этом стало известно капитану подводной лодки, и тогда, уверяю вас, лодка встала бы в такое положение, что у нас не было бы возможности ее протаранить. Вы могли даже проболтаться самому Невидимке, совершенно не зная об этом.

Маргарет не пыталась скрыть боль в глазах.

– Значит, вы мне не доверяете. А утверждали обратное.

– Я вам всецело доверяю, как уже говорил.

– Тогда почему…

– Причин много. Тогда вы были сестрой Моррисон. Я не знал, что есть еще Маргарет Моррисон. Теперь мне это известно.

– А! – Она сжала губы, затем улыбнулась, явно успокоившись. – Теперь все ясно.

Маккиннон оставил ее, присоединился к ожидавшим его доктору Синклеру и Джемисону, и они втроем прошли к послеоперационной палате. Джемисон нес электродрель, молоток и несколько деревянных колышков.

– Вы видели входное отверстие от снаряда, когда осматривали носовую часть? – спросил Джемисон.

– Да, видел. Оно примерно на дюйм или два выше ватерлинии. Через него могла попасть вода, но не обязательно. Трудно сказать.

– На какую высоту?

– Дюймов на восемнадцать. Это можно только предполагать.

Джемисон включил дрель. Сверхпрочное сверло без особого труда вошло в стальную дверь.

– Что произойдет, если там вода? – поинтересовался Синклер.

– Вставьте один из деревянных колышков и повторите попытку чуть выше.

– Прямо насквозь, – сказал Джемисон и немного отошел. – Чисто.

Маккиннон дважды ударил кувалдой по стальной ручке. Ручка даже не шевельнулась. Когда он ударил в третий раз, она затряслась и упала на пол.

– Вот черт, – сказал Маккиннон. – Но выяснить, что произошло, мы все равно обязаны.

Джемисон пожал плечами:

– Выхода нет. Осталась только сварка.

– Да, пожалуй.

Джемисон ушел и минуты через две вернулся со сварочной горелкой. Его сопровождал Маккриммон, тащивший газовый баллон, а также лампу на длинном шнуре. Джемисон включил горелку и начал делать полукруг в том месте, где была ручка. Маккриммон вставил вилку в розетку, и лампа с жестяным абажуром ярко загорелась.

– Мы можем только предполагать, где дверь заклинило, – раздался глухой голос Джемисона из-под защитной маски для сварочных работ.

– Если мы ошибемся, то будем разрезать вокруг петель. Думаю, однако, нам не придется этого делать. Главное, что дверь не прогнулась. Обычно заклинивает в районе замка или защелки.

Когда Джемисон наконец выпрямился, помещение было заполнено едким дымом. Он пару раз ударил по замку кулаком, но потом прекратил свои усилия.

– Я уверен, что сделал дыру насквозь, но эта чертова дверь и не думает падать.

– Щеколда еще стоит в своем гнезде.

Маккиннон осторожно ударил кувалдой по двери, и полукруглый кусок металла упал внутрь. Он вновь ударил по двери, на сей раз сильнее, и она чуть-чуть подалась. Со следующим ударом она открылась на дюйм. Боцман отложил в сторону кувалду и стал толкать дверь, пока она наконец не открылась с протестующим скрипом. Он взял у Маккриммона лампу и вошел внутрь.

На полу была вода, немного, всего дюйма два. Шпангоуты и головная часть палубы в результате взрыва сильно пострадали от шрапнели. Входное отверстие от снаряда находилось во внешнем шпангоуте, примерно в футе над палубой, и представляло собой дыру с неровными краями.

Двое матросов с «Аргоса» лежали в своих постелях, а доктор Сингх, склонив голову на грудь, сидел в небольшом кресле. Казалось, что все трое совершенно не пострадали. Боцман поднес лампу к лицу доктора Сингха. Что сделала шрапнель с его телом, было неясно, но лица она не затронула. Единственными признаками ранения были тоненькие ручейки крови из его носа и ушей. Маккиннон передал лампу доктору Синклеру, который склонился над своим мертвым коллегой.

– О боже! Доктор Сингх. – Он несколько секунд осматривал тело, а потом выпрямился. – И надо же такому случиться с чудесным врачом, с таким врачом, как доктор Сингх!

– Как я понимаю, доктор, вы и не ожидали чего-то другого?

– Нет, не ожидал. Должно было произойти либо это, либо что-то вроде этого. – Доктор Синклер быстро проверил раненых, лежавших на своих постелях, покачал головой и отвернулся. – Все равно такое спокойно воспринимать нельзя.

Было очевидно, что он имел в виду доктора Сингха.

– Согласен, – произнес Маккиннон, кивая. – Не хочу казаться бессердечным, доктор, но что поделаешь, если слова звучат именно так. Вам больше не нужны эти люди? Я говорю, конечно, не о вскрытии.

– О господи! Нет, не нужны. Смерть наступила практически мгновенно. Контузия. Если это может служить каким-то утешением, они умерли, даже не сознавая этого. – Он помолчал. – Просмотрите их одежду, боцман. Может, там остались какие-нибудь документы.

– Вы имеете в виду фамилии, даты рождения и тому подобное?

– Да. Мне придется выписывать свидетельства о смерти.

– Я прослежу за этим.

– Благодарю вас, боцман. – Синклер попытался улыбнуться, но это ему не удалось. – Как всегда, самую грязную работу я оставляю вам.

С этими словами он вышел из палаты, радуясь, что может уйти. Боцман повернулся к Джемисону:

– Могу я на время позаимствовать у вас Маккриммона, сэр?

– Конечно.

– Маккриммон, отыщите Кёррана и Трента. Скажите им, что произошло. Кёрран знает, каких размеров необходимо брать парусину.

– А иглы и нить, боцман?

– Кёрран по специальности изготовитель парусов, так что предоставьте все ему. Можете также передать ему, что на этот раз здесь чистая работа.

– Чистая работа? – произнес Джемисон, когда Маккриммон вышел. – Это отвратительная работа. Почему-то именно вы, Маккиннон, всегда беретесь разгребать самую грязь. Честно говоря, я даже не представляю, как вы выдерживаете. Если происходит что-то ужасное или надо сделать что-то неприятное, вы всегда вызываетесь первым.

– На сей раз нет. Первым, сэр, придется быть вам. Надо сообщить о том, что произошло, капитану, а затем Паттерсону. Но самое худшее – хуже и не придумаешь, – кто-то должен сказать об этом медицинскому персоналу, а вот этого, откровенно говоря, мне бы совершенно не хотелось делать.

– Девушки… Господи, я как-то даже не подумал. Да, сообщать им об этом мне бы тоже не хотелось. Боцман, а не думаете ли вы, учитывая, что вы их хорошо знаете…

– Нет, не думаю, сэр, – слабо улыбнувшись, ответил Маккиннон. – Разумеется, как офицер, вы не станете посылать к подчиненным кого-нибудь другого, если вы сами в состоянии сделать это.

– К подчиненным! Ну, это уж чересчур! Очень хорошо. Надеюсь, больше не будет разговоров о том, что я якобы увиливаю от своих обязанностей, но с данного момента мое сочувствие к вам уменьшилось.

– Хорошо, сэр. И вот еще что: когда здесь будет чисто, пусть ваши люди заделают дыру в шпангоуте. Наверное, они уже навострились это делать.

– Конечно. Будем надеяться, что это последняя заплата.

Джемисон вышел, и Маккиннон рассеянным взглядом обвел помещение. Его внимание привлекла довольно большая деревянная коробка в углу, и то только потому, что от взрыва ее крышка немного отскочила. Не без труда боцман открыл крышку и несколько секунд пристально смотрел на содержимое коробки. Он закрыл крышку и кувалдой плотно забил ее на место. На крышке большими красными буквами было написано: «ОСТАНОВКА СЕРДЦА».

Прошло менее десяти минут после возвращения Маккиннона на мостик, как раздался телефонный звонок.

– Это Джемисон, – раздался голос в трубке. – Похоже, неприятности на этом чертовом судне продолжаются. Очередной несчастный случай.

– Несчастный случай?

– Причем преднамеренный. Пострадал ваш приятель – Лимасол.

Этим именем Маккиннон нарек радиооператора, которого он отыскал среди команды «Аргоса». Ему также удалось выяснить, что этот человек – греческий киприот, родом из Лимасола.

– Что произошло с моим приятелем Лимасолом?

– Его избили.

– Ясно, – спокойно произнес Маккиннон, который не был склонен к проявлению бурных чувств. – Кто его избил?

– Боцман, вы же прекрасно знаете ответ, так зачем задавать вопрос? Откуда, черт побери, мне знать, кто его ударил? Никому ничего не известно, кто что делает на борту «Сан-Андреаса». Старший помощник капитана оказался настоящим пророком, когда давал судну это имя – название места, где происходят всякие несчастья. Я могу только изложить факты – те, что мне известны. В тот момент, когда Лимасол уселся за передатчик, чтобы посмотреть, что с ним такое, дежурила сестра Мария. Спустя какое-то время Лимасол встал и знаками стал показывать, что ему нужны инструменты. Она отпустила его в машинное отделение в сопровождении Вейланда Дея. Я был там и дал ему все необходимые инструменты. Он также взял с собой мегомметр. Короче, он производил впечатление человека, который прекрасно знает, что делает. На обратной дороге, когда он проходил по коридору, ведущему в столовую, его ударили по голове чем-то тяжелым.

– А чем именно?

– Если вы немного подождете, я свяжу вас с палатой А, куда мы его положили. За ним присматривает доктор Синклер, он ответит на этот вопрос лучше, чем я.

После непродолжительного молчания в трубке раздался голос Синклера:

– Боцман? Вот вам, черт побери, и подтверждение существования Невидимки номер два – не то чтобы подтверждение было необходимо, но я не думал, что это произойдет так быстро. Этот тип времени даром не теряет. Опасный, непредсказуемый, действующий по своей собственной инициативе, мыслящий на одной и той же волне, что и мы с вами.

– В каком состоянии находится Лимасол?

– В довольно плачевном, если не сказать хуже. Ударили чем-то металлическим, вне всякого сомнения. Вполне возможно, что балкой. Думаю, нападающий имел твердое намерение убить его. С любым другим он наверняка добился бы успеха, но у Лимасола череп прочный, как у слона. Конечно, есть трещины. Мне придется сделать рентген его головы. Рутинная, довольно нудная работа, но совершенно необходимая. Мозг, похоже, не затронуло, но категорически утверждать этого нельзя. Я уверен только в следующем, мистер Маккиннон. Он выживет, но какое-то время будет нетрудоспособен. Сколько – сказать трудно.

– Это очень напоминает доктора Сингха, который в отношении лейтенанта Каннингэма постоянно говорил: ему станет лучше через два часа, через два дня, через две недели, через два месяца.

– Я могу сказать то же самое, потому что понятия не имею, когда ему станет лучше. Одно я знаю точно: даже если он быстро поправится, от него будет мало толку еще много дней, так что вы можете спокойно вычеркнуть его из своих планов, если таковые у вас имеются.

– Я сделаю поправку в своих планах, доктор.

– Вот так-то. Похоже, выбора у нас нет. Тут мистер Джемисон хочет еще что-то сказать.

– Наверное, это моя вина, боцман, – раздался в трубке голос Джемисона. – Если бы я немного подумал, этого бы не произошло.

– Откуда, черт побери, вы могли знать, что на Лимасола собираются напасть?

– Это верно, но я мог пойти с ним – не в качестве охраны, а просто чтобы посмотреть, что он будет делать, и приобрести таким образом кое-какие знания. Пусть совсем рудиментарные, совсем ничтожные, но это дало бы нам возможность освободиться от полной зависимости от одного-единственного человека.

– Тогда Невидимка наверняка шарахнул бы и вас. Нет смысла, сэр, искать виноватых. Непоправимое уже случилось, и хватит раздумывать о том, что могло бы быть. Если бы вы дали мне немного времени, я бы вам быстро доказал, что во всем виноват Маккиннон.

Маккиннон повесил трубку и передал содержание разговора Нейсби, который стоял за штурвалом, а также лейтенанту Ульбрихту, который еще ранее заявил, что чувствует себя очень хорошо и больше не считает нужным соблюдать постельный режим.

– Это уже начинает действовать на нервы, – сказал Ульбрихт. – Наш друг, похоже, неистощим на выдумки, быстро соображает и, по всему, человек решительный и деятельный. Мне вот сейчас пришла в голову мысль, что скорее именно этот Невидимка номер один, а не доктор Сингх. Если это так, нас ждут еще бо́льшие неприятности. В любом случае можно исключить команду «Аргоса»: никто из них не говорит по-английски, так что вряд ли им было известно об аптечке в палате А.

Маккиннон был мрачен.

– Тот факт, что ни один из них вроде бы не понимает ни слова по-английски – все они прекрасно делают непонимающий вид, когда к ним обращаешься на этом языке, – отнюдь не означает, что кто-то из них не говорит по-английски лучше меня. Нет, исключать команду «Аргоса» нельзя. И безусловно, нельзя исключить членов нашей собственной команды, а также тех девятерых, кого мы взяли на борт в Мурманске.

– Но откуда они могли узнать, что поврежденная аптечка из послеоперационной палаты переместилась в палату А? Только… дайте вспомнить… только семь человек знали об этом. Те семеро, что сидели за столом сегодня утром. Может, кто-то из нас проболтался?

– Этого быть не может, – категорически заявил Маккиннон.

– Никаких сомнений?

– Абсолютно.

– Вы так нам доверяете? – с улыбкой заметил Ульбрихт. – Или вы просто вынуждены кому-то доверять?

– Я доверяю вам всем, – немного усталым голосом произнес Маккиннон. – Дело в том, что не обязательно было кому-то проговариваться. Всем и так известно, что доктор Сингх и двое раненых матросов с «Аргоса» мертвы. – Он сделал едва заметный жест рукой. – В конце концов, через полчаса мы собираемся хоронить их. Всем известно, что они погибли от разрыва снаряда, угодившего в их палату. Нашему новому Невидимке должно быть известно, что в этой палате находился передатчик. Вполне возможно, он догадался, что в результате взрыва аптечка пострадала и открылось ее содержимое. На самом деле было не так. Просто мне чертовски повезло.

– Как вы объясните нападение на радиста?

– Очень просто, – с горечью ответил Маккиннон. – Невидимке не было необходимости знать, где находится радиопередатчик. Он вполне удовольствовался тем, что мы проявили определенный интерес к радио. Мистер Джемисон уверен, будто это он виноват в том, что на радиста напали. Совсем напрасно. Когда всем заправляет такой выдающийся ум, как Маккиннон, то его и следует винить. Это полностью моя вина. Когда я искал радиста, я отправился к команде «Аргоса», которая, как обычно, своей отдельной группой сидела в углу столовой. Там находились также раненые из Мурманска и члены нашей команды, но на таком почтительном расстоянии, что нашего разговора они слышать не могли. Впрочем, разговора как такового не было. Я несколько раз повторил слово «радио», достаточно тихо, чтобы не слышали посторонние, и этот парень из Лимасола посмотрел на меня. Затем я жестами показал передачу сигналов по системе Морзе, а потом покрутил ручку воображаемого электрогенератора. Этих манипуляций никто не видел, кроме членов команды «Аргоса». А затем я сделал идиотскую ошибку. Я приставил руку к уху, как будто слушаю что-то. К этому времени Лимасол все понял и поднялся. Но наш новый Невидимка тоже все понял. Только одно движение рукой – и до него все дошло. Он не только опасен, но и крайне умен. Весьма неприятная комбинация.

– Да, действительно, – согласился Ульбрихт. – Вы сделали все правильно, и я не вижу причин для самообвинений. Все-таки я верно сказал: это уже начинает действовать на нервы.

– Ты, случайно, не помнишь, – спросил Нейсби, – кто присутствовал в столовой, когда ты был там?

– Как же, помню. Все члены команды, которые были свободны от вахты. Дежурили тогда четверо: двое на палубе и двое, ты и Трент, в капитанской каюте, где вы не сводили глаз с секстанта и хронометра. В столовой также были свободные от дежурства механики из машинного отделения. Два кока и Марио. Кроме того, семеро из семнадцати больных, которых мы прихватили в Мурманске. Трое, которые якобы больны туберкулезом, трое страдающих от психических расстройств. И один обмороженный. Он так забинтован, что едва ходит, так что его не стоит принимать в расчет. Присутствовали также две сиделки, которых тоже можно не считать. Нет сомнения, лейтенант, вы правы: команда «Аргоса» вне всяких подозрений.

– Ну вы даете! – заметил Ульбрихт. – Буквально минуту назад вы делали оговорку в их адрес, что показалось мне весьма странным, так как во время нашего длинного разговора в капитанской каюте мы оба более или менее согласились, что команда «Аргоса» вне подозрений. Причем первоначально это предположение, если вы помните, исходило от вас.

– Помню. Вы же знаете: возможно, уже в следующую минуту я буду смотреться в зеркало и заявлять: «И вам я тоже не верю». Да, помню, я сделал это предположение, но тень сомнения, совсем малюсенькая, у меня все-таки оставалась. В то время я лишь подозревал, что на борту корабля есть еще один Невидимка, но полностью уверился в этом только полчаса назад. Трудно представить, что наш новый Невидимка не имеет никакого отношения к той пробоине в передней части балластного отсека, которая возникла, когда мы стояли борт о борт с тонущим корветом. Немыслимо – и для меня это решающий довод, – чтобы член команды «Аргоса» намеренно пошел на убийство человека, который является не только его коллегой, но и земляком.

– По крайней мере, это уже что-то, – сказал Нейсби. – И мы опять возвращаемся к нашей собственной команде, так?

– Да, к нашей команде – или же к шести калекам из Мурманска, которые якобы страдают физическими и умственными расстройствами.

Нейсби печально покачал головой:

– Арчи, это путешествие разрушит тебя как личность. Никогда бы не поверил, что ты будешь подозревать всех и каждого. Да ты даже себе до конца не доверяешь!

– Если подозрительность дает хотя бы какую-нибудь надежду на спасение, Джордж, то я буду оставаться таким. Помнишь, мы вынуждены были покинуть Галифакс в чрезвычайной спешке, в качестве грузового судна, который даже наполовину не успели переделать в госпитальное. А почему? Чтобы как можно быстрее добраться до Архангельска. Затем, после того небольшого происшествия с корветом, вдруг срочно понадобилось, чтобы мы направились в Мурманск. А почему?

– Потому что у нас был небольшой крен и пробоина в головной части судна.

– Погодные условия были тогда вполне нормальными. Мы могли добраться до Белого моря, пересечь его и без особых хлопот дойти до Архангельска. Но нет, приказ был таков: Мурманск или ничего. Вновь возникает вопрос: почему?

– Чтобы русские могли подложить взрывчатку в балластный отсек, – с улыбкой произнес Ульбрихт. – Я помню, как вы говорили: «Наши милые союзники».

– Я тоже помню. Как бы хотелось об этом не вспоминать! Мы все делаем ошибки, и я, безусловно, не исключение, но здесь я совершил одну из крупнейших своих ошибок. Русские не подкладывали взрывчатки, это сделали ваши люди.

– Немцы? Это невозможно!

– Лейтенант, если вы считаете, что в Мурманске и Архангельске нет немецких шпионов и агентов, значит вы живете в такой Стране чудес, какую Алисе и не представить.

– Это вполне возможно. А вот проникнуть в бригаду русских судоремонтников – невозможно.

– Разумеется, возможно, но в этом даже не было необходимости. Людей можно подкупить, и хотя утверждение, что каждый человек имеет свою цену, не совсем справедливо, некоторые люди действительно имеют свою цену.

– То есть вы намекаете на русского предателя?

– А почему бы и нет? У вас есть свои предатели, у нас – свои. В каждой стране есть предатели.

– Но зачем нам, немцам, ставить заряд на «Сан-Андреасе»?

– Понятия не имею. По этой же самой причине я не понимаю, почему немцы атаковали нас, выслеживали и преследовали, даже не пытаясь потопить. И это происходит с того самого момента, как мы обогнули мыс Нордкап. Я предполагаю, что тот самый немецкий агент или агенты подкупили кого-нибудь из раненых, которых мы взяли на борт в Мурманске. Больной с так называемым психическим расстройством, уставший и от войны, и от моря, – идеальный выбор на роль предателя. Я даже могу себе представить, что и плата была совсем невысока.

– Возражение, мистер Маккиннон. Решение убрать «Сан-Андреас» из конвоя было принято в самую последнюю минуту. За одну ночь человека к предательству не склонишь.

– Верно. В лучшем случае это крайне маловероятно. А что, если немцам уже за неделю-две стало известно, что мы получим предписание идти в Мурманск?

– Черт побери, каким же образом они могли узнать об этом?

– Не знаю. Точно так же понятия не имею, почему кому-то в Галифаксе уже задолго до всех этих событий было известно о том, что доктору Сингху понадобится передатчик.

– А вам не кажется странным, что русские, если они действительно не отвечают за пронос взрывчатки на борт судна, заставили «Сан-Андреас» идти в Мурманск только ради интересов ваших таинственных германских агентов?

– Они вовсе не мои, но вот что они таинственные – это верно. Ответ все тот же: я просто не знаю. По существу, я ничего ни о чем не знаю. – Маккиннон вздохнул. – Да, кстати, уже почти полдень, лейтенант. Я схожу за секстантом и хронометром.

– Смею ли я попросить разрешения у сестры сказать несколько слов капитану?

– Капитан – через две койки. – Маргарет Моррисон с подозрением уставилась на боцмана. – Очередная секретная консультация?

– Что-то в этом роде, правда личного характера.

– Уж не собираетесь ли вы протаранить еще одну подводную лодку?

– Хотел бы я никогда больше не видеть этих лодок! – с чувством произнес Маккиннон. – Героизм может привести только к ранней смерти и упокоению в водах. – Он кивнул в сторону постели, на которой метался в бреду обер-лейтенант Клауссен. – И так все время?

– Все время. И что-то бормочет не переставая.

– А смысл в его словах какой-нибудь есть?

– Никакого смысла. Абсолютно никакого.

Полчаса спустя Маккиннон нашел Маргарет Моррисон в небольшой комнате отдыха рядом со столовой. Она была бледной, серьезной и вполне собранной. Он уселся напротив нее:

– Как вы сейчас себя чувствуете?

– Немного тошнит. – Она едва заметно улыбнулась. – Доктор Синклер, кажется, чересчур встревожен моим состоянием. Я думаю, все будет нормально.

– Прекрасно. Конечно, не в том смысле, что подобная неприятность могла произойти с вами, а в том, что вам повезло. Поздравляю вас.

– Да, Джанет рассказала мне. Незачем пожимать плечами, Арчи. Значит, он мог это сделать, да? Перерезать мне горло?

– Да, мог сделать. И должен был это сделать.

– Арчи!

– Боже! Может быть, я не очень хорошо выразился, но ради своего спасения он должен был это сделать. Он же не мог оставить нить, которая потом приволокла бы его на виселицу!

– Я не понимаю, что вы имеете в виду, – со слабой улыбкой произнесла она. – И думаю, никто этого не поймет. Джанет говорит, что у вас ужасно неровный характер. Заявила, что у вас ко мне масса вопросов.

– Совсем не масса, а один-единственный, точнее, вариации одного и того же вопроса. Где вы были сегодня после того, как мы остановились?

– В столовой. Вон там. А прямо перед тем, как погас свет, я пошла сменить Айрин.

– Когда вы были в столовой, кто-нибудь интересовался состоянием больных в палате А?

– Конечно, – слегка удивилась девушка. – Меня часто спрашивают о пациентах. Это ведь вполне естественно.

– Я имею в виду, сегодня днем, ближе к вечеру.

– Да, я им ответила. Это же естественно, разве нет?

– А у вас не спрашивали, кто спит, а кто нет?

– Нет. Если подумать, им это было не нужно. Помню, я сказала им, что только капитан и старший помощник не спят. Это была своего рода шутка. – Она вдруг резко замолчала, прикусила губы и даже как-то сморщилась. – Понимаю. Это была вовсе не шутка. Видимо, это явилось причиной, почему меня насильственно отослали ко сну. Так, да?

– Боюсь, что да. И кто же задавал вопросы?

– Вейланд Дей.

– Ага, наш буфетчик, точнее, бывший буфетчик, а ныне – ваш преданный слуга и воздыхатель издалека.

– Не так уж издалека, как вам может показаться. Иногда это даже смущает. – Она улыбнулась и тут же вновь стала серьезной. – Вы лаете не на то дерево, Арчи. Он, может быть, немного надоедлив, но он всего лишь мальчик. Очень милый мальчик. Это немыслимо.

– Я не это дерево имею в виду. Согласен, немыслимо. Наш Вейланд никогда не примкнет к людям, мечтающим нанести вам вред. А кто еще присутствовал за столом? В пределах слышимости, я имею в виду.

– Откуда вы узнали, что еще кто-то был за моим столом?

– Маргарет Моррисон слишком умна, чтобы быть глупой.

– Однако задает глупые вопросы. Там была Мария…

– Сестра Мария?

Она кивнула.

– Она исключается. Кто еще?

– Стефан. Польский парнишка. Никак не могу научиться произносить его фамилию. Впрочем, все остальные тоже. Затем присутствовали Джонс и Макгиган, которые почти все время рядом с Вейландом Деем, наверное, потому, что это самые молодые члены команды. Два матроса по имени Кёрран и Фергюсон – я едва знаю их, потому что они редко попадаются мне на глаза. И кажется, двое из тех больных, которых мы взяли на борт в Мурманске. Не помню их имен.

– Кажется?

– Нет, точно были. Я так выразилась просто из-за того, что не знаю их имен. Один из них болен туберкулезом, а у другого нервное расстройство.

– Вы бы смогли опознать их?

– Без особого труда. У обоих рыжие волосы.

– Все ясно. Механик Хартли и старший оператор-торпедист Симмонс. – Маккиннон открыл дверь и крикнул: – Вейланд!

Вейланд Дей тут же появился и с почтением произнес:

– Слушаю, сэр.

– Разыщите мистера Паттерсона и мистера Джемисона. И еще лейтенанта Ульбрихта. Передайте им мои извинения и попросите прийти сюда.

– Да, сэр. Сей минут, сэр.

Маргарет Моррисон удивленно посмотрела на боцмана:

– Как вы узнали, что Вейланд поблизости?

– Вы когда-нибудь пытались убежать от своей тени в солнечный день? Я могу предсказывать события, причем без всякого ясновидения. Например, первым придет лейтенант Ульбрихт.

– Да будет вам. А это вам что-нибудь даст? Опять дурацкий вопрос. Конечно даст, иначе вы не стали бы посылать за другими.

– Вы правы. Могут возникнуть определенные трудности, но это мелочь. Как-нибудь утрясем. Ага, а вот и наш лейтенант Ульбрихт. Садитесь, лейтенант.

Ульбрихт сел рядом с Маргарет Моррисон. Маккиннон сделал вид, что рассматривает потолок.

– А вот этого делать не следует, – с досадой произнесла девушка.

Ульбрихт удивленно посмотрел на нее:

– Что вы хотите этим сказать, Маргарет?

– У боцмана довольно своеобразное чувство юмора.

– Не слушайте вы ее, – сказал Маккиннон. – Просто ей не нравится, когда я говорю правду.

Он огляделся по сторонам, приветствовал входящих Паттерсона и Джемисона, затем поднялся и решительно захлопнул дверь.

– Неужели все так серьезно? – спросил Паттерсон.

– Я не хочу, чтобы нас случайно подслушали, сэр.

Боцман быстро изложил содержание своих разговоров с Джанет Магнуссон и Маргарет Моррисон, а затем сказал:

– Один из этих девяти, слышавших, что говорила сестра Моррисон, узнал о том, что в палате А только капитан Боуэн и мистер Кеннет не спят, и решил воспользоваться этой информацией. Вы со мной согласны?

Никто не возразил.

– Мы можем исключить сестру Марию. Немыслимо представить ее в образе Невидимки.

– Действительно немыслимо, – в один голос произнесли Паттерсон и Джемисон.

– Стефан? Тоже нет. Он достаточно пробритански настроен и вряд ли забыл о том, что именно Королевский военно-морской флот спас ему жизнь в Северном море.

Маргарет Моррисон в удивлении посмотрела на боцмана:

– Я об этом не знала.

– И мы тоже не знали, сестра, хотя он работает в машинном отделении. Не знали, пока боцман не сказал нам об этом. Похоже, у него в каждой щели есть свои агенты, – удрученным голосом произнес Паттерсон.

– Вейланд Дей, Джонс и Макгиган. Тоже нет. Они едва вышли из пеленок, не видели жизни, еще не успели совершить тяжелых ошибок, чтобы на них могли обратить внимание и использовать в качестве шпионов младшего ранга. В итоге у нас остается четверо подозреваемых. Кёрран и Фергюсон тоже исключаются. Я знаю их. Они с удовольствием уклоняются от работы и любят распускать пакостные слухи. По своим запросам и по интеллектуальному уровню они просто непригодны для шпионской работы. Кроме того, все свое свободное время они проводят в плотницкой мастерской в носовой части судна и так редко выползают оттуда, что едва ли имеют понятие о том, что происходит в остальных частях корабля. И последнее: умом они не отличаются, но все же не настолько тупы, чтобы устраивать взрыв в балластном отсеке, прямо под плотницкой мастерской, где они ночуют. В итоге остаются Симмонс и Хартли, из больных, которых мы взяли на борт в Мурманске. Как вы считаете, мистер Паттерсон, может, стоит вызвать их сюда?

– Тут даже говорить не приходится, боцман. Да, дело становится интересным.

Маккиннон открыл дверь:

– Вейланд!

Вейланд Дей появился быстрее, чем в первый раз. Маккиннон отдал ему нужные распоряжения, а затем добавил:

– Чтобы они были здесь через пять минут. Со своими расчетными книжками.

Он захлопнул дверь и посмотрел на Маргарет Моррисон.

– Может, вам стоит уйти?

– Нет, не стоит. И потом, зачем мне уходить? Я – сторона заинтересованная и имею к этому делу не меньше отношения, чем вы. – Чисто автоматически она коснулась горла. – Даже больше, чем вы.

– Вам может не понравиться то, что вы увидите.

– Собираетесь прибегнуть к допросу в духе гестапо?

– Как с ними обращаться, решать будет мистер Паттерсон. Я только высказываю мнение, но мне кажется, что мистер Паттерсон не одобряет тисков для большого пальца, дыбы и тому подобных приспособлений, не входящих в стандартное оборудование машинного отделения.

Маргарет холодно посмотрела на него:

– Шутовство вам не к лицу.

– Иногда, похоже, наоборот.

– Хартли и Симмонс, – произнес Джемисон. – Они были в нашем списке подозреваемых. Ну, более или менее. Помните, боцман?

– Разрешите мне сказать, – вмешался Ульбрихт. – Возможно, вам это будет неприятно слышать, но я должен сказать. Я находился здесь с того момента, как погас свет, и до того, как он зажегся снова. Учитывая, что оба этих парня рыжеволосые, ошибки тут быть не может. За это время ни один из них даже не вставал со своего места.

– Та-ак, – протянула Маргарет с довольным видом. – Что-то не строится ваша версия, боцман.

– Печально, сестра, очень печально. Неужели вы действительно желаете доказать мне, что я не прав? У меня такое странное чувство, что еще до окончания нашего путешествия мне докажут, что я не прав. Правда, вы тут будете ни при чем. – Он покачал головой. – Действительно печально.

Сестра Моррисон умела быть упорной. Приняв строгий вид, она заметила:

– Вы же слышали, что сказал лейтенант: никто из этих парней во время отсутствия света не покидал своего места.

– Я был бы крайне удивлен, если бы они поступили иначе.

Маргарет Моррисон нахмурила брови и насторожилась. Маккиннон обратился к Ульбрихту:

– Лейтенант, мы имеем дело не с Невидимкой номер два, а с Невидимками номер два и три. Мы установили, что номером два был член нашей команды, который сделал пробоину в балластном пространстве, когда мы стояли рядом с тонущим корветом. Но ни один из членов команды, находящихся под подозрением, не слышал слов сестры Моррисон. Итак, перст указующий направлен на Хартли или Симмонса. Или на обоих. Это разумно. Но мы никак не можем связать их с происшествием в балластном отсеке, потому что, когда там произошел взрыв, они оба были, скорее всего, в Мурманске, в госпитале, где кого-то из них, а может и обоих, подкупили. Конечно, никто из них не поднимался со своего места во время нападения на сестру Моррисон. Иначе все было бы чересчур очевидно.

Ульбрихт похлопал себя по голове:

– Единственное, что для меня очевидно, так это то, что у лейтенанта Ульбрихта сегодня нелады с головой. Но если стукнуть меня как следует, то я сразу все пойму. Вы абсолютно правы, боцман. Это же очевидно. – Он посмотрел на Маргарет Моррисон. – Вы согласны?

Ее обычно бледное лицо окрасилось в нежно-розовый цвет.

– Думаю, да.

– Тут и думать нечего, – нетерпеливо сказал Маккиннон. – Просто информация прошла до того, как остановили двигатели. За сколько минут до этого момента Вейланд Дей интересовался у вас состоянием больных в палате А?

– Я не знаю, точнее, не уверена.

– Хватит, Маргарет. Неужели вы не видите, что это важно?

– Минут пятнадцать? – нерешительно произнесла она. – Или двадцать. Я правда не знаю.

– Конечно не знаете. Люди не смотрят на часы каждые пять минут. Но кто-то из этих двух типов выходил за этот отрезок времени из столовой?

– Да, – послышался тихий голос.

– Который из них?

– Я не знаю. Я действительно не знаю. Я говорю правду. Раньше я сказала, что с легкостью опознаю их…

– Успокойтесь, Маргарет. Все вам верят. Вы хотите, наверное, сказать, что всегда воспринимали их как единую пару, а не как отдельных людей. Оба они чрезвычайно похожи, оба рыжеволосые, и вы не знаете их имен.

Она благодарно улыбнулась ему, но ничего не сказала. В разговор вступил Паттерсон:

– Вы все верно поняли, боцман. Кроме всего прочего, я не вижу иных объяснений случившемуся. – Он почесал подбородок. – Я вот думаю относительно предстоящего допроса. Как мы будем его проводить?

– Я предлагаю сперва проверить их на честность, то есть выяснить, действительно ли они являются теми, кем себя называют. Хартли утверждает, что он механик. Значит, им займетесь вы. Симмонс говорит, что он старший оператор-торпедист. С ним поговорю я. – Маккиннон посмотрел на часы. – Через пять минут они будут здесь.

Время клонилось к полуночи, а «кондоров» все не было видно. За исключением двоих вахтенных в машинном отделении, Нейсби и Трента на мостике, лейтенанта Ульбрихта и Маккиннона в капитанской каюте, двух постов у входов в госпиталь, а также двух дежурных сиделок, все остальные спали, или делали вид, что спят, или должны были спать. Ветер, сменивший направление на северное, усилился до четырех баллов, и на море началось умеренное волнение, так что «Сан-Андреас» стало раскачивать, хотя он упорно продолжал идти на запад.

В капитанской каюте лейтенант Ульбрихт оторвался от изучаемой карты и посмотрел на часы:

– Без десяти минут полночь. Впрочем, точность времени не имеет значения. Будем менять курс на ходу. Предлагаю в последний раз бросить взгляд на звезды, а затем направиться на Шетландские острова.

Паттерсон закончил читать молитву – к этому времени он уже стал профессионалом в проведении погребальной службы, – доски накренились, и зашитые в саваны тела Кёррана и Фергюсона исчезли в ледяных водах Норвежского моря. Именно в это время шум машин в машинном отделении стал затихать, а «Сан-Андреас» – снижать скорость.

Почти вся команда находилась на палубе – покойники были приятными людьми, и их любили. На нижней палубе собрались коки, стюарды, медицинский персонал и три кочегара. Трент и Джонс были на мостике.

Первым сдвинулся с места Джемисон.

– Похоже, – сказал он, – мы совершили ошибку.

Он медленно удалился с видом человека, которому спешить пока некуда.

Паттерсон и Маккиннон шли еще медленнее.

– Интересно, что он имел в виду? – произнес Паттерсон. – В смысле, когда сказал, что мы совершили ошибку?

– Он еще мягко сказал, сэр. Он просто намекнул, что всезнающий боцман сделал очередной промах. Кто стоял на вахте внизу?

– Только Стефан. Ну, этот польский парнишка.

– Будем надеяться, что он не пойдет вслед за теми, кого мы спускали за борт сегодня.

Паттерсон остановился и схватил Маккиннона за руку:

– Что вы хотите этим сказать? И о каком промахе вы говорите?

– Все взаимосвязано, – печально отозвался Маккиннон. – Наверное, я устал. Может быть, просто поленился подумать. Сэр, вы, случайно, не обратили внимания, кто отсутствовал на похоронах?

Паттерсон несколько мгновений молча смотрел на него, а затем стал перечислять:

– Медицинский персонал. Персонал кухни. Стюарды. Люди на мостике. – Он схватил боцмана за руку. – И Маккриммон.

– Вот именно. А кто подал блестящую идею оставить Маккриммона на свободе?

– Видимо, наша тактика в отношении его не сработала. Вы не могли все предусмотреть. Вы ведь человек, а не бог. Этот Маккриммон – скользкий тип. Как вы считаете, мы сможем что-нибудь ему пришить?

– Уверен, что не сможем. Тем не менее, сэр, я прошу вашего разрешения посадить его под замок. – Маккиннон с мрачным видом покачал головой и горько добавил: – Что толку запирать дверь, когда лошадь убежала?

День был жаркий, на небе ни облачка. Харлоу сидел рядом с гоночной дорожкой, его длинные волосы развевались на свежем ветерке и падали на лицо, руки в крагах сжимали золотистый шлем так яростно, словно хотели его раздавить; при этом они заметно подрагивали, а самого Харлоу временами трясло, будто через него пропускали ток.

Его машина, из которой он вылетел и чудом остался цел и невредим, лежала перевернутая, лениво вращая колесами, возле своей собственной – надо же! – ремонтной зоны «Коронадо». Над двигателем, залитым пористыми холмиками пены из огнетушителей, еще курился дымок, но было ясно, что топливные баки уже не взорвутся – опасность миновала.

Алексис Даннет, первым подбежавший к Харлоу, увидел: тот смотрит совсем не на свою машину, его застывший взгляд уходит вдаль, где ярдах в двухстах по трассе уже умерший гонщик Изак Жету сгорал на погребальном костре, охватившем белым пламенем обломки его гоночной машины – машины «Формулы–1» для гонок Гран-при. Над этой раскаленной добела теперь уже грудой металла было на удивление мало дыма – возможно, интенсивно выделяли тепло колеса из сплава магния, – и, когда порыв ветра изредка раздвигал огненную завесу, был виден Жету, неестественно прямо сидевший в кабине, кажется единственной неповрежденной части машины, в остальном жутко, до неузнаваемости покореженной и исковерканной; вернее, Даннет знал, что это был Жету, но видел он почерневшую и обуглившуюся головешку – все, что осталось от человека.

Тысячи зрителей на трибунах и вдоль трассы стояли не шевелясь, не произнося ни звука; застывшие от ужаса и потрясенные, взирали они на горящую машину. Судьи яростно махали флажками, требуя прервать гонку, и неподалеку от ремонтной базы «Коронадо» остановились девять машин – участниц Гран-при, водители заглушили двигатели и вылезли из своих гоночных снарядов.

Затих гудевший над стадионом голос диктора, смолк вой сирены – скрипнув тормозами, на благоразумном расстоянии от машины Жету затормозила карета «скорой помощи», свет ее мигалки мгновенно растворился на фоне слепящей огненной белизны. Спасатели в алюминиево-асбестовых костюмах, кто-то управляя огнетушителями на гигантских колесах, кто-то с ломиками и топорами, отчаянно пытались, словно вопреки логике, приблизиться к машине и вытащить из нее тлеющий труп, но пламя, и не думавшее утихать, словно издевалось над ними, делало их отчаянные попытки тщетными. Столь же тщетными, сколь бессмысленным было присутствие «скорой помощи». В этом мире помочь Жету не мог уже никто и ничто.

Даннет перевел взгляд на сидевшего рядом человека в комбинезоне. Руки, сжимавшие золотистый шлем, беспрестанно дрожали, глаза все так же недвижно глядели на пламя, огненными простынями укрывшее машину Изака Жету, и это были глаза ослепшего орла. Даннет протянул руку и легонько встряхнул Харлоу за плечо, но тот не повернул головы. Не ранен ли он, спросил Даннет, ведь лицо и дрожащие руки Харлоу были в крови; вылетев из машины, он несколько раз кувыркнулся по земле, а его «коронадо» швырнуло к ремонтной зоне. Харлоу шевельнулся, взглянул на Даннета, сморгнул, как человек, медленно стряхивающий с себя ночной кошмар, и отрицательно покачал головой.

К ним подлетели два санитара с носилками, но Харлоу, несмотря на дрожь в ногах, поднялся сам и только махнул им – ничего не надо. Но от помощи Даннета – тот поддерживал его под руку – не отказался, и они медленно пошли к зоне «Коронадо»: Харлоу, с затуманенным взором, совершенно выбитый из колеи, и Даннет, высокий, поджарый, темноволосый, пробор посредине, тонкие, словно наведенные карандашом усики, очки без оправы – этакий городской бухгалтер, хотя из документов следовало, что он журналист.

У ремонтной базы с огнетушителем в руке их встретил Макалпин, пятидесятилетний хозяин и администратор команды автогонщиков «Коронадо». Тяжелая челюсть, массивные плечи, впечатляющая серебристо-черная грива волос, лицо, изборожденное глубокими морщинами. Его коричневатый габардиновый костюм был сейчас слегка заляпан. За ним Джейкобсон, старший механик, и его два рыжеволосых помощника, близнецы Рафферти, известные в мире автогонок как Бим и Бом, хлопотали у дымящейся «коронадо», а еще дальше двое мужчин в белых халатах оказывали помощь куда более серьезного порядка: на земле без сознания, но с карандашом и блокнотом в руках – в ее обязанности входило регистрировать время на каждом круге – лежала темноволосая Мэри Макалпин, двадцатилетняя дочь хозяина. Врачи скорой помощи склонились над ее левой ногой и взрезали ножницами словно налившуюся красным вином брючину, еще недавно ослепительно-белую. Макалпин взял Харлоу за руку и, загораживая собой дочь, увел его к маленькому навесу в конце ремонтной зоны. Макалпин был человеком исключительно деловым, компетентным и крепким, как и большинство миллионеров, но за жесткостью этой скрывалась истинная доброта, желание помочь ближнему, хотя едва ли кто-то набрался бы смелости сказать ему об этом.

У дальнего угла навеса стоял небольшой деревянный ящик, по сути дела переносной бар. Бо́льшая часть его содержимого перекочевала в холодильник, набитый маленькими бутылками с пивом и прохладительными напитками главным образом для механиков, потому что как не промочить горло, если работаешь под палящим солнцем? Тут же стояли две бутылки шампанского – если человек выиграл пять Гран-при подряд, резонно предположить, что удача улыбнется ему и в шестой раз. Харлоу открыл крышку ящика, не обращая внимания на холодильник, вытащил бутылку бренди и наполовину наполнил стакан; при этом горлышко бутылки отчаянно звякало о край емкости, на землю вылилось больше, чем попало внутрь. Двумя руками поднес стакан ко рту, и ее край выстукивал кастаньетную дробь о его зубы, сумбурную и беспорядочную. Что-то ему удалось влить в себя, остальная жидкость потекла мимо рта вниз, по окровавленному подбородку и окрасила белый гоночный комбинезон в тот же цвет, в какой окрасились брюки пострадавшей девушки. Харлоу невидяще поглядел на пустой стакан, опустился на скамью и снова потянулся за бутылкой.

С каменным лицом Макалпин взглянул на Даннета. За всю свою карьеру автогонщика Харлоу попал в три крупные аварии, последний раз, два года назад, он едва остался в живых; боль тогда была нестерпимой, его носилки загружали в санитарный самолет, чтобы отвезти в Лондон, но он заставил себя улыбаться, даже поднял кверху большой палец левой руки – правая была сломана в двух местах, – и она вовсе не дрожала, была как мраморная. Но больше Макалпина пугало другое: если не считать символического глотка шампанского в честь одержанной победы, Харлоу в жизни не прикасался к алкоголю.

Что ж, рано или поздно это случается с каждым из них, Макалпин считал так всегда. С самыми хладнокровными, мужественными и одаренными, а те, у кого с виду нервы – канаты и сами крепче кремня, оказываются порой совсем хрупкими. Если честно, за Макалпином водилась склонность к преувеличениям и, вообще-то говоря, было несколько – но все-таки несколько – выдающихся в прошлом участников Гран-при, которые прекратили выступать, оставаясь на вершине своей физической и психической формы; во всяком случае, их состояние могло опровергнуть теорию Макалпина. В то же время многим было известно, что есть гонщики высшего класса, начисто потерявшие себя, их психика и нервная система не выдержали перегрузок и от их прежнего «я» остались лишь пустые оболочки, что даже среди нынешних двадцати четырех участников Гран-при было четыре или пять, которые уже никогда не выиграют гонку, потому что не будут и пытаться, которые продолжают участвовать в гонках исключительно по инерции, чтобы сохранить когда-то выстроенный фасад, но за ним теперь нет ничего, тем более былого честолюбия. Однако есть вещи, которые в мире автогонок просто не приняты, – в частности, не принято исключать гонщика из числа участников Гран-при только потому, что у него сдали нервы.

И все же, глядя на трясущегося человека, сгорбившегося на скамье, приходилось делать печальный вывод: скорее всего, теория Макалпина верна. Если и был человек, который преодолел непреодолимое, прошел все мыслимые испытания на прочность, который, стоя на краю пропасти, никогда не отрекался от себя и никогда не признавал себя побежденным, этим человеком был Джонни Харлоу, «золотой» мальчик гонок Гран-при. Конечно же, он выдающийся гонщик своего времени и, как утверждалось все чаще, всех времен, ведь он без больших усилий выиграл чемпионат мира в прошлом году, да и в нынешнем, если рассуждать здраво, пальма первенства должна была достаться ему, хотя половина этапов Гран-при еще впереди… и вот стальная воля Харлоу, его нервы-канаты, судя по всему, безвозвратно утеряны. Макалпину и Даннету было ясно, что обуглившееся существо, когда-то бывшее Изаком Жету, будет преследовать Джонни Харлоу до конца жизни.

Тем, у кого есть глаза, признаки краха были заметны и раньше, а среди гонщиков и механиков таких глазастых хватало. Эти признаки стали проявляться после второго этапа в этом сезоне, который Харлоу легко и убедительно выиграл, понятия не имея о том, что его младший брат, подающий большие надежды гонщик, вылетел с трассы и на треть вогнал свою машину в основание сосны на скорости сто пятьдесят миль в час. Харлоу никогда не отличался чрезмерной общительностью, теперь же он все чаще уходил в себя, отмалчивался, а когда все-таки улыбался, это была пустая улыбка человека, которому в этой жизни улыбаться нечему. Обычно наиболее расчетливый среди гонщиков, наиболее безупречный и не идущий на неоправданный риск, он вдруг стал лихачом, которому море по колено и жизнь свою он не ставит ни в грош, при этом во время гонок по всей Европе он последовательно бил рекорды, преодолевал гоночные кольца все с большей и большей скоростью. Так он и продолжал завоевывать один Гран-при за другим, подвергая растущему риску и себя, и своих товарищей-конкурентов; он стал бесшабашным и очень опасным водителем, и другие гонщики, крепкие парни и видавшие виды профессионалы, просто начали его бояться: вместо того чтобы потягаться с ним на повороте, как оно обычно и бывало, почти все они теперь чуть сторонились и прижимали тормоз, когда видели в зеркале, что к ним приближается его бледно-зеленая «коронадо». Впрочем, такое случалось достаточно редко, потому что Харлоу взял на вооружение предельно простую формулу – он захватывал лидерство с самого начала и уже никому его не уступал.

Все чаще доносились разговоры о том, что его самоубийственная езда означает: он ведет борьбу не с соперниками, а с самим собой. Открывалась прискорбная истина: эту борьбу ему не выиграть никогда, принцип «пан или пропал» хоть однажды, да подведет, однажды удача от него отвернется. Так оно и произошло, и жертвой пал Изак Жету, а он, Джонни Харлоу, на глазах всего мира проиграл свой последний бой на трассах Гран-при Европы и Америки. Может, он еще и сядет за руль гоночной машины, снова помчится по трассе, но сейчас вид Харлоу говорил, что он сам, как никто другой, с ужасающей ясностью осознал: как боец он кончился.

Харлоу в третий раз неверными руками потянулся к горлышку бутылки. Она опустела уже на треть, но руки совсем не слушались его, и в рот попало лишь несколько капель. Макалпин хмуро посмотрел на Даннета, пожал массивными плечами, то ли отчаявшись, то ли смирившись, потом перевел взгляд вглубь ремонтной зоны. За его дочерью только что подъехала «скорая», и Макалпин поспешил туда, а Даннет, взяв губку и ведро воды, занялся лицом Харлоу. Джонни отнесся к этому с полнейшим равнодушием: каковы бы ни были его мысли – хотя не угадать их сейчас мог только полный идиот, – все свое внимание он, казалось, сосредоточил на бутылке мартеля и олицетворял собой человека, который жаждет как можно скорее утопить беду в алкоголе и предаться забвению.

Пожалуй, неудивительно, что и Харлоу, и Макалпин не обратили внимания на человека, стоявшего в сторонке, между тем по лицу его было ясно, что он с радостью помог бы Харлоу забыться навсегда. Это был Рори, сын Макалпина, курчавый темноволосый парень, обычно дружелюбный и даже обаятельный, но сейчас он был мрачнее тучи – немыслимое выражение лица для человека, многие годы и вплоть до недавних минут считавшего Харлоу своим идолом. Рори посмотрел на «скорую», где, окровавленная, лежала без сознания его сестра. Он еще раз повернулся к Харлоу, и в глазах его читалась ненависть, какой могут гореть только глаза шестнадцатилетнего.

Официальное расследование, проведенное почти немедленно, как и ожидалось, не указало на какого-то конкретного виновника. Конкретных виновников подобные комиссии не выявляли практически никогда, включая постыдное расследование не имевшей себе равных катастрофы, когда были убиты семьдесят три зрителя, и никого конкретно не обвинили, хотя всем и каждому известно, что один человек, и только он – теперь перебравшийся на тот свет – был причиной этой трагедии.

Итак, виновник не назван, хотя две или три тысячи зрителей на трибунах не колеблясь положили бы обвинение к ногам Джонни Харлоу. А еще более губительным для него было неопровержимое доказательство – телезапись аварии. Экран для проекции маленький и в пятнах, но изображение получилось достаточно резким, а звук – подлинным и реальным. Пленку, длившуюся двадцать секунд, комиссия прокрутила пять раз, съемка велась сзади телеобъективом с переменным фокусом. Три машины – участницы Гран-при подъезжали к зоне «Коронадо». Харлоу нагонял «феррари» старой модели, заявленный индивидуально, и шел он впереди по той простой причине, что отстал на целый круг. Еще быстрее Харлоу вдоль другого края дорожки мчался огненно-красный «феррари», за рулем которого сидел блестящий гонщик из Калифорнии Изак Жету. На прямой двенадцать цилиндров Жету имели заметное преимущество перед восьмью цилиндрами Харлоу, и было ясно, что Жету решился на обгон. Видимо, это намерение не укрылось и от Харлоу, потому что на его машине зажглись тормозные огни, он чуть сбросил скорость и приткнулся за идущей медленнее первой машиной, пропуская Жету.

Но вот внезапно, непостижимо тормозные огни Харлоу погасли, и его «коронадо» бешено вильнула в сторону, словно Харлоу решил, что сумеет обогнать переднюю машину прежде, чем Жету обгонит его. Если решение было именно таково, это было самое необъяснимое и безрассудное решение в его жизни, потому что машина Харлоу перекрыла путь Жету, который на прямой выжимал никак не меньше ста восьмидесяти миль в час и в предоставленную ему долю секунды не имел и тени возможности нажать на тормоза или как-то сманеврировать, чтобы уйти от столкновения.

Столкновение произошло – передним колесом Жету ударил сбоку в переднее колесо Харлоу. Для Харлоу последствия столкновения были весьма серьезными, его машина вышла из-под контроля и завертелась, но для Жету они оказались катастрофическими. Сквозь какофонию двигателей, гудевших на максимальных оборотах, сквозь визг заклинивших колес, протираемых о бетон, взрыв переднего колеса Жету прозвучал винтовочным выстрелом, и с этой секунды Жету был обречен. Его «феррари», начисто потерявший управление, превратился в бессмысленного механического монстра, охваченного жаждой самоуничтожения. Он зацепил боковой барьер безопасности, отскочил от него рикошетом и, уже изрыгая языки красного пламени и черного маслянистого дыма, во весь опор понесся поперек трассы к противоположному барьеру и врезался в него задом на скорости никак не меньше ста миль в час. Дико вращаясь, «феррари» скользил по трассе еще ярдов двести, дважды перевернулся и наконец застыл на исковерканных колесах, а Жету так и сидел в плену кабины, уже наверняка мертвый. Жаркие языки пламени из красных стали белыми.

В смерти Жету был виноват Харлоу, и обсуждать тут нечего, но Харлоу за семнадцать месяцев одержал в гонках Гран-при одиннадцать побед и считался лучшим гонщиком в мире, а лучшего гонщика в мире суду не предают. Такого просто не бывает. Трагическое событие объяснили актом высшей воли, вернее – ее эквивалентом в мире автогонок, и занавес стыдливо опустился, знаменуя конец трагедии.

Французы, даже когда они с виду расслабленны и неэмоциональны, не считают нужным скрывать чувства, а уж многочисленные болельщики, собравшиеся в тот день в Клермон-Ферране, люди весьма эмоциональные и экспансивные, в полной мере придерживались своих латинских норм поведения. Когда Харлоу, с опущенной головой, не прошел даже, а протащился вдоль дорожки к ремонтной базе «Коронадо» после окончания расследования, толпа заявила о себе во весь голос. Люди улюлюкали, свистели, топали ногами, просто кричали в ярости, по-галльски махали стиснутыми кулаками, и в этом было что-то пугающее. Сцена была не просто отвратительная, казалось, подай кто-нибудь сигнал – и толпа, полная жажды мщения, кинется на Джонни Харлоу; это не укрылось и от полицейских, они сомкнули свои ряды, чтобы в случае чего обеспечить Харлоу защиту. По лицам стражей порядка, однако, было ясно, что от своей миссии они не в восторге, да и отворачивались они от Харлоу, то есть разделяли чувства болельщиков.

В нескольких шагах позади Харлоу, между Даннетом и Макалпином шел еще один человек, явно бывший одного мнения с полицией и зрителями. На нем был такой же комбинезон, как и на Харлоу, гневно сверкая глазами, он вращал за ремешок свой гоночный шлем. Это – Николо Траккья, по сути дела, гонщик номер два в команде «Коронадо». Как всегда, вызывающе красив – темные курчавые волосы, сияющий и идеально ровный ряд зубов, который сгодился бы для рекламы самому знаменитому протезисту, загар, рядом с которым померкнет загар спасателя на водах. В эту минуту вид у Траккьи был не особенно счастливый – он вовсю хмурился. Его взгляд – почти легендарный – надолго оставался в памяти, в ком-то будил уважение, в ком-то поклонение, а в ком-то и просто страх, но никого не оставлял равнодушным. О ближних Траккья был невысокого мнения и считал, что большинство, в особенности большинство его коллег по Гран-при, – это задержавшиеся в развитии молокососы.

Круг его общения, разумеется, был ограничен. Траккья страдал еще и оттого, что прекрасно сознавал: гонщик он хоть и блестящий, но Харлоу чуть-чуть лучше. Сознавал он и другое: как ни старайся, как ни выкладывайся, а это «чуть-чуть» ему не преодолеть. Сейчас, разговаривая с Макалпином, он даже не пытался понизить голос, хотя в данных обстоятельствах это не имело никакого значения – толпа ревела так, что услышать его Харлоу все равно не мог. Впрочем, было ясно, что Траккья не стал бы понижать голос при любых условиях.

– Акт высшей воли! – с неподдельной горечью вскричал он. – С ума сойти! Вы слышали, какое объяснение дали эти кретины? Акт воли Господней?! Акт убийства – вот что это такое!

– Успокойся, малыш, успокойся. – Макалпин положил руку на плечо Траккьи, но тот сердито стряхнул ее. Макалпин вздохнул. – На худой конец – непредумышленное убийство. И даже это чересчур. Ты прекрасно знаешь, сколько гонщиков Гран-при погибло за прошлые четыре года, потому что их машины потеряли управление.

– Потеряли управление? – Траккья на миг лишился дара речи, что было ему совсем не свойственно, и поднял голову, безмолвно взывая к небесам. – Господи, Мак, мы же всё видели на экране! Пять раз! Он убрал ногу с тормоза и перегородил дорогу Жету. Акт воли Господней! Ну да, конечно. Это акт воли Господней, потому что он выиграл одиннадцать Гран-при за семнадцать месяцев, выиграл прошлогодний чемпионат и, похоже, выиграет и этот.

– Что ты хочешь сказать?

– Прекрасно знаете что. Снимите его с гонок, и заодно можно снимать всех нас. Ведь он же чемпион! Если уж он так ездит, чего ждать от остальных, да? Мы-то знаем, что это неправда, а зрители? Такой шум поднимут, только держись. Господь свидетель, уже полно боссов и начальников всех мастей, которые мечтают прикрыть гонки Гран-при во всем мире, а многие страны ищут благовидный предлог, чтобы улизнуть от своих обязательств перед чемпионатом. Вот он, предлог, лучше не придумаешь. Так что наши Джонни Харлоу нам нужны, верно, Мак? Даже если иногда они оставляют за собой трупы.

– Мне казалось, Никки, что он твой друг.

– Конечно, Мак. Он мой друг. Но моим другом был и Жету.

На это Макалпину ответить было нечего, Траккья, видимо, выговорился, смолк и снова стал хмуриться. Так в молчании и под защитой все растущего эскорта полицейских эти четверо дошли до ремонтной базы «Коронадо». Ни на кого не глядя, не произнося ни слова, Харлоу направился к маленькому навесу в дальнем конце зоны. Со своей стороны, никто – там были еще Джейкобсон и два его помощника – не попытался заговорить с ним или остановить его, никто не обменялся многозначительными взглядами: подчеркивать очевидное не требуется. Джейкобсон, вовсе не глядя на Харлоу, подошел к Макалпину. Старший механик – общепризнанный гений своего дела – человек худощавый, высокий и крепко сбитый. Лицо темное, с глубокими морщинами; казалось, он давно не улыбался, не собирался делать исключения из правила и сейчас.

Он спросил:

– Харлоу, конечно, оправдали?

– Конечно? Не понимаю.

– Это вам я должен растолковывать? Обвинить Харлоу – значит отбросить гонки на десять лет назад. Кто же такое позволит – слишком много миллионов вложено. Или не так, мистер Макалпин?

Макалпин задумчиво посмотрел на него, ничего не ответил, бросил короткий взгляд на все еще хмурого Траккью, отвернулся и пошел к разбитой и обгоревшей до пузырей «коронадо», которую уже поставили на четыре колеса. Он неспешно и как будто бы задумчиво оглядел машину, задержался у кабины, покрутил руль, не оказавший ни малейшего сопротивления, потом выпрямился.

– Да, – произнес он. – Дела.

Джейкобсон холодно посмотрел на него. Глаза его умели быть такими же пугающе-грозными, как хмурый взгляд Траккьи. Он сказал:

– Машину готовил я, мистер Макалпин.

Плечи Макалпина приподнялись и тут же опустились, он выдержал долгую паузу.

– Знаю, Джейкобсон, знаю. В своем деле вам нет равных. У вас огромный опыт, и вести пустые разговоры я не собираюсь. Сломаться может любая машина. Сколько времени понадобится?

– Хотите, чтобы я начал сейчас же?

– Да.

– Четыре часа. – Джейкобсон был немногословен, все-таки чувствовал себя уязвленным. – Максимум шесть.

Макалпин кивнул, взял Даннета под руку, чтобы уйти вместе с ним, потом остановился. Траккья и Рори стояли рядом, они говорили полушепотом и неразборчиво, но слов не требовалось – на их лицах читалась красноречивая враждебность, а смотрели они в сторону навеса, на Харлоу и его бутылку бренди. Макалпин вздохнул и вместе с Даннетом пошел к выходу.

– Джонни сейчас на друзей небогат, да?

– Не сейчас, а уже давно. Вот и еще один его несостоявшийся друг.

– О господи… – Похоже, вздохи становились неотъемлемой чертой Макалпина. – Боюсь, Нойбауэр собрался метать громы и молнии.

К ним с видом громовержца широким шагом приближался человек в небесно-голубом гоночном комбинезоне. Высокий блондин, Нойбауэр внешне очень походил на скандинава, хотя на самом деле был австрийцем. Гонщик номер один в команде «Кальяри» – слово «Кальяри» было яркой краской написано поперек груди его комбинезона, – он постоянно блистал на трассах Гран-при и стал признанным коронованным принцем этих гонок, его считали неизбежным преемником Харлоу. Как и Траккья, он был человеком холодным, малообщительным, терпеть не мог дураков и не скрывал этой своей неприязни. Как и у Траккьи, круг близких знакомых был ограничен очень маленькой группой; и никого не удивляло, что эти два индивидуалиста, яростно соперничавшие на трассе, за ее пределами – близкие друзья.

Нойбауэр, с холодно-голубыми сверкающими глазами и поджатыми губами, был явно не в себе, и настроение его не улучшилось, когда массивный торс Макалпина загородил ему дорогу. Нойбауэру пришлось остановиться: человек внушительных размеров, Макалпину он все же уступал. Сквозь стиснутые зубы он бросил:

– Дайте дорогу.

Макалпин посмотрел на него с легким удивлением:

– Что ты сказал?

– Извините, мистер Макалпин. Где этот мерзавец Харлоу?

– Не трогай его. Он нездоров.

– А Жету здоров? Не знаю, что за птица ваш Харлоу, кого он из себя возомнил, не знаю и знать не хочу. Но почему этому маньяку такое должно сходить с рук? Он же маньяк. Вы знаете это не хуже меня. Все знают. Только сегодня он меня два раза оттеснил, я тоже мог бы сгореть до смерти, как Жету. Предупреждаю вас, мистер Макалпин. Я созову заседание правления директоров Гран-при и добьюсь, чтобы с кольцевых гонок его сняли.

– Именно ты этого сделать не сможешь, Вилли. – Макалпин положил руку на плечо Нойбауэра. – Тебе обвинять Джонни никак нельзя. Если Харлоу снимут с гонок, кто будет следующим чемпионом?

Нойбауэр уставился на него. Пылу у него сразу поубавилось – настолько он был ошарашен. Когда он заговорил, голос его понизился до неуверенного шепота:

– Вы думаете, я ради этого, мистер Макалпин?

– Нет, Вилли. Не думаю. Просто подсказываю тебе, что так подумают очень многие.

Последовала долгая пауза, и гнев Нойбауэра начисто улетучился. Он спокойно произнес:

– Харлоу – убийца. И убьет кого-нибудь снова.

Он легонько снял со своего плеча руку Макалпина, повернулся и пошел к выходу. Даннет задумчиво и обеспокоенно смотрел ему вслед.

– Может, он и прав, Джеймс. Конечно, он выиграл четыре этапа подряд, но после того, как у Харлоу в испанском Гран-при погиб его брат… Ты же сам все знаешь.

– На его счету четыре Гран-при подряд, и ты пытаешься меня уверить, что у него сдали нервы?

– Не знаю, что у него сдало. Просто не знаю. Но я вижу одно: самый надежный кольцевик стал ездить так безрассудно и рискованно, так самоубийственно, если хочешь, что соперники просто начали его бояться. И они считают: пусть он будет хозяином дороги, лучше остаться в живых, чем препираться с ним из-за ярда трассы. Вот почему он выигрывает один этап за другим.

Макалпин окинул Даннета пристальным взглядом и обеспокоенно покачал головой. Макалпин сам был признанным экспертом, но мнение Даннета ценил очень высоко. Даннета отличала исключительная трезвость суждений, цепкость ума и находчивость. Журналист, и весьма компетентный, он начинал политическим обозревателем, но переключился на спорт, переключился по причине, против которой, кажется, нечего возразить: нет на земле темы более нудной и скучной, чем политика. Умение добираться до сути, отменные способности к наблюдению и анализу, сделавшие его заметной фигурой в парламентских кругах, он без труда и с большим успехом перенес в мир автогонок. Он был штатным корреспондентом центральной английской еженедельной газеты и двух автомобильных журналов, английского и американского, при этом постоянно публиковался на стороне и быстро завоевал репутацию одного из самых блестящих журналистов в мире, пишущих об автогонках. Добиться такого за два года было выдающимся достижением по любым меркам. Успех этот у многих его менее одаренных коллег вызывал зависть, неудовольствие, а то и открытую злобу.

Их мнение о нем ничуть не улучшилось в связи с тем, что он, как выражались, банным листом прилепился к команде «Коронадо». На этот счет не существовало никаких писаных и неписаных законов, потому что до сих пор среди независимых журналистов подобного прецедента не было. Но теперь собратья по перу дружно заявили – такого быть не должно. Его работа, недовольно утверждали они, – писать непредвзято и честно о всех машинах и всех гонщиках Гран-при, на что он резонно и не греша против истины отвечал, что именно это он и делает, но коллеги оставались при своем мнении. Им не давало покоя, разумеется, другое: информацию о команде «Коронадо», команде наиболее процветающей и самой яркой на общем фоне, он черпал изнутри, из первых рук. Действительно, число статей, написанных о команде, а в особенности о Харлоу, так сказать, вне трассы, было весьма внушительным. Не улучшила отношение к нему коллег и книга, которую Даннет написал в соавторстве с Харлоу.

– Боюсь, Алексис, ты прав, – сказал Макалпин. – То есть я знаю, что ты прав, но не хочу признаться в этом себе самому. Он всех повергает в ужас. И меня в том числе. А теперь еще это.

Они повернулись к навесу, возле которого на скамейке сидел Харлоу. Нимало не заботясь о том, смотрит на него кто-то или нет, он налил полстакана из быстро пустевшей бутылки бренди. Даже близорукий увидел бы, что руки его дрожат. Протестующий шум толпы уменьшился, хотя говорить приходилось на повышенных тонах, – тем не менее кастаньетный перестук стекла о стекло был слышен четко. Харлоу быстро отхлебнул из стакана, потом упер локти в колени и, не мигая, с неподвижным лицом уставился на свою покореженную машину.

– А ведь еще два месяца назад, – заметил Даннет, – он крепких напитков и в рот не брал. Что собираешься делать, Джеймс?

– Сейчас? – Макалпин слабо улыбнулся. – Собираюсь повидать Мэри. Надеюсь, меня к ней уже пустят.

Коротким, внешне бесстрастным взглядом он окинул ремонтную базу: Харлоу, снова поднявшего стакан, пригорюнившихся рыжеволосых близнецов Рафферти, Джейкобсона, Траккью и Рори, одинаково хмурых и глядящих в одном направлении, последний раз вздохнул и тяжело пошел прочь.

Насыщенные недели после этапа в Клермон-Ферране наслаивались одна на другую, но в поведении Джонни Харлоу особых перемен не замечалось. Всегда замкнутый, недоступный и одинокий, теперь он и вовсе никого к себе не подпускал. В свои лучшие дни, когда он был в блестящей форме, в зените славы, его отличали исключительное, железное самообладание и почти немыслимое спокойствие; тихая отстраненность и замкнутость характеризовали его и теперь, а его удивительные глаза – удивительные в смысле остроты зрения, а не внешней красоты – оставались, как всегда, ясными, спокойными и немигающими, а выражение лица с орлиным профилем – бесстрастным.

Если судить по рукам – недвижным, застывшим, – он пребывал в полном согласии с собой, но, вероятно, руки эти заставляли наблюдателя ошибаться, потому что в согласии с собой Харлоу не был и, скорее всего, не будет никогда. Ведь после дня, когда он убил Жету и искалечил Мэри, удача не просто перестала ему сопутствовать, она отвернулась от него – и этого не мог не понимать он сам, его многочисленные знакомые, поклонники и обожатели, – отвернулась решительно и бесповоротно.

Когда Харлоу возвратился в гостиницу, вестибюль, служивший одновременно и баром, был заполнен до предела, сесть было буквально некуда, с десяток человек толпились около стойки. Макалпин и Джейкобсон сидели за столом вместе с Даннетом. Мэри, Генри и Рори оставались на прежних местах. Едва Харлоу закрыл за собой дверь с улицы, раздался гонг, приглашающий на ужин, – в этой маленькой провинциальной гостинице был заведен строгий порядок: вы едите вместе со всеми либо не едите вообще. Для персонала гостиницы это было очень удобно, чего нельзя сказать о гостях.

Гости стали подниматься со своих мест, а Харлоу пересек вестибюль и направился к лестнице. Никто его не приветствовал, можно сказать, его приход вообще остался без внимания. Макалпин, Джейкобсон и Даннет и головы не повернули в его сторону. Рори метнул на него взгляд, полный нескрываемого презрения. Мельком взглянула на него и Мэри, прикусила губу и тут же отвела глаза. Два месяца назад Джонни Харлоу потребовалось бы минимум пять минут, чтобы преодолеть расстояние от входа до лестницы. В этот вечер он преодолел его за десять секунд. Если подобная встреча его и обескуражила, он это искусно скрыл. Лицо было непроницаемым, как у вырубленного из дерева индейца.

В номере он на скорую руку умылся, провел расческой по волосам, потом подошел к шкафу и достал с верхней полки бутылку виски, пошел в ванную, чуть-чуть отлил из бутылки, прополоскал содержимым рот, поморщился и выплюнул. Поставил стакан, почти нетронутый, на край раковины, бутылку отнес обратно в шкаф и спустился в столовую.

Он пришел последним. Человек посторонний удостоился бы большего внимания, чем он. Общество Харлоу перестало считаться престижным. Народу в столовой хватало, но свободные места имелись. В основном столики были сервированы на четверых, некоторые – на двоих. Лишь за тремя столиками для четверых сидело по трое. За столиками для двоих один сидел только Генри. Рот Харлоу дернулся в ехидной усмешке, столь короткой, что ее словно и не было, потом не колеблясь Харлоу прошел через зал и сел рядом с Генри.

– Не возражаете? – спросил он.

– Милости просим, мистер Харлоу.

Генри расточал дружелюбие во время всего ужина, многословно распространялся на самые разные, но незначительные темы, к которым Харлоу при всем желании мог проявить лишь минимальный интерес. Увы, особым интеллектом Господь Генри не наградил, и вскоре оказалось, что Харлоу стоит больших усилий выслушивать пошловато-примитивные сентенции Генри и отвечать впопад. К тому же вести беседу приходилось на расстоянии шести дюймов, а это само по себе было эстетической пыткой, потому что даже с расстояния в несколько ярдов Генри никак нельзя было назвать фотогеничным. Но Генри, видимо, считал, что их разговор должен носить интимно-доверительный оттенок, и в данных обстоятельствах Харлоу было трудно с ним не согласиться. Тишина в столовой напоминала кафедральную, и объяснялась она отнюдь не тем, что гостей кормят исключительной вкуснятиной; увы, в конкурсе кулинаров шансы австрийцев котировались бы очень низко. Харлоу, как и всем окружающим, было ясно, что сам факт его присутствия в зале оказывает почти гипнотическое воздействие на разговоры за столами. Поэтому Генри счел благоразумным снизить голос до кладбищенского шепота, не слышного за пределами их стола, что, в свою очередь, требовало физически близкого общения. Харлоу с облегчением вздохнул, когда ужин был съеден: ко всему прочему у Генри дурно пахло изо рта.

Харлоу поднялся одним из последних. Бесцельно проследовал в вестибюль, опять-таки забитый до предела. Там он остановился в явной нерешительности, праздно поглядывая по сторонам. Никто не обращал на него внимания. Взгляд его набрел на Мэри, Рори, потом наткнулся на Макалпина – в дальнем конце вестибюля тот вел какую-то обрывочную беседу с Генри.

– Ну что? – спросил Макалпин.

Лицо Генри выражало свойственное ему самодовольство.

– Пахло как от винной бочки, сэр.

Макалпин слабо улыбнулся:

– Если человек из Глазго, он в таких вещах разбирается. Что ж, прекрасно. Я должен перед вами извиниться, Генри.

Генри примирительно наклонил голову:

– Принимается, мистер Макалпин.

Харлоу отвернулся от этой пары. Он не слышал ни слова из сказанного, но нимало не огорчился. Внезапно, как человек, принявший какое-то решение, он направился к выходу. Увидев это, Мэри огляделась – не наблюдает ли кто за ней, – взяла палки и, прихрамывая, пошла за ним. В свою очередь Рори, выждав десять секунд после ухода сестры, с праздным видом вышел на улицу.

Через пять минут Харлоу открыл дверь кафе и сел за пустой столик, откуда просматривался вход. К нему приблизилась хорошенькая официантка и, широко распахнув глаза, одарила его очаровательной вопросительной улыбкой. Европейские юноши и девушки, как правило, узнавали Джонни Харлоу в лицо.

Харлоу улыбнулся в ответ:

– Тоник и воду, пожалуйста.

Глаза девушки распахнулись еще шире.

– Простите, сэр?

– Тоник и воду.

Официантка, чье высокое мнение о чемпионах мира по автогонкам явно пошатнулось, принесла заказ. Он не спеша тянул напиток, поглядывая на вход, потом нахмурился: в кафе, явно встревоженная, вошла Мэри. Она сразу увидела Харлоу, прохромала к его столику и села рядом.

– Привет, Джонни, – сказала она неуверенно.

– Признаться, я ждал, что придет кто-то другой.

– Что?

– Кто-то другой.

– Не понимаю. Кого ты…

– Не важно. – Харлоу говорил резко, чеканя слова. – Кто прислал тебя шпионить за мной?

– Шпионить за тобой? Шпионить за тобой? – Она уставилась на него, не в удивлении даже, а просто не в силах постичь смысл сказанного. – Как тебя прикажешь понимать?

Харлоу и бровью не повел:

– Разве ты не знаешь, что означает слово «шпионить»?

– Ой, Джонни! – В больших карих глазах вспыхнула обида, она же звучала и в голосе. – Ты же знаешь, я никогда не стала бы за тобой шпионить.

Харлоу смягчился, но лишь отчасти.

– Тогда почему ты здесь?

– Тебе разве не приятно просто видеть меня?

– Это не ответ. Как ты сюда попала?

– Я… просто шла мимо и…

– Увидела меня и зашла. – Он резко оттолкнул стул и поднялся. – Подожди.

Харлоу подошел к входной двери, глянул сквозь нее, открыл и сделал шаг на улицу. Он несколько секунд смотрел направо – он пришел с этой стороны, потом оглядел другую часть улицы. Но интересующий его человек стоял в дверях на противоположной стороне. Стоял, замерев в углублении. Не подав виду, что заметил его, Харлоу вернулся в кафе и сел за свой столик.

– У тебя не глаза, а рентгеновские лучи, – сказал он. – Стекло-то замерзло, а ты меня сквозь него разглядела.

– Ну хорошо, Джонни. – Голос у нее был усталый. – Я шла за тобой. Просто у меня душа не на месте. Я жутко беспокоюсь.

– Все мы время от времени беспокоимся. Ты бы видела меня на трассе. – Он смолк, потом без видимой связи спросил: – А Рори был в вестибюле, когда ты уходила?

Она от удивления заморгала:

– Да. Был. Я его видела. Перед самым уходом.

– А он тебя?

– Занятный вопрос.

– Я вообще парень занятный. Это тебе на автодроме любой скажет. Так он мог видеть, как ты уходила?

– Ну, мог, наверное. А в чем дело, при чем тут Рори?

– Слишком молод он еще, чтобы в такое время шляться по улицам чужих городов, да и простуду можно подхватить. А то, не ровен час, еще и ограбят. – Харлоу смолк, задумавшись. – Всякое может случиться.

– Ой, перестань, Джонни! Перестань! Знаю, он тебя возненавидел, слова тебе не говорит, после того… после того…

– Как я тебя искалечил.

– Ой, господи! – Она искренне огорчилась. – Он мой брат, Джонни, но все-таки не я. Ну хочешь, я с ним… ну, пусть себе злится, ты-то можешь не обращать на это внимания? Ты же самый добрый человек в мире, Джонни Харлоу…

– Доброта нынче не в цене, Мэри.

– А ты все равно добрый. Я знаю. Неужели ты не можешь простить его? С твоим-то великодушием? Ведь он еще совсем мальчишка. А ты – мужчина. Тебе ли его опасаться? Что он тебе может сделать?

– Видела бы ты, что устраивали во Вьетнаме девятилетние дети, когда в руках у них были винтовки.

Она отодвинулась вместе со стулом. В глазах стояли слезы, но по возможности ровным голосом она сказала:

– Прости, пожалуйста. Зря я тебя побеспокоила. До свидания, Джонни.

Он мягко накрыл ее кисть ладонью, она не стала отдергивать руку, просто сидела и ждала с немым отчаянием в глазах.

– Не уходи, – попросил он. – Я просто хотел кое в чем убедиться.

– Что?

– Самое смешное, что сейчас это уже не важно. Давай забудем о Рори. Поговорим о тебе. – Он подозвал официантку. – Повторите, пожалуйста.

Официантка выполнила заказ, и Мэри посмотрела на содержимое стакана:

– Что это? Джин? Водка?

– Тоник с водой.

– Ой, Джонни!

– Что ты все «Ой, Джонни» да «Ой, Джонни»! – Трудно было определить, раздражен он или просто притворяется. – Ну ладно. Ты говоришь, у тебя душа не на месте – хотя это и так ясно любому, мне тем более. Хочешь, назову причины твоего беспокойства? Их пять: Рори, ты сама, твой отец, мать и я. – Она хотела что-то сказать, но он жестом остановил ее. – Насчет Рори и его ненависти ко мне можешь забыть. Через месяц он будет вспоминать это как дурной сон. Теперь ты сама: тебя беспокоят наши, скажем так, взаимоотношения, не отрицай, что есть, то есть. Они наладятся, но на это нужно время. Остаются родители, ну и твой покорный слуга. Я более или менее прав?

– Я уже и забыла, когда ты со мной вот так разговаривал.

– Значит, я более или менее прав?

Она молча кивнула.

– Твой отец. Да, вид у него сейчас не самый цветущий, он заметно похудел. Причина – он тоже беспокоится, о твоей маме и обо мне, именно в таком порядке.

– Моя мама, – прошептала она. – Откуда тебе о ней что-то известно? Про нее не знает никто, кроме папы и меня.

– Подозреваю, про нее знает и Алексис Даннет, ведь твой отец с ним сдружился, но утверждать не буду. А мне мистер Макалпин все рассказал сам, месяца два назад. Раньше он мне доверял, до того как стал чураться.

– Ну зачем так, Джонни?

– Это уже лучше, чем «Ой, Джонни». Надеюсь, он доверяет мне и сейчас. Только не говори ему о том, что я тебе сейчас сказал, – я обещал держать это в тайне. Даешь слово?

– Даю.

– Последние два месяца твой отец был не очень общителен. Его можно понять. Я не считал себя вправе приставать к нему с расспросами. С тех пор как твоя мама выехала из вашей марсельской квартиры три месяца назад, от нее так ничего и нет – никаких сообщений, звонков, писем?

– Ничего, абсолютно ничего. – Будь она из тех, кто заламывает пальцы, сейчас для этого был бы самый подходящий момент. – Ведь раньше, если она не с нами, она звонила каждый день, минимум раз в неделю писала, а сейчас…

– Отец испробовал все средства?

– Ведь папа – миллионер. Неужели ты думаешь, что он не испробовал все?

– Да, конечно. Итак, у тебя душа не на месте. Чем я могу помочь?

Мэри легонько побарабанила пальцами по столу. Глаза наполнились слезами. Она сказала:

– Сделай так, чтобы вторая причина его беспокойства отпала сама собой.

– Ты имеешь в виду меня?

Мэри кивнула.

Для гонщиков Гран-при, как и для бывших туристов, гостиница – это лишь место, где можно поспать, поесть, передохнуть на пути к следующей безликой перевалочной базе. Но вновь отстроенный отель «Чессни» на окраине Монцы вполне можно было считать исключением из этого правила. Блестяще спроектированный и отстроенный, блестяще вписанный в ландшафт, в просторных, наполненных воздухом комнатах – безукоризненная мебель, шикарные ванные, роскошные балконы, изысканная пища и предупредительная прислуга, – пожалуй, этот караван-сарай был раем для миллионеров.

Но нет, еще не был, а только собирался им стать. Отелю «Чессни» еще предстояло обзавестись клиентурой, славным именем, репутацией и, надо надеяться, традициями, но, чтобы воплотить эти планы в жизнь, покорить эти желанные горизонты, требуется реклама, шикарным отелям она нужна так же, как и лоткам, с которых продают пирожки с сосисками. Нет другого вида спорта, за которым весь мир следит так пристально, как за автогонками, и вот администрация нового отеля сочла благоразумным принять у себя ведущие команды гонщиков и разместить их в этом дворце за смехотворно низкую плату на все время итальянского Гран-при. Приглашение приняли почти все команды, нимало не интересуясь философской и психологической подоплекой, мотивами гостиничной администрации; их волновало лишь одно: отель «Чессни» был бесконечно шикарнее и чуточку дешевле нескольких австрийских отелей, из которых они благополучно выехали всего двенадцать дней назад. На следующий год их, скорее всего, не пустят ночевать сюда даже в подсобное помещение, даже вповалку – но это на следующий год.

Стоял конец августа, и было тепло, но не настолько, чтобы пользоваться кондиционером. Однако кондиционеры в вестибюле гостиницы «Чессни» работали на полную мощь, и температура в этом благоустроенном раю была явно ниже нормы. Здравый смысл подсказывал, что искусственное кондиционирование воздуха сейчас излишне, но соображения престижа и статуса диктовали другое. Престиж для администрации был в данном случае превыше всего, и кондиционеры продолжали работать. Когда надо будет укрыться от палящего солнца, места лучше «Чессни» не найти.

Макалпин и Даннет сидели рядом, но были почти скрыты друг от друга массивных форм гигантскими креслами с бархатной обивкой, в которых они даже не сидели, а полулежали. Их занимали более серьезные проблемы, нежели перепад температур в ту или иную сторону. Изредка они перебрасывались вялыми репликами. Казалось, ничто на свете не может их по-настоящему растормошить. Даннет пошевелился:

– Наш странник до сих пор в пути.

– У него есть оправдание, – возразил Макалпин. – Надеюсь, по крайней мере, что он нас не надувает. На его добросовестность до сих пор никто не жаловался. Он сказал, что хочет проехать еще несколько кругов, отрегулировать подвеску и переключение передач на новой машине.

Даннет был мрачен.

– А нельзя было отдать эту машину Траккье?

– Ни в коем случае, Алексис, и ты это прекрасно знаешь. Всемогущий закон протокола. Джонни пока что гонщик номер один не только в команде «Коронадо», но и во всем мире. Наши дорогие спонсоры, без которых нам не обойтись – обойтись-то можно, но выкладывать такие денежки я не готов, – народ уж больно чувствительный. Я имею в виду – к общественному мнению. Почему они малюют названия своих чертовых товаров на наших машинах? Потому что рассчитывают, что зрители сразу кинутся их покупать. Так что гонки для них, за редким исключением, никакая не благотворительность, а возможность разрекламировать свой товар. И как можно шире. Их рынок на девяносто девять и девять десятых лежит за пределами мира автогонок, и они могут ни черта не знать о том, что происходит в пределах этого мира. Важно, во что они верят. А верят они в то, что Харлоу как был, так и остается первым номером. Вот он и получает самую лучшую и самую новую машину. Если ее дать не ему, зрители разуверятся в Харлоу, в «Коронадо» и в тех, кто разрисовывает наши машины своей рекламой, и еще неизвестно, в чем они разочаруются сначала.

– Ну что ж… Может, дни чудес еще не миновали. Во всяком случае, за последние двенадцать дней никто не слышал и не видел, чтобы он пил. А вдруг он готовит всем нам сюрприз? До начала итальянского Гран-при всего два дня.

– Тогда почему два часа назад у него в номере ты нашел две бутылки виски?

– Может, он хочет проверить себя на стойкость? Впрочем, ты едва ли в это поверишь.

– А ты?

– Если честно, Джеймс, то нет. – Даннет снова погрузился в мрачное раздумье, потом спросил: – От твоих агентов с юга ничего нет, Джеймс?

– Ничего. Боюсь, Алексис, я уже потерял надежду. Четыре с половиной месяца прошло, как Мари исчезла. Это слишком долго, очень долго. О несчастном случае давно стало бы известно. Если бы она ушла к другому, слухи тоже просочились бы. Похищение, выкуп – смешно говорить, естественно, я давно бы об этом узнал. А она исчезла, и все. Может, упала в воду и утонула – не знаю.

– Может, потеря памяти, мы ведь часто об этом говорили.

– А я тебе отвечал без ложной скромности, что Мари Макалпин достаточно известна и будь она даже не в своем уме, потеряться просто так она не может – кто-нибудь обязательно ее нашел бы.

– Знаю. Мэри сильно переживает, да?

– Особенно последние двенадцать дней. Из-за Харлоу. В Австрии, Алексис, мы разбили ей сердце – нет, это несправедливо, не мы, а я. Если бы я знал, как сильно она в него… впрочем, у меня не было выбора.

– Возьмешь ее сегодня на прием?

– Да. Я настоял. Она, словно улитка, забилась в раковину, и надо ее оттуда вытащить – так я сам себе говорю, но, может, меня просто мучают угрызения совести? Не знаю. Возможно, я совершаю очередную ошибку.

– По-моему, на нашем бравом Харлоу слишком много грехов. И это его последний шанс, так, Джеймс? Еще раз лихая езда, еще одно фиаско, еще один выпивон – и ты ставишь точку. Так?

– Именно так. – Макалпин кивнул в сторону вращающихся входных дверей. – Как думаешь, скажем ему сейчас?

В воротца из мраморного стекла входил Харлоу. На нем был его, как всегда, безупречно чистый белый гоночный комбинезон. Молодая и довольно симпатичная девушка улыбнулась ему, когда он проходил мимо. Харлоу взглянул на нее, словно на пустое место, и улыбка ее застыла. Он шел через огромный вестибюль, и все разговоры как по команде стихли – люди поклоняются богам, когда те ступают по земле. Харлоу смотрел прямо перед собой, казалось никого вокруг не замечая, и все же эти замечательные глаза не упускали ничего, потому что, идя словно вслепую, он направился точно туда, где сидели Макалпин и Даннет. Макалпин обронил:

– Ни виски, ни ментола, это точно. Иначе он бежал бы от меня как от чумы.

Харлоу остановился перед ними. Без всякой иронии или насмешки он спросил:

– Наслаждаетесь тихим вечером, джентльмены?

– Можно и так сказать, – ответил Макалпин. – Насладимся еще больше, если расскажешь, как бегает новая «коронадо».

– Обкатывается. Джейкобсон для разнообразия согласился со мной, что нужно чуть подрегулировать коробку передач и заднюю подвеску, больше ничего не требуется. К воскресенью будет в полном порядке.

– То есть серьезных жалоб нет?

– Нет, машина – просто чудо. Таких «коронадо» еще не было. И бегает быстро.

– Как быстро?

– Еще не выяснил. Во всяком случае, я сейчас два раза подряд повторил рекордное время на круге.

– Понятно. – Макалпин взглянул на часы. – Тебе лучше поторопиться. Через полчаса уезжаем на прием.

– Я устал. Приму душ, пару часиков посплю, потом спущусь поужинаю. Я приехал сюда, чтобы выиграть Гран-при, а не вращаться в светском обществе.

– Ты категорически отказываешься?

– Я и в прошлый раз не ходил. Создаю прецедент.

– Но этот прием обязателен для всех.

– Насколько я понимаю, обязательный и принудительный – не одно и то же.

– Там будут три или четыре важные персоны – специально чтобы повидаться с тобой.

– Знаю.

Макалпин чуть помедлил, потом сказал:

– Откуда ты можешь знать? Об этом знают только Алексис и я.

– Мне сказала Мэри. – Харлоу повернулся и ушел.

– Ну и ну. – Даннет поджал губы. – Такая самоуверенность, куда там. Мимоходом бросает, что только что повторил мировой рекорд, даже особенно не выкладываясь. Главное, я ему верю. Ведь он из-за этого к нам и подошел, а?

– Сказать, что все равно остается лучшим гонщиком? Отчасти. И еще чтобы я катился со своим приемом. И что он разговаривает с Мэри, нравится мне это или нет. И на закуску – что у нее нет от него секретов. Где она, эта моя дочь, черт возьми?

– Интересно будет посмотреть.

– В смысле?

– Хватит ли у тебя духу разбить ей сердце второй раз подряд.

Макалпин вздохнул, еще глубже забрался в кресло.

– Пожалуй, ты прав, Алексис, пожалуй, ты прав. Но все равно я хочу эту молодую парочку столкнуть лбами.

Харлоу осушил чашку с кофе – последнее время он взял за правило завтракать в одиночестве, в своем номере, – и подошел к окну. Знаменитое итальянское сентябрьское солнце в это утро решило отдохнуть. Низко нависали густые облака, но почва была сухой, а видимость – исключительной, для автогонок лучше погоды и не придумаешь. Он вошел в туалет, полностью раскрыл окно, снял крышку унитазного бачка, вытащил бутылку виски, повернул кран с горячей водой и половину содержимого бутылки вылил в раковину. Потом убрал бутылку обратно в тайник, как следует побрызгал комнату освежителем воздуха и вышел.

Он поехал на автодром один – пассажирское сиденье его красного «феррари» теперь почти всегда было свободно, его уже ждали Джейкобсон, его два механика и Даннет. Обменявшись с ними кратким приветствием, он быстро натянул комбинезон, надел шлем и вскоре уже сидел в кабине своего нового «коронадо». Джейкобсон, как всегда унылый и мрачный, постарался ободрить его.

– Надеюсь, Джонни, – сказал он, – сегодня ты прокатишь круг с приличным временем.

– Мне показалось, что и вчера было неплохо, – мягко заметил Харлоу. – Ладно, будем стараться. – Прижав палец к кнопке стартера, он взглянул на Даннета. – А где сегодня наш достопочтенный наниматель? Не помню, чтобы он пропускал обкатку.

– В гостинице. Нашлись кое-какие дела.

Дела у Макалпина действительно нашлись. В данную минуту он занимался делом, ставшим для него каждодневной и неприятной обязанностью, – изучал уровень алкогольных запасов Харлоу. Едва войдя в туалет Харлоу, он понял, что проверять уровень виски в бутылке, хранившейся в смывном бачке, – чистая формальность: раскрытое настежь окно и густой запах освежителя воздуха говорили сами за себя. Все же он сделал то, за чем пришел, и лицо его потемнело от гнева, когда он извлек из бачка наполовину опорожненную бутылку. Тут же сунув ее на место, он почти выбежал из комнаты Харлоу, из гостиницы, вскочил в свой «астон» и умчался с такой скоростью, что у случайных свидетелей могло сложиться впечатление – передний двор отеля «Чессни» он перепутал с гоночным кольцом на автодроме Монцы.

Подкатив на всех парах к базе «Коронадо», Макалпин, запыхавшись, выскочил из машины. Навстречу ему к выходу шел Даннет. Макалпин все никак не мог отдышаться.

– Где этот мерзавец Харлоу? – вскричал он.