Артур родился в весьма обеспеченной семье, но родительской любви и внимания ему всегда недоставало. См. главу I

Отнюдь нет: по воле отца он долгое время учился коммерции и только после его смерти смог начать изучать философию. См. главу II

Лишь косвенно. Он видел вокруг много людских страданий от войны, но сам всячески избегал участия в ней, не считая себя патриотом. Однако увиденное отразилось на его взглядах и философии. См. главу III

Непросто. Мать помогла ему выучиться на философа, но жила своей жизнью, почти не допуская в нее сына. А сестра желала бы быть к Артуру ближе, но он держал ее на расстоянии, хотя стремился помогать ей и матери. См. главы II, IV, IX

В основном на отцовское наследство, т. к. преподавал он в университете лишь несколько лет, а его книги продавались плохо. См. главы V, VII–IX

В целостном видении картины мира с человеческим восприятием в центре, в критическом развитии идей Канта, в заметном влиянии индийских учений. См. главы V, X

Место воли в познавательном процессе у Шопенгауэра можно понять по-разному. Это и некая сторонняя сила, которую человек не способен преодолеть, и то, что вмешивается в познавательный процесс в его эмпирической составляющей. Из концепции воли у Шопенгауэра Ницше вывел свою знаменитую «волю к власти». См. главу V

Всю свою жизнь Шопенгауэр был почти неизвестен широкой публике. Главный труд его жизни «Мир как воля и представление» при выходе из печати остался почти незамеченным. Лишь на склоне лет к философу стало приходить признание. См. главы V, IX

Почти никак: романы были редкими и скоротечными, несколько раз он делал скоропалительные предложения и был отвергнут избранницами, а главная возлюбленная ему постоянно изменяла. Он так и остался старым холостяком. См. главу VI

Едва ли не одним из первых он представил целостную картину мира с человеком в центре. В известном смысле именно благодаря Шопенгауэру философия стала обращать на человека все больше и больше внимания. См. главу X

У каждой семьи имеется своя маленькая история. Ее передают из поколения в поколение – где словами бабушкиных рассказов, а где фамильными преданиями. Самые интересные моменты остаются в памяти долго – не стираются, а наоборот, порой обрастают новыми подробностями до такой степени, что отличить правду от легенды становится невозможно. Когда дело касается знаменитых личностей, такая ситуация становится проклятием биографов, но зато добавляет занимательности для читателей биографии.

В семье Шопенгауэров тоже, естественно, было что передавать из уст в уста. Считалось, что дед его родом из Голландии: за дочкой посла этой страны устремился он к месту службы ее отца в вольный город Данциг, женился на ней и осел там. По другой версии, в Данциг он приехал в юности по другим причинам и с будущей женой познакомился уже там. Так или иначе доказательств нет, и это не стоило бы внимания, если бы не трепетное отношение юного Артура Шопенгауэра к этой истории: ему льстило косвенное «родство» с жившими в Голландии великими мыслителями Б. Спинозой и Р. Декартом.

Дом в Данциге, где в 1788 году родился Шопенгауэр

Более правдоподобно выглядит утверждение, что предки философа были данцигскими землевладельцами и даже почетными гражданами города, а один из них имел честь принимать у себя на ночлег русского царя Петра Первого с царицей.

Отец Артура Генрих Флорис Шопенгауэр (1747–1805) был данцигским оптовым купцом, весьма успешным и даже пожалованным титулом надворного советника польского короля – гофрата. Впрочем, ценность этого звания была для Генриха Шопенгауэра малозначительной: во-первых, вольный город Данциг – не Польша, а во-вторых, он придерживался буржуазно-республиканских воззрений и достоинство дворянства воспринимал скептически.

ДАНЦИГ

Город в нынешней Польше (Гданьск). Известен с X века, с XIV века входил в Ганзейский союз

Мать Артура Иоганна Генриетта Трозинер (1766–1838) также имела бюргерское происхождение. Ее брак с Генрихом вряд ли основывался на любви – скорее на расчете, ибо жених был весьма обеспечен, а невеста хороша всем, кроме приданого. В противоположность строгому, мрачно-властному и в то же время меланхоличному мужу она обладала живым и веселым характером, имела романтические настроения и не была чужда литературным поползновениям, позже вылившимся в написание нежных романов о несчастной любви. Эти качества как-то сочетались в ней с холодностью и даже некоторой черствостью, так что счастье в дом Шопенгауэров, скорее всего, лишь заглядывало через окошко.

«Общительность людей основана не на любви к обществу, а на страхе перед одиночеством»

Впрочем, трагичным этот брак тоже не стоит называть, ибо у каждого находились свои радости, иногда даже совместные, как путешествие в Англию незадолго до рождения Артура.

Эта затея не была спонтанной. Генрих желал не просто вывезти жену в интересную поездку, но и имел свой дальний расчет. Видя в Англии того времени своего рода образец государственного и общественного устройства, он хотел если не стать английским гражданином, то хотя бы сделать таковым будущего сына. Для этого, то есть для рождения его в Англии, и было затеяно путешествие на берега Туманного Альбиона.

ВОЛЬНЫЙ ГОРОД (ПОРТО-ФРАНКО)

Город-государство. Распространенная в Европе со Cредних веков форма государственной организации, при которой город не входил в какую-либо страну и имел самоуправление

Но недолгое пребывание там неведомым образом повлияло на Генриха так, что он впал в беспричинную тревожность и в таком состоянии внезапно пошел навстречу ранее безжалостно отвергавшимся просьбам жены рожать дома, в кругу родных. Исследователи исписали немало бумаги, пытаясь объяснить, чем же столь желанная Англия так сказалась на отце Артура. Представить, что он просто смягчился, можно, лишь предавшись вольной фантазии. Необустроенность в житейском смысле – тоже не похоже на правду, ибо ориентация на переселение в Англию была давней и продуманной, а посему бытовые сложности никак не могли быть неожиданными.

Бенедикт (Барух) Спиноза (1632–1677) – нидерландский философ-рационалист, натуралист

Замкнутый вне деловой сферы Генрих Шопенгауэр раздражался от растущего внимания к его жене в успешно складывавшейся у нее в Англии светской жизни и даже ревновал – такой взгляд можно встретить, но как объяснение он слабоват: муж мог просто приказать Иоганне оставаться дома, тем более что повод наисерьезнейший – беременность. И на фоне этих версий как минимум не хуже выглядит еще одна, указывающая на психическое отклонение, обострившееся по каким-то причинам у Генриха в этот период. В его роду были душевнобольные – еще один аргумент в пользу последнего варианта объяснения решения о возвращении в Данциг в весьма неблагоприятных условиях срока беременности жены и погоды, не лучшей для путешествия через Ла-Манш и далее.

И в последние дни 1787 года чета Шопенгауэров вернулась в Данциг. А 22 февраля 1788 года на свет появился их первенец Артур. От «английского проекта» его отца ему досталось лишь имя, выбранное заранее как одинаково звучащее в немецком и английском языках.

Материнство оказалось вовсе не таким радостным и увлекательным, каким казалось прежде, и Иоганна Шопенгауэр постепенно стала им тяготиться. Сидеть дома, видеть мужа не чаще раза в неделю, возиться с беспомощным младенцем – все это было ей совсем не интересно. Маленький Артур получал от матери лишь обязательный минимум заботы, в который, конечно, не входили тепло и ласка.

С отцом отношения вообще начались лишь тогда, когда ребенок достиг примерно семилетнего возраста. По мнению Генриха, только где-то с этого времени имело смысл заниматься воспитанием, так как слишком маленькие дети еще не готовы к сознательному восприятию опыта взрослых. Таким образом, раннее детство, когда закладываются основы личности человека, у Артура прошло без любви и внимания, что не могло не наложить отпечаток на его личность, характер, мировосприятие. Те, к кому маленький человек тянется, те, от кого только он ждет внимания, оказываются холодными и отстраненными. А ведь родители на этом этапе – это и есть весь мир. И мир этот предстал перед Артуром лишенным радости и, следовательно, всякого смысла.

Рене Декарт (1596–1650) – французский математик и философ, основатель рационализма

Феномен брошенного ребенка при живых и здоровых родителях – вот основа будущего барьера в отношениях с человечеством, страха и отторжения общения с людьми. К такому выводу приходят многие исследователи жизни и творчества Артура Шопенгауэра, и с ними трудно спорить.

И вот ведь что примечательно: он не был ненужным своим родителям. Отец думал о его развитии и судьбе, желал ему успеха на им же выбранной торговой стезе, в будущем принимал активное участие в становлении сына. Да и мать не стала ему посторонним человеком и даже поддерживала его в поворотные моменты жизни. Но это было много позже, не в раннем детстве.

В 1793 году по причинам, о которых написано в отдельной главе, семья Шопенгауэров навсегда покинула Данциг и перебралась в Гамбург. Он тоже был вольным торговым городом Ганзейского союза, и дела Генриха Шопенгауэра здесь пошли весьма успешно. Это позволило ему довольно быстро стать частью городской элиты, что открыло для него двери многих лучших домов города и в свою очередь сделало дом Шопенгауэров гостеприимным светским салоном.

На этом поприще прекрасно нашла себя Иоганна Шопенгауэр – общество образованных и культурных людей с беседами об искусстве и прочих высоких материях было той средой, где она себя великолепно чувствовала. Муж, сам по себе не любивший шумное общество неделовых людей, тем не менее не препятствовал всему этому, резонно полагая, что подобная репутация дома идет на пользу деловой и общественной значимости его хозяина. Художники, поэты, литераторы и просто ценители изящного, казалось бы, вполне могли создать атмосферу, благотворно влиявшую на развитие и интересы ребенка. Но Артур оставался в стороне: отец занят делами, а мать ведет светскую жизнь, вспоминая о сыне не больше, чем о прислуге.

Нет, мальчик не предоставлен сам себе – о нем заботятся няньки, но для них это работа, а ее не всегда делают с любовью. Он сыт, одет, чему-то научен, но по-прежнему видит родителей проходящими мимо него.

В 1797 году рождается сестра Артура Адель. Только было начавшееся какое-никакое общение с отцом после этого события приобретает форму воспитательного изгнания. Отец, твердо намереваясь как можно раньше приобщить сына к торговому делу, отправляет девятилетнего Артура во Францию, в Гавр, к своему приятелю и компаньону по имени Грегуар де Блезимар «на проживание и обучение». Зачем надо было отсылать сына, с которым совсем недавно началось наконец-таки сознательное общение, в другую страну, подальше от дома? Причины неизвестны, о них можно только догадываться. Вряд ли мать Артура так увлеклась новым материнством, что он стал помехой – это явно не ее жизненное призвание. Чем мог помешать мальчик, на которого и до этого не больно-то обращали внимание? Неясно.

Возможно, такое поведение Иоганны объясняется известным многим женщинам феноменом первого ребенка от нелюбимого мужа – невольное отторжение в такой ситуации не редкость. А за годы совместной жизни «стерпелось-слюбилось», и второй ребенок более желанен… Трудно сказать. Но при всем этом для Артура это изгнание обернулось внезапным обретением некоего подобия счастливого детства.

Семья де Блезимар оказалась приветливой и гостеприимной. К Артуру относились как к родному, со всей родительской любовью. У них был свой ребенок Антим, ровесник Артура. Ребята подружились, и эти отношения детством не ограничились. Попутно Артур прекрасно овладел французским языком – настолько, что сбивался на него с родного немецкого.

Позднее Шопенгауэр отзывался об этом периоде как о самом счастливом времени детства – не у родителей, а у чужих людей! Парадокс, далеко не последний в его жизни.

Возвращение через два года в Гамбург принесло интересные перемены. От почти полного игнорирования отец перешел к властному вмешательству в определение судьбы сына. Желая видеть в нем продолжателя своего дела и никак иначе, Генрих Шопенгауэр определил сына в престижную коммерческую школу доктора Й. Рунге, где давалось очень неплохое базовое образование с торгово-коммерческим уклоном. Сам Шопенгауэр отзывался об этом заведении вполне уважительно: там изучался широкий круг дисциплин, не ограниченный лишь прикладными коммерческими науками, хотя и без сугубо гуманитарной всесторонности, свойственной учебным заведениям гимназического типа.

А вот ее-то как раз и хотелось юному Артуру. Он много читал самой разнообразной литературы, интересовался философией, древними языками.

По свидетельству его приятелей той поры Карла Годфруа и Лоренца Майера, Артур мало интересовался светскими молодежными развлечениями – балы не были его любимым времяпрепровождением, как у остальных ребят. Книги его волновали больше, чем юные барышни и вообще компания сверстников. Тут сказывались и уже тогда немного нелюдимый характер, и полнота, и просто иной круг интересов и увлечений.

Необходимость делать выбор способствует взрослению – эту истину человечество усвоило очень давно. И все же не так уж часто бывает, когда в воспитательных целях юношу ставят перед необходимостью выбора намеренно. Но именно так поступил отец Артура. Вряд ли он руководствовался мелкими отцовскими амбициями, хотя это и не исключено.

К моменту окончания школы Рунге Артур все настойчивей заявлял о своем нежелании заниматься торговлей и стремлении к гуманитарному, духовному развитию и образованию. Отец же по обыкновению все решил заранее, и после школы сын должен был пойти «на практику», говоря современным языком: стать учеником и одновременно мелким служащим у знатного коммерсанта и сенатора Гамбурга Мартина Иениша, дабы на деле окончательно освоить профессию коммерсанта. Назревал конфликт, но разрешился он, не начавшись, и весьма оригинальным образом. Отец предложил Артуру сделать выбор: или ему оплачивают очень недешевое продолжение образования, или берут с собой в путешествие по Европе с обещанием, однако, после него поступить на службу к Иенишу.

Такие моменты – вехи жизни, и Артур, видимо, это уже понимал. Выбрав путешествие сейчас и нежеланную работу потом, он исходил не из тяги к сиюминутной радости, а из познавательной ценности путешествия. Мысли же об образовании он не отставил, а отложил до поры до времени. Вполне рациональный выбор, тем более для пятнадцатилетнего человека.

Семья Шопенгауэров (без Адели, оставшейся у родни) провела в поездке по Европе пятнадцать месяцев. За это время они побывали в Бремене, Роттердаме, Амстердаме, Лондоне, Париже, Альпах, Вене и многих других местах. Везде было на что обратить внимание. Английская монаршая чета на прогулке, Наполеон в парижском театре и на параде, «Свинцовая келья» в Бремене с неразложившимися останками, австрийский император, подавляющая высотой готическая соборная архитектура, подчеркивающая ничтожность человека и его устремлений, совершенство альпийской природы, высшая осмысленность которой так контрастирует с людской сутолокой…

И еще – люди, много разных людей. Солдаты на параде и на дорогах воюющей Европы, слепая женщина, просящая у никогда не виденного ею мира подаяние, каторжники у стен Тулонской крепости, монархи и простолюдины. Наблюдая их вокруг себя, Артур ощущал, как все они не властны над собой, ведомы сторонней силой и не способны ничего изменить в своей судьбе, даже имея силу и власть. Всем правит некая высшая воля, и люди – рабы ее.

Забавная деталь: в какой-то лавочке Артур облюбовал статуэтку Будды, чья философия будет ему близка всю жизнь, а фигурка останется с ним до последнего дня. У Будды закрыты глаза – он отрешен от несовершенного мира и погружен в себя. Артур Шопенгауэр последует его примеру, но не в точности: он созерцает и анализирует окружающий мир, но не стремится активно вмешиваться в его события.

Во Франции Артуру удалось навестить в Гавре своего товарища Антима – эту поездку он совершил самостоятельно. А в Англии, пока родители путешествовали по Шотландии, он изучал английский язык в пансионате пастора Ланкастера в Уимблдоне – в этой науке он преуспел еще больше, чем во французском, и речь его позволяла ему вполне сойти за англичанина. Но он к этому не стремился, ибо дух этого заведения был пропитан формальным благочестием, формальным до ханжества, что и наложило не лучший отпечаток на его отношение к Англии и к англичанам в целом.

Вообще в каком-то смысле Артур не ошибся, выбрав это путешествие: оно и в самом деле оказалось более чем познавательным. Его кругозор не просто весьма расширился – стало формироваться окончательное отношение к миру. И здесь не избежать известной более поздней цитаты, не забытой большинством биографов: «Семнадцати лет, не получив школьного образования, я проникся мировой скорбью, подобно молодому Будде, увидевшему болезни, старость, боль и смерть. Истина, которую провозглашает мир, преодолела привитые мне иудаистские догмы, и я пришел к выводу, что этот мир не может быть созданием всеблагой сущности, он скорее создан чертом, призвавшим к жизни тварей, дабы упиваться их мучениями».

Стоит также привести еще одно общее наблюдение. Молодой Артур Шопенгауэр родился в одном городе, жил в другом, часто и подолгу бывал за границей, общался с иностранцами, наравне с родным немецким владел и другими языками – ну как тут не сформироваться космополитическому мировоззрению, если почвы для какого-либо патриотизма просто нет? В то время не было этого выражения, но сейчас бы про такого человека сказали, что он гражданин мира.

Вернувшись в конце лета 1804 года домой, Артур ясно представлял, что теперь настала пора выполнять данное отцу обещание, что он и вынужден был сделать, поступив в начале 1805 года к Мартину Иенишу в обучение. Осознание долга и внутренняя организованность помогали ему, но ближайшее будущее теперь представлялось безрадостным. К чести молодого человека, нельзя не упомянуть и о том, что он продолжил исполнять этот долг даже тогда, когда отца не стало в живых. Гибель Генриха Шопенгауэра в апреле 1805 года до сих пор вызывает разнотолки. Падение в канал одни считают несчастным случаем, а другие осторожно называют самоубийством, в пользу чего говорят те факты, что незадолго до этого Генрих страдал физическим и душевным недомоганием, обострившимся после перенесенного гепатита.

И еще. Если имел место несчастный случай, то зачем незадолго до него отец, дававший сыну лишь практические жизненные наставления и не любивший разговоров об общих вопросах, вдруг заговорил с ним о совсем другом: не надо пытаться переделать людей, люди расположены к тому, кто воспринимает их как они есть, и так далее. Очень похоже на завещательное напутствие, которое делают, лишь собираясь завершить земные дела. Вот такая отцовская любовь – и так бывает в жизни.

Овдовев, мать Артура свернула все дела и переехала в тогдашний центр немецкой культурной жизни – Веймар. Будто получив долгожданную свободу от рутинных обязанностей, она зажила столь любимой ею светской салонной жизнью, благо состояние это позволяло. В числе ее гостей и даже друзей был сам Гёте. А Артур тем временем еще долго, по инерции и из уважения к памяти отца, продолжал учиться делу, которое было ему совсем чужим. Но до бесконечности исполнять долг и жить этим способны разве что уж совсем одержимые натуры. Артур тяготился долгом, и это состояние точно не добавляло ему оптимизма – чувствовать себя исполнителем сторонней воли мучительно и для менее мыслящих натур.

В конце концов он решился. В письме матери он попросил разрешения, совета, содействия в организации его учебы в гуманитарном направлении. И мать откликнулась. Если многочисленные пространные письма сына с рассуждениями о невеселой предопределенности бытия она почти оставляла без внимания, ограничиваясь дежурными отписками и жалобами на текущие неурядицы, то здесь она проявила искреннее и деятельное участие. Ей в этом помог новый близкий друг – искусствовед Карл Людвиг Фернов, подготовивший для Артура образовательную программу и выбравший гимназию, в которую следовало поступить для подготовки к университету. Иоганна также пригласила для сына частных преподавателей.

Радуясь поддержке со стороны матери, Артур в конце весны 1807 года навсегда покинул Гамбург, где еще некоторое время оставался на учебе товарищ детства Антим, и приехал в Готу, в гимназию.

На этом детство и юность можно счесть прошедшими, ибо раннее по нашим меркам взросление для того времени было едва ли не нормой. Для Артура детство закончилось на рубеже, когда он встал на желанную стезю гуманитарного и духовного развития. Теперь всему заложенному в детстве предстояло проявиться в студенческой жизни.

Иоганна Шопенгауэр, мать Артура

Данциг (Гданьск) – город, где родился Шопенгауэр

Геттингенский университет, место учебы Шопенгауэра

Крупные города и столицы далеко не всегда становятся средоточием интеллектуальной жизни. В них зачастую преобладают коммерческое развитие и политическая жизнь. Особенно это касается раздробленной на множество больших и малых государств Германии. Сейчас нам трудно представить, что такой страны не было даже на бумаге, хотя жившие там люди говорили на одном языке и исповедовали приблизительно одни и те же ценности. Университеты как культурно-научные центры имелись во многих городах, и их никто не подумал бы упрекнуть в провинциализме. Наличие в сравнительно небольшом городе университета нередко предполагало некоторую свободу от столичного официоза, с одной стороны, и от непролазной бюргерской рутинности – с другой. Одним из таких городов был уже упомянутый Веймар – весьма знаменательный город в немецкой истории последних двух веков.

В Веймар Артуру Шопенгауэру предстояло попасть несколько позже, а пока он оказался в гимназии городка Гота. Ему предстояло наверстать недостающие знания перед поступлением в университет, и эта гимназия для него была чем-то вроде малого факультета или подготовительных курсов, как назвали бы мы это сейчас. Впрочем, это учебное заведение было ценно и само по себе. Не являясь формально университетом, оно имело близкий к нему статус и репутацию. Там преподавали некоторые известные деятели гуманитарной науки – например, профессор филологии Фридрих Якобс, ставший наставником Артура в области немецкого языка.

Франческо Петрарка (1304–1374) – крупнейший итальянский поэт эпохи Раннего Возрождения

Некоторая культурная жизнь выгодно выделяла Готу из числа иных мелких герцогских столиц, хотя все прелести обывательского царства здесь также были представлены в полном объеме.

В Готской гимназии Артур явил немалые способности и успехи. За год он прошел курс, рассчитанный на два года. Известную помощь ему в этом оказал все тот же К. Л. Фернов, друг его матери и товарищ профессора Якобса. Преподаватель выделял способного ученика, высоко оценивал его литературно-философские сочинения. Благодаря Фернову Артур открыл для себя итальянское искусство и прежде всего поэзию Петрарки. Вообще вся ситуация с учебой в этой гимназии наглядно иллюстрирует ту истину, что интерес – половина успеха. Артуру было интересно, он изучал то, что давно хотел.

«Иметь в себе самом столько содержания, чтобы не нуждаться в обществе, есть уже потому большое счастье, что почти все наши страдания истекают из общества, и спокойствие духа, составляющее после здоровья самый существенный элемент нашего счастья, в каждом обществе подвергается опасности, а потому и невозможно без известной меры одиночества»

Также неплохо складывалась и его светская жизнь – круг общения составляли представители местной элиты, в том числе и аристократической, что, думается, не могло не льстить юноше. Обо всех своих успехах он подробно и регулярно писал матери, но она отнюдь не разделяла его эйфории – в отличие от его давнего друга Антима, письма которого полны полузавистливого восхищения. Иоганна Шопенгауэр была достаточно умна, чтобы понимать, что унаследованное от Генриха формальное дворянство в глазах настоящих аристократов не более чем блестящая побрякушка, не дающая никаких причин для роста самомнения. Сословные различия в сознании людей никто пока не отменял и долго еще не отменит, несмотря на господство в Европе республиканских по характеру наполеоновских порядков. И мать осаживала Артура, призывая его не зазнаваться и не обольщаться знакомством со знатными персонами – пусть и масштаба мелкого герцогства.

ИЕНА

Город в Германии (Тюрингия) на реке Заале, основан не позднее 1145 года

Была у такой позиции матери и иная причина. Образ жизни Артура требовал немалых расходов. До совершеннолетия мать распоряжалась финансами сына и всячески призывала его к бережливости. Он же в свою очередь беспокоился о своей части отцовского наследства из-за активного светского образа жизни матери, также требовавшего изрядных средств. В целом картина представляется довольно забавной: оба тратят больше, чем необходимо и чем следовало бы по мнению другого, и конфликтуют на этой почве.

ГЕТТИНГЕНСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ

Основан в 1734 году английским королем Георгом II, один из крупнейших в Европе XVIII–XIX веков

Угрозой представлялся Артуру и теоретически возможный новый брак матери, в чем Иоганна всячески разубеждала и успокаивала сына. Ее друг К. Л. Фернов уже немолод и к тому же формально женат; его же наличие делает поползновения других поклонников тщетными и несерьезными.

Заботливые наставления матери уже начинали раздражать Артура, но пока еще находили отклик в его письменных откровениях. Почва для конфликта была, но некоторая потребность в близком человеке и физическая и географическая дистанционность этой близости все-таки не позволяли конфликту возникнуть.

Вскоре одно вроде бы малозначительное событие добавило потенциальному конфликту новую грань.

Артур считался в гимназии одним из лучших учеников. Его успехам завидовали, к его мнению прислушивались, а кое-кто даже пытался подражать его манере и суждениям, порой весьма резким и уничижительным. Все это породило в нем чувство интеллектуального превосходства над окружающими – и не только сверстниками. Скорее ради забавы, чем из каких-то более серьезных побуждений, Артур написал шуточное стихотворение об одном не самом блестящем, хотя и по-бюргерски невредном преподавателе. Формально хвалебное, оно тем не менее было полно насмешки. Мог ли он подумать, что его невинная вольность будет воспринята как серьезное оскорбление! Ему устроили публичную «порку» на педагогическом совете гимназии и чуть было не исключили из нее, а директор Деринг отказал ему в индивидуальных занятиях. Артур почувствовал себя изрядно уязвленным и выразил желание уехать из Готы в Веймар, о чем и написал матери.

Иоганна Шопенгауэр не на шутку встревожилась, но отнюдь не из-за конфликта сына в гимназии – его она справедливо сочла несерьезным. Приезд сына в Веймар предполагал его проживание у нее дома, а вот к этому она совсем не была готова. Ее свободная жизнь в случае приезда сына неизбежно была бы стеснена – веселая салонная вольница на глазах сына была бы затруднительна. Ей пришлось бы заниматься текущими воспитательными делами и поддерживать слишком добродетельный образ – от одной мысли о такой перспективе делалось тоскливо.

Был и еще один аспект. Во время визитов сына он показал себя в обществе отнюдь не легким и приятным собеседником – при нем общая веселость и непринужденность бывала порой изрядно подпорчена перфекционистской критичностью и общей мрачноватостью Артура. Как-то перед его приездом она предупреждала сына в письме: «Привези с собой добрый юмор и оставь дома дух раздоров, ибо мне нет нужды в том, чтобы весь вечер браниться о художественной литературе или бороде императора». Очень показательные строки в плане отношения Иоганны Шопенгауэр к поведению Артура в компании.

Было еще немало наставлений в том духе, что не стоит выпячивать свое превосходство перед другими, даже если оно действительно, а не мнимо; никому не нравится мрачная всепорицательность; желая быть в обществе, стоит быть к его членам более благосклонным и даже снисходительным, ибо никто не совершенен. Это явно перекликалось с предсмертными заветами отца Артура, но при всем уважении к родителям он оказывался не в силах внять им.

Платон (428–348 гг. до н. э.) – древнегреческий философ, ученик Сократа. Первый античный ученый, чьи труды известны целиком, а не фрагментарно

Когда намерение перебраться в Веймар созрело у Артура окончательно, Иоганна предложила ему жить отдельно и составила нечто вроде распорядка его визитов к ней и в целом общения, где вплоть до дней и часов было расписано, когда и на какое время сын может навестить родную мать. Этот документ столь красноречив, что биографы любят его приводить чуть ли не целиком. Последуем их примеру.

«Всякий раз, как умирает человек, погибает некий мир, который он носит в своей голове; чем интеллигентней голова, тем этот мир отчетливее, яснее, значительнее, обширнее, тем ужаснее его гибель»

«Послушай же, на какой ноге я хотела бы быть с тобой. Ты в своем доме хозяин, в моем ты – гость, каковой я была в доме моих родителей до замужества, – желанный, дорогой гость, который всегда будет принят дружественно, но не должен вмешиваться в домашние порядки… Я вела все это время дом сама и не потерплю никакого бесполезного или докучного вмешательства. В час дня ты приходишь к обеду и остаешься до трех, и больше весь день я тебя не вижу, за исключением приемных дней, если ты захочешь прийти, а также обоих моих суаре. Ты можешь ужинать у меня, но при этом тебе следует удерживаться от резких споров, которые мне досаждают, от всевозможных жалоб на этот глупый мир и человеческую тупость и т. д., ибо это расстраивает меня и приводит к дурным снам, а я люблю спать хорошо. В обеденное время ты можешь сказать мне все, о чем я должна знать, остальное время ты должен помогать себе сам, я не могу ублажать тебя за мой счет… я не привыкла к этому и не хочу к этому привыкать, и прошу тебя не возражать, ибо я не отступлю от этого плана. Ужин принесет тебе моя повариха, чай ты можешь приготовить дома. Если хочешь, я дам тебе заварной чайник и чайную посуду. Три раза в неделю можно сходить в театр, два раза – выйти в общество, ты можешь хорошо отдохнуть. Вероятно, вскоре у тебя появятся знакомства среди молодежи.»

Иммануил Кант (1724–1804) – основатель немецкой классической философии, автор теории критического познания и понятия «вещи в себе»

Для нашего менталитета все это представляется диким и чудовищным, но в той культуре, в то время и в той стране ничего шокирующего тут не видел ни автор письма, ни его адресат. В любом случае, это было однозначно лучше полного безучастия родителей в детские годы, и Артур это понимал, соглашаясь с условиями матери.

В конце 1807 года он поселился в маленькой квартирке в Веймаре и стал в частном порядке готовиться к поступлению в университет. На вечерах в салоне матери ему дозволялось появляться лишь при условии поведения молчаливого наблюдателя. Артур пользовался этим правом в основном тогда, когда туда приходил вызывавший его восхищение Гёте. Его образ был значимым и для Иоганны, укрепляя ее в правильности избрания ею писательской деятельности.

«Каждый принимает конец своего кругозора за конец света»

На молодого Шопенгауэра знаменитый литератор и мыслитель не обращал никакого внимания, хотя тот и был ему представлен матерью.

Вообще Артур ощущал себя в Веймаре в целом и в доме матери в частности, как он сам позже писал, «незваным гостем». Страдания от невнимания матери и вообще одиночества он старался компенсировать активной духовной жизнью. Чтение, театр, музыка, сочинительство – вот пища для размышлений и поле самосовершенствования в ситуации, когда вокруг так много рутинных забот.

Иоганн Готлиб Фихте (1762–1814) – крупный немецкий философ, один из великих представителей классической немецкой философии

Недоверие и критичность ко всему окружающему в реальности, кроме высокого искусства, – вот краткая характеристика состояния Артура в тот период, да и потом, годы спустя. Юношеская потребность в самоутверждении нередко выражалась в противостоянии попыткам матери командовать им. Он почти не видел и не признавал за нею такого права, тем более что еще свежи были в памяти порядки отцовского дома, где все решает мужчина. И все это так или иначе сочеталось с некоторой тягой к матери, в которой он сам себе почти не признавался, – детская недоласканность давала себя знать. Все эти переживания наводили Артура на мысли о неизбежности и вечности человеческого страдания, от чего бы оно ни исходило: от наших о нем представлений или от внешней безучастной к людям силы. Развитие этих мыслей мы увидим несколько позже – в философских трудах Шопенгауэра.

«Обожание не выносит близкого расстояния, так как при личном общении с обожаемым объектом обожание тает, как масло на солнце»

Полтора года в Веймаре не прошли даром – это тоже было этапом становления будущего мыслителя.

Совершеннолетие принесло ему долю в отцовском наследстве – около двадцати тысяч талеров. При тогдашней среднебанковской ставке 5 % годовых это означало тысячу в год – достаточно для того, чтобы не думать о куске хлеба и посвящать жизнь природным наклонностям и интересам.

Летом 1809 года Артур с матерью совершили поездку в Иену к Гёте за рекомендацией в университет, но никаких последствий это не имело – Артур поступал на общих основаниях.

Осенью 1809 года Артур Шопенгауэр, двадцати одного года, отправился в Геттинген поступать в университет.

Выбор его не определялся географическим удобством – в противном случае к его услугам был бы, например, ближайший к Веймару Йенский университет. Но у Геттингенского университета было два неоспоримых достоинства, которые Артур, без сомнения, не мог не принять во внимание: «аристократический» статус и сильная подготовка в эстетической и естественно-научной областях. Второе немаловажно. Мы знаем Шопенгауэра как философа, но обучение он начал на медицинском факультете, проучившись на нем два семестра.

Это обстоятельство, как ни парадоксально, ускорило и определило окончательный научный выбор Артура Шопенгауэра. Существенную, если не ключевую роль в этом сыграл, как это нередко бывает, преподаватель ведущей дисциплины. Профессор Блюменбах в своих лекциях регулярно связывал сугубо практические, медицинские вопросы с вопросами философскими. Строение человека, его физиология – в них профессор усматривал модели мироустройства, иллюстрацию всеобщих связей, находил аналогии с другими областями знания. Эта связка материального, осязаемого и высшего, выходящего за пределы нашего познания обосновывала поклонение вселенскому творцу, но не Богу, а природе. Акцент делался не на богоборчестве, а на требовании осознания человеком своей довольно скромной значимости в этом огромном и до конца не постижимом мире.

Подобные воззрения укладываются в концепцию натурфилософии, ставшей популярной несколько позднее. Отсутствие же резкого размежевания с точными науками формировало у студентов, в том числе и у Шопенгауэра, целостное восприятие мира. От этого до собственно философии – науки, охватывающей всеобщие закономерности, – буквально один шаг. И Артур сделал этот шаг. С третьего семестра он перешел к изучению философии, что означало истинное начало собственного пути. Его материальное положение позволяло ему вести жизнь среднего рантье, но заложенная с раннего возраста прагматичность требовала ориентироваться на какую-либо «профессию в руках». Философия таковой, разумеется, не являлась, зато предстала его истинным призванием.

К осознанию призвания люди идут разными путями. Кто-то с детства четко знает, чем хочет заниматься, имеет таланты и склонности к чему-либо. Кто-то успевает перепробовать множество занятий, прежде чем найдет себя. Кто-то вообще не имеет призвания как такового, руководствуясь конъюнктурой и возможностями. А кто-то приходит к нему долгой и непрямой дорожкой – это относится и к нашему герою, хотя длительность поиска себя здесь не самая впечатляющая: иные блуждают по жизни и много дольше.

Многие к тому возрасту, когда Шопенгауэр только поступил в университет, его уже почти заканчивали, но, с другой стороны, это обстоятельство позволяло ему ощущать себя старше и опытнее товарищей по студенческой скамье. Он и вправду был несколько в стороне от обычной для студентов этого «статусного» заведения заносчивой задиристости. Как и в Готской гимназии, к нему прислушивались, в студенческом научном кружке он выделялся характерным грубовато-парадоксалистичным полемизмом, нередко бывал в центре внимания, что так контрастировало с веймарскими салонными вечерами у матери, но сближение и товарищество носило поверхностный характер. Близкой дружбы у Артура и здесь не сложилось ни с кем – лишь приятельство по обстоятельствам.

Подлинными друзьями Артура Шопенгауэра были книги и мысли. В ряду мыслителей всех веков такая картина весьма распространена: философы – существа надмирные. У них ищут мудрости и совета, но как нелепы те, кто идет к философу за житейской консультацией! Купить или продать, жениться или развестись, будет ли урожай – не получив ясного ответа на подобные вопросы, люди, не понимая, что обратились не по адресу, машут рукой и приходят к выводу, что «от этих умников никакого прока нет», уходят и не желают знать мыслей тех, кто думает о высших материях. Поэтому философия как занятие почти однозначно сулит непонимание и предопределяет одиночество.

Сознавал ли такую перспективу Шопенгауэр? Скорее всего, да, хотя сформировавшийся уже характер особенно и не требовал бурного общения, а посему подобное будущее вряд ли сильно страшило Артура. Или он об этом пока не задумывался? Но свой путь он уже понимал четко. Гостя как-то в Веймаре, он имел беседу с уважаемым престарелым «слугой просвещения» Кристофом Виландом. Тот спросил Артура, чего он ждет от занятия такой непрактичной наукой, как философия, на что получил ставший впоследствии классическим ответ: «Жизнь – сомнительная штука; я вознамерился посвятить себя ее осмыслению».

Кристоф Виланд (1733–1813) – видный немецкий поэт и идеолог искусства, литератор и издатель

Это запомнилось, и при случае Виланд сказал матери Артура в присутствии Гёте, что юноша будет крупной фигурой и оставит свой след в науке. Реакцией была лишь благодарная улыбка.

А пока Шопенгауэр продолжал открывать для себя Платона, Канта и других своих коллег-предшественников и уже критически осмысливать их.

Привлекали его и современники. Одним из них был Иоганн Готлиб Фихте, читавший лекции по философии

в Берлинском университете. И Артур в середине 1811 года решает перевестись туда. Причины такого решения не всем исследователям представляются однозначными. Наряду с традиционным взглядом – в Берлине сильнее собственно философская наука в лице в первую очередь Фихте и не только – существует и иное, скорее дополняющее мнение. Предполагается, что повторилось нечто подобное готской истории: Шопенгауэр явил неуважение или насмешливость по отношению к кому-то из руководства или профессуры Геттингена или что-то в этом роде, что и заставило его перевестись, а Фихте определил лишь выбор Берлина. Достоверных свидетельств этой версии нет, но невероятной она тоже не представляется.

Лекции великого Фихте многое дали Шопенгауэру, но не сделали его слепым почитателем учителя. Критичность восприятия нарастала. Вообще в такой сфере, как философия, когда нет однозначных ответов на многие вопросы и обучение сводится к изложению своих текущих соображений, трудно, видимо, найти двоих человек с совпадающими до мелочей точками зрения. Философская мысль тогда нередко обращалась к вопросам познания, к изучению изучения и прочим аспектам гносеологии. Не чужд этого был и сам Шопенгауэр, но фихтевский тезис об опытном самовосприятии человеком окружающей очевидности как об исключительном источнике познания показался ему сомнительным, ограничивающим участие воли в этом процессе. В дальнейшем Шопенгауэр нелестно отзывался о запутанной и неструктурированной манере изложения Фихте. Известна резкая запись из дневника Шопенгауэра на этот счет об одной из лекций: «В этой лекции он говорил такие вещи, что у меня возникло желание приставить к его груди пистолет и сказать: умри без пощады! Но ради твоей заблудшей души скажи, думаешь ли ты обо всей этой галиматье что-то внятное или просто держишь нас за дураков?»

Весной 1813 года учеба в Берлинском университете волею обстоятельств закончилась. Подробнее об этом речь пойдет в соответствующей главе, а пока Шопенгауэр бежит от войны в Рудольштадт близ Веймара, где пишет диссертацию под названием «О четверояком корне закона достаточного основания», призванную не только завершить университетское образование и дать ученую степень, но и стать началом и источником главного философского труда всей жизни. Речь в ней шла все о тех же вопросах познания мира через эмпирическое и высшее сознание, о сочетании созерцания и воли в познавательном процессе и так далее.

Исторические обстоятельства на тот момент были таковы, что защищаться в Берлине не было никакой возможности. Даже поехать в ближайший университет в Йену лично Шопенгауэр не решился и отправил туда только свою работу. Там его фамилия была знакома ученому совету по деятельности его матери, что оказалось небесполезным в организационном плане: работа не легла под сукно, а была рассмотрена, и по результатам двадцатипятилетнему Артуру Шопенгауэру была присуждена ученая степень доктора философии. Диссертация же была издана в количестве пятисот экземпляров и отправлена в книжные магазины и в университетскую библиотеку. Правда, публикацию Шопенгауэру пришлось оплатить из собственного кошелька.

Изначальная редакция этой работы и сопроводительное послание к ней выдержаны в корректных тонах и не содержат резких и личных нападок на современников и предшественников, хотя и полны критичности к некоторым признанным авторитетам – в особенности это касается Гегеля. Это и понятно: ведь первой, хотя и тактической, целью работы было получение положительного заключения ученого совета и собственно ученой степени, – а повышенная конфликтность и излишняя экстравагантность суждений этому совершенно не способствуют. Достигнув же желаемого, Шопенгауэр в последующих исправленных и дополненных изданиях уже не стесняется ни в выражениях, ни в критичности оценок. Прагматический рационализм был не чужд философу, как и твердая уверенность в правоте своего учения.

На этом формальное образование было с блеском завершено; неформальным же Артур Шопенгауэр продолжал заниматься многие годы, хотя и с неуклонно нарастающей критичностью к прочитанному. Впереди был непростой путь продвижения своих убеждений – и очень нескорого признания.

Связь личности и творчества уже неоднократно подмечалась всевозможными исследователями деятельности знаменитых сынов человечества. Иногда дело доходит до преувеличения этой связи сверх всякой разумной меры, когда буквально каждое слово великих непосредственно выводится из событий их жизни, но практически никто не отрицает зависимости сделанного от судьбы сделавшего. На этом зиждется вся биографическая деятельность – иначе она не имела бы смысла.

Антуан Жан Гро. Наполеон на Аркольском мосту (1801)

Артур Шопенгауэр в этом плане не представляет собой исключения, тем более что на его веку, особенно в детстве и молодости, происходили события всеевропейского, если не всемирного масштаба. И события эти были не просто современны его жизни – они касались его буквально и непосредственно, хотя и почти без его участия в них.

Родной город Шопенгауэра Данциг не один век входил в так называемый Ганзейский союз – договорное сообщество вольных торговых городов Европы.

Они не входили в какие-либо государства, существуя сами по себе, – позднее такие образования называли портофранко. Помимо собственно торговых вольностей, для их жителей это сказывалось еще и в том, что у них чувства просто родины и «малой родины» оказывались идентичными, что в известной степени предопределяло отсутствие почвы для какого-либо патриотизма и изначальную космополитичность мировоззрения.

И хотя сам Шопенгауэр прожил в такой атмосфере лишь первые пять лет жизни, но его родители и остальное окружение усвоили эти представления и невольно передали их Артуру.

Вокруг Данцига в этот период происходили значительные перемены. С концом восемнадцатого века пришел конец существованию отдельного польского государства. Ослабевшее от бесконечных внутренних интриг и усобиц, оно утратило самостоятельность и было разделено между сильными соседями: Королевством Пруссия, Российской империей и Австрийской империей. Это так называемые три раздела Польши, в результате которых Данциг сперва попал в сферу интересов Пруссии, а после второго раздела вошел в ее состав. Исторически прогрессивное событие (Данциг населяли в основном немцы) на семье Шопенгауэров сказалось самым непосредственным образом: им пришлось уехать из Данцига, ибо новые прусские порядки сулили торговле новые государственные поборы, ликвидацию былых привилегий и, как следствие, резкое сокращение оборотов рынка, что для коммерсантов типа отца Артура было неприемлемо. Только представьте на минуту, что вам вместо уплаты раз в год необременительного налога в городскую казну за право на торговлю и независимого заключения сделок вдруг придется согласовывать с чиновниками свою деятельность по многим пунктам, платить на их же содержание заметно больше, чем раньше, и по более сложным правилам, при том что сама торговля сокращается и доходы, естественно, падают. Неудивительно, что примеру Генриха Шопенгауэра последовали многие коммерсанты, а сам Данциг более никогда уже не имел того значения и торгового оборота, как прежде.

Правда, Данциг еще раз побыл вольным городом между Первой и Второй мировыми войнами, и с претензий по «данцигскому вопросу» формально началась война гитлеровской Германии против Польши, а заодно и вся Вторая мировая война на Европейском театре.

Нельзя, наверное, сказать, что переезд в Гамбург в 1793 году как-либо серьезно повлиял на судьбу будущего философа, но известно, что дети очень по-разному переносят существенные перемены в жизни. Кто знает, что думал и без того не избалованный родительской любовью впечатлительный мальчик Артур, покидая родной дом и город?

Одновременно с этим в не такой уж и далекой Франции разворачивались события, коснувшиеся вскоре всей Европы, а пока вызывавшие тревогу и возмущение очень многих. Артуру Шопенгауэру довелось быть почти ровесником Великой французской буржуазной революции. К ней относились по-разному: кто-то видел в ней великую ересь и ломку вековых устоев, а кто-то считал вполне прогрессивным явлением, сулящим коммерческому люду и вообще буржуазии открытие новых возможностей. Скорее всего, последних взглядов придерживался и отец Шопенгауэра, хотя доподлинно это не известно.

Но даже среди самых горячих сторонников революции нарастало понимание того, что кровь Бурбонов – это только начало большой крови всей Европы, ибо революции почти всегда сопровождаются войнами. Но предвидеть их масштаб тогда еще никому не было дано.

Войны в Европе не были редкостью, и с ними не замирала деловая и культурная жизнь там, где не было собственно сражений. Но изрядные сложности при таких обстоятельствах, конечно, были неминуемы. Так, возвращение Артура из Гавра в Гамбург по суше оказалось невозможным из-за боевых действий и внутреннего французского режима, и ему пришлось плыть домой морем, хотя и там воюющие стороны захватывали и топили корабли друг друга, а в такой обстановке оживились пираты.

Очередная антифранцузская коалиция безуспешно пыталась перенести войну на территорию Франции; Наполеон проводил политику «континентальной блокады» Англии; на дорогах располагались патрули и кордоны; недалеко от Гавра, где гостил Артур, находилась недавно мятежная Вандея. И в такой обстановке одиннадцатилетний мальчик должен был добираться из Гавра в Гамбург самостоятельно, без родителей! Мог ведь и не добраться…

Начало описанного в первой главе путешествия с родителями по Европе пришлось на период относительного затишья на материковом театре военных действий, хотя континентальную блокаду никто не отменял и поездка в Англию через блокированный Ла-Манш была далеко не безопасной. Конечно, может показаться странным, как во время войны можно попасть из одного воюющего государства в другое и вообще перемещаться между странами и городами. Но здесь, видимо, сказывались два фактора. Во-первых, Шопенгауэры были из нейтрального Гамбурга, а во-вторых, деньги позволяют решать некоторые организационные проблемы во все времена и во всех странах.

К концу же путешествия война возобновилась, но семья Шопенгауэров была вдалеке от зоны военных действий – в пока еще мирном Берлине.

Но к концу 1806 года война докатилась и до Пруссии. После разгрома Австрии в кампаниях 1804–1805 годов – Асперн и Эслинг, Ульм, Аустерлиц – Наполеон продолжил свое завоевательное шествие по Европе и вторгся в пределы Пруссии, отказывавшейся выполнить главное требование французского императора – присоединиться к континентальной блокаде и отказаться от торговли с Англией. Надо сказать, что на тот момент в Пруссии царили шапкозакидательские настроения, основанные на успехах полувековой давности, когда король Фридрих Великий с малыми силами успешно противостоял мощной европейской коалиции. Тем кошмарнее было оглушительное поражение прусской армии при Йене и Ауэрштедте – паника от бегущей армии передалась населению, на дорогах были толпы беженцев, которых грабили все кому не лень, от наступавших французов до таких же беженцев.

Недавно перебравшаяся в Веймар мать Шопенгауэра в этой обстановке проявила вынужденное благоразумие: лошадей не найти, на дорогах хаос и бежать невозможно – значит, надо оставаться. Она не прогадала: вступившие вскоре в Веймар французы пограбили немного и как-то сгоряча, а потом довольно быстро навели относительный порядок, и жизнь вернулась в спокойное русло. Европейскому обывателю порой почти все равно, чья власть: лишь бы не грабили.

Поражение Пруссии и нелегкие условия мира имели и свою обратную сторону. В Берлине, не занятом французской армией, был создан новый университет. Это обстоятельство наложило свой отпечаток на дух и идеологию нового учебного заведения. Его основатель Вильгельм фон Гумбольдт вкладывал в проект реформаторское видение прусской культуры и общества, что несомненно было навеяно влиянием успехов государственного (в том числе и научного)строительства наполеоновской Франции. Доказательства были очень близко – в виде стоящих на немецкой земле французских войск.

С другой стороны, сосредоточенные там лучшие умы страны во главе с И. Фихте постепенно ощутили потребность в национальном возрождении. В стенах Берлинского университета начинал царить дух патриотизма, все чаще звучали требования освободиться от наполеоновского угнетения и т. п. Поразительную метаморфозу имел возможность наблюдать вообще-то далекий от политики Артур Шопенгауэр. В свое время Фихте всячески приветствовал обновление, принесенное французской революцией. Теперь же в его лекциях и публичных выступлениях произошла удивительная смычка философии и патриотизма. Тезис об активности субъекта познания, первостепенность эмпиризма и практической деятельности человека в постижении окружающего мира применительно к обстановке трансформировался в требование действенного освобождения от Наполеона.

Эти призывы возымели некоторый эффект: в Пруссии началась пусть не очень сильная, но все же освободительная борьба не только на словах.

Правда, Шопенгауэр оставался к этой стороне деятельности берлинской профессуры и иных культурных граждан совершенно равнодушным – его мысли в тот период были заняты внутренней и дневниковой полемикой с тем же Фихте и философией как наукой, а не как инструментом антифранцузской агитации.

«Человек должен возвыситься над жизнью, он должен понять, что все события и происшествия, радости и страдания не затрагивают его лучшей и интимной самости…» – известная фраза из дневника Шопенгауэра, наглядно иллюстрирующая его отношение к нарастающему патриотическому подъему.

Прусская атака на Планшенуа

После разгрома наполеоновской «Гранд Арми» в России и появления множества бегущих с востока полуживых свидетелей краха непобедимого доселе императора общественные настроения в Пруссии вынудили ее короля объявить войну Франции. Это было чревато уличными боями в самом Берлине, и Артур Шопенгауэр предпочел не дожидаться такого развития событий и покинул город и университет, отправившись поближе к Веймару. Правда, на какой-то момент он все-таки поддался общим настроениям и на свои деньги вооружил одного прусского ополченца. Но это точно был минутный порыв, ибо отношение к войне и патриотизму оставалось неизменным: «Когда в начале этого лета в Берлине муз испугал военный шум. я тоже убрался оттуда, ибо я присягал лишь их знаменам; но не только поэтому. Дело в том, что в силу особого стечения обстоятельств повсюду я чужой и нигде не исполняю гражданских обязанностей… более того, дело еще и в том, что я проникнут глубоким убеждением, что рожден для того, чтобы служить человечеству головой, а не кулаком, и что моя родина больше, чем Германия». Стоит ли осуждать эту логику «гражданина мира»? И стоит ли ее исповедовать?

АСПЕРН, ЭСЛИНГ, УЛЬМ, АУСТЕРЛИЦ

Крупнейшие сражения франко-австрийских войн; последнее – самая громкая победа Наполеона над русско-австрийской армией в 1805 году

Осев близ Веймара, Шопенгауэр написал свою диссертацию и отправил в университет, на сей раз выбранный по критерию близости: Йенский, куда было больше всего шансов ее доставить, а не потерять в обстановке активных боевых действий, театром которых в 1813 году как раз и были Пруссия, Саксония и Германия в целом.

ЙЕНА-АУЭРШТЕДТСКОЕ СРАЖЕНИЕ 1806 ГОДА

Последовательное уничтожение Наполеоном прусской армии в двух связанных сражениях возле этих городов

В этой неспокойной обстановке, когда сменявшие друг друга противники в любой момент могли предъявить любому свое право сильного просто по факту обладания оружием, Артур решил все-таки поселиться в доме у матери – это представлялось более безопасным. Обычно люди, воочию наблюдавшие знаменательные исторические события, стремятся потом их описать и вообще живо реагируют на происходящее. У нашего героя мы видим из этого набора лишь уклонение от всякого участия и стремление избежать опасности. Как говорится, «это не моя война».

Вильгельм фон Гумбольдт (1767–1835) – немецкий ученый, дипломат, реформатор образования, основатель Берлинского университета, создатель лингвистики и др.

Не осталось свидетельств и упоминаний, что кто-то когда-то упрекнул его в таком поведении. Как, впрочем, нет и следов чьего-либо восхищения «ловким парнем» Артуром Шопенгауэром, счастливо умудрившимся в этом бушующем море продолжать заниматься своими делами, не отвлекаясь на дела страны и народа.

«Если ближайшая и непосредственная цель нашей жизни не есть страдание, то наше существование представляет самое бестолковое и нецелесообразное явление»

«Битва народов» под Лейпцигом и поражение Наполеона в скором времени избавили Шопенгауэра от необходимости быть свидетелем творившейся истории.

Берлинский университет, где учился Шопенгауэр

Уильям Сэдлер. Битва при Ватерлоо (до 1839)

Портрет 29-летнего Артура Шопенгауэра кисти Л. Руля

Слово «молодой» в названии этой главы имеет не такое уж прямое значение, как может показаться на первый взгляд. С одной стороны, по меркам того времени двадцать пять лет – вполне зрелый возраст, в котором многие имели весьма заметные достижения. И меньшая, чем сейчас, ожидаемая продолжительность жизни, и не принятое в Европе долгосидение детей на шее родителей, и стремление как можно более раннего отделения одних от других и обретения независимости, и меньший объем знаний и навыков, требуемых для самостоятельной работы – все это, наряду с уже имевшимся у Шопенгауэра некоторым житейским опытом, делало его в глазах современников отнюдь не «молодым специалистом», говоря нашим нынешним бюрократическим языком.

По правде говоря, философия все-таки предполагает наличие багажа накопленной мудрости, неестественного для молодого человека во все времена. По этим меркам доктор философии в двадцать пять лет – ранний успех, свидетельствующий о незаурядных способностях и трудолюбии. Но успех этот, думается, исходит из прилежного и творческого изучения уже накопленных человечеством философских построений, а не из пережитого и выстраданного лично. Примерно так юноша, начитавшись художественной и психологической литературы, пусть и «с карандашом в руке», внешне очень разумно рассуждает о так называемом кризисе среднего возраста. Кажется, что он заранее хорошо подготовлен к этим проблемам и они его не застанут врасплох – но приходит известный срок, и он добросовестно повторяет ошибки предшественников, будучи тем более уверенным в своей правоте, чем глубже он изучил этот вопрос теоретически. Всему свое время.

Применительно к Артуру Шопенгауэру все это так и не так. Да, его диссертация – это всего лишь творческое переосмысление существовавших взглядов и учений, но ее, а тем более последовавших вскоре философских трудов, не было бы, если бы он к своим двадцати пяти годам не повидал и не испытал кое-чего помимо мудрых и глубоких работ других мыслителей. Именно это «кое-что» и составляет предмет настоящего рассуждения.

Для любого человека естественно стремление совместить призвание и профессию. Посмотрим, как это получалось у нашего героя, но пока проследим за его жизнью после окончания учебы и до начала «работы по профилю».

История сохранила точную дату, когда Артур снова на некоторое время поселился в доме Иоганны Шопенгауэр – 5 ноября 1813 года. К этому времени в жизни матери произошли немалые перемены. Ее давний друг К. Л. Фернов скончался, а вместо него появился – младше Иоганны на целых двенадцать лет – служитель городского архива Веймара Георг Мюллер фон Герстенберг – человек возвышенных суждений и не чуждый литературных экспериментов, что было близко Иоганне, которая писала сама. Злые языки, в которых никогда и нигде не наблюдается недостатка, говорили, что он очаровал фрау Шопенгауэр из корыстных соображений – полезные знакомства ее салона и бытовые удобства представлялись вполне адекватными прелестям сорокачетырехлетней писательницы, о которой в свою очередь говорили, что она прельщена вниманием к ней столь молодого для нее мужчины, то есть, грубо говоря, «нашла молоденького».

Насколько все это было справедливо, не так уж нам сейчас и важно, но гармоничное сосуществование Георга и Иоганны никому не вредило, а посему вряд ли заслуживает осуждения – это их личное дело. По большому счету, так рассуждали практически все знакомые, включая Адель Шопенгауэр, – но только не Артур.

Постоянное присутствие в доме матери другого мужчины было для него нестерпимым. По разным причинам – о них тоже немало написано.

Во-первых, наверняка все-таки имела место сыновняя ревность. Мотив понятный, поскольку все более отдалявшийся во времени образ покойного отца рисовался все совершеннее и идеальнее, на фоне чего поведение матери представлялось Артуру недостойным памяти мужа и отца. Можно встретить и мнение, что сын продолжал страдать от дефицита материнского внимания, и этот инфантильный мотив ярко проявился, когда это самое внимание снова доставалось не ему.

Во-вторых, Артур явил в этой ситуации неуклонно становившиеся доминирующими такие малопривлекательные черты своего характера, как нетерпимость к людям, высокомерие, неуживчивость и явно излишняя здесь жесткость и непреклонность.

В-третьих, будь на месте Герстенберга какой-нибудь незаурядный и заслуженный человек вроде того же Гёте, возможно, что уважение к такому другу матери хотя бы частично уравновесило бы вышеописанное. Но Герстенберг не обладал такими достоинствами – по меркам Артура, тот был полной посредственностью, а на таких людей он смотрел как на пустое место, как на неодушевленный предмет, и почти не скрывал этого. А тут какое-то ничтожество не просто постоянно присутствует рядом, но еще и значит для родной матери больше, чем собственный сын!

Естественно, начались тяжелые ссоры, иногда сменявшиеся взаимным игнорированием. Попытки Иоганны примирить сына и друга только подливали масла в огонь, и к этому конфликту добавлялся нарастающий конфликт Артура и матери, не желавшей поступаться личной жизнью и свободой из-за инвектив сына. Дошло до того, что общение между ними, жившими в одном доме, приобрело письменную форму через посредство прислуги или Адели.

Вдобавок к этому, Артур в пику матери пригласил в «длительные гости» своего приятеля по Берлинскому университету Йозефа Ганса, которого Герстенберг, также не лишенный некоторого самомнения, называл «сомнительным еврейчиком», не отличавшимся интеллектуальным блеском.

Иоганна попыталась организовать домашний распорядок так, чтобы Артур и Георг не пересекались, но долго сама не выдержала сложностей и ограничений такого решения. Потребовав от Артура платить за себя и друга, в ответ она получила жесткие обвинения в растрате отцовского состояния из артуровой доли, что обернулось грандиозным скандалом.

В подобной обстановке не оставалось иного пути, кроме как снова жить раздельно, благо опыт такой уже имелся. Но Артур на это не соглашался, продолжая требовать изгнания Герстенберга. Справедливости ради стоит заметить, что Иоганна не требовала от сына и друга ничего большего, чем простая взаимная терпимость; того же мнения придерживалась и Адель, тем более что к далеко не самому желанному и приятному другу Артура они отнеслись вполне корректно.

Кончилась эта житейская коллизия тем, что мать в ультимативной форме потребовала от сына уехать из ее дома, что он в конце концов и вынужден был сделать в конце весны 1814 года.

Второй веймарский период жизни Артура Шопенгауэра примечателен, однако, отнюдь не только бытовыми раздорами. Вскоре после поселения Артура у матери его наконец-то заметил Гёте, до сего времени не обращавший на него никакого внимания. Притом это произошло еще и по его инициативе – на одном из салонных вечеров Гёте сам подошел к молодому доктору и выразил одобрение его сочинениям, в первую очередь диссертации. Затем Артур был приглашен к Гёте и в еще один близкий Гёте салон.

Интерес оказался взаимным: великий современник нашел в лице молодого доктора философского собеседника, с интересом воспринимавшего мировоззренческие взгляды мэтра. Не обходилось и без «наставничества». Сохранилась запись, сделанная Гёте в альбоме Шопенгауэра: «Хочешь радоваться себе, придавай ценность миру». Видимо, Гёте хотел такими словами несколько развеять мрачность мировосприятия Артура и почувствовал его экзистенциальную дилемму: желать признания у человечества, к которому ты исполнен пренебрежения.

На какое-то время Гёте увлек Артура темой, занимавшей его многие годы. Известный нам в первую очередь как литератор, Гёте не был чужд и философского осмысления естественнонаучных проблем. Одной из них была природа света и цвета. Господствовавшая тогда и сейчас теория Ньютона гласила, что цвет – это часть разложенного на составляющие белого света. Гёте это представлялось однобоким трактованием, лишенным всякой человеческой составляющей. А между тем один и тот же цвет в разных условиях воспринимается человеком по-разному, то есть имеет не только объективную, но и субъективную сущность. Над этой теорией Гёте работал почти двадцать лет, увенчав этот труд двухтомным трактатом «Очерк учения о цвете».

Но заинтересовавшийся этой темой Шопенгауэр в своем видении вопроса предстал не только и не столько как сторонник Гёте, а как продолживший и углубивший его изыскания – в частности, он затронул вопрос различного цветовосприятия в зависимости от строения глаза наблюдателя. Развитие этой мысли привело к отрицанию изначального гётевского посыла о происхождении света и цвета из некоего «феномена темноты».

Называлось это сочинение «О зрении и цвете» и, как отмечают исследователи, оно содержало не столько теорию цвета, сколько шопенгауэровское видение процесса познания. Интересный феномен, встречающийся, если приглядеться, довольно часто. Чем бы ни занимался человек, он, сознательно или нет, касается «своей» темы. Можно обмануть своих знакомых, журналистов и исследователей, даже самого себя – но не свои стихи, картины, научные работы и так далее. Именно поэтому изучать человека лучше всего в первую очередь по его творчеству, а уж потом по всему остальному. Даже самый лучший биографический экскурс не откроет вам и половины мира заинтересовавшего вас человека, оставаясь лишь введением в этот мир.

Как ни странно, именно на почве этой работы и произошло охлаждение отношений между новоиспеченными друзьями. Шопенгауэр послал свой труд Гёте, тот долго не отвечал, а потом написал явно поверхностное одобрение и рекомендации по организации издания. Это очень задело молодого философа, надеявшегося на предметное и детальное обсуждение его работы. А для Гёте это было, видимо, тоже не очень приятно, ибо из предисловия к работе следовало, что именно она венчает ранее неполные изыскания, то есть автор, потратив пару недель, претендует едва ли не на лавры главного соавтора теории, которой Гёте занимался многие годы.

Шопенгауэр опубликовал свою работу весной 1816 года и саркастически написал Гёте: «Я просил бы Вас высказать суждение о ней, если бы у меня была надежда когда-нибудь получить его». Из ранее высказанного пожелания прислать реферат для ознакомления и еще по некоторым признакам Артур сделал вывод, что Гёте его работу просто не читал. На этом краткая дружба закончилась.

После отъезда из Веймара Шопенгауэр недолго сомневаясь выбрал местом для жительства столицу Саксонии Дрезден, примечательный как своей культурно-духовной жизнью, так и отсутствием университета, а значит, и профессуры, к которой у него уже успело сформироваться неприязненное отношение. Город сильно пострадал во время недавних боевых действий, переходя из рук в руки, но все это было позади и мало интересовало нового жителя.

Львиную долю времени его жизни занимали работа в кабинете над будущей философской теорией и выходы в оперный театр и книжные магазины. При таком образе жизни бытовые вопросы отходили на дальний план, а общение с людьми сводилось к минимуму. Он не страдал от одиночества, полагая его разумной рабочей аскезой, позволяющей не тратить время на пустые разговоры, а когда изредка этот настрой менялся, то он легко находил себе компанию – аудиторию в местном общественно-литературном «Хоровом кружке», где упражнялся в полемике и саркастическом ниспровержении мнимых авторитетов публики.

Лишь два человека соприкоснулись с ним в этот период относительно близко. Знакомый еще по салону матери И. Г. Квандт играл своеобразную роль связи с прошлым, поддерживая с Артуром обсуждение общих веймарских знакомых и, конечно, матери и сестры, хорошо ему известных. Он уловил и позднее отметил, вспоминая то время, что отношения с семьей значили для Шопенгауэра явно больше, чем он представлял окружающим и самому себе.

Ф. А. Шульце, он же литератор Фридрих Лаун, – единственный из упомянутого кружка, с кем у Артура сложились какие-никакие товарищеские отношения, сохранившиеся и в дальнейшем.

Незадолго до отъезда в Дрезден Шопенгауэр открыл для себя взгляд другой культуры на интересующий его вопрос природы познания. Взгляд это был рожден много веков назад и очень далеко от Европы – и географически, и ментально. Древнеиндийская философия описывалась в изданных в 1801 году во Франции перепереведенных по цепочке санскрит – фарси – латынь – французский знаменитых «Упанишадах». Эта книга оставила большой след в сознании Шопенгауэра, отзывавшегося о ней с восхищением. Подробнее влияние индийской философии на творчество Шопенгауэра будет рассмотрено в соответствующей главе.

А пока в Дрездене соседом Артура по дому оказался – вот ведь удивительные совпадения! – философ, владеющий санскритом, не известный никому в Европе, но нашедший признание много лет спустя на другом континенте Карл Христиан Фридрих Краузе. Он сам переводил индийские тексты, знакомил с ними Шопенгауэра, показал ему, что такое медитация, и вообще всячески укреплял интерес Артура к индийской мудрости, и без того немалый. Кто теперь скажет, что фигурка Будды в сувенирной лавке попалась когда-то Артуру совсем случайно?

Вообще о дрезденском периоде жизни Артура Шопенгауэра известно не так уж и много, но именно здесь он написал свой основной труд – «Мир как воля и представление», развитием, продвижением и трактованием которого он в основном в дальнейшем и занимался. Книга была написана к марту 1818 года, и по окончании хлопот по ее изданию Шопенгауэр почти на год покинул Дрезден, отправившись в путешествие по Италии. Этим событиям посвящены отдельные главы, а пока останемся в рамках хронологичности повествования.

Осенью 1819 года он на несколько месяцев вернулся в Дрезден, но весной следующего, 1820 года переехал в Берлин, где ему было предложено место доцента на философском факультете Берлинского университета – того самого, где он когда-то был студентом.

Спустя годы Шопенгауэр отзывался о времени жизни в Дрездене как о самом лучшем и плодотворном. Неудивительно: тут он был в самом естественном для себя состоянии – жил один, никаких раздоров, никаких учителей-начальников-профессоров, ни перед кем не надо держать ответ, можно просто заниматься делом всей жизни. Такие периоды свободного творческого подъема иногда называют болдинской осенью, хотя выражение это родилось значительно позже описываемого периода. Но лучше не скажешь – не грех и повториться.

Некоторые исследователи, правда, считают, что после создания своей главной работы философ всю последующую жизнь варился в собственном соку, не создав ничего принципиально нового, а лишь дополняя и комментируя собственную теорию. Такое мнение не лишено справедливости, но, с другой стороны, создать еще одну-другую масштабную философскую концепцию означало бы опровергнуть и обесценить первую.

Тогда грош ей цена? Или углубиться в совершенно другую область науки – но уже к девятнадцатому веку время ученых-универсалов подходило к концу, уступая место специализации, ибо накопленный человечеством интеллектуальный и культурный багаж был слишком велик для разносторонней гениальности.

Об этом можно долго дискутировать, но стоит ли это делать? Ведь созданное Шопенгауэром от этого не увеличится и не уменьшится.

Пересказывать чьи-то сочинения – занятие неблагодарное и почти бесполезное, а пересказывать философию – и подавно. Здесь более чем где бы то ни было нас подстерегает эффект «испорченного телефона», когда пересказывающий препарирует и адаптирует исходный текст, а его аудитория, не видя первоисточника, составляет представление, искаженное еще и собственными коррективами восприятия. Получается иногда так, что первоначальный смысл превращается в свою противоположность.

Но все-таки минимальное описание главного труда Артура Шопенгауэра привести придется, с той, однако, оговоркой, что сказанное далее имеет характер и значение сугубо биографические, а отнюдь не философско-исследовательские. В остальном лишь остается настоятельно рекомендовать прочтение самого трактата, благо написан он для философской книги достаточно удобочитаемым языком.

В самом общем представлении, в главном философском труде Шопенгауэра центральное место по-прежнему занимают вопросы роли человека в процессе познания. Он также видит, что есть что-то, познаваемое нами посредством наших чувств, а есть и то, что остается за их пределами. В этом прослеживается сходство и влияние работ Иммануила Канта с его концепцией «вещи в себе». Далее Шопенгауэр рассматривает наличие у человека просто сознания и «лучшего сознания», «высшего сознания». Разница между ними в том, что первое обеспечивает нам процесс познания, основанный на эмпирических результатах, то есть из повседневного практического опыта, а второе, не всегда доступное, дает нам понимание того, что лежит вне пределов нашего опыта.

Фридрих Гегель (1770–1831) – немецкий философ, один из создателей немецкой классической философии. Центральное место в его теории занимает понятие диалектики, то есть единства и борьбы противоположностей

Полемизируя с Гегелем, он отделяет в этом процессе понятие от представления, отдавая предпочтение второму: «…Не Солнце, а глаз, его видящий». Понятие Бога в философии Шопенгауэра если и присутствует, то заметно принижено и сведено к окружающей нас совокупности явлений. Неудивительно, что в будущем его последователи (и не только) ухватились за это понимание, приведя его к тождеству Бога и природы, говоря, что это лишь разные названия одного и того же феномена. Удобная в своей упрощенности трактовка, которой, однако, не так-то просто возразить в полемике о чистоте и точности терминов.

«Всю мою философию можно сформулировать в одном выражении: мир – самопознание воли»

Философский историзм как некую последовательность познавательной деятельности Шопенгауэр отвергает, видя в познании разовый и целостный акт. Из этого логически следует отрицание прогресса. Правда, в книге речь идет скорее не о прогрессе в нашем сегодняшнем понимании – в виде технических достижений и тому подобное, а о прогрессе в смысле улучшения судьбы человечества, прогрессе в преодолении пропасти между видимой и истинной картинами мира.

TERRA INCOGNITA

Буквально переводится с латыни как «земля неведомая». В широком смысле – неизученная область какого-либо знания

Этот подход и вправду оптимистичным не назовешь, но Шопенгауэр и не скрывает своего неприятия оптимизма. Картина мира в этом ключе рисуется ему бесконечно безрадостной, полной разочарований и страдания. Здесь большинство исследователей резонно замечают связь между характером и жизненным опытом Шопенгауэра, с одной стороны, и перенесением его на философию – с другой. Обязательно можно встретить рассуждения о том, что впечатлительный Артур с ранних лет насмотрелся на страдания других от беспомощности перед лицом творящейся истории и сам страдал от невнимания и нелюбви, – как могло это не отразиться на мировоззрении философа!

«Eсли хoчешь пoдчинить себе все, пoдчини себя рaзуму»

Место воли в познавательном процессе у Шопенгауэра можно понять по-разному. Это и некая сторонняя сила, которую человек не способен преодолеть, что порождает тщетные страдания и делает его фигурой трагической. В этом смысле Шопенгауэр полон сострадания к человечеству. Увидеть в этом взгляде отражение впечатлений от бедствий войны, нищеты и тому подобного очень соблазнительно, и соблазн этот вряд ли лишен некоторых оснований.

ПОЛИТЕИСТИЧНОСТЬ, ПОЛИТЕИЗМ

Многобожие, как, например, религиозные представления древних греков или римлян, когда разными сферами жизни правят разные боги и богини, притом различной степени могущества

Но воля – это еще и то, что вмешивается в познавательный процесс в его эмпирической составляющей. Познание в процессе достижения практических целей наиболее доступно человеку, но оно же и чревато ограниченностью и заблуждениями, ибо определяется исключительно рассудком. Его роль Шопенгауэр признаёт, но в то же время призывает не ограничиваться только им. «Лучшее сознание» – это и есть знание, вознесшееся над рассудком и освободившееся от его пут и условностей.

«Немалая часть муки существования заключается в том, что время постоянно давит на нас, не давая передохнуть, настигает нас, точно надсмотрщик с бичом»

Как же сформировать представление, не используя рассудок? Нам это кажется мистикой, желанием невозможного – и, пожалуй, нам не нужного. Примерно так же мы относимся к пафосным рассуждениям о том, как было бы здорово научиться обходиться в общении без слов, избавиться от их оков и воспарить над свинцовой вербальностью. Между тем Шопенгауэр видит такой путь.

Увлечение индийской философией не прошло для философа даром, хотя серьезно он стал ее изучать уже после написания «Мира…». Массово она стала популярна среди европейцев во второй половине двадцатого века, но и в начале века девятнадцатого для лучших умов она не была совсем уж terra incognita. У нее есть несколько отличительных особенностей.

Во-первых, индуизм политеистичен настолько, что Бога в нашем понимании единственной высшей силы там практически нет, что и делает его не столько религией, сколько философией. Нам проще считать это отождествлением Бога и сил природы, но в восточных учениях так вопрос вообще не ставится.

Во-вторых, одним из базовых понятий индийской философии является так называемая майя – невидимая грань, пелена, завеса, отделяющая видимый, эмпирически познаваемый мир от мира, скрытого от наших органов чувств. Мы не в силах ни изменить этот мир, ни даже увидеть его – сколько ни вглядывайся. Но постичь его можно – нужно «закрыть глаза». Недаром изображения того же Будды именно таковы: глаза закрыты, на лице полная отрешенность.

В-третьих, именно эта особенность фигурки индийского божества на письменном столе Шопенгауэра и есть тот способ познания, что предлагает великий философ. Отрешенность от текущей реальности, погруженность в себя и медитация дают нам «прямое знание» – понятие, далекое от традиционных европейских способов постижения мира. Более того, это понятие чуждо и исламской, и иудейской, и христианской, а еще раньше – и зороастрийской гносеологической практике и традиции.

«Прямое знание» достигается одномоментным озарением в процессе длительного созерцания – именно созерцание без волевого участия в делах мира и понимается Шопенгауэром под витиеватыми описаниями «лучшего сознания». Чуть ранее он замечал: «Главная ошибка всей предшествующей философии состоит в том, что она как наука пыталась дать исходящее от основ опосредованное знание даже там, где оно дано непосредственно».

Есть весьма броское и метафоричное определение такого пути: «Одна правда и никакой логики». В «Мире…» оно не встречается, но, право же, оно бы украсило эту книгу!

И если у того же Канта подчеркивается, что эмпирическое восприятие предметов через органы чувств отнюдь не означает их иллюзорности, то Шопенгауэр весьма скептичен в оценке рассудочных способов познания, как, впрочем, и в оценке возможностей обретения человечеством того самого «лучшего сознания».

В этом его тоже потом обвинят, как и вообще в пессимизме и иррационализме, – он предлагает способ, которым вряд ли кто-то сможет воспользоваться. Это кажется бессмысленным и нереальным: ради «лучшего сознания» Шопенгауэр предлагает освободить созерцание от воли. А как еще это понимать: «Мир как вещь сама по себе есть великая воля, которая не знает, чего хочет; она даже не знает не только чего хочет, но даже и того, что она является волей и ничем иным». И чтобы освободиться от воли, ее нужно также познать, в чем и состоит противоречивое «ядро мира».

При этом некоторые не без ехидства подмечают, что в собственной жизни Шопенгауэр стремился к созерцанию без участия именно в практической, а не умозрительной сфере, всячески избегая вовлеченности в происходящие вокруг великие события вроде войны и так далее.

Конечно, нельзя считать «Мир…» проповедью индийской философии. «Европеистичность», если можно так выразиться, этой работы несомненна, притом она не выглядит чем-то совсем чуждым и экзотичным в ряду трудов других европейских философов. Понятийный аппарат и терминологический набор ее вполне привычен европейскому читателю подобного рода литературы. Но сама философия Шопенгауэра идет вразрез с тогдашним философским трендом, настроенным на прогресс и великие достижения мысли, – он видит несовершенство мира неизменным и протяженным во времени. И выглядит все это тем печальнее, что в сердцевине такого учения находится цельный во всех своих качествах человек, неотделимый от этого несовершенного мира.

Незадолго до окончания написания «Мира…», весной 1818 года, Шопенгауэр начал переговоры с издательством Брокгауза (того самого, да, фамилия вам знакома не случайно) о выпуске своей книги. В предварительном письме он без ложной скромности охарактеризовал свой материал как новую философскую систему, хотя не забыл и оговорить будущий гонорар. Маститый издатель принял к печати его книгу даже без пробного отрывка. Объясняется это известностью салона его матери, которую Артур, однако, ни о чем не просил, и тем обстоятельством, что Брокгауз давно не публиковал ничего философского – Шопенгауэр оказался кстати.

Фридрих Арнольд Брокгауз (1772–1823) – основатель одноименного немецкого издательства, известного выпуском научно-познавательной и энциклопедической, справочной и иной литературы

Из всего этого он сделал вывод, что издание последует очень скоро – через пару-тройку недель. Но прошел почти месяц, а от Брокгауза не было никаких вестей. Шопенгауэр написал возмущенное письмо, но в ответ получил лишь первую предварительную корректуру, что означало выход книги в свет не раньше осени. Это автора категорически не устраивало и нарушало условия договора. Последовали гневные обвинения в деловой непорядочности и даже попытке присвоения гонорара.

«Не стоит досадовать на людскую низость: что бы о ней ни говорили, она – сила»

Брокгауз назвал Шопенгауэра бесчестным и приостановил работу над изданием. Далее последовала некоторая столь же «любезная» переписка, что окончательно рассорило автора и издателя. Шопенгауэр очень хотел увидеть свою книгу на Дрезденской книжной ярмарке осенью 1818 года, а когда стало ясно, что дело затягивается на неопределенное время, уехал в итальянское путешествие.

Но Брокгауз, видимо, уже изрядно потратился на подготовку к изданию книги Шопенгауэра, почему и продолжил работу над ним – эмоции не должны мешать бизнесу. И в январе 1819 года книга наконец увидела свет.

ПЕССИМИЗМ

Негативное видение мира: надежды на лучшее нет, все было и будет плохо. Ему противоположен оптимизм – уверенность в позитивном развитии событий, когда плохое считается случайным и временным

Но долгожданное и предвкушаемое оказалось горькой пилюлей – книгу почти не заметили, если не считать разосланных Шопенгауэром авторских экземпляров (тому же Гёте). И это в Германии, где интерес к философской литературе в определенных кругах всегда был немалым! Четверть века «Миру…» предстояло лежать на полках, прежде чем Шопенгауэр затеял переиздание, дополненное вторым томом.

«Наиболее сильный импульс философскому размышлению и метафизическому постижению Вселенной придает нам сознание предстоящей смерти и видение страданий и несчастий жизни. Если бы наша жизнь не имела конца и не была исполнена страданий, то, быть может, никому бы и в голову не пришло спросить, по какой причине существует мир и почему он именно таков, каков он есть…»

Предисловие, правда, гласило, что эта работа предназначена для будущих поколений, что сейчас автор не ждет мгновенного признания и так далее. Но это предвидение, впоследствии сбывшееся, было слабым утешением.

Представьте, что ваше главное детище, ваш дар миру никому оказывается не нужен – не станете ли и вы «мрачным и пессимистичным» мизантропом вслед за нашим персонажем?

Фотопортрет А. Шопенгауэра (И. Шэфер, 1859)

Титульная страница второго издания работы Шопенгауэра «Мир как воля и представление» (1844)

Завершив какое-то большое дело, человек часто чувствует некоторое опустошение. Это смутное и двойственное чувство – приятное и обескураживающее одновременно. Твое создание начинает жить собственной, не зависящей от тебя жизнью; достигнутое личное совершенство успокаивает и делает на какое-то время невозможным новое творчество – короткое почивание на лаврах так естественно! По сравнению с глубокой осмысленностью недавнего существования нынешнее кажется мелким и незначительным. Это состояние может длиться считанные часы, а может растянуться на годы – у всех по-разному. Но в любом случае в такой период очень неплохо отвлечься на что-то приятное и давно запланированное – например, путешествие.

Именно так и поступил Шопенгауэр, закончив написание своего главного труда, – отправился в Италию, о чем мечтал не первый год, заочно влюбленный в эту страну по рассказам К. Л. Фернова. Незадолго до этого, в ответ на обещание прислать презентационный экземпляр книги, Гёте прислал Шопенгауэру свою визитку и рекомендательное письмо к находившемуся в этот период в Италии знаменитому поэту лорду Байрону. Но встретиться им не было суждено.

Лорд Джордж Гордон Байрон (1788–1824) – великий английский поэт романтического направления

Живя в Венеции, Артур впал в романтическое состояние – город каналов и поющих гондольеров располагает к этому очень многих, туда попадающих. Выразилось это, помимо всего прочего, и в необременительном романе с некоей барышней по имени Тереза Фуга. О ней мало что известно, да и то из записок самого Шопенгауэра. Но с нею связан эпизод, сделавший «протекцию» Гёте ненужной. Во время прогулки с Терезой им повстречался скачущий на лошади Байрон. Тереза восхищенно воскликнула: «Вот английский поэт!» – и долго не могла говорить о чем-либо ином, кроме его восхваления. Это вызвало у Артура ревность – кому понравится, когда при нем так откровенно очаровываются другим! После этого встречаться с Байроном отпало всякое желание, о чем впоследствии Шопенгауэр весьма сожалел, виня притом не себя, а женщин в принципе.

«Человек существует, когда выбирает себя»

Вообще жизнь в тот период была полна радостей и наслаждений. Визитка Гёте и отголоски известности веймарского салона открывали ему многие двери лучших домов и лучшего общества. Приподнятое настроение подпитывалось, несомненно, надеждой и уверенностью в скором признании и славе в связи с предстоящим выходом его книги. Ох, как это было преждевременно!

Следующим городом на пути была Болонья, а затем до февраля 1819 года – Рим, где и нашел его первый экземпляр только что вышедшего «Мира…». Впечатленный великими творениями искусства прошлого,

ВЕНЕЦИЯ

Крупный город в Северной Италии, основан в VI веке, важный историко-культурный центр мирового значения. Расположен на одном уровне с морем и подвержен периодическим затоплениям. В старой части города улицами служат каналы

Шопенгауэр все более скептически относился к искусству современному, казавшемуся на фоне античного совершенства поверхностным и сиюминутным.

Обществом Шопенгауэра на тот период стали в основном немецкие поселенцы в Риме. Но отношения с ними были подпорчены, надо думать, характером самого Шопенгауэра. Внутренне раздраженный тем, что его воспринимают не как философа, а лишь как сына известной писательницы, Артур нередко бывал резок и нелицеприятен. То он публично ни в грош не ставит евангельских апостолов и восхваляет античное многобожие, то заявляет, что немцы – глупый и ограниченный народ, то еще что-то в этом роде.

БОЛОНЬЯ

Один из старейших университетских городов на севере Италии, основан в 510 году до н. э.

В итоге соотечественники подвергли его остракизму, и Шопенгауэр присоединился к группе богатых английских путешественников, с которыми посетил Неаполь и снова Рим. Затем он отправился во Флоренцию, где его ждало еще одно романтическое знакомство.

«Вежливость – это молчаливое соглашение игнорировать и не подчеркивать друг в друге моральную и умственную нищету»

Некая флорентийская аристократка стала предметом внимания Шопенгауэра настолько, что дело дошло до помолвки. Но Артур и тут все разрушил своим прагматизмом, хотя и к лучшему, думается, для обоих. На тот момент никто не знал истинной причины их разрыва, и только позднее в одном из писем Шопенгауэр приоткрыл завесу тайны. Оказалось, что он сам расторг помолвку, узнав, что его избранница серьезно слаба легкими. Остается только гадать: или, предвидя проблемы со здоровьем будущей супруги, Артур железной волей задавил свое бесперспективное чувство, или просто изменил намерения «по вновь открывшимся обстоятельствам», как пишут в деловых соглашениях, без особых душевных терзаний. В любом случае сам несостоявшийся новобрачный писал, касаясь «женского вопроса»: «…Жена философу не подобает».

Портрет Адели Шопенгауэр, выполненный Александром фон Штернбергом

Дальше путь его лежал в Милан, где неожиданные и неприятные новости вынудили его вскоре прервать полное впечатлений итальянское путешествие.

Если взаимоотношения с матерью после известных событий прекратились бесповоротно, то общение с сестрой через некоторое время возобновилось в эпизодической переписке. Думается, Адель лелеяла надежду однажды помирить брата и мать, но прямо на этом не настаивала, хотя и интересовалась делами Артура и была в курсе некоторых из них.

«Размягченный» Италией Шопенгауэр в тот период был в письмах к сестре не похож сам на себя – теплота и доверительность начисто вытеснили обычную сухость и саркастичность. Впрочем, Шопенгауэр не был бы Шопенгауэром, если бы за этим не стоял, помимо романтичного душевного настроя, и своего рода психологический интерес, состоявший в потребности доверительного общения. Незадолго до этого у него в Дрездене произошла короткая любовная история с одной горничной. Родился ребенок. Семья и отцовство, да еще и с какой-то горничной, в планы Артура никак не входили, но порядочность в известной степени также не была ему чужда – финансово он не остался безучастен к происшедшему. К сестре же он обратился с просьбой как-то помочь дочке и ее матери, зная Адель как человека доброго и душевного.

Но Адель не собиралась заменять собою брата, соглашаясь лишь передавать деньги. Позже стало известно, что эта женщина уже устроила свою жизнь с другим мужчиной, а это и вовсе делало бы присутствие Адели неуместным. Некоторое время спустя ребенок умер, о чем Адель, кажется, сожалела едва ли не больше, чем Артур, которому она однажды написала, что все его амурные истории не имеют ничего общего с настоящей любовью. В завуалированной форме она отметила потребительское отношение Артура к женщинам.

Она объясняла это его мрачностью и неразбуженностью души. Стремясь помочь брату преодолеть эти качества (хотя никто ей не говорил, что он хочет их преодолевать), Адель собралась было даже переехать к нему в Дрезден, но получила довольно резкий отказ – Артура устраивало его одиночество. Что же касается его мнения о сестре, то он считал бы неплохим вариантом для нее замужество, но только вероятность такого развития событий оценивал весьма скептически. Дело в том, что Адель, при всей ее душевной чуткости, образованности и утонченности, внешне была совершенно непривлекательна – сколько мы знаем таких трагических сочетаний!

Все эти разумные и справедливые, но такие обидные соображения Артур изложил в не самой тактичной форме, что прервало переписку на долгие месяцы. А возобновилась она вынужденно, из-за последовавших вскоре событий.

А события эти и впрямь могли поставить Шопенгауэров на грань выживания. Из письма Адели Артур узнал, что банк, где хранились почти все деньги матери и сестры и треть его собственных, стоит на грани банкротства. Состояние матери было весьма истощено веймарской салонной жизнью, а доля сестры, полученная при совершеннолетии, и без того была не особенно велика. Теперь же им грозила полная нищета.

Артур написал, что готов финансово поддержать мать и сестру тем, что у него остается на других счетах, и призывал их не спешить принимать предложенную банкиром сделку: согласиться на получение около трети денег в обмен на отказ от всего остального. Адель же, напротив, усиленно уговаривала Артура согласиться на это. Настойчивость ее объяснялась, скорее всего, логикой «синицы в руках», но Шопенгауэр заподозрил сестру в сговоре с банкиром, пытающимся такими сделками спастись от полного краха. Так или иначе Артур в конце концов получил от банка все, что полагалось, а мать и сестра потеряли три четверти состояния. В сочетании с гневными обвинениями брата в неуважении к отцу и проматывании его состояния все это привело к полному и окончательному разрыву отношений с единственными близкими ему людьми.

Как уже не раз бывало, основной причиной ссор и разрывов в жизни Шопенгауэра оказывались не столько сами спровоцировавшие их обстоятельства, сколько его манера поведения и характер. Даже простое изменение формы донесения своих обвинений, пусть даже трижды справедливых, с гневной и резкой на спокойную и вежливую вполне могло бы избавить его от многих конфликтов и позволило бы сохранить хоть какие-то остатки отношений. Но Артур Шопенгауэр явно не ставил бесконфликтность приоритетом своего существования. Не мог совладать с характером? Или даже и не думал этого делать? Складывается впечатление, что несколько ближе к истине второе предположение.

В жизни многих великих (да и простых) сынов человечества нередко встречается феномен «главной женщины», «роковой женщины», «любви всей жизни». Было нечто подобное и в жизни героя нашего повествования. Живя и работая в Берлине, Шопенгауэр познакомился со второразрядной актрисой по имени Каролина Рихтер, она же Каролина Медон – по имени ее первого покровителя и отца умершего в младенчестве ребенка.

К моменту их знакомства в 1821 году у этой дамы уже был изрядный житейский «багаж». Но на первых порах это не смущало Артура – он был очарован ее красотой и молодостью, то ли не зная, то ли в эйфории закрывая глаза на то, что эти достоинства дарили радость далеко не ему одному. Вскоре, однако, это состояние прошло, и Шопенгауэр вдруг обнаружил, что приятная поначалу интрижка переросла в гораздо более глубокое с его стороны отношение, при котором уже невозможно было не мучиться ревностью из-за свободных нравов своей возлюбленной.

В конце весны 1822 года у нее родился еще один ребенок, на долгие годы ставший живым и мучительным для Шопенгауэра напоминанием о неверности Каролины. Помимо этого, его терзали и иные сомнения. Каролина оказалась не сильна здоровьем (и снова легкие!), что пугающе перекликалось с флорентийской историей. Связывать себя на годы постоянным совместным проживанием тоже представлялось сомнительно желательным, хотя Артур и предлагал Каролине такие отношения при условии ее отказа от ненавистного ему ребенка от другого мужчины – он даже не знал точно, какого. Совместная жизнь не состоялась, но Каролина заняла все «женское место» в сознании Шопенгауэра на долгие годы, отмеченные, помимо всего прочего, его материальной поддержкой.

Как мог Артур сделать такое предложение женщине – отказаться ради него от ребенка? Но не спешите недоумевать. Его жизненный опыт говорил, что такое вполне реально. За примерами далеко ходить не приходилось – от него самого ради личной жизни отказалась родная мать, притом дважды: в детстве и в юности. Делая такое предложение Каролине, не искал ли он подсознательной компенсации своей былой заброшенности? Или просто рассчитал, что она заведомо откажется, – и он избегнет совместной жизни как бы не по своей вине? Предложение в расчете на отказ – не такая уж редкость в человеческой практике.

История с Каролиной нашла, очевидно, отражение и в философии Шопенгауэра. Касаясь вопросов межполовых отношений, он заключил, что моногамность также не свойственна женщине, как и мужчине, только реализуется это по-разному: у женщины – параллельно, а у мужчины – последовательно. Посмотрите на свое окружение – так ли уж неправ философ в своих рассуждениях?

В конце весны 1822 года Шопенгауэр совершил второе путешествие по Италии. Это, как потом оказалось, было его последнее именно путешествие – все последующие, скорее, стоит отнести к разряду переездов по обстоятельствам. Проехав Швейцарию, он через Милан к сентябрю добрался до Флоренции, где задержался до следующей весны. Снова античное совершенство, угадываемое в каждом уголке, снова тепло и мягкость итальянского солнца, особенно заметные зимой.

Вторая поездка принесла не меньше впечатлений, чем первая, но груз житейских переживаний не мог не отразиться на общем состоянии. Вот истинно философское сравнение, рожденное в этот период: «С Италией живут, как с возлюбленной: сегодня в яростной перебранке – завтра в обожании; с Германией же – как с женой: без гнева, но и без большой любви».

С начала 1820-х годов для Шопенгауэра наступил длительный период больших и малых неурядиц, подкреплявших с годами все сильнее его ощущение неудовлетворенности жизнью. На этом фоне продолжавшиеся философские изыскания не делали его учение, этими изысканиями постоянно дополнявшееся и развивавшееся, более жизнерадостным. Ничего удивительного – много ли мы знаем людей, кого проблемы сделали бы оптимистом?

Недавние события, в результате которых Шопенгауэр едва не распрощался с финансовой независимостью, привели его к логичной мысли о том, что надо бы найти какой-либо источник заработка. Издание книги таковым можно было назвать с очень большой натяжкой, и Артур занялся поисками работы. Результатом было достижение договоренности с философским факультетом Берлинского университета о назначении его доцентом и предоставлении ему часов для чтения курса философии. Это потребовало переезда в Берлин, что он и сделал весной 1820 года.

Но на преподавательском поприще Шопенгауэра ждали неудачи и разочарования. Он оказался не ко двору по всем статьям.

Во-первых, в образовании тех лет наметилась тенденция к более узкому практическому знанию, делавшая философию, говоря современным языком, общеобразовательной дисциплиной, на которую смотрят как на нечто второстепенное.

Во-вторых, в области философии популярны были взгляды Гегеля, читавшего тут же свои лекции: философия деятельности как стремление к достижению вершин мирового духа плюс диалектическая конструкция процесса познания – каким далеким и чуждым это было для Шопенгауэра!

В-третьих, от преподавателя требовалось чтение «программы» учебной дисциплины, то есть последовательное ознакомление студентов с уже имевшейся на тот момент философией, – а Шопенгауэр почти полностью посвящал свои лекции собственному учению, шедшему в разрез с требованиями как организационно, так и концептуально.

И, в-четвертых, никому не могла понравиться манера Шопенгауэра цитировать и превозносить философов далекого прошлого и едва ли не в ругательной форме ни в грош не ставить современников, притом живых и даже работающих в одной стране и в одном городе с ним.

Поэтому неудивительно, что на лекции Шопенгауэра приходило все меньше и меньше слушателей – конкуренция с тем же Гегелем оказалась полностью проигрышной. Творческое переосмысление Канта, формальное безбожие учения, почти наивное превознесение искусства в эпоху всеобщей трудовой рациональности, далеко не профессорский язык и стиль, почти отрицание прогрессивной движущей силы разума – все это было никому не нужно. От преподавательской деятельности Шопенгауэра оставалось лишь заполнение штатной единицы и учебных часов, тогда как он мечтал не только и не столько о заработке, сколько о донесении до аудитории и популяризации своего учения.

Впрочем, «популяризация» не заставила себя долго ждать. Некий Эдуард Бенеке опубликовал в форме рецензии простое и доступное изложение концепции Шопенгауэра: первоначально мир воспринимается человеком через его существование, затем опыт дает человеку представление, всеобщая воля проявляется в актах счастья и страдания бытия, и неразрывное триединство перечисленного может открыть истину. Философу, не избалованному, мягко говоря, популярностью, по идее, радоваться бы – люди прочитают и заинтересуются первоисточником! – а он возмущается некоторыми искажениями и упрощениями, ссорится с публикатором и рецензентом и вообще ведет себя, как оскорбленная невежеством знаменитость. Естественно, что эта история ничего не добавила Шопенгауэру ни как философу, ни как преподавателю, ни как человеку – одно только раздражение.

Потерпев профессиональную неудачу, а вдобавок имея и личные проблемы с Каролиной и самочувствием, Шопенгауэр, дочитав положенные часы курса, новых часов на будущий семестр не стал брать, отправившись вместо этого в Италию, о чем уже говорилось.

Правда, теперь Шопенгауэр, в силу некоторых обстоятельств, был не совсем свободен в перемещениях, как это бывало прежде. Причиной тому стали судебные тяжбы, иногда требовавшие присутствия на разбирательствах. Шопенгауэр несколько лет безуспешно судился с некоей фрау Маркет – его соседкой по дому, швеей около пятидесяти лет. Она как-то раз назойливо торчала у него в приемной, а он ждал Каролину. На требование уйти соседка ответила отказом, Шопенгауэр выставил ее силой, но при этом она упала и повредила руку. Подав в суд, она требовала сперва просто моральной компенсации, а затем и возмещения убытков из-за того, что травма руки лишила ее заработка.

Дело шло с переменным успехом, но порой доходило до временного замораживания банковских счетов Шопенгауэра. В конце концов, в 1827 году суд не внял уверениям ответчика о преднамеренности падения истицы и присудил Шопенгауэру пожизненные отчисления в пользу пострадавшей, никогда в будущем, как он вспоминал, не забывавшей трясти «парализованной» рукой. Так или иначе, но двадцать лет до ее смерти Шопенгауэр был обязан платить ей. История могла бы стать для философа поучительной, но он остался неизменен в своем пренебрежении житейской текучкой и ни на грамм не прибавил мягкости и сдержанности. На известие о смерти фрау Маркет Шопенгауэр отреагировал злорадным вздохом облегчения: «Сдохла старуха – ноша с плеч!»

Возвращаясь из Италии в 1823 году, Шопенгауэр почувствовал себя нехорошо, что заставило его остановиться в Мюнхене. Там здоровье еще более ухудшилось – обострился отит, мучили подагра с геморроем, начался тремор конечностей и еще ряд подобных «прелестей». Все это задержало его в Мюнхене до весны 1824 года и сопровождалось, помимо соматических проблем, тяжелой депрессией.

Фридрих Ницше (1844–1900) – немецкий философ, автор многих всемирно известных философских трудов («По ту сторону добра и зла», «Так говорил Заратустра», «Ессе Номо» и др.)

Про такие ситуации говорят: навалилось. Книга не раскупается, никто не знает его как философа, любимая изменяет, студенты разбежались, суд тянется, с родными порвано, болезни не отпускают, дома толком нет. Если бы в такой момент он совершил самоубийство, то никого бы это не удивило. Но таких попыток и даже мыслей за Шопенгауэром не водилось – напротив, в своих воззрениях он в принципе тверд. Тут уместен традиционный вопрос об источниках жизненной силы человека с подобными проблемами. Как это ни парадоксально, но источник видится в гордыне и самомнении. Столь ярко очерченная Шопенгауэром воля к жизни, фанатически впоследствии воспринятая и развитая самым ревностным его поклонником – Фридрихом Ницше, черпала силы в убежденности Шопенгауэра в том, что он создал, а теперь шлифует великое учение. Объективных доказательств такого утверждения, конечно, нет, и трудно их представить, но что иное могло поддерживать классического «непризнанного гения»? Ведь он ни от кого ничего не ждал, никакой помощи: «Когда говорят, что жизнь с начала и до конца есть не что иное, как постоянное испытание, результат которого к тому же почти всегда негативен, можно ответить: только ради того, чтобы меня оставили в покое, я хотел бы ничтожного ничто, не нуждаясь ни в наставлениях, ни вообще в чем-либо…»

«В практической жизни от гения проку не больше, чем от телескопа в театре»

Чем не концепция пессимистической самодостаточности? При желании можно найти немало примеров (и не всегда исторических) того, как люди, живущие какой-то идеей, творчеством и поиском, оказываются настолько маловнимательными к житейским трудностям, что это само собой делает их в представлении окружающих бытовыми стоиками. Велики лишь их творческие амбиции – а в повседневности они довольствуются минимумом.

МЮНХЕН

Столица Баварии (Германия), крупный деловой и культурный центр, основан в 1158 году

В общем, духовный и физический кризис не подорвал творческой воли Шопенгауэра.

ДОЦЕНТ

Одно из ученых званий и соответствующая должность профессорско-преподавательского состава университета

Почувствовав себя несколько лучше, он укрепил здоровье на курорте Бад-Гаштайн, несколько месяцев прожил в Мангейме и снова в Дрездене, а в начале 1825 года вернулся в Берлин.

Незадолго до этого он списался со своим берлинским начальством и снова был поставлен в расписание занятий по философии. Правда, в отличие от «первой попытки», Шопенгауэр уже не ждал от преподавательской деятельности большого успеха и удовлетворения своих амбиций – скорее, он просто вернулся на работу, как порядочный бюргер. В Берлинском университете все было по-прежнему. По-прежнему популярностью пользовались лекции Гегеля, по-прежнему к Шопенгауэру почти никто не записывался и не приходил.

В один из моментов Шопенгауэр из упрямства и амбициозности повел себя таким образом, про который люди говорят: «Сам себе враг». Выбирая время для своих лекций, он намеренно выбрал дни и часы, совпадающие с днями и часами лекций Гегеля. Неудивительно, что на лекциях малоизвестного экстравагантного чудака никто не появился.

Зачем было так делать? В другой ситуации хотя бы несколько слушателей у него было, а так – никого. Что это? Отчаянный вызов успешному конкуренту? Гегель его даже не заметил. Игра ва-банк? Но азартные поступки не в характере Шопенгауэра. Самонадеянность, лишающая чувства реальности? Может быть, хотя если первое относится к нашему персонажу полностью, то второе с его образом как-то не сочетается.

Так окруженный и обессиленный вместо просьбы о пощаде или попытки прорваться и бежать сам выдвигает врагу ультиматум. Безумство храбрых? Скорее, первое без второго. А в общем человек не обязательно ведет себя рационально, особенно в ситуации, когда по большому счету ему нечего терять.

Вот такие пароксизмы жажды признания.

Продолжались мучительные отношения с Каролиной Медон. Однажды, доведенный ими до отчаяния, Артур сделал предложение едва знакомой семнадцатилетней девушке – та, конечно, его отвергла. Давило одиночество, на которое, если судить беспристрастно, Шопенгауэр обрекал себя сам. Мысли рождались, ложились на бумагу, но оставались никому неизвестными. (Творчество «в стол» может приносить самоудовлетворение, но лишь на какое-то время.) Издательские дела шли «никак».

Вот и написал Шопенгауэр обо всем этом, будучи всего лишь в начале пятого десятка, как пишут глубокие старцы, оглядываясь на не слишком удачную жизнь: «Всю жизнь я чувствовал себя ужасно одиноким и постоянно вздыхал из глубины души: „Дай мне человека!" Напрасно! Я оставался одинок. Но я могу прямо сказать, что никого не отталкивал, никто не исчезал из моей души и сердца; я – не кто иной, как несчастный бедолага с тупой головой, скверным сердцем, низменными чувствами».

Вызывает ли у вас Шопенгауэр сочувствие? У окружающих не вызывал.

Скульптор Элизабер Ней и бюст Шопенгауэра, созданный ею в 1859 году

Фотопортрет А. Шопенгауэра (1852)

Марки, посвященные 150-летию со дня рождения А. Шопенгауэра (1938)

Франкфурт-на-Майне, куда Шопенгауэр переехал в 1831 году

Когда человек попадает в длительную полосу неудач, он редко остается столь самокритичен, чтобы винить во всем себя самого. Независимо от реального положения вещей вольно или невольно начинает напрашиваться предположение о нестихийности проблем, о том, что кто-то активно заинтересован в твоем невезении. Эту мысль можно довести до полной паранойи, но чаще всего она просто остается утешительным объяснением – думать так легче, чем посыпать голову пеплом.

Вот и у Шопенгауэра сформировалось ощущение, что ему вредят враги.

Строго говоря, не объективные, но субъективные основания так думать у Шопенгауэра были. Безуспешный преподавательский опыт подталкивал его к поиску других направлений практического приложения своих способностей. Помимо продолжения разработки собственной теории, таких направлений было два.

Во-первых, Шопенгауэр стал подыскивать другое место работы и другой город для проживания – в Берлине ждать было нечего. А во-вторых, он решил заняться философскими переводами, то есть переводами работ других философов, благо он в совершенстве владел несколькими языками – как минимум английский и французский позволяли рассчитывать на востребованность в этой области.

Фридрих Карл фон Савиньи (1779–1861) – немецкий историк и правовед, общественный деятель

В 1827 году Шопенгауэр предложил свои услуги Мюнхенскому университету.

Он попробовал обратиться к баварскому послу в Пруссии (напомним, что единой Германии тогда не существовало, были отдельные германские государства). Но тот, основываясь на мнении берлинской профессуры и характеристике, данной Шопенгауэру известным прусским юристом Ф. Савиньи, в один голос свидетельствовавших о неизвестности Шопенгауэра как ученого и неприятности как человека, ответил отказом рекомендовать его руководству Мюнхенского университета.

«Философия, в которой нет плача, вопля и скрежета зубовного, а слышен ужасный шум взаимного всеобщего убийства, – никакая не философия»

Некоторое время спустя Шопенгауэр повторил попытку. На сей раз он обратил внимание на один из старейших германских университетов – Гейдельбергский. Он искал совета и помощи у известного специалиста по античной философии и искусству Г. Кройцера, но тот лишь объяснил Шопенгауэру, что философия сейчас не в цене, а потому и в философах, а тем более никому не известных, университеты, в том числе и Гейдельбергский, не нуждаются.

Не лучше обстояли дела и с переводческой деятельностью. Ему либо отказывали – как и издательство Брокгауза, либо его переводы просто ложились «в стол», либо были изданы только после его смерти, когда его имя уже кое-что значило.

ГЕЙДЕЛЬБЕРГСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ ИМЕНИ РУПРЕХТА И КАРЛА

Старейший университет Германии, основан в 1386 году с личным благословением папы римского Урбана VI, в XIX веке особо выделялся юридической школой

Однажды Шопенгауэр ухватился было за объявление о приглашении переводчика работ И. Канта, которые он хорошо знал. Но в процессе переговоров выяснилось, что перевод будет делать другой автор, а от Шопенгауэра хотят лишь редактирования. Обидно, да? Вот и Шопенгауэр возмутился этим, и сделка не состоялась.

«Чем более человек имеет в себе, тем менее для него могут значить другие»

Обратившись к Брокгаузу с идеей второго издания «Мира…», он получил отказ – правда, вполне коммерчески мотивированный. Как оказалось, из всего тиража в восемьсот экземпляров сто пятьдесят лежат непроданными, а из остальных часть уже отправились в макулатуру. Какое уж тут второе издание! Оставалось лишь шлифовать и дополнять ранее написанное – в надежде на востребованность в далеком будущем.

Но, как ни парадоксально, «самого пессимистичного мыслителя человечества» не покидал своеобразный оптимизм относительно непременного признания его философии в будущем: «Они достигли того, что современное мне поколение сошло в могилу, не ознакомившись с ней. Но это было только отсрочкой: время, как всегда, сдержало слово… Этим я хочу сказать, что не вижу причины приходить в уныние из-за отсутствия признания моих работ современниками, ибо я одновременно вижу, кому это признание уделено. Об отдельных людях потомство будет судить по их сочинениям, а по тому, как их принимали, – только о том, что представляли собой их современники… Мое учение… претендует на наименование философии будущего времени…»

«Вера и знание – это две чаши весов: чем выше одна, тем ниже другая»

В общем, не приходится удивляться, что Шопенгауэр посчитал, что против него составлен негласный заговор германских ученых и особенно философской профессуры, и в свойственной ему резкой и нелицеприятной манере отзывался об этом сословии при каждой устной или письменной возможности в крайне нелестных тонах. Забавно, что спустя многие годы это настроение настолько передалось его будущему почитателю Фридриху Ницше, что тот категорически отвергал для себя возможность хоть как-то соприкасаться с официальной университетской философией.

Не лучшего мнения был Шопенгауэр и о читательской аудитории. В набросках предисловия к готовящемуся второму тому «Мира…» он именовал их «тупыми современниками» и «стадом обезьян», имея в виду, что его труд предназначен для будущих поколений ценителей. Как ни удивительно, но в появлении таковых Шопенгауэр не ошибся.

Как можно понять из уже сказанного, у Артура Шопенгауэра не было какой-либо особой привязанности к конкретному месту жительства – он менял города, нигде не обретая чувства дома. Это поведение нельзя, конечно, назвать уникальным; более того, такая мобильность вообще присуща европейскому менталитету (если таковой полагать существующим не только в представлении любителей умных разговоров), но, думается, особой радости жизни нашему герою это не добавляло. Из путешествий приятно возвращаться домой, а не просто менять гостиницу на очередное временное жилье.

Поэтому не следует, видимо, думать, будто в Берлине его что-то особенно держало. А то, что Шопенгауэр оставался в этом городе довольно долго – целых шесть лет, объясняется тем, что переезд ничего лучшего ему не сулил. А менять шило на мыло – зачем? Его домом был его внутренний мир, и не все ли равно, как называется улица или город?

Но все же однажды он решился уехать из Берлина. Толчком послужил вещий сон, в котором Артур увидел ныне покойного приятеля детства из другого города. Приятель звал его, представая седым. Решив, что это зов на тот свет, Артур понял для себя, что надо сменить город. Это может вызвать недоумение и улыбку, но была и вполне серьезная причина, далекая от мистики, хотя и связанная с толкованием сна.

С начала 1831 года на севере Германии, в том числе и в Берлине, разразилась эпидемия холеры. Поначалу Шопенгауэр, как ни странно, был ей даже рад. От холеры умер предмет его давней философской ненависти и успешный конкурент на преподавательском поприще Гегель. Но затем реализм свел злорадство на нет, и стало ясно, что опасность ближе, чем кажется. Тут-то и припомнился сон – надо бежать.

Его еще некоторое время держала Каролина, но в конце концов Шопенгауэр решился ехать без нее, и в августе 1831 года перебрался во Франкфурт-на-Майне, где холерой и не пахло.

Поначалу этот город не явил своему новому жителю ничего хорошего. Начавшаяся в 1830 году революция во Франции докатилась и до недалекого от нее Франкфурта. Начались беспорядки, уличные волнения и прочие околореволюционные «прелести».

Один раз уже бывший на волосок от банкротства, Шопенгауэр всерьез опасался за свое состояние и некоторое имущество. На работу или переводы надежды не было – оставалось вести жизнь скромного рантье, при которой потеря состояния могла означать голодную смерть.

Снова начались проблемы со здоровьем. Новый вещий сон, где Артур увидел родителей, укрепил было его в надежде на несерьезность и непродолжительность недугов. Но ему становилось только хуже. Полумистически-полурационально Шопенгауэр рассудил, что Франкфурт ему не подходит: он не знаком с местными докторами. А вот Мангейм, где он успешно жил и долечивался несколько лет назад, – другое дело.

И летом 1832 года он уехал к мангеймским врачам – на целый год. Подробностей его проживания в Мангейме почти не сохранилось, а те, что имеются, не имеют особой биографической ценности. Известно только, что здоровье его улучшилось к лету 1833 года, как улучшилось и его мнение о покинутом было Франкфурте.

Лучший климат и наличие большой английской прослойки (а Артуру с подачи отца с детства импонировало все английское) в этом городе решили дело: Шопенгауэр вернулся во Франкфурт-на-Майне тем же летом 1833 года. «Гражданин мира» поселился в одном из немногих оставшихся вольных городов. Вряд ли это обстоятельство что-то значило для Шопенгауэра при выборе Франкфурта, как и вряд ли оно напоминало о его родном, тоже вольном городе Данциге. Для биографов же это дополнительная аллюзия, маленькая зацепочка, соблазняющая лишней возможностью умозрительно заглянуть во внутренний мир Шопенгауэра.

Иммануил Кант, помимо своего философского наследия, известен также тем любопытным фактом своей жизни, что всю ее от первого до последнего дня он провел в своем родном городе Кёнигсберге. Этот своеобразный рекорд хотя и не побил, но частично поддержал Артур Шопенгауэр: последние двадцать семь лет жизни из прожитых им семидесяти двух он безвылазно оставался во Франкфурте-на-Майне. Само по себе это практически ничего не значит, но очень трудно удержаться от такой исторической параллели между двумя философами.

У часто переезжавшего с места на место Шопенгауэра не могло, естественно, складываться того, что мы называем домашним уютом. Съемное жилье, гостиницы, чужая утварь, минимум своих вещей – кочевой образ жизни до поры до времени устраивал его. Нередко это дает полуиллюзорное ощущение свободы: если ты «везде чужой» – то пусть тебя ничто нигде не держит. Поначалу и Франкфурт воспринимался как очередное временное прибежище, но затем это настроение сменилось ориентацией на оседлость.

В самом деле: жить здесь – ничем не хуже любого другого места; заниматься философией также можно где угодно; университета нет – но и работать более в этой сфере Шопенгауэр не собирался, да и подальше от ненавистной профессуры – только плюс; город нравился.

В это время Франкфурт-на-Майне жил весьма активной общественной, научной и экономической жизнью. Здесь был расположен всенемецкий Бундестаг – пока еще просто болтливое подобие будущего германского парламента. Франкфуртская фондовая биржа отличалась личным присутствием на торгах самого Ротшильда. В городе было много научных кружков и обществ – членом одного из них, «Горного», вскоре сделался и Шопенгауэр. Здесь быстро узнавались мировые и германские новости, и вообще не было недостатка в информации. Все это нравилось Шопенгауэру, и, не имея причин для переезда куда-либо, он начал наконец-то, на рубеже пятидесятилетия, обустраивать свой быт.

Надолго поселившись в одной квартире, он приобрел собственную мебель и обставил жилище на свой вкус – ничто человеческое философам не чуждо. На стенах висели портреты уважаемых им мыслителей: Канта, Декарта, Гёте и других, соседствуя с портретами собак. На письменном столе присутствовал Будда в виде новой бронзовой фигурки взамен когда-то купленной в юности. Шопенгауэр даже завел собаку – пуделя по кличке Атман, что в индуизме значило ни много ни мало «высший дух, мировая душа».

Животное с философским именем прожило у него долгую жизнь, Шопенгауэр гулял с ним по парку и разговаривал, даже «воспитывал», и очень сожалел о его кончине, найдя, впрочем, скорую ему замену.

Широко известна его фраза: «Чем больше я узнаю людей, тем больше я люблю собак», – то ли циничный афоризм мрачного мизантропа, то ли своеобразная формула одиночества.

Во многих биографиях отмечается небезынтересный факт. Упорядочивание жизни с какого-то момента стало приобретать у Шопенгауэра навязчиво-ритуальный характер. Малейшее отклонение от заведенных правил вызывало гнев и раздражение – даже такие мелочи, как слегка переставленная при вытирании пыли домоправительницей статуэтка Будды на рабочем столе.

Легкая паранойя? Вредность характера? Доведенная до абсурда педантичность? Не самая приятная в быту черта, но так ли уж она важна?

Обретя в каком-то смысле дом, Шопенгауэр вспомнил и о родных. Возобновилась прерванная почти полтора десятка лет назад переписка с сестрой и матерью. Они теперь жили в Бонне, после потери состояния вынужденные расстаться с веймарской жизнью на широкую ногу. Правда, Иоганна была популярна как писательница, но к середине 1830-х годов это постепенно оставалось в прошлом, а накоплений так и не было сделано. Адель осталась бесприданницей и старой девой, ухаживающей за матерью изо дня в день без малейшей надежды на перемены к лучшему.

Потом они переехали в Йену, где мать собралась писать воспоминания, но мало что успела, ибо в 1839 году умерла. Адель было хотела предложить Артуру коротать надвигающуюся старость вместе, но ему такая перспектива совершенно не нравилась. Трогательно любить сестру он предпочитал на расстоянии, пусть и небольшом: она снова переехала в Бонн к подруге. Когда в ответ на жалобы на трудную жизнь Артур прислал ей завещание, где почти все предназначалось ей, она не поверила и отослала письмо обратно. Но он настаивал на таком решении, хотя и зря. Завещание не понадобилось. В 1849 году Адель Шопенгауэр умерла пятидесяти двух лет от роду.

Теперь завещать было некому, хотя впоследствии значительную часть своего состояния Шопенгауэр завещал правительственным солдатам, пострадавшим в революционных событиях 1848–1849 годов. Странное решение оставшегося без наследников? Возможно, хотя причины для него были. Назревавшая потребность германской нации в объединении породила революционные беспорядки, во время которых Шопенгауэр не без оснований беспокоился о своем имуществе. Наблюдая прямо из окна бунтующие толпы, он охотно поддержал стрелявших по ним из его квартиры солдат, даже дав им свой театральный бинокль. Революция его пугала – правда, не как философа, а как обывателя. В результате всех этих событий он никак не пострадал, за что, видимо, и был косвенно благодарен стражам правопорядка.

Основным занятием Шопенгауэра стала в этот период работа над вторым томом «Мира…». Он был задуман одновременно и как разъяснение некоторых положений первой книги, и как продолжение, касавшееся не затронутых в ней вопросов. Можно предположить, что полный неуспех своего главного на тот момент труда он сам себе объяснял еще и тем, что в изложении нарушен важный и не раз декларированный им принцип ясности: то, что доступно познанию, предстает четким и понятным. Это своего рода парафраз известного изречения: «Кто ясно мыслит, ясно излагает».

Вновь обратившись к Брокгаузу, Шопенгауэр опять получил отказ по тем же причинам, что и раньше: издатель не видел смысла печатать будущую макулатуру. Тогда Шопенгауэр договорился с одним франкфуртским издателем и – опять-таки ценой отказа от гонорара и оплаты затрат – издал пятьсот экземпляров своей новой работы под названием «О воле в природе», где на естественно-научных примерах иллюстрировалась философия, изложенная в «Мире…».

Некоторые его заметки возымели известный общественный резонанс, а вскоре Шопенгауэра ждал первый маленький триумф. Королевское Норвежское научное общество в начале 1839 года присудило ему премию за присланное им на конкурс сочинение «О свободе воли». Его приняли в члены этого Общества с полагающейся медалью, за которой Шопенгауэр регулярно ходил в норвежское консульство. Его радость можно понять: после стольких лет непризнания, после главного труда, ставшего утильсырьем, после писания «в стол» наконец-то его заметили и оценили! На радостях Шопенгауэр откликнулся на объявленный Датским научным обществом конкурс и отправил туда работу по этике, но получил вместо премии обиду: его сочинение было признано слабым и недостойным премии, хотя оно и стало единственным присланным.

Позже Шопенгауэр издает обе работы под одной обложкой, а также развивает идеи свободы воли как ответственности и сострадания как основы этики в новом трактате «Об основе морали». В нем одним из ведущих источников человеческой мотивации называется эгоизм, что дало более поздним исследователям повод обвинять Шопенгауэра в пропаганде этого порока. Но следует помнить, что во времена написания трактата термин «эгоизм» был совершенно нейтральным и обозначал лишь потребность в личном благополучии – не более того. Сколько еще таких, чаще невольных искажений остается вокруг нас незамеченными!

В 1844 году снова безо всякого гонорара выходит, наконец, второе издание «Мира…» – теперь уже в двух томах. Появляются рецензии сомнительно-нейтрального свойства, но это уже далеко не полная безвестность. Начали появляться первые приверженцы. Один из них – юрист Адам фон Досс – специально приехал к нему во Франкфурт, а впоследствии всячески рекомендовал его сочинения. А к другому – адвокату Иоганну Беккеру – Шопенгауэр даже съездил в гости в Майнц, что было единственным случаем, когда он покидал Франкфурт.

Еще один приверженец, Юлий Фрау-энштедт, стал близок Шопенгауэру, хотя восхищался его трудами без особого их понимания, из-за чего философ поссорился с ним, но потом завещал ему все свое литературное творчество. Фрауэнштедт вполне заслужил это – он занимался не только популяризацией имени Шопенгауэра, но и делами публикации его трудов. Когда в 1850 году его новый труд «Parerga und Paralipomena» («Дополненное и неизданное», известное особенно разделом «Афоризмы житейской мудрости») отказались печатать многие издательства, начиная с того же Брокгауза, Фрауэнштедт «протолкнул» двухтомник в Берлине, что открыло Шопенгауэра широкому читателю.

В апреле 1853 года, после выхода третьего издания «Мира…», в британской прессе появилась статья о Шопенгауэре, перепечатанная в немецких газетах. Там говорилось об «открытии» давно существующего автора и его философии, на что сам Шопенгауэр удовлетворенно-иронично отреагировал записью: «Нил достиг Каира». Началась пора популярности и признания, но только не со стороны научно-философского сообщества. В любимом франкфуртском ресторане «Английский двор» к Шопенгауэру норовили подсесть за столик новоиспеченные ценители, уже известный композитор Р. Вагнер посвятил ему «Кольцо нибелунгов», появлялись новые почитатели. И лишь незадолго до смерти его работы стали предметом собственно философского изучения, а о его философии была прочитана лекция в университете Бреслау.

В своих трудах позднего периода Шопенгауэр немало рассуждает о смерти. Мысли эти довольно пространны, но как человек, видевший свой долг в создании учения, он выразился в своих записках вполне определенно: «Смею надеяться, что заря моей славы позолотит своими первыми лучами мрак моей жизни».

Впрочем, незадолго до смерти Шопенгауэру улыбнулась жизнь в лице очаровательно приветливой художницы Элизабет Ней, пожелавшей сделать его скульптурный портрет. За тот месяц, что она работала у него в доме, он так привязался к ней, так рад был общению, прогулкам, ресторанным вечерам с молодой женщиной, что написал: «…Мне тогда казалось, что мы женаты». Казалось, что вся горечь неудачных отношений с женщинами была снята Элизабет, непринужденно вложившей душу в общение с пожилым философом. Случайно ли ее работа стала классическим портретом Шопенгауэра?

Как обычный человек, Шопенгауэр, конечно, ценил жизнь, но творческое начало при наличии чувства завершенности своего предназначения определяло спокойное отношение к ее окончанию: «Знаете ли, абсолютно все, что сделано, поддается подсчету. Я иногда удивляюсь самому себе, что все это сумел совершить. Ведь в повседневной жизни нет ничего такого, что проявляется в высшие моменты созидания».

Здоровье постепенно покидало Шопенгауэра, и 21 сентября 1860 года он тихо умер у себя на диване.

Существует такое выражение: «Если я и достиг вершин, то лишь потому, что стоял на плечах титанов». Прозрачный смысл преемственности и последовательности познавательного процесса отражен в нем емко и образно. Но в разных областях знания эта закономерность проявляется по-разному, и чем точнее наука, чем более прикладной характер она носит, тем четче можно проследить логическую цепочку этапов ее становления. Тригонометрические функции математически однозначно вытекают из геометрии Евклида. Современная классификация животного мира – прямое развитие системы Карла Линнея. А уж экономическая теория была бы и вовсе никакой без идей Адама Смита.

С философией дело обстоит в каком-то смысле аналогичным образом, но проследить вытекание последующего из предыдущего несколько сложнее.

Рихард Вагнер (1813–1883) – великий немецкий композитор, теоретик искусства и музыкальный новатор, автор ряда опер

Дело в том, что почти всегда в этой области человеческой мысли существовали параллельно различные мировоззренческие системы. Более того, здесь как ни в какой другой сфере представлено бесконечное разнообразие терминов и определений. Порой одна и та же закономерность у разных мыслителей описана и объяснена в столь разных выражениях, что даже они между собой вступают в очную или заочную дискуссию, тогда как по сути утверждают едва ли не одно и то же.

Карл Линней (1707–1778) – шведский естествоиспытатель, ботаник и зоолог, создатель первой классификации живого мира

Со стороны это нередко воспринимается как схоластика, разговор ни о чем, бесконечное блуждание в заумных терминологических дебрях. Это и так, и не так. Просто уж очень обща и надмирна эта наука – философия. Далеко не все в ней можно легко разложить на элементарные понятия, как молекулы на атомы. Зато из всех наук она ближе всего к Богу, ибо она неизбежно касается «вечных вопросов» – смысла жизни, происхождения мира и человека, борьбы добра и зла и так далее.

Адам Смит(1723–1790) – английский ученый-экономист. Его труды лежат в основе современной экономической науки

Но в исторической ретроспективе философская мысль человечества – отнюдь не хаотичный набор индивидуальных мировоззренческих систем. Даже полностью отрицая предшественников, мыслитель по крайней мере знаком с их учениями, а отрицание – тоже способ развития, его разновидность, своеобразная форма преемственности, если можно так выразиться.

Артур Шопенгауэр вполне укладывается в вышеописанную схему. Он и его философия не появились ниоткуда – как минимум из кантианства он многое почерпнул, многое переосмыслил, что-то отрицал, что-то взял на вооружение.

С современниками он шел либо параллельно, либо чаще вразрез, что с точки зрения развития философии как науки хорошо, ибо из таких противоречий, как, например, у Шопенгауэра (безрадостная предопределенность и невозможность человеку что-то изменить) и Гегеля (прогресс и непрерывное улучшение мира как следствие борьбы противоположностей), как говорится, рождается истина. Философия не дает, как правило, точных житейских советов и инструментов, но, сравнивая разные взгляды, интересующийся человек сам начинает достраивать картину мира, его кругозор расширяется, мысли выходят за рамки повседневности, человек начинает думать, анализировать, сопоставлять. Это немалый шаг к свободе, ибо думающего труднее обмануть и подчинить.

Да, конечно, когда автор становится известным, даже модным, когда не знать его – дурной тон в обществе, тогда среди почитателей появляется огромное число тех, кто просто следует мейнстриму, не вдаваясь в суть вопроса. Таким мысли великих частенько восполняют отсутствие собственных. Но всегда, рано или поздно, находятся и те, для кого достижения мыслителей масштаба Шопенгауэра становятся теми самыми «плечами титанов», стоя на которых, они начинают создавать собственное учение.

Сёрен Кьеркегор (1813–1855) – датский мыслитель, литератор, один из предшественников экзистенциализма

Философия Шопенгауэра, бесспорно, оказала влияние на многие великие умы, но ярче всего это видно из работ такого его «творческого последователя», как Фридрих Ницше. Налицо полные аналогии восприятия и переосмысления, вплоть до отрицания некоторых идей предшественника. Если в свое время Шопенгауэр воспринял гносеологическую концепцию Иммануила Канта «вещи в себе», но отрицал его феномен «абсолюта», противопоставляя ему концепцию высшей воли, то Ницше в свою очередь воспринял шопенгауэровскую концепцию воли, воли к жизни, развив ее до воли к власти нового сверхчеловека, но мораль, исходящую из сострадания, он отвергал, как и само сострадание, считая его вредным.

ЭКЗИСТЕНЦИАЛИЗМ

Направление философии XX века, акцентирующее внимание на уникальности и иррационализме человека

Нельзя не отметить и еще одну историческую заслугу Артура Шопенгауэра. Он представил нам, едва ли не одним из первых, целостную картину мира с человеком в центре ее. В центре не в смысле особой роли человека в мире – тут Шопенгауэр видит в человеке почти статиста, лишь воображающего себя значимым, – а в смысле рассмотрения философских проблем через человеческую призму. Этот процесс иногда показывался слабыми ростками на ниве философии и раньше, но в известном смысле именно благодаря Шопенгауэру философия стала обращать на человека все больше и больше внимания.

«Мы редко думаем о том, что имеем, но всегда беспокоимся о том, чего у нас нет»

Это дало толчок и первоначальное направление философским изысканиям Ницше (да и не только ему – позднее пришли Кьеркегор и другие), уже откровенно поставившего человека во главу угла своего учения (концепция сверхчеловека), а через некоторое время, уже в веке двадцатом, породило целую отрасль человеческой мысли – экзистенциализм. Обращенность к человеку, помимо остального, привела еще и к резкому расширению аудитории читателей философской литературы – вплоть до моды на философию, почти не выходившую доселе из университетских стен. Вряд ли Шопенгауэр думал об этом эффекте. Но факт остается фактом: людям интереснее читать про людей, чем про совсем уж общие категории, – отсюда и популярность.

«ВЕЩЬ В СЕБЕ»

Концепция «вещи в себе» Иммануила Канта – система взглядов, исходящая из мысли о том, что нам доступны лишь наши представления о предметах и явлениях, а каковы они на самом деле – неизвестно и непостижимо

По большей части негативный жизненный опыт не мог не отразиться на общем пессимистичном настрое мировоззрения и, следовательно, учения Шопенгауэра. Но мы, зная об этой зависимости, можем отличить, где в шопенгауэровском тексте мысль продиктована его переживаниями по поводу личных или иных проблем, а где она свободна от них. Именно для этого, по большому счету, и стоит читать и знать биографии великих людей. А то, что к таковым относится Артур Шопенгауэр, вряд ли может вызывать у кого-то сомнения.

РЕТРОСПЕКТИВА

Рассмотрение какого-либо процесса в его обратной временной последовательности

«Для каждого человека ближний – зеркало, из которого смотрят на него его собственные пороки; но человек поступает при этом как собака, которая лает на зеркало в том предположении, что видит там не себя, а другую собаку»

Портрет А. Шопенгауэра (Томас Герберт Левин, 1910)

И. В. Гёте (худ. Й. К. Штилер, 1828)

Зигмунд Фрейд (первый ряд, крайний слева) и Карл Юнг (тот же ряд, крайний справа). Философия Шопенгауэра оказала большое влияние на их работы

Лев Толстой (1909). Его творчество и философия также испытали влияние Шопенгауэра