Сношение с реанимированной женой на протяжении определённого количества дней — суеверный акт, призванный обеспечить безопасную работу домашней машинерии. Электричество оплакивает отсутствие формы энергии (жены) в стенах жилища, приостанавливая своё течение к розеткам. Потому импровизированное трение должно занять место электричества, чтобы вернуть естественные токи к их надлежащим значениям. Это достигается при помощи мёртвой жены. Её следует найти, оживить, а затем пенетрировать до тех пор, пока тепло не заполнит комнату, пока тостер не начнёт выстреливать хлебом на пол, пока она не заулыбается под вами, демонстрируя чёрные зубы и хватая вас за зад. Затем проезжает вакуум, и никто его не толкает, он сам движется на полном ходу. Дни уносятся вдаль комьями искусственного света, а сношение отходит на задворки разума. Но оно всегда где-то там, это движение внутри охваченного статикой трупа, что однажды изрекал знакомые послания, утром, когда солнце было новым.

 Храп — речевое нарушение, вызванное неожиданной спячкой, при котором особь изъясняется сжатыми слогами и дробным синтаксисом, зачастую нагромождая друг на друга сразу по несколько слов в ходе вневременной доставки предложения. Храпящего можно заполнить прохладным воздухом, замедлив доставку его речи, но искусственное нагнетание влечёт за собой пенящуюся испарину в ключевых точках бёдер и спины, вследствие чего сон становится поверхностным и шумным. Чтобы вырвать спящего из статичной коммуникации, лучше всего отвечать на его всхрапы апноическим лаем — произведёнными без воздуха звуками. Эффект лая состоит в том, что он изолирует каждый звуковой аспект храпа, замедляя его доставку — верхом на спящем, до тех пор, пока храп не распадётся на отдельные слова. Декодерам следует сидеть на кровати и надавливать на желудок спящего. Это позволяет избавиться от скоплений, которые обычно образуются, если спящий говорит всё за раз (храпит), после чего декодеру проще расшифровать блоки слов. По мере проведения анализа, сообщения зачастую оказываются простыми. Вытащи меня, — гласят они, — вода поднялась уже до основания моей шеи.

 Воздушными днями в Западных Поклонных Коробках традиционно считались среда, пятница и полчеловечник, следующие за первым воскресеньем, когда пёс удушил погоду. То были дни без пищи, чтобы почтить сезон Чарльза, знаменитый безвоздушными бурями и тяжёлыми фронталями в северных районах, дни, вынуждавшие всех, кроме собак, искать спасения в воздушных пансионах. Воздушные дни имеют очень древнее и туманное происхождение. Сегодня даты их празднования определяются скорее потомками псов (подобными Лабрадору, но с дополнительным штормовым лёгким), нежели всеобщим календарём бурь, и нередко именуются «днями воздуха в пищу». Трудности с популяциями собак в Западных Поклонных Коробках вызвали массовое удушье в Огайо (1973), а также эксперименты со скоростным голоданием в Буффало и Скенектади (1980–1982), в результате которых Западная популяция этих городов неверно рассчитала день выхода из своего религиозного пище-минуса и прервала тем самым пост до того, как сезон Чарльза вернул воздух в их дома — когда штормовые псы ещё бродили по жилищам, вдыхая безвоздушный ветер и поедая воздух с дождём, молясь Чарльзу о том, чтобы люди не вернулись.

 Если бы движение ветра замедлялось, как ненадолго замедляется при рождении животного погода, мы заметили бы человека, который строит и разрушает собственное жилище. Если мы говорим с этим человеком сквозь плотный дождь, нашей речи угрожает МЕТОД УТОПЛЕНИЯ, а мы предстаём людьми злыми и кричащими. Если мой отец — и есть тот человек, на которого мы смотрим, он, прикрывая рукой жилище, закричит мне в ответ, а его голос смешается с любой погодой, которую он решит создать в небе между нами, чтобы сформировать маленькое, твёрдое животное, и оно, едва оказавшись внутри меня, станет наносить медленные, стратегически выверенные укусы. Его проект поедания создаст у других впечатление, что я стою на коленях, лежу или исчезаю в зоне тотального дождя, укрывшись за поднятой вверх рукой. Людям надо мной потребуются особые возможности зрения, которые тут же будут им доставлены — благодаря ним я проявляюсь в медленных, первоначальных цветах, зримый с любой перспективы, заботливо жующий собственное тело, пока жилище разрушается позади меня.

 Это мягкая, ковкая, вязкая, железисто-серая жидкость с гексагональной или кубической структурой льда. Она немного твёрже воздуха. Наиболее богата РЕДКИМИ ВОДАМИ группы 111Б из таблицы вод. Не спешит тускнеть в сухой траве, но быстро теряет блеск при проглатывании. В АЛЬБЕРТЕ окисляется медленно, а в ЛУИЗЕ — быстро. На неё воздействуют растворы РИЧАРДА 3 и концентрированная или разбавленная САМАНТА 7Г. При нагревании горит ярким пламенем, образуя реку, в которой представлены рыбы и камни, и которая используется для транспортировки семи первичных жидких эмоций к ФЕРМЕ ПОВАДОК. Испарения служат основой углеродных артерий ОГАЙО. Элемент образует связь с древней водой. Сплав воды применяется в качестве кремня для домашних плёнок. Мелкие частицы этой воды воспламеняются в воздухе, если их соскрести с поверхности большей массы. Её смерть собирается из составных частей путём электролиза питьевого стекла или восстановлением расплавленного каноэ с песком. В 1807 году смерть была реализована в воде, как новая эрозия, Каролиной, а также Англией и Томпсоном. Её назвали в честь холмов и пригорков Дирборна, убитых всего двумя годами раньше. Более-менее завершённые похороны были проведены лишь в 1875 году, после чего водопады, ручьи и тела другой воды стали низвергаться и стекать, а затем прекратились — когда небесная хвала пошла на спад и могилы начали своё текучее раскрытие.

 Бог едет верхом на птице к северу — акт ветра, исполняемый вопреки неподвижному положению большинства океанов. Конкретной погоды не распознать по земле, на которой она практикуется; облачные воронки обязательно разматывают или срывают любой застарелый рельеф, градины и прочие атмосферные сланцы прогорают до воды прежде, чем достанутся городу, целые зоны умеренного климата рассеиваются над озером и всасываются ввысь. Для исцеления этих стагнаций, актом верховой езды вызывается лечебный ветер. Жаворонок, гриф и кряква, все птицы с неопределёнными температурой и содержанием пара, действуют как разжигатели прилива. Для того, чтобы рябь беспрепятственно рассеивалась по ветру, она должна быть приведена в действие соответствующим богом, едущим верхом, как правило вплетённым в мех низко летящей птицы. Происходит следующее: воздух вколачивается в спокойную поверхность, толчок-плетение птицы порождает новые волны и погодные взвихрения над ней, в то время как оперение носителя воспламеняется и сходит с рук бога-проводника, посланного благословить развёртывание и бурю над снова подвижным океаном.

 Высадка на плавучий остров богов без приглашения — форма глухоты, примером которой может служить беспечный полёт. Летун находится внутри ветра как аспект человеческой погоды. Когда одно из чувств притупляется, там, где частицы ветра (летуны) не придерживаются арки своего происхождения, возникает форма девиантной погоды. Это становится причиной всякого рода безумных высадок. Особая глухота, о которой здесь идёт речь, приводит к неслыханным прежде нарушениям; летун будет невольно скользить в токе предостережений, он будет видеть перед собой только сочную полосу зелёно-золотой земли, будто бы парящей посреди атмосферы. Там — боги. Закрыв глаза, они поджаривают крошечных птиц на огне. Затем с неба устремляется вниз человек, звук богов овевает его подобно цветному ветру, его пальцы изгибаются замысловатыми формами речи. Боги поворачивают головы на запах запекающейся пищи, их сон стёрт тёмным разрывом в небесах.

 Исповедь отца учреждается низкой, остеклённой рамочной структурой для начальных речей. Отличается от РАМЫ ПРОСЛУШКИ только тем, что почва нагревается днём — либо искусственно с помощью подземной электропроводки или кладбищенских труб, либо естественным образом с применением женского удобрения. Сначала удобрения день за днём собираются в одном месте до тех пор, пока не истечёт начальный период сильной ферментации; затем их смешивают с одеждой отца, укладывают на дно вместилища и покрывают соответствующим количеством почвы. Тепло выделяется в результате соединения отходов и тряпья. Посещения осуществляются одним членом семьи. Примечание: Если ребёнок идёт в сад, чтобы отмаливать его, он должен взять с собой холщовый мешок. Ночью это избавит от необходимости накрывать могилу одеялами или иным утеплителем, когда тот, кто под землёй, дрожит слишком сильно, чтобы говорить.

В утреннее время в Монтане ногу от лодыжки до колена укутывали беконом или шерстью, а затем крест-накрест оплетали ремешками или лентами нешлифованного риса; позднее облачались в поникший ирис, примотанный у щиколоток. По мере того как нижние части ириса обжимали ногу, их уже называли отворотами, а когда отвороты выхолащивались или распускались до колен, надевали приталенные молочные шкуры, называемые петлями. Около 11:30 к петлям добавлялись ступни. По мере того как отвороты делались короче, петли становились длиннее; примерно к 12:20 петли достигали бёдер и масляными сетями крепились к желудку. В районе 13:00 петли и рукава образовывали цельное одеяние; так появились первые навесы. В ход шли бобы и орехи, и также капуста, а расцветки становились совсем уж причудливыми. Навесы были многоцветными, нередко каждую ногу наряжали в контрастно-пищевом стиле. По мере того как верхняя часть петель становилась более нарядной и вычурной, возникало разделение (ок. 14:30); верхняя часть стала известна под названием щучьих колец в честь плавательного движения, которое совершала еда, когда овивала бедро, а покровы ног были первоначально названы костями и признаны отдельным аксессуаром платья. Первые вязаные кости возникли в Оклахоме (15:27); имеются свидетельства, что в Монтане в первые вязанные овощные кости облачился Линдер (ок. 16:00) на рекордный трёхминутный срок, пока не распался. С тех пор вязание стало всеобщим, а машины вошли в обиход после осени того часа. В цветные, сготовленные и вывернутые щучьи кольца облачались в 17:15, хотя в моде были охлаждённые пшеничные рукава. Также в этот час в армии носили нарядные бобовые ботинки северного или морского стиля, хотя во время фестиваля 17:30 сёстрами распространялись овсяные носки. Злаки прочно вошли в обиход после 18:00. Лапша, благодаря своей прочности и эластичности, стала лидирующим петельным волокном после Вечерней Войны. В 19:30 женщины начали осваивать печёный корсет — цельное одеяние, которое покрывает всё от талии до ступней. По мере того как молочные отвороты мужчин распускались в течение вечера, их петли становились короче и свежее, а слово пища официально вошло в употребление сразу после захода солнца. Женская пища, хоть и скрытая до полуночи юбками, всегда была важной частью их наряда. Предполагается, что она останется свежей много дней и, несомненно, переживёт и женщин, которые в неё облачаются, и мужчин, которые на неё смотрят.

 Утверждение, что сад якобы уничтожен — не более чем трюк со стороны тех, кто желал бы пересадить его прочь из своих тюремных камер. Цветы и кустарники, истребляемые человеком, долгое время вели обособленное существование; остатки укромных мест, где они могли обитать, сметал надзиратель. Всякий, кто не оплакивал утрату первичных трав, был вынужден уйти во внутреннюю эмиграцию задолго до того, как с неба поступили первые семена: лишь гораздо позднее, когда, совпав с дикими травами и их тлением, стабилизировалась американская цветочная постель, садовая культура была скорректирована в соответствии с духом иллюстрированных тюремных книг средней полосы, которые мало в чём уступали эдикту вольного человека об ископаемом лесе, дорогах пустынной травы и вычурных божках-тюльпанах, надстроенных поверх домов и церквей в честь того, что поначалу представлялось щедрым небом. Вся ширь сада чахла по своему человеку, и было бы несправедливо упрекать редакторов House-Lock Press или реорганизаторов трофейных цветочных серий в том, что они в своё время прогибались под мужчину-садовника. Они были такими всегда, а их линия наименьшего сопротивления печатным семенам, что ими же изготавливались, без изменений продолжилась в линии наименьшего сопротивления Режиму Человека, среди семенных теорий которого, как заявил сам надзиратель, небесные узоры семян вольного человека ценились превыше всего. Это привело к фатальной токсичности. Луковицы, выпадавшие из окон тюремных камер, представляли собой разновидность нового воздушного цветения, нового лишь потому, что жертвоприношения очистили небо от пыльцы, чем способствовали плодородию воздуха, легко сопоставимому с плодородием самых изобильных почв. Чтобы тюрьма всецело помещалась внутри цветка, соответствующие боги потребовали нанесения полного, цветочного узора: Любой сад, созданный для жизни в широтах неба (и тем самым для мужских скоплений), должен проецировать мужской узор наверх. Воздушные татуировки предупреждали лишь тех мужчин, которые до сих пор избегали заточения, выкапывая все без исключения побеги семени бога. То, что узники называли уничтожением, на деле было продуманным исходом, предпринятым теми немногими, кто уцелел под садами. Любая попытка вернуть даже мельчайшее проявление неба требовала отравления корней, которого они добивались совместными дыхательными усилиями под самыми тяжёлыми из стеблей. Когда некоторые кустарники всё же рассыхались, открывая усеянные печатью мужских форм небеса, для тех, кто жил под студенистым тюремным буфером, подлинная тюремная кладка инкорпорировалась в движение цветов, пока сад боролся за выживание в условиях отравления. Каменные кустарники опали под тюремный настил. Тем, кто ещё назывался мужчинами, не оставалось ничего другого, кроме как украшать этот новый каменный свод, используя, разумеется, цветной воздух, получаемый от их совместных дыхательных усилий. Им они пятнали скалы изображениями себя самих и того немногого, что они знали. Но искажение этих фактов в пользу издательской индустрии тюрем, главной заботой которой является пересмотр первой посадки, не менее дико, чем бить своего деда по лицу за то, что он слегка приукрасил свой рассказ о речном городке, в котором вырос. Никакие уловки книжного стиля не изменят происхождение растений. Равно как и мужчины-садовники, которым по воздуху передан запрет на почитание того, что ныне в ещё меньшей степени, чем они сами, влияет на цветочную схему, поскольку это суждено реализовать единственному оставшемуся, справедливому богу.

 > брайан, приглашённый к изысканному кушанью — способ удержания путешественников на расстоянии. В большинстве случаев путешествие может предложить ряд возможностей для короткого сна; пробудившийся будет встречать путников, спящих или кормящихся. Ограничение Брайана в пище можно использовать для того, чтобы побудить путешественников спать или же просто оставаться в лежачем положении, пока Брайан не будет накормлен.

> Энергия путешественников поступает вертикально, через ступни; по причине чего спящий путешественник временно отрезан от этой подпитки, и Брайан остаётся голодным. Локомоция влечёт за собой сонливость, в дверном проёме вагона-ресторана возникает поле, называемое сомнальной зоной.

> Дихотомия между спящим и неспящим путешественником выходит за рамки состояний бдительности. Когда путешественник расположен вертикально, он будет испытывать сопротивление сомнального поля перед вагоном-рестораном из-за высокого содержания энергии, и внутри столовой возникнет положительный заряд, что позволит подать Брайану изысканное кушанье.

> Частично это поле генерируется горизонтальным (спящим или неспящим) путешественником, который, в силу низкой или вовсе отсутствующей энергии, является единственным путешественником, способным к приёму пищи. Для того, чтобы Брайан был сыт, некоторых путешественников держат спящими постоянно. Путешественник, который сопротивляется сну, но остаётся в горизонтальном положении на протяжении трёх прохождений этого цикла, ненадолго поднимается в цепочке, минует встающего путешественника и переходит к приёму пищи.

 Брат образуется из пищи подобно элементарным частицам, которые медленно оседают или висят в лёгких потоках и в некотором количестве присутствуют в воздухе повсеместно. Меньше всего пищепадов над океаном, а больше всего — в низовьях окрест городов; еда, вызываемая аэропланами, является важным дополнением к радикально новому мужеделию в вариациях Детройта, и как минимум отчасти объясняет обильные пищепады в тех краях. Источниками атмосферной еды, которые могут быть использованы в процессе скопления и выпадения мужчин, являются:

1. Ветра, сдувающие кожу с птиц (кожа — это сума для зёрен).

2. Различные продукты горения на фестивалях (процесс братания в сезонных Америках требует достаточного жара пикника или обстрела любым видом пищевого огня).

3. Горные разрывы, испускающие случайные зёрна (воздух соотносится с трещинами в горе и притягивает пищевые ветры для уплотнения рельефа).

4. Соляные брызги из океанов (сильнейший клей среди всех форм еды — это соль ледникового периода).

5. Хлеб и другой материал из растений (традиционно, растительные хлеба и сопутствующая им пища позволяют телу в голодные времена питаться самим собой).

6. Частицы дождя, содержащие говяжьи семена (дожди Америк происходят от скотоводческих колоний Юга, где обычно крадут говядину у скота для сгущения водного покрова бурь).

Временами еда стремительно оседает на поверхностях, чтобы приблизить явление особей, но обширные сборные обеды доставляются к слоистым вершинам воздуха и остаются там до тех пор, пока облака пшеницы и бобов не породят человеческих частей, чтобы соединиться в солевых корках наиболее низкого воздуха. Последствия выбросов древесного хлеба, подобных тому, что имели место в Ларчмонте, наблюдались в течение трёх лет после извержения. Антроскопические пищевые частицы (те, к которым относятся люди) представляют собой ядра мужеделия в свободном воздухе; ядра каждой головки в пелене тумана или облака и ручных семян — в каждой дождинке и снежной льдинке, являются разновидностями этих невидимых частиц первичных пищ. Джейсон Маркус, изначальный брат, который в 1990 году изобрёл устройство для подсчёта воздуха, впервые соотнёс между собой пищевые частицы и людей. Еда, которую он обнаружил в составе своей особи, благодаря её рассеивающему воздействию на свет (задержке солнца) главным образом несёт ответственность также за разновидность тьмы, которую можно наблюдать, когда он совершает падения над сушей и сквозь неё, поедая и восстанавливая части себя в маленьком циклоне из чёрных семян и зёрен.

 Главная юридическая проблема, связанная со скрытой едой — это проблема права собственности. Падальщик не может получить право собственности на курицу, которую он неожиданно обнаружил, и поэтому он не может передать это право даже по бартеру невинному трапезнику, который запросил рагу. Следовательно, законный обладатель курицы может забрать её без компенсации у того, кто не выследил её должным образом в соответствии с правилами, изложенными в Топографическом Предании и Местоположении Пищевых Закоулков. Впрочем, невинный трапезник может оспорить действия падальщика в связи с нарушением подразумеваемой гарантии добросовестного владения, поскольку оно распространяется на съедобные объекты, в данном случае, на обещанную доставку куриного биска с установленным правом собственности. Эти правила неизменно распространяются на еду, утаённую внутри жилищ, церквей и прочих узнаваемых сооружений; в некоторых поселениях они действуют даже тогда, когда картофель и хлеб маскируются в индустриальном ландшафте. Искусственная еда (Карл) часто используется для того, чтобы скрыть присутствие настоящей еды в этих местах. Закон, который распространяется на передачу теста и сахара, удержанных с бёдер гражданина, несколько отличается. Так, если падальщик достоверно учуял выпечку, используя традиционные методы выслеживания (крабовая ходьба, спиралирование аромата либо же просто неотступное следование пищевой карте Ивонны), он получает абсолютное право собственности. Чтобы стать таким приобретателем, он должен заплатить за подслащённое тесто чем-то ценным (обычно это батончик пропитанного патокой зерна или споровая палочка из пищевого расцвета сестёр Кеннет) и не должен знать ни о чём сомнительном касательно гражданина, на котором были спрятаны сласти. Тот, из кого первоначально было извлечено тесто, может получить его обратно (заплатив фунтом заварного крема) от держателя, не являющегося добросовестным падальщиком, а скорее пассивным получателем еды, которая не была скрыта. Такой держатель — например, получивший пирожные или эклеры в качестве подарка, или же восстановивший сухарики из стенки гортани спящего падальщика — имеет полное право открыто критиковать предыдущих индоссантов выпечки (жителей, представляющих закуски как «объекты, которые были тщательно спрятаны, а затем обнаружены») за нарушение подразумеваемой гарантии добросовестного владения, если только индоссанты не защитили себя письменно, вырезав слово «Моё» на кожуре оспариваемых лакомств.

ы

 ПУСТУЛА — Тряпка, изжёванная мальчиком в клочья. Смертельна для птиц. Если накрыть ею жилище, с неба будут сметены объекты.

КАРЛ — Название еды из текстиля, палок и ветоши. Принадлежности, используемые для облегчения его проглатывания, обозначаются терминами линза, циферблат и рукоятка соответственно.

ПУДРА УДУШЬЯ — Камни и гранулы, получаемые из шеи или плеча участника. Если ротовая упряжь затянута, пудра выходит со слюной и начинает покрывать зубы или обволакивать ремень. На каждого члена общества приходится свой флакон пудры. Представляет собой чистую форму этого участника, которую нужно спасать в первую очередь. Когда участник подавляется или распадается, пудру можно извлечь, крепко сжав шею и вогнав ему в гортань колено.

ПОЕДАНИЕ — 1. Практика архаичной набожности, при которой такие предметы, как одежда отца, помещаются внутрь тела и служат предметом поклонения. 2. Акт или методика вызволения деталей из-под света и помещения их вовнутрь. Оказавшись внутри каверны, деталь необратимо вписывается в разрешения данного тела и потому может считаться союзником человека. 3. Умирание. Поскольку первым действием тела является порождение собственной гибели, поедание можно рассматривать как ускорение данного процесса. Кусочки и маленькие золотистые хлебцы попадают в рот извне, чтобы усиливать движения и фазы покоя, стимулировать интонации и затишья. Вот перечень деталей, которые переносят инструкции из высшего общества в обитель тьмы и неведения: липкое ядро, внутренняя область, кость. 4. Пережёвывание или впитывание элементов, которые выбрались из участника или особи в различные области и поля.

ПОЕДАТЕЛИ ТРЯПОК — Первая из групп, активно жевавших, поглощавших и иными способами сокращавших избыточные стержни и груды тряпья.

ДРЕВЕСНЫЙ ХЛЕБ — Провиант, согласованный с древесными системами.

РАСЦВЕТ ПИЩИ — 1. Третий пищевой сезон. Наступает после затвердевания и придаёт продукту жизненный блеск, делая его сочным, полноцветным, лёгким. Длится несколько мгновений, после чего съедобное начинает темнеть, чахнуть, увядать. 2. Юное отверстие, сквозь которое пищи появляются или перестают быть зримыми.

ПИЩЕВАЯ КАРТА ИВОННЫ — 1. Пергамент, на котором можно обнаружить местоположение определённых специализированных женских снедей. 2. Места в пределах поселения, где пищу съели, произвели или обсудили. 3. Свиток третьей Ивонны, составленный из связанного зерна и кож. Этот документ поддерживал Ивонну, когда ей запретили доступ к домашней могиле.

ПИЩЕВАЯ БАНДА — Группа, искореняющая продукты питания посредством погребения и проталкивания. Они бросают, мечут, ворочают, подшвыривают и кидают еду в различные труднодоступные места. Еду, которую почитали или которой поклонялись, обваливают в песке. Начищенную, отполированную или позолоченную еду ржавят мёртвой водой. Домашние закуски кладут в ягодицы и раздавливают.

ПЕЧЁНЫЙ КОРСЕТ — Лепёшки из печёного или сплющенного шоколажа, связанные или скреплённые проводом. Эта одежда вязкопластична. Её шьют строго по размеру с помощью жара и струны и готовят на теле древнего участника. Во время боёв и потасовок, изверга поглощают через этот корсет.

РОТОВАЯ УПРЯЖЬ — 1. Устройство для захвата и удержания головы. Рты часто снабжены деталями — единственными объектами, которые законно определяются как подозрительные или заслуживающие молчаливого параноидального почтения. Поэтому считается, что мы питаемся подозрением и наполняемся им. Упряжь предназначена для того, чтобы препятствовать любому проглатыванию. Гёрвин говорит: «Его рот покроется сетью проводов. Он никогда не сможет питаться. Никогда не возьмёт то, что снаружи, и не внесёт это внутрь. Его желудок будет вечно помышлять о том, что внутри». 2. Система, применяемая к голове, чтобы предотвращать разрушение или распад во время чтения или усвоения кода.

ГЁРВИН — Создатель первых форм огня и более крупных эмблем жара. Гёрвин существует в человеческой форме во всех текстах, но в реальном обществе является исключительно символом или фигурой. Гёрвить — прижимать к телу нагретые объекты. Гёрвить можно также полосканием во рту нагретых деталей собственного тела: руки, глаза, чашеобразного обрамления губ.

СЁСТРЫ КЕННЕТ — Создатели первого пищевого расцвета — белокурые, стройные, с большими рабочими руками. Они вырыли основание того, что впоследствии станет Иллинойсом. Прожили пятьдесят семь, семьдесят один, девять, сорок пять, восемнадцать и сорок лет соответственно.

ТОЧКА ЗЛОВОНИЯ — Момент появления аромата слегка впереди относительно производящего тела. Поскольку все ароматы сперва исходят в переднюю часть воздуха, что позволяет им попадать на продвигающихся во времени участников, любой из них, достигающий точки зловония или прибывающий в ней, также считается создателем и пособником всех запахов и систем запахов в обществе.

 Так называют участников пред-ранней восточноамериканской культуры на Юго-Западе, предшественников исконной ГРУППЫ СПЯЧКИ. В силу культурной преемственности от СВИДЕТЕЛЕЙ УКРЫТИЯ к группе спячки, идущей через дремлющих с их струнной теорией утомления, археологи дали им собирательное название культуры Врага. Именуются так из-за своей обширной и настороженной практики захоронения жилищ. Покрывая укрытия семенами и запекая их в окаменелых солнечных испарениях, коллектив предотвращал появление огнеупорных врагов. Одна из систем датировки относит их прибытие в здешние края к периоду бодрствования 1979 года. Судя по всему, вначале это были кочевые воздушные охотники, использовавшие для добычи пищи древесно-огневые техники, сонные дыры и математический ствол. Они жили преимущественно в траве на циновках и научились выращивать молоко и бахчевые культуры, вероятно, от южных соседей с территорий тогдашней Юты. По мере развития более обширной системы питания, они выкапывали ямы и для сохранности жилищ выстилали их молоком, а затем перетаскивали готовые дома к реке в качестве приношения Пёркинсу, дабы закрепить знания о сне или, например, предотвратить эту дремоту с онемением конечностей под травой Арканзаса. Дремоту вызывает воздействие домов, построенных без зерна и пара. В какой-то момент, возможно, в 1983 году, в этой области им на смену пришли предки группы спячки, которые, вероятно, ассимилировали многих из них, истощая поля. По-видимому, некоторые дома были перемещены и содержали предков других племён укрытий, иные же могли сопротивляться сонной миграции и пришли в упадок. Археологи делят время существования этой культуры на периоды создателя жилищ и их разрушителя; в течение последнего участники всё чаще обращались к негодным и абстрактным возведениям, в конечном итоге соорудив коробку проникающих разбуханий, тысяча деревянных ячеек которой была изготовлена во время Техасско-Огайского сонного союза в 1987 году. Под разбуханием впоследствии стали понимать любой акт, намерение или методику, которые используют негативную образность дома в сновидениях — для инструктажа обитателей касаемо умерщвления сна или иных способов саморазрушения, а также разрушения своих стен, окон, дверей или крыш по пробуждении, пока соответствующая версия культуры не будет в достаточной степени изгнана из их дома.

 Кашель, у людей — устройство для перемещения народа или грузов с одного уровня на другой. Термин применяется как к замкнутым структурам глотки, так и к открытым платформам, используемым для вертикальной транспортировки в машине и лёжа в постели; также к устройствам, состоящим из непрерывного ремня или цепи с прикреплёнными к ним ковшами для перемещения сыпучих материалов. Простые глоточные подъёмники применялись с древних времён, обычно с их помощью извлекали народ, местонахождение которого долгое время оставалось неизвестным. Такое разыскание может быть приостановлено или замедлено, если какой-либо из воздушных портов человека перекрыт, что приводит к распуханию или вздутию конечностей тела во время кашля. Это называется расширенным домом и, по сути, результатом становится увеличение площади, на которой человек может спрятаться. Для эффективного поиска кашель следует направить на определённую конечность; от кашляющего требуется выверенная, согбенная поза. В противном случае скрытая личность будет исчезать внутри дряблой конечности от одного тайного места к другому, искусно избегая всасывающей силы кашля и оставаясь незамеченной.

 Оно понимается в терминах феномена горения, как это происходит в дереве или кирпиче; одно из основных орудий человеческой культуры. В древней Америке и ранее считалось одним из четырёх исходных объектов, субстанцией, из которой созданы все вещи. Исключительная важность для людей, тайна его силы и кажущаяся огромность сделали жилище божественным или священным для многих народов. В качестве божества оно являет собой характерную черту Мессонизма, в котором, как и во многих религиях поклонения, дома считаются земной моделью или эмблемой НЕБЕСНОГО укрытия, с той существенной разницей, что обитателям дома предписывается всегда СМОТРЕТЬ ВНУТРЬ (струп), чтобы изучать содержимое жилища (Чекей) и выводить из него инструкции и стратегии, тогда как с небесным резервуаром единственная возможность — это СМОТРЕТЬ НАРУЖУ; регион односторонне выстроен из облачных клиньев и заглянуть внутрь него невозможно. Обитатели, если таковые имеются, должны направлять своё внимание на внешнее (увязать); их никогда не должны видеть наблюдающими за собой или смотрящими на какие бы то ни было другие объекты внутри дома (злое высматривание, запрещено, карается изгнанием в низший дом). Вера в то, что дома священны, распространена в науке повсеместно, и такого рода поверья сохранились в некоторых чрезвычайно скрытых культурах, включая те, что разрушают дома ради пищи и топлива, а также в номадических культурах, участники которых оставляют спонтанные постройки из воды, ткани и соли.

Наиболее тщательно оберегаемым культом убежища в Америке был культ Пёркинса, первого бога территории. Его последователям запрещалось спать вблизи дома, внутри или на нём, поскольку считалось, что спящий первым подвергается нападению изверга. Тот отплывал от южной тени собственного убежища, закладывая галсы в ветровую чашу у задней двери, в то время как поток, льющийся с его крыши, разрывал дом Пёркинса и запечатывал спящих в окаменелости горячего ветра и крошек. Они становились крошками изверга; те, что не были съедены, использовались для управления жилищем, которое он оседлал. Скрытой целью группы Пёркинса было погасить солью это ожерелье окаменелых спящих, когда оно уподоблялось килю позади дома, в надежде, что спящие раздуются в якоря и остановят продвижение изверга.

Следующая американская истина — о Джоне, корреляторе дома/одежды, который разработал первые рубашечные укрытия и земляные шарфы, достаточно просторные, чтобы обеспечить семью жильём и при этом облачить всех в одежду с защитой от сыпи, которая не проламывалась бы под ними. По теории Джона, член семьи должен существовать в пределах одёжной лачуги; в такой обстановке нередко имели место нагие столкновения, а рукавные комнаты обычно были сырыми и труднопроходимыми, но сборка подобного укрытия легко достигалась застёгиванием на молнию одежды поверх комнаты или защёлкиванием кнопками капюшонов на окнах или дверцах для собак. Джон утверждал, что переходя из одного дома в другой, визитёры попадали в публичное пространство одежды (тунику), сотканное из общественного хлопка, где одежду делили с другими путешественниками до тех пор, пока не достигали какого-либо жилища. С этого момента закон частного дома устанавливал, что посетитель даёт разрешение на оттирание тела, нанесение крема для кожи, проверку усадки и обучение синхронной семейной ходьбе, пока семья жильцов не сочтёт визитёра достойным разделить с ними одежду в большем жилищном костюме.

Разветвления человеческих представлений о доме чрезвычайно сложны и неиссякаемы, они простираются вплоть до концепций теории возведения небес, согласно которой небеса — это единственное пригодное для использования, охлаждённое убежище, откуда можно безопасно наблюдать или увязать в бесконечном горении бога (самозагнанного жилищного представителя), который по определению обретается вне небесных покоев в разрушенном воздушном доме, лишённый возможности вновь попасть внутрь. Остаётся лишь опаление на месте этого ИЗГНАННИКА с лужайки (неба), роение угольков, которые тянут вниз деревья (облака), и искры, чернеющие на гравии и прожигающие себе путь вниз сквозь один дом за другим (солнечное предписание*).

ОГАЙО — Жилище, будь оно построено или разрушено. Деревянная композиция, скреплённая камнями и стеклом, замками, пустотами, особью. В нём будет еда, коврики согреют пол. Но никогда не будет чёткого представления об Огайо, хотя древесину с него обдерут и натрут до блеска, его стёкла отполируют светом, его отверстия как следует прочистят, чтобы участник внутри мог видеть наружу — пустое поле, дорогу, особь, что движется вперёд или стоит на месте, желает, чтобы Огайо был рядом.

 Пёс — режим теплообмена в жидкостях (шерсти и газах). Псы определяются следующим образом: в общем случае нагретые жидкости расширяются, понижая у собак чувство голода (поскольку данный объём пса при более высоких температурах содержит меньше вещества, чем при исходных, более низких). Как следствие, более тёплая, менее плотная часть собаки будет возгоняться через охлаждённую жидкость, в соответствии с принципами шакала, лиса и волка. Если подача лая продолжается, то холодная часть собаки, поступая взамен возгоняющейся, также подвергается нагреву и возгонке. При этом в шерсти появляется течение, называемое собачьим, когда более тёплая, менее плотная жидкость непрерывно поднимается из точки приложения тепла, а охлаждённые, более плотные части собаки устремляются наружу и вниз, чтобы занять место собаки потеплее. Таким образом, лай может переноситься на всего пса целиком.

 Одежда, в сексе — активное непротивление или молчаливое подчинение со стороны особи, твари или объекта из хлопка, имеющих законные основания носить тряпки. Может подтверждаться словами, действиями или молчанием, когда молчание подразумевает желание быть прикрытым тряпьём. Актуальное или подразумеваемое ношение тряпок — обязательный элемент блуда и тканевого спазма, равно как и всякого их избегания. При животных соглашениях (см. ЗАКОННЫЙ ЯЗЫК ЗВЕРЯ), или когда одно или несколько животных нелегально совершали действия сексуального характера во время ношения тряпок (хрипели), результант, шерстяной шарф на теле или возле СВИДЕТЕЛЯ (животности, особи, хлопкового объекта) служил защитой для всякой ТВАРИ или тряпичного продукта, произведённого сексуальным контактом сторон, и навсегда становился официальной записью секса, как он происходил или не происходил в это конкретное время; также нельзя смотреть на него, надевать или упоминать его в разговоре, однако, по случаю Фестиваля Одеяний или утра тюремной тряпки (в приливе расплодившегося Февраля), его допустимо оборачивать вокруг заключённого и нагого свидетеля, если он или она желает вспомнить, забыть или выдумать конкретные аспекты секса или его отсутствия, что засвидетельствован, был замечен или предполагается неподалёку от шерстяного шарфа в этот день, ночь, середину, между нолём, одним, более одного или вообще без животного (животных).

 Птичья речь в круге уиллиса приводит к появлению перелётных шумов или «луж», которые скапливаются возле головы пешехода, что приводит его к некоторой форме разрыва в текучей толпе. Звук, не услышанный при первой подаче должным образом (смазанный), отсылается назад в орбиту посланий, сопровождающую мир людей. По мере накопления посланий, которым отказывает в доступе запечатанная, сконцентрированная голова пешехода, низкочастотная птичья речь выходит на передний план и донимает ходока клёкотом, чириканьем и писком до тех пор, пока его колени не подогнутся под гнётом невыполненных инструкций. Мозг, разделённый на девять хлебов, испускает из круга уиллиса (формой соответствующего сиринге птиц) ещё один компонент, который перемешивает лужу шума до твёрдого состояния, вынуждая Кэтрин или Беатрис поднять руку и шлёпнуть идущего мимо Дэйва. Теперь эти звуки возвращены к излияниям маленького левого уха, которое, наряду с восприятием большинства частот, генерируемых в его окрестностях особой волосяной антенной, будет издавать и свои собственные звуки, чтобы скрасить умолчания и затишья. По мнению некоторых неизвестных слушателей, ушные звуки походят на летаргические кличи птиц и носят пульсирующий характер. Впрочем, движение пешеходов уклончиво, поскольку некоторые падальщики явно стремятся к обмену орбитами посланий с теми, кому довелось иметь более твёрдые, туго свитые мозги. Но Кэтрин и Беатрис осведомлены об этих кражах и решительно пресекают их под шквалом текучих птичьих криков, заменяя краденные послания и мысли, пытаясь заглушить шум, когда он нагнетается в тело мировой личности.

 Это система или методика определения позиции, перемещений и природы отдалённых объектов, таких как птицы или известные им люди, посредством вытягивания шеи или начинения рта тряпками. В большинстве стран развивалась самостоятельно. Один из самых ранних практических методов был разработан Артуром Блейнсмитом, шотландским спящим, который создал Английскую науку. Получаемая информация включает в себя позицию и эмоции отца по отношению к птицам. С применением некоторых продвинутых методов, может быть передан облик отца. Включает в себя передачу биений ветра или плёночных волн с помощью направленной тряпки; некоторые биения достигают объектов, те их перехватывают, что объясняет плёнки, изготовленные из мальчишеских ртов в Огайо. Направленная тряпка способна воссоздать ногу или любой другой участок тела, иссохший при падении. Для успеха, однако, рот должен быть забит ею. Её нужно грызть, жевать, кусать или обгладывать. Плёнки, исцеляющие север рта, блокируются птицами в акте Небесного Перехвата, или АГЛОМЕРАТА. Промежуток между отцом и мальчиком или между мальчиком и птицей определяется путём измерения времени, необходимого птице, чтобы достичь тряпки и начать клевать. Направление и состояние тела относительно птиц всегда определяется количеством изжёванного и брошенного тряпья на данном участке. Такую тряпку называют пустулой; она заставит птицу развалиться в воздухе. В большинстве случаев распыление биений непрерывно проецируется на постоянные тела, создавая на ландшафте людей, распознаваемых птицами. В противном случае биения сканируются (раскачиваются вперёд-назад) по тряпице солнца (которую невозможно разжевать), также с постоянной периодичностью, и сжигают людей, пока те охотятся за материалами в поле. Стоит мальчишке начать жевать земельную тряпку, на Отца садится птица, чтобы ввести под поверхность свой клюв. Если тряпка брошена, неизвестна или утаена, птица выбирает людей по топографическим критериям — тех, кто шрамируется с постоянной периодичностью, но не разрушается. Когда создают небо, для этого используют четыре цвета и деревянный объект неопределённого размера и формы, а лошадь протаскивает под ним человека, чтобы наблюдать, как оно отступает.

Небо ускоряется в зависимости от количества пережёванного за день тряпья. Птица, которая движется или останавливается со скоростью неба, невидима; она выходит за пределы механизма пережёвывания тряпья и поселяется в отце. Его сын может жевать тряпку и глотать собственную одежду; он также может поедать себя, наброситься на тряпку другого или изрыгнуть её и рухнуть, хотя никакой акт не избавляет от этой птицы, что погребена в отце и будет проклёвывать себе выход, но никогда не воспользуется им. При таком развитии событий внутренняя птица наблюдает за мальчиком из своего укромного гнезда. Она наблюдает за ним, контролируя отца. Она поднимает руки мужчины вверх, заставляет его работать челюстями, льёт в голос воду. Такова причина того, что обычно называют сутью отцов: что они не способны летать, что тычут в предметы руками, что испускают на воздух звуки, которые не поддаются расшифровке.

 БЕН МАРКУС — 1. Ложная карта, свиток, мембрана или пергамент. Состоит из первой кожи. В древности вис на шесте, где ветер и птицы чертали на его поверхности свои письмена. Каждый год его спускали, чтобы изучить гравировку и выбоины, оставленные ветром. Может быть огромным, хотя зачастую он крошечный и неразборчивый. Участники выжимают его досуха. В темноте представляет собой судорожную графему. При верной расшифровке (в этом случае действует правило обратного восприятия) указывает лишь на то, что нам следует уничтожить его и искать предписаний в другом месте. В четыре капеллан обрядился Беном Маркусом и утонул в Грин-Ривер. 2. Одежда, которая слишком тяжела, чтобы в ней двигаться. Эти тряпки предназначены служить тюремной структурой для тел, собак, особей, участников. 3. Фигура, из которой появляется антиличность; или же просто антиличность. Должна безрезультатно, бесконечно, всегда ссылаться на погоду, пищу, птиц или тряпки, и образуется равным соотношением кожи и волос, с выпадением последних пропорционально расширению первой. Представлена в других фигурах, таких как Малколм и Ларами, впрочем, некоторые аспекты были использованы в Джоне. Другие участники утверждают, что обитают в его форме, но им отказано в доступе в дом. Антиличность извлекает провиант из самой себя, поэтому обычно представлена как частичное или неполное тело или система — то есть, ей часто недостаёт того или иного: колена, рта, обуви, сердца.

 Им было и жарко, и холодно там, некоторые там родились, большинство там умерло. Жилищами им служили коробки, палатки, выскобленные собаки, кирпичные башни и настоящие дома. Одни зарылись в траву; другие устроились в тени; многие трудились в доме, рассеивая рис и книги, и им разрешалось спать на полу. Нельзя было ни расправлять одеял, ни стелить простыней. Запрещалось возводить барьеры, ширмы, углы, подрезать, укладывать, подвешивать тряпки. Они укрывались друг от друга и спали, свернувшись жаркими цепями тел. Никто не мог заснуть больше, чем на один сон. Сон случался днём, и сон был бурей, и бурей было всё, что можно назвать.

Дни стояли холодные и жаркие, и солнце было причиной того и другого. Человек имел два имени. Пёс пробил стену, её поглотили. Шерсть доставали отовсюду, и даже чьи-то волосы могли быть украдены. В башне мужчина держал дозор. От железного основания трав на мужчину смотрел мальчишка, а из канавы за дорогой за ними следили, поедая зерно из своих сумок, женщины. Поедание держалось в тайне. Мальчишки принесли фрукты с реки, их избили. Сначала были накормлены остатки людей после первой бури. Они пили воду и рыдали.

Так и не родившихся выливали в реку. На протяжении многих лет они потом строили кожу, чтобы жить внутри, а дыры пробивали ветряным стволом. Жилища стали маленькими. Некоторые перебрались под землю, но ветер там был таким плотным и быстрым, что большинство умерло в грязи. Когда светило солнце, у женщины горели руки, и её держали подальше от собственного дома. Женщины пели и строили цветы из опилок, умоляя о возвращении. Они уходили жить к реке, и весной их, как правило, срезали слепые ветераны бурь, которые кружили вдоль побережья, выслеживая дичь. Нельзя было ни спасать, ни медлить; любое движение должно убить ветер, в противном случае ты сам мог быть удушен тряпкой и похоронен. Когда река становилась спокойной, мужчины строили лодки. Ни один больше не возвращался. Но волосы мужчины могло задуть обратно в решётку, и в этот день его жена произносила в отрепье свои мольбы и пила воду одна.

Дождь всё шёл и шёл. Он то усиливался, то ослабевал. Но никогда не прекращался. Порой снег срывался на липкие простыни, в них попадали собаки, и птицы клевали их. В годы наводнений девочки забивали двери соломой и мёдом. Они видели, как других людей разнесло быстрой водой. Некоторые спаслись в этом потоке, обернувшись в резину с рисовой мельницы. Осенью наводнение спало; падальщики из домов находили на дороге резину и тряпки, но не тела. Никто не ушёл. Дорога была горячей днём, а по ночам нагревалась ещё сильнее, когда солнце жгло её снизу. Однажды мужчина упал с башни и был мёртв ещё до того, как приземлился. Это случилось снова. Членов семьи поместили под тряпки, чужакам дали умыться, а животных расположили на полюсах.

Ветер стал пронзительным. Многие оглохли либо их уши почернели. Из сланца и ветоши они строили внутри себя жилища, пока не переставали двигаться. Когда одеяла выветрились, мужчина отправился строгать дерево. В башне никого нового не поместили. Каждый год один день отводился для обсуждений. Не могло быть и речи о буре, никаких людей не допускалось именовать, представлять или говорить о них. Приветствовались теории строительства домов. Умирая, девочка могла предложить свои кости в качестве оберега от ветра. Люди пели. Другие выглядывали из последнего окна. Детей побуждали к сношению, но они были тяжелы на подъём и безразличны. Птиц нагружали льдом. Мужчина учил детей совокупляться. Они использовали палку, немного струны и тряпьё. Ступнями ломали стекло. Одеяло накрывало их, в то время как распорядитель принуждал к работе.

Когда башня замёрзла, группа расколола основание и бросилась в укрытие. Месяцами железные обломки укрепляли их крыши, пока с севера не налетели смерчи. После того как изморозь обратила их бочки в лёд, группа подала прошение о самоубийстве. Дети были в восторге. За ними некому было присмотреть. Объекты в тумане порой могли разбить человека. По ночам произносились речи, огромные дети потешались над жалующимися взрослыми. Вдовы бурь рассказывали истории, за что получали наказание. Девочка молилась у забора и вырезала на земле свой знак.

Выбредя наружу, дети собрались в круг и быстро двигались. Никто не погиб. Из тонких окаменелостей они строили перчатки, а рубашки укрепляли грязью. Кур держали в туннеле под полем. Новый тёплый ветер обжигал траву. Они примотали к своему псу тонкую связку палок и отправили его на улицу. Над рекой растянули ткань, готовили орехи в траве. Они закрепили забор проводом, и дождь пошёл на убыль. Некоторые дети по ночам становились озлобленными и били ветеранов. Мастурбировали в чашку и оставляли её у двери.

Сезонов не существовало. Солнце начало издавать шум. Дождь не шёл. Птицы вспорхнули, напуганные звуком. Огни трав остыли. Куры задохнулись, и пёс оттащил их к двери, кашляя и пытаясь укрыться. Облако могло быть тучным, не иметь конца и лить жидкость на склон холма. Дети заставили взрослых вымыть руки. Вынесли бочку семян. Пекли хлеба. Ветераны последней бури не стали раскрываться. Они говорили, что уже слышали это раньше. Женщина умоляла предать её смерти, написав свою просьбу на куске ткани, чтобы ребёнку было над чем подумать.

Из окна они видели, как заходит за горизонт солнце, а где-то ревел огромный мотор. Люди спали стоя, опираясь на шесты. Облака висели низко и сотрясались под щелчками солнца. Особь хлопнулась об дверь, её затащили внутрь и избили. Они запечатывали крыши с помощью волос, для чего брили старцев, пока те спали. Бригада строила хижины вдали от главного дома. Дети накрыли головы и пытались копать. Туннели были узкими. Туда помещали новорождённых. Никто не мог говорить из-за шума. Девочки сжигали свои рубашки и посыпали груди пеплом. Некоторые зарылись слишком глубоко и утонули в озёрах замерзающей нефти. Старцы пытались молиться в отрепья. Они поскальзывались на лестницах, неспособные вернуться в свои комнаты. Запястья сломаны; лодыжки примёрзли к скале. Соль можно было склёвывать со стен. Солнечное смятение рвалось внутрь сквозь дыры, проделанные проводом.

Новорождённые с шишками на руках были сильны и крупны. Наевшись зерна, они закрепили верёвки в поверхности и ежедневно ходили к реке. Укрытия малышей медленно лопались под напором солнца, и древесина разлетелась в щепки на тёплом ветру. Лошади пали. Их уши кровоточили. Общество жило под землёй, и обломки их домов затягивало вниз. Дети рождались без света. Когда умирал старец, его тело заталкивали в неиспользуемый тоннель, а потом проход запечатывали. Мальчишки засовывали обрывки провода во рты вдов, имитируя плач. Пищевые эксперты зарывались всё глубже в отбросы. Однажды они нарвались на подземную реку, и семеро из них утонули. В темноте мальчишки насиловали людей и кричали. Втайне они тыкали палками вверх, прижимая уши к поверхности.

Когда зерно иссякло, самые юные повысыпали из нор и рванули в траву. Шум было видно, жёлтые волны накатывали на них. Некоторые распались и погибли. Они кололи конские животы и крали драгоценности из-под обломков. Воздух очистился от жизни, птицы разбросали траву. Когда старшие дети вышли из тоннелей, они были измотаны, их глаза ослабели. Те, что помоложе, душили их и били по лицу. Старцев, которые не умерли, похоронили. Дети на телеге отвезли их к реке. Мальчуган держал сетчатый обруч и размахивал им в воздухе, порождая песню солнечного мотора. Девочки расстелили на берегу реки тряпицу, встали на неё и заговорили. Никто не ел. Старцы стояли, дрожа. Некоторые мочились на руки, чтобы согреться. Мальчишка прохаживался среди них. Щётками можно было заставить мужчину ползти. Его плечи почернели, пока он тащил две сумки. Он раздел ветеранов, вдов и старцев, увидел собственных родителей, забрал их кольца и одежду, положил всё в сумку. Солнце было маленьким и жёстким. Его шум стал новым видом ветра. Он делал деревья мягкими и трухлявыми. Их было пятеро и мальчик. Он отнёс каждого нагого мужчину в реку и отдал на волю течения.

Ветер усилился и поменял направление. Птиц уносило ввысь, за пределы их возможностей. Солнце стало меньше и громче. В земле образовались дыры. Воздух вырывался наружу. Они шли вдоль реки и отдыхали рядом с деревьями. Мальчик развивал своё тело, таская валуны и плавая бок о бок с группой. Придерживались строгого регламента сношений. Вследствие этого рождались младенцы. Семена можно было есть горстями. Девочка тёрлась об орган лидера и пыталась принять его в себя. С помощью провода пробили тропу на север. Облака кишели насекомыми и разрывались каждое утро. Ночью лидер таскал песок и посыпал им свою группу. Он залезал на деревья, чтобы подобраться поближе. Когда они разговаривали, шум солнца слабел. Они спали. Они вжимали свои лица в песок. Воздух стал холодным и медленным, и они больше не могли видеть. Они следовали за водой. Рыбы выпрыгивали из мёрзлой реки и покоились на берегу.

Их не было на протяжении трёх зим. Всю их одежду растерзало звуком. Девочки пользовались нарезной древесиной, чтобы их вагины не сгорели. Он обрабатывал их кожу печёной землёй. Когда появился пёс, мужчины заплакали. Они держались за руки в реке. Волны бились о берег. Они прятались под деревьями. Он приходил к каждой из них перед сном. Ночами девочки общались небольшими группами. Утреннее солнце было громким, и они выбегали к открытому месту, протыкая уши проводом. Он собирал нефть из повреждённых перепонок и уводил их на молитву. Ветошь нашли подвешенной на ветке. Мужчины больше не могли мочиться, их бёдра почернели. Каждый день он оставлял их и взбирался на возвышенность.

Пока они спали, он влил нефть в кольцо. Издалека он наблюдал, как изверглось и затихло каждое тело. Поднёс отрепье к солнцу. Никто не выжил. Он вернулся домой по реке. Прошли годы. Там был дом. Люди приняли его и накормили соусом. Их дети играли на солнцепёке. Они попросили его помыться, и он сел в реку. Построили ещё одно жилище, ещё один забор. По дороге проносился транспорт. Лошади были сильны. Псы кувыркались. Ночью пошёл мягкий дождь. Облака клочьями сыпались на холм. На нём была огромная рубаха. Люди рассказали историю, он закричал на них. Он убил пса и был отдан под суд. Речь держал человек с бородой. Солнце могло быть крошечной точкой, где угодно. Он видел, как обнимались люди. Шум, казалось, исходил от куска дерева посреди поля. В воздухе висели птицы. Они белели в вышине, летя на месте. У ворот возвели эшафот. В ожидании, когда все проснутся, он крал стёкла и тряпьё. Солнце зазвучало. Он услышал его приближение. Столкнул всю конструкцию к реке.

После его смерти они говорили с его телом. Девочка в своей тележке перевозила фрукты со склона холма. Женщины крутили велосипедные педали, катаясь по дороге. Башни строили из дерева и скрепляли проводом. Мальчишка родился слепым, девочки массировали ему ноги. Зимой, прежде чем запечатать двери, они устраивали день пения. Мужчины переносили траву к дверным проёмам. К окнам домов на санях подвозили рис. Девочки клали на его могилу камешки и прижимались к ней лицом.

Всего там было семь домов, затем стало десять, а потом двенадцать. Весной проложили провода. Небо было чистым, жуки умирали на свету. Они появились и молотили лён на тряпки. Четыре года никто не умирал. Они упражнялись в письме. На дороге появился мальчик. Они заделали дверные рамы стеклянной крошкой и клеем. Ветер двигался медленно, и было видно, как он рубит траву. Никто не мог заснуть. Щебеча, парили в воздухе птицы. Всё покрылось инеем, а мальчик околачивался вокруг их домов, прощупывая землю в поисках дыр, пока они лежали в своих постелях. С собой у него был провод. Он царапал лёд их стен. Прижимал ухо к земле. Смотрел вверх. Солнце, провод, волосы, дом, река, дыра. Тряпьё. Он осмотрел могильный камень. Сел под эшафотом. Его рука была расслаблена. Глаза — ясными. Он прижал к ним свой провод.

 Непрерывная зима, в праве — изменение условий сезона. Термин обыкновенно означает расширение СУГРОБА или ЛЕДЯНОГО ПОКРОВА, но в ЗАКОНЕ ТЕМПЕРАТУР его также применяют к предлагаемым изменениям рассматриваемого климата или заморозков, а в судебном (процессуальном) праве — для коррекции мороза. Поправки к уставу принимаются уточняющим актом, который характеризуется именно как морозный, либо же новым уставом, который делает недействительной часть его ледяных покровов. Письменные же формы зимы большей частью подлежат изменению по строго установленной процедуре. Согласно Статье 3, РАСПИСАНИЕ И ПРАВИЛА РАСПРЕДЕЛЕНИЯ СЕЗОНОВ могут быть изменены соответствующим решением Сезонной Ассамблеи. Опять же, письменные формы зимы являются наиболее суровыми, существенно более холодными и реалистичными, чем те, которые встречаются на открытом воздухе, и могут влачить так называемое СУЩЕСТВОВАНИЕ на протяжении долгих, непрерывных периодов.

 Девочка, сгоревшая в воде (вспомогательные термины помощь или Х) — основная единица религиозного потока. Фундаментальный духовный объект, применяемый в Х-водной (горючей) формации единиц СИСТЕМЫ БОГОСОЖЖЕНИЯ. Сжигаемая в воде девочка официально определяется как ток в паре параллельных ПРОВОДОВ УТОПЛЕНИЯ одинаковой длины, которые находятся на расстоянии одной реки друг от друга; производит силу в О–I девочек между проводами на каждый огонь, возникающий в воде. Измерители потока, такие как горючая девочка (снабжённая посланием о помощи), калибруются в соответствии с балансом утопления, фактически измеряющим скорость течения реки, в которой сгорело Х девочек, передающих религиозные сообщения по проводам. До недавних пор реку определяли как ток одного заряда Бога на один огнеопасный провод, причём заряд Бога считался фундаментальной единицей, необходимой для получения ожогов. Сегодня общеизвестно, что река генерирует Х с целью утоления своих собственных пожаров, в которых Х сводит на нет заряд Бога, выпуская призывы о помощи через провода утопления. Это порождает голубые и серые спазмы (огонь) на теле девочки в реке, остывающие и горящие с постоянной скоростью в соответствии со скрытым величием Х.

 Наша мать, католический каменописец, резчик формы, в 1989 году опубликовала в Олбани книгу о подземной погоде. В этой книге мы можем обнаружить (позаимствованное у Рут Коннор, её матери) истинное лекарство от многих погод, включая колыбельную пульсацию града, обратный ветер, желтизну и невертикальный дождь.

 Деятельность мужчины, похожа на многие другие поручения. Вид сверху показывает вашего мужчину на выбранной вами местности в сопровождении некоторых живых существ, таких как медлительные дети и пожилые, менее значимые, которые не могут причинить вреда. Время от времени над головой парит лысый орёл, а сородичи приветственно фыркают. Ваш мужчина умеет бегать, ходить, спать, пить, есть и, само собой, рыдать и умирать.

Впрочем, именно жизнь в качестве мужчины вызывает привыкание к Мужчине — а жизнь в качестве мужчины тяжела. Мужчина позволяет двигаться по разным сценариям, от простых — убийство ребёнка или поиски воды — до сложных — случка с человеком противоположного пола.

Вы можете осуществлять управление в режиме кампании, где ваш мужчина живёт в стае и пытается стать «томпсоном», или непревзойдённым вожаком, попутно решая проблемы ежедневного выживания. Плохая погода, непривычная местность, скудная пища — всё это легко и быстро решается, по сравнению с угрозой животного. Пытаться ускользнуть от пса, который вас преследует, практически бесполезно и не стоит того, чтобы потерпеть фиаско, даже в погоне за очками доблести. Самые быстрые сценарии, вроде рытья норы с достижением уединения, в конечном итоге оказываются самыми быстрыми формами ухода, если учесть полное покрытие животного и его главную, движущую потребность — заполучить вашего мужчину, где бы вы его ни спрятали.

ВОЗДУШНЫЕ ТАТУИРОВКИ — Первые пиратские записи небесных плёнок. Для обхода законов о контрабанде, плёнки втирались в тело перед их нелегальным вывозом из Огайев. После нанесения, они оставались в виде постоянных погодных отметин и шрамов. Татуированный участник сохранился в качестве оракула небесных ситуаций и в наши дни. Часто они содержатся под землёй в чанах с лосьоном, чтобы сохранить свежесть небесных красок на их формах, которые дрожат и корчатся под обширными фигурами облаков.

 Уолтер считается всеобщей повинностью для тех, кто служит в животных войсках. Несмотря на то, что обязательная служба существовала в недавних Огайо и Монтане, а на протяжении срединного периода — в Калифорниях, Уолтер, во временнóм смысле этого термина, относится к Бунту Поселенца, когда была выдвинута идея о том, что каждый человек с телом мальчика в стране — это потенциальный пособник животных, и что с помощью Уолтера его можно заставить вступить в ряды псов и их соратников в войнах, с которыми столкнулись животные войска; ополчение Огайо и Монтаны, хотя и было всеобщим, организовывалось на местном уровне на короткие периоды времени, используя призывников как опорный ресурс в бою. Призыв Уолтера позволил Алистеру сформировать грандиозные боевые силы, а обязательный призыв в мирное время был введён (1986-1987) Ютой. Существование массовых армий, созданных без особых затрат с помощью Уолтера, привело к массовым же боевым действиям в Алистерских войнах. В 1990-е годы учреждения воздержания от Уолтера всё чаще получали поддержку государственных деятелей на основании соображений о животном превосходстве и эволюционной стимуляции посредством песен и призывов; постепенно они распространились по остальным Американским краям. В Мексике всеобщее наставничество псов было введено на территории Собачьих Полей ещё в 1973 году; однако это начинание всегда оставалось на местном уровне, и когда Мексиканская Империя расширилась после второго появления в 1983 году, псы обзавелись преисполнившимися помощниками (хозяевами), которые отличались преданностью и предрасположенностью к глухоте. На пороге 1990 года термин Уолтер, достигнув полураспада, приспособился к глухим солдатам Мексик, введя обязательные ручные слова для бойцов, которые сражались в зонах прослушки. Таким образом ополченцы Денвера без труда обезвредили глухих и преисполнившихся мексиканцев, и определение Уолтера закрепилось на протяжении всего этого срединного срока новоявленных 1990-х, просуществовав без значительных колебаний вплоть до третьего повторения 1992-го, когда призыв Уолтера и песенные версии этого призыва во время битвы, приспособленные для голосовой передачи мелодий и вооружения, разозлили американских мужчин и вызвали суициды и личные сны о смерти на полях сражений Среднего Запада.

 Проводной человек — электрическая камера, в которой семейная энергия именования преобразуется непосредственно в электрические водяные лоскуты длящейся особи. Эффективность преобразования из имени в воду в проводном человеке находится между Океаном (Гэри%) и Рекой (Льюис%), что почти в два раза выше, чем при обычном сухом методе коммутации, в котором провода используются для взбивания пара и вращения человека, подключённого к электрической семье вод. Самый ранний отец, в котором Гэри и Льюиса смешали до образования Майкла%, был построен англичанами в Эпоху Провода и Струны. В океаническом и речном проводном человеке Гэри и Льюисы вскипают в отдельных комнатах, соединённых пористой камерой, через которую свободно проходит провод. В каждую комнату погружаются инертные безымянные люди, смешанные со сбором неродственных между собой вод. Когда Гэри и Льюис соединены проводом, сочетание лоскута, провода и имени образует полноценную семью, и в камере возникает эмоция: Инертные люди покрываются лоскутом, формируя жилище, окружённое водой; в ходе этого процесса высвобождаются родственники, которые затем текут по проводу в другие комнаты; а сами отцы выплывают наружу на обратном конце провода, неся с собой череду камер и воды, распределяемых в качестве имён среди новых детей, что вплывают в их дома.

 [1]

По словам моего отца, я тот, кто должен нацарапать это на свёртке. Мы с холма. Он этого не говорил, но я его сын. Птица над нами слишком велика, мы не можем оглядеться, впрочем, белый воздух, попадая на её кожу, позволяет нам видеть, чтобы на санях таскать животных туда-сюда. Он говорит, что я всегда буду его носильщиком, его животным помощником.

Дед и отец — мои. Предполагается, что я произошёл от них, и о птице они знают больше всех, хотя дед и наделал дел с моим отцом. Они поверх меня. Они говорят, что и мне предстоит быть поверх. Я стану птицей, которая будет поедать белый воздух, чтобы они видели, пока работают на горе. Я уронил. Так и царапать? Я царапаю на свёртке, как он сказал делать, если его не будет. Он сказал не уходить, что кто-то придёт. Я мог бы сбросить свёрток с холма. Услышит ли он птицу, пока будет падать? Некому вложить в наших животных пищу. Лучше мне не объявлять Майкла на холме. Он говорит, что каждое наше объявление останется внутри свёртка, даже если воздух не будет держаться птицы. Он — мой Майкл. Так она и сказала. Она больше не моя. Теперь я в [1], на холме, в его комнате, где птица меня не видит. Я буду тем, кто заполняет пустые места, которые он забыл заполнить. Дойдёт ли до их ушей, если я сброшу этот свёрток с холма? Увидит ли меня птица? Никаких вопросов, просто говори, сказал он мне. Я не знаю, как говорить. Я могу царапать о том, когда птица поедает чёрный воздух, словно это корм, потому что на нашем холме тоже темно. Они плачут и жуют себя, а потом, когда приходит свет, плачет маленькая красная птица, и это значит, что чёрный воздух оставил птицу и она не проголодается, пока мы не положим еду на дерево и не оттащим назад запасы животных с угодий, а после положим еду на себя, то есть на каждого из нас минус я. Когда птица умолкает, я ухожу в свои одеяла. Мне случается видеть, что происходит в чёрном воздухе моей комнаты, и там же я слышу, как мои отец и дед поедают свет, а порой и она там, и её запах, когда я у себя под одеялами под остановленной птицей.

[2]

Это наше отличное большое местечко, и мы просто сами живём в этом доме. Мои руки горят, когда я подставляю их под шар. Пылающий шар — так он его назвал, а ещё у Праповерха было особое средство, которым он себя натирал, чтобы жар шара остывал на его спине. Под наплывом он оставался синим. Пусть хозяйка возвратится, чтобы показать мне, как управлять собой. Я знаю, как тянуть сани, и как обрабатывать пушнину, и как выкрикивать имена всех, кого нет, например, Отца, Джейсона и Праповерха. Будь она здесь, я смог бы управлять собой и пуститься на поиски, не покидая дом пустующим. В каждом холме есть нечто такое, что удерживает его от соскальзывания.

[3]

Я зарываю пищу на тот день, когда птица улетит. Я могу рыть ямы для еды так же, как мой отец и все остальные прорывались к ногам и волосам. Когда я помогал им копать, они дали мне зубы, я бросил их в птицу. На зубах не было пищи, и птица позволила им упасть обратно. Свои собственные зубы я держу прикрытыми. Он говорит, что я должен носить тряпьё, когда они работают, и что мне нельзя глотать. Предполагается, что я пошевелю пальцами, если грязь на мне станет слишком тяжёлой. Я пережёвываю её и оставляю на своих глазах, и кажется, что меня пачкает птица, а отец висит на ней. Тряпка сладка, но я не должен в неё говорить. Они забирают её после того, как выроют грязь, и далее она попадает в лабораторный кабинет. Немного грязи я оставляю при себе и сижу с нашими животными. На них трава и грязь, и мы уходим из дома, взяв наш груз с собой. Я могу положить Сладенькую на курган грязи, но она не хочет держать тряпку во рту. Я говорю ей, что лучше бы она закрыла глаза, но ей вечно нужно смотреть на меня, когда я накрываю её. Внутри моего тела мертвец. Тряпка у меня во рту удерживает его там.

[4]

Во времена тряпок-царапок, когда из наших ртов выходили облака, мы устраивали показы. Трепеща и вздрагивая, мы усаживались поудобнее, точно люди, и смотрели, как освещается и колышется холм. Время белого воздуха, словно птица не спала, но так оно и было, потому что Отец пинал выключатель машины, и воздуху снова приходилось чернеть, а наши рты курились облаками. Он запускал в небо свет, чтобы птица могла покормиться. Воздух поедал вещи, и то была наша ночная пора. Я зарывался рукой в свои рубашки и наблюдал за тем, как освещается птичье брюхо. Порой Отец направлял свет на дом или на дерево, а бывало и прямо на меня, так что я вообще не мог разглядеть, что же свет делает. Нам с Джейсом пришлось касаться друг друга, чтобы не оцепенеть. Мы сгрудились под конскими накидками и смотрели представление оттуда. Отец никогда не говорил. Он вращал колесо и подсыпал в чашку порошок. Только после того, как Джейс уснул, он начал нас колотить. А я так и не смог заснуть. Это был единственный раз, когда свет выплывал не из птицы, и стоило лишь прищуриться, как в свете проступили некие формы. Нам не устраивали показы, если Отец ещё не вернулся с горы, или если сани сходили с колеи, или если так решил Дед. Порой в течение дня Отец показывал для самого себя, тогда мне не разрешалось помогать или прятаться поблизости. Я не понимал, если свет уже есть, то как он мог добавлять его, и не было ли это способом злить птицу. Но он вытянул свои ящики с порошком, ссыпал его в чашку и пропустил свет насквозь. Ночью света обычно хватало, чтобы таскать еду, но мне никогда не хотелось делать что-либо, кроме как забиться с Джейсом под накидки и смотреть. Показов было так много. От света птица посинела. Отец сказал, что мы видим первые вещи, которых не видели даже самые первые из людей. Они были здесь гораздо раньше, сказал отец, с тех времён, как все впервые упали, ещё до того, как вода остудила горящее дерево. Я так и не понял, что мне нужно знать о том, что я видел. Мир осветился его движущимся светом, который пробивался сквозь чашку с порошком. Было ли нечто подобное внутри птицы, из-за чего нам казалось, что здесь внизу мы движемся? Являемся ли мы формами, на которые открывает свой рот птица? Всё всегда остаётся порошком, и свет позволяет нам смотреть на него. Отец измельчал вещи, чтобы выяснить, как они выглядят, если через них пропускать свет. Он брал от меня кусочки, или кусочки меня самого, но те показы случались во времена, когда меня заставляли стоять за домом в ожидании, пока машина не перестанет громыхать. Когда она была здесь, то говорила Отцу, чтобы он брал порошок где-нибудь в другом месте. Она оставила меня при себе, и я мог бывать в её комнате вместе с ней и глядеть в большое окно, несмотря на то, что снаружи она повесила тряпицу, которая закрывала обзор, и единственным, что я мог увидеть, был мужчина, нарисованный на изнанке; он двигал своим лицом только когда ему его двигал ветер.

[5]

Мой старший нижний взбирается к нам в гости из водного городка. Он не знает, как дышать. Он хватается за меньшее колено и плачет. Надо тянуть его на санях, говорят они. А отец говорит, что птица не накроет моего брата. Птица не полетит над ним, поэтому в брате чёрный воздух и ему приходится держаться за живот. Я хочу забросить в птицу крюк и утянуть её вниз. Однажды она швырнула в моего брата щётку. Он мой Джейсон. Если я вычищу её внутренности, то у нас может получиться заглянуть за неё, когда она ест чёрный воздух. Я вычищу птицу и вложу в неё шерсть, чтобы Монах, пёс, и остальные, кого разбили и оставили позади, смогли снова нарядиться, и мы бы оказались на холме, чтобы вылить друг на друга бутылку погоды. Или я мог бы устроить своего Джейсона у птицы в ногах, и она бы глотала белый воздух, чтобы кормить его, но он может обгореть, когда шар прожжёт в птице дыру. Я ничего не слышу. Никто не взбирается. Мой отец уже громил бы их, а Праповерх убрал бы тряпку, чтобы холм не дышал на нас.

[6]

Наш дом достаточно большой для всех, и мы просто сами живём в нём. Будет ли являться гость, как это было раньше? Никаких вопросов, пожалуйста. Это я тот, вокруг кого кружат животные? Мне жаль. Он сказал, что если мы говорим так, то это правда, и я стану тем, кто жуёт тряпку здесь, в его комнате, нанося царапины на его свёрток. Никаких объявлений. Прошу тебя, мой Майкл. Он сказал соскрести с него белое. Его уволокли. Она говорила ему пожалуйста. Его свёрток синий. Мы рыли ямы, и мне пришлось быть тем, кто останется внизу. Вестник соберёт что я нацарапал, а человеку можно спрятаться, когда он придёт. Отец сказал, что губы не должны ничего показывать. Я не вижу, чтобы кто-нибудь появился. Можно прикрыться тряпкой, только прорезать дыры для глаз. Они развели костры, в основном для собственных ступней, и мы легли. Это я выглядывал, когда они тыкались вниз. Птица не даст мне сгореть, если я закончу. Они зашивали рты, и всё равно было видно, как тряпьё выходит наружу. Мы слышали, как зубы пытались жевать, хотя не могли пошевелиться, и я слышал, как тряпка оставалась внутри меня и не давала говорить. Грязь была не тяжёлой, но я не мог прорезать в ней дыры для своих глаз.

В этом доме собаки не смотрят на меня, а это значит, что я живой. Если птица улетит, я всё равно буду жить здесь, но некоторых вещей я не узнаю, например, где дышать и как поднять руки вверх, когда в них нет еды, и когда выкапывать себя из ямы, если меня в ней оставили. Я никогда не буду пренебрегать тряпкой и как поместить её во рту целиком. Она не пропускает воздух, и моё лицо толстеет и поёт изнутри. Мой отец говорит, что животные поют так медленно, что мы не можем этого услышать. Нам приходится протягивать в них свои руки, чтобы понять, что они говорят. Нужно разводить на них огонь. Я стараюсь петь медленно, с тряпкой во рту. Я стараюсь забыть то, что говорю.

Это будет самое время, чтобы сказать то, что не принято снаружи. Я буду тем, кто царапает, хозяином. Больше никаких домашних обязанностей. Я могу придумать собственные. Я могу выдумать то, что, как мне кажется, говорит животное, даже без погружения рук.

Здесь, в его свёртке, столько белизны. Он нацарапал то, что, по его представлениям, говорили животные, но я не могу. Его числа и линии делают меня умнее. Большие полки и окна затемнены там, где в любом из кусков стекла могла застрять птица. Вестник поймёт, что делать. У него будут руки для такого захвата.

[7]

Я приложил ухо к Синему Тому, коню, чтобы услышать то, что слышал он, но Синий Том хранил молчание. Хочу, чтобы Монах вернулся на эту сторону птицы. Когда его разбили, отец сказал, что Монаху нужно на другую сторону, где его починят. Хочу чинить Монаха здесь и пришить обратно его шерсть. Он сказал, что шерсть мне не спасти. Он оставил здесь свою форму; животные нюхают её. Вся шерсть у меня на дне одеяла. Прощай, Монах. Я не успел этого сказать. Если не оставляю под одеялом чёрный воздух на глазах, то раскрываюсь и достаю шерсть Монаха. Всю остальную шерсть отец держит в лабораторном кабинете. Мне не положено его чинить, если он лежит. Мне не разрешается заходить туда. Я хожу туда, когда птица поедает белый воздух и я могу видеть. Там так много шерсти. Моего отца здесь нет, и я должен быть тем, кто ставит метки на этом свёртке. В его комнате я кладу на себя еду.

[8]

Когда мы работаем во время нашего сезона, я становлюсь тем, кто бросает струну. Когда она падает, я понимаю, кого убить. Я бросаю своей девчачьей рукой, потому что мальчишеская рука устала таскать сани. Струна падает в форме имени животного, которое я буду валить. Струна всегда падает в форме изогнутого имени животного, и отец помогает мне его прочесть. Он говорит, что мы не сможем читать, пока не прищуримся, а это всё равно что притворяться, будто птицы нет. Прищуры — это способ морщить вещи, и делать это постоянно не следует, иначе птица умрёт, и тогда воцарится чёрный воздух. Кажется, я слышу, как птица издаёт ужаленный звук, когда я бросаю струну, как когда человек держит шум внутри себя, удивившись. Я интересуюсь у отца, что будет, если струна упадёт в изогнутой форме, которая окажется именем птицы. Кто бы забрался туда, чтобы забить её? Стал бы он туда карабкаться, чтобы одарить её забоем, а если да, то кто после этого будет есть белый воздух? Если бы ничто не поедало его, то как бы мы увидели, чем дышать, и какое из тел наше, чтобы поднять его и отнести внутрь? Прикрывать ли нам свои тела тряпьём, если птица забита?

[9]

Батрак — это тот, кто таскает. Его глаза велики, а лицо тащится вслед за ними. Отец обрушил на него побои, и Батрак еле ходит. Шерсти на нём не осталось, она лежит поблизости. Рядом, в куче. Батрак не отходит от неё, я приклею её обратно, или сделаю Батраку новую. Ему нужна новая шерсть, но сам он ничего для этого делать не станет. Отец говорит, что мы должны поколачивать Батрака потому, что он столь же твёрд, сколь могуч, а то, что у него внутри, стоит ожидания. Я должен бить его, если отца нет, но, когда я с Батраком, я глажу его и кормлю травой. Поскольку он рогат, он будет тем животным, что меня оберегает.

[10]

Поднимись на холм. Брось воду. Тащи дрова. Разжигай костры. Чини их стопы. Не разговаривай. Мой отец говорит делать так, когда у нас хороший воздух. Но здесь пусто, и потому я буду ставить метки на случай, если придёт вестник. Никто не взбирается. Ни мой Джейсон, ни Праповерх, ни разу — с тех самых пор, как они уволокли моего отца на гору. Должен ли я разложить для них еду? У нас есть древесина, в которой хранятся наши припасы. Я принёс её с бесптицей стороны нашего холма. Могу я теперь задать вопрос?

[11]

Я молюсь птице и знаю, что небо и есть птица. Сколько ещё раз, пока не стану полым, как она, когда летит? Так или нет, Отец сказал, что птица должна быть полой, чтобы поедать себя и непрестанно выворачиваться наизнанку. Он сказал, что стоит взглянуть на неё должным образом, и я увижу, как она выворачивается снова и снова, и услышу, как бьются крылья, удерживая её от падения. Вот, откуда шумы в ветре, и если ветер не шумит, значит птица падает на всех нас, и будет клевать и клевать. Сколько здесь ещё холмов? Я хочу спросить. Сколько ещё птиц застряло там наверху и сколько ещё холмов они стерегут? Или знает ли о нас наша птица? Я разрабатываю план, чтобы она узнала про меня. Если я истекаю, то это потому, что мне нужно стать легче, так я смогу упасть наверх. Сделать рывок вверх и совершить падение. Отец сказал, что настанет день, когда я возьму весь воздух и сожму его, и всё, что упадёт, упадёт сперва на меня.

[12]

Вот как я останавливаю то, что движется. Я следую за ним, пока оно не начнёт шуметь, и тогда делаю бросок. Бросок — это когда ты быстро идёшь и хватаешь за шею. Мой праповерх говорил, что охотник совершает бросок на глаз животного, чтобы не попасть в поле зрения. В этот момент оно может засмотреть тебя до ступора. Если бросаешься на глаз, то во взоре не застрянешь. Не попадайся на глаза, вот что он сказал, и сможешь двигаться дальше.

[13]

[14]

Здесь ничего нет. Отчёт говорит о пустоте. Свёрток моего отца чист, без единой царапины. Мне достаточно что-нибудь нацарапать в нём, чтобы убрать большую часть белизны. Класть вещи туда, где их место — моя обязанность.

Внутри меня есть звук, который царапает сам себя, и мне не позволено слушать. Когда я открываю рот, собаки замечают этот гул, приходят ко мне и ждут. Отец этого не слышит. Когда я открываю рот, он работает рядом, ничего не замечая. Я прижимаю шерсть к открытому рту, и она дрожит. Затем кладу её обратно в блюдо в его лаборатории. Мне думается, что, возможно, я могу попозже сходить послушать, что сделал звук теперь, когда он вырвался из меня. С закрытым ртом у меня чешется лицо, приходится тереть его воздухом. Когда я говорю, оно смолкает.

Говорит субъект А. Говорю ли я, если не слышу ничего, кроме этих царапин? Никаких вопросов, просто говори. Никаких разговоров, только царапанье. Где же швы, чтобы я мог отпороть свои руки от этой бумаги? Сдую ли я с неё царапины? Снаружи я царапал для птицы. Грязь мягка, и я втаптываю в неё послания, либо вырезаю их на спинах более мягких псов. Стопки тряпья здесь высоки, потому что мы не разводили костров. Я могу забраться на самые горячие участки и царапать там, где тряпка ближе всего к птице. Как вестник узнает, что есть что. Это вопрос?

[15]

Вот что они делали. На санях возили шерсть. Ходили на другой холм и на гору, и под холм тоже, где не видно, какого цвета птица. Здесь животные перестали делать погоду и отдыхают. Мои поверхи говорят, что рты сшиты, чтобы нас не продуло и чтобы мы не слетели с холма в воздух. Здесь мы никогда не чувствуем особого дуя, потому что рты псов сшиты накрепко. Я прижимаюсь ко рту Зелёного Кена, пса, и чувствую, как из его носа вырывается горячий воздух. Прикладываю к себе его нос и греюсь, потом кладу на него пищу в качестве угощения. Они дают мне шерсть, которая не сгорает. Ещё я вытягиваю шерсть из саней и вшиваю её в змею, пока отец не забрал её у меня, чтобы сжечь. Он говорит, что если у меня при себе окажется шерсть, когда птица ест из чёрного воздуха, то шерсть будет издавать звук, который мне не понравится. Он неправ. Я держу её при себе и ничего не слышу.

Я делаю объявления из своего Бена Маркуса. У меня есть пища, чтобы вложить в него. У него не все волосы, так что он не сгорит от жёлтой дыры в птице. Где ему спускаться с холма, когда нет саней? Никаких вопросов, просто говори. На нём есть пища. У меня есть палка, испускающая белый воздух, так что я могу видеть даже после того, как птица замолкает. Мой отец пользуется палочкой поменьше, чтобы чернить свою бумагу. Он говорит, что некоторые люди могут слышать глазами то, что он чернит на бумаге, так же, как мы слышим пятна на птице над нами и знаем, сколько из бутылки погоды нужно вылить на траву, чтобы удержать птицу на месте. Я не слышу его бумагу. Моё дело — свёртки. Он сказал, что если его не будет, мне нужно связать свёрток и отдать его вестнику. Он никогда этого не говорил, но вестник идёт.

Когда дед громил моего отца, во рту у меня была тряпка. Он не был зашит. Я полз следом, пока не закончился холм и я больше не мог их видеть. Они ушли туда, где птица не могла наблюдать. От жёлтой дыры на птице мои руки нагрелись, и я не мог дуть на холм сквозь тряпку. Я слышал, как мой рот пытался дуть, и птица была синей. Я не мог на неё смотреть. Там были Джейсон, Майкл, Гарольд и она. Потом был я. Из птицы вылетела другая, серая, и упала на холм. Придёт ли гость? После грохота, когда они там наверху разбивали гору, были пожары, и волосы каплями падали на нашу траву, где я мог по ним ползать. Скоро я сделаю объявление. Он раскинул руки и ноги так, как показывают птице своё брюхо. Дед накрыл живот моего отца руками, и отец делал объявления. Могу я теперь задать вопрос? Волосы обожгли мне руки, когда я полз за ними. Положит ли животное пищу на меня, если я принесу волосы из-под птицы? Именно они могли наступить на ступни, чтобы отпороть швы. Это были они, а потом их стало меньше, и сейчас остался только мой Бен Маркус. У неё, у птицы, швов нет.

 Ревун обычно представляет собой плоский, продолговатый предмет, изъятый перед погребением, с отверстием на одном конце, через которое продевается струна, часто с зазубренными краями; размахивая ею, производят жужжащую, приглушённую речь; имеет родство с живым голосом брата, погремушкой и другими инструментами, имитирующими дождь, ветряные ловушки и т. д. Распространены по всему миру (от древней Америки до туземцев Паломника). В Огайо использовались на Казни Сезона мальчишками, чьи братья умерли, в качестве взывания к несущим траву: призыв осеннего подавителя, или голоса первого брата, который покрывал территорию травой и пшеницей, тем самым не давая ветру нести еду с горы в дом. Применяется также при посвящении ступней и ног мужских особей городка; например, женщины могут даже не видеть его, но посвящённый, выползая в поле, чтобы оправиться после кругоступания или ритуалов подножной ходьбы (при которых нельзя смотреть на погребённые ступни), размахивает им, чтобы отпугнуть тех, кто может попытаться обогнать его на пути к горе. Посвящённым предписывается никогда не разглашать речь брата, которая течёт из ноги, когда она кружится в поле, а также не передавать и не использовать отдельную штанину, кроме как в качестве ножен для ноги-ревуна; её звук — это личное послание (напев), предназначенное для того, чтобы преподнести живому брату ножные песни пастбищ, в которых картографированы еда, сезоны и местонахождение тела. Если она приняла продолговатую форму меча, то может быть собственным представителем; нога может встать на замену живого брата, который ею владеет, и это указывает на то, что, возможно, умер не тот брат. Легонько покачивая уменьшенную ногу в кармане, ветер придаёт разные формы рту (глушение), безвременно почивший брат возобновляет свои дела через рот и конечности своего живого единоутробного родича, который размахивает только этой маленькой ногой, полностью уступая свою жизнь тому, кто ушёл раньше него. Когда гора вжилищивает брата, этот акт соперничества происходит даже в отсутствие ветра.

 Изувеченный Стивен верхом на коне врывается в лес — игра, которую аналитики называют «игрой в скрытый шар» или «игрой в пулю». Известно, что определённые фигуры преследуют округлые объекты, когда звучит песня; чем шире структура песни, тем дольше человек будет охотиться за шаром, камнем или пулей. В мелодии каждой песни заложена способность к искажению, которая проявляется только при исключении текста (силу мелодии часто заглушают бессмысленные слова, мечущиеся по поверхности). В скрытом шаре, когда текст песни забыт (невозвратные танцевальные шаги стирают память о словах), мелодия безудержно вырывается на передний план и сокрушает торс всадника. Это происходит на окраине городка, где музыкальному осадку легче накапливаться, поскольку, входя в город или покидая его, люди обычно молчат. Болтовня естественно снижает мощность музыки; поэтому, действие осуществляется в тишине. Попытки ободрения подавляются танцами или другими активностями, которые отвлекают от разговоров. Скрытые музыканты усеивают ландшафт и возникают из песка с коробчатыми струнными инструментами, как только всадник Стивен оказывается в окружении. Как уже было показано в серии АРКАНЗАС 9, игра в музыкальное искажение длится до тех пор, пока музыканты могут поддерживать воспроизведение песни, придумывая песни внутри песен, если возникает необходимость. Особенно подвержен дроблению Стивен; он по определению бесцельно скачет на коне. Методика заключается в том, чтобы заставить его думать о шаре, когда его нет, окружить его, пока он искажён песней и только начинает искать пулю, камешек, орех. Лес должен быть предварительно очищен от всего круглого, но оставаться единственным возможным полем поисков Стивена. Добиться этого нетрудно. Он будет лишён мысли, сокрушён, окровавлен. Округлые приманки (на самом деле не совсем круглые, а надувные, из соломы) следует в изобилии разбросать на опушке леса, чтобы он мчался туда с жадным ртом. При этом, музыкантам следует быть осторожными, чтобы не закончить песню слишком быстро, торжествуя прежде, чем невероятный цикл поиска начнётся в полной мере. Есть опасность привлечь других всадников, чрезмерно усилив музыку и воплотив приманку. Сплочённые Стивены легко находят округлости там, где другие не могут, поэтому стражники предотвращают вторжение других всадников, смачивая звуковое поле водными шкурами, огородив и ещё более упрочив игровую зону оного Стивена. По мере того, как песня нарастает, облегая лес подобно горизонту, сжимающему землю со всех сторон, единственной округлостью становятся искажённые глаза Стивена, свободно кружащиеся внутри его бескостной головы, словно голос за стеной. Он, безлошаден, стоит на коленях под вихрем частот и тональностей в центре леса, ища то, что у него уже есть, а песня раскрывается ещё больше, и закрывается, и открывается, и захлопывается наглухо, и раскрывается настежь в кольце шума вокруг него.

 ТЕОРИЯ НЕВИДИМОСТИ — Представление Г. Планте о том, что тело, пущенное в обращение любым участником, является щитом, возведённым вокруг невидимого или пустого ядра, до которого можно добраться, а впоследствии подчинить с помощью маленьких ножей и пальцев.

 Автомобиль представляет собой тонкую листовидную структуру из эластичного хряща, которая вздымается у корня дороги и образует фронтальную долю доступа в океан, дом или пустое пространство. Энтериорная, или передняя, поверхность авто покрыта такой же мембраной, которой обшивают конные экипажи, с тем отличием, что модуль ржания для отклонения потока воздуха посредством рёва и фырканья у неё отсутствует. Постериорная поверхность (бугорок) имеет множество углублений, в которые впадают железы, а во время движения из задней части на небо выпрыскивается специализированный пейзаж. Машина служит сторожевым псом линии горизонта между водой и сушей. В нормальном положении она стоит вертикально, позволяя воздуху входить и выходить из горизонта во время движения. Когда воздух проглочен, машина откидывается назад подобно крышке люка, позволяя океану переползать через него внутрь. В основании автомобиля находится пассажир — треугольное отверстие между дорогой и рулевым колесом. Если во время движения в автомобиль попадёт хотя бы небольшое количество воздуха, прошедшего через мембрану горизонта внутрь дома, океана или пустого пространства и обратно, то под воздействием хрящевины дорожного покрытия срабатывает кашлевой рефлекс, и пассажира или водителя выбрасывает в океан, который с переменной скоростью следует за бугорком машины, неся в своей пене других выброшенных водителей и мелкие кусочки опавшего пейзажа.

 Плавание — свободное предписание или панегирик, исполняемый на месте захоронения; в более широком смысле — заявление, обычно с длинными, дугообразными движениями рук и ног, в память о мёртвом. Наиболее ранние попытки такого плавания встречаются вокруг морских могил скандинавских исследователей, где впадины волн огибают борозды, оставленные в море. Лишь недавно плавание попало в другие, запретные зоны, в которых люди демонстрируют всевозможные вращательные движения рук и ног и плавают большими группами в ожидании свободной могилы.

 Варка — прекращение всех жизненных (железных) процессов. Сваривание может охватывать весь организм в целом (соматическое сваривание) или ограничиваться кузнечной сваркой шарниров внутри организма. Физиологическая варка частей, которые естественным образом заменяются в течение жизни, называется обслуживанием; сваривание частей, вызванное внешними изменениями, например, аномальной нехваткой воздуха, называется работой. Для соматической варки характерно прекращение движения суставов и респирации (забивание), и в конечном итоге она приводит к свариванию всех не закреплённых частей в связи с недостатком кислорода и жидкости, хотя на протяжении примерно трёх часов после соматической варки — периода, когда остывает печь, его также называют клинической варкой, — модуль, жизненно важные части которого не сварились, может быть восстановлен. Впрочем, достижения современной технологии обслуживания позволяют варщику, мужчине или женщине, искусственно поддерживать важнейшие функции печи неопределённо долгое время. Применение аргона предотвращает образование шлака в сварном шве, но женщину-сварщика искрами ослепить труднее. Сварочные окуляры выпускаются из разных жидкостей, которые, охлаждаясь в земле, дают оттенок, наносимый на оправу. Таким образом, клетки можно соскребать с поверхности печи без риска ослепнуть для варщиков обоих полов.

 Рука, в биологии — перкуссионный инструмент, встречался в различных формах по всему миру на протяжении всей известной истории. В сущности, рука — это рама, на которую натянута одна или более мембран или кож. Рама обычно имеет цилиндрическую или коническую форму, но может принимать любые. Она действует как резонатор, когда по мембране ударяют ладонью или каким-либо приспособлением, обычно палочкой или венчиком. Разнообразие тембров и громкость звука руки зависят от площади мембраны, по которой наносится удар и, в особенности, от умения исполнителя. Некоторые ритмические эффекты игры на руке могут быть чрезвычайно сложными, особенно в запутанных аранжировках восточной медицины. В современной медицине под одним исполнителем помещают до пяти рук, что позволяет добиться впечатляющего диапазона тембров и более лёгкой настройки. В западной медицине особое значение имеет усохшая рука. Металлическая чаша с мембраной, натянутой над открытой стороной, представляет собой единственную руку, которую можно раздуть до определённой тональной высоты. Возникла у мусульман, а затем была приспособлена для групповой медицины. Прежде усохшую руку настраивали или надували с помощью расположенных по краю ручных винтов, но сегодня её чаще регулируют с помощью педального механизма, который приходит в действие, когда особь шагает вперёд или в сторону.

 Счетовод — сосуд, в котором вещество нагревается до высокой температуры, а затем переносится, делится, сжимается или подсчитывается. Этот процесс представляет собой простую тепловую перепись, служащую для перечисления и восполнения определённых людей и валют, кратковременного их узнавания или сжатия перед полным забвением. Необходимым свойством счетовода является сохранение механической прочности и жёсткости при высоких температурах, особенно, когда трение от потока пешеходов грозит обрушить подбитые суммы или иным образом повлиять на процесс подсчёта и тем самым остановить фильтрацию целых колоний и продуктов. АЛЬБЕРТ и ДЖЕННИФЕР — два огнеупорных имени, широко используемых для счетоводов, но можно использовать также и ФРЕДЕРИК, в особенности, когда для работы в городах требуются сосуды большей ёмкости. Внимание: эти имена склонны к сонливости (смерти) во время экстремальной жары, что позволяет тайно процветать целым регионам неучтённых цивилизаций. Подсчёт отдельных объектов или групп ранее сосчитанных предметов обыкновенно влечёт за собой провалы в целенаправленном поведении, также называемом «бескостной этикой»; по этой причине сосуд скован отсутствием желания, что обычно сводит на нет любые подозрения в тупости счетовода, хотя усы и парики зачастую играют против этого предохранительного клапана и в существенной мере придают движениям, характерным для особи, большее правдоподобие. Кроме того, усы и парик способствуют бодрости, при условии их правильного использования в качестве изолирующих средств. Тем не менее, бывают моменты, когда жар внутри сосуда внимания поднимается выше безопасных значений этих параметров (проскальзывает сквозь волосы), и Альберт, Дженнифер или Фредерик, обычно в костюме особи и отклонённые от маршрута, прямо на дороге разбиваются параличом, в то время как поток обгоревших фигурок, сжимающих деньги и опалённые волосы, выходит на улицы, не учтённый и невиданный, проносясь мимо своего спящего бога, где он смешивается с водой и воздухом, образуя крохотные колонии денег и звука внутри новой, миниатюрной погоды.

 Спикулы кожи у большинства насекомых напоминают музыкальную нотацию, когда размотаны. Предположительно, по этой причине некоторые музыканты собираются в верховьях топей или болот, чтобы предаваться «канонизации» — сжимающему движению для распутывания тел насекомых. Часто принимаемая за туман, диаграмма выпущенных шипов проступает на ногте. Получившееся одеяние скапливается на отмелях каждого отдельно взятого болота и может служить в качестве защитного покрытия (шумовой рубахи) для любого музыкального свидетельства, которое затем обязано вернуться в канонизированные (пустые) области, предварительно эвакуированные насекомыми. Именно здесь невидимость ангелов соотносится с обширными биениями, которые вздымаются из пены болота внизу, маскируя свои когти и усики самым белым из ветров. Однако КЛАДЕЗЬ ВОЗМОЖНЫХ ИЗРЕЧЕНИЙ любого северного Ангельского Ветра слишком велик, чтобы его утаить, и те элементы, что чаще всего обвиняются в пении, в архаическом смысле слова, — счастливая особь, москит, плохо спроектированный дом — остаются безупречными вместилищами для трёх достояний. Умелые наблюдатели могут «прозревать» город, в то время как остальные приходят, чтобы просто побывать в нём. Свидетельствуют о кровососании, головокружительных полётах, полном отсутствии видимости.

ЭПОХА ПРОВОДА И СТРУНЫ — Период, когда в английской науке была разработана абстрактная система речи, основанная на паттернах трепета струнных и проводных структур, которые располагаются поверх рта во время речения. В этот период также были созданы патриархальные системы и фигуры, включая Майклов Маркусов — единственных отцов, переживших свой век.