Россия, город Н., 2023 год

— А не бахнет? — спросил я.

— Не должно, — Семеныч задумчиво почесал лоб.

Он еще раз пересмотрел ролик на Ютюбе, махнул рукой и, ловко сжав плоскогубцами два провода, скрутил их между собой, а потом прошелся по получившемуся узлу изолентой. Синяя блямба выглядела внушительно, добавляя уверенности. Но…

— Может, дождемся электрика? Все же странно. Одну линию выбило, на второй провод сгорел… Разве так бывает, чтобы все сразу?

— Конечно, бывает. Да и что тут может случиться? — Семеныч не собирался сдаваться. — В крайнем случае коротнет, так Петрович потом просто поменяет предохранитель, и все.

Вот такой у нас завхоз. Ему под шестьдесят, почти всю жизнь служил, а на пенсию решил устроиться к нам на завод. Ну, как к нам… Я сюда пришел почти одновременно с Семенычем. Только он из армии, а я из офиса. Надоело жить в «дне сурка», когда сегодня почти не отличается от вчера, хотелось что-то делать своими руками, и вот — сорвался.

Теперь работаю на фрезе, недавно перешел на новейший пятиосевой, и мне нравится. Иногда вот, как сейчас, задерживаюсь даже на ночь — потому что интересно, да и платят за дополнительные шабашки хорошо. А с Семенычем, который здесь тоже чуть ли не живет, еще и интересно. Он свои исторические ролики смотрит, а потом мне рассказывает. Иногда книжки приносит или старые подшивки газет, даже иностранных — где только находит? — и снова рассказывает.

— Ладно, попробуем, — решился я. — Но, если что, сразу вырубаем.

— Конечно, — закивал Семеныч, а потом дернул рубильник.

Мгновение ничего не происходило, потом раздался хлопок, запахло чем-то горелым, но и все. Под мерное гудение проводов включилось освещение, а под потолком загудели вентиляторы, прогоняя застоявшийся в помещении воздух.

— А ты боялся! — Семеныч широко улыбнулся. — Иногда нужно просто не бояться, а делать…

В этот момент снова что-то хлопнуло, запах гари усилился, со стороны улицы донеслось странное гудение. Я бросился к щитку, дернул рычаг вниз — свет вырубился, но больше ничего не изменилось. Гудение стало громче, а потом, словно в замедленной съемке, резкая волна воздуха снесла стены цеха. Я даже успел увидеть, как вслед за воздухом несется пламя…

Взрыв мгновенно сожрал все. Завод, нас… Никогда раньше не умирал, но это оказалось совсем не так, как описывают в книгах. Я и Семеныч, словно две серые тени, зависли прямо над облаком пламени, принявшем форму гриба. Грибочек? Что может быть милее!

А потом из этого грибочка полезли тысячи черных рук. Они вытягивались, словно змеи, искривлялись под немыслимыми углами, как порождение самого страшного кошмара. Семенычу не повезло — первая же рука ухватила его за горло, он даже пикнуть не успел, когда его утянуло прямо вглубь взрыва. А у меня словно крышу снесло! Не знаю, должно так быть или нет — никогда раньше не умирал, но сдаваться без боя я не собирался.

Первую черную руку, попытавшуюся проткнуть мне глаза, я перехватил. Вторая вцепилась в бок, вырывая кусок мяса, я зарычал и сломал ее. Черные руки оказались очень сильными, но не очень крепкими. Еще одна нацелилась на ногу — эту я снова перехватил, но сделать уже ничего не успел. Адская боль в спине, кто-то подкрался сзади…

Три десятка лет воспитания, тысячи лет эволюции — все сгорело в пламени взрыва за одно-единственное мгновение. Когда новая рука в очередной раз попыталась вцепиться мне в лицо, я сам в нее впился. Зубами! Кажется, даже оторвал кусок. А потом темнота.

Не знаю, сколько она длилась. Но всему приходит конец.

Я открыл глаза, какое-то время щурился, приходя в себя, а потом неожиданно сообразил, что сижу в телеге.

— Наконец-то ты очнулся, — надо мной склонилось незнакомое бородатое лицо.

Я чуть не шарахнулся в сторону, но сил хватило только чтобы пошевелить рукой. И она неожиданно нащупала несколько стальных труб. Ракеты, подсказало сознание. Ракеты? Я повернул голову и действительно увидел несколько десятков ракет, погруженных вместе со мной на обычную деревянную телегу.

Что-то мне это напоминает.

Европа, 19 век

Каждая маленькая история — это всегда часть какой-то большой истории. Поэтому, прежде чем двигаться дальше, нужно сказать пару слов о 50-х годах 19 века, в которые перенесся наш герой. Чтобы вы смогли понять людей, с которыми ему придется столкнуться. А то ведь… Нельзя попасть в 1962 год и не знать про первый полет в космос, в 1946-й — и делать вид, будто не было Второй Мировой, или в 1918-й и удивляться революции. Так что же определяло облик мира для людей в то время?

Сорок лет назад был разбит Наполеон, с тех пор во Франции случились две революции. После первой в стране появился новый король, а после второй — республика и… император. Наполеон Третий, племянник того самого первого Наполеона, взявший власть штыками и пушками, все последующие годы был вынужден воевать. Алжир, Россия, Мексика, потом Пруссия… Последнее противостояние закончилось для него особенно печально: Франция проиграла, Наполеон попал в плен и так и не вернулся из него. На этом можно было бы закончить о французах, но хочется рассказать о сыне императора.

Наполеон Четвертый считался красавцем, храбрецом и талантом. Его называли Маленьким Принцем, потому что он и был принцем для всех, кто надеялся вернуть на трон династию Бонапартов. Кстати, помните книгу Антуана де Сент-Экзюпери? Про одиночество и дружбу, про утрату и поиск дома — ничего не напоминает? Тем не менее, реальность для Маленького Принца оказалась совсем не такой, как сказка, написанная примерно через полвека. Не случилось друзей, не было никакого триумфального переезда из Лондона в Париж. Приняв участие в англо-зулусской войне, последний Наполеон погиб, разрушив все надежды монархистов.

Но вернемся из конца века поближе к началу, а заодно и к еще одному важнейшему участнику нашей войны. Англия после буржуазной революции, которой стукнуло уже полтора века, продолжает делать все то же, что у нее получается лучше всего. Кто-то называет это «торговать», кто-то — «грабить», тут вы решайте сами. Мы просто обозначим ключевые интересы империи, над которой никогда не заходит солнце и чьи корабли бороздят все мировые океаны.

Ослабевшая Испания открыла ей право торговать в своих колониях Южной Америки, и вскоре начавшиеся один за другим перевороты выкинули последних донов с континента. Следующая ценная добыча Англии — это Франция. После победы 1812 года и взятия Парижа, когда решалась судьба империи Бонапарта, многие хотели ее разделения. Бургундия, Нормандия, Шампань или Прованс — чем не хорошие самостоятельные страны? Александр Первый настоял на том, что Франция должна сохраниться, а Англия за свое согласие получила право на беспошлинную торговлю на ее территориях. В итоге сложилась интересная ситуация, когда Англия и Франция остались соперниками в политике, но при этом в экономике одни почти полностью зависели от других.

Была еще одна победа, которая сделала Англию сильнее. Оказав России помощь в русско-турецкой войне 1828 года, она получила право беспошлинно торговать и на землях османов, начав неспешно скупать приближенных султана. Еще один рынок и еще одна точка влияния. При этом не будем забывать про жемчужины английской короны в виде Индии, Африки, Британской Северной Америки и, конечно, Китая. Про последний напишем отдельно. Представьте большую страну, с которой все хотят торговать и которой есть что предложить. Фарфор, чай, ткани — все это ценилось в Европе, и все это китайцы не хотели менять на дешевые товары английских фабрик и требовали серебра.

Выход был найден. С тридцатых годов Англия начала торговать в Китае опиумом. И до этого было что-то подобное в виде курительных смесей, которые использовали и другие страны, но тут в ход пошли настоящие наркотики. Если вы видели картинки с домами-курильнями, где сидят полностью потерянные для мира люда — это оно. Их больше не интересовало ничего, кроме новой дозы, и вот необходимости везти серебро в Китай разом не стало. Опиум начал интересовать людей гораздо больше.

Естественно, с этим пытались бороться, но первая Опиумная война 1842 года поставила Китай на колени. Им пришлось открыть рынки, заплатить штрафы за уничтоженный товар и на долгие годы смириться с текущим положением вещей.

Кстати, угадайте, кто и не думал отказываться от пошлин для иностранных торговцев? Правильно, Николай Первый. И пришло время рассказать, как в 19 веке шли дела у России. Опять начнем с Наполеона. После победы 1812 года общество было на подъеме, Александр Первый заключил Священный союз с Австро-Венгрией и Пруссией, договорившись о «мире, основанном на правилах», в смысле о защите монархии и порядка в Европе. И защищаться было от чего. Эпоха Просвещения сменилась романтизмом. Он с каждым годом все глубже проникал в культуру, в умы молодых людей, которые начинали жить идеей, как бы изменить мир. Подняли головы и буржуа, которые, получив деньги, задумались о власти. В воздухе все отчетливее пахло кровью.

Как итог, в 1825 году после смерти Александра Первого, пока еще не была принесена присяга новому царю, декабристы, за десяток лет обсудив в модных салонах все свои идеалы и перспективы, решают, что пришло их время, и выводят верные полки на Дворцовую площадь. Есть два крайних взгляда на эту ситуацию. Первый — они герои, готовые рискнуть жизнью ради свободы. Второй — они хотели повторить опыт эпохи дворцовых переворотов и получить власть в свои руки. Так или иначе, этот бунт и эта кровь стали тем, с чего началось царствование Николая Первого, что не могло не сказаться на его характере и многих будущих решениях.

Обычно Николая Первого описывают как твердолобого и не особо умного тирана, который продолжил держать в рабстве собственный народ, уперся в идею монархии, ради которой утопил в крови Европу, лишил нас каких-либо союзников и проиграл свою последнюю войну. Вот только если смотреть на цифры прироста производств, населения или запущенные реформы, то ко всем этим тезисам появляется много вопросов.

Возьмем, например, одну из главных претензий к Николаю — крепостное право, которое он так и не отменил. И это справедливо, вот только к пятидесятым годам 19 века 45% крестьян Российской империи были государственными, что в свою очередь давало им право владеть землей, выкупать ее, себя, открывать собственные производства. И да, именно они, получая защиту от иностранного капитала, стали движущей силой развития нового буржуазного класса в стране.

Для понимания, много ли было прав у государственных крестьян или мало, можно вспомнить, что отмена крепостного права в 1861 году по большому счету перенесла привилегии государственных крестьян, проработанные при Николае, на всех остальных. Тем не менее, во главе угла в его царствование стояла не экономика, а военное дело. Все первые чины табели о рангах можно было получить только после службы в армии. Сразу вспоминается «Звездный десант» Хайнлайна: «гражданство не дается по рождению, его нужно заслужить».

Красивая в теории идея, на практике она приводила в армию и чиновники тех, кому не было до страны никакого дела. А это уже в свою очередь убивало волю и желание тех, кто изначально был полон надежд и энтузиазма. Впрочем, Николай ценил прежде всего пехоту, так что инженерные войска и флот были в какой-то мере избавлены от карьеристов. Но вернемся к другим важным вехам истории России 19 века, которые мы еще не затронули.

В 1830 году после революции во Франции вспыхивает еще и восстание в Польше. Обычно оно рассматривается прежде всего как национально-освободительное, но есть и интересное совпадение. Начинается оно еще и после того, как Николай Первый принимается за проверку, а потом и регулирование прав крестьянства в западных пределах империи. На центральных землях пойти против родного дворянства было непросто, а вот подвинуть польскую шляхту — вполне.

Следующий крупный этап истории России и Европы опять связан с Францией и ее революциями. На этот раз в 1848-м после основания Второй французской республики вспыхивает и Венгрия. Начинается та самая Весна народов, о которой мы читали в школе. Хотим обратить внимание, что, несмотря на звучное название, все эти выступления были не совсем народными. И очень сильно отличались от тех, на которые рассчитывали коммунисты в 20 веке и о которых уже начал писать известный журналист «Нью-Йорк Дейли Трибьюн» Карл Маркс. В 19 веке по Европе катилась волна в первую очередь буржуазных революций. И если честно, есть вопросы, насколько стихийными они были, учитывая, что везде находились централизованные организации вроде «Молодой Италии», «Молодой Германии» или «Молодых США».

Кстати, насчет юного хищника с Западного континента. США уже полвека как сбросили с себя ярмо Англии, но вот в полную силу еще не вошли. Тем не менее, своих бывших хозяев они показательно не любили и были готовы при любом удобном случае подложить им свинью. Но только анонимно. Крупного флота для прямого столкновения у США не было, а стратегия на случай войны строилась на массовом использовании каперских отрядов и разрушении торговых путей.

Но вернемся к России. После начала Венгерского восстания юный монарх Австро-Венгрии Франц-Иосиф, тот самый, что правил страной до Первой мировой включительно, попросил Николая Первого о помощи. Тот понимал, что как вспыхнули окраины в прошлый раз, так могут вспыхнуть и в этот. Тем более что венгры, несмотря на красивые речи о признании интересов России, привечали польских бунтовщиков в любых количествах. В итоге в Венгрию отправилась армия генерала Паскевича и за считанные месяцы погасила конфликт. Франц-Иосиф готов в этом момент пообещать Николаю все, что угодно, венгры улыбаются, но мечтают о мести, австрийцы благодарят, но тоже держат камень за пазухой, считая помощь России позором и признанием своей слабости.

Осталось совсем немного. Буквально пять лет до начала войны и пара стран, которые стоит упомянуть. Пруссия — она связана с Россией семейными узами и старается держать нейтралитет, но в то же время немного недовольна, так как после помощи Австрии не смогла перехватить у той знамя, вокруг которого собираются германские народы. Дальше Швеция. Со времен Карла Двенадцатого она мечтает отомстить России и вернуть захваченные тогда земли. Во время прошлой такой попытки во времена Наполеона все вышло наоборот, и Россия получила Финляндию. Что тоже подливало масло в огонь. Сил у Швеции не так много, но будет шанс, и она его не упустит.

И Турция. Николай называл ее больным человеком Европы и считал, что скоро она развалится. И у Турции действительно были проблемы. Торговая зависимость от Франции и Англии, восстание в Египте, потом в Дунайских княжествах, которые удалось замирить только когда туда ввела свои войска Россия. Николай видел эту слабость, а в ней, в свою очередь, возможность достичь двух важных целей. Первая — религиозная. Так или иначе он считал себя защитником православных народов, попавших под пяту османов. Вторая — экономическая. Взяв Стамбул, Россия получила бы проход в Средиземное море, а вместе с ним и возможность выхода на множество новых рынков. До этого приходилось либо пользоваться услугами посредников в виде Англии и Франции, либо идти по суше, что существенно увеличивало стоимость любого товара. Казалось, что игра стоит свеч.

Так же думали и с другой стороны континента, и подобное усиление России, без того «слишком много возомнившей о себе», не было нужно державам Европы. Если изучить газеты того времени, то можно увидеть множество карикатур и статей, которые готовили народы их стран к тому, что рано или поздно им придется столкнуться с варварами, которые «держат в рабстве даже свой народ». Итого, экономические противоречия, политические, эмоциональный подогрев — эта война просто не могла не начаться.

Теперь осталось сказать пару слов про военное искусство и науку. Россия в последние десятилетия сражалась только с технически более слабыми противниками, примерно та же картина у Англии с ее колониями и Франции, которая с 1830-х не вылезала из Алжира и в целом Северной Африки. В итоге генералы и адмиралы каждой из стран продолжали опираться на славный опыт Наполеоновских войн при том, что с тех пор прошло больше полувека. В то же время не сказать, что не было в армии славных имен. Взять того же Ивана Федоровича Паскевича, как его называли — нового Суворова, который не проиграл ни одной битвы, одного из четырех полных Георгиевских кавалеров за всю историю России и единственного полного кавалера орденов Георгия и Владимира, каждый из которых он получил совсем не за красивые глаза! Или герои моря: Лазарев, Корнилов, Нахимов…

Увы, итоги сражений решают не только люди. К середине 19 века в войсках начинает массово появляться качественно более сильная техника. Так, например, еще десять лет назад пароходофрегаты с колесами по бортам не давали полного преимущества против парусных кораблей, о чем нам прямо говорят итоги мексикано-американской войны, когда парусный флот США разбил паровой флот Мексики. А вот как бы могла повернуться история, если бы этого не случилось? Впрочем, оставим фантазии.

Так вот к середине века колеса на пароходах сменились на винты, более мощные паровые машины позволили усилить бронепояс кораблей линии, и все вместе это перевернуло расклад сил на море. Паруса окончательно уходили в прошлое, и это было понятно всем. Нарезная артиллерия должна была сделать то же самое на суше. Россия отстала в этих направлениях от своих конкурентов на несколько лет: новые корабли только стояли на стапелях, заказы на новые винтовки еще не были исполнены. Окно, когда одна сторона была сильнее другой, могло скоро закрыться. И вот еще одна гиря упала на весы грядущего противостояния.

Скорее всего, Крымская война должна была стать не совсем такой, как случилась. Мы считаем, что задумка была в чем-то схожа с тем, что потом удалось реализовать в 1905-м, когда Япония оказалась накачана оружием со всей Европы и смогла в одиночку выстоять против России. Турция — не смогла. В 1853 году адмирал Нахимов громит турецкую эскадру у Синопа без единой потери. Западные газеты смакуют жестокость, с которой были подавлены береговые батареи, вместе с которыми пострадали и мирные жители. Спичка была поднесена к фитилю, народы вспыхнули, Англия и Франция объявили войну России.

Неожиданно оказавшиеся готовыми эскадры отправились сразу к нескольким целям. В Балтийское море к Санкт-Петербургу, на Север — чтобы захватить или блокировать Архангельск, даже на Востоке небольшой флот подходит к Петропавловску-Камчатскому. Турки атакуют на Кавказе, Австрия угрожает войной, заставляя Россию отступить из Дунайских княжеств, флот союзников проходит Босфор и Дарданеллы, чтобы высадиться в Варне и поставить под удар все наше Черноморское побережье.

Россия держится, а нам… Пожалуй, пришло время начать нашу историю.

Россия, Крым, к северу от Качи, 1854

Итак, я действительно ехал в телеге, посреди степи. И следом за моей скрипело еще пять таких же. Все груженные ракетами и трубами-направляющими. Станки для них — пришла мысль — я должен был собрать на месте.

— Какие станки? — спросил я сам у себя.

— Как какие? — пришла мысль-воспоминание. — Для ракет Константинова[1]. Меншиков же посылал прошение доставить их, и вот Константин Иванович меня и отправил. Из Санкт-Петербурга в Москву по Николаевской железной дороге, потом на обозах до Одессы. Дальше я планировал морем добраться до Севастополя, но занемог. В тот день была сильная гроза, мы задержали отправку, а на следующее утро в море заметили англичан с французами, и я решил, что надежнее будет по суше. Вот и попросил выделить мне трех казаков для прикрытия и поехал через Симферополь и Бахчисарай. Вчера его проезжали, даже видел знаменитый фонтан, а сегодня… Опять была гроза, что хоть глаз выколи, и, кажется, мы сбились с пути.

Я тряхнул головой, пытаясь разобраться с неожиданными вывертами памяти, и только потом вспомнил о том человеке, чей голос меня разбудил. Наверно, тот самый казак из сопровождения. Почему-то в черкеске, под ней яркий атласный бешмет, на груди кармашки под патроны, на поясе сабля. Нет, шашка, конец же незаостренный. А еще плащ. Или бурка! Войлочный плащ — у Семеныча, кстати, был похожий, под ним не жарко летом и не холодно зимой.

— Господин поручик… — старший казак сверкнул идеально белыми зубами.

В голове пронеслось еще немного воспоминаний. Эристов Степан Георгиевич, сын наказного атамана Кавказского казачьего войска. Был отправлен с отрядом в Одессу, а потом прикреплен к моему обозу. Я кивнул, показывая, что слышу его.

— Кажется, вам стало лучше? — казак искренне улыбнулся. — Вот и хорошо, а то мы, кажется, до побережья дошли.

Я повернул голову, проследив за его взглядом, и только сейчас заметил, что творилось с другой стороны от меня. Наш обоз медленно ехал по заросшей к концу лета дороге, проложенной среди холмов. Справа тянулась узкая полоска леса и поле, а за ними… Бесконечные черные воды. Легкое волнение, небольшие белые шапки на волнах, штурмующих берег. Дух захватило. А еще я узнал эту береговую линию. Не раз мы тут с братом в детстве катались на велосипедах от Севастополя до Качи, а потом и до самой Евпатории.

И все разом стало понятно. И странные ощущения от тела: я — это больше не я. И такие же странные выверты памяти. Действительно, все это могло быть, причем в одно-единственное время. Одна тысяча восемьсот пятьдесят четвертый год. Второй год войны Российской империи с союзом Англии, Франции и Турции при молчаливой, а потом и не очень, поддержке других стран Европы. Меншиков — это не Меншиков, друг Петра Первого, а морской министр и генерал-губернатор Севастополя. И пусть их фамилии пишутся одинаково, причем обе без мягкого знака, но разница в полторы сотни лет от этого никуда не денется.

Ракеты? Тоже были… Семеныч однажды, когда обсуждали Николая Первого, рассказывал, как тот дал карт-бланш сначала Засядко, скопировавшему и доработавшему ракеты Конгрива, а потом и сыну великого князя Константина Павловича, тому самому Константинову из воспоминаний. Именно его творения я везу в Севастополь, чтобы… Никак себя не проявить. Я поморщился, вспоминая: действительно, если в Кавказской армии ракеты показали себя, неся туркам ужас и разрушения, то в Крыму отправленный с ними офицер так и не смог найти им применения[2].

— Господин поручик, вам снова хуже стало? — Степан цокнул на коня и наклонился, чтобы получше рассмотреть мое лицо. — Вам бы собраться и доехать до Севастополя. Говорят, сам Николай Иванович Пирогов просил царя его туда отпустить. Уж он-то точно с вашими обмороками разберется.

— Уже лучше, — я потер лоб.

Неожиданно все навалившиеся изменения помогли мне пережить тот горячечный бред с пламенем и черными руками. Для меня ведь прошло не больше пары минут с тех пор, как странный взрыв стер нас с Семенычем с лица земли, как я боролся с этими порождениями кошмаров… Но в то же время сотни разделяющих нас лет, словно мокрая повязка, притупили боль. Как будто все случилось так давно. Да, страшно, да, стоит погрузиться в мысли, и пробивает дрожь, но все уже смазалось. А вокруг есть то, что гораздо важнее.

То, что еще не досталось смерти. То, что не должно ей достаться.

— Не будем терять время, едем дальше, к Севастополю, — я отдал приказ, вежливо отказался от предложения пересесть на лошадь и принялся собирать в кучу все, что мне было известно об этом времени.

Итак, я сам. Если я везу ракеты в Севастополь, то я — Щербачев.

— Точно, — подсказали воспоминания. — Григорий Дмитриевич, тридцать один год.

По воспоминаниям я должен был приехать на место еще первого сентября.

— Не успели, — подсознание радостно поддержало разговор. — Сегодня третье.

Гроза! В этом времени в отличие от нашего разразилась какая-то странная гроза с черными, словно кривые руки, молниями. По спине пробежали мурашки… И вот Щербачев заболел — из-за нее! — сбивая положенный ход вещей, задержался, а потом я каким-то образом занял его место. Догадка, но лучше ничего не было. Сейчас важнее, что мы опаздывали! Второго сентября Англия с Францией начали высадку десанта у Евпатории, их никто не встретил, и только восьмого числа Меншиков даст им бой у Альмы, на полпути к Севастополю. Бой, который мы проиграем, но если рассказать про тот же фланговый обход, то все можно будет и повернуть…

Избежать смертей! Смертей тех, кого я считаю своими!

Я понял, что щеки начинают гореть. Надо успокоиться: с советами царям и генералам не стоит спешить. Лучше сначала разобраться, правильно ли я все помню об этом времени, не сделаю ли хуже. А пока — хотя бы просто доехать до места. Ведь союзники не только высадились, но уже и выпустили разъезды во все стороны, чтобы разведать обстановку. Вот будет неприятность, если один из них наткнется на нас. С шестью телегами, набитыми железом, нам даже от пешего отряда не оторваться.

— Степан! — я позвал казака, который специально держался недалеко от моей телеги. — Можешь отправить одного из своих на север?

— Зачем? — уточнил казак, прищурив глаза.

Никакой субординации, и это одна из особенностей времени. Иногда люди могут выполнить без вопросов самый глупый приказ, следуя вбитой в подкорку палочной дисциплине. А иногда откажутся от самого разумного просто потому, что это может показаться уроном их чести.

— Еще в Одессе я слышал, что англичане и французы хотят в Евпатории высаживаться. Как бы не попасть под них, если правдой окажется, — в голове мигом родилось объяснение.

Казак тут же нахмурился, кивнул и подозвал одного из своих. Самого молодого. Ветер дул от меня, так что я разобрал только пару слов, но и того, что всадник рванул обратно по нашим следам, было достаточно. Теперь если за нами кто и погонится, то мы хотя бы об этом узнаем.

Я откинулся обратно на сено. Тело на самом деле слушалось не очень. То ли из-за переноса сознания, то ли из-за той самой болезни. Я начал одну за другой разминать мышцы, продолжая раздумывать над своим положением и наблюдая за тем, что меня окружало. Природа? В задницу природу! Взгляд еще раз пробежал по казакам, потом скользнул на сидящих на других телегах возниц. На вид обычные бородатые мужики. Чистые и аккуратные.

— Не мужики, — поправила помять Щербачева. — Служащие из департамента провиант-комиссара.

— А те? — взгляд остановился на еще одной четверке, которая, как и я, расположилась рядом с грузом, только на других телегах.

— Фейерверкер и трое рядовых, — доложила память. — Выделены вам для демонстрации и обучения работы с ракетами. Вы им, кстати, приказывали идти пешком, благо скорость позволяет. А лошади и телеги и так перегружены.

В памяти сразу же всплыла информация о том, что именно я везу. Как оказалось, Константинов отгрузил со мной шестьсот двухдюймовых ракет с разными зарядами. В основном с гранатами, но были еще осколочные и даже сигнальные. Много, общий вес под полторы тонны — на пять телег действительно по границе допустимого. И даже один худосочный солдат сверху может привести к тому, что мы сейчас тут встрянем. Прямо под какой-нибудь английский или французский разъезд!

— А ну, на землю! — рявкнул я, осознав, что кроме меня это, похоже, никого не волнует. Да и не должно — я же тут командир и за всех отвечаю.

Солдаты с фейерверкером тут же соскочили со своих мест и поспешили отойти в конец обоза, подальше от моего взгляда. Я тоже решил выбираться. Нечего нагружать телегу и лошадь, если я смогу пройти хотя бы немного. На мне прямо сейчас были белые льняные штаны и широкая рубашка. Поверх надел лежащие рядом брюки, закрепил на них подтяжки. Память подсказала, что и как делать. С ее же помощью справился с портянками под сапоги — это было даже не сложно. А вот чтобы застегнуть мундир на все пуговицы, тут пришлось помучиться.

Взгляд зацепился за погоны — три звезды. Память подсказала, что именно такие положены поручику ракетных инженерных войск, на что намекали надписи «Р1», выбитые на каждой пуговице. Между прочим, десятый класс местной табели о рангах, на один выше, чем если бы у меня было то же звание, но в обычных войсках. Не мечта, но очень даже неплохо. С точки зрения перспектив.

После того, как я остервенело сражался с черными руками, даже грыз их, как дикий зверь, я словно вырвался из привычной скорлупы правил. Нет, я не собирался теперь решать все проблемы зубами, но чувство, что я сумел справиться даже со смертью, придавало сил. Человек — это звучит гордо, человек — это тот, кто может менять мир! Раньше спокойная жизнь как будто лишала смелости в это поверить, но теперь… Я просто знал, что только так все и должно быть.

Может быть, именно поэтому я и оказался в этом времени? Даже сама война, в которую с каждым днем все глубже и глубже погружается империя — это не только смерти, не только зло. Это возможность! Показать себя, стать фигурой, которой под силу изменить то, что было в моем времени.

Сделать так, чтобы не было Парижского мира, не было отданной на откуп союзникам экономики, не было навязанного технического отставания — всего того, что так дорого нам обошлось в веке двадцатом. Во время Первой Мировой и революции, которых вместе со всеми их десятками миллионов смертей вполне можно было избежать.

Готов я на это замахнуться? После адского пламени почему бы и нет.

Размяв ноги и руки, я аккуратно спустился с телеги и, придерживаясь за борт, пошел рядом. Огромные потемневшие от времени колеса медленно проворачивались по весенней грязи, к счастью, еще не полностью вступившей в свои права. Идеальная скорость, чтобы прийти в себя. Я присматривался к миру, к людям вокруг и, наверно, последним заметил, как впереди поднялась пыль.

— Проверь, — Степан после моих слов про дозоры был настороже, но к нам приближались с юга, то есть с той стороны, где были свои.

Я присмотрелся, и через минуту смог разглядеть зеленые мундиры, золотое шитье и кивера. Точно наши — гусары, только полк не могу вспомнить. Я выдохнул, уже поверив, что скоро окажусь в Севастополе — с таким-то прикрытием нас точно не достанут — когда один из гусар выхватил пистолет и прямо на скаку разрядил его в отправленного вперед казака.

— Предатели! — кажется, я заорал первым.

И это все, на что меня хватило. Несмотря на все красивые мысли об изменениях, тело замерло и отказывалось слушаться. Степан что-то закричал и скинул с плеча винтовку — грохот выстрела, один из чужаков упал. Те стали орать громче. Степан нагнулся, чтобы подать мне руку. Мог бы сбежать, но решил вытащить хотя бы меня. Опять грохот выстрела. На лице казака появилось обиженное выражение, по черной бороде побежала струйка крови, и он рухнул с коня.

Через пару мгновений в наш обоз ворвались семнадцать гусар. В руках пистолеты, половина сразу разрядила их в приданных мне солдат, остальные пока ждали, но больше никто не думал о сопротивлении. Может, еще обойдется? Мысль появилась и тут же исчезла, стоило мне увидеть кривую улыбку на лице одного из нападавших.

— В шашки их, оружие продадим англичанам! — крикнул он своим, а потом с разгона врезал мне в лицо правым ботинком. — Пся крев!

Ругательство на польском было последним, что я услышал. В себя пришел только на следующий день. Тошнило, хотелось пить и есть, но никто не обращал на меня внимания. Сидящие у костра убийцы обсуждали свои планы, и я постарался прислушаться и выяснить, что же происходит. Говорили они на русском, видимо, привыкли за десятилетия службы в императорской армии, так что я почти все понимал. Это действительно были поляки. Их командир оказался из тех, кто бунтовал еще в тридцать первом, был разбит, а потом прощен. Двадцать с хвостиком лет в армии и присяга перед царем ничего для него не изменили, и, как только представилась возможность, он подбил солдат на побег в лагерь союзников.

Тех же из их роты, кто не согласился на предательство, поляки просто перебили. Сначала они были готовы просто сменить сторону, но мой случайно попавшийся на пути обоз все изменил. Теперь дезертиры могли не просто поступить в чужую армию, но и выручить немало денег за наши ракеты. Достаточно, чтобы переехать в Париж или Лондон, пока Варшава не станет снова свободной. Меня же оставили в живых, чтобы я смог рассказать о технической новинке и помочь выручить за нее полную цену.

Чудесное попадание в другое время оказалось совсем не таким чудесным. Разве что мое пробуждение все-таки заметили, дали отпить пару глотков из фляги, а потом под очередное «пся крев» снова приголубили по голове. И опять я провалялся без сознания еще одну часть пути. Пришел в себя от встревоженных голосов. Поляки заметили впереди еще один отправленный на разведку отряд.

Двадцать человек, спешенные матросы с одного из кораблей Черноморского флота. Не знаю, как они тут очутились, но теперь дезертиры оказались перед выбором. Тихо уйти, бросив добычу, или дать бой. Решение, впрочем, было принято очень быстро: отказываться от денег, которые мои похитители уже считали своими, никто не собирался.

Они решили провернуть ту же схему, что и до этого с моим отрядом. Изобразить своих, потом расстрелять тех, кто будет наготове, и порубить остальных. Телеги заскрипели, двигаясь навстречу очередному побоищу, а я понял, что меня опять парализовало от страха. Тело отказывалось слушаться, а дезертиры уже успели издалека обменяться приветствиями с матросами.

— Ждем, стреляем вплотную, чтобы без сюрпризов, — чужой голос долетел через стенку телеги. Про меня все словно забыли.

Безвольный, избитый, в одиночку — что я могу сделать?

— Надо хотя бы предупредить, — подсказала память из этого времени.

— Матросы после такого, может, и выживут. А меня точно зарубят, — возразил я.

— И что? — голос был удивлен. — Главное, поступишь по чести.

— Не хочу по чести… — ответил я и понял, чего на самом деле хочу. — Хочу по чести, а еще выжить.

— Иногда надо выбирать.

Я почему-то вспомнил Степана, который мог ускакать, но остался, протянул мне руку и из-за этого погиб.

Ступор прошел. Тело плохо слушалось, но я мог шевелиться и постарался как можно тише высунуться из-за борта. Меня не заметили, до отряда матросов оставалось еще метров пятьдесят. Сколько у меня времени? Руки нащупали одну из лежащих рядом ракет. Два дюйма, вместо оперения палка, торчащая сзади на метр с хвостиком. Кстати, реально рабочая конструкция, но без направляющих я все равно промажу. А они лежат в другой телеге…

Я отложил ракету. Не потому что передумал, а потому что догадался проверить маркировку. Эта была с гранатой, а мне бы больше подошла картечь. Нашел! Телега как раз остановилась, и я перевалился через борт. Земля была мокрая и мягкая — еще не просохла после недавнего дождя — то, что надо. Я прокопал борозду прямо в направлении поляков, уложил в нее ракету. Теперь оставалось только поджечь запал.

— Кто это? — офицер отряда матросов, выпучив глаза, уставился на меня.

Поляки удивленно повернулись: моего появления, особенно в таком виде, никто не ожидал. Понимание сменилось раздражением, а потом страхом. Мне даже показалось, что у одного в глазах я увидел собственное отражение. Измазанный кровью поручик стоит на четвереньках в грязи с расширившимися от безумия зрачками.

Еще бы им не расшириться, когда я только сейчас понял, что не знаю, что поджигать у этой чертовой ракеты. Неужели все зря?

— Это дезертиры и убийцы! — крикнул я, и в этот самый момент взгляд зацепился за что-то белое.

Стопина, подсказала память. Хлопок, пропитанный селитрой и пороховой мякотью. Вспыхнула спичка, я поджег ракету и откатился в сторону. Вовремя. Первый пистолет поляки разрядили в меня. Потом кто-то закричал, а я словно изнутри видел, что происходит внутри ракеты. Вспыхнул состав — оказывается, он занимал только треть длинной узкой трубы. Брак? Нет! Через мгновение стало понятно, что свободное место было нужно для появившихся огненных газов, которые и рванули ракету с места.

Выкопанная борозда задала направление полета, и стальная труба врезалась в того самого поляка, что так любил меня бить. Не сильно. Ракета недостаточно разогналась, чтобы пробить его насквозь, но так даже лучше вышло. Пороховые газы как раз добрались до заряда, и тот взорвался, раскидывая во все стороны картечины. Я успел спрятаться под телегой, куда и так откатился после первых выстрелов. Матросов прикрыли тела поляков, а вот самих дезертиров просто разбросало во все стороны. Вообще, двухдюймовая ракета девятнадцатого века бьет не особо сильно, но уж очень удачно я попал: в живых осталось не больше половины, и те не могли оказать особого сопротивления.

Я увидел, как матросы уверенно подстрелили парочку, что не догадались поднять руки. Остальных связали, а меня… Командир отряда, сверкая горящими глазами почти как я сам, подошел и протянул руку.

— Мичман Лесовский, — представился он. — Команда брига «Язон», включен в сводный отряд капитан-лейтенанта Ильинского, провожу разведку местности по его приказу.

— Поручик Щербачев, — ответил я и, опираясь на него, поднялся на ноги. — Отправлен из Санкт-Петербурга в Севастополь с секретным оружием. Был в плену, слышал о планах врага, прошу помочь доставить меня и ракеты в город.

— Конечно, — мичман почесал голову, а я лишь сейчас понял, насколько он молод. — Только сначала надо вернуться к капитану и… Я слышал, что генералы планируют дело.

Дело в этом времени — это бой. Хорош в деле — хорош в бою.

— Какое сегодня число? — в горле пересохло.

— Пятое, — ответил мичман.

Повезло, до битвы на Альме оставалось целых три дня. Значит, мы еще успеем что-то изменить.

Крым, правый берег реки Альмы, 6 сентября 1854 года

Сижу на правом борту телеги. Последней из моего обоза, остальные были сразу отправлены в Севастополь, чтобы провести испытания и определить, где и как стоит использовать ракеты. Вполне разумное решение со стороны генерала Меншикова, а вот от того, что он не стал меня слушать, хотелось выть. И ведь не только я пришел к нему со своими предложениями!..

Когда мы с мичманом Лесовским вернулись к стоянке сводного отряда, рядом уже начали собираться и другие полки. Меншиков, несмотря на численное превосходство врага, решил дать ему бой, воспользовавшись возможностью занять более выгодную позицию по реке Альме. Я быстро представился капитан-лейтенанту Ильинскому, чьи люди меня так выручили, сполоснулся, а потом поспешил к генералу, которому уже доложили о моем прибытии.

— Александр Сергеевич! — крик какого-то незнакомого человека вырвался наружу, стоило мне приблизиться к палатке генерала.

Я невольно вздрогнул, представив, что где-то здесь бродит сам Пушкин, но тут же выдохнул. Александр Сергеевич — это не только великий русский поэт, но еще и Меншиков, который мне и нужен. Я замер, раздумывая: подождать снаружи или сразу зайти в шатер? Стоящий у входа солдат точно не собирался меня останавливать, но и вмешиваться в чужой разговор не хотелось.

Пока я размышлял, мимо прошел мужчина лет шестидесяти с плотной фигурой и похожими на округлую букву «П» усами. Местная память оценила мундир и тут же отдала приказ вытянуться во фрунт.

— Господин генерал-лейтенант, — тело выполнило все положенные по этикету действия.

Тот окинул меня задумчивым взглядом. Невольно вспомнилось, что хоть обращение по воинскому званию и было разрешено, те, кто постарше, предпочитали, когда к ним обращались в зависимости от чина. С моим десятым меня бы называли ваше благородие. Генерал-лейтенант — это третий класс, значит, ваше превосходительство. В будущем стоит это учесть, а то как бы не наплодить себе врагов на ровном месте.

— Петр Дмитриевич, — к генералу, отвлекая его от меня, подбежала молодая круглолицая девушка с длинными белыми волосами, скрытыми под шляпой с широкими плетеными полями. — Вы не забыли, что обещали мне?..

Я замер, сделав неожиданное открытие. Генерал-лейтенант и это имя, Петр Дмитриевич, все вместе не оставляло сомнений, что я только что встретил Горчакова. В будущем сражении ему предстоит командовать правым флангом нашей армии, где как раз расположили сводный отряд матросов Ильинского. А я вместо того, чтобы установить контакт, наоборот, настроил его против себя.

Надо сказать что-то умное…

Я раскрыл рот, уже почти поймав мысль за хвост, но тут повисшая на генерале девушка обернулась и бросила на меня недовольный взгляд. Кажется, эти двое считают, что я слишком уж долго стою на месте и пялюсь на них. Вот же… Пришлось поднять подбородок повыше и поспешить в палатку, откуда снова начали доноситься звуки разговора, идущего на повышенных тонах.

— Всего четыре пушки! Поставим небольшую батарею на левом фланге, и враг не сможет поддерживать своих с моря.

Из одного края палатки в другой ходил мужчина с уже знакомыми мне округленными усами — похоже, мода. В отличие от встреченного ранее генерал-лейтенанта этот был моложе. Зачесанные налево волосы делали его чем-то похожим на современного клерка, но взгляд… Сощуренные черные глаза смотрели зло и дерзко.

Мой взгляд опустился ниже на адмиральские эполеты, и я понял, кого смог увидеть вживую. Владимир Алексеевич Корнилов! Не Лавр Георгиевич, который водил войска на Петроград в 1917 году, а однофамилец. На мой взгляд так более удачливый и успешный. Ученик Лазарева, фактический командующий Черноморским флотом, один из тех, кто организовал будущую оборону Севастополя. И кто знает, что было бы дальше, если бы его не достала вражеская пуля во время первой бомбардировки города.

Вот и сейчас он предлагал укрепить позицию армии в том самом месте, где через два дня ее прорвут французские полки. Я и так планировал по возможности спасти жизни всех будущих героев, но… Этого человека нужно вытащить любой ценой!

— Мы уже обсуждали, это лишнее. Там горы, крупные силы не провести, так что не вижу смысла ставить людей и орудия там, где их смогут достать вражеские корабли. Или вы рассчитываете четырьмя пушками остановить целый флот?

Человек, отвечавший Корнилову, сидел за столом. Несмотря на нервный энтузиазм своего подчиненного, он был совершенно спокоен. Седые волосы, такие же белые усы — короткие, без всяких модных изгибов. Узкое лицо, уверенный взгляд — Александр Сергеевич Меншиков ценил храбрость русских солдат и матросов, но предпочитал обходиться без лишних жертв.

— Поставлю бомбические пушки. Одно удачное попадание, и мы можем лишить врага одного из кораблей! — щеки Корнилова раскраснелись. — О, они сто раз подумают, прежде чем рискнуть подходить к берегу!

А я вспомнил, о чем именно он сейчас говорит. В первой половине 19 века флоты всех стран столкнулись с ситуацией, когда обычные ядра не могли сильно повредить деревянным кораблям. Малые калибры порой даже не пробивали укрепленный борт, крупные пролетали насквозь. Немного поменяли ситуацию раскаленные ядра: их грели докрасна в специальных печах, и те, угодив в корабль, могли устроить страшный пожар. Вот только пожары можно тушить.

И тогда появился генерал Пексан, предложивший идею относительно короткой пушки, стреляющей огромными снарядами. Они и сами по себе могли проделать в борту корабля дыру шириной в метр, но, главное, благодаря размеру можно было решить одну из важнейших проблем снарядов того времени. Ведь в какой тупик попадали все с обычными снарядами? Тонкие стенки позволяли засунуть в ядро больше пороха, вот только слишком велик был риск разрыва прямо в стволе. Обратная ситуация — толстые стенки, но маленький заряд. Безопасно, но и нанести вред слишком сложно.

Бомбические пушки Пексана были достаточно велики, чтобы их огромные снаряды были и надежны, и оказались способны проломить борт почти любого деревянного корабля. Именно после их применения буквально несколько лет назад датчане потеряли два шестидесятипушечных корабля при штурме крепости всего с тремя орудиями. Это сражение стало одним из толчков для развития парового флота и отработки новых тактик, в том числе одновременного штурма с моря и суши, которые англичане с французами как раз и будут отрабатывать в Крымской войне.

Тем временем Меншиков все-таки отказался от идеи Корнилова, сказав, что не собирается рисковать столь редкими и важными для обороны Севастополя орудиями, и отправил Владимира Алексеевича назад и дальше заниматься обороной города. Корнилов прожег меня взглядом, явно недовольный, что я видел его неудачу, вылетел из палатки, а сам Меншиков повернулся ко мне[3].

— Значит, Григорий Дмитриевич, — он прямо-таки буравил меня взглядом.

— Прошу прощения, ваше высокопревосходительство, что стал невольным свидетелем вашего разговора с Владимиром Алексеевичем, — на этот раз я сразу использовал максимально вежливое обращение. А то что-то мне начинает казаться, что и Корнилов, и Горчаков ко мне будут расположены не очень позитивно. Надо хотя бы с Меншиковым не испортить отношения.

— Ничего страшного, — Александр Сергеевич махнул рукой. — Кстати, раз уж вы слышали, так что думаете о предложении Владимира Алексеевича? Он, конечно, хороший морской офицер, но сухопутные операции — совсем не его конек.

— У меня тоже мало опыта, — начал я и едва не чертыхнулся. Оправдываться, когда хочешь кого-то убедить, не самое лучшее начало. — Но я ехал сюда через Одессу, там бродит много слухов о тех генералах, что будут нам противостоять.

Естественно, я ничего не помнил из своего посещения Одессы, но вот рассказы Семеныча — вполне. И там хватало так нужных мне деталей, чтобы заставить собеседника относиться ко мне серьезнее.

— Интересно, расскажите, — подбодрил меня Меншиков.

— Англичанами руководит лорд Раглан. Возможно, вы слышали о нем в битве при Ватерлоо, тогда он потерял правую руку и по личной протекции Веллингтона был назначен адъютантом будущего короля. Потом военных подвигов за ним не известно, однако в чинах он рос стабильно и в пятьдесят втором сменил лорда Хардинга в роли главнокомандующего всех английских войск. Так что от него я бы не ждал больших подвигов на поле боя, но вот достаточное количество солдат, артиллерии и припасов он точно сможет обеспечить.

— Вы хорошо информированы, — Меншиков задумался. — Сомневаюсь, что обо всем этом болтали на улицах Одессы.

— Если честно, ваше высокопревосходительство, в Одессе еще и не то болтают, но вы правы, — я сглотнул. Волнительно, но пока разговор шел в нужную сторону. — Я давно занимаюсь артиллерией и слежу не только за нашими достижениями, но и за успехами вероятных противников.

— Вероятных противников? Очень интересный образ. И давно вы считали Англию и Францию нашими врагами?

— Если посмотреть их печать, то уже лет двадцать было видно, что кто-то старательно и планомерно готовит нас к противостоянию. Не как страны, столкнувшиеся ради временных интересов, а как цивилизации.

— Кажется, что-то такое я читал у Хомякова и Данилевского. Увлекаетесь их идеями?

— Увлекаюсь всем, что позволяет двигать вперед науку и инженерное дело, — слова Меншикова меня смутили. Не ожидал, что в этом времени принято так легко классифицировать чужие идеи. — Англия и Франция сейчас далеко продвинулись в этом направлении, и нам необходимо учитывать их успехи.

— Что вы имеете в виду?

— Например, винтовка Ли Энфилд, которой они вооружили почти всю свою армию.

— Чуть больше половины, — поправил меня Меншиков, и я неожиданно вспомнил, что помимо всего прочего он был морским министром Российской империи. И ведь спорит со случайным поручиком и даже пытается меня в чем-то убедить. Александр Сергеевич тем временем продолжал. — Они пытались удешевить новые винтовки, как могли, но на всю армию их все равно не набралось, а последствия экономии никуда не делись. Та же пуля Минье, что они используют, идет без стальной чашечки в основании, там просто выемка.

— Но ведь все равно пуля расширяется и летит дальше, — возразил я. — Насколько я помню результаты испытаний, до девятисот метров. В смысле до тысячи ярдов.

— Метры? Значит, вы еще и последователь французской метрической системы? Не стоит щеголять в обществе придумками революции, — предостерег меня Меншиков. — Что же касается дальности выстрела, да, английская винтовка хороша. Но с обычной пулей она не сильно лучше нашей. С пулей Минье — дорога. С их промежуточным вариантом Притчетта — свои проблемы. Новая пуля просто недостаточно расширяется при проходе ствола, и тот зарастает гарью. В идеале через два-три выстрела его нужно чистить. Если же нет, то через десять-двадцать ствол может разорвать. А еще знаете, что говорят офицеры нижним чинам перед боем? Стрелять, когда видите белки глаз вражеского солдата!

Меншиков насмешливо смотрел на меня, я же молчал. Неожиданно показалось, что снова говорю с Семенычем. Услышал где-то пару умных мыслей, но при этом с десяток не менее важных деталей, оказывается, не учел. А ведь про взрывающиеся стволы винтовок я читал, просто не обращал внимание. Подумаешь, пара сотен случаев на всю войну. Вот только сами солдаты так не считали и часто вместо пуль Минье использовали обычные, чтобы не рисковать.

— А еще, — Меншиков тем временем улыбнулся, — у нас тоже не винтовки Дельвиня, когда пулю забивали в ствол посильнее, чтобы ее там расперло. Тульский завод уже освоил выпуск штуцера Бернера для лучших стрелков. Да, пока он собирает их только пять тысяч в год, но это лишь начало.

И точно, я вспомнил, что в следующем году Россия будет выдавать уже шестьдесят тысяч штуцеров.

— Кажется, я не все знаю о нашем и вражеском оружии, — я вежливо склонил голову. — Спасибо, что рассказали, но позвольте продолжить о том, что я услышал об офицерах врага.

— Что ж, продолжайте, — кивнул Меншиков.

— Тогда французы. Сент-Арно, ему под шестьдесят, герой войны в Алжире. Получил там почти все свои звания, начиная с капитана. Водил в бой зуавские части и хорошо знает, на что они способны. Почему обращаю на это внимание: с ним же служит и бригадный генерал Боске, с которым Сент-Арно в пятьдесят первом подавлял мятеж в Кабилии. Они хорошо понимают друг друга, знают, на что способны зуавы, и я вполне бы ожидал суворовского маневра в их исполнении. Так что тот же обход по флангу, который смогла бы остановить батарея Корнилова, я считаю вполне возможным.

Я замолчал, ожидая реакции.

Пусть прямо предупредить и не получилось — да и кто поверит предсказаниям случайного поручика — но вроде бы мысли о возможности обхода я точно должен был заронить. Вон как Меншиков, который сначала слушал меня с интересом, под конец нахмурился. Понял, что я, несмотря ни на что, принял сторону его оппонента.

— Даже если будет обход, — вздохнул он, — генерал Кирьяков не даст перетащить через Альму артиллерию. А без нее все это не будет иметь смысла.

— Но если они смогут!.. — я не удержался и повысил голос, ведь французы в реальности действительно это сделали.

— Тогда мы просто прикроем фланг легкими батареями Московского полка, — Меншиков после секундной задумчивости выдал то, что он и сделает через три дня. — Да, придется отступить, но враг в итоге заплатит гораздо большую цену за столь дерзкий маневр.

Если бы… Мне хотелось рассказать, что генерал Кирьяков до последнего не заметит обход, а потом просто ударит в лоб на пушки, и в итоге это мы понесем потери, а не дерзкие французы. Но вот в это уже Меншиков точно не поверит. По крайней мере, пока… Может быть, после Альмы он станет больше меня слушать, и уже к следующему бою у меня появится шанс что-то изменить. Спасти хотя бы немного жизней.

Неожиданно меня осенило, что есть одно дело, на которое я способен уже сейчас. Не чтобы спасти жизни, а чтобы просто вернуть долг.

— Ваше высокопревосходительство, — я посмотрел Меншикову прямо в глаза. — Вы уже знаете, что мой обоз был захвачен польскими дезертирами, а потом спасен отрядом мичмана Лесовского. Во время нападения был убит мой друг, Эристов Степан Георгиевич. Он мог отступить, но остался, чтобы попытаться спасти меня, и был застрелен. Разрешите вернуться и забрать его тело для похорон. Его и остальных, конечно.

— Эристов? — Меншиков задумался. — Казак? Я знаю его отца и обязательно передам, каким героем был его сын. Конечно, поручик, езжайте. Думаю, на время боя я припишу вас к своей ставке, так что, как вернетесь…

— Разрешите сражаться вместе с моряками Ильинского, — нарушая все правила, я оборвал Александра Сергеевича. Когда он закончит и слово будет сказано, отменить его будет гораздо сложнее, а так… Пусть запомнит мою невежливость, но в будущем бою я хочу не просто разносить послания, которые ничего не изменят, а собираюсь попробовать новую тактику. То, с чем смогу потом прийти к генералам. Не со словами или громкими идеями, а с реальными делами.

Но сначала — Степан. Он вдохновил меня, именно благодаря ему в голову пришла эта идея, так что за мной точно должок, и не один.

— Пусть так, — Меншиков принял мое решение и махнул рукой, отпуская меня. — Но после сражения я буду вас ждать. Надо разобраться, на что способны ваши ракеты. Думаю, адмиралу Корнилову, которого вы так поддержали, тоже будет интересно на них посмотреть.

— Честь имею! — я козырнул и выскользнул из палатки под удивленную улыбку Меншикова.

Очень хотелось помыться, поесть, просто посидеть, приходя в себя после всех этих поездок, но сначала дело. Лошадь бы… Но ее не было, так что пешком добрался до стоянки матросов, уже там договорился о том, что заберу телегу с лопатой. До вечера или, может быть, до утра.

Неожиданно со мной решил отправиться уже знакомый мне Лесовский, а вместе с ним и сам капитан-лейтенант Ильинский. Я попробовал объяснить им, что всего лишь хочу похоронить друга и привезти тела остальных, но те только улыбнулись и не подумали отстать. Странные, конечно, тут люди, но на душе стало теплее.

Нужную дорогу я нашел без особого труда. Да, я гулял в этих местах только через сто пятьдесят лет, но береговая линия меняется долго, так что я довольно быстро прикинул, где именно мы выехали к побережью и как отсюда добраться до места, где на мой обоз напали. Я думал, что матросы будут меня расспрашивать, но те молчали всю дорогу. Просто сидели рядом и иногда настороженно поглядывали по сторонам.

Через четыре часа, когда уже начало темнеть, мы добрались до места. Я издалека приметил вытоптанный круг и почерневшие пятна лежащих без движения людей. Возницы, солдаты, казаки… Я спрыгнул с телеги, сжимая кулаки. У троих не было ушей, еще одному отрубили ногу и бросили рядом. Хотелось верить, что сделали это уже после его смерти. Я огляделся в поисках Степана. Старался не думать, что поляки могли сделать с тем, кто убил одного из них.

Вот только тела казака нигде не было.

— Вон там еще кто-то лежал, — Лесовский указал на помятую траву и несколько пятен крови.

— Живой, — указал на борозды от пальцев Ильинский. — Наверно, оглушило, а потом пришел в себя и постарался отползти.

Мы шли по следам, а в сердце то просыпалась, то угасала надежда.

Смотрю на следы, оставшиеся от ползущего человека, а внутри бушует самая настоящая буря. С одной стороны, я ужасно рад, что Степан не погиб, но с другой — если он был жив, а я только сейчас догадался вернуться… А нет, к черту самобичевание! Мы просто должны его спасти!

— Тут он повернул направо, — Лесовский присел на корточки, чтобы получше разглядеть следы в свете заходящего солнца.

— Конские копыта, — добавил Ильинский. — Похоже, его заметили и постарались догнать.

В этот момент я понял: мне больше не нужны навыки следопыта, чтобы понять, что было дальше. Если за Степаном погнались конные поляки, у него оставался только один выход. Я повернулся к идущему рядом обрыву и бросился к его краю.

— Степан! — заорал я.

Тишина.

— Эристов Степан Георгиевич! — снова ору и вглядываюсь в темноту.

Ничего не видно. И даже начни мы тут бродить, до утра точно ничего не найдем.

— Казак! Твою мать! Это свои! Отзовись! — третий крик.

Неожиданно из кустов прямо под обрывом донесся хрип, а потом я услышал уже почти забытый голос.

— Григорий Дмитриевич?

— Я это, я! — на моем лице невольно появилась улыбка.

Вытащить раненого казака оказалось непросто, но мы справились. Очень пригодились умения матросов вязать узлы. Поставили телегу на край обрыва, сделали блок из колеса и аккуратно подняли Степана. Моряки порой бросали на меня странные взгляды, но ничего не говорили. Через полчаса мы закончили, казак отправился на телегу, а остальных, чтобы не возить вместе мертвых и раненых, я оставил до завтра. Вот теперь можно и назад.

И вот на этот раз без разговоров не обошлось.

— Как ты выжил? — начал я с самого главного. — Я же видел, как у тебя кровь изо рта пошла. Думал, конец, внутреннее кровотечение.

— На самом деле просто над ухом чиркнуло, — попытался улыбнуться Степан. — А потом я язык прикусил, оттуда и кровь. Потерял сознание, потом пришел в себя, а вокруг поляки… Рубят Федьку — возничего, который в них плюнул. Было бы оружие, выстрелил бы. Но они уже все сняли, связали меня и отложили в сторону.

— Ради выкупа? — мои зубы скрипнули.

— Скорее, чтобы обработать без спешки. Но нет той веревки, что сможет удержать казака Кавказа, — Степан сверкнул белыми зубами. — Я змейкой пополз в сторону, на ходу успел скинуть часть веревок, но они заметили. Бросились следом, пришлось нырять с обрыва, вот тогда сломал ноги и пару ребер. Поляки ушли, а вот я уже не мог. Если бы вы не появились… Григорий Дмитриевич, я ведь теперь тебе жизнь должен.

— Сейчас война. Уверен, еще не раз сможешь вернуть и не такой долг, — я только отмахнулся.

Дмитрий Васильевич Ильинский иногда думал, как жизнь привела его в этот день. Может, все началось, когда он показал себя на «Двенадцати апостолах», где служил под началом Корнилова. Тогда его повысили до адъютанта будущего адмирала, а потом молодой офицер с радостью согласился стать крестным его старшего сына. Злые языки говорили, что теперь можно и на берег списываться, но Дмитрий Васильевич только улыбался в ответ. Он любил море.

Любил, когда инспектировал станции судов Черного моря на «Ореандре», любил, когда служил в штабе Берха, любил, когда в пятьдесят четвертом снова вернулся к Корнилову и получил под командование шестнадцатипушечный «Эней». Именно это в итоге и сделало его командиром свободного отряда абордажных команд, который был создан адмиралом в преддверии неминуемого столкновения на суше. И именно тут он познакомился с этим странным поручиком Щербачевым.

Сначала, когда мичман Лесовский рассказывал о попавшем в плен столичном офицере, Ильинский только улыбался. Все же понятно. Не нюхал пороху, растерялся, чуть не подарил врагу ценное оружие. До этого капитан-лейтенанту уже приходилось сталкиваться с ракетами, и хоть их точность была невысока, но и польза могла быть очень большой. Особенно в собачьей свалке, когда корабли сходились борт к борту, и быстрый удачный выстрел мог решить итог будущего противостояния. Ведь именно так они и взяли турецкий «Перваз-Бахри», когда Ильинский во главе абордажной команды ворвался на палубу вражеского пароходофрегата.

Славное было дело. И тот же Щербачев тоже оказался лихим бойцом. Смог направить ракету в спину полякам и по факту спас отряд Лесовского. Все-таки тем не хватало опыта в делах на суше, осторожности, когда нельзя точно сказать, где враг. Это на кораблях все просто и никогда не перепутаешь, а вот на земле… Впрочем, было тут и общее. Его канониры точно так же, улыбаясь в лицо смерти, заряжали пушки на прямой наводке вражеского корабля. Когда в любой момент может прозвучать чужой залп и оборвать твою жизнь. Когда все зависит только от скорости, точности и твердой руки.

После этого Ильинский признал поручика своим и не стал протестовать, когда тот договорился с Меншиковым о переводе в его отряд. Да и матросы, которые обычно не принимали чужаков, не стали спорить после того, как ребята из отряда Лесовского рассказали им о новеньком. А последние сомнения развеялись, когда вернувшийся из ставки Щербачев рассказал, что собирается за телом погибшего друга. Это точно было в тех традициях, о которых помнил и знал каждый матрос Черноморского флота, каждый, кто воспитывался на историях об адмиралах Ушакове и Лазареве.

— Что думаешь о поручике? — тихо спросил у мичмана Ильинский, когда они ехали назад. Как оказалось, их новый знакомый был не только храбрым, но еще и удачливым воином.

— Он еще и хороший инженер, — поделился своими мыслями Лесовский. — Я бы точно не додумался так телегу использовать. Колеса как рычаг, лошадь для противовеса. А еще осветительную ракету потратил без всякой жалости. Когда ты последний раз видел офицера, который не считает деньги, чтобы спасти своих?

Рядом тем временем болтали поручик и казак. Обсудив то, как один из них сбежал от смерти, они перешли к перспективам уже год как идущей войны, и вот теперь Ильинский решил, что им с мичманом тоже можно принять участие в разговоре.

— Жалко, что Паскевича контузило и ему пришлось оставить командование на Горчакова, — рассуждал казак о Дунайской части войны. — Однако Михаил Дмитриевич всю жизнь состоял в его штабе, уверен, он еще покажет себя.

Ильинский мысленно покачал головой. У них тут тоже был Горчаков, Петр Дмитриевич. И если его брат в бою столь же неспешен и нерешителен, то рассчитывать на скорые успехи точно не стоило.

— Умение выполнять приказы и умение их отдавать — это две большие разницы, — возразил тем временем поручик, и вот с этим Ильинский был полностью согласен. Ему очень непросто дались первые самостоятельные походы. — Сейчас Паскевич вывел войска из Дунайских княжеств, не потеряв ни одного человека, но мы утратили инициативу. Теперь угроза нападения Австро-Венгрии будет сковывать наши войска. И сколько полков Горчаков при самом горячем желании сможет послать нам на помощь? Уверен, англичане с французами позаботятся, чтобы их всегда было меньше, чем нужно.

— Думаю, что с австрийцами мы договоримся, — не выдержал Ильинский, поделившись теми выводами, к которым пришли в морском собрании. — Они нам очень благодарны за подавление Венгерского восстания. Австрия — монархия, им самой природой противоестественно находиться в союзе с республикой. Уверен, скоро Франц-Иосиф это поймет.

— Знаете, чем закончилось то самое подавление Венгерского восстания? — неожиданно зло возразил поручик. — Наш Паскевич без единого крупного сражения, просто за счет маневров, зажал бунтовщиков в угол и по частям заставил сдаться. Мы обещали венграм прощение, как в свое время Николай Первый простил взбунтовавшихся польских генералов. И что было дальше?

— Я не знаю, в салонах об этом не говорили, — покачал головой Ильинский.

— О, в салонах не любят говорить о жестокости к западу от нашей границы, — в голосе поручика добавилось яду. — Австрийцы казнили всех бунтовщиков, несколько сотен человек. Николай был в ярости, Франц-Иосиф, который давал слово не трогать их, извинялся и говорил, что все сделали генералы без его ведома. А как вы думаете, кто в памяти венгров будет в этом виноват?

Ильинский промолчал. Невольно вспомнил, как сам порой ругал Николая за жестокость при решении судьбы декабристов. Но тот казнил всего пятерых, а тут сотни.

— Неужели кто-то сможет забыть, кто именно отправил его семью на эшафот? — голос молодого Лесовского дрогнул.

— Те, кто видел — нет. Но тысячи других людей, что узнают все новости из газет, год за годом читают о жестокости русских варваров, о царе-жандарме, что готов утопить в крови любого, кто мечтает о свободе — вполне. Так что рассчитывать на Австрию не стоит. Более того, тот вооруженный нейтралитет, что у нас сложился сейчас — это уже больше, чем стоило ожидать. Вы бы читали лондонские газеты середины лета, как они там возмущались вероломством Николая, который дал австрийцам зайти в Дунайские княжества и отгородился ими от союзной армии.

— То есть отступление — это победа? — раненый казак резко махнул рукой и застонал от неосторожного движения.

— Это успех, — ответил поручик. Убедительно, как будто знал больше, чем мог сказать. — Мы не довели до большой войны с сотнями тысяч убитых. Войны, в которой врагов было бы в разы больше, и где мы просто не могли победить. Мы отступили, и этот маневр затянул конфликт, заставив наших врагов тратить в разы больше сил и ресурсов. Та же высадка в Крыму. Вы только представьте, сколько будет стоить каждый килограмм еды, что нужно будет сюда возить, каждый снаряд, каждый патрон. Как Кутузов заманивал Наполеона к Москве, так и мы сейчас отступили, чтобы заставить врага действовать на пределе его сил.

— Думаешь, они отступят? — Ильинский неожиданно понял, что готов поверить, о чем бы этот человек ни сказал. — Англичане те еще торгаши.

— Пока они еще и хорошие воины, не стоит их недооценивать, — возразил поручик. — И нет, они не отступят. Мы… Россия стала слишком сильна, и сейчас слишком удачный момент, чтобы попробовать нас задержать. Если мы выстоим, одни против всех армий Европы, нас будет уже не остановить. Поэтому они будут сражаться до последнего, чего бы им это ни стоило. Использовать все силы своей промышленности и торговли, чтобы победить. И нам нужно быть готовыми, что это сражение, а потом осада Севастополя будут очень жестокими.

— Осада? — нахмурился Ильинский. — Ты не веришь, что мы сможем остановить врагов на Альме?

— Их в два раза больше.

— Им придется переправляться через реку под нашим огнем.

— И они не трусы, чтобы остановиться. А наша артиллерия недостаточно сильна, чтобы под ее обстрелом это стало в принципе невозможно. Их орудия и винтовки стреляют дальше наших, они знают об этом и будут пользоваться. Будут давить, и нам придется отойти. Еще повезет, если мы сможем сохранить свои порядки и сделать это без особых потерь и паники.

— И что, ничего нельзя сделать? — казак ухватил своего друга за руку.

— Ты же не просто так начал этот разговор, — тоже понял это Ильинский. — И не просто так попросился к нам. Ведь так?

— Если мы что-то можем сделать, говори! — кулаки Лесовского сжались.

— Вам не понравится, — как-то грустно ответил поручик.

Удачной получилась поездка. Спасли Степана и сдали его на руки врачебной бригаде, которая только прибыла из Севастополя и пока сидела без дела. А матросы заинтересовались, что же именно я хочу предложить. Как можно справиться с большей дальностью ружей и пушек, в которые пока не верит Меншиков, но которые принесут победу врагам.

На самом деле идея, пришедшая мне в голову, была довольно простой. Случайно вспомнил, как мы однажды обсуждали с Семенычем нарезное оружие, и тот задал мне несколько вопросов. Кто победил во франко-прусской войне, которая начнется через двадцать лет после Крымской? Какая из сторон будет использовать нарезное, а какая гладкоствольное оружие? И какая дистанция считалась рабочей для снайперов в каждую из мировых войн?

Я тогда не смог ответить, и он рассказал. Пруссия наголову разбила Францию, хотя дальность немецких винтовок была гораздо ниже. А дистанция точного выстрела даже с оптикой в Первую Мировую была всего триста метров, во Вторую — шестьсот. Кто-то, конечно, мог работать и дальше, но это единицы, не меняющие общего правила. И как после этого всерьез воспринимать выстрелы на километр в пятидесятые годы девятнадцатого века рядовыми солдатами?

Потом Семеныч продолжил и рассказал про такую вещь, как избыточная дальность, которую, например, учитывали при создании пистолетов-пулеметов. Тут все тоже просто. Не нужно делать дорогое и далеко стреляющее оружие, если дистанция боя обычно гораздо меньше и легко покрывается более дешевыми и скорострельными аналогами. Цена, кстати, это не мелочи. Экономия на сотнях тысяч стволов — это купленные взамен обозы с едой, медициной и экипировкой.

И вот остается только дойти до того самого главного, что появится в будущем. Что так сократит дистанцию пехотного огня, и чего нет сейчас, что позволит союзникам расстреливать наши войска? И ответ тут только один — окопы. В защите, в атаке, много и очень много, а не небольшая ямка вокруг пары орудий.

В это время, конечно, тоже использовали и траншеи, и редуты… Вот только если полки шли в атаку, то они именно шли. Еще десять лет назад это было очень важно, чтобы никто не потерялся, чтобы обеспечить минимально необходимую плотность огня. Но сейчас, когда враг мог выкосить целые колонны, нужно было меняться, и я собирался ввести нужные тактики в обиход на десятки лет раньше, чем это случилось в моем мире.

С обычными солдатами и офицерами, которые считали такой поход под градом снарядов неотъемлемой частью войны, примером храбрости и чести, у меня бы ничего не вышло. А вот с матросами, которые тоже храбры, но еще не испорчены привычной этому времени муштрой, все может и получиться.

— Мы будем копать! — я принялся объяснять свой план Ильинскому и Лесовскому, подняв одну из лежащих в телеге лопат.

Короткая, тяжелая, неудобная — она совсем не походила на привычные мне из двадцать первого века. Скорее бы Тотлебен придумал свою версию, которая прошла сквозь века под названием большой саперной. Но пока мы справимся и этой.

— Копать? — в унисон переспросили матросы.

— Копать, — повторил я, а потом принялся рисовать схему того, что мы попробуем изобразить.

Неровные линии окопов, чтобы издалека нельзя было угадать, куда именно лучше класть ядра. В полный рост и со ступеньками по бокам, чтобы не опасаться случайных попаданий и суметь стрелять самим, когда враг выйдет на дистанцию удара. Сразу две линии, чтобы было куда отходить, когда для этого придет время. А оно, увы, придет… Я наметил место на правом фланге, где мы и выполним приказ Горчакова держаться в тылу и вместе с казаками прикрывать его в случае обхода, и в то же время сможем защитить Владимирский полк после его отступления.

Мы вернулись поздно, но никто не пошел спать. Разожгли костры и копали до утра, сменялись и снова копали. Пришлось немного отойти от моих рисунков, обходя каменистые участки, но к вечеру седьмого числа наш отряд в сто человек смог подготовить почти пятьдесят погонных метров окопов. Повезло, конечно, что земля была мягкой, но все равно смотрелось это очень и очень внушительно. Для меня уж точно, остальные поглядывали с сомнением, но терпели.

Мимо с шумом и гамом проехали казаки Тацына и Попова. По долетавшим крикам стало понятно, что они столкнулись с передовыми отрядами союзников и заставили тех остановиться, отступив к реке Булгонак. Там англичане с французами и заночуют, чтобы уже с утра, собравшись, атаковать наши позиции. Я посмотрел на стертые до мозолей руки, а потом отложил лопату.

— Завтра бой, — тихо сказал я копающему рядом Ильинскому. Капитан-лейтенант и не подумал отсиживаться в стороне. — Думаю, хватит, и будет лучше, если мы сегодня отоспимся.

— Согласен, — Ильинский тоже откинул лопату. — Насчет твоей тактики: ты уверен?

— Уверен, что нужно попробовать.

Мы пожали друг другу руки, разошлись по палаткам, вслед за нами потянулись и матросы. Сначала многие из них, несмотря рытье окопов, собирались остаться и посидеть с песнями у костров, но потом, посмотрев на нас, передумали — и правильно. Если и праздновать, то после боя. Сняв одежду, я рухнул на свой топчан и на пару минут замер, прислушиваясь к звукам этого мира.

Где-то справа раздавалось ржание лошадей двух казачьих полков, слева доносился запах табака. Это пушкари притащили с собой и сейчас без всякой опаски курили трубку за трубкой. Непуганые. А ведь это с Крымской войны пойдет правило трех сигарет. С первой тебя заметят, со второй возьмут на прицел позицию, с третьей — подстрелят. Глупые смерти, которых я обязательно постараюсь избежать! Главное, доказать пользу от моих идей!

И я докажу! Последняя мысль была правильной и приятной. Я невольно улыбнулся, а уставшее за день тело с радостью провалилось в сонную негу.

Ночью мне снилось, как я разжигал угольки, выманивал вражеских снайперов, а потом мои ребята сами их снимали. Приятный был сон. Утро началось со звонкого рева труб и грохота барабанов. Я вскочил на ноги, чуть не снеся палатку, и только потом память Щербачева подсказала, что это просто пехотные и конные полки доносят до своих сигналы о приближении врага.

Кажется, начинается.

Смотрю на часы, стрелки уверенно показывают двенадцать. Так поздно? Враг же совсем близко, и сражение должно начаться в районе полседьмого утра… Я тряхнул головой, прогоняя сон, и неожиданно осознал, что просто забыл завести свой брегет. Брегет — это форма часов, круглые на цепочке, удобно носить в кармане. Есть еще и фирма, от которой и пошло название, но, кажется, бывшему хозяину моего тела не хватило денег на оригинал. Кстати, как интересно у меня с ними? Пока ничего в памяти не всплывает.

— Дмитрий Васильевич уехал к Меншикову, хочет лично уточнить наши задачи, — возле бочки для умывания меня нашел мичман Лесовский.

— Ничего не изменится, будем стоять во второй линии рядом с Владимирским полком, прикрывая батареи Казанского. Ты же видел, как их вчера затаскивали на холм справа от Бурлюка, — отмахнулся я, думая о предстоящем бое.

Бурлюк, кстати — это деревня. Одна из трех стоящих рядом с устьем Альмы, поблизости от которых и пройдет сражение.

— Но почему? — возмутился мичман. — У нас же штуцеры! У половины литтихские, у другой — переделанные старые, но все равно! Не зря же Корнилов их нам выбивал. В передней линии мы точно принесем больше пользы.

— Не думаю, — все еще погруженный в свои мысли, я отвечал на автомате. — Если идти в лоб, как сейчас принято, то энфилды англичан и тувинены французов стреляют дальше. В первой линии нас выбьют ровно так же, как и обычных солдат. А вот во второй, если вовремя выйдем на дистанцию, как раз наши штуцеры помогут уничтожить сотни врагов. Одна проблема — будет ли такой приказ.

И действительно, контроль над армией в это время был той еще занозой в заднице. Взять нашу позицию. Действительно, в теории она имеет смысл даже с учетом технического превосходства противника, а на практике — сводный отряд, поголовно вооруженный дальнобойными ружьями, весь бой просидит без дела. И не только мы. Те же казаки рядом с нами так и не дождутся подходящего момента для атаки, а ведь сколько пользы они могли бы принести, просто совершив пару рейдов вдоль левого фланга противника, отвлекая стоящих с той стороны англичан?

Я попросил Лесовского не уходить, а сам отбежал на ближайший холм, чтобы осмотреть утреннюю Альму. Вид был, конечно, не как от ставки Меншикова, но рассветный туман уже опал под лучами солнца, и я прекрасно видел все будущее поле боя. Мы стояли напротив деревни Бурлюк, левее была еще одна, Альма-Тамак, и они словно разделяли нашу позицию на три части.

Лева треть отгородилась от реки настоящими обрывами, где наверх можно было подняться по считанным оврагам. Теперь, когда я увидел это место вживую, а не в виде двухмерной карты, как в будущем, я гораздо лучше понял Меншикова, который не опасался нападения с той стороны. И флоту не подойти близко, и пушки не поднять. Правда, генерал Кирьяков, отвечающий за это направление, расположил Белостокский и Брестский полки довольно далеко от берега, но ведь наверняка еще успеет подвинуть их поближе.

Центральная часть фронта выглядела гораздо опаснее для обороны. Широкая балка[4], по которой и протянулась главная дорога к Евпатории, выходила к деревне Бурлюк. Через Альму был перекинут мост, рядом с ним ревом и пеной выделялись броды. Не так много пространства для маневров, но оно было. А еще сады… Да, растущие вокруг деревень фруктовые деревья распространяли во все стороны чарующие ароматы, но еще они могли быть и укрытием.

Вырубить бы все эти зеленые насаждения, и кто-то даже предлагал, но генералы отказались чинить лишний вред местным жителям. Они верили, что мы справимся и так. Тридцать пять тысяч против шестидесяти, восемьдесят орудий против ста тридцати — действительно, что могло пойти не так?

Я смотрел, как наши войска занимают позиции. По центру — первая и вторая батареи шестнадцатой артиллерийской бригады. Они должны будут держать удар в лоб, спрятанные за легким аполементом. Это такое местное укрепление, примерно по пояс возвышающееся над уровнем земли. Все в духе наполеоновских войн, чтобы до последнего стрелять по врагу, а потом… Пушки должен был прикрыть построенный в колонны чуть выше Бородинский полк. Выглядело грозно.

Справа от дороги примерно на картечный выстрел стояла еще одна батарея. Ее прикрывал Казанский полк. А чуть дальше уже их прикрывали третья батарея и суздальцы. Кстати, неплохая задумка. Враг, атакуя из низины, не видит наши позиции, идет на тех, кто выглядит слабее, и в итоге попадает под перекрестный огонь. На второй линии, чтобы поддержать в случае опасности, стояли еще три полка. Минский и Владимирский плюс усиление в виде запасных легких батарей и трех тысяч казаков, готовых сорваться с места, если враг решит обходить наши позиции с фланга.

Ах да, ну и еще наш сводный морской отряд.

Прибежал Ильинский, передал приказание и нам выдвигаться на позиции. Я только успел увидеть, как напротив нашего левого фланга появились французы Боске, но остановились, не решившись переправиться через Альму. Не то чтобы они испугались, просто остальные войска задерживались. Позже я узнал, что у союзников был план: отправить зуавов вперед, заставить нас перенести все внимание на левый фланг, а потом прорвать центр. Но не сложилось.

Если Боске пришел вовремя, то вот англичане задержались, и Сент-Арно остановил своего старого боевого товарища. В итоге запланированная на семь утра атака началась только в районе одиннадцати.

— Идут! — мичман Лесовский торчал у края окопа, прислушиваясь к крикам и стараясь сквозь гром выстрелов хоть что-то разобрать. — По центру!

— Хорошо, — Ильинский, послушав обсуждения в штабе, преисполнился веры в наш успех. — Значит, англичане не решились растягивать силы до деревни Тарханлар. И правильно, тогда бы у них совсем глубины строя не было! А по центру — мы их встретим!

Следующие полчаса мы снова слышали только звуки отдельных выстрелов. Кажется, это сошлись застрельщики с каждой из сторон. Я, если честно, в будущем пару раз читал, что в это время ходили лишь строем, но нет. Сам видел, а потом и вспомнил, как Семеныч рассказывал, что даже в армейском уставе времен Николая Первого было три вида построений. Колонны — походный или для удара в штыковую. Линиями — для стрельбы. И, наконец, россыпью…

Учитывая опасность артиллерии, я бы только так пускал пехоту в бой, но вот местные генералы больше верили в силу залпа и мощь штыкового удара. Возможно, у них были и другие резоны, но кто же станет рассказывать об этом обычному поручику…[5] К выстрелам добавился грохот пушек, и я не выдержал. Окопы — это хорошо, но надо хотя бы понимать, что творится на поле боя.

— Я наверх, — предупредил я остальных. — Вы — сидите тут до команды, это приказ! Если меня убьют, опять же поднимается только один, остальные ждут на месте. Всем понятно?

Кажется, слова про мою смерть получились довольно удачными. Матросы поняли, что это не глупое геройство — тут бы у меня разом нашлись толпы конкурентов — а действительно разведка для оценки ситуации.

Выбравшись из окопа, я, ни капли не смущаясь, ползком добрался до ближайшего холма и как раз увидел первый переломный момент боя. Французские дивизии заметили, как Боске закрепился на мысе возле бывшей татарской крепости, и ушли в его сторону, зажимая идущий им навстречу Минский полк. Довольно быстро шли, быстрее наших… Кажется, не все понимали, но от скорости сейчас очень много зависело. Если наши успеют раньше, то сбросят Боске с холма и займут выгодную позицию. Если же французы, то уже они станут стрелять по нам сверху-вниз, и ни о каком возврате позиций можно будет и не мечтать.

Впрочем, не французы сейчас были нашей проблемой. Прямо по центру фронта пробивалась английская дивизия Кондрингтона. Пушки били по ним прямой наводкой картечью, и, наверно, так могло бы продолжаться вечность, если бы не штуцерники. Нет, энфилды не стреляли дальше наших пушек, как писали некоторые источники в будущем. Но под прикрытием каменных заборов стрелки подобрались на дистанцию огня и начали выбивать прислугу орудий. Наши отвечали, но враг уже нащупал, куда давить.

Воспользовавшись ослаблением огня, прямо по телам своих товарищей через Альму перебралось сразу несколько дивизий противника, повернув в сторону правого фланга. Прикрывающий это направление Казанский полк пошел вперед. Прямо в колоннах! Мне захотелось выругаться, глядя, как чужие пули выбивают из стройных рядов одно тело за другим, а они все шли и шли. Первый ответный залп… Поле заволокло дымом, и, когда его сдуло, я увидел сотни лежащих без движения английских тел. Все-таки слаженный залп — это тоже сила.

Вот только англичане не собирались принимать бой лоб в лоб. Вместо этого они отступили и, используя большую дальность оружия, продолжили обстреливать казанцев даже со своего берега реки. Те еще больше смешались и замерли… Я сжал кулаки! Да чего же они медлят⁈ Тут надо или вперед, или назад, но не стоять же на месте! Почему никто не отдает приказ? Или… Там что, выбили вообще всех офицеров? Впрочем, учитывая, что они шли в бой впереди строя и не думали прятаться, нет в этом ничего удивительного.

К счастью, Горчаков тоже оценил ситуацию, и трубы пропели отступление. Даже без офицеров казанцы знали, что делать, и потянулись в сторону правого аполемента. Вот только слишком медленно. Они шли и периодически разворачивались, не желая отступать, не пустив пулю в неприятеля. И некому было им сказать, что таким образом они мешают своим же пушкам прикрыть их. Не сквозь них же стрелять! А так хотелось бы именно сейчас накрыть картечью подготовившиеся к новому рывку полки второй линии англичан.

Что бы ни говорили про джентльменов, как бы я сам к ним ни относился, но в этом времени они тоже были воинами. Заметили слабость и тут же ударили. Я что-то кричал, но кто же меня услышит! Враги снесли так и не отошедших за пушки казанцев и на их плечах ворвались на батарею. Проклятье!

Я повернул взгляд к левому флангу. Там Минский полк не успел отбросить Боске и теперь был вынужден отступать под огнем объединившихся французов. У нас англичане тоже отбили выгодную позицию, и не было ни единого шанса забрать ее под огнем штуцеров и легких пушек. Вернее, это только я так думал. По ушам ударил звук труб, и вперед двинулись колонны Владимирского полка.

Я перестал дышать, так величественно это выглядело. Синхронное движение тысяч людей. Печатающий шаг под бьющими в лицо пулями. Падал то один солдат, то другой, но остальные не обращали на это внимание. Не люди, а механизм войны. Шаг сменился бегом, полк сжался подобно пружине, а потом резко выпрямился, врезаясь в еще не в упорядоченные до конца английские позиции.

Это было страшно. Крики, хруст, бесконечный гул выстрелов. Владимирцы понесли потери, но выбили врага с аполемента и погнали его дальше к Альме. Почти пятьсот метров они висели у англичан на хвосте, вот только… Мои зубы снова заскрипели от понимания, что будет дальше. Остатки Казанского полка отошли на позицию владимирцев, Суздальский был почти в километре, и им никто не отдал приказ поддержать этот порыв. В итоге наши солдаты оказались на берегу перед брошенными вперед гвардейскими батальонами англичан. В отличие от Горчакова лорд Раглан не постеснялся ввести в бой резервы. А тут и левая батарея, до этого державшаяся, была сметена, и враг сразу же выдвинул вперед свои пушки.

Владимирцы оказались в огневом мешке. Я заметил прямую, как палка, фигуру генерала Квицинского. Оценив ситуацию, он приказал отступать под защиту аполемента, но как недавно владимирцы сидели у англичан на плечах, так теперь и те не собирались отпускать ослабевшего врага. Вдали даже показалось несколько отрядов конницы Раглана, готовые добивать нас, если кто-то побежит. Но нет, не решились.

А я отступил назад, потом, пригнувшись, побежал на нашу позицию.

— Ну что там? — Ильинский встретил меня с покрасневшими от волнения щеками.

— Отступаем. У врага в два раза больше солдат, в полтора раза больше артиллерии. Но наши — герои, — коротко выдал я расклад. — Минут через десять остатки Владимирского полка выбьют с позиции, и они пойдут прямо через нас. А мы прикроем, чтобы враг и не подумал ударить в спину.

— Хорошо. Ждем! — лицо моряка закаменело, и я неожиданно осознал одну простую вещь. Если бы он видел то же, что видел я, то просто бы не смог остаться в стороне. Наплевал бы на приказы, здравый смысл и повел бы матросов вперед. Под пули, картечь, на верную смерть без какой-либо пользы для остальных солдат. Просто потому что не смог бы по-другому.

Следующие десять минут показались вечностью. Я стоял на ступеньке, выглядывая из окопа и пытаясь понять, когда же из накрывшего поле боя порохового тумана, наконец, хоть кто-то покажется. И вот я увидел силуэты… Один, десять, несколько сотен — все, что осталось от полка. Они шли назад, не бежали, а именно шли, периодически останавливаясь и давая слаженный залп по своим преследователям.

— Я — поручик Щербачев! Сводный морской отряд! — закричал я. — Кто у вас старший? Есть выжившие офицеры?

— Всех выбили, — отозвался один из солдат.

— Онуфрий Александрович только ранен. Правда, без сознания, — к разговору присоединился еще чей-то молодой голос.

Три звезды, поручик, как и я. Только солдаты его, судя по всему, за офицера не считают. Слишком молодой?

— Как зовут? — можно было просто пропустить владимирцев дальше, но уж больно удачно сложилась ситуация. Враг не стал атаковать сразу, дал нам время перегруппироваться, и грех было этим не воспользоваться.

— Поручик Стасов, — ответил парень.

— Тогда слушай приказ, поручик Стасов. Берешь двадцать человек и несешь раненых вместе с генералом в сторону Качи. Остальные уже отступают в ту сторону, — чтобы никто не потерялся, я решил сразу указать место, где соберется армия после боя.

— А вы? — спросил он. Вот так через «ты» и «вы» мы определились, кто главнее.

— Ты понял приказ⁈ — мне было уже некогда болтать.

— Есть! — поручик козырнул.

— Все остальные! Передайте дальше по линии! — теперь я обращался к солдатам-владимирцам. — Кто хочет отомстить англичанам за убитых, спрыгиваем в окопы и готовим винтовки!

— Куда? — переспросили у меня.

— Вниз-вниз! Повторяй за мной! — я спрыгнул в окоп и, увидев, как следом спустился ближайший солдат, забрался на ступеньку, пристроил на землю штуцер и прицелился.

Скоро к нашей сотне матросов добавилось еще в три раза больше выживших владимирцев. Кто-то был ранен, кто-то просто не услышал меня или товарищей и прошел дальше, но остальные спрятались внутри наших окопов и принялись ждать врага. Воздух как раз немного расчистился, и мы увидели две роты англичан, рассеявшихся по полю и идущих вслед за отступающими частями.

Понятно, на полноценное наступление Раглан не решился, но вот отказываться от возможности пощипать нас издалека он не собирался.

— Без моего приказа не стрелять! — я знал, что матросы Ильинского уже могли бы попробовать достать идущих в полный рост вражеских стрелков, но мне нужно было больше.

Хорошо, что капитан-лейтенант не стал спорить, уступив мне лидерство в нашем общем отряде.

— Разбирайте цели, выжить не должен никто! — я оценил дистанцию.

До англичан всего сотня метров, но они, просто не ожидая подобных укреплений в чистом поле, пока нас не замечали. Я же успел разглядеть их во всех деталях. Знаменитые белые штаны и красные мундиры. На головах киверы, похожие на высокие цилиндры. Говорят, они могут защитить от удара саблей, но вот от пули — вряд ли.

Пятьдесят метров. Вот кто-то из англичан обратил внимание на следы земляных работ, а кто-то из владимирцев слишком сильно высунулся. До меня долетели крики ругательств и приказов.

— Огонь! — я ограничился одним словом и поспешил поймать на мушку прицела выбранного противника.

Выстрел. Штуцер ударил в плечо, задрав ствол — точно мимо. К счастью, в мою цель стрелял кто-то еще, и уже он с такой дистанции не промахнулся. Вся передняя линия англичан оказалась выбита в мгновение ока, еще через одно почти два десятка владимирцев выскочили из окопов, метнулись к противнику, подбирая их оружие, а потом обратно.

Вовремя. Английская батарея с холма развернулась в нашу сторону и принялась сыпать ядрами и даже картечью. Я тут же спрыгнул со своей ступеньки вниз и крикнул, чтобы у верхнего края остался только один наблюдатель. Пара солдат замешкалась, но более опытные товарищи без лишних слов сдернули их вниз. Матросы во главе с побледневшим от напряжения Ильинским сразу все сделали как надо. Правильно, на кораблях с нарушениями дисциплины все строго. Накосячишь — пойдешь драить палубу или что они там делают?

Я понял, что стараюсь мысленно убежать от грохота разрывающихся поблизости ядер. На срочке над нами пускали танк, чтобы молодежь научилась забывать про оглушающий рев двигателя и ощущение неминуемой смерти. Так вот сейчас это очень помогло. Я стоял, вытянувшись и расправив плечи, но при этом поближе к передней стене, чтобы даже случайным осколком на зацепило. Кажется, получилось достаточно убедительно. Остальные сначала нервно оглядывались, но потом, один за другим, начали успокаиваться и повторять за мной. Словно волна прошла по окопу, и никто не поддался панике.

Десять минут обстрела подошли к концу, и я вскочил на ступеньку, оглядывая поле боя перед нами. Все в рытвинах от разрывов, а вперед идут остатки дивизии Кондрингтона. Гвардейцы, сдержавшие натиск владимирцев, предпочли остаться за аполементом. Просто на всякий случай.

— Действуем как в прошлый раз, — я спрыгнул со своего места и прошелся по окопу, проверяя, все ли в порядке. — Ждем, подпускаем, потом стреляем. На этот раз их побольше, так что огонь разрешаю открывать со ста метров. В смысле, со ста пятидесяти шагов!

Мне ответили несколько кивков. Я опасался, что кто-то захочет полезть вперед, но, кажется, недавний разгром и общее подавленное состояние пока играли мне на руку. Вот только… Пока я ходил по окопу, заметил пятерых раненых. Все-таки первый бой и обстрел взяли свою цену.

— Мичман, — я остановился рядом с тяжело дышащим Лесовским. — У меня будет к вам просьба.

— Да, поручик?

— Как отобьем этот штурм, вам нужно будет собрать раненых и увести их сначала на вторую линию окопов, а потом и дальше в тыл отправить. Понятно?

— Есть, — быстро кивнул Лесовский, но потом не удержался. — А мы точно отобьемся? Там почти пятьсот человек идет. И пушки уже пристрелялись.

— Отобьемся, — уверенно ответил я.

Благодаря укреплениям именно мы выбирали, когда начнем бой, так что дальнобойность вражеского оружия теперь не имела никакого значения. Ну и стрельба с укрытием и без — это тоже большая разница. Единственная проблема, если англичане подберутся достаточно близко и возьмут нас в штыки. В памяти невольно всплыла картина, как недавно владимирцы косили ряды в красных мундирах…

Нет, мы должны справиться! Выстоять, любой ценой! Тем более, если я хочу чего-то добиться не только здесь, но и потом в Севастополе, то важно не просто уйти, а сделать это не с пустыми руками.

Сегодня я спас сто жизней. Вроде бы немного, планы-то гораздо масштабнее… Вот только сто жизней — это гораздо больше, чем ничего. Мой лучший результат из будущего.

Как я понял про сто жизней? Вспомнил. Сидели в окопе под грохот разошедшейся артиллерии, и в памяти всплыли полузабытые детали. Что без меня прикрыть Владимирский полк попытались бы суздальцы. Задержались бы и попали под обстрел той самой батареи, что сейчас грохочет по нам. Суздальцы были бы дальше, но без укрытия и потеряли бы как раз тех самых сто солдат. Мелочь? А у меня все внутри кипит от осознания того, что я сделал.

И что сделаю!

— Идут! — донесся крик молодого матроса, выбранного наблюдателем за остроту зрения.

Нет еще такой тактики — наступать сразу за огневым валом, но, кажется, англичане каким-то животным чутьем ее осознали и попытались воплотить в жизнь. В ритме девятнадцатого века.

— Все на позиции! — рявкнул я.

Матросы и солдаты, трясущие головами после канонады, закивали и принялись заскакивать на ступеньки. Ружья в плечо — залп по уже вышедшим на дистанцию огня врагам. На этот раз англичане пустили больше стрелков, рассчитывая, как и раньше в этом бою, добиться успеха за счет дальности выстрела. Как там кто-то говорил, кольт сделал людей равными? Вранье, равными всех сделал окоп.

Мы стреляли. Загоняли пули в стволы, вставляли капсюли и снова стреляли. Моряки со штуцерами были точнее, владимирцы с обычными гладкоствольными винтовками — быстрее. И учитывая дистанцию, когда промахнуться было очень сложно, скорость давала больше преимуществ.

Я поймал на мушку, немного криво сидящую на кончике ствола — наверно, сбил, когда прыгал туда-сюда — очередную фигуру в красном мундире. Все немного плывет от усталости, не вижу лица англичанина, и так даже проще. Выстрел. На этот раз я попал. Спас сто человек, убил своими руками уже двоих. А уж если посчитать тех, кого подстрелили мои матросы и солдаты — счет пойдет на несколько сотен.

Горло на мгновение свело, но все тут же прошло. Я не собирался жалеть тех, кто пришел с оружием на мою землю, из-за кого в следующих войнах и не менее жестоких экономических передрягах умрут миллионы. Еще один выстрел — теперь на моем личном счету было трое. И как будто именно эта смерть переломила хребет наступлению. Англичане не выдержали огня и начали медленно откатываться назад.

— Никому не вылезать! — крикнул я, чтобы солдаты опять не отправились за добычей. К счастью, никто и не собирался.

А англичане уже отошли за дистанцию стрельбы. Еще немного, и они свернут в сторону, снова открывая нас для пушечного обстрела. А пока идеальный момент, чтобы по-тихому провести отход раненых.

— Залп! — я отдал приказ не столько чтобы кого-то достать, сколько чтобы наши позиции заволокло пороховым дымом.

Одновременно с этим наружу выбралась группа мичмана Лесовского, вытаскивая и унося подальше тех, кто не мог продолжать бой. А пройдет пара минут, и следом пойдут и все остальные… Был соблазн сыграть в триста спартанцев, но в то же время я прекрасно понимал, что дальше так легко уже не будет. Как бы удачно мы ни выдержали первые два штурма, в третий раз, когда враг точно будет знать где мы и сколько нас, он пойдет до конца.

— Залп! — мы добавили еще немного дыма.

И тут повезло. Отступающие англичане не выдержали и решили ответить. Естественно, тоже не попали, но теперь в дыму было все поле боя, и грех было этим не воспользоваться.

— Быстро! На вторую позицию! — скомандовал я и первым выскочил из окопа.

Владимирцы пока не понимали, куда именно мы отходим, но просто повторяли за мной и матросами.

— Лежа! — рявкнул я, когда солдаты снова собрались построиться.

— Русский солдат пулям не кланяется, — ухмыльнулся бородач лет сорока, на которого с уважением поглядывали остальные солдаты.

Серьезно? Худшего момента для спора было не выбрать.

Дым как раз начал рассеиваться, англичане нас заметили и попытались наудачу зацепить хоть кого-то неприцельным огнем. Единственный плюс: мы у них так в печенках засели, что никто не отошел, и плотные ряды пехоты в красных мундирах до сих пор прикрывали нас от огня артиллерии. А те, кто действительно могли бы нас достать, вынуждены ждать… Представляю, как ругаются сейчас их офицеры.

— Русский матрос тоже не кланяется пулям! Много чести! — рядом вскочил Ильинский, а потом посмотрел на меня так презрительно и с жалостью, что сразу стало понятно. Если продолжу лежать, то все мои надежды на авторитет развеются как дым. И плевать всем будет на наши успехи, репутация труса весит гораздо больше.

— А русский офицер должен думать не только о чести, но и о жизнях тех, кто ему доверен или доверился! Солдат должен быть храбрым и умелым, а офицер должен сделать так, чтобы эти храбрость и умелость не спустили в унитаз, а направили на получение победы!

— Унитаз? — переспросил бородатый солдат.

— Место, чтобы срать, — я не собирался следить за словами. — А наша задача — не срать, а побеждать. И каждый, кто по глупости погибнет и не даст нам выполнить задачу, будет не героем, а предателем.

Ильинский побледнел от ярости, солдат, наоборот, покраснел. Увы, слушать меня никто не собирался. И с каких пор у нас в чести митинги на поле боя? Вроде не тысяча девятьсот восемнадцатый? Или дело в том, что я по званию пока никто?

— И не надо мне про честь! — продолжил я, поднимаясь на ноги. Грохот пуль стал громче, к ним еще добавился тяжелый свист ядра, отправленного каким-то ухарем, решившимся выстрелить над головами своих же. К счастью, пока все мимо. — Вот я стою рядом с вами! Рискую своей головой! И ради чего? Ради пары пуль, которые могут попасть разве что чудом? Где тут подвиг? Или, когда мы сидели в окопе под канонадой двух десятков пушек, было проще? Да хрена с два! Вот только мы не просто сидели, а выжили в настоящем аду и потом в два раза больше, чем нас, англичан набили! Так разве ради того, чтобы кровь врагу пустить, нельзя наклониться?

— Честь важнее, — бородач усмехнулся.

— Что ж, те, для кого честь важнее Родины, могут быть свободны! — я понял, что время слов закончилось, и подшагнул к распахнувшему глаза бородачу. Такого обвинения он точно не ожидал. Как не ожидал, что я с размаху врежу ему в челюсть. Опыта драк у меня немного, но в крови было столько адреналина, что одного точного удара хватило, чтобы солдат покачнулся и упал. Ну, а я дальше ковал железо. — Ты! — палец ткнул в соседа бородача. — Хватай болезного и тащи за нами! Все остальные — на пузо! Делай, как я!

Я больше не ждал: упал на живот и пополз вперед. Англичане как раз пристрелялись, и пули стали свистеть ближе, но попасть в лежачего — дело очень и очень непростое. А мы ползли по-пластунски, на локтях. За пару минут добрались до второй линии окопов, и солдаты с матросами уже привычно заняли свои места. Былой атмосферы азарта и братства больше не было, но и плевать. Главное, никто больше не спорил, и я прошелся по окопу, проверяя готовность плотно стоящих людей. Нас стало меньше, но и позиция эта была короче.

— Ружье ниже! Голову убери! Ты, наблюдатель, не на открытом месте торчи, а встань к кусту!

Трещина между мной и солдатами становилась все глубже, но тут закряхтел и очнулся тот бородач, которого я оглушил. Как раз когда я проходил рядом.

— Сколько пальцев видишь? — я присел и провел указательным у него перед глазами.

— Один.

— Вот и хорошо. Значит, сотрясения мозга нет. Минута, чтобы прийти в себя, и вставай обратно в строй, — я отвернулся, собираясь вернуться на место.

— Ваше благородие, — меня догнал неожиданно растерянный голос бородача. — Спасибо, что посмотрели, и спасибо, что врезали. Правильно это было, а то накатило… Я же десять лет ефрейтором хожу, понимаю, что мы уже сто раз должны были умереть. А благодаря вам не умерли, стоим и еще стоять будем. Так что вы, если что, просто приказывайте, мы сделаем, можно даже морды не бить.

Ефрейтор, значит? Я посмотрел на еле заметную в бороде хитрую улыбку. Учитывая, что армия сейчас рекрутская и люди уходят сюда почти на всю жизнь, именно такие вот повидавшие все ефрейторы становятся настоящими командирами солдатам. Что тем скажет молоденький офицер, которого поставили на роту неделю назад и еще через неделю двинут куда-то еще? А ефрейторы у солдат, бомбардиры у артиллерии, приказные у казаков — это еще не офицеры, но уже и не рядовые. Это те, на ком держится армия.

— Как тебя зовут, ефрейтор? — спросил я.

— Василий! Игнатьев! — представился бородач.

— Я слышал, Василий, что столы ефрейторов порой богаче, чем столы офицеров. Это правда? — и я в самом деле читал что-то такое.

Конечно, какой-нибудь князь питался одинаково что в столице, что в чистом поле, но поручики вроде меня часто жили на стандартном пайке. А паек и то, что могли достать такие вот ушлые ефрейторы — это очень и очень большая разница.

— Так точно, ваше благородие, есть такие слухи, — важно кивнул Игнатьев.

— Тогда, если все сегодня выживут, жду от вас приглашения за ефрейторский стол, — закончил я разговор. — А пока собрались! А то я, знаете ли, поесть люблю! Так что не вздумайте умирать! Запомните, убивать врагов можно, умирать — нет!

Ильинский смотрел, как молодой столичный поручик ходит среди обычных солдат и совершенно их не чурается. Нет, у них на кораблях разница между матросами и офицерами была гораздо тоньше, чем на суше. Еще Лазарев завещал, чтобы они помнили, что судьба корабля зависит от каждого. Но вот среди пехотных офицеров Дмитрий Васильевич такого почти не встречал.

А взять слова, которые приходили в голову поручика. Надо же было сказать, чтобы солдаты не умирали ради его ужина! Но тем, похоже, понравилось. Да и матросы, словно забыв про усталость, начали перешептываться. Кажется, кто-то из боцманматов[6] сказал, что надо и им к себе Щербачева за стол позвать. А ведь чем-то он на них и похож. Как говорят офицеры? Делай, как боцман. А как говорят боцманы или ефрейторы? Делай, как я. Вот и Щербачев такой же.

А потом им снова пришлось пострелять. Конечно, после англичан: те выпустили еще несколько сотен снарядов, и только потом вперед двинулись сразу два батальона. В каждом по четыре роты, а моряки с владимирцами в лучшем случае тянули только на пару. Поручик приказал выжидать, используя то, что позиция пока не была открыта. А потом первый слитный залп опрокинул не меньше пятидесяти лучших английских стрелков. Те, впрочем, все равно ринулись вперед, Ильинский почти уже было решил, что без рукопашной не обойтись, но нет.

Поручик махнул, чтобы стреляли по готовности. Каждый из матросов и солдат выжал из себя максимум, и англичане снова откатились. Щербачев же опять пошел по окопу.

— Теперь они знают, где мы, знают, что не отступили и что малыми силами нас не взять. Так что есть два варианта…

Малыми силами? Это он про четырехкратное преимущество? Ильинскому хотелось закричать.

— Первый вариант, — продолжал тем временем поручик. — Они выдвигают пушки на прямую наводку и просто срывают нашу позицию. В этом случае, как только видим движение батарей, собираем манатки и отходим. Второй же вариант — они не захотят ждать, тем более что уже почти пять, и солнце скоро сядет. Не отступать же перед нами?

Щербачев усмехнулся, и каждый в окопе невольно за ним повторил.

— Тогда, — поручик поднял указательный палец, — нас ждет атака целого полка, который будет готов понести потери, но в итоге смести нас просто количеством.

Полк, тихо прошептал Ильинский. Три тысячи человек против трех сотен, и он так спокойно об этом рассуждает.

— Но это их планы! — поручик чуть повысил голос. — Для нас массовая атака — это наилучший исход. По крайней мере один раз! Дмитрий Васильевич, помните, мы делали в углу склад? Не могли бы вы раздать ракеты?

Только сейчас Ильинский вспомнил, что действительно делали. Сложили туда всю сотню ракет Константинова, что Щербачев не стал отправлять в Севастополь. Сотня — столько ракет на флоте могли потратить за год, и это при паре эскадренных боев. А он собирался сжечь их за один раз? Ильинский почувствовал, как его сердце зашлось то ли от волнения, то ли от предвкушения, что же будет дальше. Однако это не помешало ему выполнить приказ.

Взяв на подмогу пятерку матросов, он разнес ракеты по позициям, показал, как их прятать во время канонады, чтобы не зацепило случайными разрывами, как поставить направляющие, как поджечь заряд, чтобы ни тебя, ни соседей не зацепило вырывающимися наружу потоками пламени.

И вот они ждали новой атаки. У груди ружье, в ногах стальная труба.

— Полк! Они действительно пустили против нас целый полк, и вдали видно всадников. Хотят догнать, если решим отступить, — донес наблюдатель, и Ильинский понял, что уж очень крепко они достали англичан, если те готовы рискнуть теми немногими лошадьми, что привезли в Крым на кораблях.

— Залп! — Щербачев махнул рукой, и около пятидесяти шагающих к ним англичан рухнули на землю.

— Перезаряжай! Залп!

Ильинский понял, что его потряхивает так, как не потряхивало даже в море. Впрочем, там он и не выходил на бой один корабль против десяти.

— Десять ракет через трубы! Огонь! — новый приказ.

Ильинский был одним из тех, кто вызвался идти в первой линии. Труба — изобретение, чтобы гасить пламя выстрела, специально для деревянных кораблей. Увы, их было немного, но зато с их помощью можно было обеспечить возможность выстрела для остальных. Дмитрий Васильевич высунулся почти на полкорпуса, чтобы направить ракету точно в цель.

— А ну, назад! — рванул его за хлястик проходящий мимо Щербачев, еще и лицо такое сделал, злое-злое. — Стреляем по дистанции, высоту наводки тебе покажут, все остальное — плевать. Ты и все остальные наши для меня дороже даже сотни врагов! Все понял⁈

— Есть! — Ильинский мог выругаться, мог сказать, что у него звание выше. Но он не сделал так раньше, поверив, что этот странный поручик разбирается в деле лучше, чем он, не сделает и теперь.

Забыв про гордость, Ильинский сполз ниже, выровнял трубу, ориентируясь на остальных стрелков, а потом поджег стопину. Пороховая смесь вспыхнула, языки пламени безобидно вырвались из нижней части трубы, а сама ракета рванула вперед и устремилась в сторону врага.

— Три — перелет, одна — недолет, — донеслось от наблюдателя. — Шесть точно в цель.

— Вторая волна! — тут же заревел Щербачев, первым выскакивая из окопа. И кто там говорил про не рисковать?

Ильинский вылетел следом, готовый прикрыть друга — да, именно друга! — но, к счастью, этого не потребовалось. Передние ряды противника после шести картечных зарядов смешались. Они шли вперед, но почему-то не останавливались для залпа. Почему? Ответ пришел почти сразу. Потому что под огнем артиллерии — а они, кажется, решили, что их накрыла какая-то тайная батарея — не останавливаются.

Уже скоро это замешательство закончится, но все ракетчики успели навестись. Новый залп. Ильинский со вздохом проводил взглядом не меньше трети ракет, которые опять ушли мимо. Но зато почти пятьдесят накрыли английские шеренги, выкашивая картечью и взрывами гранат сотни противников. Кровавое, невероятное зрелище. И это устроили они? Всего четыре сотни человек?

— В штыки? — до Ильинского долетел крик того ефрейтора, которому двинул Щербачев.

Пожалуй, и сам капитан-лейтенант согласился бы, что сейчас это имело смысл. Воспользовавшись замешательством, они могли обратить в бегство целый полк, а потом на его плечах ворваться на батарею и захватить вражеские пушки.

— Никаких штыков! — поручик был непреклонен. — Что мне лишняя сотня трупов, если вы все сдохнете! Беглый огонь, и уходим на север!

Еще час назад Ильинский первым бы отказался выполнять такой трусливый приказ, но сейчас… После всего, что Щербачев показал и сказал, в голове не возникло даже тени сомнения в том, что поручик знает, что делает.

Я не знал, что делать.

Сначала ведь план казался таким хорошим. Отступить, прикрыться от кавалерии первой линией окоп, дать залп ракетами, а потом добить смешавшиеся порядки и, если повезет, еще и пушки прихватить для будущей обороны. Вот только после пары часов с моими матросами и владимирцами у меня просто язык не повернулся отправить их врукопашную. Видимо, я не очень хороший командир, раз не смог разменять пару пешек на слона… К счастью, в голове неожиданно родился другой план, как можно добыть ценные припасы для подготовки к обороне. И без лишнего риска.

— На север! — повторил я приказ и перешел на легкий бег.

— Нельзя бежать, — меня одновременно догнали Ильинский и Игнатьев. Ефрейтора аж потряхивало. — Солдаты от бега паникуют, команды не слышат, а враг…

— Враг считает, что мы не сможем прикрыть спину, и бьет вдогонку, — добавил Ильинский даже ему, моряку, известную истину.

— Тогда шагом, — я прислушался к совету. — Но быстро!

Мы уверенно уходили на север вдоль берега Альмы, немного не туда, куда отступала основная армия. Но вот я о чем подумал… Если в нашей истории французы удачно перехватили обоз Меншикова, то почему бы мне в свою очередь не перехватить часть их припасов?

Я ведь многого не попрошу. Немного золота, серебра и пару бухт медного кабеля для телеграфа.

— Эх, нам бы еще саперов, чтобы старый окоп заминировать, а потом взорвать, когда враг туда зайдет, — поделился я своими мыслями о недавнем бое.

— Было бы неплохо, — согласился Ильинский. — Жалко, что все саперы были поставлены возле мостов.

Тут есть саперы?

— Может, у вас еще и гранаты есть? — осторожно спросил я.

— Есть, конечно, — кивнул капитан-лейтенант. — Входят в комплект каждой абордажной команды. Стеклянные, с горючей жидкостью.

Вышло не совсем то, что я ожидал, но все равно… Гранаты, саперы — оказывается, я даже части возможностей, что у меня были под рукой, не использовал. К счастью, в ближайшее время должно быть затишье. Почти три недели до первой бомбардировки, и только потом сражения под Балаклавой и Инкерманом.

Я точно подготовлюсь так, что у ангелов на небесах запылают пятки!

Крым, река Кача, 9 сентября 1854 года

Ночь после сражения союзная армия встретила у Альмы и только на следующий день дошла до реки Качи, остановившись примерно в пятнадцати километрах от северной окраины Севастополя. И пусть они заставили русских отступить, но пока кампания шла совсем не так, как надеялся каждый из приплывших в эти богом забытые земли. Впрочем, незначительные неудачи не помешали генералам устроить смотр войск, превратив его в небольшой парад.

Фицрой Джеймс Генри Сомерсет, первый барон Раглан, был уже стар. В любой другой ситуации он бы отказался от сомнительной чести стоять перед строем, но после понесенных потерь солдат нужно было вдохновить, и теперь ему приходилось коченеть на холоде вместе с молодцеватым Сент-Арно. Одно утешало: француз, привыкший к Алжиру, тоже мерз.

— Дорогой мой друг Мишель, а что ты думаешь о сопротивлении русских? — Раглан решил обсудить ситуацию с союзником. Обычные совещания часто заканчивались выяснением, кто из них главнее, а сейчас… Это был просто разговор.

— Я общался с Пьером и Франсуа. Они сказали, что русские довольно медлительны в реакции на наши действия. Еще не осознали, что современная война определяется дальностью выстрела и скоростью маневра, — настроение у Сент-Арно было приподнятое. В отличие от англичан французы понесли меньшие потери и гораздо лучше себя показали.

Раглан был с ним в чем-то согласен. Боске и Канробер действительно хорошо воспользовались тем, что генерал Кирьяков поставил свои войска слишком далеко от берега, потом заняли господствующие высоты, подтянули артиллерию, подкрепления. Всегда были на шаг впереди не только за счет превосходства в оружии, но и за счет скорости маневра. После такого удивительно было не то, что русских разбили, а то, что те смогли отступить, сохранив строй.

С другой стороны, недооценивать воинский дух и мастерство этих варваров тоже не стоило. Они ведь не умеют ничего кроме как сражаться. Лорд вспомнил, как с утра ему доложили о потерях: четыре тысячи со стороны русских и почти пять тысяч у союзников. Неприемлемое соотношение, даже с учетом того, что именно они шли в атаку. А ведь только неделя прошла. И что будет через месяц?

— Я тоже так думал… — лорд Раглан не удержался и поделился своими сомнениями. — Русские действительно оказались не готовы к новым дистанциям и скоростям войны, вот только один их отряд, прикрывавший отступление, показал, что, возможно, мы все ошибаемся.

Оба генерала на мгновение замолчали.

— Тот журналист. Уильям Говард Рассел, — Сент-Арно вспомнил имя бородатого толстяка в кепке, который напоминал ему пронырливую крысу, снующую из стороны в сторону каждый день. — Я слышал, он уже с утра уехал в Евпаторию, спешит отбить послание в Лондон. Знаешь, иногда мне кажется, что телеграф — это зло, ниспосланное на наши головы господом богом.

— Увы, с Расселом ничего не поделать. Его прикрывает Пальмерстон, мечтающий сковырнуть кабинет Абердина. Так что придется терпеть чертова ирландца и просто побыстрее закончить эту заварушку. Кстати, что там Меншиков? Уже забился в самую глубь севастопольских укреплений?

— Разведка донесла, что они отступили не к городу, а на север, — француз поморщился, думая о том, что его коллеге больше интересна политика на родном острове, чем война. И ладно бы он признал это, уступив ему общее командование, так нет, до последнего упирается и только лично отдает команды английским полкам.

— Информацию передал тот ваш особый агент? Он никогда не ошибается. Значит, русские встали у Бахчисарая, — задумался Раглан.

Еще недавно все было так просто: пусть ценой крови, но им надо было лишь додавить армию русских, взяв их в клещи с суши и моря. Сейчас же те разбили свои силы, и уже союзникам нужно думать о том, что их могут атаковать с двух сторон. Пойдут на Севастополь — Меншиков ударит в спину. Пойдут за ним вглубь полуострова — и тут же лишатся поддержки флота. О, этого старого царского проныру устроил бы любой вариант.

— Я думаю, — нарушил повисшую паузу Сент-Арно, — что мы могли бы разбить армию на две части. Одна будет прикрывать тыл, другая возьмет город. Пока Горчаков связан Австро-Венгрией, он не сможет послать сюда больше пары полков, да и те вряд ли. Численное преимущество на нашей стороне.

— Или можно совершить маневр вроде тех, что вы так любите, — Раглан помахал рукой проходящему мимо полку лорда Кардигана. Наглый богатый выскочка. — Пока мы стоим к северу от Севастополя, то находимся под ударом с двух направлений. Но это работает только потому, что рядом у русских есть база в Бахчисарае, а наши коммуникации до Евпатории непозволительно растянуты. Чтобы изменить ситуацию, всего-то и надо, что обойти город и встать с его южной окраины.

— Флот возьмет Балаклаву, — задумался Сент-Арно. — Южная сторона удобнее для обороны, зато мы сможем доставлять снаряды почти до пушек прямо по морю. И в тыл нам зайти у русских не получится. Дальше по побережью у них нет крупных городов до самой Керчи. Меншикову не останется ничего другого, кроме как вернуться в город и принять бой.

— Где опять наша артиллерия и штуцеры докажут свое превосходство, — кивнул Раглан.

Ему неожиданно пришла в голову мысль, что если под Абердина копают за затягивание кампании, то, закончив ее как можно раньше, он сможет попросить у премьера все, что захочет. Так что пусть Меншиков крутит свои маневры, агент французов все равно выдаст им всю информацию на блюде, а они просто сделают то, что должны. Сил им точно хватит. Главное, чтобы опять, как под Варной, не вспыхнула новая эпидемия холеры.

Надо будет приказать увеличить норму рома на человека и разделить лагеря с французами. Те хоть и хорошо показали себя в бою, но вот о быте солдата совсем не думают. Впрочем, если эта война ослабит еще и Францию, Англии это тоже на руку.

Мы все-таки захватили английский обоз! Кажется, какие шансы у четырех сотен человек наткнуться на чужие телеги в степях Крыма? А очень большие! Дорога-то между Евпаторией и Севастополем одна. Раз. Для конных дозоров у союзников просто недостаточно лошадей, так что риск столкнуться с превосходящими силами был минимален. Два. Единственное, чего я опасался: что враг быстро перейдет на южную сторону Севастополя, и снабжением по суше так никто и не успеет заняться.

Повезло. Вечером восьмого мы ушли на север, переночевали километрах в пятнадцати от побережья, а утром вслед за рассветом вернулись на дорогу и в первый же час перехватили десять телег припасов без всякого прикрытия. Как же беспечны порой люди в этом времени. Поспешили пополнить запасы после сражения и даже не подумали, что тут может оказаться кто-то чужой.

Ильинский больше всего обрадовался снарядам, хотя что нам те две телеги с мелкими чугунными ядрами? Меня вот сильнее воодушевили мотки медной проволоки в странной, как будто промасленной, тканевой оболочке[7], а еще консервы. Я сначала не поверил, когда увидел ящики с банками, прикрытые от солнца тканью с угольным шрифтом: Генри Бессимер. Кажется, именно он и довел до ума технологию создания консервов? Как бы там ни было, четыре телеги в осажденном городе мне точно пригодятся. Жалко, с золотом и серебром не повезло, но от еды и меди сейчас даже больше пользы.

— Ваше благородие, — я так увлекся разглядыванием добычи, что не сразу заметил, как владимирцы перехватили повозку, идущую не от Евпатории к Альме, а наоборот. — У нас тут пленный и, кажется, кто-то важный.

— Может быть, генерал? — глаза следующего за мной по пятам ефрейтора Игнатьева заблестели. Понимаю: пленный генерал — это если не орден, то медаль так уж точно.

— Вряд ли, — отозвался командовавший задержанием матрос. — Какой-то скрюченный, плюгавенький. Даже защищаться не попробовал, только кричал что-то по-своему да прижимал к груди сумку с бумагами.

У меня в голове тут же пронеслись тысячи вариантов, кто именно нам мог попасться. Но к чему гадать? Приказав Ильинскому уводить нашу добычу на север, я быстро двинулся в сторону захваченной повозки.

— Поручик Щербачев, Григорий Дмитриевич, — представился я, приметив толстого мужика в кепке, сидящего на одном из своих чемоданов.

Действительно, выглядел он не особенно представительно. Потрепанная одежда, за которой, был видно, не особо следили, неухоженная рыжая борода, но вот глаза… Цепкие, умные, жесткие.

— Уильям Говард Рассел, корреспондент газеты «Таймс», — представился мужчина с заметным акцентом, и я неожиданно вспомнил, что действительно читал о нем.

Один из первых военных корреспондентов. Писал репортажи о ходе Крымской войны, отправлял их в Лондон, и те выходили чуть ли не день в день, что, конечно, немало влияло на вовлечение английского общества в этот конфликт. У нас с этим было похуже. Прямую телеграфную линию в Севастополь так и не проведут, а до Одессы протянут только в следующем году. В общем, прямых репортажей с нашей стороны не было, и порой не только Лондон, а даже Санкт-Петербург узнавал новости не от своих генералов, а из английских газет.

Те же «Севастопольские рассказы» Льва Толстого, который сейчас готовит свои пушки где-то на юге города, выйдут тоже только в пятьдесят пятом. Критическое отставание. И пусть Рассел тысячу раз пытался быть объективным, описывая не только успехи, но и неудачи союзников, он был британцем. Да, родился в Ирландии, но потом учился в Кембридже, перевод в Лондон стал для него пиком карьеры, и видит он себя, прежде всего, гражданином Британской империи.

— Читал ваши репортажи о войне за Шлезвиг-Гольштейн в пятидесятом, — продолжил я разговор, переходя на английский.

— Читали? Не знал, что в России кто-то обращает внимание на имена в британских газетах, — глаза Рассела удивленно блеснули.

— В мире не так много военных корреспондентов, чтобы не запомнить ваше имя, — я пожал плечами.

— Военных корреспондентов? Какие хорошие слова. Гораздо лучше, чем крыса с пером, как называют меня французы, — Рассел явно решил воспользоваться нашими хорошими отношениями и добавил огонька, уколов союзников. Что ж, а почему бы и нет?

— Вы, наверно, думаете, что мы будем с вами делать? — спросил я.

— Возьмете в плен? Скажу сразу, что рассчитываю на ваше заступничество, поручик Стчерпатчоф, — Рассел сделал все возможное, чтобы не исковеркать мою фамилию, но у него не очень получилось.

— Я вас отпущу, — у меня не было времени долго болтать. — Мы уедем, вы продолжите свою поездку в Евпаторию. Правильно же понимаю, что вы хотите передать по телеграфу статью о недавней битве?

— Все верно.

— Тогда у меня предложение. Что вы думаете о том, чтобы добавить к ней еще и взгляд с другой стороны? Интервью с русским офицером, который мог оценить как храбрость, так и ошибки союзников. Что скажете?

— Это будет сенсация!

— Тогда ручку[8] и бумагу, — я подвел черту. — Запишу вам основные тезисы, чтобы ничего не потерялось. А как развернуть их в полноценные предложения вы уж думайте сами. Ну и буду ждать новый выпуск «Таймс», чтобы прочитать, что вышло из нашего сотрудничества.

— Уверен, это будет невероятно, — Рассел замер, глядя, как я немного коряво набрасываю свое мнение о недавнем бое.

— А я уверен, что вы не станете искажать мои слова в угоду пожеланиям случайных людей, — я на мгновение замер, бросив взгляд на британского журналиста. — Если то, что вы напишете, окажется похоже на правду, мы сможем встретиться еще не раз. Уверен, осада будет идти еще долго, а новые материалы с обеих сторон фронта, которых больше не будет ни у кого в мире, могут дать очень много.

— Согласен, — выпалил Рассел. — А вы правда думаете, что Севастополь сможет выдержать больше одного штурма? Все-таки у нас преимущество и на суше, и на море.

— Я напишу и про перспективы войны, — я на мгновение задумался, что можно выдать с учетом моих целей. Поразить, заинтересовать, показать все ужасы затянувшегося конфликта и выправить образ русских, которых до этого так тщательно втаптывали в грязь. При этом, естественно, не дать подсказок, как можно ухудшить наше положение.

— А как мы встретимся? — Расселу пришел в голову новый вопрос. — Я мог бы повесить на своей палатке специальный знак, и ваш тайный посланник…

— Просто подъедете к нашим позициям с белым флагом и позовете меня на интервью. Мы же не варвары какие-то, чтобы играть в шпионские игры, — я только усмехнулся в ответ на предложение англичанина.

Еще пять минут ушло на то, чтобы набросать побольше интересных тезисов — теперь я на самом деле ждал следующего «Таймс», чтобы узнать, что же получится из этой авантюры. А потом Ильинский крикнул мне, что пора убираться. Да, пройдет не меньше пары часов, пока о потере обоза узнают. Еще столько же, чтобы добраться до этого места и отправить погоню… Достаточно времени, чтобы уйти, но все же лучше поспешить. Все-таки теперь мы станем гораздо медленнее, да и просто не хотелось рисковать.

Не после всего того, что мы уже сделали.

Попрощавшись с журналистом, я поспешил в авангард нашей колонны. Пора было возвращаться к стоянке армии. Желательно успеть до того, как она уйдет в сторону Севастополя. А то в готовящемся к осаде городе ожидание и реализация моих планов могут сильно затянуться, а вот сейчас… Наши успехи могут достаточно заинтересовать Меншикова, чтобы тот принял меня без лишних проволочек. ***

Александр Сергеевич Меншиков читал донесение генерал-лейтенанта Моллера, которого оставил командовать пехотными частями в Севастополе на время своего отсутствия. Пока все шло по плану. Тотлебен уверенно командовал постройкой укреплений, утвержденные цены на хлеб, мясо и сено выдерживались, матросы Черноморского флота, несмотря на непозволительную вольницу в их рядах, принимали участие в работах и не отлынивали.

Меншиков все равно поморщился, представляя очередной непростой разговор с Корниловым, который его ждет после возвращения в город. Тот ведь будет идти в отказ до последнего, но генерал-адъютант не видел другого выхода, кроме как отдать приказ о затоплении части флота на траверзе Севастопольской бухты. Парусники не смогут противостоять паровым кораблям линии, а значит, пусть в последний раз принесут пользу и спасут родной город.

Вот только разве Корнилов согласится это принять? Меншиков встал из-за стола и стал ходить из стороны в сторону, проигрывая варианты неминуемого спора. А еще этот сводный отряд матросов, который ему навязали. Специально ведь держал их во второй линии, чтобы ничего не смыслящие в пехотном сражении моряки не погибли все в один день. И они все равно поголовно куда-то пропали. Полезли прикрывать отступление Владимирского полка, а потом, скорее всего, заблудились, но могли ведь и полностью полечь.

— Ваше высокопревосходительство, — в палатку Меншикова заскочил один из адъютантов. — Матросы Ильинского вернулись. А вместе с ними и до двух рот выживших владимирцев!

Хорошо, значит, потери чуть меньше, чем он думал! Меншиков вытер разом вспотевший лоб. А еще наконец-то стало понятно, что же случилось. Матросы смешались с отступающим полком, и те помогли им не потеряться и выжить.

— Какие потери? И кто командовал владимирцами после того, как Квицинский был ранен? — Меншиков наморщил лоб, вспоминая, говорил ли что-то поручик Стасов, тот, что вытащил на себе генерала и других раненых, во время их встречи. Вроде бы нет, только благодарил за представление к награде и потел.

— У владимирцев выбили всех офицеров, общее командование взял на себя поручик Щербачев, — адъютант выпалил ответ и замер, понимая, как странно это выглядело.

Старослужащие послушали голожопого поручика? Ладно владимирцы, растерянные после отступления полка. А что матросы? У них-то все в порядке было. Как они-то признали чужака командиром? И куда смотрел этот Ильинский? Между прочим, капитан-лейтенант!

— Ко мне их! Этого Щербачева, Ильинского и кто там остался из старших чинов у владимирцев! — Меншиков выплюнул приказ и вернулся в свое кресло.

Не любил он кричать на подчиненных, но иногда людям нужно было напоминать, что такое армия и что такое дисциплина. Меншиков покрутил шеей до хруста, немного успокоился, и именно в это время к нему в шатер зашла странная троица. Капитан-лейтенанта Ильинского он знал уже давно, хороший командир, хотя еще и молодой. Заросший ефрейтор владимирского полка выглядел растерянно — что ж, если старше него у тех никого не нашлось, то не стоило никого и звать. Начудил адъютант, но пусть остается и нижний чин, раз пришел.

Наконец, взгляд генерал-адъютанта остановился на последнем субъекте. Поручик Щербачев, гость из столицы от Константинова. На вид простой парень. С другой стороны, в прошлый их разговор он довольно неплохо показал свои умственные способности. Точно выше своего чина… Неожиданно Меншиков задумался, а могло ли все это быть игрой великого князя Константина? Через своего незаконнорожденного сына подсунуть ему этого кота в мешке, а потом воспользоваться первой же ошибкой и заменить на своего человека?

— Что ж, — Меншиков отбросил мысли, которым точно не следовало предаваться при подчиненных, и пристально уставился на поручика. — Мне уже доложили, что вы в нарушение субординации и чинов взяли на себя командование отрядом императорской армии, на что не имели никакого права. Начнем с самого главного: какие потери вы понесли? Сколько солдат, в которых империя вкладывала свои ресурсы, погибли из-за вашего самоуправства?

Поручик явно удивился. А чего он ждал, ордена? Так ордена дают за выполнение приказов, а не за самодеятельность.

— Никто не погиб, ваше высокопревосходительство, — Щербачев пришел в себя и вытянулся во фрунт.

— Никто? Мне докладывали, что вы встали перед наступающими полками англичан после падения правого аполемента. То, что смогли их задержать и сохранить часть владимирцев — хвалю! Но вот о том, что не потеряли никого — не сметь врать мне в лицо!

— Никто не погиб, — упрямо повторил поручик, продолжая тянуться.

— А если проверю? — Меншиков поднялся из-за стола. Разговор пошел совсем не так, как он рассчитывал. — Или вы скажете, что даже никого не ранили?

— Были раненые, их заранее отправили сюда с мичманом Лесовским, — у Щербачева на все был ответ.

А Меншиков вспомнил, что ему несколько раз докладывали о попытках молодого мичмана договориться о приеме, но он ему каждый раз отказывал. Не до того было… А, возможно, стоило бы выслушать.

Александр Сергеевич немного успокоился, откинулся в кресле и продолжил уже нормальным тоном.

— Ладно, рассказывайте, что вы там натворили, а я подумаю, что делать дальше.

— Есть рассказывать! — широко улыбнулся поручик, а потом вывалил на Меншикова такое, от чего у него чуть глаза на лоб не полезли.

Севастополь, 10 сентября 1854 года

Сижу в кресле перед окном и думаю, что то хоть и прозрачное, но не такое, как в будущем. Поверхность немного волнистая, видимо, технология гладкого стекла еще не отработана, и мир из-за этого кажется неправильным, искривленным.

— Ваше благородие, вы уверены, что брить наголо? — спросил мой денщик.

Да, у меня теперь есть свой личный слуга по имени Ефим, которого я могу посылать по всяким мелким поручениям.

— Наголо, — я чуть задрал подбородок, чтобы довольному своим новым положением солдату было проще избавить меня от проклюнувшейся бородки и усов.

Я бы, наверно, и волосы сбрил, помня об опасности вшей, но уж слишком это будет революционно. Невольно всплыло воспоминание местного Щербачева. Он любил ходить в столичный театр, и однажды рядом сидел офицер из их полка с длинными волосами. Какому-то генералу, тоже заглянувшему на представление, очень не понравилась неуставная прическа, он нажаловался командиру полка, и этого оказалось достаточно, чтобы виновника нашли и на два года отправили служить в часть под Новгородом. Ну, как нашли… Вспомнили, что наш Щербачев театрал, и не стали долго разбираться и обращать внимание на такие мелочи, как его короткая стрижка.

В общем, бриться налысо точно будет лишним! Особенно учитывая, что вечером меня ждет то ли прием, то ли какое-то совещание. В любом случае это будет вхождение в местное общество, что в идеале должно закончиться не скандалом, а полезными связями!

Денщик ловко наносил пену помазком и потом срезал ее вместе с волосами, а я сидел, щурился на солнце и размышлял о том, как закончился разговор с Меншиковым. А то я во время всех наших приключений на Альме такого наворотил… В главные преступления оказалось записано то, что я командовал Ильинским. Капитан-лейтенант — это восьмой чин, а поручик — двенадцатый. Я раньше думал, что десятый из-за приписки к инженерному управлению, но не учел, что Николай Первый больше любил пехоту. Вот и уравнял их чины с другими.

Так вот капитан-лейтенант на флоте — это как майор на суше. Кстати, уважение Ильинскому, что успел в моем же возрасте добиться такого карьерного успеха, причем не за красивые глаза. И я, прыгнув сразу через три[9] чина, им командовал. Меншиков, когда узнал, что мы никого не потеряли, немного успокоился, но потом все равно минут пять ходил из стороны в сторону и рассказывал, как мой поступок попирает устои империи.

Я согласно кивал, а потом Ильинский рассказал, сколько врагов мы положили благодаря моим идеям. Меншиков задумался. Мне кажется, не поверил: все же поле боя осталось не за нами, и проверить наши слова было непросто. Вот только мы — тут, атаки англичан видело пол-армии. Меня попросили рассказать суть задумки, и я не стал ничего скрывать. Выдал и про дальность выстрела, и как мы ее обошли за счет окопов, и как вплотную разрядили сотню ракет в целый полк англичан.

— Сколько вы потратили? — Меншиков снова покраснел от гнева.

— Разменяли, ваше высокопревосходительство.

— Разменяли?

— Так точно, одна ракета примерно на пять англичан.

— А то и больше, — добавил Ильинский.

Меншиков снова задумался, успокоился, и надо мне было рассказать ему про план с Расселом. Сначала он обрадовался полезному пленному, но, когда я признался, что дал тому интервью и отпустил, пришлось наблюдать третью вспышку гнева. Кажется, кто-то совсем себя не бережет. Так ведь и сгореть на работе можно.

— Вы понимаете, что не имеете права решать судьбу пленных? Вы бы за них еще выкуп брали как в темные века! — Александр Сергеевич пытался успокоиться, но на этот раз это давалось ему немного сложнее.

— А я и взял, ваше высокопревосходительство, — я тоже разнервничался и перестал следить за словами. — Заставил пообещать, что он еще напишет статьи с нашим мнением о войне.

— Это возмутительно, офицеры не имеют права делать подобные заявления: ни стихи корябать, ни писульки в газеты отправлять. Пока вы на службе — вы рука императора, проявление его воли, и ваши слова могут именно так и интерпретировать… — Меншиков оборвал себя на полуслове. — С другой стороны, цивилизованный диалог никогда не будет лишним. Если отметим благородство врага — это может дать нам пару очков на международной арене.

Кажется, меня пронесло в миллиметрах от огромных проблем, о которых я даже не подозревал. Я выдохнул и продолжил спор.

— Ваше высокопревосходительство, нельзя их только хвалить! — я аж замахал руками. — Поверьте, они с этим и сами прекрасно справятся. Тем более, Рассел — он формально свободен, но ходит под оппозицией, ему невыгодны только комплиментарные статьи. А вот если дадим информацию, которая была бы интересна союзникам Пальмерстона, они от нас уже никуда не денутся. А мы под это дело сможем продвинуть и то, что нужно нам самим. Ведь уже скоро союзники выйдут к городу, начнут обстрел… Я видел их пушки в бою: они могут стрелять далеко, но точность после километра уже совершенно никакая, что уж говорить про те, что стреляют на две или четыре версты.

Под конец я ловко перешел на местные меры расстояния.

— И чем тебя не устраивает то, что враги мажут? — Меншиков окончательно успокоился. — Про то, откуда тебе известны расклады в лондонском клубке змей, я даже спрашивать не буду. Опять много думал заранее?

— Так точно, много думал, — закивал я. — А разброс вражеских выстрелов приведет к тому, что они будут беспорядочно сыпать ядра не на наши позиции, а на город.

— Дорогое удовольствие.

— Стоимость доставки одного ядра из Лондона или Парижа до Крыма на корабле — конечно, не бесплатная, но в итоге выйдет в сущие копейки, — отмахнулся я под выпученным взглядом Ильинского. Кажется, разговаривать так с Меншиковым не стоило, но тот сам меня не останавливал, и я продолжал. — А вот то, что в городе ядра смогут прилететь в любой дом, что будут гибнуть гражданские — нам совсем не надо. И мы сможем решить эту проблему, сделав фотографии и добавив пару случайных комментариев на эту тему. Не в лоб, чтобы не насторожить цензуру, а между делом. И тогда эти убийства перестанут быть «заслуженной карой для варваров с востока» и станут тем, чем они и были всегда. Просто убийствами и преступлениями. Помните же, что они писали о Синопе, когда после обстрела Нахимова вместе с батареями сгорела и часть города? Теперь мы сможем обернуть всю поднятую тогда истерию против них самих!

— Что ж, — Меншиков какое-то время думал, а потом принял решение. — Если твоя идея сработает, получишь орден по дипломатическому ведомству.

Я вспомнил, что Меншиков был не только морским министром, но и послом тоже пару раз выступал. Неудивительно, что он понял, что именно я имею в виду, говоря о возможности воздействовать на вражеское общество.

— Мы там еще обоз захватили и хотели попросить вас поставить нас в оборону вместе с владимирцами. Теми, что с нами ходили. Мы уже притерлись, и вместе будет гораздо сподручнее бить врага, — зачастил я.

— Если адмирал Корнилов будет не против, можете включить их в сводный отряд, — казалось, что Меншиков нас уже не слушает. Слова про обоз так точно пропустил мимо ушей. — Только помните про свои чины. И вам потребуется новый офицер для новых солдат… Справишься, штабс-капитан Щербачев?

Кажется, меня только что повысили. Не орден, но, на мой взгляд, так даже лучше.

— Есть справиться, ваше высокопревосходительство! — выпучил я глаза, и, кажется, Меншиков остался доволен.

После этого мы с Ильинским и бледным Игнатьевым выбрались из шатра. Ефрейтор сразу же поздравил меня с назначением, а капитан-лейтенант задумался о том, что делать с обозом. Я же ответил на поздравления, а обоз предложил считать своим. Мы же о нем доложили — все честно, а раз дополнительных инструкций не поступило, то значит всех все устраивает.

Потом была встреча с ранеными, которые слушали рассказы о продолжении наших приключений. Получили предписание, какую именно часть укреплений мы будем прикрывать, и, наконец, когда пришли первые новости о маневре союзников, сами выдвинулись в сторону Севастополя. Кажется, столько всего случилось, а на самом деле прошло меньше суток.

И вот я, приведя себя в порядок, собираюсь на наши позиции. Надо будет определиться с Ильинским и остальными, как именно мы будем их держать, и что еще можно сделать, чтобы нам было проще, а враг вздрагивал от одного нашего упоминания.

— Готово! — денщик закончил с бритьем и стрижкой, а потом неожиданно вытащил маленькое зеркальце и показал мне девственно гладкую кожу вокруг рта. И ни одной царапины. Действительно, кудесник. И еще хозяйственный, вон какими полезными мелочами успел обзавестись.

— Спасибо, Ефим, — поблагодарил я солдата, вскочил на ноги и через пару минут уже бежал по улицам города в сторону нашей позиции.

Севастополь 1854 года совсем не походил на то, каким я его помнил в будущем, но и не был большой деревней, как можно было подумать. Еще бы, сейчас тут живет всего сорок пять тысяч человек. Немного, но нельзя забывать, что Севастополь — это не обычный город, это город флота. Он и строился не сам по себе, а для моря. Отсюда и продуманная архитектура. Широкие улицы, чистые дома в два-три этажа с белеными стенами и выделяющейся на их фоне глиняной черепицей.

Даже издалека я приметил несколько золотых куполов, но храмы в Севастополе были не только православные. Память подкинула, что тут есть мечеть и синагога, а для католиков военное ведомство снимает отдельное помещение для проведения богослужений. Военное ведомство! Снимает помещение! Для католиков! Это казалось невероятным, но это было.

— Щербачев! Григорий Дмитриевич! — меня нагнал знакомый голос. Это Ильинский, который квартировался недалеко от меня, тоже спешил к смотру нашего отряда.

— Доброго дня, господин капитан-лейтенант, — я широко улыбнулся.

— Ну, хватит! — моряк решительно махнул рукой. — Я еще вчера сказал, что сам уступил тебе командование и никакой обиды в том не вижу. Так что называй меня только по имени и помни, что мы друзья.

— Хорошо, Дмитрий Васильевич, — я улыбнулся еще шире.

— Кстати, слышал последние новости? — Ильинский пожал мне руку и тут же принялся делиться подробностями беседы с парой старых знакомых. — Павловский закончил работы по укреплению на севере, и теперь официально назначены новые командующие. На Корнилова возлагается оборона в целом и управление северной частью, а Нахимов станет главным по морским командам юга. Так что мы, получается, теперь под крылом Павла Степановича.

— Новости хорошие, — согласился я. — Только мы все-таки сами по себе. Ты теперь командир, прежде всего, не морского отряда, а сводного. Мы показали себя при Альме, и теперь Меншиков хочет проверить, случайность это или нет.

— Сами по себе? — Ильинский сглотнул. Кажется, ему совсем не хотелось противопоставлять себя старым товарищам, но в то же время возможность показать себя манила. — А мы справимся?

— Конечно, справимся, — кивнул я. — Главное, сначала думать, а потом действовать. Ты же сам видел на Альме: враг совершает ошибки, и наша задача уметь их увидеть и воспользоваться. Впрочем, это не самое главное.

— А что главное?

— Сохранить людей, пока этой самой ошибки не случится, — важно поднял я палец. — И именно этим мы сейчас и займемся. Изучим наши позиции и продумаем, что можно сделать, чтобы сберечь людей. Вместе.

— Вместе, — кивнул Ильинский.

Мы как раз дошли до окраины города и смогли увидеть оборонительную линию Севастополя, которая была отодвинута от жилых кварталов примерно на километр. В целом выглядело внушительно. Я оценил, как Тотлебен, который и занимался подготовкой города к осаде, просто изрыл все вокруг. Причем не просто изрыл, а создал узлы обороны. Несколько крупных батарей на ключевых позициях, укрепленных земляными валами. Вокруг них траншеи, чтобы обеспечить смену людей или подход подкреплений в случае наступления врага.

— Неплохо, — поделился я вслух. — Хорошо, что артиллерия не разбита, как раньше, по пехотным ротам, а сведена в бригады. Так у нас плотность огня получается в разы выше, и командуют огнем те, кто в этом на самом деле разбирается.

— А мне немного неспокойно, — признался Ильинский. — На корабле привык, что всегда рядом есть пушки, чтобы поддержать.

— Ну, скорее всего, на этой батарее встанут как раз списанные с кораблей морские офицеры, так что надо будет с ними пообщаться, наладить контакты, — тут я задумался. — А пушки… Зачем они нам, если в случае необходимости мы сможем поддержать себя ракетами?

— Кстати, мне кажется, ты как-то странно их используешь, — шепотом поделился Ильинский, потому что мы уже почти дошли до позиции, где строились наши матросы и бывшие владимирцы.

— Есть две стратегии, — так же тихо ответил я. — Одна — использовать ракеты как замену пушек для стрельбы с укрепленных позиций и издалека. Вторая — использовать как ручное средство поддержки пехоты. Считай, ты носишь с собой заряженную картечью карронаду, которую в нужный момент можешь разрядить врагам прямо по носу.

Мой спутник даже не нашелся, что ответить на нарисованную мной картину. Ну, а я не стал добавлять, что до идеи ручных гранатометов или их аналогов в этом времени пока еще просто не дошли. А вот мы как раз остановились перед вытянувшимися матросами и солдатами.

— Можно, я первый? — тихо спросил я у Ильинского.

Тот кивнул, и я продолжил уже громко.

— Солдаты! — именно так в свое время обращался к нижним чинам Суворов, и я, не помня, как правильно, решил повторить. — Только сегодня, когда мы вернулись на свои позиции, мы можем считать битву на Альме завершенной. И вот теперь я могу поблагодарить каждого из вас за храбрость. За то, что стояли под огнем, за то, что смогли сохранить свои жизни, за то, что не дрогнули! Старших отделений я попрошу в течение дня подготовить для меня списки на награждение, а что-то мы с капитан-лейтенантом Ильинским подадим и от себя. Также генерал-адъютант Меншиков в благодарность за наши успехи разрешил нам оставить себе взятый у англичан обоз. Поэтому, начиная с сегодняшнего дня, вы будете получать усиление пайка.

Если до этого меня слушали молча, то теперь раздалось еле слышное довольное ворчание. Наверно, представили, как будут рубать консервы, которые мы уже разок пустили в дело, и многие их распробовали. Вот только шиш! Консервы, как ценная заграничная добыча, пойдут на обмены, а на усиления пайка пойдут овощи, а то как бы без витаминов у нас через месяц пол-отряда не слегло.

— Отдельно хочу обратиться к солдатам бывшего Владимирского полка, — продолжил я, и в воздухе повисло тяжелое молчание. Все-таки свой полк, свое знамя в это время для большинства было не пустым звуком. — Ваш полк после понесенных потерь сейчас находится на переформировании, и вы временно прикреплены к сводному отряду. Повторю, временно. Как только Владимирский полк будет готов снова поднять свое знамя в бою, я лично подойду к вам и предложу всем желающим вернуться домой. Это будет! Но потом! А пока мы снова сразимся плечом к плечу, и будьте готовы, что вам еще не один день придется поработать лопатами. Помните, тяжело в учении, легко в бою? Так же и с окопами. Тяжело копать, но зато никто не умрет просто потому, что я дал вам лениться и отдыхать.

Я выждал немного, давая солдатам осознать мои слова, а потом уступил место Ильинскому. Тот больше говорил про долг перед верой, царем и отечеством. На мой взгляд слишком образно, но людям понравилось. В итоге настрой получился вполне боевой, и мы приказали для начала просто углубить и доработать по примеру Альмы наши позиции. Сами же отошли обсудить, что еще тут можно сделать.

— А точно стоит что-то менять? — осторожно спросил присоединившийся к нам мичман Лесовский. Вернее, уже лейтенант. После Альмы за спасение раненых он получил повышение, и Ильинский с радостью скинул на него всю текучку. — Все-таки Тотлебен служил у самого Паскевича. Говорят, именно благодаря ему мы смогли прорвать часть укреплений Силистрии, и если бы не предательство Австро-Венгрии…

— Майор Тотлебен — гений, — легко согласился я. — Но он думает об обороне в целом, рисует ее крупными мазками. А проработать детали — это уже наша задача.

Добавлять про то, что некоторые идеи не приходят пока в головы даже гениям, я не стал. Это, если повезет, я смогу обсудить уже с самим Эдуардом Ивановичем сегодня вечером.

— И что тут можно улучшить? — с энтузиазмом спросил Ильинский. Он уже ждал моих идей.

— Для начала сама позиция, — ответил я. — И англичане, и французы будут строить свои укрепления исключительно по науке. А она приписывает им копать траншеи напротив наших укреплений. Параллель за параллелью, все ближе и ближе, пока не выйдут на прописанный в уставе рубеж для подавления нас огнем. У одних это пятьсот ярдов, у других — семьсот. Понимаете?

— Мы примерно можем рассчитать, где они будут копать, где остановятся, где сосредоточат основные силы? — спросил Ильинский.

— Если бы у нас были пушки, то можно было бы их пристрелять, — добавил Лесовский.

— Но пушек у нас нет, так что не фантазируем, — я покачал пальцем. — Зато у нас есть другое оружие!

И я указал на местность перед нами. Где-то чуть холмистая, где-то, наоборот, вся в низинах, она пока зеленела еще не поблекшей в начале сентября травой. Я на мгновение отвлекся, но даже так мои моряки не смогли ничего придумать. Вот что значит инерция мышления, но ничего, я еще научу их соображать по-новому. И пусть сейчас мы проговорим на час дольше, зато потом уже они, наверняка, сумеют удивить и меня, и врагов.

— Смотрите, если мы знаем, на каком расстоянии от нас враг будет копать укрепления, — начал я, — то двигая свои позиции, мы сможем им управлять. Что будет, скажем, если добавим еще одну линию окопов на склоне холма перед нами?

— На склоне обычно не окапываются, — заметил бывший мичман.

— И все же, — упрямо повторил я.

— Тогда враг продолжит свою траншею чуть дальше, — задумался Ильинский. — Не на возвышенности, а в той низине.

— А скоро начнутся шторма, дожди… Представляете, что будет твориться там с его солдатами? И насколько им сложнее будет сосредоточиться на том, чтобы нас убить? Кажется, мелочь — мол, неужели нельзя потерпеть. Но именно такие мелочи, которые день за днем подтачивают вражескую решимость и здоровье, и могут спасти нам жизни и принести победу.

— Это вас в ракетных войсках такому учат? — Ильинский долго молчал, раздумывая о моих словах. — Знаешь что, штабс-капитан! Как закончим войну, прямо сразу напишу рапорт и переведусь к вам!

— А как же море? — растерялся Лесовский.

— Выучусь, отслужу, что положено, а потом вернусь. Море меня дождется!

Ну, а я не выдержал и просто рассмеялся. С другой стороны, а что тут смешного? Если научить Ильинского всяким хитростям из будущего, он и на море такого наворотит!

Стою, очень хочется почесать затылок. Мы уже два часа обсуждаем всякие схемы, в процессе я вытащил из одной ракеты деревянную направляющую, чтобы рисовать для наглядности на земле. И вот умудрился ее сломать.

— Наверно, пора заканчивать, — я все-таки почесался. — Начинаем делать то, что задумали, а завтра смотрим, как все пойдет, и, если что, вносим коррективы.

— Может, все-таки оставим матросов отдельно, солдат отдельно? — еще раз переспросил Ильинский.

— Если бы нас ждал один бой, то я бы согласился, но нам тут несколько месяцев стоять. Либо станем единым целым, либо сдохнем. Не мы сами, так те, кто нам доверился.

— Хорошо, — Ильинский кивнул. Он все еще сомневался, что осада может так затянуться, но при этом почему-то верил в меня. — Тогда делаем, как ты предложил. Один отряд на первой линии, второй в километре на укрепленной позиции готов включиться в случае необходимости. Третий на тренировке, четвертый отдыхает в городе. Меняем их по кругу каждые два дня.

— Пока союзники еще не подошли к городу, в подготовке позиций участвуют все кроме учебного отряда. А вот начнется война, тогда и отдохнем, — после этих моих слов Лесовский поперхнулся и закашлялся.

— Ты уверен, что провода нужно тянуть на все позиции? — Ильинский вспомнил про еще одно свое сомнение. — Даже спрашивать не буду, где ты хочешь достать столько телеграфов, чтобы это все объединить, но… Разве, вообще, имеет смысл настолько контролировать каждую часть нашего отряда?

До этого я рассказывал про скорость реакции на действия противника, но, кажется, моряка это не впечатлило.

— Возможно, на наши четыре сотни хватит крика и звуковых сигналов, — согласился я. — Но это пока! Я рассчитываю, что мы будем лучшими, что будем расти, и как ты собираешься управлять отрядом, когда тебе доверят полк? Или дивизию? Так что будем учиться, пока есть такая возможность.

— Хорошо, — сдался Ильинский, который взялся быть старшим по укреплениям. — Тогда копаем позиции по твоей схеме, тянем провода, делаем дренаж.

— На мне закупка, — закивал Лесовский. Бывший мичман выглядел слишком романтичным для столь обыденной задачи, но с ним пойдет ефрейтор Игнатьев, так что вместе должны справиться.

— Сначала надо получить все, что нам причитается от интендантов, — напомнил я. — Мясо, пшено, водка. Потом закупка того, чего не хватает. Овощи и гусиный жир.

Первое для витаминов, второе… Я вспомнил про холода и то, как боролись с обморожениями на полвека позже в армии знаменитого Белого Генерала Скобелева. Он очень внимательно следил за экипировкой своих солдат, и каждый из них получал баночку с гусиным жиром, чтобы обмазывать ноги, и те действительно не мерзли. Не идеальное средство, но точно рабочее. Потери, как боевые, так и небоевые, у Михаила Дмитриевича были очень низкими.

— Если не найду в городе, то поищу в татарских деревнях, — Лесовский сверился со списком. — Там же можно будет купить бочки, чтобы хранить воду. А хлор для дезинфекции поищу в аптеках.

С последним меня ждало больше всего сюрпризов. Как оказалось, хлор открыли давно, и почти сразу Клод-Луи Бертолле доказал его дезинфицирующие свойства. Им даже пользовались во время эпидемии холеры еще в тридцать первом году… И все! Потом забыли и отложили на случай новой большой напасти, а для регулярной обработки его начнут использовать только в двадцатом веке.

Начали бы! Лично я планирую, что у меня в отряде никто не будет болеть. По крайней мере, из-за моей глупости.

— Если не будет в аптеках, то оставь заявки интендантам флота. После того, как у союзников в Варне была вспышка, точно помню, что нам что-то такое привозили, — поделился важной информацией Ильинский.

— Тогда оттуда и начну, — просиял Лесовский. Судя по его лицу, до этого он в успех особо не верил и даже шепотом жалел, что в городе стало слишком мало евреев.

Я уточнил и услышал еще одну удивительную историю. Около двадцати лет назад некоторые еврейские торговцы придумали на диво прибыльное дело. Давать деньги в долг под смешной процент. Вернее, под смешные пять процентов! В день! Я даже переспросил… Несмотря на подобные расценки, желающие находились. Более того, через пару лет почти все офицеры флота оказались в долгах.

Дошло до того, что Николай Первый лично приезжал в Севастополь, разбирался в ситуации и считал, сколько раз ростовщики успели вернуть все выданные ими деньги. В итоге было принято решение, что долгов больше нет, а евреи должны покинуть город. «Жесточайшее и несправедливейшее решение», как его называли в зарубежной прессе. А вот моряки стали любить царя еще больше.

Лесовский рассказал мне все это по дороге на позиции. Здесь я договорился с Игнатьевым о первых тренировках с личным составом на завтра, а потом поспешил в город. До вечернего приема было еще полдня, но я планировал по пути заглянуть в одно место… Место, куда мне бы самому очень не хотелось попасть, но на войне от такого не стоит зарекаться. Итак, я шел в военный госпиталь.

До первой бомбардировки города он располагался на Корабельной стороне Южной бухты, в Александровских казармах. После прямого попадания будет принято решение о его переводе на Павловский мысок, где даже в мое время до сих пор стоит госпиталь Вооруженных сил РФ имени Пирогова. Кстати, как мне сообщил при входе на территорию больницы один из пациентов, самого Пирогова тут еще нет. Несмотря на слухи, приедет он только в ноябре, а пока за главного тут Христиан Людвиг Гейнрих.

Неизвестное для меня из будущего имя, но вот местные им довольны. При нем и отдельные отделения для женщин были созданы. А еще для сифилитиков, чесоточных, глазных больных и, что меня особенно заинтересовало, аптека с лабораторией. Сразу появилась идея об антибиотиках, вот только…

Сначала бы вспомнить хоть что-то, а лучше попробовать воссоздать опыты Флеминга. Там ведь ничего сложного: несколько видов плесени, колония какой-нибудь заразы. В теории хватит яблока, куска хлеба и пары дней наблюдений. Или лучше не терять время и по примеру Зинаиды Ермольевой, создательницы антибиотиков в СССР, обратиться к плесени из мокрых подвалов? Тут этого добра точно достаточно.

— Григорий Дмитриевич, рад вас видеть, — из размышлений меня вывел знакомый голос.

— Степан Георгиевич, — я радостно улыбнулся бородатому казаку, быстро оглядывая его палату.

К счастью, даже с учетом нагрузки после сражения на Альме наши медицинские службы пока справлялись с потоком раненых. И сам Степан, и лежащие на соседних койках другие пациенты выглядели чистыми, их повязки свежими. Смущало только то, что инфекционных больных никто не отделял от обычных, да и духота тут стояла.

— Я открою окно, — не теряя времени, я подошел к ближайшей раме, отогнул фиксирующий ее гвоздь, а потом распахнул, пуская внутрь воздух.

— Хорошо-то как! — потянул молодой парень с характерной светлой полоской на верхней части лба. Значит, моряк.

— Холодно! — возмутился мужчина лет шестидесяти с одутловатым лицом и носом картошкой. — Закрой, а то продует. А нам болеть вдобавок к ранам совсем ни к чему.

— Раз в пару часов нужно проветривать. Без свежего воздуха в тепле тем же самым бактериям просто раздолье размножаться самим и множить ваши болезни. Или вы Левенгука не читали? — обращение к авторитетам сработало, и мужчина растерянно замолчал.

Или не ожидал, что я буду в принципе возражать? Судя по тому, как побледнел Степан, кажется, я опять не учел чьего-то титула. Взгляд заметался в поисках мундира, чтобы определиться с тем, кого я встретил, но верхней одежды в палате не было.

— Представьтесь, — мужчина нахмурил брови, грозно пошевелив переходящими в бороду усами.

— Штабс-капитан Щербачев Григорий Дмитриевич, — я по привычке тела вытянулся. — Командую ротой в новом сводном отряде из моряков и владимирцев.

Когда я начал говорить, усач сначала еще больше помрачнел, но потом неожиданно расслабился.

— Говоришь, владимирцы? — он смерил меня взглядом. — Спасибо, что присмотрел за моими орлами. Говорят, вы хорошо себя показали, не меньше двухсот англичан покрошили. А я Онуфрий Александрович Квицинский.

Генерал-лейтенант… Продолжил я за него. Третий чин в табели о рангах, это очень и очень круто. А я с ним хоть и на «вы», но опять без «превосходительства», еще и Левенгуком тыкал. И что за бардак тут творится? Таких людей, да в общей палате держат! Или это из-за того, что расширение госпиталя еще не довели до конца?

— Врут, собаки, ваше превосходительство, — я так растерялся, что начал болтать все, что придет в голову. — Не меньше пятисот положили, и это только в последней атаке. Вместе, думаю, и на тысячу потянет.

Генерал долго смотрел на меня, а потом раскатисто захохотал. Недолго, через мгновение остановился, видимо, еще раны сказывались, но обижаться на меня точно никто не собирался.

— Дерзкий ты, — продолжил он уже спокойно. — Я, когда начинал подпоручиком в десятом, таким же был. Присмотри за моими, пока я поправляюсь.

— Есть присмотреть! — бойко ответил я, а потом добавил уже нормальным голосом. — Только вы все же проветривайте, ваше превосходительство. Пока окно открыто, все лежите под одеялами, чтобы действительно не продуло, а потом уже как хотите.

Генерал махнул рукой, то ли соглашаясь, то ли просто отказываясь спорить. Ну, а я взял слово со Степана, что он присмотрит за окнами. Потом бородатый казак рассказывал о том, как проходит лечение. Как выяснилось, медицинская служба в империи была поставлена неплохо. Пока еще не все доделали, но госпиталь в итоге должен был выйти на пятый класс по оборудованию. Тысяча восемьсот коек, запасное вещевое имущество на полторы тысячи человек и перевязочный материал еще на шесть тысяч. Очень внушительно, но все равно недостаточно, учитывая, какие нас ждут бои уже в ближайшем будущем.

Потом пришла моя очередь рассказывать, и я выдал со всеми деталями про Альму и захват обоза. Для Квицинского, прислушивающегося к разговору, выделил владимирцев. Хотя те и так молодцы, не надо было ничего приукрашивать. Мой рассказ неплохо скрасил будни двух десятков раненых, лежащих в палате, и к концу истории они почти в полном составе подобрались к нам поближе. Те, кто мог самостоятельно передвигаться.

— А кто входил в ваш отряд из матросов? — спросил тот самый парень, чью принадлежность к флоту я уже угадал.

— Абордажные команды с бригов «Эней» и «Ясон».

— Значит, и Лесовский там был. Мы вместе выпускались, вместе стали мичманами, — пояснил парень.

— Кстати, он уже лейтенант, — задал я для молодого офицера новую цель. Пусть будет ради чего выбираться из госпиталя. — Получил за эвакуацию раненых.

— А правда, что вы за один раз сотню ракет потратили? — спросил еще один мужчина. Этот был взрослее, у кровати лежала стопка исписанных листов, и я почему-то сразу решил, что передо мной артиллерист.

— Ракета — это всего лишь оружие, — ответил я. — Моей задачей было сохранить бойцов, чтобы было кому сейчас защищать город. Заодно опробовали в деле одну из новых стратегий, придуманных в столице. Использовать ракеты не как неточную замену артиллерии, а как переносные пушки поддержки пехоты.

— А вы чем-то похожи на Бонапарта, — неожиданно выдал артиллерист. — Тот тоже в свое время изменил поле боя, показав, как можно переворачивать исход сражений. Вытащил пушки из тыла, поставив их на передней линии и до последнего расстреливая атакующие колонны. Ваша идея с ракетами чем-то похожа, не находите?

Уже второй раз мои идеи берут и легко встраивают в систему уже известных открытий. До этого Меншиков огорошил меня с цивилизациями, теперь обычный артиллерист ставит на одну линию меня и Наполеона. Лестно, но неуютно… Издержки образованного общества.

— Что-то есть, — не стал спорить я. — Однако мое решение в условиях текущей войны просто напрашивается. Как увеличение дальности картечного выстрела или использование укрытий в условиях, когда враг стреляет дальше тебя. А вот ваши слова про пушки на передней линии… Тогда, в начале века, это была еще одна революция, только на поле боя. Сейчас же, мне кажется, тактика Наполеона уже устарела.

— Что вы имеете в виду? — Квицинский долго держался в стороне от разговора, но в итоге все же не выдержал.

Наверно, где-то в другом месте генерал никогда бы не стал слушать штабс-капитана. Но здесь, в госпитале, скука способна еще и не на такие чудеса.

— Два момента, — я начал загибать пальцы. — Первый касается гладкоствольных пушек и снарядов с картечью. Сейчас сложилась удивительная ситуация, когда дальность выстрела из штуцера сравнялась с дальностью выстрела из пушки. Это настолько же невероятно, насколько быстро и будет исправлено. Но пока это так, ставить орудия на первой линии без укрытий для обслуги — это, считай, подарок врагу. Второй момент касается нарезного оружия. Оно стреляет дальше и точнее. Настолько, что позволяет фактически повторить недавно совершенный выстрел и попасть в ту же самую цель.

— И зачем же попадать в ту же самую цель? — артиллерист слушал меня, хмурился, но в целом не возражал.

— В ту же самую — нет смысла. Но представим ситуацию, что недалеко от врага есть наш наводчик, который по протянутой на пару километров линии телеграфа передает информацию на батарею. Та вносит корректировки с учетом прошлых выстрелов и подбирается все ближе и ближе к вражеской позиции. Пока не поразит ее.

— И зачем нам телеграф и этот корректировщик, если я и сам смогу все это сделать? — артиллерист усмехнулся.

— А затем, что ваше орудие стоит с обратной стороны холма. Вы не видите врага, он вас тоже. Ему без такого наводчика не попасть, а вы — разносите позицию за позицией. Одна батарея, которая знает, куда стрелять, против хоть десятка незрячих. Как думаете, кто победит?

— Я думаю, что это звучит уж слишком невероятно, — артиллерист отвернулся, потеряв интерес к разговору, а вот Квицинский молчал и кусал губу.

— Думаете, враг может так поступить? Я представляю, что бы сам делал в такой ситуации, и не вижу выхода кроме прямого удара или отступления.

— Если ударите, на передней линии моих окопов стоят заряженные картечью пушки. Им не было смысла стрелять раньше, но вот пехоту они встретят как надо.

Генерал побледнел, видимо, представив потери:

— Где? Где вы про это читали? Кто использует такую тактику?

— Пока никто, — я покачал головой. — Как сказал ваш сосед, пока это звучит слишком невероятно. Но хочется, чтобы в итоге первыми ее использовали мы.

— Знаете что, — Квицинский вскинул взгляд вверх, а потом опустил его, словно кивнув каким-то своим мыслям. — До этого я думал попроситься в отставку. У меня достаточно ранений, чтобы подумать о мирной жизни. Но теперь я останусь. Выйду отсюда, попрошу Александра Сергеевича перевести меня к вам, и мы попробуем воплотить в жизнь эту вашу идею.

— Нам нужны будут лучшие пушки, одинаковые ядра, придется рассчитать таблицы для стрельбы под разным углом и на разные дистанции… — я не ожидал, что кто-то может так быстро согласиться на мои идеи. Рассказывал, надеялся, но не больше.

А тут целый генерал легко принял мою сторону. Словно ему просто не хватало того, во что можно поверить, получив надежду на победу. И не только ему.

— Капитан-лейтенант тридцать второго флотского экипажа, командир пароходофрегата «Херсонес» Иван Григорьевич Руднев, — неожиданно представился «артиллерист». — Пока вы рисовали красивые картины, то казались пустым прожектером, мечтателем. Но сейчас… Прошу разрешить мне принять участие в ваших испытаниях.

В голове закрутились мысли, а что сейчас вообще известно о баллистике. Вроде бы проводятся исследования влияния трения на выстрел, все это учитывают в артиллерийских училищах. Но вот ту же скорость на разных точках траектории будет мерить только Крупп лет через двадцать пять. А дифференциальные уравнения, чтобы все это рассчитать, и вовсе придумают на границе века.

— И ты их помнишь? — с восхищением уточнила моя местная память.

— Нет, конечно, — честно признался я. — Только название, а вот что за ним стоит… Кто бы знал, что подобное может пригодиться в реальной жизни.

— И тогда что? — расстроилась память.

— Тогда будем считать на практике. Метод подбора никто не отменял.

Я тряхнул головой, еще даже не представляя, сколько всего придется учитывать.

— Конечно, Иван Григорьевич, я буду очень рад вашей помощи, — уже вслух я ответил довольно кивнувшему капитану.

Да уж, совсем не так я представлял себе поход в больницу. Думал, ну, может, гипсовую повязку научу местных делать. А их уже делают: ввели в обиход благодаря Пирогову после кавказского похода сорок восьмого года. И вместо этого мы просто поговорили. Да как! Может, и я кого-то впечатлил, но самого меня эти люди поразили сильнее. Горячие, умные, жадные до нового. И до победы!

Попрощавшись со всеми и отдельно пожелав выздоровления Степану, я отправился домой. До вечернего приема оставалось еще два часа…

Шагаю по городу, с моря дует холодный ветер, а мне все равно. Все чувства только о том, что страшно хочется кушать. А еще бы сбрить показавшуюся щетину. Меньше половины дня прошло с утренних процедур, а она уже снова показала свои колючие пики, придавая мне лихой, но в то же время загулявший вид. Совсем не то, что нужно для встречи с генералами и адмиралами.

После больницы я верил, что и на приеме смогу договориться хотя бы о части проектов, несмотря на низкий чин. Но для этого все должно пройти идеально… Решено, поворачиваю домой! Побреюсь еще раз и заодно перекушу. Я поднялся на третий этаж, где была моя квартира, открыл дверь и позвал денщика.

— Ефим!

Нет ответа.

— Ефим!!!

Я прошелся по всем трем комнатам — солдат, кажется, не ожидал моего раннего возвращения и куда-то смылся. Ладно, короткую щетину можно сбрить и по-сухому. Сам справлюсь. По крайней мере, в будущем я периодически так делал… В поисках бритвы я открыл несколько шкафов и неожиданно наткнулся на книги. Свои, то есть меня местного. Воинский устав, библия, тоненький дневник и несколько стопок «Артиллерийского журнала» и других периодических изданий. Один из последних номеров был заложен посередине на статье некоего Константина Константинова.

Того самого главного по ракетам, внебрачного сына великого князя Константина, который и послал меня в Крым. Так вот написанная им статья называлась «Устройство, приготовление и употребление воздушных шаров»… Воздушные шары!

Я невольно представил сотни парусов, которые после затопления части эскадры окажутся свободны… Что из них можно будет сделать? Именно! Шары! Кажется, у меня появился еще один проект, который сможет дополнить новую стратегию. Окопы, телеграф, стрельба с закрытых позиций и… они! Только бы на все хватило времени.

Погрузившись в новую идею, я забыл про бритву и вместо этого потратил все свободное время на эскизы. Как сшить парусину, как обработать, чтобы она не пропускала воздух, что использовать в качестве горелки, получится ли разделить шар на секции, как добавить клапан. Потом мысль набросилась на проработку гондолы. Сделать обычную корзину или получится и ее улучшить? Единый каркас, когда гондола не висела на веревках, а плотно крепилась к шару, как у поздних дирижаблей — звучало хорошо. Если сюда добавить крылья для устойчивости, то даже винта с ручным приводом хватит для маневрирования при слабом ветре.

А если сильный? Поставить паровую машину? Если шар будет достаточно большой, то можно будет поднять и местные громадины. А потом машина будет работать и на нагрев шара, и на вращение винта. Идея начала обрастать деталями, но пока выглядела слишком сложной для реализации. Точно не с моими текущими ресурсами.

Тут взгляд упал на книгу про ракеты, и я потер лоб. Кто бы сказал, что реактивный двигатель может оказаться проще любого другого аналога. Но именно сейчас и именно мне с ним действительно было проще. Итого что получается? Подъем на веревке для стационарной наблюдательной точки, винт с ручным приводом для обычного маневра и пара ракет без боевой части, закрепленные на корпусе, если понадобится срочно отступить.

Местная часть моего «я» была поражена красотой идеи, но все же у нее еще оставались сомнения:

— И нас не подстрелят? Штуцера бьют далеко.

— Энфилды англичан стреляют на километр сто, тувинены французов на километр двести. И это не боевая дистанция, как порой считают некоторые — это максимальная дальность. Вверх пуля полетит точно меньше, но насколько…

— Опять не учил? — местная память была мной недовольна.

— Зато я помню кое-что другое, — нашелся я. — Воздуха начнет не хватать на трех километрах, а мы полетим сильно ниже, так что можно пока не придумывать маски и кислородные баллоны. А еще я знаю скорость свободного падения.

— Все знают. Ее еще Галилей открыл, — память, как и все местные, любила козырять образованием.

— Но я не просто знаю, я могу еще и представить, что это нам дает. Пуля, достигнув вершины траектории и начав падать с километра, долетит обратно за десять секунд. Умножаем на скорость свободного падения, итого почти сто метров в секунду выходит. Просто у падающей пули! В два раза медленнее, чем из гладкоствола, и в четыре раза медленнее штуцеров, но чтобы покалечить случайно попавшего под нее человека точно хватит.

— Значит, нам можно просто летать над чужим лагерем на высоте километра с хвостиком и считать самострелы?

— В первый день да, но потом ведь обязательно что-то придумают. Так что надо постараться, если и использовать новинки, то обязательно с максимальной эффективностью. Или чтобы враги не смогли понять, что и как именно мы сделали.

— Разумно.

— А еще надо продумать, как нам самим их останавливать, если задумают повторить нашу тактику…

Я почти окончательно погрузился в дебри воздухоплавания, но тут взгляд зацепился за часы, и я разом вскочил на ноги. Время! Пора было выдвигаться на прием. Я прошелся руками по штанам и мундиру, пытаясь разгладить складки, но куда там… Оставалось только махнуть рукой на внешность и надеяться хотя бы не опоздать.

К счастью, идти было недалеко. Прием проходил в доме Волохова, где сейчас проживал Корнилов. Я добрался до места минут за пятнадцать и пару минут осматривал похожее на коробку двухэтажное здание. Никаких архитектурных излишеств, просто и функционально, как и его расположение всего в паре сотен метров от Южной бухты.

Моя местная память добавила деталей о хозяине дома. Даниил Кириллович Волохов был одним из крупнейших застройщиков Севастополя, дружил с Корниловым и Нахимовым. Были подозрения, что он мог на этом заработать больше, чем положено, но… Глядя на его дом, на то, что человек не сбежал из осажденного города, а продолжил вкладывать деньги в его оборону, есть у меня в этом сомнения.

Постучавшись, я зашел и тут же окунулся в клубы табачного дыма. Кажется, парадный вход был с другой стороны, а я заглянул в комнату для мужчин. Не туалет, а место для перекура и серьезных разговоров. Взгляд сразу зацепился за уже знакомого по Альме Корнилова. Рядом с ним стояли еще три героя будущей осады. Первый немного сутулый, похожий на присевшего после долгой охоты орла — адмирал Нахимов. Второй живчик, с короткими усами и резкими движениями рук — адмирал Истомин. Третий был повыше, с непокрытой головой и зачесанными направо начавшими редеть волосами — главный по укреплениям, пока еще майор, Тотлебен.

Рядом с ними, разбившись на кучки, стояли еще и множество других морских офицеров, все что-то говорили, обсуждали. При этом я почти не видел пехотных генералов… По телу пробежали мурашки, и я только сейчас осознал всю сложность будущей осады, которую нам предстоит пережить. Не было в Севастополе единой русской армии! Город защищали только моряки, а военные во главе с Меншиковым стояли в Бахчисарае, прикрывая дорогу вглубь полуострова и единственную нить, по которой город мог получать снабжение.

А я-то думал еще недавно, почему союзники полностью не окружили Севастополь — вот почему! Потому что армия не дала, а моряки оказались настолько самоотвержены, что смогли своими силами сдержать все атаки противников. И на суше, и на море! В горле внезапно запершило.

— Григорий Дмитриевич, рад приветствовать вас у себя дома. Давайте без чинов, — Корнилов заметил мое появление.

Несмотря на предложение общаться неформально, его голос звучал с вызовом и даже враждебно. Сказалось наше не самое лучшее знакомство, а еще… Именно сегодня Меншиков отдал приказ о затоплении части флота между Александровской и Константиновской батареями, чтобы не дать кораблям союзников зайти во внутреннюю бухту города. Корнилов был против, он хотел дать бой флоту, чтобы пусть не одержать верх, но заставить врага умыться кровью. После всех побед сдаваться без боя было так… сложно!

В итоге адмирал собрал морских офицеров, попытался убедить их поддержать его, чтобы потом выступить совместно. Увы, большинство не пошли против прямого приказа поставленного царем Меншикова. Корнилов продолжил спорить один и сдался, только когда Александр Сергеевич пригрозил ему отставкой. Бросить город в такой момент показалось адмиралу еще большим предательством, чем затопление кораблей.

Зная обо всем этом, я хотел предложить мятежному адмиралу одну идею.

— И я рад вам, Владимир Алексеевич, хотя обстоятельства нашей встречи опять не самые лучшие.

— На что вы намекаете? — нахмурился Корнилов.

— На приказ затопить флот, — я ответил прямо, и по тому, как сошлись брови адмирала, сразу стало понятно, насколько неприятно ему это решение. Неприятно, но внутренне он уже начал принимать его.

— Знаете, слухи не зря говорят о вашей поразительной осведомленности, Григорий Дмитриевич. Действия во время сражения, потом то впечатление, что вы произвели на Александра Сергеевича. Меншиков очень редко принимает решения о присвоении внеочередных чинов, а вот вы его получили. Как и назначение к нам.

— Война с другими великими державами была предрешена, — я пожал плечами. — Уж очень сильна стала наша Родина, и им оставалось либо принять эту силу, либо бороться. Они, как и мы бы сами на их месте, выбрали второе. Так что, как бы отрицательно я ни относился к выбранному нашими врагами пути, я не могу не уважать их силу. И поэтому давно собирал информацию о том, как могла бы пойти эта война, какую силу могут обратить против нас и как мы сами можем ответить.

— Кстати, мне рассказывали о подготовленных вами прямо на поле боя укреплениях и способе их использования. Очень интересно, — Тотлебен окинул меня благожелательным взглядом, но Корнилов не дал сменить тему разговора.

— Земляные работы, при всем уважении, обсудим потом, а сейчас… Григорий Дмитриевич, правильно ли я понимаю, что у вас есть прожекты и на случай столкновения с флотом союзников? У англичан и французов даже без учета новейших винтовых пароходофрегатов линии полное численное превосходство. Возможно ли в принципе победить такого врага? Был бы у меня только шанс, я бы ни за что его не упустил!

— До недавнего времени у меня не было ответа на этот вопрос, — я соврал, но, чтобы адмирал мог принять мою идею, его нужно было подготовить. — Но когда мы захватили обоз англичан и допросили журналиста «Таймс», то узнали интересные новости о нашем Дальнем Востоке. Вы знали, что первого сентября, за день до появления у берегов Евпатории союзники высадили десант и начали штурм Петропавловска-Камчатского?

— Чем все закончилось?

— Сколько их было?

— Как об этом можно было узнать так быстро?

Меня завалили вопросами, и ответы на некоторые из них были довольно скользкими.

— Начну с последнего. Ответ прост — телеграф! Сейчас его сети начинают опутывать мир, где-то используют световой, где-то тянут провода. Даже через Атлантику проложили кабель, так что у наших врагов теперь есть возможность быстро узнавать последние новости.

— Чем все закончилось⁈ — Корнилов хотел знать ответ на самый главный вопрос.

— Так как моя спешка уже ничего не изменит, как насчет попробовать угадать? — я смог заинтересовать собрание и продолжил. — Итак, в английской эскадре было два фрегата, на сорок и пятьдесят пушек, плюс парусно-паровой шлюп. На нем шесть пушек, и его планировали использовать больше в качестве буксира, чем средства боя. Французы прислали один фрегат на шестьдесят пушек, корвет на двадцать и бриг-авизо на двенадцать. Итого двести орудий и две тысячи семьсот человек команды, из которых пятьсот — специально взятые на борт десантники.

— Вы хорошо подготовились, — Истомин оценил детали, якобы выбитые мной из журналиста.

— Чтобы победить врага, нужно его знать, — я кивнул. — Теперь перейдем к нашим защитникам.

— У них не было и шанса, — покачал головой Нахимов. — Я знаю, какие гарнизоны ставят в таких городах. Пара тысяч жителей и пара сотен солдат. Даже если бы губернатор подготовил и укрепил батареи, этого было бы недостаточно.

— Губернатор Василий Степанович Завойко действительно подготовился к возможному появлению врага, — продолжил я. — Весь город участвовал в постройке укреплений, все тысяча семьсот человек, разбитые на две смены.

— Как у нас, — выдохнул Нахимов. — Только в Севастополе выходило с самого утра по шесть-семь тысяч, и потом под вечер смена.

И опять мурашки. Я-то, приехав в город, увидел уже готовые укрепления на южной стороне. Еще с таким превосходством думал, как их можно улучшить. А вот о том, что они появились не сами по себе, внутри ничего даже не шелохнулось.

— Все равно без шансов, — покачал головой Корнилов. Кажется, в этот момент он был там, в Петропавловске, на месте Завойко и думал, можно ли сделать хоть что-то, чтобы спасти город.

— Я еще не все рассказал, — вежливо сообщил я. — Начало войны застало пару наших кораблей у берегов Южной Америки. Фрегаты «Диана» и «Аврора».

— Парусные, тип «Спешный», — выдохнул кто-то из моряков, разом представив оба корабля. Все остальные разговоры затихли, и сейчас каждый из собравшихся слушал только меня.

— В это же время Николай Николаевич Муравьев начал собирать нашу Тихоокеанскую эскадру вокруг фрегата «Паллада» в заливе Де-Кастри, готовясь защищать устье Амура.

— Оно же китайское, — удивился какой-то мичман, видимо, чудом попавший на это собрание.

— А он его заодно и захватил, — я развел руками. — Так вот мы пытались собрать флот, а англичане больше боялись, что мы, наоборот, отпустим его в свободный поиск. Все же, как бы сильны они ни были, но с учетом Крыма и Петербурга у них осталось всего с десяток крупных кораблей на весь Тихий океан. А жирной добычи там более чем достаточно. Те же Гонконг или Сингапур, где нет нормальных укреплений, а современных пушек не наберется и пяти штук. Как союзный флот обстрелял Одессу, так и наши фрегаты, окажись они рядом, могли бы пожечь половину английских колоний, пока их сумели бы остановить. Если бы сумели… Так вот теперь вы понимаете, почему англичанам было так важно не оставить нам ни одного корабля. Но эскадре Дэвида Прайса это не удалось. «Диана» ушла еще до объявления войны, «Аврора» под командованием Ивана Николаевича Изыльметьева, прорвалась мимо чужих кораблей и последовала за ней.

— Они пришли в Петропавловск? — выдохнул кто-то.

— «Диана» пришла к Де-Кастри, как и было запланировано… — я выдержал паузу. — А вот «Аврора» пострадала, пошла в переход через океан, не закупив все припасы. В итоге цинга, часть экипажа погибла, но… Да, судно пришло к Петропавловску, и губернатор Завойко убедил капитана и команду поддержать его в случае штурма.

— Что дальше? — глаза Корнилова блестели. Да, теперь он видел шанс на победу.

— Вход в бухту перегородили бунами, «Аврору» и военный транспорт «Двина» поставили правыми бортами к морю, чтобы они могли поддерживать форты огнем. Пушки же с левого борта сняли на берег, чтобы усилить батареи. Там даже один лишний выстрел мог решить исход боя. На основной батарее, на косе Кошечной, которая частично закрывала вход в бухту, стояло всего десять 36-фунтовых орудий. Собственно, вот и все вводные. Как думаете, чем закончился штурм?

Я вгляделся в окружающие меня сосредоточенные лица. Им были интересны и неожиданные новости, и детали близкого им морского сражения, но, кажется, я переборщил с реализмом. Теперь это была не теория, это были жизни конкретных людей, и цинично перебирать варианты судьбы своих товарищей по оружию никто не собирался. Для местных это в принципе не могло быть игрой.

— Они отбились, — я первым нарушил повисшую паузу. — Враг заставил замолчать две батареи, но остальные не сдались. Попытки достать стоящие в бухте корабли тоже не привели к успеху, а десант в шестьсот французов, увидев идущую им навстречу сотню защитников города, побросал захваченные в месте высадки пушки и отступил.

Накопившееся напряжение разом куда-то исчезло. Лица посветлели, то тут, то там было видно улыбки. Даже Корнилов позволил себе расслабиться, но потом снова стал серьезным.

— Я на самом деле очень рад. Спасибо вам, Григорий Дмитриевич, что смогли добыть эту информацию и поделились с нами, но… Вы же начинали с того, что это как-то может помочь в сражении против более сильного флота? Пока я не вижу того самого ответа.

— Все так, — я кивнул. — Но я просто не рассказал еще одну очень важную деталь. Перед самым началом первого штурма английский адмирал, который и привел к Петропавловску эту эскадру, взял пистолет и застрелился.

— Что? — такого продолжения точно никто не ожидал.

— Англичане говорят, что это случайность. Ошибка при чистке оружия, но у меня есть другое объяснение. Помните, с чего началась эта история? С погони за «Авророй» и «Дианой», чтобы не дать им добраться до мягкого подбрюшья английской империи. И вот представьте себя на месте того самого Дэвида Прайса: он нагоняет врага, подходит к городу, а корабль там только один. Где второй? Уверен, он уже рисовал себе картины, как тот летит к берегам Китая и громит все, до чего может дотянуться. То, что так любят делать сами англичане и что они поэтому видят в других.

— Значит, вот что вы предлагаете, — Корнилов задумался. — Дать врагам то, чего они ждут и чего так боятся.

Я ничего не говорил. Молчал, давая адмиралам сначала обдумать эту мысль, попробовать ее на вкус…

В воздухе висело напряжение. Казалось, что его стало даже больше, чем табачного дыма. Невольно мелькнула мысль, что если в соседней комнате есть дамы, то они нас уже потеряли.

— Допустим… — нарушил паузу Корнилов. — Я мог бы дать разрешение на такую операцию. Часть кораблей на подводное заграждение, часть — на поддержку фортов… Но свободный фрегат все равно найдется.

— Еще три корабля нужны на плавучие госпитали, — напомнил Тотлебен.

— Все равно… «Императрице Марии» всего год, даже под боковым ветром ее непросто догнать, — адмирал вроде бы и соглашался, но в то же время в его голосе звучало неприкрытое сомнение. И что его останавливает?

— Я могу бросить клич среди своих, — подал голос Нахимов. — Добровольцы, которые выберут славную смерть на море вместо суши, точно найдутся.

— Почему сразу смерть? — не выдержал я. — Наоборот, не нужно никаких самоубийственных миссий. Никаких сражений! Просто топить транспорты с припасами. Не надо даже пытаться захватывать ничего.

— Все-таки ты не моряк. Что-то знаешь, но море нельзя понять по книгам, — неожиданно грустно ответил Истомин. И куда делись его недавние живость и веселье? — Черное море закрыто. Через Босфор и Дарданеллы не пробиться даже с боем, в реки морские корабли опять же не зайдут… Можно было бы убрать балласт, чтобы уменьшить осадку, но без него они перевернутся от малейшей качки, и даже так дальше устья пройти не получится.

— Азовское море, — набросил кто-то со стороны.

— Если за рейдером погонится эскадра, то Керчи не выстоять, — покачал головой Истомин.

— Да, в следующем году перед началом большой навигации надо будет обязательно ее укрепить, — кивнул Корнилов.

Я же невольно сглотнул. В нашей истории Корнилов погибнет через месяц, про укрепление прохода в Азовское море никто или не подумает, или не уделит ему должного внимания, и англичане с французами его захватят. А потом будут несколько месяцев грабить все города, до которых смогут добраться. Больше двухсот транспортных барж, участвующих в снабжении Крыма, будут сожжены. А не случись этого… Кто знает, сколько бы еще продержался город?

— Стоп! — я поднял руки, останавливая самого себя и адмиралов заодно. — Почему вы думаете, что преследование неизбежно? Разве парусный корабль не может плавать автономно почти полгода? Да, с базой для ремонта и отдыха было бы удобнее, но опять же: если просто топить купцов и торговцев, а нужна ли она?

— Преследование неизбежно, — улыбка Корнилова получилась грустной. — Один непришедший по графику торговец могут принять за случайность. Два — уже нет. Будут отправлены корабли поддержки, товары станут возить караванами с прикрытием. Можно пройтись по портам Дунайских княжеств огнем и мечом, но наш корабль заметят. Так или иначе, и тогда начнется погоня. Мы сможем уходить только по ветру, враг, скорее всего, отправит паровой корабль. И малейший штиль приведет к тому, что мы встанем, а они нет.

— И нас расстреляют, зайдя с безопасного направления, — добавил Нахимов.

— Если в ближнем бою разницы между старыми и новыми кораблями не так много, — добавил кто-то со стороны, — то в плане маневра пар, конечно, дает явное преимущество.

— А если нам тоже отправить пароход? — спросил еще один голос со стороны.

— Тогда придется забыть про автономность, — тут уже я знал ответ. — Если новые пароходофрегаты могут брать с собой запас угля на пару недель, то переделанные старые порой способны плыть без поддержки всего два дня. Это я про «Ройял Джордж», один из линкоров, что недавно ходил к Санкт-Петербургу… Так что для рейдерства нам нужен парус и только парус.

— Интересная информация, — задумался Корнилов. — Кто бы знал, что «Ройял Джордж» так слаб. Сто двадцать пушек, и в то же время не может уйти дальше, чем на сутки, от базы или кораблей поддержки. На этом можно было бы играть.

— Здесь у нас столь явно слабых кораблей нет, — я покачал головой. — Но… Я понял, что без ветра нас догонят, и поэтому Меншиков никогда не даст разрешение на большое сражение, чтобы не потерять просто так весь флот. Вы тоже так думаете в глубине души, но одним кораблем рискнуть готовы.

— Не рискнуть кораблем… Рискнуть вместе с ним, — Нахимов сверкнул глазами. — В такой рейд в один конец я бы отправил корабль только с собой на мостике.

Мне захотелось выругаться. И как моя идея безопасно пощипать англичан превратилась в самоубийственную миссию? Причем миссию, которую все собравшиеся считают моей идеей.

— А следить за морем? Уходить, если увидите врага? Менять курс ночью?

— Если уходить с обычных маршрутов, можно попробовать, но это агония… Море только кажется огромным. На самом деле здесь всюду глаза, а парус достаточно возвышается над горизонтом, чтобы нас заметили издалека.

— Дым из труб видно еще дальше… — начал я, но сразу понял, что подобные мелочи никого не убедят. Эти люди решили, что готовы рискнуть жизнью, чтобы облегчить судьбу тех, кто примет бой в городе. Решили и не собирались менять свое решение просто так.

— Не надо нервничать, Григорий Дмитриевич, — Тотлебен ухватил меня за руку. — Давайте оставим море тем, кто в нем понимает гораздо лучше нас, и вернемся в большой зал. Дамы уже, наверно, начали скучать.

Меня осенило.

— А вы правильно сказали, Эдуард Иванович, — закивал я. — Каждому нужно оставить то, что он делает лучше других. Вот только пехота лучше нас стреляет и колет штыком, но разве ей будет легче без ваших укреплений?

— Что вы имеете в виду? Можно сделать укрепления для флота? — удивился Тотлебен.

— Не укрепления, но что вы скажете на возможность всегда замечать врага раньше, чем это сделает он? — я постарался найти взглядом отошедшего было Корнилова.

Слова сейчас никого ни в чем не убедят. На слово можно поверить, когда тебе рассказывают о том, что ты считаешь реальным изначально. А вот когда речь идет о совсем новом, о неведомом, тогда раздвинуть границы реальности можно только силой, только самым главным аргументом науки — экспериментом.

Я подбежал к подсвечнику и вытащил горящую свечу, потом схватил сервировочный нож и… Взгляд прошелся по скатерти — не то, слишком тяжелая. Рядом раздался громкий трубный звук — один из моряков высморкался в огромный, похожий на простыню, платок. Точно, у меня ведь есть такой же, Ефим укладывал с утра. Огромный, легкий, чистый шелк — в общем, то, что нужно.

— Григорий Дмитриевич, вы в порядке? — Корнилов с остальными подошли ко мне.

— Сейчас… — я молился, чтобы у меня получилось.

Нужна нитка! Я вспомнил про золотое шитье на мундире и распустил одно из плетений. Теперь сделать три петли. Две больших, чтобы охватить платок сверху и придать ему форму шара, и одна маленькая снизу, чтобы собрать края вокруг небольшого отверстия. Пальцы ловко плели узлы, и, кажется, все остальные тоже заразились моим энтузиазмом.

Я связал остатки нити в паре сантиметров от платка и поставил на них обрезок свечи. Небольшой, чтобы он почти ничего не весил, но в то же время чтобы его хватило для поддержания пламени. Ну же!

— Эдуард Иванович, — я попросил Тотлебена, — вы не могли бы помочь придержать края будущего шара?

— О, так вы решили повторить монгольфьер? — инженер вспомнил французских братьев, по фамилии которых пока и называли все летающие конструкции. — Довольно необычно, но я не думал, что конструкция настолько проста.

— Именно, — кивнул я, а на лице появилась улыбка.

Горячий воздух от свечи начал наполнять импровизированный шар, и я почувствовал, как тот сам стал удерживать форму.

— Что за монгольфьер? — попросил деталей Корнилов, глядя, как созданная мной конструкция оторвалась от наших рук и поднялась на пару сантиметров.

Не под потолок, конечно. Но для изделия из… платка и свечки — сойдет.

— Воздушный шар, — радостно ответил я. — Вот это — простейшая модель. Если вы дадите мне доступ к парусам тех кораблей, что пойдут на дно, мы сделаем из них сразу несколько подобных шаров. Представьте: вы запускаете такого разведчика с корабля, и он поднимается над горизонтом на высоту в сотню метров. Насколько раньше сидящий там наблюдатель сможет заметить любой другой корабль, идущий рядом? От сильного врага можно будет отвернуть в сторону, на слабого напасть! Вы станете невидимым охотником, легендарным Летучим Голландцем!

Я на мгновение замер, задумавшись, а когда появилась легенда о Голландце, но потом местная память подсказала, что эти сказки рассказывали еще в семнадцатом веке. Значит, все нормально.

Я почти поверил, что смог и придумать решение, как уберечь наш рейдер, и убедить адмиралов. В этот самый момент дальняя дверь распахнулась, и ворвавшийся в комнату поток сквозняка качнул шар. Вся конструкция тут же запуталась, платок развернулся, и все рухнуло, словно и не было тут никакого летающего шара.

— Господа офицеры, мы вас заждались, — в дверях стояла та самая девица, которую я уже один раз видел. На шее у генерала Горчакова перед палаткой Меншикова. Она тоже как раз заметила меня, нахмурилась и поджала губы. Кажется, наши чувства друг к другу взаимны, вот только сейчас важно совсем не это…

— Владимир Алексеевич, — я посмотрел на Корнилова, — так что вы скажете?

— Два дня, даю вам два дня, чтобы сделать нормальный шар. Потом покажете мне, и, надеюсь, этот будет уже покрепче, — слова вырывались из адмирала тяжело, медленно, словно каждое из них что-то меняло в окружающем нас мире. А потом Корнилов повернулся к Нахимову. — А вы, Павел Степанович, учтите: если шары Щербачева полетят, то я вас никуда не отпущу. С подобной миссией справится и один из ваших капитан-лейтенантов, так что начинайте думать, кому доверите это дело.

С этими словами Корнилов повернулся ко все еще торчащей в дверях девице и махнул всем рукой, предлагая заканчивать с табаком и делами. Нахимов недовольно нахмурился — кажется, он уже представлял, что мог бы натворить на море под прикрытием летающего разведчика. Возможно, не с одним кораблем, а сразу с несколькими. Я же улыбался. Слова Корнилова прямо говорили о том, что он поверил. Сначала в мою идею, потом в шар. И то ли еще будет!

Вслед за остальными я вышел в большой светлый зал, где помимо моряков было еще около десятка девушек и почти столько же статских. Видимо, те, кто участвовал в подготовке города к обороне. Взгляд скользнул по выставленным бутылкам шампанского и закускам, перескочил на ведущую наверх широкую лестницу, задержался у двери, где показалось несколько присоединившихся к приему пехотных офицеров, а потом… Милый и нежный голос начал перемывать мои кости.

Та самая любовница Горчакова. Белобрысая бестия!

У Эдуарда Ивановича Тотлебена все никак не получалось поговорить с новым, только что приехавшим из Петербурга, дворянином.

После успеха при штурме Силистрии, которую не взяли не по его вине, а исключительно по политическим причинам, инженер рассчитывал на скорое получение генеральского звания. А тут новичок с яркими и, главное, рабочими идеями по его, Тотлебена, направлению. Причем некоторые из них казались уроженцу герцогства Курляндского продолжением его собственных мыслей. Словно он записал то, что еще только крутится на краю сознания, а кто-то успел это прочитать, обдумать и творчески доработать.

Невероятно и немного страшно. В то же время Эдуард Иванович уж слишком любил свое дело чтобы обращать внимание на подобные мелочи. Вот и сейчас, как только морские отвлеклись на других гостей, он сразу же постарался взять новенького в оборот.

— Я слышал, что вы начали дорабатывать свои позиции… — начал Тотлебен, не рассчитывая на особые откровения, однако лекция про использование особенностей местности не только с точки зрения тактики, но и для удобства, здоровья и сохранения жизней солдат, оказалась неожиданно интересной. Причем ведь все было на поверхности. Сырость, холод, отсутствие света ведут к болезням и смертям — так очевидно и так легко исправить.

А Щербачев продолжал:

— И ладно сражение на передней линии, где каждая смерть — это плата за попытку достать врага. Но зачем гибнут те, кто стоят позади, построившись в ровные линии и порой получая прилеты случайных ядер?

— Я не специалист по сражениям пехоты, — осторожно ответил Эдуард Иванович, — но построения не просто так придуманы. Без них армия превращается в толпу: нельзя провести простейшие маневры, нельзя ударить одним кулаком, выстрелить всем разом. Об этом не говорят прямо, но, когда ты наступаешь, а вокруг падает разом треть идущих рядом с тобой солдат, многие не выдерживают и бегут. А если столько же солдат, да даже больше, расстрелять в течение хотя бы минуты, то никто и не подумает остановиться.

Щербачев на пару секунд замолчал, обдумывая слова Тотлебена, а потом неожиданно выдал:

— Чушь! — его молодое лицо покраснело от волнения. — Я понимаю про управление войсками, но у нас же не молодежь, которую забрили на пару лет, как в Англии или Франции. У нас рекрутский набор, когда солдаты служат полжизни, делают это профессионально, так почему же не извлекать из этого пользу? Почему не продумать другие приемы управления, кроме муштры? Обучить людей, дать в каждую роту телеграф, беречь жизни людей, и мы с такой армией не то что до Парижа дойдем, как в четырнадцатом. До Сеннена[10] дошагаем!

— Что-то в этом есть, но… Учить мужиков?

— Вы не видели героев двенадцатого года, — взгляд Щербачева затуманился. — Я тоже, но очень много читал о них. И да, тогда проявили себя многие наши генералы, но и обычные солдаты, те самые мужики, не раз и не два творили такое, что получали за это дворянство.

— Я действительно слышал об этом, но сам подход… Обучать мужиков, как дворян…

— Для начала можно просто не расставлять их на открытом месте, — замахал руками Щербачев. — Да, я понимаю, что все устали, но почему мы выкопали лишь три линии обороны? Почему не подготовить закрытые позиции в тылу, где наши подкрепления точно не пострадают из-за случайного ядра? А если враг окажется столь дерзок, что подвинет свои пушки на передний край да начнет бить точнее, то…

Щербачев на мгновение отвлекся. Тотлебен бросил взгляд в ту сторону. Молодая воспитанница генерала Горчакова о чем-то беседовала с небольшой компанией капитанов и офицеров Подольского егерского полка, задержавшихся в городе после излечения. Кажется, с их стороны доносится тоже что-то об окопах…

— Так что будет, если враг подвинет свои пушки? — спросил Тотлебен.

— Тогда он узнает, что у нас все ближние позиции уже давно пристреляны. Навести пушки по заранее забитым координатам и снести всех наглецов! Или же, если те не позаботятся о прикрытии, можно будет и вылазку совершить, чтобы и вовсе захватить их орудия.

— Вот это уж точно звучит дерзко.

— Да, хотя я бы предпочел их расстрелять, причем с закрытых позиций.

— У нас и так все батареи укрыты редутами…

Тотлебен только собрался углубиться в детали построенной им линии укреплений, как молодой штабс-капитан, недавний поручик, выдал ему свою теорию о стрельбе не из укрытий, а из-за них. С одной стороны, бить точно, не видя врага, казалось странным, и так если и поступали, то от безысходности или по воле случая. С другой, в этом не было ничего невероятного. И сейчас артиллеристы корректировали угол возвышения и поворот орудия после каждого выстрела. А какая разница, делать это, видя полет ядра или слушая команды наблюдателя?

— Значит, вы договорились с Иваном Григорьевичем Рудневым, что начнете составлять баллистические таблицы? — Тотлебен задумался. — Полагаю, мы могли бы выделить под это отдельную батарею… Григорий Дмитриевич?

Тотлебен растерялся, когда его собеседник резко повернулся в сторону девушки, к рассказам которой все это время прислушивался. Влюбился? Первая пришедшая в голову мысль показалась Эдуарду Ивановичу довольно разумной, но тут он расслышал, что именно говорила воспитанница Горчакова.

— … и представляете, потом этот офицер вместо того, чтобы вести солдат в бой, приказал им закопаться в землю и первым спрыгнул туда, спрятавшись от пуль. А старому ефрейтору, который напомнил ему о чести, он набил морду. Конечно, сражаться с тем, кто не может ответить, это совсем не то, что с настоящим врагом. Как вы, как другие наши храбрые солдаты и офицеры.

— Вы смеете обвинять меня в трусости? — Щербачев выскользнул из рук Тотлебена, который мгновенно понял, куда все идет, и попытался остановить своего молодого и такого талантливого коллегу.

Пристрелят ведь теперь, и все, мелькнуло у него в голове.

— Так, значит, это вы тот самый трусливый офицер? — князь Вяземский, сам получивший за Альму представление на клюкву[11], слушал рассказы о чужом малодушии с особым пренебрежением.

— Да, те слухи, о которых я рассказывала, ходят именно о Григории Дмитриевиче Щербачеве, — девушка не оставила ситуации и шанса разойтись без крови.

Разве что Корнилов как командир осажденного города мог бы своим прямым указом запретить дуэль без урона чести участников. Тотлебен попытался найти взглядом адмирала, но тот и так был рядом и все видел. Видел, но не собирался вмешиваться, словно ему и самому хотелось разобраться, из какого теста слеплен этот новенький. Есть ли в нем что-то кроме слов, что-то настоящее, во что можно будет поверить.

Хотелось заорать!

Как же хорошо все начиналось, но потом появилась белобрысая стерва и все испортила. Тотлебен, с которым мы обсудили вопрос артиллерии и даже договорились о сотрудничестве, ничего не заметил, но остальные-то!.. Стерва специально говорила погромче, чтобы каждый услышал принесенные на ядовитом языке сплетни.

Офицеры слушали ее россказни, и с каждым словом их лица менялись. Та близость и понимание, которого мы достигли, растаяли, словно их и не было.

И неожиданно я оказался перед очень простым выбором. Либо я сейчас разворачиваюсь и ухожу, принимая, что ни один из собравшихся здесь сегодня офицеров теперь мне даже руки не подаст, не то чтобы помочь в реализации моих планов, либо мне придется ответить. Дуэль? Не пойдет. Я же просто сдохну, и результата никакого. Но что еще можно сделать в такой ситуации? Разве что…

Превратить слабость в силу, яд — в возможность показать на практике то, что я рассчитывал вбивать в чужие головы не меньше пары месяцев.

— Что ж, кажется, у меня нет выбора, — начал я.

Стерва улыбнулась, Тотлебен дернулся, но так и не решился что-то сказать, все остальные — ждали продолжения.

— Хотите вызвать меня на дуэль? — незнакомый офицер улыбнулся. — Ваш чин, конечно, низковат, но, думаю, я смогу…

— К черту дуэль! — ругательство само вырвалось наружу. — С каких пор смерть может доказать чью-то правоту⁈ Нет, вместо этого я предлагаю вам пройти в выкопанный моими солдатами окоп, потом нас обстреляют из пушек, и вы скажете, есть в этом честь или нет. Кстати, приглашаю не только вас, но и всех желающих оценить, что мой отряд пережил там, на берегу Альмы. И потом я приму решение собрания. Не увидите в этом чести, я сам подам в отставку. Но если собрание решит, что выдержка в окопе под прямым огнем целой батареи тоже достойна русского солдата, то вы, ваше благородие, извинитесь. А лучше к черту извинения, — я опять выругался. — Лучше используйте мой опыт, выживите во всех следующих битвах или хотя бы заберите с собой как можно больше врагов.

Я ждал, что же мне ответят.

Два молодых мичмана сопели облачками пара, помогая погрузить бочонок с порохом на подводу. Вчера вечернее собрание у Волохова закончилось самым неожиданным образом. Новенький офицер проявил трусость в бою, прячась от пуль и ядер, но в то же время… Он столько знал, он не побоялся бросить вызов князю Вяземскому, пусть и столь неожиданным образом.

— Все же он странный, — сказал Алексей, залезая на повозку вслед за бочонком.

— Он просто хам, и ничего более, — не согласился Митя. Он всегда мечтал перебраться служить в столицу и поэтому по умолчанию поддерживал молодого князя.

— Почему сразу хам?

— А как назвать того, кто поминает черта? Причем дважды в одной тираде? Причем при девушке? Если бы ему уже не бросили вызов, сколько бы из нас кинули в него перчатку, чтобы защитить честь Юлии Вильгельмовны?

Алексей не ответил, он думал, что воспитанница генерала Горчакова и сама повела себя не очень вежливо. Достойно ли рассуждать о чужой храбрости, если она сама не видела того, о чем говорила? А вот солдаты и матросы из отряда штабс-капитана Щербачева, каждый из тех, с кем ему удалось пообщаться в госпитале, отзывались о нем со странной смесью удивления и восхищения.

— Может, и бросили бы, — рассеянно ответил Алексей.

— Именно! — Митя обрадовался, что с ним согласились. — А этот его способ дуэли? Сколько это будет стоить армии? Обстрел окопа из пушек! И все, чтобы не вставать друг напротив друга с пистолетами? Мне кажется, он просто опять испугался и искал способ избежать дуэли.

— Если бы искал, то не стал бы подходить к князю, — покачал головой Алексей. — Или, когда адмирал отказался выделять для этого обстрела ядра, пошел бы на попятную! Но нет, он пожертвовал целую подводу из каких-то своих запасов. С армии только порох, который мы сейчас и везем.

— Пожертвовал… — поморщился Митя. — Да ему просто повезло: захватил, присвоил, а теперь тратит на развлечения вместо того, чтобы передать в арсенал.

— А много у нас офицеров, которые хоть что-то захватили на этой войне? — снова возразил Алексей.

В этот момент они подъехали к позициям, где должна была пройти эта странная дуэль. На месте уже были матросы из сводного отряда и присоединившиеся к ним владимирцы. Около полусотни человек с энтузиазмом закапывались в землю, и еще столько же отдыхали, закутавшись в казачьи бурки, готовясь сменить их. Чуть в стороне группа канониров устанавливала полтора десятка пушек, аналог той самой батареи на Альме.

При взгляде на столь скромную дистанцию, с которой шел обстрел, дуэль сразу перестала казаться такой уж шуточной.

— Эй, солдат! — Митя спрыгнул с телеги рядом с одним из владимирцев и тут же гордо вскинул подбородок, словно напоминая самому себе, что он не просто зеленый юнец, а офицер.

— Да, ваше благородие! — отозвался бородач. — Ефрейтор Игнатьев! Чем могу помочь?

Ответ был на грани вежливости, но обладатели солдатского Георгия могли себе такое позволить. Серебряный крест без эмали на черно-желтой ленте, который давали только за боевые подвиги, каким-то одним своим видом напоминал, что на поле боя все равны. И нижние чины, и офицеры.

— Расскажи, солдат, — Алексей отодвинул в сторону своего товарища. — А что за странная одежда у вас? Это же казачьи бурки.

— Так точно, казачьи бурки, ваше благородие, — солдат выпучил глаза, а потом с улыбкой добавил: — Наш штабс-капитан позаботился. Сказал, с утра зябко, а скоро и холода придут, так что носите и не воротите нос. Ну, мы попробовали, и действительно, тепло и удобно.

Алексей поежился, словив поток холодного морского ветра. И вправду прохладно, хотя только начало сентября. А что будет дальше?

— Подожди. А откуда он их взял? Не положены же вам бурки, — снова влез в разговор Митя, словно забыв, как и у них на корабле у хороших офицеров часто появлялось то, чего не должно быть. И чем лучше офицер, тем чаще появлялось, и тем чаще он делился этим с остальными.

Алексей придержал друга, но ефрейтор не увидел ничего странного в вопросе и спокойно рассказал. В части взятого ими обоза оказались английские красные мундиры. Почти половина телег оказалась ими забита. Штабс-капитан Щербачев, как узнал, сначала ругался сильно, но потом приказал лейтенанту Лесовскому предложить их интендантам. И те, едва услышали, сразу загорелись. Никто так и не выяснил, какие у них были планы на чужую форму, но на обмен повелители армейских припасов пошли сразу же. Щербачев хотел теплые вещи, и вот им выдали по комплекту одеял и бурку на каждого в отряде, и еще сотню сверху.

— А он все нам! Пришел уже в ночи, оглядел привезенные запасы и сразу приказал разбирать. Нечего, говорит, вам мерзнуть.

Алексей тут же бросил на своего друга победный взгляд: смотри, мол, разве стал бы трус и размазня так заботиться о простом солдате? Митя только поморщился, но на этот раз ничего не сказал. А к позиции тем временем стали подъезжать и остальные гости, да и просто горожане, наслышанные о вчерашнем пари.

Вчера меня потряхивало. Сходил на прием, называется.

Сразу понял, что не усну, поэтому прогулялся до своих. Там выяснилось, что Лесовский уже добыл часть припасов, и я их тут же распределил. Чего без дела полезным вещам лежать? А потом рассказал собравшимся офицерам и солдатам отряда о заключенном пари. Те как-то сразу подобрались, задумались, а потом заулыбались.

— Правильно вы, ваше благородие, сказали, — заявил Николаев, еще один из моих ефрейторов. — Когда в окопе под обстрелом сидишь — это совсем не то, что в поле. Вроде бы и цел, а по ушам так и бьет. Каждый разрыв в теле отдается… Не смогут другие офицеры не признать вашу победу.

— Посмотрим, — на душе стало немного легче. — Кстати, для обстрела я хочу использовать не основную линию окопов, а левую траншею, что мы копали для смены позиций. Сможете к восьми утра ее углубить человек на десять?

Я прикинул, сколько нас соберется проверить на себе психологическое воздействие летящих ядер. Наверно, должно хватить. Игнатьев и Николаев пообещали, что все успеют. Мичманы Прокопьев и Алферов, оставшиеся за старших, пока Лесовский и Ильинский занимались моими поручениями, взяли на себя доставку подводы с ядрами. Вроде бы все обсудили…

Полная темнота окраин сменилась светом уличных фонарей в центре города, я добрался до кровати, приметил вернувшегося Ефима. Поганец явно испускал алкогольные пары, но сил разбираться с этим сегодня уже не было. Скинув сапоги и верхнюю одежду, я быстро сполоснул лицо и рухнул в постель. Мелькнула мысль: не проспать бы… Но на окне не было занавесок, я спал прямо под ним, так что у меня не оставалось шансов.

Утро началось с криков петухов. Я потянулся, вскочил с кровати и чуть не налетел на столик с утренним перекусом. Стакан вина, огромный кусок хлеба, два яйца и куча зелени. Не совсем то, к чему я привык, но почему бы и нет. Ефим, гордо стоящий рядом со всем этим богатством, был прощен за вчерашние гуляния, а потому споро меня побрил, и уже через полчаса я неспешно шел в сторону нашей позиции.

По пути меня перехватил Ильинский, который уже был в курсе всего случившегося.

— Город бурлит, — выдал он, сверкая красными щеками. Кажется, в отличие от меня он от утреннего вина отказываться не стал. — Все обсуждают тебя и князя Вяземского.

Князя? Я только сейчас узнал, с кем столкнулся. До этого смотрел только на погоны. Ну, поручик, ну, гвардейский — значит, не десятый чин, как у меня, а девятый. Как мне казалось, почти ровня. Но вот титул все менял. Такому, если станет врагом, хватит влияния доставить мне неприятности, даже будучи рядовым. Напишет какому-нибудь дяде в Петербург, и все, конец карьере штабс-капитана Щербачева.

Я выдохнул. Нечего волноваться, пока ничего не случилось. Может, этот Вяземский не такая и сволочь. Как минимум перевязь ордена Святой Анны у него на рукояти сабли я видел, так что представление о бое он имеет. Будет с чем сравнить.

— Григорий! Дмитрий! — нас нагнал Лесовский. Лейтенант тоже сиял покрасневшими щеками, и я подумал, что дело может быть все-таки не в вине, а в прохладном утреннем ветре. — Я уже сбегал на позиции. Пушки готовы. Десять легких 6-фунтовых, но есть еще четыре 24-фунтовых орудия и одно 48-фунтовое. Всех, кто засядет в окопах, славно потрясет!

Я прикрыл глаза, представляя. 24-фунтовая пушка — рабочая лошадка восемнадцатого века, в веке девятнадцатом ее ядро весом в примерно в одиннадцать килограмм, смотрелось уже не так внушительно, но… Нам должно хватить! А с учетом 48-фунтовой уж точно. Зарядов для более крупных пушек у меня не было, но тут уже, похоже, расщедрился Корнилов, решив уравнять шансы. Действительно, здесь нам не воспроизвести тот объем и длительность обстрела, как на поле боя. А калибр настоящей морской пушки сможет частично это уравновесить.

— Солдаты все пропотели, пока крупные пушки перетащили на позиции. Еще бы, почти двести пудов штука, но справились. Все на месте и уже готовы стрелять, — закончил свой рассказ Лесовский.

А я опять впал в прострацию. Двести пудов — это же почти три тысячи килограммов, три тонны на пушку. И эти махины люди умудряются таскать чуть ли не на своих горбах… Нет, нельзя жалеть людей! Как ведь со мной было… Жалеешь новенького на заводе, и он садится тебе на шею. Просто помогаешь, и он растет, а работать всем вокруг становится немного легче.

Я собрался, а потом, просто чтобы окончательно заглушить все лишние мысли, запел. Местное тело подсказало, что песня помогает, а память из будущего подкинула слова.

Мы закончили не потому, что закончились ядра. Нет, князь Вяземский сказал «хватит», а потом протянул мне руку и извинился.

— А снаряды мы лучше потратим против врага, — его ладонь крепко сжала мою. — Ваше благородие, рад, что мы смогли лучше узнать друг друга. И теперь, если враг попробует зажать нас превосходящими силами, мне найдется чем ему ответить.

— Может, тогда по имени будем общаться? — предложил я.

Рукопожатие Вяземского стало еще крепче. Краем глаза я заметил, как уехала повозка с Ядовитой Стервой, но всем было не до нее. Посидевшие в окопе офицеры делились впечатлениями, артиллеристы добавили, что стрелять по скрытым в земле и не возвышающимся над ней укрытиям гораздо сложнее.

Нахимов пожал мне руку, сказал, что будет ждать от нашей группы новых подвигов, и передал приглашение на очередной раут у Волохова. Кажется, меня окончательно приняли в местное высшее общество. Я мысленно поставил галочку напротив этой задачи, а потом позволил Тотлебену оттащить меня в сторону, и мы еще какое-то время обсуждали вопросы по добавлению к нашему отряду легкой батареи. Той самой, что сейчас нас обстреливала и которая с учетом добавленных к ней корабельных орудий была уже скорее средней. Как оказалось, Корнилов еще вчера дал на это добро при условии, что я одержу верх в споре с Вяземским.

И вот мой заслуженный приз. Через полчаса все гости понемногу рассосались, и я остался теперь уже только с нашими офицерами.

— Поздравляю, — Ильинский еще раз пожал мне руку.

— Когда уже три залпа прошло, а вы все там сидите, у меня сердце сжалось, — Лесовский все еще не мог успокоиться. — А потом князь поднимается и говорит, что извиняется. Все дамы, что следили за обстрелом, только тогда начали дышать!

К нам подтянулись мичманы Прокофьев и Алферов, а также ефрейторы Николаев и Игнатьев, формирующие наш небольшой штаб. Неспешным шагом подошел штабс-капитан Дмитрий Петрович Григорьев, командир нашей батареи. А потом, словно решившись на бросок в омут, еще два мичмана. Те самые, что сидели в окопе, а до этого помогали с доставкой пороха.

— Дмитрий Осипов, — представился один.

— Алексей Уваров, — вскинул голову второй, а потом затараторил, словно боясь, что мы его остановим. — Ваше благородие, разрешите перевестись в ваш сводный отряд. Мы уже сегодня напишем заявления у капитана Максимова, но хотели бы сначала получить ваше разрешение.

— Дмитрий Васильевич? — я посмотрел на Ильинского. — Моряки — это же твоя епархия, что скажешь?

— Если капитан Максимов вас отпустит и даст рекомендации, мы вас примем, — мой капитан-лейтенант выглядел растерянным. Кажется, раньше под его начало так не просились. Ничего, то ли еще будет.

Отправив мичманов заниматься переводом, мы взялись за распределение своих задач. Лесовский почти сразу уехал и дальше заниматься закупками. Ильинский хотел уйти руководить рытьем окопов, свалив все остальные дела на меня, но я его придержал.

— Дмитрий Васильевич, нужно выделить десять матросов и отвезти сотню наших ракет в мастерские Тотлебена. У нас в разговоре родилась идея, как их можно будет улучшить, вот сразу и попробуем воплотить ее в жизнь.

На самом деле это я рассказал о том, что ракетам можно приделать направляющие в виде крыльев, и мы договорились, что попробуем несколько размеров для проверки устойчивости полетов.

— Сразу сотню? Это же пятая часть всех наших запасов! — уточнил Ильинский.

— Много? Нет. Нам же не только сделать и проверить пару штук нужно, но потом и отстрелять новинку уже с нашими солдатами. Сделаем роту ракетчиков, которые на тренировках эту сотню ракет выпустят. Дорого, но зато они точно будут знать, на что способны. И мы будем знать! А заодно получим возможность использовать их как группу прорыва, сводя в один кулак, или как застрельщиков, по которым будут равняться остальные, если понадобится делать массовый залп.

В общем, договорились. Ильинский обеспечит доставку ракет и людей, ну, а я загляну в мастерские ближе к вечеру и уже на месте определюсь, что из предложенного Тотлебеном можно будет пустить в дело.

— Для меня есть задание? — штабс-капитан Григорьев смерил меня долгим взглядом. Кажется, с утра и до этого момента в его глазах я прошел эволюцию не меньше, чем от сухопутной мокрицы до вполне разумного орангутана.

— Конечно.

— Вести пристрелочные стрельбы?

— Для начала разделить пушки, — я нарисовал схему, где тяжелую артиллерию мы скроем на обратной стороне ближайшего холма. — Потом нужно рассортировать выданные нам ядра. Учитывая, что мы будем стрелять по координатам, чем точнее каждый новый выстрел повторит старый, тем больше шансов на попадание у нас появится.

— Я попробую достать весы, — задумался Григорьев. — Только учитывайте, что не вы первый, кому подобное приходит в голову. Дело ведь не только в весе ядер, они и по форме отличаются. Незначительно, но в полете этого достаточно, чтобы они летели не в цель, а только в ее направлении. Поэтому скорость и масса залпа с нынешним поколением пушек всегда будет важнее точности.

Минусы массового производства. Та же беда с пулями, и если с ними уж точно возиться не хочется, то с ядрами можно и постараться.

— И тем не менее мы постараемся разделить ядра на максимально похожие, — я задумался, как это лучше сделать, и картинка сортировочного станка тут же подкинула решение. — Держите!

Я сунул Григорьеву в руки две винтовки: получилось, что он держал их за рукояти, а штыки я упер в землю. Почти рельсы. Теперь оставалось только чуть свести верхние концы, а потом катнуть по ним одно из ядер. Первое прокатилось почти до конца. Второе, оказавшееся чуть меньше, рухнуло вниз на полпути.

— Сделаем похожую конструкцию метров в пять длиной, поставим под ней ящики и прокатим все ядра. В итоге довольно быстро отсортируем все доступные снаряды на пять примерно равных по размеру категорий. А уже внутри них проверим вес и добавим еще по две подгруппы. Итого десять категорий снарядов, зная отличия которых мы сможем мгновенно вносить поправки в прицел.

— Это можно рассчитать, — задумался Григорьев.

— Тогда и займитесь. Разрешаю тратить до десяти процентов наших запасов. И еще в ближайшее время к этой задаче хотел присоединиться капитан-лейтенант Руднев. Думаю, его помощь и опыт вам пригодятся. А армии пригодятся те баллистические таблицы, что у вас получатся.

— А ведь и правда, — вскинулся Григорьев, который было напрягся, когда узнал, что ему придется делить свои пушки с моряком. — Ваши рельсы можно будет сделать в любом полку, весы тоже. В итоге те же самые десять типов ядер и таблицы с поправками к ним смогут использовать на любой батарее в городе.

— Да хоть в другом конце империи. Главное, чтобы сработало! — я крепко пожал артиллеристу руку. — Рассчитываю на вас.

— Я не подведу, ваше благородие, — Григорьев вытянулся, его глаза блестели от предвкушения интересной задачи, и я со спокойной душой оставил его заниматься пушками.

Теперь оставалось поставить задачи пехоте и можно будет заняться шаром. А то ведь уже почти четверть отпущенного Корниловым срока прошла, но у меня даже конь не валялся. К слову, насчет коня — с ним путешествовать по городу было бы гораздо удобнее, чем на своих двоих. Быстрее точно. Вот только насколько хорошо у меня с лошадьми и хватит ли для этого одной мышечной памяти?

Размышляя об этом, я окликнул отошедших было ефрейторов и приказал позвать ту часть владимирцев, которая сегодня должна была по графику заниматься тренировками. Кстати, а это нормально, что в моей части отряда из офицерских чинов нет никого кроме меня? Впрочем, меня это не смущает, солдат тоже. Так что пусть будет, а там люди, уверен, к нам еще потянутся. И те же Уваров с Осиповым — это только первые ласточки.

— Что мы будем тренировать, ваше благородие? — Игнатьев хмурил брови.

Понятно, значит, несмотря на некоторые успехи, ничего хорошего от нововведений мои солдаты не ждут. Что ж, придется подтвердить их опасения.

— Тренироваться будем только завтра, — сказал я. — Сегодня наша задача — приготовить место для тренировок. Не на передовой, а пойдем на северную окраину города, там нужно будет вырыть окоп, построить редут и пару аполементов. А потом, когда уже будет с чем работать, станем учиться их правильно штурмовать.

— Если вы про удар штыком, то нас успели погонять, ваше благородие, — подбоченился Николаев. — У нас во Владимирском не только перестроениям, но и удару учили.

— Вот и прекрасно, если не понадобится тратить на это время, — кивнул я. — Но помимо удара и умения работать в строю вам теперь нужно научиться сражаться и небольшими группами. Вот что вы обычно делаете, если доходите до вражеского укрепления?

— Бьем тех, кто пытается построиться, — ответил Игнатьев. — Потом добиваем тех, кто испугался и убежал.

Пару минут ефрейторы рассказывали мне особенности местной тактики, и я неожиданно был вынужден признать, что она не лишена смысла. Прежде всего, для чего был нужен плотный строй — для силы удара. Колонны Карла и Наполеона, каре Суворова или Кутузова — тому подтверждение. Стрелки, вытянувшиеся в линию, если не смогли остановить атакующий порыв пехоты, в ближнем бою просто сметались. Да я и сам видел это в исполнении владимирцев на Альме.

А еще была кавалерия. Стоило врагу рассыпаться, как любой командир тут же бросил бы в бой своих гусар, уланов или кирасиров. И разметал бы в десять раз большее войско без особых проблем. А если собрать достаточно обученной и хорошо вооруженной кавалерии на узком участке фронта, то и плотный строй можно прорвать. Как Наполеон под Прейсиш-Эйлау.

— То есть тогда у Альмы, если бы на нас напали те двести английских всадников, они бы нас вырезали? — спросил я.

— С учетом окопов и ракет, не знаю, ваше благородие, — честно признался Игнатьев. — Но вот в поле, без плотного строя, даже если бы мы попытались залечь, нас бы и пятьдесят казаков порубили.

— Что ж, — я вернулся к своему плану. — Спасибо за опыт, но теперь окопы будут у нас всегда. Ракеты не обещаю, но с поддержкой крупным калибром постараюсь что-нибудь придумать. И у врагов скоро тоже будут окопы. Ракеты и пушки у них тем более никуда не делись. И вот вопрос: как сражаться будем? Напоминаю, идти в лоб и умирать в надежде на удачу я запрещаю.

— И что делать? — теперь оба ефрейтора смотрели на меня уже без сомнения, а с интересом.

— Будем учиться брать окопы. И прямые, как у врага, и с поворотами, как у нас. Есть у меня несколько идей, которые надо будет опробовать на практике, и если сработают, то и до настоящих врагов дело дойдет. Помните, как говорил Суворов? Тяжело в учении, легко в бою.

Отсылка к легендарному фельдмаршалу окончательно настроила ефрейторов на боевой лад. Можно было их оставлять, а завтра заодно посмотрю, насколько они смогли передать этот настрой солдатам. Если получится, буду иметь их в виду на повышение, ну а нет — ничего страшного. На своем месте они и сейчас более чем хороши.

После этого я проводил тренировочный отряд на штурмовую площадку, под которую выбрал поле недалеко от будущего госпиталя. Пирогов его еще не построил, но относительно безопасное место, на которое его перенесут, я помнил и вот взял в оборот. Заодно и до дома отсюда было не очень далеко. Перекусив с солдатами, я как раз этим и воспользовался: добежал до квартиры минут за двадцать и тут же засел за бумаги.

Пора было собирать в кучу вчерашние идеи про воздушный шар. Отсеять явные глупости, отложить то, что не получится сделать за отведенное мне время, а потом попробовать сложить оставшееся в единое целое.

В горле булькает виски, а я улыбаюсь, будто дурак, глядя на болтающуюся под потолком странную серую конструкцию. Как оказалось, когда я задумал покорить небо, то не учел и половины проблем, которые меня ждали. И, слава богу, рядом оказался Эдуард Иванович… Тотлебен заглянул в мастерские, куда мне привезли несколько корабельных парусов.

Когда я их просил, то ожидал, что это будет легкая белая ткань, в реальности же меня ждало что-то серое и неподъемное. Как оказалось, для защиты от влаги и для крепости их чем-то пропитывали, и это рушило все планы на корню. Эдуард Иванович мигом понял, в чем проблема, и мне притащили ткань из его собственных запасов. После этого две специально приглашенные швеи быстренько ее раскроили и сделали около пяти маленьких шаров, на которых я собирался экспериментировать.

Первый вопрос, что необходимо было решить — выходящий сквозь ткань воздух. Мы попробовали просто покрасить шар, и сразу стало гораздо лучше. С лаком ситуация продвинулась вперед еще больше — слой вышел более гибким и крепким. Единственное, при складывании такого шара появлялись трещины и заломы, со временем они еще сильнее расходились и… Я быстро провел около сотни сгибаний-разгибаний, снова набрал воздух, и стало очевидно, что он совсем не думает держаться.

— Можно хранить шар надутым, — предложил Тотлебен.

— Это же прототип, реальный будет раз в десять-двадцать больше. Надутым он четверть корабля займет.

— А если красить перед вылетом?

— Может сработать, — обрадовался я.

— А парафиновая пропитка, которую используют для дождевых плащей, вам не подойдет? — одна из швей, услышавшая часть разговора, предложила неожиданное решение.

Тотлебен послал адъютанта за пропиткой, и через полчаса мы уже смогли получить ткань, которая уверенно удерживала воздух и никакие сдувания-надувания на нее особо не влияли. Тем не менее, запасную банку с пропиткой мы заложили в комплект к каждому шару и перешли к проектированию гондолы.

Сначала Тотлебен вообще не видел смысла что-то менять в классической корзине.

— А если так? — я несколько раз открыл и закрыл дверь, чтобы потоки воздуха пошвыряли наш шар из стороны в сторону. — А теперь представьте корабль, который идет на восьми, а то и на двенадцати узлах. Это же не только скорость, это потоки ветра, которые нельзя не учитывать.

— Самое простое — не летать в сильный ветер, — Эдуард Иванович не спорил, а просто последовательно прорабатывал все возможные аргументы. — Ведь зачем нам шар? Для разведки. А если ветер сильный, то парусники и так смогут уйти.

— В идеале нужно, чтобы они не просто могли уйти, а полностью контролировали море, выбирая, с кем сталкиваться, а с кем нет. Тем более, а что, если ветер будет в сторону суши? Так ведь и зажать могут.

— Принято, — кивнул Тотлебен, явно довольный течением разговора. — Тогда берем за данность, что наш шар должен летать в любую погоду.

— Для этого нам нужна устойчивость к встречным потокам воздуха, потому что корабль будет тянуть его вперед. Низкая парусность… — мысли понеслись вскачь. — И нам вообще не нужен шар!

Я разом перепрыгнул от обычных форм к сигарообразным, выдав швеям новое техзадание.

— Что это? — Тотлебен с интересом принялся изучать новую набрасываемую мной схему.

— Шар в форме сигары. Канат, который будет тянуть его за кораблем, закрепим на носу, и так его почти не будет шатать.

— Тогда не на носу, а ниже. Если сила будет прикладываться под углом около шестидесяти градусов… — Тотлебен замолчал, набросав рядом с моим рисунком пару формул и отметив точку крепления чуть ниже центра. — Только корзина мешается.

— Ее не будет! — теперь уже снова я взялся за ручку. — Так как нам важно не самим взлететь, а следовать за кораблем, то придадим нашему изобретению аэродинамическую форму.

— Какую форму? — удивился Тотлебен, и я понял, что в это время такого термина еще не было.

— Аэро — воздух, динамика — движение. Форму для движения в воздухе, кажется, что-то такое было у Аристотеля, — нашелся я. — Самый простой пример такой формы — птица. Они же были созданы природой, чтобы летать. А есть у нас птицы с корзинами под брюхом?

— Наверх будет подниматься один человек. Можно сделать для него лежачую площадку прямо под шаром, — Эдуард Иванович сразу подхватил мою мысль.

— Только не площадку… Зачем нам лишний вес? — добавил я. — Сделаем дуги, чтобы удерживали человека на уровне ног, пояса и плеч. Тогда наблюдатель сможет подняться вместе с шаром, а с помощью свободных рук и цветных флагов будет подавать сигналы вниз.

Примерно так мы дошли до базового концепта. Потом доработали его на маленьких формах. Добавили клапан для спуска воздуха, второй шар внутри первого для безопасности полета. Потом был первый тест, и наша конструкция крутилась так, что, будь внутри человек, его бы стошнило больше, чем всех остальных людей за всю предыдущую историю человечества. Пришлось добавлять крылья для стабилизации: рейки и дубовая парусина подошли для этого как нельзя лучше.

Моих знаний из будущего хватило, чтобы сделать переднюю часть чуть шире задней, а верхнюю более выпуклой, чем нижнюю[13]. Размах и ширину подбирали методом перебора, но вроде бы получилось. Конструкция перестала крутиться, а еще теперь стабильнее и быстрее набирала высоту. Это в свою очередь позволило уменьшить размеры воздушного шара, и в итоге у нас получился больше дельтаплан, чем то, что в это время называют монгольфьером.

После этого Тотлебену пришлось уйти, потому что он и так потратил на меня слишком много времени, а я продолжил собирать уже полноценную модель. Через полчаса осознал, что мне катастрофически не хватает рук. К счастью, меня как раз нашел Лесовский, доложив об успехе с гусиным жиром. Ну, а я отправил его за десятком матросов в помощь, и дальше мы уже работали небольшой артелью. Конечно, хотелось побыстрее собрать первую полноразмерную версию, но я замахнулся на две копии.

Времени, чтобы подготовить все запчасти, ушло до черта, но в итоге мы справились. И вот ближе к полуночи оба прототипа были собраны, прошиты, скреплены и фактически готовы к полету. Оставалось только накачать их горячим воздухом. И тут к нам снова завалился Эдуард Иванович с каким-то незнакомым мужиком и странной стальной бочкой.

— Я так и знал, что вы еще тут! — радостно рубанул рукой Тотлебен, а потом представил своего спутника. — Даниил Кириллович Волохов, я ему рассказал о нашем изобретении, и он предложил использовать для его наполнения светильный газ.

Я чихнул! В ушах еще какое-то время звенело, и только потом до меня дошло, что именно я услышал. Газ! В запечатанной бочке, что эта парочка притащила с собой, был газ! Не природный, как в моем времени, а другой. Этот получали путем сжигания угля и использовали для уличного освещения по вечерам. И ведь мог сам догадаться… Ходил же вечером по местным улицам, видел фонари, но даже не подумал, на чем они работают. Горят себе и горят.

— Доброй ночи, — Волохов улыбнулся одними губами. — Жаль, что мы не смогли познакомиться, когда вы были в моем доме в прошлый раз, но рад, что смогу помочь армии. Так уж вышло, что я планировал запустить газовое освещение в новых кварталах, которые мне доверили строить, но не успел. А немного запасов осталось, и я радостью ими поделюсь.

— Большое спасибо, — я искренне поблагодарил Волохова. — Газ этот точно пригодится. В нем около пятидесяти процентов водорода, так что он легче воздуха и сможет поднять шар[14]. А мы получим вариативность использования. Есть время, нагрели воздух обычным углем, закачали его в шар и полетели. Надо что-то срочно осмотреть — подключаемся к одной из точек выхода вашего газохранилища, и сразу в небо.

Тем не менее, теорию нужно было проверить на практике. Пятнадцать минут мы потратили на то, чтобы без помощи уже ушедших швей соорудить рукав для соединения бочки и одного из тестовых шаров. Потом затянули веревками места соединений, открыли клапан[15], и прототип номер четыре начал медленно расправляться. Десять секунд, и он уже оторвался от земли и уперся в потолок мастерской — светильный газ действительно работал.

Жаль только, что заправиться где угодно с ним не получится, но не все сразу…

А пока для портативного использования будем полагаться на нагретый воздух. Благо собрать печку в Севастополе несложно. Хватает запасников от гигантов, что стоят на бастионах. Они, как растопятся, могут раскалить ядра больше тысячи градусов. Таким попадешь в корабль, даже мокрое дерево вспыхнет как спичка. У нас же вышла версия раза в четыре меньше, но зато ее можно собирать, разбирать и переносить!

Что мы и сделали: собрали, перенесли, затопили… Через пару минут угли заревели, выдавая почти ровную волну жара, устремившуюся по трубе вверх. Еще не кардиф в его лучшие годы, но уже неплохо. Пришло время, я подал сигнал и входное отверстие шара словно пуповину на строительной мачте подвинули под поток воздуха. Ткань затрепетала, шар начал набирать объем, а потом резко в один момент поднялся под потолок, занимая, как будто половину мастерской.

Причем не один, а вместе с лежащим на дугах Лесовским! Лейтенант, конечно, у нас стройный, но килограмм семьдесят в нем есть, а шар его взял и поднял!

— Надо же, получилось, — немного удивился Тотлебен.

— Тогда отметим, — Волохов непонятно откуда вытащил бутылку какого-то редкого виски. — Напиток наших противников, чтобы их удача стала нашей.

Мне еще много чего хотелось проверить, но на сегодня, пожалуй, хватит.

— Хороший тост, — согласился я с Волоховым, а потом пододвинул под шар один из столов, чтобы Лесовскому было проще с него слезть.

— Кстати, а почему шар серый? И похож больше не на шар, а на огурец? — Волохов решил засыпать меня вопросами, но я наконец-то вспомнил, что стоит соблюдать хоть какой-то режим секретности, и только разводил руками. Мол, это не мои тайны, а товарища, в смысле господина Константинова. А что, раз уж сын великого князя меня сюда послал, то пусть отдувается за это своей репутацией.

Утро наступило слишком быстро. Кажется, только мы допили бутылку трофейного алкоголя и разошлись, как солнце снова бьет в глаза. И снова бриться… Стоически выждав положенные пять минут, я закинул в рот кусок хлеба с творожным сыром, а потом помчался обратно в мастерскую. Успел раньше всех. Осмотрел еще раз наши гибриды шаров и дельтапланов свежим взглядом, а потом набросал план испытаний, которые нужно будет провести в течение дня. Главное, что хотелось понять — получится ли перенести хотя бы часть нагрузки на крылья или придется гнаться исключительно за размером шара.

Закончил, и как раз начали подтягиваться матросы во главе с Алексеем Уваровым. Что ж, кажется, перевод нового мичмана состоялся довольно оперативно, так что я с улыбкой поздравил его, а потом посвятил в планы на день. Тот вроде бы все понял, а мне уже надо было бежать дальше. По идее где-то по соседству должны были дорабатывать мои ракеты. Вчера Тотлебен объяснял мне, куда идти, но все равно пришлось побродить, прежде чем я нашел нужную пристройку на территории бывшей верфи.

Внутри было жарко. Гудела печь, в которой плавили металл для отливки всякой мелочи. Грохотал молот… Я прищурился, чтобы побыстрее привыкнуть к палитре из полумрака и ярких вспышек, и вот разглядел троицу мастеров, которые как раз и работали над моим заказом.

— Что ж ты делаешь? — вырвалось у меня, когда огромный мужик зарядил молотом по зажатой в тисках ракете.

— Все в порядке, ваше благородие, — гигант остановился и вытер пот. — Мы же понимаем, с чем работаем. Пороховую смесь высыпали, гранату тоже вынули.

— Но молотом бить… — я все равно еще не пришел в себя.

— А как иначе? — мужик искренне удивился. — Нет, мы думали, может, заклепки можно поставить, но уж больно сильно они торчат.

И он указал на одну из доработанных именно по этой схеме ракет. Действительно, крылья на ней стояли на заклепках. Только не на крохотных современных, к которым я привык в двадцать первом веке, а на огромных. Вроде тех, что можно было разглядеть на фотографиях «Титаника». Каждая размером с фалангу большого пальца. И это с двух сторон!

Я представил, как будет работать сопло с подобными украшениями изнутри или как они же снаружи повлияют на полет — ни шанса на успех. Раньше я считал, что главной сложностью будет подобрать идеальную форму для ракетных крыльев, но, как оказалось, для начала бы просто разобраться, как их крепить. Впрочем, если кузнечная сварка — вроде бы так это называется — работает, то так ли важна технология? Разве что…

— А сколько ракет вы вчера успели сделать? — у меня появилось нехорошее предчувствие.

— Семь, — гордо ответил кузнец.

— Но дальше будет быстрее? — у меня еще была надежда.

— Дальше я буду работать один, остальных Эдуард Иванович забирает на работы по городу, — кузнец покачал головой. — Но если не отвлекаться на клепки… Размягчить метал, придать ему форму, приковать — штук пять в день можно успеть. Четыре с гарантией.

Захотелось выругаться. Вот только с текущими технологиями что это изменит? Разве что попробовать упростить схему…

— А если не крылья, а просто сделать две нашлепки по бокам? Как заклепки по форме, но только снаружи. Важно! Чтобы они были одинакового размера и располагались точно там, где я отмечу под них места. Сколько таких ракет сможешь делать?

Новая задача оказалась гораздо проще, и мы договорились. В течение часа кузнец обещал доработать под заклепки десять ракет. Я же дождался первую из них и тут же побежал к деревянному цеху, где под мим чутким руководством на нее выточили деревянное кольцо. С четырьмя крыльями. Потом все это пропитали какой-то корабельной смесью для защиты от огня, и конструкция была готова к первому эксперименту.

Я поставил направляющие, на них уложил ракету, одел на нее кольцо, закрепив на пазах. Получилось не очень крепко, шатается. Такое соединение, если и выдержит, то полет будет не сильно лучше, чем с палочным стабилизатором. Нужно было чем-то зафиксировать контакт дерева и металла, но чем?

Взгляд пробежался по сторонам и остановился на горке пуль рядом с разобранным штуцером. Это был чей-то чужой заказ, но, уверен, человек не обидится, если я позаимствую у него одну пулю. Не знаю, что это, свинец или олово — в любом случае, металл мягкий, а значит мне сгодится. Я разрезал пулю на части обычным ножом, вырезал внутри кольца с крыльями углубления и на клей посадил туда эти два кусочка. Теперь осталось одеть все это на ракету, и готово.

Можно было возвращаться к пускам. Я установил ракету на направляющие, покачал… Мягкий металл уже помог, расперев кольцо, но это было еще не все. Я снарядил ракету, поджег запал, пороховая смесь задымила, разогревая ствол и выталкивая огненные газы. Легкий скрежет, и ракета вырвалась на волю, покачнув деревянными крыльями. И те удержались! То ли распорка сама по себе сработала, то ли расплавилась и вовсе намертво все связала[16]…

Я запускал ракету почти параллельно земле, и та пролетела не очень далеко. Но это был полет практически по прямой! Гораздо лучше, чем то, что я видел во время сражения на Альме. С новыми ракетами точно можно будет рассчитывать на что-то большее, чем массовый залп. Кузнечная ковка для дальних обстрелов или операций особой важности, кольца — для средней дистанции и повседневной работы. Хорошо же? Хорошо!

Еще бы что-то придумать с взрывателем, но вносить изменения внутри ракеты было что-то боязно…

— Вообще, старые ракеты были поставлены на вооружение императорской приемкой, — неожиданно занудно напомнила о себе старая память этого тела. — Нарушение условий использования и технологий может быть рассмотрено судом как вредительство…

— Удивительно, — хриплый голос, уже не в моей голове, а в реальности заставил обернуться.

Кузнец не удержался и пошел за мной посмотреть, что же именно я делал.

— А что удивительного? — спросил я.

— Видел я ракеты. И наши, и Конгрива. Пускали их на двести пятьдесят ярдов, целый десяток извели, а одну-единственную барку поразить не смогли[17]! А у вас — как стрела полетела. Это же не случайность?

— Не случайность, — кивнул я, ожидая продолжения.

— Тогда… — кузнец задумался. — Еще вопрос. А те, что я делаю, и эта ваша доработка — что на самом деле лучше?

— Мое кольцо дешевле и быстрее в изготовлении, на этом плюсы заканчиваются, — я развел руками. — Сложность запуска, высокая вероятность ошибки, подверженная вибрации конструкция…

Аж самому грустно стало.

— Тогда я, пожалуй, позову пару старых друзей, — неожиданно сказал кузнец. — Мои учителя, раньше они тоже работали на севастопольской верфи, сейчас отошли от дел. Силы уже не те, но все вместе мы вам точно выдадим с десяток дополнительных ракет с твердым крылом.

По спине побежали мурашки.

— Как вас зовут? — спросил я.

— Дмитрий, — ответил кузнец, неожиданно смутившись. — Дмитрий Александрович.

Без фамилии. Еще у многих обычных людей ее пока нет. Те же мои ефрейторы, Игнатьев и Николаев, тоже ведь, наверно, сначала были Игнатьевичем и Николаевичем, но потом выправили документы.

— Спасибо, Дмитрий Александрович, — я подошел и крепко пожал огромную ладонь. — Вы, кстати, тоже зовите меня по имени.

После этого контакт с корабельным мастером и кузнецом окончательно наладился. Как раз подошли матросы во главе с мичманом Алферовым, и я оставил эту команду отрабатывать пуски ракет. Задача — поразить цель каждым видом ракет три раза, зафиксировать результаты. Бить на дистанциях сто, двести, триста, четыреста и пятьсот метров. Если какая-то ракета на прошлом рубеже ни разу не поразила цель, дальше она не идет.

— Сорок пять ракет потратим, ни одного врага не убив, — присела на уши память.

— Ты шестьсот потратил и тоже никого не убил, — возразил я. — Если научимся использовать ракеты, то потом они принесут гораздо больше пользы.

Теперь у меня были заняты и дельтапланеристы, и ракетчики. Оставалось разобраться с пехотой. Сегодня с тренировочной ротой занимался бородач Игнатьев. Я крепко пожал ему руку, а потом попросил взять старую гладкоствольную винтовку и зарядить ее, используя только пятую часть положенного пороха. После мы растянули одну из запасных бурок и выстрелили.

Пробили насквозь — совсем не то, что я ожидал. Потом еще пару раз уменьшали заряд и еще. Пуля, что свинцовая, что деревянная, которую я выстрогал от безнадеги, все так же делала дырки в овечьей шкуре. Кто бы знал, что порох — даже старый, дымный — настолько силен? В книгах про это почему-то не пишут.

— Ваше благородие, а что вы хотите, чтобы получилось? — осторожно спросил ефрейтор.

— Потешное оружие, — я не стал ничего скрывать. — Чтобы тренироваться брать окопы почти как в бою, но при этом без риска для жизни.

— Так может пыж? — предложил Игнатьев, потом сыпанул в ружье буквально несколько крупиц пороха, забил похожий на таблетку кусок войлока и выстрелил.

Грохот был, пыж вполне заметно ударил по бурке, и та при этом только покачнулась. Идеально. Значит, местному аналогу страйкбола — быть[18].

Я поблагодарил Игнатьева — и чего сразу не спросил того, кто в этом разбирается? Потом построил солдат, и ефрейтор еще раз показал выстрел пыжом. Я оглядел стройные ряды своих будущих штурмовиков. Хмурые лица, кто-то переминается с ноги на ногу, кто-то косится куда-то в сторону… Кажется, пока никто не горит желанием тратить время зря. По крайней мере, как им это кажется.

— Задача на сегодня! — я и не подумал сдавать назад. — Весь день вы отрабатываете штурм окопа и редута. Завтра показываете мне идеальную стратегию для атаки и защиты. Какой закладывать заряд и где взять пыжи, чтобы не покалечить друг друга, вам покажет ефрейтор Игнатьев. Все ясно?

— Так точно, ваше благородие! — снова рев.

— Тогда удивите меня, — я отошел от строя и подозвал Игнатьева уже на отдельный разговор.

Несмотря на не самые большие траты, порох мы все равно расходуем. А просто так мне его никто давать не будет. Так что сегодня используем часть боевого запаса, а на завтра ефрейтор должен будет договориться с Лесовским, чтобы тот поменял часть тушенки на все необходимое для тренировок. А еще кое-что я планировал выбить из Корнилова, когда ближе к вечеру буду представлять ему летучих разведчиков. Ну и ракеты заодно.

Посмотрев на первую неудачную попытку добраться до окопа сквозь встречный залп пыжами, я снова взял ноги в руки и отправился обратно к мастерским. И вот тут меня смогли удивить. Первым, что я услышал, был громогласный смех в вышине. Присмотрелся — это мой дельтаплан парил метрах в пятидесяти над землей, притом что я пока запрещал подниматься выше двадцати. А главное — на дугах под ним я неожиданно разглядел не одного из своих матросов.

— Степан! — заорал я во весь голос. — Какими судьбами? И… Спускайся-ка на землю, казак!

Степан что-то закричал в ответ. Ветер сносил все звуки в сторону, и я ничего не расслышал, но шар с крыльями начал медленно опускаться все ниже и ниже. Значит, хотя бы меня поняли. Я ускорился, навстречу выскочил мичман Алферов с красным от волнения лицом и тут же принялся докладывать.

— Мы начали испытания, господин штабс-капитан. Пошли сначала в сторону уменьшения размера шара, как вы и приказывали. Все сработало! Пришлось помогать у земли, но, стоило поймать ветер, и человек все равно поднимался в воздух.

— Дальше, — мне хотелось потереть руки.

— В процессе выяснилось, что управление шаром требует сноровки и физической силы — на высоте потоки ветра так и норовят тебя перевернуть! Мы уже хотели остановить испытания до вашего возвращения, когда пришел подпоручик Эристов и предложил свои услуги. И, ваше благородие, у него действительно получалось гораздо лучше!

Я задумался, что тут могло сыграть свою роль. Жизнь в седле, когда молодые казаки с детства учатся управлять своими конями, или сила рук, пришедшая в результате бесконечных тренировок с шашкой? Все могло быть. Но Степан спускался довольно уверенно, причем не только за счет клапана, выпускающего газ из шара… Словно инстинктом ощутив, как это работает, казак надавил на переднюю дугу. Перенес туда вес, а дальше уже и крылья начали работать на спуск.

В один момент мне показалось, что сейчас вся конструкция свалится в штопор, но подвинуть махину шара было не так-то просто. Он лишь немного покачнулся и продолжил полет в относительно горизонтальной плоскости. Да и сам казак понял, что переборщил, и начал закладывать более спокойную дугу.

— Григорий! Ну, ты удумал! Вот это вещь! — едва приземлившись, Степан передал дельтаплан матросам и бросился ко мне обниматься. — А меня, кстати, выписали!

— Поздравляю, — я начал было отвечать сухо, но потом на лице все равно появилась улыбка. Ну, не могу я дуться, когда кто-то так счастлив. — И ты, конечно, заставил меня понервничать! Так высоко поднялся. И ты точно полностью здоров?

Неожиданно сияющее лицо Степана помрачнело.

— Ноги срослись, даже вроде правильно, но… Говорят, мне не меньше года восстанавливаться, если захочу вернуться в седло, — он перевел взгляд на мой шаро-дельтаплан, и его взгляд снова засиял. — А тут твоя машина! Летающая! Да она лучше коня! Разреши мне ей управлять! Григорий! Ваше благородие, я не подведу!

Степан замер, задержав дыхание и ожидая ответа. И я его прекрасно понимал. Только он осознал, что на какое-то время стал бесполезным, как дельтаплан дал ему возможность вернуться в строй. Там ведь сейчас ноги действительно особо не нужны, а сила рук и контроль у казака никуда не делись. Может, мне на самом деле не найти лучшего пилота?

— Пиши прошение на перевод, и будем ставить тебя на довольствие, — решил я. — Но при одном условии: больше приказы и технику безопасности не нарушать!

— Есть не нарушать!

Ну, что тут скажешь?

— Тогда считай, что мы договорились. А теперь рассказывай, как тебе полет? Что понравилось? Что можно улучшить?

Степан ничего не ответил, только улыбнулся еще шире, а потом сграбастал меня в свои колючие объятия.

Владимир Алексеевич Корнилов не мог найти себе места. Позавчера, после разговора с Щербачевым он почти было смирился, что часть флота придется затопить. Да, они пойдут на эту жертву, но отправят рейдеров… Штабс-капитан верил, что даже пара кораблей сможет нанести серьезный ущерб англичанам с французами, адмирал — нет. Но он считал, что флоту должен быть дан хоть какой-то шанс.

Вот только сегодня… Корабли врага смешались у мыса Лукулл, чуть севернее Качи. Он снова лично говорил с Меншиковым, пытался убедить генерал-адъютанта, что в такой ситуации никакие паровые двигатели не помешают ему навязать союзному флоту ближний бой и абордаж. А после этого если не победа, то они точно лишат врага возможности думать хоть о каких-то операциях в Черном море. Увы, Меншиков отказался ставить все на одну карту. Совет адмиралов опять не поддержал Корнилова, и вот сегодня ночью они начали топить корабли. Легкие фрегаты «Сизополь» и «Флора», на шестьдесят и сорок пушек, первыми заняли свое место на входе в залив. Увы, их размеры оказались недостаточными, чтобы перегородить проход, пришлось отдать приказ топить и линейные корабли.

Те мгновения отпечатались в памяти Корнилова на всю жизнь. Он стоял в предрассветных сумерках, а прекрасные гиганты один за другим отправлялись на дно. «Гавриил», «Уриил», «Селафаил», «Силистрия» и «Варна» — пять кораблей из серии «Султан Махмуд» скрылись в морских волнах. Им было уже по тринадцать-четырнадцать лет, приличный возраст для парусного судна, но сердце все равно обливалось кровью.

Последним на дно должен был отправиться «Три святителя», один из участников Синопского сражения, его только недавно полностью восстановили, и вот… В трюм пустили воду, но парусный красавец все не думал тонуть. Появился риск, что сейчас его поведет в сторону, он снесет остальные корабли заграждения, и все эти жертвы окажутся напрасными. Корнилов не верил, что ему приходится отдавать подобный приказ, но выбора не было.

Он отправил пароходофрегат «Громоносец», и тому потребовалось целых двадцать семь ядер, чтобы довести дело до конца. В этот момент никто из стоящих рядом адмиралов не смотрел друг на друга, потому что у каждого по щекам текли слезы… После этого единственное, чего хотелось — это напиться. Но было нельзя.

Враг уже близко. А еще Корнилов обещал Щербачеву посмотреть его шары. Впрочем, адмирал не тешил себя иллюзиями — разве можно сделать что-то приличное всего за два дня?

— Ваше превосходительство, — в комнату Корнилова ворвался его адъютант, молодой мичман Покровский. — Пришел посланник от штабс-капитана Щербачева, вас приглашают на испытания «Карпа» и двух новых типов ракет.

— «Карпа»? — удивился адмирал.

— Говорят, так штабс-капитан назвал свой шар. Хотя, как связаны рыбы и полет в воздухе, я точно не понимаю.

— Ладно, посмотрим, — Корнилов почувствовал, как в нем просыпается азарт и глупая надежда, что чудо еще возможно. А ему бы только шанс, крохотный шанс, чтобы выйти на бой, а там уже и он сам, и все другие моряки выложатся на полную, чтобы победить. — Так, ты говоришь, там еще два типа новых ракет?.. Ну, Щербачев, ну, дает!

Адмирал Корнилов вместе с Нахимовым и Истоминым встали на специально подготовленный помост. Рядом замерли Тотлебен с парой военных инженеров, Ползиковым и Мельниковым. Остальные зрители из морских и пехотных офицеров стояли чуть ниже. На трибуну напротив медленно поднялся Щербачев и приказал построиться принимавшим участие в работе матросам и мастеровым.

Корнилов хотел было поторопить штабс-капитана, но потом невольно вспомнил Лазарева. Его наставник всегда учил адмирала ценить тех, кто помогает ковать его победы. И Щербачев, как оказалось, был из таких же людей.

— А теперь позвольте продемонстрировать вам возможности ракетного оружия, — штабс-капитан махнул рукой, и группа солдат с ракетами на плечах выдвинулась на позицию.

— Первая пара стреляет обычными ракетами, какие есть и у наших противников, — продолжал показ Щербачев.

Двое солдат без лишней спешки, но споро разложили направляющие, навели ракеты — выстрелили. Два взрыва раздалось чуть в стороне от выбранного в качестве цели редута. Поставленные для антуража старая пушка и шесть чучел в красной английской форме если и пострадали, то только от осыпавшей их земли.

Не особо впечатляюще.

— Вторая пара стреляет улучшенными кольцевыми ракетами, — Щербачев отдал новый приказ.

Первые солдаты отошли в сторону, и две новые ракеты со странными утолщениями на боках встали на позицию. На них одели деревянные кольца с лепестками, выстрел — на этот раз взрывами выкосило прислугу, стоящую справа от пушки. Корнилов сразу представил, что так же можно было бы проредить канониров на вражеских кораблях. Хорошая точность, жаль, что дальность Щербачев выбрал всего сто метров. Совсем не морская дистанция, но ракеты — это все же не пушки.

Увы, не чудо.

Щербачев тем временем объявил третью пару — новые ракеты летели как будто быстрее предыдущих, а взрыв выглядел мощнее. Тестовое орудие от точного попадания подбросило в воздух и опрокинуло. Это было еще лучше, но дистанция оставалась все такой же ничтожной и накладывала слишком много ограничений.

— А теперь разведывательный аппарат «Карп», — штабс-капитан объявил последнюю новинку.

По его приказу четверо солдат подтащили к трибуне грубо сколоченный деревянный ящик. Потом прямо перед адмиралами всего за пару минут был собран каркас, а из подведенной от системы газового освещения трубы надули окрашенный в грязно-серый цвет шар.

— Готовность к взлету из полностью разобранного состояния — меньше десяти минут, — объявил Щербачев. — А теперь позвольте представить вам первого пилота летательного аппарата Российской Императорской армии, подпоручика Степана Георгиевича Эристова.

Неизвестно откуда взявшийся казак ловко запрыгнул на скобы под шаром, как только тот начал отрываться от земли. Привязанный к конструкции канат закрепили сначала на земле, а потом накинули петлю на луку седла груженного мешками коня, и тот начал бегать по кругу, разгоняя эту странную конструкцию.

Понял, усмехнулся про себя Корнилов, мешки — это чтобы коня не утащило в небо, если шар потянет слишком сильно. Хотя он в любом случае потянет, и тогда петля скидывается и работает уже стационарный якорь.

— Движение лошади имитирует потоки ветра, которые будут на плывущем корабле. Заодно вы видите, как конструкция может справляться с такой качкой… — продолжал Щербачев.

Корнилов невольно вспомнил, как сам был еще юнгой и ползал по самым вершинам корабельных мачт. Какой там бывал ветер — только вцепившись руками и ногами, можно было не улететь в море. А этот казак висел под болтающимся шаром без всякой опоры. И улыбался! Корнилов готов был поклясться, что видел в черной бороде широкую белую улыбку.

— Высота в семьдесят метров позволяет увеличить дальность обзора еще на два километра, в смысле на две версты, — поправил сам себя Щербачев. — Итого наш корабль при должной внимательности в разы повышает свои шансы на выживание при возможном столкновении с паровыми кораблями противника.

Две версты. Это был невероятный результат, которого удалось достичь всего за два дня, и все же опять, как и в случае с ракетами, не чудо. Тем не менее, Владимир Алексеевич вскинул руки и захлопал, через мгновение и остальные гости присоединились к аплодисментам.

Я дождался, пока все зрители разойдутся, и только потом, поманив за собой Степана и мичмана Алферова, подошел к нашим адмиралам. Те уже начали показывать нетерпение, явно спеша по своим делам, а тут я, в нарушение всех правил этикета, словно специально топтался в отдалении.

— Прошу прощения, — начал я с извинений.

— Да что вы, Георгий Дмитриевич, — замахал руками Тотлебен, так же оставшийся на месте. — Понимаю, молодость, хочется сразу перевернуть мир, но вы и так проделали огромную работу. Пройдут годы, ваши идеи будут развиваться и отшлифовываться до совершенства. Возможно, еще при своей жизни вы увидите, как они дойдут до такого, что сейчас вы даже представить не можете.

Я на мгновение сбился, задумавшись, а возможно ли, что так и будет? Получится ли с учетом текущей технологической базы придумать и воплотить то, что не смогли создать в моем времени? Вряд ли… Но все же.

— Согласен, — вздохнул каким-то своим мыслям Корнилов. — К сожалению, ваши изобретения не смогут перевернуть ход войны, как мне, скажу честно, порой хотелось думать. Но они спасут сотни, а то и тысячи жизней, возможно, помогут выиграть целые сражения, и только за это я буду писать представление на орден.

— Я соврал! — я поспешил воспользоваться первой же паузой в речи адмирала, чтобы еще кто-нибудь не начал говорить. — Прошу прощения не за показанные результаты, а за то, что ввел вас в заблуждение.

— Что? — Корнилов нахмурился. — Ваши ракеты на самом деле летают еще ближе? И с шаром какие-то проблемы?

— Ракеты летают не на сто, а на пятьсот метров[19], — я выхватил из рук мичмана Алферова таблицу, которую мы составили по результатам тестовых запусков. — Доработанные кольцевые ракеты уверенно поражают цели на трех сотнях метров, на пяти сотнях из-за нестабильности деревянного оперения возможны сбои. У нас сорвалась одна ракета из трех, в реальности я бы на тот же процент брака и рассчитывал. Но это кольцевые! Кованые ракеты лишены эти недостатков. С их помощью мы смогли точно выстрелить на восемьсот метров. Дальше опять же нужны тесты, так как начинает очень сильно влиять погода, рельеф местности, да и мощности заряда уже недостаточно. Приходится пускать по параболе, а так рассчитать точку попадания уже гораздо сложнее. Возможно, наладь мы в Севастополе собственное производство, чтобы добиться полной идентичности ракет, ситуацию удалось бы перевернуть. Но те, что я привез, к сожалению, слишком разные…

Я невольно вспомнил, как сначала радовался, глядя на полеты кованых ракет, а потом ругался, осознав, как мы в итоге все же будем ограничены в их использовании. Эх, а если бы удалось добиться прямого полета на два километра — хотя бы на полтора — как бы мы прижучили вражеский флот, когда он попытался бы подойти к морским бастионам Севастополя!

— Подождите, штабс-капитан! — возмущенный голос Корнилова вырвал меня из мыслей. — Вы хотите сказать, что ваши ракеты могут летать в пять и даже в восемь раз дальше, чем вы показали? Так зачем вы устраивали этот цирк с сотней метров?

— У меня нет доказательств, — осторожно начал я, прикидывая, как бы правильно донести эту мысль для тех, кто привык к благородным войнам девятнадцатого века. — Но во время разговора с захваченным журналистом я услышал такие вещи о наших планах, которые невозможно было узнать со стороны. Поэтому я уверен, что в городе есть те, кто с радостью передаст союзникам информацию о нашем новом оружии. У меня недостаточно власти и возможностей, чтобы этого избежать, вот и пришлось пойти на хитрость. Теперь враг будет недооценивать наши новинки. Знать о них, но не обращать внимания, считая неспособными изменить ход боя и тем более войны. Как вы и сказали.

— Но зачем кому-то заниматься такими глупостями? — Тотлебен выглядел раздраженным.

— Глупостями? А вам было бы проще подвести свои укрепления под крепость, точно зная, где и какие силы стоят у врага?

— Конечно, — Эдуард Иванович замер на полуслове. — Хотите сказать, что и мои укрепления, скорее всего, срисованы?

— Как и планы фортов, количество пушек и снарядов к ним, — я пожал плечами.

— Потом обсудим укрепления, — Корнилов вернул разговор к изначальной теме. — Значит, ракеты могут лететь дальше? Их взрывы выглядят не очень сильными, но нет ли возможности добавить больше взрывчатки? Тогда они будут способны пробить броню кораблей.

— Более мощную взрывчатку из пороха не сделать, — ответил я. — Вернее, есть работы по бездымному пороху, и он будет гораздо лучше того, что мы используем сейчас, но… В этой войне я бы на него не рассчитывал. Так что только если увеличивать его количество, а тут мы ограничены калибром ракеты. Все, что я привез — 2,5 дюйма. Количество топлива для запуска и размер топливной камеры тоже не случайны, их не уменьшить без критического падения дальности полета.

— Хотите сказать, что ракеты бесполезны?

— Я хочу сказать, что на восьмистах ярдах пушки фортов будут стрелять ненамного хуже. Плюс мы ограничены в количестве — сейчас даже с учетом привлеченных дополнительных мастеров я буду получать десять кованых ракет в сутки. Это ничто для боя. Но сила ракет и не в прямом столкновении, а в маневре. Представьте не огромный флот, а небольшой отряд в двадцать человек, который скрытно подошел к стоянке союзников и расстрелял их корабли. Или пороховые склады. Расстрелял и отступил.

— Звучит не очень благородно, — задумался Истомин.

Хотелось сказать, что плевать на благородство, это война. Вот только здесь и сейчас подобные слова не будут аргументом.

— Партизаны двенадцатого года, летучие отряды Дениса Давыдова — разве они не герои? Я не предлагаю ничего нового. Та же тактика ударов по тылам, только с более подходящим для этого оружием. Ну и мое личное мнение. Тысячи спасенных жизней наших собственных солдат помогут мне пережить недостаток благородства этой тактики.

— Не будем спорить, — Корнилов остановил Истомина. — Что ж, я услышал штабс-капитана Щербачева. Правильно ли я понимаю, что вы хотите, чтобы ваши ракеты не были распределены по армии, а остались сведены в единый отряд для отдельных специальных операций[20]?

— Так точно.

— Что ж, я издам соответствующий указ, но буду ожидать от вас активных действий в защите. Естественно, когда будет отдан соответствующий приказ, — адмирал выделил голосом последнее слово. — И вы описали красивую картину с неожиданной атакой. Сколько вам потребуется времени, чтобы провернуть что-то подобное?

— Я подготовлю план, — в горле невольно появился комок.

— Вот и хорошо, — Корнилов улыбнулся. — А теперь перейдем к вашему шару. Вы же не просто так пригласили сюда и его пилота. Подпоручик Эристов.

Адмирал кивнул казаку, показывая, что они со Степаном знакомы. Впрочем, учитывая кем является отец этого бородача, почему бы и нет.

— Так точно, — казак улыбнулся в ответ. — Георгий Дмитриевич приказал не летать слишком высоко, но на самом деле мы поднимались где-то метров на двести. И это точно не предел!

— Не будем строить иллюзий, — я остановил Степана, который уж слишком воодушевился. — При полете с канатом, чей вес увеличивается с каждым метром высоты, две сотни — это действительно рабочий предел при текущей конструкции. Возможно, если мы достанем чистый водород или доработаем крылья для свободного полета, наши границы раздвинутся, но пока — только так.

— Две сотни метров? — переспросил Нахимов, выхватил из кармана бергамский блокнот и принялся что-то быстро чертить.

— Сколько? — склонился над его расчетами Корнилов.

— Минимум двадцать верст во все стороны, где мы сможем заметить врагов, а они нас нет, — выдохнул контр-адмирал.

Нахимов поскромничал в расчетах, по моим прикидкам дальность обзора с «Карпа» будет раза в полтора-два больше. Тридцать или даже сорок километров, а это гарантия нескольких часов, когда корабль точно никто не сможет заметить. Более чем достаточно, чтобы запустить наш рейдерский отряд.

— Георгий! — в отличие от всех остальных Степан услышал в моих словах кое-что совсем другое. — Ты сказал, что можно будет летать без веревки? Свободный полет?

— Надо будет доработать рули, — задумался я. — Сделаем двигающиеся плоскости на крыльях, чтобы ты смог управлять полетом по вертикали. Для горизонтали добавим еще киль, как у яхты, и тогда ты сможешь поворачивать. Правда, любой более-менее сильный ветер будет тебя сносить, но и тут можно будет что-то придумать…

— Плавать в небе, как в море? — удивленно спросил Нахимов. Кажется, в таком виде на полеты никто в этом времени еще не смотрел.

— А какая разница? Что воздух, что вода — мы можем опираться и на то, и на другое, просто немного по-разному. Так что принципы в итоге не особо отличаются.

— То есть и паруса могли бы пригодиться? — улыбнулся Истомин.

— Могли бы, — я, к его удивлению, согласился. — Представьте летучего красавца. Его держат специальные шары, а ветер, раздувая десятки парусов, разгоняет до тридцати узлов.

— Сделаете, штабс-капитан? — Корнилов ухватил меня за плечо.

Крепко, до боли. И я понял, что увлекся. Просто рисовал красивые картины, как это может делать любой в моем времени. А тут слова гораздо ближе к жизни. И стоят они гораздо больше, их не говорят просто так.

— Сделаю, — я хотел пойти на попятную, но вместо этого лишь расправил плечи и кивнул. — Только без парусов! Как на море парус сменился паром, так это рано или поздно случится в небе. Так что если и создавать летающие суда, то современные. С паровыми машинами и винтами!

— Я буду докладывать об этих испытаниях генерал-адъютанту Меншикову, — после паузы заговорил Корнилов. — Вы знаете, что основные верфи Черноморского флота стоят не у нас, а в Николаеве, но… Я буду просить выделить людей и ресурсы под этот проект. Уверен, у вас обязательно все получится!

— Буду ждать!

Я крепко пожал руки трем адмиралам и инженеру — кажется, моя ложь во время испытаний была прощена. После этого мы сходили на закрытый полигон, и я показал, как на самом деле могут стрелять ракеты. А Степан, радостно сверкая белыми зубами, собрал улучшенную версию «Карпа» — с уменьшенным шаром и увеличенными крыльями — и снова взлетел под облака. После этого мы еще несколько часов обсуждали детали.

— А ведь шар будет по ветру сносить быстрее, чем корабль, — неожиданно заметил Нахимов.

Я собрался было спорить, но мы посчитали… Адмиралы в узлах, я в метрах в секунду, и получилось, что «Карп» действительно двигался раза в три быстрее идущего со средней скоростью фрегата.

— Ничего, — я быстро нашел решение. — Будем запускать не с кормы, а с носа. Плюс перенесем точку крепления каната. Да и в целом, еще доработаем конструкцию. Обязательно, с привлечением моряков. А то мы еще что-нибудь не учтем без вас! В смысле, без морского опыта.

— Работайте, штабс-капитан, — адмирал почему-то совсем не расстроился всплывшей ошибке, а, наоборот, только заулыбался.

В общем, мы договорились, что за два дня все доделаем, а заодно обучим полетам десяток отобранных матросов и столько же казаков. Трое лучших отправятся в рейд вместе с группой Федора Михайловича Новосильского, которому досталась честь возглавить рейдовую группу — да, Корнилов в итоге выделил на это дело не капитана, а целого адмирала. Остальные же останутся со мной — обкатывать новые шары и готовиться, в случае чего, обучать новые группы пилотов.

Так же пришлось пообещать выделить на корабль и группу ракетчиков. Было жалко, но, понимая, как будут рисковать моряки, я ни капли не сомневался, беря на себя и это обязательство. А вот потом пришла очередь адмиралов делиться ресурсами. Первым делом я вытребовал десять запасных поворотных механизмов, которые использовались для пушек в фортах города. Массивная конструкция, но наводиться с ней и без нее, вручную, это две большие разницы. Даже огромные.

— А еще мне понадобятся зажигательные гранаты, которые используют абордажные группы на кораблях, — я вытащил заранее составленный список. — Пятьдесят кирас с армейских складов, тачки и дерево с разобранных кораблей, которое мы пускаем на строительство редутов…

Адмиралы переглянулись, и мне снова пришлось рассказывать, что именно я задумал.

Вечер я встретил с тарелкой каши, огромным куском мяса и бокалом вина. Как рассказал Ефим, Меншиков увеличил нормы питания защитников города с половины фунта говядины до целого. То есть четыреста граммов мяса в день на солдата[21], моя доля, как офицера, была еще больше. Потраченная за день энергия медленно начала восстанавливаться.

— Ваше благородие, а вы слышали, что творилось ночью? — мой денщик решил, будто мы стали достаточно близки для пересказа сплетен.

— И что же?

— Генералы топили наши корабли. Бог пытался дать знак, что злое это дело, но разве же они будут слушать? Пригнали пароход и последний корабль даже расстреляли. И знаете, что самое интересное?

— Нет, — я ждал продолжения.

— В корабль стреляли, а он не тонул. А потом один матрос не выдержал, прыгнул в воду, доплыл до корабля и исчез внутри. Все замерли, а потом он выскочил, прижимая что-то к груди. Знаете, что это было?

Кажется, я читал в будущем что-то об этой истории. Только не знал, правда это или слухи, которые порой могут родиться без всякой связи с реальностью.

— Икона? — вспомнил я.

— Так точно! — восхитился моей проницательностью Ефим. — Икона Божьей матери с корабельного иконостаса. И стоило солдату вынести ее с корабля, как следующий же выстрел отправил «Три святителя» на дно. Вы же понимаете, что это означает?

— Что бог, несмотря на все потери, все равно с нами? — предположил я.

— Нет… — денщик хотел было рассказать совсем другую версию, но мои слова и уверенный тон заставили его задуматься. — А ведь и правда, ваше превосходительство, — он разом повысил меня на несколько чинов, — действительно, бог с нами, несмотря ни на что! А можно?..

Он с такой надеждой посмотрел на меня, что ему просто невозможно было отказать. Да я и не собирался.

— Можно, — я решительно кивнул Ефиму, а потом вытащил из кармана завалявшийся там рубль. — Держи и выпей за это. А если кто будет спорить, то разрешаю набить супостату рожу!

— Так точно, ваше высокопревосходительство! — денщик на этот раз вознес меня уже до министерских чинов и даже не заметил этого.

И пусть отдыхает. А мне все равно надо подумать над тем, как развивать мои новинки, да и на прием в доме Волохова сегодня можно сходить. Кажется, кто-то во время испытаний говорил, что вечером могут привезти новые газеты. Интересно, там уже выйдет та статья, о которой мы договаривались с Гордоном Расселом?

Тот же вечер

Кашляю от сигарного дыма. Я опять зашел с черного хода, но на этот раз в курильной комнате стояло лишь несколько незнакомых мне гусар. Впрочем, даже их оказалось достаточно, чтобы тут было не продохнуть.

— Честь имею, — поздоровался я и прошел в общий зал.

Вокруг были почти те же люди, что и два дня назад. Морские и пехотные офицеры, почетные жители Севастополя, Ядовитая Стерва в компании нескольких девушек, вокруг которых собирались кружки по интересам. Я собрался было поздороваться с хозяином дома, когда мое внимание привлек неожиданно поникший Нахимов, стоящий чуть в стороне от остальных.

— Григорий Дмитриевич, а вот и вы, — меня приметил Тотлебен и тут же взял в оборот.

Я поздоровался, а потом решил уточнить, что же случилось с контр-адмиралом. Еще днем ведь был совершенно другим человеком. Очень хотелось верить, что все это не из-за каких-то неприятностей с нашей задумкой.

— А это все из-за газет, — на ухо ответил мне Эдуард Иванович.

— А что с ними?

— Помните Синоп? Тогда во время обстрела порта пострадали жилые дома, а вместе с ними несколько гражданских. И вот до сих пор недели не обходится, чтобы не вышла статья со смакованием тех событий. Адмирала называют мясником, убийцей, а он это тяжело переживает…

Я невольно вспомнил нашу историю. Как описывали безбашенную храбрость Нахимова, гуляющего по передним позициям наших войск. Да, в какой-то мере это было в духе времени, но, с другой стороны, даже некоторым современникам казалось, будто он искал смерти. Может ли это быть следствием травли, развязанной иностранными журналистами и поддержанной своими? Герой считает себя убийцей просто потому, что никто не сумел или не захотел его поддержать.

— Новые газеты, — Ядовитая Стерва первой заметила адъютанта Меншикова, который приехал со стопкой зарубежной и нашей прессы.

Я поблагодарил Тотлебена за рассказ и двинулся к Нахимову.

— Так, «Северную пчелу» мы, пожалуй, оставим для Санкт-Петербурга и подхалимов с Литейной[22], — Стерва продолжала весело болтать.

Газета, издаваемая Фадеем Булгариным и считающаяся рупором третьего отделения, отправилась в сторону. В какой-то мере ее связи с правительством были правдой. После восстания декабристов бывшее либеральное издание оказалось взято под контроль Бенкендорфом, а потом и новым главой охранки Орловым, но столь пренебрежительное отношение все равно вызывало отторжение. Особенно вкупе с восторженным преклонением, которое появилось на лице девушки при виде разворота «Колокола» Герцена и передовиц «Нью-Йорк Трибьюн» с «Таймс».

— Павел Степанович, — я подошел к побледневшему Нахимову.

— Григорий Дмитриевич, — он посмотрел на меня. — Не думаю, что вам стоит оставаться рядом со мной. Вас, уверен, ждет блестящая карьера, а моя репутация, увы, отравлена и может сказаться на вас не лучшим образом.

— Павел Степанович, — я остался на месте, — можно задать вам вопрос? — спросил и тут же продолжил, не дожидаясь разрешения. — Как вы думаете, что будет, когда союзники окончательно окопаются в Балаклаве, а потом подтянут свои траншеи поближе к городу?

— Бомбардировка, — адмирал еще не понимал, к чему я веду.

— Согласен. А с учетом известных вам возможностей орудий противника, как считаете, насколько она будет точной?

Нахимов побледнел еще больше, хотя недавно это казалось невозможным.

— Они будут разносить город.

— Да, причем не один день, как было с Синопом. Севастополь будут обстреливать несколько месяцев, пока мы не сможем отбросить врага подальше от его стен. Так вот у меня вопрос, Павел Степанович: как вы думаете, хоть одна сволочь из тех, что сейчас обзывает вас чудовищем, напишет об этом? Хоть кто-то пожалеет мирных жителей, которые будут гибнуть от случайных ядер, пожаров, голода и болезней, что принесли нам незваные гости?

— Думаете, нет?

— Сами по себе ни за что. А наши газеты… Даже если и напишут, то такие вот дамы, — я кивнул на Стерву, — отложат их в сторону. А если и прочитают, то только посмеются над сказками царского режима.

Кулаки Нахимова сжались.

— Прошу прощения, отвлекся, — я продолжил. — Так вот я хотел сказать, что сами по себе враги об этом не расскажут, но я постараюсь использовать свои связи, чтобы пропихнуть правду. И тогда… Все, что они писали о вас, о Синопе, обернется против них самих. Те обиды и та ложь, через которые вам приходится проходить сейчас, будут не просто так. Они помогут остановить беспорядочные обстрелы города и спасти тысячи мирных жизней.

Нахимов долго молчал, думая над моими словами, а потом грустно улыбнулся. Он еще не верил, что я действительно смогу что-то подобное, но даже так слова поддержки позволили ему взять себя в руки. Иногда ведь для этого не хватает совсем немного, просто шанса, надежды, чтобы поверить в себя.

В это время вокруг Стервы шло обсуждение статьи некоего Маркса об ужасном положении простых английских солдат. Как им не хватает еды, снарядов, но как они при этом мужественно сражаются с восточными варварами. А потом пришло время «Таймс»…

— Не может быть! — удивилась Стерва, и я подошел поближе в числе прочих заинтригованных гостей.

На первой полосе красовался материал о победном сражении при Альме. Англичане смаковали этот успех уже несколько номеров подряд, но на этот раз к фамилиям героев прибавились и печальные новости. Главный редактор Джон Делэйн написал о смерти французского генерала Сент-Арно и о переходе командования полностью в руки лорда Раглана. А потом… Целый разворот был посвящен рассказу Говарда Рассела о встрече с русским поручиком, захватившим обоз в тылу союзной армии.

Я выдохнул и постарался успокоиться. Конечно, какой-нибудь журналист на моем месте сделал бы все гораздо лучше. Но я жил в двадцать первом веке, я примерно представлял, как и куда нужно бить, так что для предков, неискушенных информационными противостояниями, может хватить и моего опыта.

— Позвольте, я прочитаю, — незнакомая девушка подошла к Стерве и подхватила газету из ее ослабевших рук.

Я всмотрелся в нее повнимательнее. И почему я не замечал эту даму раньше? Платье, прическа и весь внешний вид у нее были очень простыми, но вот манеры!.. Когда она стояла, то напоминала серую мышку, однако стоило этой мышке начать двигаться, как к ней невольно притягивались взгляды всех, кто оказывался рядом.

— Анна Алексеевна, просим, — тут же поддержали девушку морские офицеры.

Та мило улыбнулась им и начала выразительно читать вслух описание нашей с Расселом встречи.

— Русский, пришедший принимать мою сдачу в плен, выглядел вполне типично для своей страны, — я прямо представил, как ирландский журналист усмехается, прописывая эти строки. — Было видно, что он недавно пытался бриться, но всего за полдня щетина прорвалась наружу неровными колючими пятнами.

Мне показалось, что половина собрания, уже зная, о ком идет речь, попыталась искоса осмотреть мое лицо. И как назло, сегодня к вечеру щетина снова успела показаться.

— Он представился Щербачевым Григорием Дмитриевичем, — Анна словно пропела мое имя, заставив беспокойство исчезнуть без следа. — И вместо того, чтобы отправить под арест, предложил обменять мою свободу на право высказаться на страницах «Таймс», что определенно выдало в нем образованного человека, который следит за самой известной в мире газетой. Теперь, думаю, можно считать этот вопрос решенным раз и навсегда.

— Англичане никогда не упустят возможности похвастаться, — усмехнулся какой-то мичман, но на него зашикали, чтобы не мешал.

— И теперь, в знак нашей договоренности, привожу ответы поручика Щербачева на четыре моих вопроса, — Анна продолжила читать статью Рассела.

Я перевернул в горло бокал шампанского и проглотил шипучку, даже не почувствовав вкуса. Оказывается, я тоже волнуюсь.

— Читайте, — нарушил повисшую паузу Корнилов.

Анна Алексеевна кивнула, и снова зазвучали сухие строки, записанные с моих слов ирландским журналистом.

На следующий день

Дышу. Быстро-быстро, чтобы летящие во все стороны комья земли не забились в нос. А то ведь чихнешь, зажмуришься невольно, а в этот момент тебя и подденут деревянным штыком-дубинкой. Мы их, конечно, войлоком обмотали, но все равно — получишь под ребра, и искры из глаз.

Вообще, сначала у меня была идея заменить оружие ближнего боя на что-то более безопасное, но народ меня не понял. Вернее, понял, что я опасаюсь травм, и обиделся. Так что пришлось идти на поводу у общества, и теперь на тренировках пехоты мы используем пыжи вместо пуль и дубинки под стволом.

— В атаку! Ура! — с поверхности долетел яростный крик второй команды, и только сейчас я осознал, что моего наблюдателя условно «подстрелили».

Тот обиженно присел в углу окопа и яростно сверкал глазами, болея за свою команду, но предупредить до начала атаки, увы, никого не мог.

— Гранаты! На упреждение! — заорал я.

Сейчас важнее всего было остановить атакующий порыв первой роты, иначе наше сидение в защите закончится слишком быстро. А уж потом будем искать и того хитрого снайпера, что подстрелил наблюдателя, и думать, что делать дальше.

В воздух взвились стеклянные бутылки, заполненные подкрашенной водой. Тоже не особо безопасно, а что делать? Была идея использовать кишку животного в качестве оболочки для тренировочных гранат, так эта зараза не рвалась при ударе. И опять же мне нужно было не только научить своих пехотинцев думать в бою, но и по возможности наработать правильные рефлексы. А зажигательные гранаты абордажных команд, которые мы и будем использовать в настоящем деле, как раз стеклянные.

— Залп! — я отдал новую команду, и мы разрядили винтовки в ползущие к нам ряды первой роты.

— К земле! — орал ведущий их ефрейтор Игнатьев. — Кто свою задницу поднимет, потом ее же и лишится!

Это был мой приказ, запретивший атаковать засевшего в укреплениях врага в полный рост. Сначала народ бурчал, но здесь я уперся и не думал поддаваться, а потом и они прониклись. Слишком уж быстро заканчивались попытки штурма, когда кто-то следовал старой тактике.

Я прицелился в ближайшего солдата и разрядил свою винтовку. Пыж басовито вылетел из ствола и ударила по шлему. Между прочим, кожаному шлему, который был у каждого русского солдата, причем разработали его по личному эскизу самого императора. Не скажу насчет дизайна, но кожу для него брали хорошую. Удар нашей войлочной пули она держала легко, шашку на излете тоже отведет. Единственный минус — сохнет, как собака, на соленом морском воздухе, да и на солнце. Но эта проблема решаема: я приказал по примеру английских солдат из будущего обтягивать шлемы сверху тканью, и все. Другие полки жаловались, что кожа ссыхается и потом не налезает на голову, а у нас все нормально.

— Ванька! Выходи! Тебя подбили! — это один из наблюдателей кричит подстреленному мной солдату.

До судейской команды я додумался после третьей тренировки с моим участием. В горячке боя порой можно не заметить и настоящую пулю, что уж говорить о тренировочном выстреле. Вот и пришлось ставить несколько солдат, чтобы они следили за попаданиями и тем, чтобы все раненые выходили из боя. Заодно и сразу счет вели.

Моя рота успела дать еще один залп, прежде чем солдаты Игнатьева вышли на дистанцию рывка. Несмотря на первые успехи, их все еще было больше. В воздух взвились десятки бутылок-гранат, заброшенных точно в окоп, и нам пришлось без всякого строя выскакивать из укрытия на поверхность, где нас и смели плотным штыковым ударом.

Я пожал руку довольному ефрейтору, а потом попросил старшего наблюдателя, роль которого сегодня играл капитан-лейтенант Ильинский, объявить счет.

— Десять защитников уничтожены полностью, — тот улыбнулся. Быть судьей капитану понравилось.

— Атакующие?

— Из тридцати человек семь выведены из боя гранатами, пятеро условно безвозвратно, двое — ранены. Еще шесть человек убиты пулями, один — штыками.

— То есть почти половина отряда полегла? — погромче повторил я, и улыбки на лицах Игнатьева и его команды начали тухнуть.

— Ваше благородие, — губы ефрейтора дрогнули от обиды. — Взять укрепление с такими малыми потерями посчитал бы за честь любой отряд императорской армии. И это при том, что вы разрешили использовать нам всего двадцать ядер.

— Которые не убили вообще никого, — отметил я. — А успех был достигнут за счет выведенной во фланг команды снайперов. Дмитрий Васильевич, сколько убили стрелки?

— Четверых, — тут же ответил Ильинский.

— Четверых! Почти половину моего отряда без всякого риска для себя! Просто за счет маневра! Так скажите мне, ефрейтор, нужны ли были остальные потери? Зачем переть в лоб вместо того, чтобы использовать прием, который может принести чистую победу?

— При осаде Севастополя вывести такие команды не получится, — упрямо поджал губы солдат. — И мы не боимся смерти.

— Зря, — я успокоился. — Каждая жизнь, что мы сохраним в этой войне, потом поможет нашей стране добиться новых огромных высот. Каждая! Так берегите друг друга. Если не будет выхода, я посчитаю за честь умереть рядом с такими героями, но, если он есть, берегите друг друга! Потому что боевое братство — это не только храбрость, но и верность…

— Друг другу, — закончил за меня Игнатьев.

— Ваше благородие, — Ильинский нарушил повисшую паузу, — и все же, твой ефрейтор правильно сказал, хитрый маневр возможен в поле, а что делать, когда враг уже окопался и прикрыл фланги? Не атаковать и ждать чуда?

— А вот здесь, ваше благородие, — в тон ответил я, — нужны уже мозги командиров, чтобы создать эту самую возможность для атаки. Чтобы погубить солдат, много ума не нужно, а вот чтобы сохранить, иногда приходится попотеть. Слушайте команду, ефрейтор! Десять минут отдыха, а потом повторяем, поменявшись сторонами.

— Так точно! Кого передать в атакующую команду?

— Никого не надо. Попробуем проверить мою новую тактику и посмотрим, хватит ли ее, чтобы десять человек смогли победить тридцать.

— В защите? — с сомнением переспросил Ильинский.

— В атаке, — уточнил я. — Десять атакует, тридцать защищается. И я планирую победить.

— Мы не будем поддаваться, — нахмурился Игнатьев.

— Если только попробуете, лишу вас вечерней чарки, — так же нахмурился я.

И мы разошлись. Игнатьев взялся накручивать свой отряд, я же дождался, пока они скроются в окопе, отвел наших за позицию артиллерии и принялся инструктировать.

Анна Алексеевна была в ярости. Такой, какую в последний раз испытывала лишь когда батюшка собрался выдать ее замуж за старого графа Брасова. Подумать только — ему было аж тридцать восемь! Впрочем, даже в этом имелся хоть какой-то смысл, а сейчас… Все началось еще вчера, когда в госпиталь привели несколько солдат в форме Владимирского полка с сильнейшими гематомами, а у одного так и вовсе куска уха не было.

Тогда она промолчала: мало ли что бывает. Даже не стала спорить с Юлией Вильгельмовной, когда та начала рассуждать, что, кажется, их командир уж слишком сильно распускает руки. Анна знала, что ее коллега по тяжелой работе в госпитале не очень любит нового штабс-капитана Щербачева, и поэтому постаралась не обращать внимание на ее слова. Ну не мог молодой человек, о котором пишут в английских газетах, так обращаться со своими солдатами.

Но сегодня поступили новые раненые. Опять гематомы, причем у некоторых они накладывались друг на друга, сливаясь в причудливых узорах. И больше Анна терпеть этого не собиралась. Была сначала мысль отправиться сразу к представителю третьего отделения, чтобы тот разобрался с этой Салтычихой в мужском платье, но потом девушка решила сначала сама высказать свое мнение распускающему руки офицеру.

Попросив доктора Христиана Людвига Гейнриха ее отпустить, она набралась наглости и предупредила, что заберет одну из свободных повозок. Доктор заинтересовался, что же случилось, а когда Анна рассказала о своем открытии, то решил съездить и во всем разобраться вместе с ней.

— Понимаете, Анна Алексеевна, — пояснил он, — мне молодой штабс-капитан Щербачев показался очень приличным человеком. Причем не только как военный. Вчера он приходил ко мне в ночи и рассказал об открытии, которое может перевернуть мир медицины. А заодно и тысячи жизней спасти.

— Это не повод распускать руки. В наше-то время! — Анна поджала губы. Кажется, доктор может оказаться совсем не ее союзником. Впрочем, вдруг еще получится удержать его на своей стороне. — Вы знаете, Людвиг, что ответил царь, когда Александр Христофорович Бенкендорф подошел к нему с предложением создать третье отделение канцелярии?

— Явно согласием, учитывая, что сейчас вашему отцу есть что возглавлять, — улыбнулся доктор.

— Это так, — кивнула Анна, досадуя на себя, что не сумела сразу правильно подобрать слова. — А потом Александр Христофорович спросил, какие будут высочайшие пожелания по тому, как должно это третье отделение работать. Тогда Николай протянул Бенкендорфу свой белый платок и сказал: «Держите, чтобы вытирать слезы нашего многострадального народа».

— Красивая легенда.

— Это правда, кому как не мне это знать, — твердо ответила Анна. — И более того, все это время и дядя Александр, и мой отец, прежде всего, занимались тем, что защищали русский народ от врагов, внутренних и внешних. И первые, скажу я вам, порой гораздо хуже.

— Значит, вы готовы растоптать штабс-капитана, если он окажется врагом?

— Сама или с помощью отца… Да! И ничуть не стесняюсь этого!

В этот момент их экипаж доехал до холма, с которого открывался вид на тренировочный полигон, о котором говорили покалеченные солдаты. В глаза бросилась избитая взрывами земля, изготовленные к выстрелу пушки и две группы солдат. Одна, побольше, сидела в окопе, прижавшись к одному из его краев, другая готовилась к атаке возле орудий.

— Что они делают? — удивленно спросила Анна.

— Кажется, это потешный бой. Вроде тех, что устраивал Петр Великий для своих первых полков, — доктор Гейнрих тоже был растерян.

А потом пушки загрохотали, выпуская самые настоящие ядра. Врач и девушка вздрогнули, но даже не от этих столь неожиданных не в сражении звуков, а от того, что прямо под ними один из отрядов пошел вперед.

— Там штабс-капитан Щербачев! Во главе этого отряда! — выдохнула Анна.

Доктор промолчал, приглядываясь к странной одежде, в которую вместо стандартной формы была закутана эта группа. Горские бурки?.. В этот момент выглянувший из окопа солдат заметил наступающих, и опять, все так же под ядрами, защищающиеся высунули винтовки. Взвились облачка дыма.

— Они стреляют! Стреляют друг в друга! — Анна не понимала, что происходит.

— Попаданий нет! — стоящий чуть в стороне морской офицер громко прокричал, отмечая, что нападающие сумели, судя по всему, залечь за мгновение до залпа.

А потом Щербачев выхватил из-за спины ракету и разрядил ее в небо над окопом. На мгновение словно все замерло, и атакующие, и защитники повернули головы в сторону летящего вверх снаряда.

— Вспышка! — неожиданно заорал Щербачев.

Анна успела заметить, как все его солдаты отвернулись в сторону, и в этот момент ракета зависла на вылетевшем парашюте[26] прямо над окопом и разорвалась на части, засияв, словно маленькое солнце. Девушке показалось, что она ослепла, но через пару секунд зрение все же начало возвращаться. Вовремя! Она как раз увидела, что отряд Щербачева безмолвными тенями долетел до окопа и только тут, разразившись громовым «ура», выстрелил по противнику, а потом взял его в штыки.

Несколько мгновений крика и матов, а потом все тот же морской офицер громко объявил конец тренировки. Тренировки? Анна с удивлением смотрела, как еще недавно участвовавшие в ожесточенной перестрелке солдаты обнимаются, шутят и помогают товарищам выбраться из окопа. Потом они зачем-то ощупали друг друга и начали собираться в стороне, строясь в две ровные линии.

— Думаю, наше появление заметили, и будет невежливо не подойти, — сказал Гейнрих и тут же поспешил вперед. Анна хотела было возмутиться, но потом поняла, что ей и самой очень интересно, что же тут происходит. Тем более, кажется, появление синяков на солдатах имеет все же более таинственную причину, чем ей казалось раньше.

Впрочем, даже тренировки — это не повод рисковать здоровьем солдат в обычной жизни! Девушка решительно поджала губы и последовала за начальником госпиталя.

— Ты видел⁈ — я ткнул хмурого Игнатьева в плечо. — Только одного солдата потеряли! Десять против тридцати! В атаке!

— Это нечестно было, ваше благородие, — не выдержал ефрейтор. — Эта светящаяся ракета! Кто знал, что подобное возможно?

— Да, очень интересная задумка, — согласился довольный представлением Ильинский. — И ведь у нас были световые ракеты, да и те же самые парашюты, чтобы они подольше висели в воздухе, но… Использовать их не в море, чтобы показать себя, а на суше, чтобы ослепить врага — Григорий Дмитриевич, умеете вы удивить!

— А еще они были ярче, чем те, что мы использовали, — мичман Прокопьев, пришедший вместе с капитаном, не удержался в стороне от разговора.

— Кое-что добавили, — я не устал углубляться в детали. — Есть один металл, который ярко горит при не самой высокой температуре[27]. Вот мы с Дмитрием Александровичем и засыпали его стружку в осветительные ракеты.

— Горящий металл… Все-таки наука — удивительная вещь, — Ильинский мечтательно зажмурился. Несмотря на возраст он порой походил на мальчишку-мечтателя. Впрочем, как и почти все знакомые мне офицеры. Такое вот время.

— Григорий Дмитриевич, но вы же победили не только за счет вспышки? — спросил Прокопьев, изучая записи с прошлых боев. — Вы просили отмечать потери на разных этапах боя, и раньше даже при численном превосходстве атака в штыки не обходилась без потерь. А тут вы потеряли человека от случайной пули, и все.

Я не успел ответить, когда к нам подошли неожиданные гости. Начальник городского госпиталя Христиан Гейнрих и та девушка, что читала английскую статью, Анна Алексеевна. Как оказалось, они повстречали моих солдат с синяками, решили, что я уж слишком далеко зашел в рукоприкладстве, и приехали разбираться.

Пришлось отвлекаться и рассказывать про то, как мы используем деревянные дубинки вместо штыков, пули из пыжей и другие мелочи. Конечно, были и эксцессы. Вчера вон осколок бутылки-гранаты пореза эхо ефрейтора Николаева. Как тот ругался… Увы, ничего лучше пока придумать так и не получилось.

— Также после каждого боя солдаты осматривают друг друга, чтобы не пропустить ничего серьезного, и при любом подозрении на травму отправляются к вам. Вон даже держим пролетку на случай, если что-то экстренно случится, — закончил я.

— Но все это так жестоко! Неужели нельзя тренироваться без таких травм? — голос девушки дрогнул, когда она задавала этот вопрос.

— Можно, но тогда, когда придет время настоящего боя, я потеряю тех, кого мог бы сохранить, — я пожал плечами.

— Полностью согласен, — поддержал меня Ильинский. — Сегодня Григорий Дмитриевич пригласил меня, чтобы показать свои тренировки. И если раньше у меня были сомнения, стоит ли моим морякам в этом участвовать, то теперь от них не осталось и следа. Вы бы только посмотрели, какие потери у нас получаются в первом штурме без тренировки и сколько выживает при такой же атаке даже просто к концу первого дня.

— Математика — бессердечная штука, — улыбнулся я. — А теперь давайте спросим у самих солдат. Ефрейтор Игнатьев, что думаете о наших тренировках?

— Если бы вы командовали нами на Альме, мы бы никогда не понесли такие потери, — просто ответил бородатый ветеран. И от его хриплого голоса по спине побежали мурашки.

— Не стоит…

— Стоит, ваше благородие, — Игнатьев нахмурился. — Во-первых, вы бы никогда не отправили нас на убой. А во-вторых, если бы и отправили, то сделали бы все, чтобы враги кровью умылись от такой встречи. Вот как сегодня с этим последним штурмом.

И он, все-таки смутившись, но взяв себя в руки, постучал меня по груди. Получилось звонко, и я с улыбкой открыл бурку, под которой был скрыт стальной панцирь.

— Взяли у кирасиров запасные, — пояснил я для удивленных наблюдателей. — В кузнице добавили наплечники, набедренники и стальной шлем…

— Прикрываете те места, которые потом сложнее всего излечить, — неожиданно заметил доктор Гейнрих. — Но, насколько я знаю, современные винтовки пробивают обычные кирасы. Или вы еще и новый металл успели открыть?

Он вроде бы шутил, но все посмотрели на меня с таким видом, словно подобное и вправду было мне по силам. Пришлось признаваться. Я рассказал сначала выдуманную часть истории, как мы в Петербурге с господином Константиновым измеряли скорость и пробивную силу пули. На самом деле все это пришлось уточнять прямо на месте, опираясь на память из будущего и смутные воспоминания об уроках физики.

— Началось все с того, что нам попались работы сначала Германа Гельмгольца, потом Юлиуса фон Майера. Знаете, что они писали? — я замер и тут же сам продолжил. — Существует одна-единственная сила. При всех физических и химических процессах она остается единой величиной… И одна эта простая мысль позволила нам по-другому посмотреть на то, как нужно защищаться от пуль.

— Разве это что-то меняет в главном принципе: чем толще преграда, тем вернее она тебя защитит? — спросил доктор.

— Именно так мы и думали раньше, — кивнул я. — Но теперь стало понятно, что все гораздо сложнее. Пуля, когда вылетает из ствола винтовки, обладает некой энергией. Когда она сталкивается с преградой, то тратит ее. Причем не только на преодоление этой самой преграды, но и на ее деформацию, на собственное разрушение, на нагревание, на получение нового импульса, если преграда будет пробита.

Не знаю, сколько еще важных нюансов я упустил, но для дела мне хватило и этой малости. В будущем, например, пули станут делать с жесткими сердечниками. Как раз, чтобы лишняя энергия не тратилась на собственную деформацию. А сейчас все проще — их отливают целиком из олова, и, добавив на кирасу более вязкий внешний слой, мы получали хорошую возможность пережить прямое попадание.

— То есть для этого вы с Дмитрием Александровичем вчера в кузне сидели? — с интересом уточнил Ильинский.

— Да, пробовали, как разные виды стали реагируют на пули. Потом добавили на стандартную кирасу полосками в несколько слоев подходящую комбинацию и… Броня потяжелела раза в два и теперь тянет на все двенадцать килограммов. В смысле, на двадцать шесть фунтов. Всех в такое не одеть, но вот штурмовым ротам придется привыкать к новому комплекту обмундирования. Причем именно комплекту. Потому что мы потом изучили, куда чаще всего попадают нашим бойцам, и добавили прикрытие плеч и головы. Бедра защищали уже под ближний бой: было бы глупо терять солдат, если им повредят проходящие там артерии.

— Получается, медицина помогает спасать жизни даже за пределами больницы, — доктор Гейнрих удивленно прижал палец к губам. — Не ожидал. Но очень приятно, что наши знания работают и таким образом.

— Именно, — я улыбнулся доктору. — Сегодня в тренировочном бою я использовал обычные кирасы. Они легче тех, что будут нам нужны, но, думаю, уже завтра новые комплекты для первой атакующей роты будут готовы, и солдаты смогут привыкать к их весу.

— Солдаты и матросы, — напомнил Ильинский.

Я кивнул, а потом махнул рукой — пора было продолжать. Сегодня весь день я буду на полигоне тренировать и дорабатывать тактики ближнего боя, завтра — мастерская, послезавтра — опять сюда… И так по кругу, пока союзники не закончат высадку в Балаклаве и не начнут подтягивать свои позиции ближе к городу. Тогда начнется уже настоящая осада.

Я лечу.

Новостей от Волохова по нашему совместному производству пока нет, тренировки пехоты и учения артиллерии по стрельбе с закрытых позиций идут без моего участия. С медициной тоже удалось найти человека, которого заинтересовали мои идеи. И ведь как просто вышло! Утренний насморк помог получить бактерии, а смесь плесени с яблок и хлеба дала с ними реакцию. В общем, я прямо вечером отнес посветлевшую слизь Гейнриху для исследований, и тот сразу понял, что может дать подобное открытие.

Пришлось, правда, потребовать от доктора, чтобы тот главным образом думал не о науке, а о том, как можно выделить побольше этого вещества в свете увеличения числа раненых уже в самое скорое время. Но, кажется, он понял. По крайней мере, когда мы встретились во время тренировочных штурмов, Гейнрих похвастался, что поместил уже больше тридцати образцов моей плесени в разные среды и ждет результатов.

А я лечу!

Сегодня мы доработали парашют, который ставили на осветительные ракеты, до того, чтобы его мог использовать человек. Увеличили размах крыльев шаро-дельтаплана, и я разрешил первый полет без страховочного троса. Разрешил и первым же полез под уже третью модификацию «Карпа». Потому что никто из местных, даже Степан с его десятком полетов, еще не осознавал всей опасности того, что при этом происходит. А я точно не буду рисковать просто так. Проверю управляемость, зафиксирую сам факт взлета и посадки — и хватит.

Первое прошло без особых проблем. Шаро-дельтаплан заполнили теплым воздухом, и я медленно оторвался от земли. Потом с помощью еще закрепленного каната дежурный конь чуть разогнал меня вдоль берега, и я дернул за какой-то хитрый морской узел, отпуская себя в свободный полет. Дело осталось за малым… Проверить возможности вертикального и горизонтального маневра с учетом легкого ветра, а потом посадка в намеченной точке. Желательно до того, как меня снесет куда-нибудь не туда.

Вот только… Я лечу!

Сердце заходилось от восторга, в ушах свистело. Стекла в специальных очках немного искажали картинку, но как же это было красиво. Весь мир словно на ладони. Город, море, холмы — я случайно поймал восходящий поток и поднялся чуть выше. Стало холоднее, но… Теперь я видел еще дальше. Дома с разноцветной черепицей, люди словно трудолюбивые муравьи. На какой я высоте? Метров двести? Если взлететь еще выше, то точно увижу и наших врагов. Их укрепления, передвижения отрядов…

Я несколько раз выдохнул, беря себя в руки. Увижу, и что? Сейчас я не смогу ничего сделать, а чтобы смог, именно для этого и летаю.

Окончательно успокоившись, я вытянул руку с красным флажком и просигналил для наблюдателей с земли свой будущий маневр. Теперь можно потянуть один из управляющих канатов, на который закреплены плоскости правого крыла. Один оборот и закрепить на специальной рукояти! Элерон опустился на пару сантиметров, сопротивление воздуха с этой стороны стало больше, и «Карп» начал поворачивать. Не потому что так случайно получилось, а потому что я так захотел!

Возможно, можно было бы уже обойтись без шара. И даже без элеронов — в мастерской уже лежали чертежи самого обычного дельтаплана: одно крыло, для управления которым нужны лишь крепкие руки и ясная голова… Вот только, если я хочу думать о будущем, не просто подняться в небо, а покорить его — тогда нужно нарабатывать для этого технологии. И рабочее крыло — одна из них.

Я попробовал поворот влево — тоже все хорошо. Потом пришел черед вертикальных маневров. Два элерона вверх, и «Карп» опускается, вниз — и нос аппарата начинает задираться к солнцу. Все очень неспешно, наверно, в этот момент меня мог обогнать идущий по земле человек, но… Я летел!

— Аха-ха-ха-ха! — из груди вырвался смех. Как же я теперь понимаю Степана, который постоянно улыбается, оказавшись в воздухе.

«Карпа» тряхнуло резким порывом ветра, меня разом снесло на десяток метров в сторону моря. Я мгновенно успокоился и покрылся потом. Только сейчас пришло осознание, что подобный полет очень сильно выматывает. Я в воздухе всего пять минут, а тело ноет, словно после дневного перехода. Вцепившись руками в переднюю скобу, я старался компенсировать удары ветра. Заодно сбросил рули, выравнивая полет, и, кажется, тряска закончилась.

Спускаться?

Вместо этого я снова вытащил флаг и показал, что буду пробовать более резкие маневры на два оборота управляющих канатов. И вот «Карп» повернул вправо, потом влево, потом меня снова потрясло. Желудок попробовал устроить бунт, но я взял его в руки, поднялся немного повыше, и только потом, задрав элероны вверх, пошел на посадку.

Все страхи разом исчезли. Вернулась радость полета и сосредоточенность от осознания, что меня ждет один из сложнейших маневров. Несмотря на то, что к земле меня направляло буквально несколько сантиметров задранной плоскости крыла, скорость росла очень быстро. Я замедлил спуск и сделал несколько кругов вокруг мастерских, чтобы сбросить скорость. Потом перешел на восьмерки — они сработали еще лучше. Снова снижение, потом резкий поворот элеронов, чтобы замедлиться еще больше — не вышло.

Кажется, было ошибкой приземляться по ветру — точно не с текущими возможностями по управлению полетом. Я выровнялся, навернул еще один круг и на этот раз попытался затормозить против ветра. Еще одна удачная идея[28], скорость ощутимо упала, нос «Карпа» начал задираться вверх, и я тут же рванул аварийный клапан, резко выпуская воздух из шара, а сам соскользнул по скобам вниз. Секунда, и земля ударила в ноги. К счастью, я держал их в напряжении, чуть согнутыми в коленях, и даже успел немного присесть, компенсируя силу удара.

Ко мне тут же подбежал Степан, подхватив стропу клапана, которая сейчас удерживала шар от новых полетов. Через мгновение его сменил мичман Уваров с помощниками и принялся притягивать «Карпа» к земле, а сам казак сжал в объятиях меня.

— Григорий Дмитриевич, это было нечто! — орал он мне в уши. — Спасибо, что дарите нам небо!

— Спасибо тебе, — ответил я. — Все наработки последних дней показали себя как надо. Да, маневры были медленными, и быстро реагировать на изменение ситуации с нашими тросами просто не получится, но «Карп» летал сам. Поворачивал, набирал высоту… По одному обороту троса, двигающего элероны, выдерживал легко, по два — уже трясло. Три — пока даже пробовать не будем!

— Но летать можно? — обычно спокойный Тотлебен сейчас не особо отличался от возбужденного Степана.

— Без каната? — я задумался. — Пока только в экстренных случаях. Надо будет еще ветер учитывать и… Всем, кто будет получать доступ, сначала придется сдать мне прыжок для посадки, прыжок с парашютом и теорию. Хотя бы одна ошибка в той или иной ситуации, и будем учиться дальше!

— Есть учиться! — рявкнул мичман Уваров.

Лешка, как его называли матросы и казаки, оказался человеком увлекающимся. Впрочем, в летной группе других и не было. Но у этого чертяки еще и мозги словно были заточены под это дело. Если сначала Степан обгонял его за счет общей тренированности тела, то сейчас я бы уже не сказал, кто из них лучше.

В итоге следующий час я в деталях рассказывал, как ведет себя «Карп» в свободном полете. Какие есть опасности, как на них реагировать… Мы записали все это в специальный дневник испытаний, и теперь после каждого нового полета туда будут добавляться новые заметки. Чтобы люди не просто летали, а думали, осознавали, что именно они делают, а вместе с этим искали способы улучшить наших «рыбок».

Закончив с разбором полета, я вернулся к Тотлебену, который с другим инженером, Александром Ползиковым, как раз закончил проверять «Карпа» после полета. Так у нас все обычно и было. Учились сразу и пилотировать шары, и дорабатывать их на земле.

— Эдуард Иванович, — я внимательно посмотрел на главу защиты Севастополя, который зачастил в гости на наши полигоны. — Прошу прощения, что лезу не в свое дело, но вас не потеряют на постройке укреплений? Все же враги не решились на штурм Севастополя с ходу, едва увидев ваши творения. Но смогут ли их так же качественно подготовить к первым реальным боям?

— А! — Тотлебен только рукой махнул. — Владимир Алексеевич запретил мне самому работать вместе с людьми. Мол, надорвусь! А что мне теперь там делать, когда все поручения розданы? Стоять у людей над душой и смотреть словно барин за крепостными? Нет уж, лучше я у вас руками поработаю, сделаю что-то полезное. А проверить, что именно за день накопали, и внести корректировки в общий план можно и в обед или под вечер. Тем более что господа Ползиков и Мельников тоже присматривают за рытьем окопов.

— Мы бы тоже хотели почаще тут помогать! — услышав свою фамилию, Ползиков встрепенулся.

— А ну, тихо! — тут же остановил его Тотлебен. — Ишь, вздумали сбежать от своих обязанностей ради интересного дела, — тут он немного смутился. — Хватит нам и моих слабостей!

— Эдуард Иванович, а что вы говорили про окопы? Раньше мне казалось, что вы в основном готовите редуты, — спросил я с тайной надеждой.

— Да вот послушал вас, посмотрел на тренировки…

— Не видел вас.

— А я и не собирался болтать. Заехал по пути, глянул, как пушки ровняют землю, а вы там сидите и в ус не дуете. И как-то сразу стало понятно, что закопаться поглубже никогда не будет лишним. Да, работы больше, но насколько безопаснее. А пути отхода, которые не простреливаются? Вот и добавил в план! А еще очень жду результатов ваших стрельб с закрытых позиций в настоящем бою. Уже сейчас понятно, насколько это будет полезно, но без результата продвинуть столь резкий отход от привычных схем у меня не получится.

— Понял! Не подведем, — козырнул я. — И, если что, сами стрельбы — это еще не все находки. Помните, мы тогда с адмиралами обсуждали… Но остальные мы вам уже в деле покажем!

Я вернул разговор к «Карпу» — пока он был важнее всего. Уже сегодня ночью «Императрица Мария» выходит в море, вместе с ней в эскадру Новосильского войдут два 60-пушечных фрегата «Мидия» и «Кулевчи». Большая сила, которая могла бы пригодиться в городе, но которая в то же время еще больше пользы принесет за его пределами. Главное, чтобы мои «Карпы» не подвели, и союзники не смогли подловить наши корабли на своих условиях.

И вот мы доводили до ума все, что можно было довести. Так, после моего полета утвердили новый размер шара и решили переделать все блоки, по которым скользили канаты, с деревянных на стальные. Пришлось поиграть со смазками, чтобы железо на холоде и ветре вело себя правильно, но Ползиков легко с этим справился. В итоге мы раза в два увеличили скорость реакции «Карпа» на все команды, добавили надежности, а главное, заложили на будущее возможность создавать систему рулей, когда летучие корабли будут слушаться штурвала в режиме реального времени.

А полеты тем временем продолжались. Количество «Карпов» довели до десяти, число пилотов до двадцати, а еще я привлек к нашим обсуждениям с инженерами пару матросов поумнее, и таким образом будто сама собой сформировалась ремонтная бригада. Мы вроде бы и много успели, и в то же время так бесконечно мало.

— Лешка, возвращайся живым! — обычно циничный и колючий Дмитрий Осипов отбросил всю свою «добролюбовщину» и обнял друга перед самоубийственной миссией.

Правда, сам мичман Уваров верил, что все у них получится. С того дня, как он попросился в отряд штабс-капитана Щербачева, он научился судить о делах совсем не так, как раньше. Так бывает порой, когда один идеал, на который человек равняется, сменяется другим — меняются в итоге и его мысли.

— Мы вернемся! И поверь, когда это случится, наши враги будут ликовать, что наконец-то смогут выдохнуть с облегчением, — Лешка улыбнулся.

— Ты не слишком задавайся.

— Я не задаюсь. Просто… Я раньше этого не понимал, и, мне кажется, еще мало кто, кроме штабс-капитана, понимает, но небо — это сила. Знаешь, единственная причина, почему я немного не хочу уплывать, так это чтобы остаться и первым повести в бой его новые летучие рыбы. Но он выбрал для этого Степана, и, наверно, так будет лучше. Подпоручик Эристов всегда сохраняет хладнокровие, а я… Иногда слишком уж увлекаюсь.

— Мичман Уваров! — громкий голос позвал Лешку, и тот мгновенно сорвался с места.

Впрочем, еще секунду, чтобы помахать другу, он нашел, а потом принялся сыпать приказами, строя свой отряд пилотов и техников. Еще недавно мичмана бы трясло от такой ответственности, но сейчас… Он знал, что на кораблях никто кроме него не сможет справиться с задачами разведки, и идущие за ним люди это тоже знали. И это общее знание словно делало их членами какого-то тайного ордена.

Лешка на мгновение погрузился в мысли, как это порой с ним бывало, и чуть не пропустил момент, когда штабс-капитан представил его контр-адмиралу Новосильцеву, а потом они прошли на корабли, затащив ящики с новыми «Карпами». Восемь штук — Щербачев отдал им все, что они успели доработать и не сломать в процессе. По два пойдут на фрегаты и четыре, чтобы с запасом, на главный корабль.

Краем уха Лешка слышал, как Щербачев еще раз напоминает о возможностях «Карпов», передает письменные инструкции, как можно их использовать в обычных обстоятельствах и когда прижмет. А потом был первый вылет. Вместе с техниками Лешка собрал «Карпа» на глазах офицеров «Императрицы Марии», дождался, пока его наполнит горячий воздух, и затем подал сигнал готовности к взлету.

— Горизонтальные элероны? — начал предстартовый опрос Щербачев.

— Есть, — Лешка проверил движение крыльев.

— Вертикальные?

— Есть, — элерон на киле тоже легко последовал за движением рулей.

— Тяга?

— Есть! — на этот раз Лешка проверял удерживающий его на палубе якорь и клапан для сброса давления.

— Крепления дуг?

— Есть! — мичман попрыгал на своем ложе.

— Взлет разрешаю! — наконец, махнул рукой Щербачев, потом задумался и добавил: — Для скорости приказываю использовать ракетные ускорители. После подтверждения выполнения задания спуск выполнять уже на ходу.

— Есть! — еще раз подтвердил мичман.

Внутри немного затрясло — все-таки с ускорителями он летал только один раз. Да и когда бы больше, если штабс-капитан придумал их добавить всего час назад? Хотя… Неожиданно Лешка задумался, что уж больно ловко для них сразу же нашлось и место, и крепления. Да и сам факт, что настолько безумная идея сработала так просто, тоже о многом говорил.

Шар успел подняться метров на пять от поверхности «Императрицы Марии», и Лешка бросил еще один взгляд на Щербачева. Мичману показалось, что его новый герой кивнул, и он щелкнул зажигалкой, подпалив один из ракетных ускорителей.

Я стоял на палубе, и по лицу хлестали капли соленых брызг. Удачно! Иначе бы кто-то точно заметил, как по щеке течет одинокая слеза. Наверно, от гордости. Как бы невероятно это ни звучало, именно благодаря мне сейчас над Севастополем взлетает воздушный шар с крыльями, разгоняемый тонкой огненной струей.

Как же ругался Тотлебен, когда я предложил использовать ракеты для движения! Как я сам ругался, когда их чуть не поставили на шар со светильным газом — мне только взрыва водорода не хватало. Потом ничего, запустили, оценили возможность хоть немного лететь против ветра и дружно решили, что лучше немного и с огоньком, чем порой вообще не иметь возможности повлиять на движение «Карпа».

Отдельное спасибо Дмитрию Александровичу, который смог доработать ракеты из оружия до средства движения. Убрал гранаты, заклепал носы и удлинил стопины, чтобы пилот мог поджечь расположенные в самом конце «Карпа» ускорители, не сходя со своего обычного места. Тут тоже пришлось поломать голову, на что их крепить, но в итоге просто добавили две направляющие между шаром и местом пилота. На них и прикрутили, заодно и общую жесткость конструкции повысили.

Топлива в ускорителях после доработки мы оставили всего на десять секунд полета. Чтобы не успели уж слишком сильно нагреться, чтобы удерживающий канат не порвали, а еще чтобы не унесли куда не туда. А то ведь, раз включив ускоритель, выключить его уже не получалось. Оставалось только ждать, пока порох не догорит и по возможности корректировать направление движения.

— Невероятно! — Федор Михайлович Новосильский, который до этого видел только весьма ограниченный полет на высоту семьдесят метров, проводил взглядом серую тень «Карпа».

Шаро-дельтаплан стартовал с расчищенной платформы на носу корабля. Боковой ветер сносил его в сторону, а ускоритель и крылья тянули вверх. Через минуту «Карпа» стало уже не разглядеть, и лишь страховочный трос, натянутый как струна, исчезал в вышине, словно растворяясь в ней.

— Сейчас он зажжет лампу и начнет передавать то, что видит, — я еще не дорассказал о замене сигнальных флагов, когда мы увидели серию вспышек. Длинные и короткие.

— Кажется… — Новосильский попытался на глаз понять смысл сообщения, впрочем, обычно этим занимался специально обученный офицер. — Точно, он говорит, что вражеские пароходы как раз отходят от нас вдоль берега в сторону Лукулла. Значит, вернутся не раньше, чем через час. Кажется, пришла пора отправляться.

— Удачи, контр-адмирал, — я сделал шаг поближе, а потом добавил уже шепотом: — Покажите им, что будет с теми, кто бросает вызов русскому флоту!

— Я покажу, штабс-капитан, не сомневайтесь, — Новосильский усмехнулся в усы и принялся отдавать команды.

Я поспешил на берег. Не буду мешать, морякам еще надо совершить непростой маневр. Воспользоваться поднявшимся во время прилива[29] уровнем воды и проскользнуть над заблокировавшими бухту верхушками кораблей. Вдоль левого берега, там, где на дне лежали не самые высокие «Сизополь» и «Флора», еще оставалась для этого возможность.

Я еще полчаса стоял на границе земли и моря. Корабль и медленно спускающийся к нему «Карп» уже давно растворились в темноте, а я стоял и думал. Что же будет дальше? Возвращаться домой не хотелось, и я, поразмыслив, отправился в сторону наших позиций. Тотлебен сегодня сказал, что ему запрещают копать вместе с простыми солдатами. Мне же это некому запретить, так что с самого утра и займусь!

Добравшись до запасной позиции, я пристроился рядом с отдыхающими в подземном блиндаже владимирцами. За главного тут был лейтенант Лесовский, который временно закончил с закупками и теперь снова мог вернуться к своим основным обязанностям. Впрочем, сам молодой моряк уже спал… Я не стал его будить, просто попросил матросов выделить мне одну из лежанок, а потом глаза сами собой закрылись.

До утра. До первого грохота пушек.

— Враги? Нас атакуют? — я резко перешел в сидячее положение.

— Доброе утро, ваше благородие, — рядом тут же оказался до неприличия бодрый Лесовский. — Конечно, враги. Только пока еще не нападают, а копают. Пытаются подвести свои укрепления как можно ближе. Ну, а мы иногда стреляем, если они пытаются уйти из низины куда-то на сухое место. Кстати, штабс-капитан Григорьев и капитан-лейтенант Руднев уже на батарее. Узнав, что вы у нас, приглашали в гости.

В гости? Действительно, почему бы одному благородному офицеру не сходить в гости к другому. Вернее, даже к двум.

— Кофе?

Это был первый вопрос, которым меня встретили возле батареи. И действительно, в небольшом котелке кипело что-то черное, похожее на идущую пузырями грязь. Впрочем, почему бы и нет — я кивнул.

— Хорошо, — выдохнул капитан-лейтенант Руднев, который и принес собой все, что нужно для этого баловства. — Вы простите, штабс-капитан, что отвлекаю ваших людей. Но, пока нет боя, иногда можно и расслабиться. По крайней мере, адмирал Лазарев так говорил. Нельзя все время быть в напряжении, а то перегоришь, и, когда на самом деле будет нужно, в душе просто не хватит огня и жара на настоящий подвиг.

— Согласен с адмиралом, — ответил я. — Хотя лично мне кажется, что с напряжением нужно бороться по-другому. Не ждать, а делать. А то ведь и отвлечься можно слишком сильно, тут либо опыт нужен, либо природный талант.

Я отхлебнул кофе. Горячо, вкусно, но Руднев передержал, и убежавшая подгоревшая пена добавила напитку горечи. И все равно жалко, что тут всего одна кружка!

— Талант для отдыха? — Руднев тем временем посмеялся, приняв сначала мои слова за шутку. — Впрочем, что-то в этом есть. Если подумать, у греков даже боги отдельные были для правильного отдыха и развлечения. Взять того же Диониса. Вот только куда это привело эллинов? Так что я лучше попробую ваш способ. Что за дело вы хотели нам предложить?

Я постарался собраться с мыслями, чтобы объяснить артиллеристам свой план. Ведь тактика взятия укреплений здесь не сильно ушла со времен Вобана. Да, того самого маршала Франции, Себастьена Вобана, которого называли «отцом постепенной атаки». Построить свою линию укреплений напротив врага, максимально повторив их контур, а потом медленно, зато с минимальными потерями идти вперед — это все его принципы.

С одной стороны, нет ничего плохого в желании сохранить жизни. С другой — а нужны ли даже эти потери и усилия, если у нас есть возможности добиваться своего и на расстоянии? Так что я попросил принести максимально подробную карту местности перед нами и тут же послал одного из матросов за комплектом «Карпа».

— В чем сейчас наша проблема? — только после этого я принялся объяснять суть задумки. — Мы можем стрелять только когда видим врага. При этом за его укрытиями, за теми холмами или в той низине — terra incognita.

— Не слишком ли громкое название? — штабс-капитан Григорьев нахмурился.

— А что вас смущает? Стоит снаряду вылететь в ту сторону, и мы перестаем иметь хоть какое-то представление о его судьбе, — в голове мелькнули мысли о коте Шредингера. — Попали мы или нет — неизвестно. В редких случаях доносятся крики или грохот разрушений, и мы понимаем, что могли бы продолжить обстрел. Во всех остальных, даже если наша артиллерия прямо-таки ломает планы неприятеля, нам самим кажется, что все это не имеет смысла.

— Fuga incognita, — неожиданно предложил новый термин Руднев.

— Полет неизвестности? А что, звучит, — согласился я.

— Но в чем смысл всех этих красивых слов? — а вот Григорьев был больше практиком, при этом он не понимал, к чему я веду, и из-за этого злился.

— Смысл в том, что мы с их помощью осознаем проблему. А уж найти решение, когда понимаешь, что именно искать — разве это так сложно для пытливого мозга?

— Ты послал за «Карпом», — задумался Григорьев. — Значит, хочешь отправить его в полет? Наметить цели, чтобы мы их потом расстреляли?

— А зачем потом? — усмехнулся я. — «Карп» сразу даст наводку, вы сразу выстрелите. Он вас и скорректирует, и новую цель подберет, когда с первой будет покончено.

— А не собьют? — задумался Руднев. — Видел я твой шар, он хоть и парит в небе, но пуля летит дальше.

— Не собьют! — я уверенно покачал головой.

На самом деле, пусть мы и уменьшили размеры шара — могли. Серая тень на непривычном фоне серого неба — тяжелая, но возможная добыча. Высота в несколько сотен метров тоже была вполне по силам вражеским винтовкам. Но опять же, зная о проблеме, совсем не сложно прикрыть тылы.

Первым делом мы набросали на земле прямоугольный треугольник. Одна сторона — высота полета «Карпа», диагональ — дальность выстрела, на которую полетит английская или французская пуля, вторая сторона — то расстояние, на которое мы обладателей этих винтовок не подпустим. В итоге наметили точку взлета так, чтобы стрелки из первой линии окопов могли снять возможных снайперов. А заодно и пару пушек навели в ту же сторону. А ну как нервы у кого-то сдадут, и он решит нас проучить…

— Григорий Дмитриевич! — до меня долетел голос Степана.

Так увлекся расчетами и подготовкой диспозиции с нашими артиллеристами и моряками, что пропустил появление казака, который и привез сюда одного из «Карпов».

— Степан Георгиевич, — я тоже поздоровался со своим старшим пилотом.

— Никаких Степан Георгиевич, — тот решительно поднял ладонь. — Вы нас учите летать, мы занимаемся этим с утра до вечера, так что, если появилась боевая задача, то мне и отправляться в небо.

Я на мгновение задумался. Действительно, сначала ведь собирался сам летать, забыл, что готовлю пилотов, которые с «Карпом» разбираются уж точно не хуже меня. А если честно, то и лучше. Степан правильно сказал: он в небе проводит целые дни, так что опыта у него точно больше.

— А ты умеешь рисовать? — спросил я.

Казак растерялся, но потом решительно кивнул, а я принялся объяснять боевую задачу. В процессе, правда, выяснилось: то, что мне нужно, называется картографией и черчением, но с ними у кавказского казака тоже все было на уровне. Так что он захватил карту, пообещав отметить на ней все, что увидит, а потом решительно отправился к «Карпу».

Рядом уже стояла растопленная печь из набора. Два техника, приехавшие вместе со Степаном, поставили мачту, расправили шар и наполнили сначала скрытые внутри него баллоны, а потом и внешнюю оболочку. Я сам подергал лямки парашюта и дал добро на подъем.

— С богом! — и когда ко мне прилипла эта присказка?

— С богом! — пробасил Степан, а потом ловко запрыгнул на дуги «Карпа».

Шар тряхнуло от добавившегося веса, он немного опустился, но через мгновение снова стал набирать высоту. На этот раз ракетные ускорители мы не использовали. И чтобы внимание не привлекать, и чтобы у Степана оставалось больше возможностей для маневра на высоте. Хоть мы и много предусмотрели, но мало ли что. А четыре полных ускорителя — это в любом случае лучше, чем три.

А теперь пришло время ждать. Мне, артиллеристам, затаившейся на первой линии окопов пехоте.

— Наблюдатель передает, что видит позиции противника, — сидящий рядом с нами связист среагировал на несколько вспышек из-под облаков.

Да, на малой высоте еще можно было использовать флаги. Но, как показала практика, выше пары сотен метров — только фонарик и вспышки. Благо сигналы светового телеграфа были всем известны, и расшифровать их получалось на ходу без каких-либо проблем. А вот каково Степану⁈ Как-то само собой пришло понимание, что для таких вот летунов, чья задача будет заключаться в координации наземных сил, нужны вторые пилоты. Один будет держать корабль в более-менее устойчивом положении, второй — передавать сообщения и что угодно еще.

Но это в следующий раз! А сейчас моему другу придется справляться самому — и пока, черт подери, у него все получалось.

— Получены первые координаты! Три, семь, четыре… Обозначение цели — вражеское орудие, — связист сыпал словами, а мои артиллеристы уже наводили свои пушки.

Отмеченный квадрат был всего на полкилометра дальше одной из пристрелянных точек. Теперь нужно было внести корректировки исходя из созданной таблицы, зарядиться… Я смотрел, как ядро забивают в пушку, установленную на один из выделенных нам из бастионов Севастополя круговых лафетов. Сначала навелись по горизонтали, потом вогнали под колеса лафета два стопора, чтобы не откатилась раньше времени, и начали крутить саму платформу, задирая ствол выше к небу.

Не самое удачное решение, но что поделать? Первое — прицел современных пушек по-другому не поднять. Кажется, почему бы не закопать ее сразу под нужным углом, но тут в дело вступает второе — отдача. Чтобы пушку не сорвало с лафета, тот откатывается назад. В идеале под углом вверх, чтобы потом самостоятельно вернуться на место, но в нашем случае, на обратной стороне холма, о таком остается только мечтать.

Вот был бы у нас хотя бы дульный тормоз! Мысль вспыхнула в сознании, словно лампочка. А действительно, почему бы и нет? Ведь нет ничего проще — добавить насадку на ствол с боковыми отверстиями для выхода пороховых газов, чтобы отдача шла не только назад, но и в стороны… Я быстро выхватил лист бумаги из своих запасов, снял размеры с пушки, а потом нарисовал схему, что именно нужно сделать.

— Передай Дмитрию Александровичу, — дал я задание одному из матросов. — Если он скажет, что сможет изготовить быстрее чем за три часа, то дождись. Если нет, возвращайся.

Отправив посланника к кузнецу, я снова сосредоточился на обстреле. После наведения пушки и моего мельтешения рядом с ней Григорьев все-таки дал команду. Грохот залпа, и я тут же вскинул голову вверх, ожидая новостей от Степана. Мимо. Впрочем, на первое же попадание никто и не рассчитывал. Казак тем временем передал координаты места, куда улетело ядро, и мои артиллеристы принялись вносить корректировки.

Еще выстрел, еще и еще. Я, если честно, уже начал терять надежду, когда неожиданно сверху прилетел новый сигнал. Накрытие! В тот же момент по уже известной траектории навелись и остальные пушки. Последовательный залп. Ожидание. Степан передал, что второй и четвертый выстрелы прошли мимо цели. Перезарядка, корректировка — полное накрытие!

Французские солдаты, которые стояли напротив наших позиций, забегали, как муравьи. Мы сами этого не видели, они укрывались за складками местности, но вот крики и сквозящее в них раздражение — вполне. Ответные залпы вскопали наши передние позиции, но все сидели в окопах — бесполезно. А Степан тем временем передал новые координаты.

— Обозначение цели — рота противника! — выкрикнул связист, и наши артиллеристы снова начали пристрелку.

На этот раз удалось накрыть цель всего с четвертого раза. То ли повезло, то ли руку набили. Остальные пушки тоже включились быстрее, чем раньше. После этого в долетавших с той стороны криках раздражение сменилось страхом.

— Новые координаты, — связист уже не орал, а разговаривал почти спокойно. Кажется, тоже набрался уверенности в себе. — Обозначение цели — вражеский командир…

Увы, в него мы так и не попали. Через десять минут Степан дал отбой и обозначил новый ориентир. Опять орудие, потом снова солдаты. Мы стреляли, и мы попадали. Через три часа, почти на грани отведенного мной времени, вернулся посланный к кузнецу матрос. Вот только всем резко стало не до нововведений. Кажется, французы не выдержали неожиданно точного обстрела и, оказавшись перед выбором отойти или попробовать отомстить, выбрали второе.

— Стрелки, квадраты семь и двадцать три! — связист обозначил вслух принятый сигнал и тут же сам поджег сигнальную лампу.

Серия вспышек — нервы натянулись до предела, но потом, как и положено, пришел ответ от линии окопов. Стоящий там наблюдатель получил сообщение и передал координаты приближающегося врага нашим штуцерникам…

— И что дальше? — с плохо скрываемым интересом спросил Корнилов, когда я вечером отчитывался перед ним о результатах неожиданной стрельбы, которая перепугала полгорода.

Как оказалось, на соседних участках решили было, что враг начал наступление, тысячи солдат были выдернуты со своих мест и построены на позициях. Пушки, люди, нервы… И все из-за меня. Можно ли это списать на то, что я на самом деле не военный? Лично я считаю, что нет. Принял решение, совершил поступок — неси за них ответственность, иначе кто будет иметь с тобой дело после такого?

— Дальше мы уничтожили еще семь орудий, около пятидесяти солдат противника и подбили один из складов оружия, — ответил я.

— Нет, что было после того как враг решил подстрелить твоего «Карпа»?

— А, — отмахнулся я. — Просто сняли его стрелков. Они-то нас не видят в укрытии, а Степан наводил наших точно на цель. Без шансов. А вот когда они решили массой навалиться, было волнительно. Но штабс-капитан Григорьев заранее поставил часть пушек прикрывать окопы. Да и мы сами загодя прикопали на первой линии четыре малых орудия. В общем, ударили в лоб картечью, и враг отступил.

— Я слышал, что после этого вы сами пошли в атаку, — продолжал допрос Корнилов.

— Не совсем в атаку, — пояснил я. — Степан доложил, что враг откатился, но часть не добитых нами орудий осталась на местах. Вот владимирцы и отпросились у меня в набег. Вывезли две 6-фунтовых пушки и две легких трешки на кавалерийских лафетах. Все враг не успел заклепать.

— Итого четыре орудия захвачено, восемь уничтожено, почти двести солдат противника убито. И это из частей генерала Канробера, который принял командование всей французской армией.

— Хочу заметить, что подтверждения уничтоженным солдатам и орудиям у нас нет, — вмешался незнакомый мне полковник, кажется, только сегодня переправленный из лагеря Меншикова на усиление обороны города. — То, что захватили или побили перед своими позициями — тут нет вопросов, но остальное уж слишком фантастически звучит.

— Мы не представлены, — напомнил я. — Григорий Дмитриевич Щербачев.

— Еропкин, Василий Михайлович, — отозвался полковник. — Если что, я тут новенький, вернулся на военную службу после начала Крымской войны и, возможно, не знаю современных правил. Но вот в прошлую кампанию с турками подвиг нужно было доказать. Война — девица гордая, любит не слова, а факты.

Я с сомнением смотрел на моложавого франта с кудрявыми волосами и торчащими усами. Вот вроде бы и неприятный человек, по факту обвиняет меня во лжи и напрашивается на дуэль, но, с другой стороны, бросил какие-то свои гражданские дела и после двадцати лет перерыва снова пошел рисковать жизнью. И как к нему относиться?

— Не претендую на славу, но предлагаю использовать мой опыт на других участках фронта! — ответил я. — Готов передать по два отряда «Карпов» на каждую позицию, только прошу обеспечить прикрытие с земли и выделить связистов для принятия и передачи сообщений.

— Одного успешного опыта мало, однако… — задумался Корнилов. — Думаю, в целом можно распространить вашу практику на весь пятый бастион. Что же касается того, с чего мы начали этот разговор…

— Готов понести наказание за то, что никого не предупредил, — вздохнул я.

— Готов понести наказание за своего подчиненного, — рядом со мной склонил голову капитан-лейтенант Ильинский. Командир сводного морского отряда, в который я вхожу.

— Готов понести наказание, — к нам присоединился капитан Руднев.

Дальше уже молча сделали несколько шагов вперед и остальные наши офицеры. Григорьев, Лесовский, Эристов.

— Хм, — в повисшей тишине смешок Нахимова прозвучал словно пушечный выстрел.

— М-да, и что же с вами делать? — Корнилов задумался, а потом решительно рубанул рукой воздух. — Несмотря на все подвиги, вы, тем не менее, нарушили приказ: полезли вперед, не уведомив никого из вышестоящих офицеров. Вообще не предупредили никого о своем самоуправстве, и бог знает, чем бы все закончилось, если бы Павел Степанович не успокоил командиров на других участках фронта. Так что…

Я замер.

— Каждый получает по двадцать суток гауптвахты[30]! И месячное лишение жалованья.

Я перестал дышать. Двадцать дней в такое время, когда каждое мгновение на счету — это же целая вечность.

— Приговор будет приведен в исполнение незамедлительно… Как только будет снята осада Севастополя! — Корнилов закончил и замолчал.

Вся наша компания, которая еще мгновение назад мрачнела на глазах, разом ожила.

— Есть лишиться жалования и двадцать дней гауптвахты! — радостно выпалил я.

Деньги — в этом времени мне на них было совершенно плевать. Двадцать дней в карцере — после нашей победы хоть все сорок! Заодно отдохну. На лице сияла широкая улыбка, я радостно обвел взглядом всех собравшихся. Они тоже улыбались. Вот что значит свои люди. Даже полковник Еропкин усмехнулся и протянул руку, поздравляя с наказанием.

— Вот теперь словно в былые времена вернулся, — еле слышно сказал он.

— Лучше, чем в былые, — поправил я.

Разойдясь с полковником, я нашел Тотлебена и пригласил завтра посмотреть обещанные улучшения нашей артиллерии. А потом, позвав всех наших, выскользнул наружу. Каждому было что сказать, но я опередил их.

— Господа, понимаю, что мы все сегодня и поработали, и поволновались. Но могу я попросить еще несколько часов вашего времени?

— Что ты еще задумал? — вздохнул Ильинский.

— Доработка наших пушек, — на этот раз я уже ничего не скрывал. — Я давно об этом думал, но сегодня на практике убедился, что тянуть с этим нельзя. Первое, нужно что-то делать с отдачей, которая и время крадет и точность с ней из-за вибрации ствола падает. Второе же — скорость подачи снарядов. Вручную их слишком долго таскать, да и под обстрел попасть легко. В общем, надо это исправлять.

И я махнул рукой замершему в отдалении мичману Осипову, появление которого приметил еще во время доклада Корнилову.

— Ваше благородие, — молодой моряк подскочил и вытянулся во фрунт. — Задание выполнено! Одна сотня балок из разобранного корабельного обвеса обработана до нужной толщины и пропитана креозотом[31], как вы и приказывали.

— Сотня балок? Зачем они пушкам? — первым удивился отвечающий за нашу артиллерию Григорьев.

— Они нужны не пушкам, а снарядам, — довольно ответил я. — Железа у нас нет для нормальной железной дороги, но, чтобы катать тачки с ядрами, хватит и деревянной. Вот сегодня и будем ее укладывать!

Считаю дни. Я в Севастополе уже больше недели, Меншиков до сих пор стоит вместе с армией у Бахчисарая. Правда, насколько я помню, скоро начнутся дожди, и он вернется в город. Точную дату не скажу, но последовательность, какую это появление запустит — легко.

Сначала будет письмо Николая Первого, призывающего своего командующего действовать активнее. Что характерно, до Меншикова оно дойдет только через две недели, англичане с французами же благодаря своим агентам в Санкт-Петербурге узнают об этом приказе раньше и решат форсировать первую бомбардировку. Совместный натиск с моря и суши город переживет и докажет всем, кто сомневался, что нахрапом его не взять. Именно после этого в Севастополь потянутся высокие гости, подкрепления и… Будет отдан приказ об атаке Балаклавы — первая наступательная операция российской императорской армии в Крыму на этой войне.

В общем, пока его высокопревосходительство не вернулся, время у меня еще точно было.

Вчера вечером мы начали прокладывать три ветки деревянной дороги для доставки снарядов к нашей батарее. По плану по двум линиям пойдет подвоз ядер, по одной будут возвращаться пустые тачки. Камней для насыпи в нужном количестве не было, так что обошлись просто выравниванием дна для окопов снабжения. На это дно уложили короткие балки в качестве шпал, а по ним пустили длинные — почти как настоящие рельсы.

Пришлось помучиться, но в итоге придумали, и как крепить их, и как сглаживать стыки. А вот с дульным тормозом, который я тоже решил сегодня попробовать, вышло не очень. Один выстрел, и затянутую на конце ствола конструкцию просто сорвало. Придется Дмитрию Александровичу еще поколдовать с креплением — сделаем хотя бы одно, проведем тесты. И когда выберем самый лучший вариант, можно будет его и окончательно к стволам прибить. В смысле приварить, но в этом времени это одно и то же.

В общем, утром моряки остались дальше собирать железную дорогу. Я же заглянул к кузнецу, чтобы подкинуть новую работу, а потом вместе с четырьмя пилотами и двумя техниками отправляюсь на пятый бастион. Раз уж Корнилов разрешил взять над ним шефство, я не собирался терять время зря.

По большому счету, мы этот бастион видели уже не раз, так как и сами относились к раскинувшемуся вокруг него узлу обороны. Так, крупная позиция артиллерии, которую мы прикрывали — это редут Шварца, а дальше, ближе к морю, находился и сам пятый бастион, расположенный в здании казармы на границе между парком и кладбищем. Как на корабле, на нем рассредоточили пушки частично внутри башни, частично на верхнем ярусе.

Дальше располагался Ростиславский редут, плавно переходящий в шестой и седьмой бастионы. Восьмой и десятый стояли уже на берегу моря, прикрывая город от вражеских кораблей. Собственно, вот и все укрепления с нашей стороны Южной бухты. С другой стороны стояли бастионы с первого по третий номер и прямо между ними, как основа обороны, укрепления Малахова кургана. Надеюсь, уже скоро мне дадут наладить связь еще и там.

Но пока займемся нашей стороной.

— Получается, что система работает в треугольнике. «Карп», батарея и отряд прикрытия, выдвинутый чуть вперед, — задумчиво повторил за мной лейтенант Шмидт[32]. — Что ж, звучит разумно. И как часто ваш летательный шар сможет подниматься?

— Всегда, — мой ответ очень удивил командира батареи.

— Это возможно?

— С одним «Карпом» нет, — пояснил я. — Но у вас их будет три. Один летает, один готовится к полету, третий запасной. Потом количество запасных постараюсь сделать больше. Пилотов тоже пока будет двое в смену, но курсы обучения работают, желающие есть, так что в ближайшие дни ждите пополнения, и у вас будут глаза в небе двадцать четыре на семь. А пока… Каждый из них готов работать столько, сколько потребуется.

Примерно в таком же ключе прошли разговоры и на самом пятом бастионе, а потом, когда я уже собирался возвращаться на наши позиции, меня нашел встревоженный Лесовский.

— Мичмана Кононенко подстрелили! — выпалил он и замер, словно ожидая моей реакции.

— Он жив? — это был первый вопрос, что пришел мне в голову, стоило вспомнить румяного толстощекого парня, которого я всего несколько часов назад оставил вторым пилотом на нашем участке. Он не из моего отряда, но все равно уже мой человек.

— Да, выстрел попал только в его шар, но вы разрешили на основной позиции летать без каната, и он… — Лесовский как будто не знал, как именно сказать, что случилось.

Пришлось несколько минут выпытывать из него все детали, и только тогда передо мной сложилась полная картина. Мичман поднимался в воздух уже во второй раз, когда меткий выстрел неизвестного француза поразил шар. Вернее, только внешнюю оболочку и задний из внутренних баллонов. Передний остался, из-за чего нос «Карпа» начал задираться, но высоту он удержал. Мичман Кононенко сделал все, как и положено: еще больше сбросил давление шара, чтобы убрать крен, вытянул рули для посадки, повернулся против ветра и запалил ракету… Вот только по какой-то причине загорелся не один, а сразу все четыре запала. Это было видно даже с земли. В итоге «Карп», который в этот момент был больше дельтапланом, чем шаром, ускорился гораздо сильнее, чем должен был, пролетел мимо наших позиций и рухнул на землю где-то между кладбищем и горой Рудольфа, то есть на территории, которая уже была плотно занята нашими противниками.

— Значит, наш секретный шар у врагов. Шар и человек, который умеет его пилотировать, — я сжал зубы и задумался, чем это грозит.

— Полковник третьего отделения Щербачев, твой однофамилец, уже прислал своего человека для расследования инцидента, — добавил Лесовский. — Поручик Зубатов сейчас проводит допросы всех, кто участвовал в проведении и подготовке полета.

После этого я понял, что причин возвращаться стало еще больше. Отдавать своих людей контрразведке я точно не собирался. Поэтому, отправив Лесовского проверить все наши «Карпы», оставленные у Шварца и на пятом бастионе, и на всякий случай отменив все сегодняшние полеты, я поспешил к позиции сводного морского отряда. В голове продолжали крутиться детали инцидента, и мозг периодически цеплялся то за одну, то за другую странность.

На месте меня ждали. Бледный Ильинский стоял рядом с техником, напротив которого на ящике из-под ядер сидел невысокий пухлый офицер лет тридцати. Круглое лицо с яркими почти розовыми щеками, черные подкрашенные усы и ранняя залысина, которая наверняка очень расстраивала этого франта. В том, что он очень следит за своим внешним видом, я убедился, когда разглядел его без единой складочки мундир. При общем фасоне делали его явно вручную из очень дорогой ткани. Золотое шитье тоже было именно золотым, а два Владимира на груди блестели настоящими драгоценными камнями, а не репликами. Словно не на передний край обороны пришел, а на бал к Наташе Ростовой. К счастью для поручика из третьего отделения после того, как мы вчера пошумели, враги на нашем участке пока затаились и старались не показываться ближе километра к нашим позициям.

— Штабс-капитан Григорий Дмитриевич Щербачев, — представился я.

— Поручик Андрей Платонович Зубатов, — франт тут же прервал разговор и повернулся ко мне. — Значит, это вы офицер, который допустил пропажу секретного оружия?

Дополняя уже и так и не особо приятный мне образ, меня оценивающе начали изучать рыбьи выпученные глаза.

— Я офицер, который это оружие придумал, создал и успешно применил, — отмахнулся я. — Лучше расскажите, что вы уже узнали и к какой версии инцидента на самом деле склоняетесь?

Зубатов несколько секунд молчал, потом хмыкнул, но в итоге все же ответил на мой вопрос.

— Сегодня были совершены вылеты в 9:13, 10:05, 11:30, 12:27 и 13:21, — он говорил и сверялся со своим записями. — Первый и второй выход в небо были проведены подпоручиком Эристовым, третий — мичманом Кононенко, потом опять подпоручик и снова мичман. В его второй полет и случилось похищение шара. Я уже получил подтверждение, что пилот во время обстрела не пострадал, так что полет в сторону врага не мог быть случайностью. Думаю, уже сейчас можно уверенно сказать: мичман Кононенко предал отечество и похитил шар в пользу французов, к которым и улетел. Насколько остальные вовлечены в его преступление, еще только предстоит установить, но будьте готовы, что нам придется еще не раз побеседовать.

— Адмиралы Нахимов и Корнилов не дадут таскать с поля боя своих офицеров! — запальчиво возразил Ильинский. Вот вроде бы разумный человек, но как порой честь застилает ему взор, не давая обратить внимание на то, что сейчас действительно важно.

— Уверен, они не станут отказывать мне, когда придет личное подтверждение от главы третьего отдела канцелярии Его Императорского Величества графа Орлова, — Зубатов не сомневался в своих возможностях.

— Вы осмотрели других «Карпов»? — мой вопрос прозвучал как гром среди ясного неба.

Почему-то подобная мелочь показалась всем совершенно незначительной на фоне размаха самого происшествия. И не удивительно, учитывая, что в это время преступления расследовались скорее эмпирически, чем логически. Допросы, перекрестные и обычные, проверка документов — все это уже было, а вот до того, чтобы смотреть на преступление как на систему событий, где есть причины и следствия, еще не дошли.

— Осмотрели, остальные на месте, — Зубатов ответил с иронией.

— Рядовой Голубев, — я отвернулся от поручика и посмотрел на техника, допрос которого резко прекратился при моем появлении. — Вы провели осмотр других аппаратов?

— Никак нет!

— Тогда осмотреть и доложить!

— Вы не много на себя берете, штабс-капитан? — Зубатов начал злиться. Он ожидал противления своим действиям на уровне адмиралов, но вот то, что обычный штабс-капитан посмел возразить сотруднику третьего отделения, причем не в обычной беседе, а когда тот работал, исполняя волю императора — это оказалось уже слишком.

— Отнюдь, — я не собирался ссориться и принялся рассказывать, что именно смутило меня в происшествии. — Разве вы не обратили внимание на все странности в этом якобы похищении?

— Я бы хотел послушать про эти странности, — к нам незаметно подошел Тотлебен, который заглянул на осмотр артиллерии, как мы вчера и договаривались. Немного раньше, правда, но так даже лучше.

— Ну, расскажите, что же странного помимо предательства вашего подчиненного вы заметили? — Зубатов успокоился и усмехнулся.

— Первое — откуда был выстрел, — начал я и, подхватив шомпол от пушки, нарисовал на земле приблизительную карту наших позиций.

— Почему это важно? — спросил Тотлебен.

— Смотрите, — я поставил крест там, где должен был парить шар. — «Карп» находился в этом месте. Ближайшие укрепления врага находятся здесь. Все остальные — дальше. И тогда вопрос: куда должен был положить свою пулю вражеский штуцерник?

— В переднюю плоскость шара, — кивнул Тотлебен.

— А теперь второе: куда попала пуля? — я повернулся к Зубатову.

— Какая разница⁈ — тот снова начал злиться.

— Пуля попала в заднюю часть «Карпа». Причем пробили и внешний шар, и внутренний, — теперь я набросал схему аппарата с двумя закрепленными внутри дополнительными баллонами.

— Кстати, а зачем так сложно? — Зубатов все-таки втянулся и заинтересовался.

— Как раз, чтобы нашего пилота не сбили случайной пулей, — пояснил я. — Так вот выстрел в переднюю плоскость никак не мог вызвать такие повреждения.

— То есть выстрел со стороны французов мог повредить либо только внешнюю оболочку, либо внешний и передний шары, в крайнем случае, все баллоны сразу, но никак не один задний, — понял поручик.

— Именно! — кивнул я. — Но пуля пробила еще и задний шар. Учитывая крен, который видели все на поле боя, сомнений в этом быть не может. И тогда следующий вопрос: где сидел вражеский стрелок?

Тотлебен тут же отступил к первому рисунку и отметил сектора, из которых можно было бы поразить шар именно в заднюю плоскость.

— На более точной карте мы сможем увидеть детальнее, — сказал я. — Но и так понятно, что нигде на этой линии нет вражеских укреплений. Конечно, остается вероятность, что мичман Кононенко даже с высоты не заметил затаившегося на открытом месте противника, но… Я бы все же поставил на то, что стреляли с нашей стороны.

— То есть предатель все-таки есть, — задумался Зубатов, словно по-новому взглянув на меня.

— Есть, но при этом он не у врагов, и его еще можно взять.

— Что-то еще? — поручик сверлил меня взглядом.

— Для этого мне нужно дождаться информации от моих людей.

Несколько минут мы стояли в зловещей тишине, но потом подбежал техник Голубев, а вслед за ним на одолженном у кого-то коне прискакал лейтенант Лесовский. Неуклюже перевалившись с седла, явно не привычный к таким прогулкам, моряк доложил первым.

— Ваше благородие, все «Карпы» на пятом бастионе проверены техниками и мной лично. Никаких изменений в конструкции нет.

— А у нас… — голос техника Голубева дрогнул, а потом он протянул мне снятый с «Карпа» ракетный блок.

Я принял его, несколько секунд рассматривал и только потом заметил то, чего тут не должно было быть. Кто-то взял дополнительный шнур, измазал его в металлической пыли и грязи, чтобы он не выделялся на общем фоне, а потом протянул его, соединяя сразу все четыре запала.

— То есть мичман Кононенко вполне мог поджечь только одну ракету, чтобы приземлиться у нас, но загорелись разом все, без шансов закидывая его на чужую территорию. И оттуда с подбитым шаром и потерянной высотой ему было уже не выбраться, — я говорил и думал. В голове один за другим появлялись вопросы. — Рядовой Голубев, кто осматривал аппарат мичмана перед полетом?

— Я, — голос техника снова дрогнул. — Строго по регламенту, который вы составили, но…

Я уже было разозлился, что такую очевидную ловушку не заметили, но потом до меня дошло.

— Мы добавили ракеты только два дня назад и еще не включили их в обязательный предполетный регламент, — мне захотелось врезать самому себе. Знал же, что с полетами нельзя шутить, и все равно понесся галопом вперед, забыв про собственные правила. — Все остальное было расписано от и до: что смотреть, как проверять. А про ракеты — нет, просто не добавили.

— Прошу прощения, что не догадался сам, — техник Голубев стоял красный, как рак. — Я проверил только крепления, но поискать лишние детали даже в голову не пришло, пока вы не сказали.

— Что ж, если рядовой признает свою вину… — начал было Зубатов, но я его прервал.

— Техник действовал строго в рамках своих задач и даже больше. Хитрость врага не предусмотрел, прежде всего, я сам и, если будет надо, отвечу за это.

— Что ж, я передам ваш ответ полковнику, — Зубатов неожиданно не стал усугублять конфликт и отступил.

— Вот и хорошо, — Тотлебен потер руки. — Рад, что мы выяснили, что среди нас точно нет агентов французов. И тогда у меня еще один вопрос. А как этот неизвестный враг смог догадаться вот так соединить двигатели и, главное, предусмотреть, чтобы их включили именно в сторону позиций противника?

И опять повисло тяжелое молчание.

— Он умен, — наконец, сказал я.

— Я ждал от вас большего, штабс-капитан, — хмыкнул Зубатов.

— Я не закончил, — ответил я. — Он умен, но предусмотреть все произошедшее случайно просто невозможно. И тогда нужно опираться на то, что нам уже известно.

— А что нам известно? — заинтересовался Тотлебен.

— Враг знает про наши регламенты обслуживания — ведь именно поэтому он придумал, как испортить «Карпа» так, чтобы это не заметили перед полетом. А если он знал один регламент, то мог знать и другие.

— Регламент посадки, — выдохнул подошедший к нам Степан. На казаке лица не было, кажется, он считал именно себя виновным в том, что его второй пилот пострадал.

— Что за регламент? — заинтересовался Зубатов.

— Правила, куда мы записываем, как лучше управлять «Карпом» в разных обстоятельствах. И четвертый пункт блока «Посадка» гласит, что при сильном ветре мы садимся ему навстречу, — пояснил я.

— То есть он выждал, когда ветер с моря усилится, подстрелил шар, а потом мы сами отправили его в руки французам? — выдохнул Зубатов.

— Стоп. А зачем стрелять? Если бы пилот и так начал садиться, чтобы его не сдуло? — остановил поручика Тотлебен.

— Чтобы убрать парусность, — понял я. — С целым шаром даже со всеми ракетами «Карпа» бы так не снесло, а вот без него… Поручик прав, мы сами подыграли чужому плану.

— И вы тоже правы, враг действительно умен, — кивнул Зубатов.

— Именно. Он не только читает наши бумаги, не только понимает, что там написано, но умеет и творчески использовать эту информацию, — ответил я. — И мне кажется, что найти такого опасного противника будет гораздо полезнее для России, чем посадить случайного техника или выдернуть с поля боя пару офицеров.

— Я вас услышал, штабс-капитан, — неожиданно Зубатов вытянулся. — Честь имею.

Больше он ничего не сказал, только развернулся и, немного хромая на правую ногу, поковылял к своей повозке.

— Чего это он? — посмотрел я на Тотлебена.

— Кажется, вы ему понравились. Кому попало про свою честь офицеры третьего отделения не говорят.

— А что с его ногой?

— Говорят, — Тотлебен понизил голос, — он служил в Дагестане, в Кази-Кумухе, в 1842-м, когда горцы Шамиля напали на станцию Военно-Грузинской дороги. Поручик сумел не только отбиться сам, но и спасти два десятка раненых, которые ждали там эвакуации. Так что не знаю, как он в качестве сотрудника третьего отделения, но ордена свои он точно получил за дело.

Я кивнул, соглашаясь с Эдуардом Ивановичем, но тут не выдержал молчавший все это время Степан.

— Григорий… — его голос хрипел от волнения. — Это все я не доглядел. Разреши…

Он замолчал, кажется, еще и сам не решив, а что именно он хочет просить. Что вообще можно сделать в такой ситуации?

— Разрешаю, — неожиданно ответил я. — Разрешаю провести спасательную операцию.

Глядя на нарисованную мной самим схему обороны города, я неожиданно понял, что мичмана Кононенко и «Карпа» пока просто никак не могли увезти в тыл. После вчерашнего обстрела французы отступили немного назад, и теперь им нужно было либо переправлять пленного прямо у нас на глазах, либо ждать темноты. Первого еще точно не было, а дождаться второго не дадим уже мы.

Все, что случилось, произошло потому, что я начал слишком спешить. Что ж, если это нужно для дела, я буду спешить еще больше.

— Что? — переспросил Тотлебен.

— Прошу прощения, Эдуард Иванович, — я повернулся к инженеру. — Мы покажем вам доработки пушек чуть позже, а сейчас нам нужно спасти своего пилота. Русские друг друга не бросают.

Я никак не мог выкинуть из головы мысли о предателе. Кто добрался до моих бумаг? Кто оказался настолько умен, жесток и хладнокровен, чтобы провернуть план с похищением «Карпа» так, как это и было сделано? Даже сейчас, когда я ползу вперед во главе лучших штурмовиков, показавших себя на тренировках пехоты, никак не получается сосредоточиться только на деле.

— Ваше благородие, мичман Алферов передает, что его отряд вышел на позицию, — ефрейтор Игнатьев говорил шепотом, чтобы нас никто не услышал.

А могли бы — до укреплений французов оставалось всего ничего, и мы подобрались к ним так близко, считай, чудом. А чудо это звали Степаном, который уже три часа торчал в «Карпе» над нашими позициями, передавая информацию о каждом перемещении противника. Если кто-то смотрел в сторону любого из выдвинутых мной вперед отрядов, мы лежали и не двигались; не смотрел — или мы, или отряд ракетчиков Алферова ползли вперед. Хотелось верить, что вспышки ламп связистов не привлекут лишнего внимания. Хотя бы не так быстро — если и сообразит враг, что за ними стоит, то не сегодня…

— Передайте сигнал минутной готовности, — я решился, а потом оглядел притихших вокруг солдат. В свое время я и сам привык пропускать громкие слова мимо ушей и от окружающих не ждал другого, но здесь и сейчас… Я чувствовал на себе десятки взглядов людей, которые пошли рискнуть своей жизнью. Они и без моих слов не повернут назад, но в то же время они были нужны им.

— Солдаты, — я сам не знал, что в итоге скажу. — Сейчас мы проверим на врагах то, чему учились все это время. Ради чего? Почему мы лезем вперед без приказа начальства? Более того, зная, что его нам никто не отдаст? Потому что где-то там наш собрат, он рядом, кажется, только руку протяни! И как мы станем спать дальше, если будем знать, что могли спасти его, но ничего не сделали? Вы все вызвались сами, когда я спросил, кто пойдет за мной на француза, и я благодарен. Вам — за вашу храбрость. Богу — за то, что со мной такие солдаты. У нас есть оружие, у нас есть знание, наши спины прикрывают товарищи, так что нам еще нужно, чтобы дать бой смерти?

Перед глазами невольно встала картинка черных извивающихся в пламени рук, но тут же исчезла. Довольное ворчание моих солдат — моих! — прогнало и развеяло ее словно подувший с моря бриз.

— Десять секунд, — доложил отслеживающий время Игнатьев.

— Что мы говорим, когда враги стреляют в нашу сторону⁈ — я перестал шептать, теперь мой голос разносился во все стороны, наполняя кровь адреналином.

— Не дождетесь!

— Что мы говорим смерти, когда бы она ни пришла?

— Не сегодня!!

— Ура!!! — закричал я и побежал вперед.

Двадцать метров до уложенных врагами мешков, над которыми появились удивленные головы и черные, такие огромные дула снаряженных вражеских винтовок.

— Ура!!! — вслед за мной побежали два десятка владимирцев.

За десять метров до цели мы выхватили десантные морские гранаты и забросили их за вражеское укрепление. Несколько нестройных выстрелов показали, что нас не ждали. Мои закованные в латы штурмовики обогнали меня и первыми врезались в попытавшихся построиться французов. Синие мундиры, красные штаны, искаженные криками лица… Я бы предпочел остаться в стороне, но, оказавшись в этом времени, приняв решение сражаться, я не собирался отступать.

Руки сжали винтовку покрепче, а потом я с разбегу вонзил штык в преградившего мне путь врага. Того аж откинуло в сторону. Оказавшийся рядом ефрейтор Игнатьев прикрыл меня, откинув еще одного француза, а потом споро добил обоих.

— Вперед, ваше благородие! — крикнул он.

И в этот момент в него попала пуля. Прямо в грудь — я услышал глухой стук, Игнатьев покачнулся от силы удара, но устоял. Кираса, усиленная дополнительными полосками стали, спасла!

— Вперед! — заорал я, продолжая ломиться вперед.

Через мгновение Игнатьев догнал меня, и мы снова одной волной продолжили давить врага. Где-то в стороне уже строились в линии другие отряды французов. Кто-то готовился навести артиллерию на наглых русских. Но мы были не одни.

Едва мы зачистили плацдарм, как, разгоняя сумерки над соседними позициями, взлетели осветительные ракеты. А потом отряд Алферова выпустил и боевые, поражая целые роты противника, не нашедших ничего лучше, чем построиться в плотные ряды. Досталось и обеим французским батареям, что прикрывали наш сектор. Точно зная, кто будет нам противостоять, мы заранее позаботились обо всех угрозах.

— Где пленный, который сегодня упал рядом с вами? — я выбрал специально оставленного в живых офицера и тряхнул его за грудки.

— Je ne comprends pas.

— Говорит, что не понимает! — перевел я и тут же повторил свой вопрос по-французски, знания которого подкинула местная память.

— Как офицер я требую, чтобы вы обращались со мной, как того требуют правила, — услышав родной язык, француз сразу приободрился.

— Ваше благородие, позвольте я, — ефрейтор Игнатьев размял кулаки, и его фигура, вся покрытая кровью после штыковой, выглядела очень внушительно. И наш пленник, даже не понимая ни слова, все осознал и вздрогнул.

— Чтобы выполнить вашу просьбу, — я посмотрел на француза, стараясь сдерживать эмоции, — я должен убедиться, что вы офицер. Подтвердите свой уровень информированности, скажите, где мой человек, и с вами будут обращаться соответственно. Иначе я буду вынужден считать, что вы просто присвоили чужой титул.

— На мне мундир офицера!

— Точно, присвоили титул и мундир, — кивнул я, а когда француз промолчал, сделал шаг назад, уступая место Игнатьеву.

Вот только француз уже впал в своеобразный транс. Стало понятно, что в таком состоянии ему можно хоть все кости сломать, он ничего не выдаст. Да, в этом времени не только наши солдаты слишком много думали о чести.

— Стой, — придержал я Игнатьева и присел перед пленным. — Меня зовут Щербачев Григорий, сегодня был захвачен мой солдат, мой человек. Ты ведь тоже офицер, должен понимать меня. Разве бросил бы сам своих, если бы их держали в плену повстанцы Алжира?

— Они не повстанцы, а бунтовщики, — нахмурился француз. — И мы не они, но… Меня зовут Анри Мишель, и я понимаю тебя.

— Я не прошу тебя отдать моего человека без боя, — продолжил я. — Просто скажи, где он, а дальше либо мы спасем его сами, либо поляжем тут все.

— Поляжете? Ха! Я видел, как вы взяли наши позиции, словно демоны, извергнутые самим адом. Но ты прав, за своих нужно сражаться, а ребята из статистического отдела играют грязно.

Он замолчал, восстанавливая дыхание, а я вспомнил, что у Франции в это время есть только зачатки разведывательных и контрразведывательных служб. Отдел по делам колоний, статистический и что-то еще по мелочи, что только в семидесятых объединят во второе бюро.

— Где они?

— В конце кладбища, у моря. Они там поставили световой телеграф и обмениваются сообщениями с Балаклавой.

— Спасибо, Анри, — сказал я французу. — Если мы встретимся на поле боя, это будет для меня честью.

По моему кивку Игнатьев быстро скрутил прикрывшего глаза офицера, и мы продолжили свой бросок. Связист передал выбранное нами направление, чтобы ракетчики и Степан смогли нас прикрыть. К счастью, этого не понадобилось. Кто бы ни командовал на этом участке фронта, он приказал отходить. Не зная, сколько сил мы бросили в атаку, французский командир решил не рисковать и, прежде всего, спасти людей и пушки.

А вот тут жаль, от брошенной артиллерии я бы не отказался. В идеальном мире было бы неплохо и выполнить свою миссию, и что-нибудь ценное добыть. Но мы-то живем в реальности…

То, что в итоге получилось дойти до нужного места, что отступающие французы решили не брать с собой раненого пилота — это уже было чудо. Мы смели небольшое охранение возле четырех белых круглых палаток, а потом проверили их одну за другой. В двух оказались только раненые французы, ожидающие отправки в тыл. Их мы не тронули. В третьей же нашли мичмана Кононенко, он был бледный, прижимал к груди сломанную при жесткой посадке руку, но в целом выглядел даже бодро.

По крайней мере, он точно старался. Стоило мичману только увидеть своих, как он тут же попытался вскочить, не обращая внимание на связывающие его веревки.

— Ваше благородие! Вы… — Кононенко растерялся и не знал, что сказать.

Махнув рукой ближайшему владимирцу, чтобы придержал пилота, я осмотрел пережавшие ему руки и ноги узлы. Слишком крепко! Я немедленно же их срезал, потом попытался помочь массажем восстановить кровообращение, но сразу стало понятно, что в ближайшее время мичман на своих двоих перемещаться не сможет. О худших вариантах думать и вовсе не хотелось.

— Передайте Степану, чтобы отвязывал канат и садился рядом с нами, — я отдал новый приказ.

Главное, чтобы у казака получилось. Чтобы рядом не затаился какой недобитый француз, который вблизи легко попадет в силуэт шара.

— Ваше благородие, я смогу и сам идти, — мичман попытался сделать шаг и тут же разбился бы, если бы его не поддержали. Как же меня раздражает упрямство всех и вся в этом времени.

— Ты можешь и будешь выполнять приказы! По крайней мере, на поле боя! А вот потом разрешаю высказать мне все, что думаешь!

Нервы. Все-таки я очень и очень волнуюсь, и несмотря на все доводы разума бороться с этим ужасно сложно.

— На меня тоже накричите? — от входа в палатку донесся спокойный женский голос. Это что еще на мою голову?

Кажется, я даже сказал это вслух. А кто бы на моем месте не сказал, неожиданно найдя в тылу у врага одну из девушек, которую недавно видел на приеме у адмирала Корнилова!

— Анна Алексеевна, какими судьбами? — спросил я у «серой мышки», которая так ловко читала мое интервью Говарду Расселу.

— Мы нашли ее связанную в четвертой палатке, — заметив мой взгляд, ефрейтор Игнатьев поспешил рассказать, что случилось.

А потом добавила от себя деталей и сама девушка. Как оказалось, ее поймали утром по дороге в госпиталь. Приехала повозка, та же, что и всегда, но вместо привычного кучера был кто-то другой. Анна не смогла разглядеть его лицо, закутанное в длинный красно-черный клетчатый шарф. А потом ей накинули на голову мешок, скрутили, и пришла она в себя уже за линией фронта. Здесь она слышала крики допросов кого-то на русском языке, а потом… Пришли мы.

Подозрительно все это звучало, но, что бы я ни думал, надо было как-то вытаскивать всех найденных. А по плану, если нам нужно было отступать со столь дальних позиций, пробираться мы собирались по скалам вдоль берега. Во всех остальных местах нас бы уже точно зажали. Даже с кирасами, гранатами и ракетами. Войны 19 века — это уже войны больших армий, когда исход дела решают большие числа, и храбрость отдельных отрядов проигрывает большим батальонам.

— Значит, так, — я принял решение. — Мичман, вас еще не учили парным полетам, так что придется разбираться на практике. Сейчас Степан спустит сюда шар и уступит его вам. Ляжете на скобы, сверху на вас положат Анну Алексеевну. При дальнейшем полете считайте, что у вас перегруз, двойной, даже тройной, потому что воздух из шара будет частично спущен, и его несущая сила будет минимальной. Вся надежда на ветер, который вы просто обязаны будете поймать, пока работают ускорители.

— Меня не надо везти! — попыталась возразить девушка. Еще одна на мою голову.

— Надо! Потому что иначе все здесь погибнут, пытаясь вытащить вас по земле! А я не собираюсь этого допускать даже ради вашего доброго отношения! — рявкнул я в ответ.

Анна Алексеевна обожгла меня возмущенным взглядом, но промолчала.

— Я… — мичман Кононенко на мгновение тоже растерялся. — Я сделаю все, что нужно.

— Тогда запоминайте. Набираете высоту на двух ракетах, одной с вашим весом точно не хватит. Потом ловите ветер и вас будет сносить в сторону шестого бастиона. Ничего сложного, и мы передадим туда сообщение, чтобы вас ждали.

— Понял.

— Когда наберете высоту, — я продолжал инструкции, — начнется самое сложное. Вам нужно будет не только долететь до наших, но и развернуться навстречу ветру. Только после этого можете открывать клапан и идти вниз. Тормозить начнете примерно за десять метров до поверхности. Учитывайте, что ловить вас никто не будет, так что посадка выйдет жесткой, но даже если что-то и сломаете — главное, останетесь живы.

— Так точно, ваше благородие, — мичман пришел в себя и ответил уже как положено.

— И последнее, — я бросил взгляд на внезапную пленницу. — Приказываю не церемониться с вашей пассажиркой. Галантность и манеры покажете после посадки, а пока, если будет мешать, разрешаю даже оглушить ее.

— Штабс-капитан! — возмущенно зашипела Анна Алексеевна, словно разом превратившись из мышки в еще одну Ядовитую Стерву.

— А теперь вы! Небо опасно! Ваши желания, советы и благие намерения там будут только мешать. Так что прошу, просто замрите и не мешайте пилоту спасти вам обоим жизни. Поверьте, ему и без ваших слов будет очень непросто.

— Я… Я сделаю, как вы просите, — неожиданно согласилась со мной девушка.

Я выдохнул, скрестив за спиной пальцы на будущую удачу. Тем временем «Карп» Степана приземлился, и я быстро объяснил казаку ситуацию. Больше двух шар точно не унесет, а значит, улетать будут наши раненые: мичман Кононенко и Анна. Казак сразу же согласился, мы за пару минут дотащили сладкую парочку до «Карпа» и уложили обоих на дуги. Снизу покрасневший мичман, сверху не менее красная девушка.

Шар, и так успевший подостыть за время полета Степана, не выдержал двойного веса и начал опускаться. Мы немного придержали его снизу, давая Кононенко время поджечь запал. И вот ракета вспыхнула, красная струя вырвалась из сопла, разгоняя «Карпа» и помогая ему поймать ветер и набрать высоту.

— С богом, — неожиданно для самого себя выдохнул я. И опять я его поминаю…

— Мичман справится, он хороший пилот, — перекрестился Степан.

Я уже хотел было отдать приказ и нам выдвигаться назад, но тут ефрейтор Игнатьев замахал руками, привлекая мое внимание. Как оказалось, он поддался своей хозяйственной чуйке и решил проверить все вокруг на предмет чего-то ценного, но ни золота, ни чего-либо похожего не обнаружил. Зато нашлись огромные снаряды, похожие на ядра для бомбической пушки, только на этих были прикручены хвостики, словно перед нами не какое-то оружие, а арбузы.

— Что это? Знаете, ваше благородие? — спросил ефрейтор.

Я не знал, но вот догадаться мог. Большая бомба, на которую установлено что-то вроде клапана. А я ведь встречал истории о том, что отравляющие вещества начинали использовать еще в это время, и вот подтверждение.

— Скорее всего, внутрь бомбы закачали яд, — ответил я, судорожно думая, что теперь с этим делать. Оставить тут, попробовать уничтожить, захватить с собой, чтобы показать адмиралам и Меншикову?

— Вонючая бомба! — неожиданно опознал страшное оружие Степан.

— Что ты знаешь? — спросил я.

— В мае… Да, в мае, — принялся рассказывать казак. — Французские и английские корабли подходили к Одессе и закидывали в том числе и такие бомбы. Мы потом одну начали вскрывать у себя, так оттуда пошла такая вонь, что паре человек стало дурно. Я слышал, что еще одну отправляли в Севастополь Меншикову, там тоже ее открывали и смотрели[33].

— Значит, об опасности таких бомб известно, — я выдохнул.

Стало чуть легче. Если бы внутри таких снарядов находилось что-то серьезное вроде хлора или иприта, то сейчас мы бы со Степаном уже не говорили. Значит… Я отрезал от стола длинную щепку и нажал на клапан, выпуская из бомбы запах, чем-то напоминающий тухлые яйца. Кажется, так ведут себя соединения на основе мышьяка. Порой моя память двадцать первого века, забитая до крышечки всевозможным информационным мусором, выдавала удивительные результаты. Где и когда я мог такое читать?

— Тут рядом ящики с бомбами и бочки с газом, — Игнатьев доложил о завершении осмотра.

— А ящика с такими хвостиками нет? — неожиданно в голову пришла интересная идея, и я указал на торчащий из бомбы клапан.

— Есть небольшой, их там штук сто…

— Надо будет взять с собой, выдели одного бойца, — решил я. — А бочки поставьте рядом и разведите под ними костер.

Опасные — не опасные, но мне не нравятся любые отравляющие вещества. А еще бочки с газом так или иначе должны неплохо рвануть, отвлекая внимание. В итоге мы потратили на это еще пару минут, рядом даже успело показаться около роты турок, которых пустили вперед на разведку. Подданные султана, впрочем, не особо спешили рисковать собой, и мы спокойно отступили в сторону побережья.

Несколько минут я еще опасался, что наш след возьмут и попробуют зажать нас в угол. Но сначала внимание отвлек взлет «Карпа», а потом раздался глухой взрыв бочек с вонючим газом, чем бы он ни был… И всем окончательно стало не до нас. Идти в темноте было непросто, каждый шаг мог закончиться сломанными ногами, но мы не спешили, страховали друг друга и в итоге все-таки выбрались к нашим позициям.

— Наконец-то! — капитан-лейтенант Ильинский, ждавший нас до последнего, сразу же крепко меня обнял. — Ну и заставили вы нас понервничать, Григорий Дмитриевич!

— А вы нас нет, — улыбнулся я. — Вот каждую секунду знали, что наш тыл надежно прикрыт! Кстати, поздравляю вас с координацией первой операции с привлечением сразу трех видов войск: пехотных, ракетных и воздушных!

— Спасибо, — Ильинский был доволен, что его работу оценили.

— Кстати, а как там мичман Алферов? — я уточнил про наш отряд ракетного прикрытия.

— Выпустили все свои двадцать ракет и вернулись. В полном составе!

— Значит, без потерь? — я позволил себе выдохнуть.

— Один погибший, — покачал головой сразу же нахмурившийся Ильинский.

Я сначала растерялся, потому что если потерь не было ни у меня, ни у Алферова, тогда кто оставался? Разве что…

— Мичман Кононенко?

— Да, — кивнул капитан. — Мы отметили место посадки факелами, он ювелирно опустил «Карпа», но… Похоже, во время полета его достали случайной пулей. Анну Алексеевну тоже зацепило. Мы сразу же отправили ее в госпиталь, а вот мичман… Только коснулся земли ногами, прошептал молитву и отошел. Мы ничего не смогли сделать!

Я молчал. А что тут скажешь… Затеяли такую операцию. Десятки человек рискнули жизнями, и все зря. Не смогли уберечь нашего пилота! А еще я почему-то не верил в случайность! Похищение, а потом такая внезапная гибель прямо в момент спасения. Разве так бывает?

Я не удержался и выругался, поминая черта, божественные задницы и подлую девку удачу, которая никогда и никому не хранит верность.

— Тише, Григорий Дмитриевич! Возьмите себя в руки, вы же офицер! — Ильинский сжал мое плечо, помогая прийти в себя.

Правильно, я — русский офицер, а потому обязательно разберусь, что же на самом деле случилось сегодня. Кто все это начал, кто закончил… И кто бы ни оказался замешан в смерти моего пилота, ему придется за это заплатить. Даю слово!

Ночью меня мучили кошмары. Снились тысячи черных рук, мимо которых я прошел сам и провел отправившихся со мной на вылазку людей.

— И стоило так рисковать? — местная память тоже вздрогнула от такой картинки.

— Я не мог по-другому.

— Ты можешь рассказывать это кому угодно, только не мне. Я же знаю, каким ты был раньше. А теперь бывший беглец не только не боится нести смерть, но и сам идет ей навстречу.

— Ты знаешь Малевича? — неожиданно спросил я. — Хотя, конечно, нет, он еще не родился. Но через шестьдесят лет он нарисует картину «Черный квадрат».

— Просто квадрат? Просто черный?

— Именно. И смысл в том, что если бы это сделал я или ты, то это был бы просто черный кусок холста. В его исполнении эта же картина стала вершиной целого направления искусства.

— Потому что люди знали, что он может и по-другому, а в этом черном квадрате — не слабость его как художника, а какой-то смысл.

— Кто-то шутил, вспоминая похожую картину Альфонса Алле «Битва негров в пещере глубокой ночью», а кто-то смотрел на черную пустоту и видел полное отсутствие форм, которые в то время искали все остальные. Видел ноль, начало отсчета… Каждому свое, но главное, люди были готовы искать эти смыслы, а не смеяться над черным квадратом.

— Ты боишься, что если не будешь храбрым, то над тобой будут смеяться?

— Не боюсь, а знаю. Но не это важно! Важно, что тогда за мной не пойдут. Никто не будет слушать умника-труса, который не нюхал пороха и бросает своих людей. А вот если каждый будет знать, что я могу быть храбрым и в то же время сражаться по-новому, тогда за мной встанут десятки, сотни и тысячи. Встанут и пойдут по новому направлению, где есть не только честь, но и умение ценить жизни.

— Ты перегибаешь. Жизни ценят и сейчас. Тот же Меншиков, который не спешит давать большое сражение и экономит силы.

— Экономит… Хорошее слово, которое правильно описывает то, что происходит. И годится именно для сил, а не для людей. Неудивительно, что развитие этого подхода приведет к мировым войнам, когда на полях сражений будут оставаться миллионы. Представляешь, идет колонна солдат, а ее расстреливает артиллерия, пулеметы, под ногами взрываются мины… Минута, и никого не остается в живых, и только черные руки получают новую порцию пищи.

— Не надо про них.

— Надо. Ты же спрашивал, почему я не боюсь. Мне кажется, это из-за них. Слишком уж я их ненавижу, а еще… Мне кажется, что тогда они успели вырвать из меня что-то, отвечающее за страх.

— Так не бывает.

— А перенос людей из одного времени в другое бывает?

— И все же… — моя местная память на мгновение задумалась, а потом неожиданно выдала. — Что бы ни случилось дальше, постарайся оставаться человеком. Ты вроде бы и хочешь этого, но без страха, как мне кажется, очень легко будет переступить грань…

Я резко раскрыл глаза. Весь этот разговор тоже оказался кошмаром.

Я несколько минут лежал на мокрой от пота кровати, а потом поднялся. Близилось утро, можно было сделать зарядку и вернуться к делам. После попытки спасти мичмана Кононенко прошло уже несколько дней, и меньше этих дел не стало. Еще бы поручик Зубатов оставил меня в покое, но расследование пока стояло на месте, и мне приходилось терпеть его компанию.

В этот момент по подоконнику застучали капли дождя. В Крыму вступала в свои права настоящая осень.

Наслаждаюсь молчанием и почему-то думаю, что если дело выгорит, то надо будет искать специалиста по паровым двигателям.

— Ваши акции размещены на Лондонской или Франкфуртской фондовой бирже? — вопрос Меншикова оказался совсем не таким, как я ожидал.

Впрочем…

— Это предварительные продажи для узкого круга лиц, — опыт из будущего подсказал ответ. — Можно приобрести через моего партнера, он же и оформит все необходимые бумаги.

— Значит, волю царя вы не нарушаете. Вы же знаете, что он не терпит эти игрушки иностранных держав?

Ого, оказывается, я биржами чуть не попал впросак.

— Поэтому у нас честное товарищество без всякого раздувания капитала, — я постарался сдержать волнение.

А вот Меншиков, словно почувствовав слабость, наоборот, начал давить.

— То есть, получив от меня отказ, вы решили делать летательные аппараты для армии самостоятельно? И продавать их мне и царю? — следующий вопрос и нахмуренные брови.

И ведь совершенно непонятно, игра это или нет. Скажешь что-то не то, и плевать на прибыли и пользу, с тобой никто не будет иметь дело. У местных с этим легко.

— Да, будем продавать!

— И ни капли смущения, — покачал головой уже старый генерал.

— Замечу, будем делать и продавать! Делать! — уточнил я. — Найдем деньги, помещение, людей. Соберем то, на что государству и так пришлось бы потратиться. Потом будем дорабатывать машины, искать новые деньги на новые производства, вкладывать миллионы, чтобы каждый день двигаться дальше.

— И за сколько будешь продавать свои шары царю?

— Себестоимость плюс десять процентов.

— Немного, — удивленно хмыкнул Меншиков. — А не обманешь? И на что жить тогда будешь? Откуда возьмешь деньги на все, о чем говорил выше?

— На самом деле я получу еще меньше, — я ответил сначала на самый первый вопрос. — Десять процентов акций я бы хотел подарить императору, и тогда продавать все армии мы будем фактически в ноль. Но заработок, тем не менее, будет, мы это учли, ваше высокопревосходительство. Потому что продавать зарубежным державам наши шары мы будем уже гораздо-гораздо дороже! Думаю, «Карп» должен стоить не меньше тысячи рублей за готового и две тысячи за лицензию, если будут производить сами.

— Подожди, — Корнилов настолько удивился моим словам, что вмешался в разговор. — Так ты собираешься продавать свои шары врагам? Зачем?

— И почему лицензия стоит дороже готового шара? — добавил Меншиков. Впрочем, во взгляде генерал-адъютанта, не один год поработавшего морским министром империи, появилась еле заметная улыбка.

— Я буду отвечать по порядку, хорошо? — я обвел взглядом собравшихся, дождался кивков и продолжил. — Почему буду продавать шары врагам? Первое: потому что иначе они будут делать их сами, и один бог знает, до чего додумаются. Пока мы впереди, но кто знает, не случится ли через десять лет ситуация, как сейчас, когда нас смогут обогнать. Второе: когда мы продаем шары любому врагу, мы благодаря этому знаем его силы. Сколько пилотов он сможет поднять, как далеко они полетят, какие маневры им будут доступны — мне кажется, это может оказаться хорошим подспорьем для наших будущих воздушных адмиралов. Что скажете, Владимир Алексеевич, вам бы такая информация о флоте противника помогла бы?

— Конечно, и я начинаю думать, что англичане стараются провернуть что-то подобное с кораблями. Все самое современное можно купить только у них, и при этом такой корабль всегда будет отставать от лидеров Гранд Флита.

— Тогда третья причина, — я поднял руку, показывая загнутые пальцы. — Это принципы рыцарства, которые воплощает в себе наш император. Я говорил об этом тому корреспонденту Расселу и готов повторить сейчас. Западные страны, отдавшие власть над собой капиталу, оказались у него в заложниках. Чтобы жить, ему нужны прибыли и новые рынки, и чтобы их получить, он будет идти на любые жертвы. В том числе и на войне, превращая ее из сражения армий в сражения народов, увеличивая количество жертв до миллионов, стирая в пыль города. Ведь важна не столько победа, сколько чтобы враг стал слаб, чтобы ты мог его контролировать, чтобы твои товары наполнили его рынки, превращая в колонию нового времени.

— Вы совсем уж мрачную картину рисуете, — покачал головой Меншиков. — Я знаю множество английских джентльменов, и большинство из них прекрасные люди. Например, лорд Раглан уже не раз предлагал встретиться и договориться о том, чтобы каждая из сторон могла забирать раненых после сражений.

— Я не могу доказать свои слова, — я покачал головой, а потом из памяти внезапно всплыли стихи.

Возница гнал, не жалея ни лошадей, ни наши задницы, и мы приехали на место минут за десять. Раза в три быстрее, чем обычно. За это время я узнал детали происшествия. Все началось с того, что три французских орудия прикопали на краю Сарандинакиной балки. Достать их на склоне было неудобно, сами они тоже никуда не могли попасть, но сам факт, что враг сумел закрепиться так близко, раздражал.

В итоге Ильинский отправил Степана на разведку, тот проверил, что крупных отрядов противника рядом нет, и капитан дал добро на вылазку штурмового отряда. Более того, по моему примеру решил сам же его и повести. И вот они смели полуроту прикрытия, состоящую полностью из турок, что уже должно было насторожить… Но было поздно. После того, как штурмовики заклепали вражеские пушки и попытались вернуться, оказалось, что дорога назад простреливается сразу десятком орудий.

Ловушка захлопнулась. Не знаю, как французы решились рискнуть лошадьми, которых у них почти не было, но стоило нашим выдвинуться, как они сразу подтянули из тыла целую легкую батарею и взяли отряд Ильинского в огневой мешок. Пока те еще могли укрываться на краю балки и даже копали окопы, но было ясно: уйти не получится. Враг все продумал, а значит, уже скоро подойдет и пехота, чтобы довести дело до конца.

Мы доехали до места.

— Григорий! — Степан уже находился рядом, и на нем лица не было. — Это все я! Они держали лошадей и пушки так далеко от нас, и я просто не разглядел их. Надо было ниже летать! Ближе к фронту!

— Теперь будем знать, что враг так может, — я еще ничего не решил.

— Разреши мне участвовать в операции по спасению. Как бы опасно это ни было, я готов, — казак замер рядом со мной, ожидая ответа.

Тут же стояли и остальные наши. В нарушение устава подтянулись командиры владимирцев со второй линии, и даже те, кто отдыхал. Все суровые, хмурые и… готовые к бою. После случая с мичманом Кононенко никто из них не сомневался, что я что-нибудь придумаю. Или даже просто сунусь в лапы смерти и снова всех вытащу…

А ведь не только они могли так подумать. Я неожиданно осознал, а только ли на капитан-лейтенанта Ильинского была эта ловушка? Учитывая проработку деталей, знание того, как мы работаем, в ней прямо-таки напрашивалось третье дно. И тогда ударить в лоб — значит, загнать и себя в ловушку. А значит, надо думать! Думать, что еще мы не видим, как это найти и повернуть в свою пользу. Гадать — не вариант, остается…

Либо сдаваться, либо рисковать.

— Степан, готовь «Ласточку»! Бери второй прототип, который еще с малым шаром… — я принял первое решение и принялся рисовать схему полета. — Сначала полетишь в сторону моря с набором высоты на одном ускорителе. Задача — забраться как можно выше.

— Понял, — Степан ждал продолжения.

— На вершине траектории спускаешь шар, полностью! — после этого приказа все, кто его слышал, вздрогнули. Степан тоже побледнел, с ним мы подобную возможность обсуждали только в теории, но кивнул.

— До того, как спустишь, твой нос должен смотреть в сторону Сарандинакиной балки. Начнешь снижение… Еще две ракеты запустишь, когда «Карп» поймает ветер и начнет набирать скорость. Сделаешь позже — тебя закрутит, и придется прыгать. Сделаешь раньше — скорость может оказаться слишком низкой.

— Для чего низкой?

— Чтобы ты пролетел над позициями врага и тебя не подстрелили. Только без шара у тебя будет шанс, но даже так запрещаю лететь по прямой. Крути по чуть-чуть элероны, старайся быть неожиданным, а заодно тебе придется прямо в тот же момент почувствовать рули. Понять, как они реагируют на твои команды… И сделать за балкой полный разворот. Последний ускоритель потратишь на спуск к нашим. Без шара все будет быстрее, чем обычно, но суть та же. Идешь против ветра, делаешь горку и в момент остановки соскальзываешь вниз.

— Понял, — повторил Степан, при этом его губы продолжали шевелиться, словно он еще раз прокручивал в голове задание, чтобы ничего не пропустить.

— А последний ускоритель обязательно использовать? — тихо спросил Лесовский. — По идее без шара «Ласточка» и так будет очень быстро лететь. А от балки до наших всего ничего.

— Обязательно, — ответил я. — Там, над чужими позициями Степан все время будет в зоне поражения вражеских винтовок, и каждый недобранный метр в секунду может стоить жизни… А теперь, собственно, подпоручик Эристов, слушайте задание. Во время пролета над лагерем врага вы должны заметить остальные скрытые им резервы и после посадки доложить мне. Все ясно?

— Думаете, там еще что-то есть? — удивился капитан-лейтенант Григорьев.

— Знаю, — кивнул я.

Больше вопросов не было. Степан вместе с техником распаковал «Ласточку», заполнил такой крошечный по сравнению с «Карпом» шар, а потом занял свое место на дугах. Взлет… Мы использовали лошадь для разгона, почти как тогда на показе для адмиралов. Потом «Ласточка» поймала ветер и начала задирать нос.

— Давай! — крикнул забывшийся техник.

Но правильно, это его задача следить за началом полета и подсказывать пилоту. Степан сбросил канат и запалил первый ускоритель. Пока все шло по плану. «Ласточка» начала еще быстрее набирать высоту, заодно отклоняясь в сторону серой зоны между нашими и чужими позициями.

— Выдвигайте на первую линию еще один штурмовой отряд и группу ракетчиков, — кивнул я остальным. — Артиллерии приготовиться прикрывать нас.

Группа офицеров вокруг меня начала рассасываться, а я следил за полетом «Ласточки». Вот ускоритель перестал работать, но шар еще какое-то время карабкался вверх. Еще немного — и все. «Ласточка» зависла и плавно пошла вниз. Как только крылья поймали воздух, Степан дернул клапан, выпуская газ. Полет начал ускоряться — «Ласточку» несколько раз опасно качнулся, но казак сумел удержать ее.

Удержал, обрезал стропы опавшего шара, чтобы не мешался, и поджег еще два ускорителя. На мой взгляд немного поздно, но вот про то, что придется тратить время на потерявший форму купол, никто заранее не подумал. Ничего, главное, полет получился на самом деле быстрым. Я даже забеспокоился, что Степана сдует, но он опять справился. Пронесся над серой зоной под аккомпанемент десятка опоздавших выстрелов, а потом начал разворот по широкой дуге. Балка, где точно не было позиций врага, оказалась для этого самым безопасным местом, но я все равно волновался.

Скорость полета замедлилась, казалось, что похудевшая «Ласточка» висит на месте, но вот поворот закончился, и Степан заскользил в сторону позиций Ильинского. Еще один ускоритель, разворот носом к небу. Вышло высоковато — сказывалось, насколько тяжело было провести подобный полет. «Ласточка» замерла, всего на мгновение, но казак успел поймать момент и соскользнул вниз с высоты метра в два.

Внутри все сжалось — как он там, особенно с его не до конца заросшим переломом? Но через мгновение Степан уже поднялся, помахал рукой и тут же укрылся в небольшом окопе. Да, отряд Ильинского тоже не сидел без дела и, понимая, чем все это может закончиться, успел немного укрепиться.

Еще несколько мгновений томительного ожидания, и вот на краю позиций мелькнула вспышка. Пошла передача того, что казак увидел во время полета, пошла!

— Кто на связи? — я обернулся к артиллеристам.

— Мичман Прокопьев! — звонко ответил моряк еще из первого отряда Ильинского, а потом, прикрыв глаза от солнца специальным козырьком, принялся вглядываться в позиции штурмовиков.

Ответная вспышка, чтобы показать, что сообщение принимается. И снова мичман сжался, обрабатывая чужие сигналы. Хотелось что-то сказать, но я молчал, не мешая. Мичман тем временем записал первое слово, второе… Я тихо подошел, вглядываясь в сообщение. Три роты, на Зеленой горе. Вот она хитрость! Мы искали скрытые резервы французов по эту сторону балки, а они сидели с другой стороны. Могли бы уже дожать Ильинского или сбить Степана, но не стали. Затаились, рассчитывая выманить кого-то покрупнее.

Жаль, что у меня не так много людей, чтобы самому взять все эти отряды в клещи. Но для спасательной операции хватит и того, что есть. Главное, чтобы враг не сообразил, что его план уже раскрыт… Но не должен! Не воспринимают еще всерьез наших летунов!

— Лейтенант, — я позвал Лесовского, — покажите пару перестроений на первой линии. Пусть французы считают, будто мы готовимся идти на прорыв к батареям, обстреливающим отряд капитана.

— А вы?

— А я поведу остальных на их засаду. Как только завяжем бой, я запущу сигнальную ракету, чтобы вы на самом деле шли на пушки. Только никакой настоящей атаки. Как только они начнут поворачиваться в вашу сторону, отходите. Залп крылатыми и назад.

— А капитан?

— Поднимете «Карпа» и будете с ним на связи, чтобы он не пропустил момент, когда пушки будут заняты. Все понятно?

— Так точно, ваше благородие, — Лесовский козырнул.

Я махнул ефрейтору Николаеву, чтобы подтягивал людей с запасных позиций в сторону балки. За нами сейчас наблюдают, но движения за линией укреплений им не заметить. По крайней мере, без своих «Карпов», а в небе чисто… По пути я приказал технику собирать еще один шар и подошел к капитан-лейтенанту Григорьеву.

— Кто из вас готов взять пушку и прогуляться со мной? — мой взгляд столкнулся со взглядом артиллериста. Словно он ждал от меня какой-то глупости, но точно не такой.

— На плечо закинем пушку?

— На «Карпа», — я указал на почти собранную «рыбку» еще из первых модификаций с большим куполом, на дуги которой как раз можно было положить ствол одного малого орудия. Четыре фунта, триста килограмм живого веса — как раз по границе грузоподъемности! Вернее, даже перебор, но мне и не под облака их отправлять.

— Это… — артиллерист разом смутился.

— Я готов повести этот отряд, и если врагов будет много больше, чем нас, то лучше хотя бы две пушки, чтобы я взял их в мешок, — отодвинув Григорьева, вперед вышел Руднев.

С тех пор, как после госпиталя капитан-лейтенант прибился к нашему отряду, эти двое постоянно боролись за лидерство. Григорьев мечтал, что его соперника наконец-то окончательно выпишут и отправят куда подальше, а Руднев угрожал остаться с нами навсегда. Иногда я думал, что он шутит, иногда, что нет… Например, как сейчас.

— В такое опасное дело своих людей поведу только я сам! — Григорьев тут же принял стойку.

— Дмитрий Петрович, — я остановил спор. — Вы все же отвечаете за батарею целиком, и мне потребуется ваше руководство на фронте. Иван Григорьевич, а от вашей компании я не откажусь. Значит, две пушки?

Я приказал распаковать еще одного «Карпа», и через пару минут мы выдвинулись. Два тяжеленных ствола сначала пытались прибить шары к земле, потом, когда мы перекачали горячего воздуха, попытались, наоборо, улететь… Но в итоге получилось выравнять подъемную силу с помощью клапанов, и теперь всего пара техников вели под три сотни килограммов веса словно воздушные шарики на детской прогулке. Рядом с ними Руднев и еще шесть человек обслуги, которые тащили с собой ядра и лафеты. Потом я и сорок владимирцев, чтобы прикрывать нашу небольшую кампанию.

Так как приходилось идти в обход, чтобы нас не заметили, дорога заняла почти полчаса. За это время с позиций перед пятым бастионом несколько раз доносилась канонада, и мне оставалось только молиться, чтобы мы не опоздали. Руднев несколько раз уточнял, в каком именно квадрате Степан видел отряды противника, и вот он решил, что мы добрались до места, откуда сможем их накрыть даже нашей мелочью.

За минуту разложили и зарядили пушки, а я забрался в один из освободившихся «Карпов».

— Начали! — я махнул рукой и отвязал канат, удерживающий меня у земли.

Шар медленно поплыл вверх, пушки Руднева громыхнули, выпуская ядра с картечью, чтобы накрыть лесок, где должны были прятаться французы. Я увидел разрывы, но врага не было… Неужели Степан ошибся? По спине потек пот, но тут за поредевшей листвой мелькнули тени. А потом я разглядели и солдат в синих мундирах, отходящих подальше от неожиданного обстрела.

И ведь сколько они тут стояли? Могли бы уже окопаться, но даже не подумали об этом… Дернув клапан, я резко пошел вниз, уходя из-под возможного обстрела.

— Берите правее! — крикнул я Рудневу, а потом, на ходу спрыгнув с шара, запустил в ту же сторону осветительной ракетой.

Обещанный знак, что мы смогли зацепить врага. Теперь вперед мог идти отряд Лесовского: не знаю, получится ли у него подавить хотя бы одну из батарей, но в любом случае этого хватит, чтобы штурмовики смогли отступить. Я опустился на землю, где Руднев дал еще несколько залпов, а потом, споро погрузив пушки обратно на «Карпов», мы так же быстро, как и пришли, двинулись назад.

На этот раз, впрочем, можно было не прятаться, и я поспешил вывести нас на ближайшую возвышенность. Как раз чтобы увидеть развязку. Кто-то из ракетчиков Лесовского оказался неожиданно удачлив и попал в пороховой склад французской батареи, и там пошли взрыв за взрывом, затягивая небо тяжелым черным дымом. Под этот аккомпанемент, уже почти не таясь, вернулся отряд Ильинского. А там пришла и наша очередь.

Через четверть часа мы, наконец, встретились, и я обнял своих друзей. Сначала обнял, а потом потребовал написать полнейший отчет о сегодняшнем дне. Как мы попали в ловушку, что будем делать, чтобы этого не допустить… Грозно говорил, но народ почему-то только стоял и улыбался.

— У меня батюшка такой же, — неожиданно сказал один из солдат. — Так же ругается… А смотришь на него и понимаешь, что любит!

— Качайте его! — не растерялся Ильинский, и меня, подхватив со всех сторон, несколько раз подкинули в воздух.

— Да погодите! — я попытался вырваться, но куда там, когда тебя держит столько рук. — Сначала скажите, какие потери?

— Двое!

— Двое… — мои кулаки сжались. Немного, но и их могло не быть.

— Двое раненых! — повторил Ильинский, и сразу стало легче. — Ребята их уже перевязали, ничего серьезного, но в больницу все равно отвезем. Ты представляешь, Григорий, против нас сражалась половина полка, а мы выстояли и никого не потеряли!

— Кстати, кто там такой меткий? — я обвел взглядом отряд Лесовского. — Одной ракетой положил целую батарею?

— Мичман Прокопьев, — лейтенант подтолкнул вперед покрасневшего связиста. — Пошел с нами держать связь, но и ракету прихватил.

— Молодец, мичман! — я крепко обнял паренька. — Спасибо, что не испугался, спасибо, что попал. Возможно, именно благодаря тебе сегодня никто не погиб. А еще спасибо Степану! — на этот раз я вытащил вперед смутившегося казака. — Это его полет, к которому мы просто еще не были готовы, помог нам все это провернуть. Понимаете, не должны люди так летать, а у него получилось! Кто бы мог о таком подумать?

— Я бы не подумал, — хмыкнул Григорьев, немного смущенный, что не принял участие в основных событиях. — Впрочем, я не думал, что и пушки можно по воздуху таскать… Знаешь, штабс-капитан, если я когда тебя опять слушать не буду, ты мне напомни про этот день.

— И напомню, — серьезно ответил я.

В воздухе повисла тишина, а потом все разом расхохотались. Война — это тяжело, это боль, грязь и смерть, но в то же время именно на ней больше всего начинаешь ценить моменты, когда все хорошо. Когда ты жив, когда живы друзья, когда, самое главное, жива надежда, что вы победите.

И сегодня все было именно так. Сначала у нас на позициях, потом на собрании у Волохова, когда чуть ли не каждый считал своим долгом подойти и расспросить о ловушке и нашей вылазке. Я рассказывал, умалчивая разве что о летающих пушках и реактивном планировании без шара. В итоге устал так, как, наверно, не устал днем во время самой вылазки, и решил пораньше уйти домой.

Однако иногда наши планы зависят не только от нас.

— Ваше благородие! — я отошел от дома Волохова всего на пару кварталов, когда меня догнал запыхавшийся слуга. Кстати, мой Ефим что-то никогда так ради меня не бегал.

— Что случилось?

— Ваше благородие… — слуга тяжело дышал и пытался собраться с силами. — Прибыл гонец из Керчи! Два дня назад там останавливалась «Императрица Мария»! Новосильский передал письмо с описанием своей экспедиции!

Я больше ничего не слушал. Мгновенно сорвавшись с места, я развернулся и бросился назад к дому Волохова. Мой рейд, который случился именно благодаря моему вмешательству. Мои пилоты, которые должны были спасти его от кораблей противника. Они были живы, и я должен был узнать, как же у них идут дела.

И плевать на то, как выглядят со стороны бегущие штабс-капитаны!

Лорд Раглан проводил совещание с главой французского экспедиционного корпуса, генералом Франсуа Канробером. После неожиданной смерти Сент-Арно настроение уже старого лорда испортилось, и за две недели ни разу не было ни одной новости, что смогла бы это исправить. Еще и обрубок руки, потерянной на полях Ватерлоо, начал ныть, словно все в этом богом забытом уголке мира было против англичан.

— Что скажете о летающем шаре новой конструкции, который смог добыть ваш агент? — лорд Раглан не признал бы это вслух, но шпионские игры немного поднимали ему настроение.

— Русские их используют, я постоянно вижу их над городом в последние дни, но есть ли от того польза? — Франсуа сомневался и, как обычно в таких ситуациях, почесал свою огромную белую бороду.

— Их пушки на удивление точны. Наши турецкие союзники говорят, что раньше такого не было. Да вы и сами слышали, что на других фронтах никто не сталкивался с подобной проблемой. Возможно ли, что мы случайно встретились с какой-то новой частью, где царь Николай только тестирует оружие нового поколения?

— Мне все же кажется, что вы придаете русским успехам мистический характер. Все всегда можно объяснить естественным образом, я это твердо усвоил. Например, чем отличается армия в Севастополе от всех остальных русских армий? А тем, что она состоит из корабельных команд!

— Думаете, это моряки оказались такими точными стрелками, стоило им только избавиться от морской качки?

— А еще морские пушки крупного калибра… Такое объяснение звучит гораздо проще и логичнее, чем попытка приписать летающим шарам необычной формы странные неведомые возможности.

Лорд Раглан решил не спорить дальше. Если Франсуа, несмотря на письмо своего же агента, не хочет верить в русское изобретение, так даже проще. Чем крепче будут связаны руки французской разведки, тем проще будет ему самому получить информацию и не делиться с союзниками. А то что-то они уж больно резво активизировались в последние дни.

— Как, кстати, дела с поставками? — Канробер поднял еще одну проблемную тему.

Уже три корабля с провиантом, которые должны были прийти из Стамбула, пропали без следа. Отправленные на проверку торговых путей пароходы никого не нашли, словно враг знал о них и заранее ушел в сторону. После второго случая лорду Раглану пришлось отдать приказ, чтобы далее все корабли ходили только группами и с прикрытием. Увы, нашлись умники, которые решили разгрузиться побыстрее и пораньше вернуться в метрополию. Ушли в море одни и не вернулись, опять порождая самые невероятные слухи.

— На корабли с прикрытием никто не нападает, — это было все, что мог сказать вслух лорд Раглан.

— Среди моих людей начала ходить легенда о русском Летучем Голландце. Они говорят, что это корабль «Орел», построенный еще отцом Петра Великого и который затонул в свой первый выход в море. Он не получил свою долю славы тогда и теперь вернулся, чтобы помочь потомкам отразить наше вторжение.

— Какая чушь!

— Я просто рассказываю, что говорят люди, — пожал плечами француз. — Они в целом считают, что это место проклято и все тут против нас. Иначе как эти варвары, чье оружие отстает от нашего на десятки лет, могут так хорошо нам сопротивляться?

— Вы же знаете, что не стоит верить всему, что пишут в газетах. Особенно тех, что принадлежат лорду Пальмерстону. Отставание русской армии совсем не так велико, как это преподносят. Если оно вообще есть, о чем я порой думаю в последние дни.

— И тем не менее, — старик Канробер нахмурил свои огромные брови. — Я не верю слухам, но я собрал информацию о том ночном рейде неделю назад, когда целый полк русских ворвался на наши позиции для спасения одного своего человека.

— И что узнали? — лорду Раглану стало интересно, что накопали французы.

— Их было не больше роты, — Канробер принялся загибать пальцы. — Если у них и были потери, то они всех забрали с собой. Собственно, на этом факты заканчиваются, дальше начинаются слухи. Самый неприятный — это о нашем отделе статистики, агенты которого попытались захватить дочь самого начальника третьего отделения русского царя. К счастью, сами русские не дают особого хода этому делу, но, мне кажется, они просто берегут такой козырь для лучших времен. Ну и солдаты… Они восхищены тем, как русские провернули целую операцию, чтобы спасти одного своего. Причем уже дважды!

Лорд Раглан поморщился. У него самого в окружении были подобные идеалисты, на мнение которых приходилось оглядываться. Взять того же лорда Кардигана. С одной стороны, идеальный подчиненный, который за свой счет вооружает собственных всадников чем только можно и нельзя. С другой стороны, он постоянно задает вопросы, на которые совершенно не хочется отвечать.

Канробер вдохнул воздух, собравшись еще что-то сказать, но в итоге передумал. Кажется, у французов были и другие проблемы, о которых старик пока не спешил распространяться. Все как всегда.

— Ничего, — лорд Раглан постарался успокоиться. — Мои генералы говорят, что еще неделя, максимум две, и наши укрепления и орудия будут достаточно близко к Севастополю, чтобы начать бомбардировку. Флот тоже горит желанием попробовать на зуб русские форты, вы же знаете. А против тысяч пушек никакая мистика, есть она или нет, не поможет. Так что уже скоро защитники города умоются кровью, а все эти легенды будут втоптаны в пыль вместе с их укреплениями.

— Согласен, слова, за которыми нет силы, ничего не стоят, — Франсуа усмехнулся.

На этом разговор плавно перешел к более мелким, но от этого не менее важным вопросам снабжения отдельных рот и укрепления новых параллелей с учетом огня русских пушек.

Неприметный человек в сером плаще сидел за столом и выводил строчки странных стихов, прочитанных штабс-капитаном Щербачевым. На английском, словно послание для своего невидимого противника.

— Но все-таки какая наглость, — неприметный человек на мгновение остановился и перечитал написанное. — Объявить себя белыми людьми, перед которыми стоит долг сохранения и развития цивилизации.

Руки в белых перчатках скомкали лист бумаги, а потом бросили его в топку. Одно из главных правил неприметного человека гласило — не оставлять улик. Именно поэтому пришлось так рисковать, чтобы во второй раз пристрелить того пилота. К счастью, вовремя переданная на ту сторону записка помогла избавиться от свидетеля. Да, иногда во время неожиданных атак защитники города гибнут. Гибнут до того, как начинают задаваться ненужными вопросами.

— Ваше благородие, — с той стороны двери донесся тихий голос слуги. — Пришел посланник от господина Волохова. Спрашивает, ждать ли вас сегодня вечером.

— Передайте, что я буду. И пусть приготовит ту бутылку красного вина, которой он так хвалился.

Когда я ворвался в эту уже ставшую такой знакомой комнату с зелеными полосатыми стенами, письмо Новосильского было еще невскрыто. Адмирал Корнилов стоял с плотным белым конвертом в руках и, кажется, ждал только меня.

— Мы уже знаем, что все корабли целы, — пояснил он, заметив удивление на моем лице. — Живы благодаря вашей придумке, поэтому я решил, что вы обязаны быть в числе тех, кто первым узнает все подробности.

Мне поднесли бокал с шампанским, и я, растерявшись, сразу его выпил. К счастью, мне тут же налили еще… Как оказалось, сейчас все стояли с бокалами. Большинство с шампанским, но несколько человек выбрали красное вино. Князь Вяземский поднял свой бокал и отсалютовал мне. Ядовитая Стерва и Анна Алексеевна тоже предпочли этот цвет, который так подходил к крестам, добавленным в вышивку на их платья.

— За нашего «Карпа», — свой красный бокал поднял Александр Ползиков, помощник Тотлебена, с которым мы доводили до ума наши шары.

— За его создателя! — Ильинский и Лесовский, видимо, чтобы восстановить нервы, тоже выбрали вино.

— За ум и отвагу! — добавил поручик Зубатов.

— Григорий Дмитриевич, за вашу и нашу удачу, — Степан пробился сквозь толпу и встал поближе.

Тоже с красным, как кровь, бокалом.

Россия, Севастополь, 21 сентября 1854 года

Я в прошлом, стою в доме адмирала Корнилова и слушаю, как тот читает письмо с отчетом о вылазке эскадры Новосильского. Три корабля, так себе эскадра, конечно, особенно когда в море рыскает вражеский флот в восемьдесят вымпелов. Но мой воздушный шар пока позволял им держаться…

— … Пятнадцатого сентября перехватили транспорт «Гамидие», — читал Корнилов, и его глаза так блестели, что сухие строки словно обретали жизнь.

Я представил, как висящий на высоте две сотни метров мичман Уваров замечает корабль, проверяет горизонт, чтобы рядом точно больше никого не оказалось. И «Императрица Мария» идет на перехват. Турки еще ничего не подозревают, следуют старым курсом, а русский корабль уже встал по ветру и скользит в точку, где те только должны будут оказаться.

Вот их заметили — крики, паника. Транспорт пытается сменить курс, но Новосильский недаром адмирал, конечно, учел, чтобы по ветру от них не сбежать. Иначе даже с шаром долгая погоня может плохо закончиться… Турки мечутся, у них два варианта: уходить боковым ветром в сторону моря, где их точно рано или поздно перехватят, или же рваться к берегу, куда, в конце концов, можно будет просто выброситься и выжить.

Они делают такой очевидный выбор, вот то4лько с той стороны их уже зажимает фрегат «Кулевчи». Транспорту приходится остановиться, капитан ругает себя, что не угадал. А зря, со стороны моря его точно так же зажала бы «Мидия». Три корабля, которые видят друг друга на десятки километров, которые могут координировать свои действия — это идеальный морской охотник. Куда там хищнику из фильма будущего.

— … С шестнадцатого сентября противник перестал отпускать корабли по одному, но мы ждали. Как в наших рядах порой нет порядка, особенно у снабженцев, так не оказалось его и среди англичан, — продолжал читать Корнилов. — Уже восемнадцатого сентября мы перехватили яхту «Самсун». Сначала хотели потопить ее, как и другие транспорты, но в ее трюме оказалось десять 36-фунтовых пушек нового образца, которые могли бы пригодиться и нам. В итоге я принял решение сохранить их и доставить в Керченский порт, так как в этой части Черного моря враг появляется не так часто. Передал их лично генерал-лейтенанту Врангелю, командующему войсками в Восточной части Крыма. Теперь уже он постарается переправить их на нужды Севастополя или же использовать для защиты прохода в Азовское море. С ним же передаю это послание, а также отчет мичмана Уварова.

На этом письмо Новосильского подошло к концу, и Корнилов протянул мне серый конверт, где можно было разглядеть толстую стопку бумаги уже для меня.

— Отчет об использовании летательных систем во время похода рейдовой эскадры. Записано и дополнено мичманом Уваровым, — адмирал прочитал подпись на лицевой стороне.

— Покажете, что там? — Ядовитая Стерва, словно забыв о нашей вражде, первой сделала шаг в мою сторону.

— Просим, Григорий Дмитриевич, — присоединилась к ней Анна Алексеевна, а потом и остальные дамы.

Отказаться было почти невозможно, вот только и соглашаться я не имел права. Когда я попросил мичмана продолжать вести летный журнал, а потом по возможности передать его мне, то не думал, что это случится так скоро. И информация о первых полетах в реальной боевой обстановке сейчас ценна, наверно, как будут ценны записи по Манхэттенскому проекту через девяносто лет…

— Прочитать письмо не могу, секретная информация, — я сделал каменное лицо, вот только отказывать в лоб в это время не принято. — Впрочем, через пару недель мы планируем показы новых шаров для акционеров «Летательных Инновационных Систем», и там будут учтены все записи мичмана Уварова. Так что заходите.

— Предлагаете купить ваших акций? — Ядовитая Стерва вспомнила, что она ядовитая.

— Да, предлагаю, — я улыбнулся. — Наши шары работают, и нам пригодится каждый рубль, чтобы сделать их лучше. Так что пока товарищество открыто для новых участников…

Где-то в стороне послышался вздох Волохова. После каждого моего рекламного мероприятия ему приходилось работать со все новыми и новыми людьми, желающими вложиться в наше совместное предприятие. Впрочем, он тоже понимает, что чем больше средств у нас будет, тем больше шаров в итоге получится выпускать за раз. Ради такого стоило постараться.

В общем, отбиться от чтения письма получилось даже с пользой для дела. А открыл я его уже дома… Описание первого полета прочитал по диагонали. Короткий, без каких-либо сложностей, все в рамках того, что мы ожидали. Взлет с носовой площадки, работа на канате, пляска на ветру, попытка подстроиться под курс корабля. Отдельная благодарность за гусиный жир и бурки, которые помогли хоть немного справиться с морозом и ветром. Еще с десяток следующих отчетов были примерно такими же: чувствовалось, что Уваров и остальные пилоты еще осторожничают.

Да и Новосильский тоже сначала не спешил с активными действиями. Ушел подальше от обычных маршрутов и нещадно гонял команды, заставляя вспомнить, что такое жизнь в море. А потом случилось то, что и должно было случиться. Форс-мажор — во время тринадцатого полета порвался удерживающий трос. Вот же магия чисел, черт ее дери!

Мои пальцы сжались, комкая лист бумаги, и потребовалась почти минута, чтобы успокоиться и вернуться к чтению. Помогло то, что я видел стопку следующих отчетов, а значит, Уваров должен был справиться… Итак, инцидент случился почти в спокойном море. Корабль тряхнуло на волне — трос ослаб, потом резко натянулся, и «Карп» отправился в свободный полет. Вот же черт! И как такое можно было учесть?.. Где в это время найти человека хотя бы с тройкой по сопромату, чтобы посчитать нагрузку на разрыв?

Уваров описал, как сначала запаниковал, но потом вспомнил тренировки по свободным полетам и постарался дать круг, чтобы ветер не унес его слишком далеко. Контр-адмирал внизу тоже не растерялся, заложил разворот, а потом на пересечении курсов подобрал мичмана против ветра… Я представил, какое мастерство нужно, чтобы направить махину «Императрицы Марии» точно в нужное место. А уж каково это садиться на небольшую расчищенную площадку на носу корабля, которая с высоты даже в десяток метров кажется не больше булавочной головки!

— Ну, Лешка, ну дает! — я треснул кулаком по столу и продолжил читать.

Обычный человек после такого, наверно, на какое-то время постарался бы сбежать от неба, но мичман Уваров, наоборот, только разошелся. Убедил Новосильского, что дальше они так и будут летать без канатов. Чтобы быстрее, чтобы лучше обзор… А то, что мы пару раз искупались, ничего страшного, закончил письмо мичман.

— С другой стороны, теперь у меня есть шесть пилотов с опытом посадки на корабли. Хоть начинай строить авианосцы… — я представил такую картину и отмахнулся. Сложно, дорого — у меня пока на такое даже с учетом товарищества не хватит ни власти, ни денег. Нет, тут нужна такая придумка, которую я смог бы воплотить в жизнь сам. Быстрый результат.

— Тебе не кажется, что ты начинаешь придумывать велосипед? — подала голос местная память, успевшая нахвататься от меня словечек и выражений.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, зачем изобретать что-то с нуля? Ты знаешь про войны будущего — так и не думай, давай просто внедрять то, что гарантированно докажет свою эффективность.

— Я ведь так и хотел, но… — я только рукой махнул. — Взять нормальный самолет, будет ли он лучше «Карпов»? Конечно! Вот только если аэродинамику «Ильи Муромца» мы, может, и подберем на глаз, но как быть со всем остальным? Где мне взять двигатель нужной мощности и размера? Я ходил и смотрел на то, что стоит на кораблях, и, боже, какие же это гиганты! Одни котлы в два моих роста будут.

— И что, никаких вариантов? Ты же в своей прошлой жизни видел самые разные виды самых разных машин!

— Паровой двигатель… — я принялся загибать пальцы. — Если закупить у англичан кардиф для ровной тяги и доработать машины с паровозов, в принципе, есть шанс получить то, что можно пускать в серию. Дальше двигатель внутреннего сгорания — пока нет ни самого движка, ни топлива для него. По крайней мере, в достаточном объеме и с рабочей системой поставок. Что еще, электродвигатель? Как ни странно, сам его собрать несложно. Есть рабочие примеры и есть энтузиасты, которые ими горят. Магниты еще придумаем — будет работать! Но вот аккумуляторы на скорую руку не соорудить, это целая самостоятельная ветка промышленности. Местных же хватит на пару минут, не больше.

— Ты читал журналы, я видел. Нашел упоминания и никеля, и лития — они уже открыты, их умеют получать, разве этого мало?

— Чтобы переработать и собрать аккумулятор — да, мало! Но если… Вернее, когда сюда потянутся ученые, мы обязательно проработаем и этот вариант. А пока — просто делаем то, что можно сделать самим. Шар, крылья, ракеты… Пусть хотя бы так! Из плюсов: если нас начнут копировать, то сколько потенциальных противников мы заведем в тупик? Сколько денег будет выкинуто на ветер?

— А это уже звучит интереснее, — местная память успокоилась. — Ну-ка, покажи.

Я усмехнулся неожиданно мирному завершению спора и вернулся к письму Уварова. Еще раз перечитал, внимательно изучил зарисованную им схему посадки. Да, сложно, но ведь наловчились… Цокнув языком, я залез в стол и вытащил собственный рисунок недельной давности. На сером листе красовался огромный шар, тридцать пять метров в длину и семь в диаметре. Объем почти тысяча триста кубометров газа — достаточно, чтобы поднять больше тонны груза.

Впрочем, часть этого потенциала придется потратить на себя. Только ткани на верхний чехол уйдет около 730 квадратных метров. Еще столько же на внутренние баллоны. Уже минус двести килограммов с учетом пропиток. А сколько съест система реек для жесткого каркаса? Гондола для экипажа? Двигатели? Я еще даже не считал, но уже было понятно, что не меньше половины… Да, дирижабли становились интересными только с ростом объема. Недаром тот же «Граф Цепеллин» был триста метров в длину. Готов ли я замахнуться на подобное? Разве что в отдаленном будущем… И если к тому моменту не получится приблизиться к реализации других, более перспективных идей.

Вот только я все равно не мог не мечтать. В моих мыслях огромный белоснежный красавец парил над облаками, почти как дирижабль из моей истории. Только у этого снизу была еще одна пристройка. Ангар, у которого поднимались передняя и задняя стенки. Вот мы подлетаем к вражеским позициям, и черный зев приоткрывается. Оттуда один за другим спрыгивают мои пилоты на доработанных «Ласточках». Ловят ветер, сбрасывают бомбы и гранаты на вражеские позиции. Потом на ускорителях возвращаются обратно. Дозаправка, и снова в бой. А на подавленные батареи уже заходят средние дирижабли, чтобы сбросить отряды десанта…

Я тряхнул головой, представив тысячи причин, почему так никогда будет. Но все равно красиво.

Утро следующего дня началось с фингала Ефима. Мой денщик после того, как мы обсудили тему, с кем бог, по вечерам начал ходить на свои собственные собрания. И обычно они заканчивались тихо-мирно, так что я даже запаха алкоголя по утрам не ощущал. Но на этот раз что-то пошло не так.

— С кем подрался? — спросил я и подвинул к себе тарелку каши. Мяса было пока столько же, сколько и раньше, и это показатель того, что дела с поставками продовольствия в город пока идут по плану. С этим у Меншикова точно проблем не было.

— А… — Ефим сначала отмахнулся от вопроса, но потом вспомнил, с кем говорит, и разом подобрался. — Простите, ваше благородие. Это все мужики местные, постоянно лезут с вопросами. Все им расскажи: точно ли справимся с супостатом, не бросим ли мы город… Впрочем, мужики — что с них взять.

Мужики сейчас — это значит просто крестьяне. Еще нет никакого благородного смысла, который появится после революции.

— И что, многие сомневаются в победе? — уточнил я.

— Городские — точно нет. Да они сами в подготовке укреплений участвовали, чего им сомневаться, — уверенно заявил Ефим. — А вот деревенские, особенно татары… Говорят, у них по семьям какие-то уважаемые люди ездят, рассказывают о нашем поражении и как скоро они смогут вернуться к жизни предков.

— Это рабов возить в Крым и в Турцию продавать? — я нахмурился.

— А я не знаю, — Ефим ни капли не смутился. — И они не знают. Но слова им нравятся. А еще им нравится, что англичане и французы обещают платить за еду больше нашего. Некоторые даже думают отвезти часть урожая в Евпаторию и продать там.

В голове мелькнуло смутное воспоминание из будущего. Действительно, союзники пытались закупаться у татар, и те гоняли целые караваны в Евпаторию. А потом Меншиков послал туда казаков. Город они, конечно, не взяли, но зато телеги и припасы пожгли.

— Так, а подрался ты из-за чего? — я вернулся к разговору.

— Да, один мужик заявил, что тот, кто придумал бесовские шары в небе — тот и сам бесам служит. Ну, я и врезал, ваше благородие, — Ефим гордо блеснул глазами.

— А и молодец, — я не стал его разочаровывать, добавив к словам еще одну трешку. — Только в следующий раз не просто бей, а разузнай сначала, из какой деревни будет этот мужик. И еще те, что вопросы про нашу армию задают — про них бы тоже все выяснить.

Шансы, что получится отследить что-то общее в этих разговорах, были невелики. Но почему бы не проверить. Тем более что Ефим со своими обязанностями справляется, а так заодно и пар продолжит выпускать.

Неожиданно входная дверь затряслась от ударов чьего-то крепкого кулака. Я прислушался — ничего. Кто-то молчал и просто пытался ворваться ко мне в комнату. Я поднялся из-за стола и, сделав знак Ефиму, чтобы держался в стороне, медленно двинулся к двери. В руке сабля, которой я даже ни разу не пользовался. В голове мысли о том, почему у меня нет заряженного пистолета просто на всякий случай… Встав справа от прохода, я откинул щеколду.

От следующего удара дверь распахнулась, и в комнату влетел размахивающий руками Лесовский. Лейтенант был так возбужден, что даже не обратил внимание на то, как я выдохнул и спрятал холодное оружие обратно в ножны.

— Воды? — я протянул Лесовскому стакан. Тот выдул его одним глотком, и это, наконец, помогло ему собраться.

— Дело! Нам поручили дело, господин штабс-капитан! — лейтенанта еще трясло от волнения.

Что ж, зато теперь становится понятно, почему тот молчал. В такие моменты порой не то что язык, бывает, и части тела поважнее может свести.

— Что за дело? — попрощавшись взглядом с остатками каши, я накинул мундир и принялся приводить себя в порядок.

— От Меншикова. Он, как прибыл в город, приказал улучшить часть позиций. Уже намечены вылазки к реке Черной, в сторону Балаклавы… Ну и нам нужно разрушить укрепления французов на западной стороне Карантинной бухты. Уж больно много они артиллерии там собирают, а если еще и корабли подойдут, то десятому бастиону может не поздоровиться.

Я задумался, представляя карту города. Действительно, враг находился в опасной позиции, и, учитывая, что район кладбища к югу от бухты находился в его руках, добраться до надоедливых батарей было непросто. Даже с учетом наведения наших орудий с воздуха… К счастью, у нас есть и другие возможности.

— Это задание нам дали как сводному ракетному отряду? — уточнил я.

Лесовский поспешил кивнуть, и все окончательно встало на свои места. Атаковать в лоб на подготовленные позиции никто не был готов. Малый отряд сразу будет обречен на провал, а крупный заметят и остановят в том числе с помощью корабельной артиллерии. И тут, видимо, адмиралы с Меншиковым вспомнили мои обещания о диверсиях.

И нам это действительно под силу. Надо только хорошенько подготовить операцию, продумать все детали, чтобы каждый из доступных мне видов войск действовал как часть одного хорошо смазанного механизма…

— А где капитан-лейтенант Ильинский? — неожиданно в голову пришел очень важный вопрос.

— Он и получил приказ от Меншиковского поручика. Вместе с указанием провести нашу вылазку как можно скорее. Поэтому капитан и отбыл незамедлительно на позиции, а меня послал за вами… Только нам бы поспешить, а то как бы без нас не начали.

Мне очень захотелось выругаться. Стоило только представить, как именно без меня могут начать, так и захотелось… Вот только времени ругаться не было. Так и не застегнув до конца мундир, я бросился из дому, и тут в конце улицы удачно показалась повозка. То, что надо, чтобы побыстрее попасть на позиции.

Я выскочил на середину дороги, размахивая руками.

Замирать перед вставшей на дыбы лошадью оказалось на удивление неудачной затеей. Мелькнули копыта, в лицо ударило тяжелое дыхание и капли сбитой в пену слюны… Конный экипаж оказался не менее опасен, чем современная мне машина. К счастью, кучер успел остановиться. Я выдохнул и поспешил к пассажиру — договариваться, чтобы нас подкинули до позиции, лишь в последний момент осознав, кого же это я повстречал.

— Юлия Вильгельмовна, — я поприветствовал Ядовитую Стерву.

— Штабс-капитан Щербачев, — иронии в голосе девушки поаплодировал бы даже Станиславский.

— Наверно, я пойду. Прошу прощения, что остановил…

— Стойте! — девушка решительно высунулась из повозки, чтобы лучше меня видеть. — Вы же офицер и не стали бы спешить просто так, — было видно, что она борется с собой. — Если это нужно для дела, я вас подвезу.

— Вот и отлично, — обгоняя меня, Лесовский первым запрыгнул в повозку.

Мне ничего другого не оставалось, кроме как последовать за ним. В конце концов, действительно все ради дела. Лошадь тронулась, и мы какое-то время ехали молча, но потом лейтенант не выдержал.

— Юлия Вильгельмовна, — он покопался в мундире и вытащил из нагрудного кармана небольшую книжицу. — Смотрите, что удалось по случаю купить у одного пехотного офицера. Хотел вам подарить, в память об отце.

Девушка несколько секунд смотрела на потрепанную обложку, а потом быстро схватила и спрятала среди вещей. Зардевшемуся Лесовскому достался благодарственный кивок, а мне настороженный взгляд. Мы еще какое-то время ехали в тишине.

— Вы же видели название? — наконец, не выдержала Стерва.

— «Ижорский», — кивнул я. — Слышал. Трагедия-мистерия за авторством декабриста Кюхельбекера.

Спасибо местной памяти, подкинула детали, чтобы сойти за образованного.

— И что, теперь вы еще больше будете избегать дочь предателя и изменника? — в голосе Стервы мелькнули торжествующие нотки. Словно она привыкла получать извращенное удовольствие от минусов своего непростого статуса.

— Не стоит изображать, что все хуже, чем есть. У вас есть покровитель — генерал Горчаков. Вашего отца, несмотря на заточение, вот напечатали… Кстати, вы же обращали внимание на штамп? Эта пьеса была издана в типографии третьего отделения канцелярии Его Императорского Величества. В какой стране мира это еще возможно? Бунтарь пишет книгу, а царская охранка ее печатает…

А вот это были уже мои собственные воспоминания. Ситуация-курьез, которая засела в памяти еще с университета.

— Откуда вы это знаете? Отец никогда ни о чем не просил Бенкендорфа! — глаза девушки удивленно расширились. — Он просто отправил книгу в Санкт-Петербург Дельвигу, а тот уже умер, и текст попал Пушкину. Александр Сергеевич решил пошутить, но кто бы знал, что глава третьего отделения ему подыграет… Я поняла! Это Анька вам все рассказала!

Стерва сделала какие-то свои выводы и отвернулась, не желая больше общаться. А я изначально и не хотел. Еще бы знать, кто такая Анька… Впрочем, разве это важно? Повозка как раз подъехала к нашим позициям, и я выскочил наружу.

— Спасибо, — я попрощался с девушкой.

— Спасибо, — повторил немного растерянный Лесовский, а потом быстро догнал меня. — Григорий Дмитриевич, а правда, откуда вы столько про судьбу декабристов знаете? Неужели в Санкт-Петербурге вы с кем-то из них общались?

— Все потом, — отмахнулся я.

Сначала нужно было убедиться, что мы не опоздали.

После активизации батарейной борьбы в последние дни по поверхности никто уже старался не ходить. Так что мы спрыгнули в ближайший окоп и уже под прикрытием бросились к первой линии. Нехорошие предчувствия становились все сильнее, когда я неожиданно услышал впереди голоса… А потом разобрал и уверенный баритон Ильинского. Повезло! Никто не ушел без нас, никто не натворил глупостей!

— Дмитрий Васильевич! — я окликнул капитан-лейтенанта.

— Григорий Дмитриевич, вы быстро. А мы еще даже план атаки придумать не успели, — Ильинский обвел рукой наш небольшой штаб.

Кстати, необычное дело. Капитан-лейтенант, который готов советоваться с лейтенантами, мичманами и даже ефрейторами. До чего я довел людей. Я улыбнулся и поздоровался с нашими артиллеристами. Руднев и Григорьев хмурили брови, понимая, что первые роли в этой операции будут не у них. Мичманы, наоборот, были воодушевлены. Прокопьев понимал, что без связи нам никуда, а значит, он в деле. Алферов как главный по ракетным пускам тоже волновался, умудряясь бледнеть и краснеть одновременно. Больше всех переживал Димка Осипов. Как самый новенький он почему-то считал, что его обязательно оставят в стороне, и поэтому яростно сжимал кулаки, уже готовясь спорить и биться за свое место в первых рядах. А вот кто был спокоен, словно удавы, так это наши ефрейторы. Николаев и Игнатьев за эти недели стали кем-то вроде представителей простых солдат и уже не терялись на таких вот собраниях. Наоборот, слушали, смотрели и готовились отвечать на вопросы, если дело дойдет до проработки штурма конкретных вражеских позиций.

Я поздоровался с каждым, а потом мы продолжили обсуждение уже вместе. Только не успел я ничего сказать или спросить, как сверху к нам спрыгнул Степан. Старший пилот тоже был возбужден в ожидании серьезного дела.

— Пришли ответы с других бастионов, — он крепко сжал мою ладонь, на ходу выдавая новую информацию. — Все готовы поделиться с нами запасными «Ласточками» и «Карпами», так что кулак в десять-одиннадцать шаров точно наберем.

Казак обвел всех сияющим взглядом.

— Мы обдумывали вариант подготовить ударную группу и подойти на закате со стороны моря, — пояснил Ильинский. — Если получится удачно высадиться, то десяти-двадцати ракет за глаза хватит, чтобы вывести из строя батарею минимум на сутки. А если повезет, то и пороховые склады достанем.

— А потом уйдем на ракетных ускорителях! — глаза Степана блеснули. Он уже явно представлял себя где-то там, на поле боя.

Вот только, кажется, никто пока не подумал учесть одну, но очень важную деталь.

— А если нас будут ждать? — спросил я и обвел всех взглядом.

— Что? — растерялся Лесовский.

— Зачем им нас ждать? — почесал подбородок Ильинский. — Мы ни разу не атаковали в том направлении. Более того, мы ни разу не атаковали с «Карпов». Как это можно предугадать?

— Григорий Дмитриевич, — заволновался Степан. — Если ты думаешь, что мы можем упасть в море, то не надо. Мы все посчитали, недаром же вели журнал с учетом движения ветра. В том часу он как раз поменяется. И мы выждем… Взлетим только когда почувствуем волнение, так что от моря на берег вернемся как на крыльях ночи.

— Верю и в вас, и в наших «Карпов», — я не собирался уступать. — Но все же. Если враг нас ждет? После того случая с Сарандинакиной балкой было бы преступно считать французов, англичан или турок глупее нас. Так что будет делать десантная группа, если ее встретят выстрелами на подлете? Или дадут приземлиться, а потом накроют из пушек? Или штыками?

— Мы не сдадимся, — Степан нахмурился. — Будем биться до последнего!

— А город лишится лучших пилотов и половины «Карпов», — я продолжил давить.

— Ты сейчас похож на Меншикова, — неожиданно сказал Ильинский. — Он так же остановил Корнилова, когда тот хотел дать бой.

Я почувствовал, как все напряглись. Кажется, пришло время очередной проверки меня на крепость.

— Если бы мне Владимир Алексеевич предложил дать бой паровым кораблям, рискнув всем флотом и оставив Севастополь без защитников, я бы тоже сказал нет. Но! — я не дал капитан-лейтенанту меня оборвать. — Но! Если бы он не стал просить о безрассудном бое без шансов, а вместо этого выждал удачный момент, как когда корабли союзников смешались во время шторма у Лукулла, и ударил по своей воле, чтобы не терять ни одного мгновения — вот тогда бы я радостью рискнул своей жизнью вместе с ним! Понимаешь?

Кажется, я от волнения позволил себе лишнего, но, главное, меня вроде бы поняли. Или нет…

— Вы считаете себя лучше адмирала? — мичман Осипов сделал шаг вперед.

— Если бы, — я только махнул рукой. — Я точно знаю о флоте даже меньше, чем ты. Куда уж мне сравнивать себя с Корниловым. Моя речь была совсем о другом.

— Штабс-капитан Щербачев пытается сказать нам, что он не борзая, готовая броситься хоть на медведя по приказу хозяина, — усмехнулся капитан Руднев. — Он у нас змея, которая будет ждать своего шанса, но, когда увидит его, нападет, пусть даже противник будет в сотни раз больше.

— Не люблю змей, — возразил я.

— Я тоже, — кивнул Григорьев. — Но с подходом штабс-капитана Щербачева согласен. Не надо бросаться в бой, полагаясь только на крепость зубов. Нужно все продумать, в том числе и как мы будем действовать, если что-то пойдет не так.

— У тебя есть план? — Ильинский выдохнул и как-то разом успокоился.

— Нет, конечно, — я махнул рукой. — Будем вместе придумывать! Разве что я предлагаю действовать сразу по нескольким направлениям, готовясь отступать там, где крепко, и бить там, где нас не будут ждать.

— То есть налет с моря все же устроим? — Степан снова засиял.

— Я думаю, что да. Раз уж ты все продумал и подготовил для него, почему нет. Но сделаем его все же не главным ударом, а отвлекающим…

Вперед мы выдвинулись в районе пяти часов вечера.

На город уже медленно опускались сумерки, и в них даже я, зная, куда смотреть, разглядел лишь смутные силуэты, слетевшие со стен десятого бастиона. Группа Степана пошла, подтвердив короткой вспышкой фонарика, что все в порядке — значит, пора и нам переходить к активным действиям.

— Готов? — я повернулся к замершему рядом Игнатьеву. Опять мы скоро окажемся в самой гуще событий.

— Готов, — кивнул усатый ефрейтор.

Вслед за ним я увидел кивки и остальных штурмовиков.

— Что по наблюдателю? — я повернулся к мичману Прокопьеву, который пошел с нами как связист и сейчас, не отвлекаясь, буравил взглядом небеса.

Где-то там парил один из казаков-пилотов, оставшийся с нами после ухода группы Степана. Кажется, что в темноте ничего не видно, но это не совсем так. Дмитрий или Митька, как его все называли, не раз доказывал, что в сумерках точно не упустит никакого движения. Он пытался объяснить, что замечает, как движутся тени — иногда правильно, иногда неправильно — но повторить за ним лично у меня не получалось.

И вот сейчас он уже почти минуту выжидал, чтобы убедиться, что нас не ждут. Еле заметная серия из двух коротких вспышек.

— Чисто! — яростно зашептал Прокопьев.

— Вперед! — почти одновременно рявкнул я, и мы серыми тенями выскочили из окопа и короткими перебежками бросились к ограде кладбища.

По нему нам нужно пройти метров двести, потом будет позиция французов, а за ней — то, что нам и нужно. Возвышенность, с которой открывался прекрасный вид на Карантинную бухту. Я отвлекся и чуть не споткнулся о старый могильный камень… Не должно так быть, чтобы живые бегали по землям мертвых… С другой стороны, если враг пришел домой, то остается ли выбор?

Взгляд невольно зацепился за даты на задержавшем меня камне. Смерть: двадцать девятый год — время прошлой войны с Турцией. Рождение — последний год предыдущего века. Выходит, человеку было всего тридцать. Наверно, военный, наверно, моряк… Ничего, мы позаботимся, чтобы твоя могила так и осталась дома. Я провел рукой по вырезанному на камне кресту, прощаясь и давая слово — сам не понимаю, что на меня нашло. Но местная память была довольна, а я словно заряд энергии получил.

На краю кладбища мы рухнули на землю и дальше передвигались уже ползком.

— Дистанция, — Прокопьев доложил о новом сигнале с «Карпа».

Значит, ждем. Если полезем дальше, будет шанс, что нас заметят, а сейчас работают другие группы… Со стороны побережья донеслись выстрелы, потом кто-то из французов запустил осветительную ракету Конгрива. Не очень удачно — мало света и в стороне от цели — в итоге яркое пятно больше мешало стрелкам, чем помогало.

— А вы были правы, ваше благородие, — рядом раздался задумчивый шепот Игнатьева. — Ждал нас француз. Именно с моря ждал. И если бы не отвлекали там, а летели к берегу, всех бы наших и положили.

— И это хорошо, — удивил его я. — Если ждали с той стороны, значит, будут меньше ждать с других! Значит, больше шансов управиться и никого не потерять!

Я больше не стал ничего говорить, мысленно скрестив пальцы на то, чтобы в группе Степана никого не сбили. Те, конечно, не должны были выходить на дистанцию прицельного выстрела, но… Все же возможно. В небе полыхнуло — кто-то из пилотов включил ускоритель, уходя в сторону города, и выстрелы сразу загрохотали с новым энтузиазмом.

Что-то точно пошло не так, но нам оставалось только верить в своих…

— «Карп» передает, что группа ракетчиков на позиции, — доложил Прокопьев.

Я покрепче сжал винтовку. По идее как офицеру мне бы шпагу или саблю, но я предпочитаю кирасу и штык штурмовика. Может, мое пролетарское происхождение из будущего сказывается? На дурацкие шутки меня вот точно из-за него пробивает…

Недалеко от берега снова вспыхнули огни. На этот раз не от ускорителей, а от ракет. Группа Ильинского прошла почти вдоль самой Карантинной бухты: капитан вспомнил, и остальные поддержали, что там прямо возле берега есть небольшой обрыв. Как раз чтобы скрыть перемещение небольшого отряда. Далеко по нему не пройти, позиция для обстрела не очень удобная. Но, как и у летчиков, у стрелков на этот раз не главная роль.

Снова выстрелы. Если кто и поглядывал в нашу сторону, то теперь уж точно нашел цель посерьезнее. Французы осыпали пулями уже уходящий отряд. Несколько раз громыхнули пушки, но даже так я за наших уже не боялся. Вот если бы вражеский командир отдал приказ идти в ближний бой, могли бы возникнуть проблемы. А так уйдут.

— Группа Алферова на позиции, — Прокопьев передал сообщение от координирующего атаку «Карпа». И снова вспыхнули ракеты.

Отряд мичмана уже бил наверняка. Мы заранее отметили пороховые склады противника. Специально дразнили его пушки, а потом смотрели с высоты, откуда подвозят новые ядра и порох. И вот пришло время. Два десятка матросов выпустили ракеты по заранее распределенным целям. Если бы что-то пошло или еще пойдет не так, нашей задачей будет прикрыть их отступление.

— Раз, два… — я считал взрывы, переходящие в канонаду разрывающихся ядер.

— Словно фейерверк на московской елке… — рядом выдохнул кто-то из солдат.

— Три! — я дождался.

Третий пороховой склад подпалили с опозданием — видимо, и здесь были свои проблемы — но в итоге и он взлетел на воздух. А значит, нам можно будет не прикрывать ракетчиков, а самим идти вперед.

— Наши товарищи сделали свое дело, — я приподнялся и обвел взглядом своих штурмовиков. — Каждый рискнул жизнью, теперь наша очередь. Возьмем француза за огузок, выполним приказ генерала! Ура!

Я вскочил на ноги, мышцы на мгновение налились сталью — двигаться в усиленной кирасе и остальных железках было совсем не просто, они словно тянули к земле. Одно мгновение размазалось на целую вечность, но в итоге я победил и липкий страх, и гравитацию… Оттолкнулся изо всех сил и побежал, с каждым шагом набирая скорость.

— Вспышка! — за спиной раздался тонкий голос Прокопьева.

Следить за сигналами «Карпов» более не было нужды, и он встал в строй как один из нас. В небо взлетела наполненная магнием ракета, полыхнуло. Все наши прикрыли глаза, а большая часть французов превратилась в слепых кротов. До линии вражеских укреплений оставалось всего десять метров, когда кто-то все же попытался нас остановить. Мимо… А мы были уже рядом: на ходу, штык выставлен вперед. Первые ряды врагов мы просто раскидали в стороны, вторые… Продолжаем колоть.

А в голове бьется только одна мысль. Почему их так много? Сражающийся слева солдат упал после выстрела, еще один — меня ударило в грудь, развернуло на полкорпуса, но получилось устоять на ногах. Я взмахнул винтовкой и даже кого-то еще ударил. Потом опять меня. Чужой штык, чужое закопченное усатое лицо, раскрытый в пронзительном крике рот и безумные глаза.

Почему-то я был уверен, что этот точно ударит туда, где не будет брони. Но в последний момент ефрейтор Игнатьев снес француза, а потом все затихло. Я, покачиваясь, поднялся на ноги, оглядывая захваченную позицию. Рядом стонали раненые. Чужих мы не трогали, своих быстро перевязали. Только самые опасные раны, на большее времени не было.

— Пушки, — прохрипел я Игнатьеву, но тот уже и сам отдал приказ.

Солдаты подскочили к тяжелым гигантам и споро забили гвозди в запальные отверстия. Специальные с засечками, чтобы выбить в полевых условиях их точно не получилось. Пусть теперь французы везут пушки обратно на родину и там пытаются высверлить наши сюрпризы. Получится — в любом случае более чем на месяц враг станет слабее. Нет — и того лучше!

— Дальше? — забивший последний гвоздь солдат посмотрел на Игнатьева, а тот перевел взгляд на меня.

Изначально мы хотели, воспользовавшись переполохом, захватить сразу обе позиции французов на левом берегу Карантинной бухты. В ближнем бою захватить, чтобы гарантированно вывести из строя их орудия… Вот только они оказались не только готовы к нашим сюрпризам, но и людей сюда нагнали. И что теперь?

Рискнуть и довести дело до конца или же удовлетвориться тем, что мы и так сделали больше, чем могли? Весь мой опыт говорил, что второе разумно и правильно, но в то же время я видел результаты такой осторожности. Я читал про Липранди, который через пару недель так и не рискнет отправить все войска в бой и додавить лагерь англичан у Балаклавы… Я лично видел Меншикова, который так и не разрешил Корнилову атаковать вражеский флот, а вместо этого приказал затопить свои корабли.

Мне вон даже припомнили это при планировании операции. И какое решение теперь принять? Кто я такой — очередной генерал-перестраховщик или боевой офицер?

Вокруг стоны, лязг брони, грохот сапог и тяжелое дыхание. Мои люди, которые доверили мне свои жизни… Я в итоге принял решение и уже был готов командовать отход, когда возле моря взлетела очередная осветительная ракета Конгрива. И в ее отблесках я увидел медленно снижающегося «Карпа». Крылья перебиты, из самого шара через десятки пробитых дыр вырывается воздух — но он не падал. Скользил вниз, а замерший на дугах пилот лежал без движения. Ранен, оглушен, убит?

— Прокопьев! — рявкнул я мичману. — Передавай через птичку Алферову, чтобы выдвигался к нам!

По плану… По старому плану: как раньше мы прикрывали возможный отход ракетчиков, так теперь и они должны были сидеть на краю кладбища, готовясь встретить наших вероятных преследователей. Теперь не встретят, мне понадобятся все оставшиеся ракеты в новой атаке.

— Что будем делать? — Игнатьев подошел ко мне и задал этот вопрос шепотом, чтобы не услышали остальные. — Я ведь считал выстрелы с берега. Там по силе залпа около двух рот собралось, и они готовы к бою. Нас в два раза меньше…

Костры подожженных пороховых складов еще горели, разгоняя по окрестностям причудливые тени и иногда пугая взрывами еще не разорвавшихся снарядов.

— Сколько мы потеряли? — в ответ спросил я.

— Четверых безвозвратно. Одного пулей в лицо, трех — штыками. Еще полтора десятка легких.

— Гранаты в первом бою не тратили?

— Все как на тренировках. Чтобы не влететь в свое же пламя, придержали.

— Значит, по одной гранате у нас есть. И десять ракет… — я прикидывал силы.

— Восемь, господин штабс-капитан, — доложил подошедший на позицию мичман Алферов. — До последнего склада достали не с первого раза. Пришлось тратить дополнительные выстрелы.

Восемь ракет, восемьдесят одна граната… Я думал, ждет ли враг от нас нового натиска? Будет ли готов и к чему именно? Удара в лоб может не хватить, и, если французы выдержат первый удар, тогда все. Нам будет даже не оторваться.

— Прокопьев, сигналь на базу. Мне нужно знать, когда пилоты смогут снова взлететь, — я выдохнул. — И передай, что Степан знает, что делать. Он давно этого хотел.

— Говорят, к вылету готовы. На позиции будут через десять минут, — голос Прокопьева дрогнул, когда он обменялся сообщениями через Митьку.

— Тогда через пять минут выступаем, — решил я.

— План? — сглотнул Алферов.

— Идем в лоб, — я словно чувствовал сопротивление. Людей, себя самого, чего-то еще неведомого и невидимого… — Штурмовики первыми. Гранаты кидаем в стороны, чтобы нас не смяли с боков. Путь перед собой расчищаем штыками, надо пробиться на вершину холма и занять его укрепления. Ракеты используем по крупным скоплениям врага. По артиллерии — только если ее успеют повернуть в нашу сторону.

Кажется, в это время было не принято объяснять свои планы. Да так в любое время! Командиры приказывают, солдаты исполняют, надеясь, что, если каждый сделает то, что должен, это приведет к победе. У нас же было еще несколько минут, и не тратить же их на то, чтобы изводить себя мыслями о смерти. Так что я стоял и рассказывал, как мы действуем, что должны сделать пилоты Степана, чего мы ждем и куда прорываемся дальше.

— Время, — доложил следящий за часами Прокопьев.

— Выступаем, — кивнул я.

— Ваше благородие, — придержал меня Игнатьев. — Я знаю, вы считаете, что к позициям нужно подбираться скрытно, не вставая под пули, но… Если пойдем врассыпную, даже с ракетами и гранатами нужной силы удара не будет. Не прорвемся.

— Что ты предлагаешь? — спросил я, уже зная ответ.

— Пойдем колонной. Владимирцы встанут в первых рядах, чтобы задать темп, матросы сзади, чтобы навалиться, когда врежемся во врага.

Мне очень много чего хотелось сейчас сказать. Про потери, про идущие на пули плотные ряды… Но в то же время ефрейтор, который провел в таких боях больше десяти лет, точно разбирался в этом лучше меня. Готов я принять его совет?

— Идем колонной, — от сжатых челюстей по шее, а потом и по спине пробежала волна дрожи. Страшно, но, раз решил, надо делать. — Я с вами.

— Мы знаем, ваше благородие, — Игнатьев лишь усмехнулся.

Посыпались команды, солдаты сбивали ряды, я даже сквозь еще гремящие взрывы слышал, как хрустят пальцы, сжимающие винтовки. Вперед… Тени скрывали нас какое-то время, но вот начали раздаваться выстрелы, замелькали фигуры на холме возле орудий. А страха не было. Здесь и сейчас в моей крови было столько адреналина, что он сжигал любые лишние эмоции.

— Мичман Прокопьев, давайте наудачу одну ракету по передним позициям, чтобы береглись! Как вы можете! — крикнул я.

Сзади долетело взволнованное «есть». Я слышал топот шагов, скрежет разворачиваемой треноги с направляющими, треск… Ракета, запущенная удачливым мичманом, пролетела прямо над нами и врезалась точно в баррикаду перед позициями французов. Несколько долгих секунд, пока догорела трубка замедлителя, и взрыв. Во все стороны ударила картечь, и бодрый голос с той стороны, строящий наших врагов, неожиданно затих.

— Молодец Прокопьев! — так же во весь голос крикнул я. — Как надо попал, вражеский офицер даже голоса лишился от удивления! Или еще какой штуки, без которой порядочному мужчине жизни нет!

Раздались смешки, и мы чуть ускорились. Именно чуть: если кто побежит, то потеряем строй. Французы же, несмотря на потерю офицера, собрались — над укрытиями появилась линия вражеских бойцов, вскинувших винтовки, выстрел… Я успел подумать, что колонна еще тем хороша, что сужает фронт атаки, а потом рядом начали падать солдаты. Мои солдаты. Очень хотелось верить, что их просто сбило с ног. Что кирасы защитили!

— Ура! — заорал ефрейтор Игнатьев.

— Ура! — заорал я вслед за ним.

— Ура!!! — заорали все остальные.

Мы кричали, но не бежали, все так же печатая шаг, освещенные отблесками затухающих пожаров. Французы споро заряжались, скоро будет еще один залп, но мы уже подошли достаточно близко. Темнота, паника, удачный залп мичмана Прокопьева — все сыграло свою роль. И, едва оказавшись на дистанции броска, штурмовики передней линии тут же закинули вперед абордажные гранаты. Стеклянные колбы разлетелись от ударов, пламя выплеснулось на укрепления, на людей, не столько убивая кого-то, сколько добавляя паники. И света! Свет у них, тень — у нас, мы словно на несколько мгновений выпали из поля зрения.

А потом вернулись. Владимирцы опять обогнали меня в последний момент, нанося первый удар. Солдаты в синих мундирах и красных штанах попытались встретить нас, и, возможно бы, у них получилось. Но им просто не хватило глубины строя. Я давил, меня давили вперед — мы просто снесли всех на своем пути. Раскидали во все стороны остатки гранат. Ракетчики посекли картечью одну крепкую группу с арабскими рожами — наверно, зуавы — собравшуюся ударить нам наперерез. Они не успели, как когда-то части Минского полка на левом фланге при Альме. А мы успели, прорвались, захватили холм с его укрытиями и пушками.

— Заряжено, но не успели повернуть и выстрелить! — крикнул мичман Алферов, первым догадавшийся проверить стволы.

— Доворачивайте! Когда синепузые полезут, будьте готовы дать залп, — я отдал приказ и повернулся в сторону моря.

Там уже должны были показаться «Карпы» Степана, но их почему-то не было. Если так пойдет и дальше, как бы нас не зажали. А французы тем временем начали собираться, окружая холм. После пристрелочного залпа из пушек они не спешили. Часть их построились на расстоянии около четырехсот метров и начали повзводно поливать свинцом наши позиции. Все мимо, как и должно быть на такой дистанции, да еще и в сумерках. Но ходить прямо уже не получалось.

— Нашли сбитый шар, — доложил мичман Алферов. — Это «рыбка» Золотова. Мичман из последнего набора. Активный, талантливый, и так глупо попался.

— А сам Золотов? — спросил я и невольно нахмурился.

— Его нигде нет. Похоже, сразу увели в сторону.

— Понятно, — я нахмурился еще больше. — Шар сжечь и всем собираться на обратной стороне позиции. Если через пять минут никто не появится, будем прорываться сами…

— Идут! В смысле летят! — заорал Прокопьев. — Только не с моря, а со стороны бухты!

Я разом все понял. Ветер успел поменяться, повторить прошлый заход уже не получалось, и пилоты вслед за атмосферным фронтом сменили линию захода на атаку.

— Пятисекундная готовность! — заорал я. — Залп! Прорываемся! Наша задача — чтобы французы даже подумать не смогли задрать головы к небу!

Солдаты мгновенно сосредоточились. Еще недавно покачивающиеся штурмовики подобрались для третьего за вечер рывка.

— Ждем! — придержал я их, пока французы не дали еще один залп. — А теперь вперед!

Снова владимирцы двинулись колонной вперед. Через несколько секунд прямо над их головами разрядились пушки, разбивая французскую линию. Не до конца, но вслед за ядрами ударили последние ракеты, а потом… Серыми тенями над освещенным лагерем пронеслись семь «Карпов». По ветру, они еще и ускорители запалили в последний момент — вышло довольно быстро.

Если бы французы ждали этого, то точно бы среагировали. А если бы среагировали, то перестреляли бы пилотов как курей. Вот только они не ждали атаки сверху, а Степан, наконец, получил возможность сделать то, о чем так давно мечтал. Последние остатки зажигательных абордажных гранат висели в специальных мешочках рядом с пилотами. И, выйдя на линию атаки, они щедро раскидали их во все стороны.

Минимум половина гранат ушла мимо. И это неудивительно, потому что мы хоть и обсуждали возможность такой атаки, но никогда не тренировались бросать что-либо, учитывая скорость полета, ветер и прочие неприятности. К счастью, оставшихся шариков оказалось достаточно, чтобы окончательно расстроить ряды французов. Мы снова почти без потерь добрались до них, а потом пробились сквозь окружение.

— Раненых не бросаем! — увидев, как солдат рядом пошатнулся, я успел подставить ему плечо, и дальше мы шагали уже вдвоем.

— Залп нужно дать, ваше благородие! — прохрипел сбивший дыхание Игнатьев.

— Отставить залп! — запретил я.

Видел я такие попытки задержать преследование на Альме. Ноль попаданий, ноль пользы. Лучше мы лишние метры пройдем и встретим врага хотя бы под прикрытием кладбища… К счастью, никого встречать не потребовалось. Вражеский командир не рискнул отдать приказ о преследовании в темноте. В нашу сторону лишь пару раз выстрелили наугад и остались тушить пожары, осматривать заклепанные пушки и разбираться с другими последствиями нашего рейда.

А мы уже спокойно дошли до нашей половины Карантинной бухты, где нас дожидался отряд Ильинского, готовясь в случае чего прикрывать.

— Помогите с ранеными, — поприветствовал я капитан-лейтенанта, а потом почувствовал, что и сам теряю сознание.

С чего бы это? Попробовал постучать себя по щекам, чтобы очнуться, но руки двигались так медленно. А потом я увидел на пальцах кровь и уже окончательно отключился.

Пришел в себя уже в палате.

— Сколько? — заметив рядом фигуру медсестры, я тут же задал самый главный вопрос. Губы были сухими и отказывались шевелиться, но меня поняли.

— Лежите, у вас порез над правой бровью. Ничего серьезного, но крови вы потеряли немало. Лежите! — повернулась ко мне Анна Алексеевна, и я заметил на столике рядом с ней тазик и мокрые грязные тряпки. Это меня протирали?

— Сколько? — повторил я.

— Сейчас два часа дня, привезли вас сегодня ночью. Вас и еще тридцать четыре солдата с матросами. Что же у вас случилось, если такие потери за раз? И это без боя… — девушка вздохнула.

— Пить, — попросил я и пропустил момент, как Анна Алексеевна оказалась рядом со мной со стаканом воды.

— Это сельтерская, — она помогла мне сделать несколько маленьких глотков. — Доктор Гейнрих ее всем рекомендует при ранениях.

— И это правильно, — согласился я. — Сельтерская — там же натрий, считай, природный регидрон, самое то, чтобы восстановить баланс электролитов. Умный у нас начальник больницы…

Анна Алексеевна тревожно положила мне ладонь на лоб, а потом я снова потерял сознание. Или уснул.

В следующий раз я проснулся уже вечером. Это стало понятно по темноте за окном, тянущемуся из него холодному ветерку и голосу Христиана Людвига Гейнриха, который спорил с кем-то в коридоре.

— Девять часов вечера. Даже вас я в такое время не буду пускать к своим больным.

— Мы просто посмотрим. Если больной спит, то не будем трогать, — я узнал голос. Это был поручик Арсеньев, адъютант Меншикова.

— Я вам говорю, он спит. Если нужно что-то передать, оставьте записку…

Дальше я слушал уже вполуха. Снова начало клонить в сон, и я благополучно проспал до следующего утра. В этот раз я пришел в себя, уже не чувствуя себя овощем. Присел, пощупал повязку на голове — тяжеленькая. Оглядевшись, я увидел, что в палате лежу не один. На других кроватях расположились офицеры Волынского полка. Кажется, они ходили в Шули, деревню к востоку от Севастополя и как раз между Балаклавой и Бахчисараем. Да, не одни мы вчера сражались, пытаясь улучшить положение города.

Постаравшись никого не разбудить, я поднялся, проверил, что голова не кружится, и, подхватив лежащую рядом с кроватью одежду, отправился к комнате, которую занимал доктор Гейнрих. К счастью, Христиан Людвиг оказался на месте. Он немного недовольно отругал меня за самоуправство, потом все же осмотрел рану и дал добро на неспешные прогулки по городу. С обязательным условием заходить к нему каждый день на перевязку.

Пришлось пообещать.

После этого доктор Гейнрих сводил меня к владимирцам и морякам сводного отряда, лежащим в отдельной палате. Раны у ребят оказались гораздо серьезнее, чем у меня, но настроение в целом было бодрое, и я оставил их с надеждой, что уже скоро каждого из них увижу в строю.

— А как там плесень? — поинтересовался я у доктора, думая, что потенциальный антибиотик мог бы гарантировать, что все раненые доживут до выздоровления.

— Эффект изменения цвета мокроты идет у каждого образца, но пока говорить о том, чтобы так можно было лечить раны или болезни внутри организма, не может быть и речи. Слишком слабый эффект, и неясно, какие могут быть побочные последствия. Понимаю ваше желание получить чудо-лекарство, но на успех в этом году я бы точно не рассчитывал.

Я промолчал. А что тут скажешь? Если бы доктор добился результата, но боялся его использовать, я бы показал ему его на себе. А так… Как оказалось, от находки Флеминга до появления нормального лекарства не зря прошло столько времени. Впрочем, тут и моя ошибка. Уперся в самое известное решение, а ведь можно было поступить как с воздушными шарами. Изучить местные научные журналы, поискать еще не известные решения, которые выстрелят только через годы… И работать уже через них!

Стоило понять, куда двигаться дальше, как настроение разом улучшилось.

— Кстати, я вчера слышал, что вы говорили с поручиком Арсеньевым, — вспомнил я еще одно важное дело.

— Точно, — доктор Гейнрих покопался в карманах и вытащил сложенную в несколько раз записку.

Прошу явиться к Его Сиятельству при первой возможности. Адъютант А. С. Меншикова Арсеньев Г. Д.

Неожиданная спешка. Я думал, что о деталях нашего рейда вполне мог доложить тот же Ильинский. И зачем тогда Меншикову нужен именно я? Впрочем, спорить не буду. Учитывая все странности того вечера, у меня тоже найдется несколько вопросов, на которые Александру Сергеевичу придется дать ответы.

Уточнив, где сейчас можно будет найти Меншикова, я согласился воспользоваться больничной повозкой и уже через десять минут катил по улицам Севастополя. Кажется, что может измениться за один день? Ничего… Но я словно чувствовал повисшее в воздухе напряжение. Свет чуть приглушеннее, чем раньше. Люди, старающиеся не показываться из-под тени домов.

— Были какие-то новости с фронта за последний день? — я окликнул возницу.

— Не слышал, ваше благородие, — тот лишь пожал плечами. Хотел добавить что-то еще, но промолчал. Напряжение в воздухе как будто усилилось.

К счастью, впереди показался ставший таким знакомым дом Волохова, и уже через минуту я медленно спустился на землю прямо напротив главного входа. В лужу наступил… Дожди и не думали прекращаться. Поморщившись от занывшей на холодном ветру головы, я постарался побыстрее проскочить внутрь и сразу же попал же в цепкие руки поручика Арсеньева. Словно тот знал, что именно сейчас я должен появиться.

— Я к Александру Сергеевичу, — заметил я, когда меня подхватили и повели куда-то в сторону от главного зала.

— Он ждет, — кивнул поручик.

Мы прошли мимо комнат Волохова, пересекли веранду зимнего сада, о котором я даже не подозревал, и вышли к небольшому кабинету, где за столом вокруг разложенной карты города и окрестностей собрались Меншиков и отвечающие за оборону города адмиралы.

— Григорий Дмитриевич, рад видеть вас снова в строю так быстро, — первым меня заметил и обхватил в медвежий захват Нахимов. И так искренне, что я невольно улыбнулся.

— Мы все рады, — поддержал своего товарища Корнилов.

— Но сначала давайте разберемся, что же вчера произошло, — вперед выступил незамеченный мной ранее человек. — Дубельт, Леонтий Васильевич, управляющий третьим отделением Его Императорского Высочества канцелярии, — он говорил и сверлил меня взглядом цепких, словно волчьих глаз. — Приехал заменить вашего однофамильца, и надо же… В первый день узнал, что ваш отряд якобы по приказу генерала совершает самоубийственную вылазку.

— Якобы? — среди моря новой информации мое сознание зацепилось именно за это слово.

Стою, смотрю на незнакомого офицера, а в голове крутится целый вихрь из воспоминаний и слухов о нем. Причем большая часть из них пришла от местной памяти… Она подсказала, кто именно закрывал «Телескоп» после «Философического письма» Чаадаева, кто пришел по душу Тараса Шевченко и Николая Костомарова, кто арестовывал Салтыкова-Щедрина, Аксакова и Тургенева.

Если Бенкендорф и Орлов были по очереди душой третьего отделения, то Дубельт был его руками. Ловкими, умными и беспощадными.

— Он, наверно, умнее всего третьего и всех трех отделений Собственной канцелярии… Так же писал про вас Герцен? — память из будущего тоже смогла что-то накопать про этого человека.

— Не сметь упоминать при мне этого подлеца! — лицо Дубельта разом раскраснелось. — Предатель, который ради одной только возможности проверить свои идеи готов утопить свою же страну в крови, не достоин упоминания. И ведь он понимает, что не просто так ему в Лондоне дают деньги, но готов закрывать на это глаза…

— Леонтий Васильевич, давайте не сегодня, — всплеснул руками Меншиков. — О вашей нелюбви к Герцену, кажется, знает каждый в стране, особенно после той фразы, когда вы пообещали, что не пожалеете для него любого, даже самого уродливого, дерева[39].

— Каждый, кроме штабс-капитана, — улыбнулся Корнилов.

— Кроме него, — согласился Меншиков. — Но вернемся к делу. Раз уж вы к нам заглянули, Григорий Дмитриевич, давайте обсудим ваш случай. Мы уже выслушали доклад капитан-лейтенанта Ильинского, но хотели бы узнать и ваше мнение.

— Тогда расскажите, что уже стало известно за эти сутки, чтобы я не гадал и не тратил время зря, — предложил я, повернувшись к Дубельту.

— Пожалуй, так действительно будет быстрее, — справившись со вспышкой гнева, обладатель лазоревого мундира ответил мне уверенной улыбкой. — Итак, мы восстановили цепочку событий. Все началось вчера утром, когда некий слуга по общим поручениям принес поручику Арсеньеву срочное письмо, переданное генерал-адъютантом. Письмо с тем самым приказом, что поручик потом передал капитан-лейтенанту Ильинскому. Мы попытались найти слугу, через которого кто-то запустил подделку, и нашли. Мертвое раздутое тело качалось на прибрежных волнах. Кто-то убил его, а потом попробовал избавиться, понадеявшись, что море унесет его с собой.

— Не унесет, — вмешался я, зацепившись за нестыковку. Все-таки уже несколько недель живу рядом с морем и какие-то вещи успел запомнить. — Тут почти нет приливов и отливов. Тем более, если тело скинули утром… Получается, убийца не мог не понимать, что на слугу выйдут. А его знакомые?

— Знакомые слуги? — удивился Меншиков. Кажется, для него было странно опускаться так низко в поисках информации.

А вот Дубельт только усмехнулся.

— Семья не видела Петра Гавриловича, так его звали, уже два дня. Он сказал, что получил важное задание и уедет на какое-то время из города, поэтому о нем не беспокоились. Так что убийца сначала вывел свое потенциальное оружие из нашего поля внимания, потом убедился, что его не ищут, и только потом пустил в дело.

— А почему, кстати, поручик Арсеньев поверил какому-то странному слуге по общим поручениям? То есть если я принесу ему письмо и скажу, что оно от самого царя, он тоже бросится выполнять любые мои распоряжения?

Меншиков и адмиралы поперхнулись. Кажется, о такой наглости никто даже не думал.

— Теперь уже нет, я предпринял для этого меры, — нехорошо прищурил глаза Дубельт. — Что же касается поручика Арсеньева: он видел этого человека в канцелярии города. Тот работал с бумагами для флота и городской больницы. Поэтому поручик даже не усомнился.

— А другие слуги… Больше никого не похищали? — я почувствовал, что перегибаю с вопросами, но просто не мог остановиться. Это же наш отряд пытались уничтожить, причем уже не в первый раз. Так что вычислить врага было не просто важно, это уже стало делом жизни и смерти.

— Больше никого, — Дубельт в процессе разговора словно несколько раз менял обо мне мнение. — Но вернемся к вашей ситуации. Вы получили фальшивый приказ и организовали свою вылазку. Рискнули жизнью двух сотен солдат, секретным оружием…

— Но сделал то, что было должно, — я закончил фразу сам. — Да, нас ждали. После прошлого инцидента мы подозревали это, поэтому сразу планировали операцию с учетом возможной ловушки.

— И как же вы это делали? Я ведь правильно понимаю, Григорий Дмитриевич, что, несмотря на годы службы, реального боевого опыта у вас нет? — Дубельт продолжил давить.

— Кстати, поддержу вопрос, — включился Меншиков. — Я узнал все детали и был искренне удивлен, сколько всего вы смогли предусмотреть. Более того, сохраняли хладнокровие и вносили корректировки прямо по ходу действия.

Генерал-адъютанту не очень нравилось играть на стороне третьего отделения, но в то же время ему хотелось понять этого молодого офицера. Если бы не просьба царя, он бы уже дал ему следующий чин, но… Возможно, государь и прав, с таким норовом Щербачев может не только пользу принести, но и шею свернуть. А пока… Пока пусть учится, пусть набивает шишки, растет, чтобы на самом деле принести пользу Отечеству.

— Я на самом деле не боевой офицер, — заговорил тем временем штабс-капитан. — У меня правда нет опыта, и я, зная об этом, готовился к войне по-другому. Учился развивать разум, учился смотреть на каждую схватку шире, чем это принято.

— Поясните, — почти ласково поддержал Щербачева Дубельт.

Меншиков невольно вспомнил слухи, которые ходили об этом офицере охранки. Все, кто с ним беседовал, даже по самым страшным делам, грозящим им казнью, не могли не отметить его вежливость и умение расположить к себе.

— Конечно, — штабс-капитан ничуть не смутился. — На бой можно смотреть просто как на столкновение двух сил, и тогда кажется, что побеждать должен тот, у кого больше батальонов. Но это не так… Иначе сорок лет назад Наполеон добился бы своего, но вместо этого война закончилась в Париже, а не в Москве. Что еще тогда можно добавить в уравнение? Боевой дух? Точно да, помним про двенадцатый год. Технические новинки? Ясное дело, мы сами столкнулись на Альме с нарезным оружием, и было бы глупо отрицать его силу.

— И вы об этом думали еще до Севастополя? — Дубельт опять мягко подтолкнул Щербачева.

Меншиков оценил тонкость момента. Леонтий Васильевич вроде бы и вежливость проявлял, и в то же время не давал своему собеседнику собраться с мыслями, заставляя говорить не правильные фразы и слова, а то, что на самом деле было у того на уме.

— Конечно, задолго до Севастополя и всей этой войны, — кивнул штабс-капитан. — Думал, пытался собрать в одну систему и в итоге понял, что все, о чем мы говорили выше, это только один уровень. Чтобы система заиграла, нужно было добавить в уравнение такую единицу как время.

— И что оно дало?

— Четыре этапа любого сражения, которые нужно учесть и проработать заранее, чтобы победить. Первый — дебют. Например, дикари думают только о нем, бросаясь в бой и даже не пытаясь помыслить, а что же будет дальше.

— Дебют — это как в шахматах или опере?

— Именно. После дебюта идет его развитие. Так, ударив в лоб, рыцарская конница преследует врага, а каре, выдержав натиск противника, начинает расстреливать его, не давая добраться до своего мягкого подбрюшья. Чем лучше разыгран дебют, тем лучше можно его развить.

— Кстати, а в нашем случае дебют — это что? — с интересом уточнил Корнилов.

— Для наших врагов дебютом была игра шпиона. Именно он направил нас в ловушку, которая по сути является ограничителем возможности развивать свой дебют для противника. И мы, чтобы это правило обойти, создали как можно больше точек воздействия.

— Чтобы получить возможность действовать хоть где-то, если в другом месте вас остановят, — Дубельт снова перехватил нити разговора.

— Именно, мы старались страховать каждое из направлений. Каждый из идущих по суше отрядов знал, где и как его прикроют. Единственные, кто действовал на свой страх и риск — это пилоты, но они просто не должны были заходить в зону поражения вражеских орудий, — по голосу Щербачева стало понятно, что он до сих пор не знает судьбу своих «Карпов», и это сильно гнетет молодого офицера.

— Вернемся к вашей схеме, — Дубельт заметил это и не стал ничего рассказывать, чтобы поддержать тревогу собеседника. — Если вы оперируете шахматными терминами, то после дебюта и его развития идет кульминация или late game и, наконец, эндшпиль. Кстати, я слышал, что вы используете французскую метрическую систему, теперь вот английские понятия…

— Это неважно, — Щербачев как будто даже не заметил обвинения. — А так вы правильно сказали. Начав партию и развив ее, мы оказываемся в ситуации, когда нужно ее завершать. Некоторые не обращают на это внимание, некоторые, наоборот, готовятся, чувствуя нужный момент умом или природным чутьем. Можно вспомнить монголов Субэтэя и Батыя, которые разбивали княжеские дружины, выводя их на засадные полки. Или Наполеона. Некоторые из вас ведь лично видели, как он без всякого сомнения вводил в бой свою гвардию — опять тот решительный удар, который в нужный момент переворачивает правила игры.

— И что же вы предприняли на этапе кульминации сражения? — снова не удержался Корнилов.

— Я хотел отступить, — удивил всех Щербачев. — Поставил значение эндшпиля, то есть того, что будет после битвы, выше самого сражения. В тот момент я считал, что сохранить людей важнее любой даже самой полной победы. Но потом мы увидели падение нашего шара… И опять же с точки зрения эндшпиля, того, с чем я закончу этот бой, я уже не мог отступить. Иначе бы потерял своих солдат, дал бы их храбрости сгореть в той ночи.

— То есть вы рискнули не ради своего пилота? — удивился Нахимов.

Меншиков невольно подумал, что сам Павел Степанович точно бы рискнул.

— Его я тоже хотел спасти, — вздохнул Щербачев. — Но, если быть честным, выиграть эндшпиль было важнее. Но что меня радует, — его глаза неожиданно блеснули, — на войне обычно такие вот правильные дела и выгода часто идут рука об руку. Спасти своих, храбро сражаться, любить Родину — это то, что важно и для победы, и для собственной души.

Щербачев замолчал. Немного удивленно — словно сам не ожидая от себя таких слов. Впрочем, Меншикову они понравились. Было в речах штабс-капитана и что-то чужое, холодное, рационально-неправильное, но в то же время он точно оставался своим, русским человеком.

Вот так и закончился мой допрос. Потом мне рассказали о потерях: помимо трех десятков раненых, еще было шесть погибших. Удивительно мало для того, что мы сделали. И удивительно много просто для меня… К счастью, каждого из наших удалось вытащить, и я еще даже успевал на отпевание.

А вот с пилотом Золотовым было ничего не понятно. Дубельт успел поговорить со Степаном и другими летчиками, и никто из них не видел, как в того попали. Просто в один момент «Карп» Золотова вышел из строя и полетел в сторону берега. От него попробовали отвлечь внимание, подсветив другой шар с помощью ускорителей, но… Золотов словно не обратил на это внимание.

— Я бы мог подумать, что это очередной ваш перебежчик, — заметил Дубельт, — но, как и в прошлом случае с мичманом Кононенко, к ситуации есть вопросы. Если пилот уходил к врагам сам, и те его ждали… А они точно чего-то ждали. Тогда зачем стали в него стрелять?

Ни у кого не было ответа на этот вопрос. Но я невольно почувствовал признательность к нашему гостю за то, что тот постарался во всем разобраться, прежде чем раскидываться обвинениями. В чем-то местное третье отделение мне начало даже нравиться.

— Кстати, господин штабс-капитан, — после беседы у Меншикова Дубельт увлек меня в сторону, чтобы побеседовать еще немного уже только вдвоем. — Расскажите, а как вы дошли до этой вашей шахматной системы?

Как дошел? Просто старался систематизировать будущий бой, а потом подогнал под одну из новомодных игровых теорий из будущего, про которые так любили болтать в моем старом офисе, еще до завода… На самом деле любая систематизация помогает, хотя бы просто чтобы держать в уме как можно больше уровней противостояния. Но как про это сказать Дубельту? Кстати, а кто он по званию? Я только сейчас оценил его погоны — кажется, генерал.

— Просто думал, — ответил я. — И просто использовал один из способов организации разума, который может использовать любой. Вон Наполеон, например, если верить слухам, представлял, что раскладывает мысли по ящичкам комода…

— Все же вы слишком много киваете на другие страны, — недовольно поморщился Дубельт.

— Только потому, что люблю свою. И хочу брать хорошее, отказываясь от плохого.

— Наивно. А что вы думаете о социализме? — огорошил меня неожиданным вопросом Дубельт.

— Его очень легко идеализировать.

— Сочувствуете ли петрашевцам?

— Нет, но считаю приговор слишком жестоким.

— Не боитесь спорить с решением царя?

— А приговор — это не его решение. Операция под личным патронажем Перовского Льва Алексеевича, отдельная комиссия, которая за беседы на квартире выносит более жестокий приговор, чем тот, что был предъявлен декабристам за вооруженное неподчинение. Так что, мое личное мнение, это больше походило на борьбу ведомств — министерства внутренних дел и третьего отделения. Или думаете, я не знаю, что отчеты об обществе приносили и Алексею Федоровичу Орлову, но он не пожелал давать хода такой глупости?

— Честно? Думал, не знаете, — Дубельт буравил меня взглядом.

А я понял, что опять смешал местные воспоминания и какие-то отголоски историй из будущего. Ну, будем надеяться, это только поможет моей репутации.

— Что вы думаете о царе? — новый вопрос заставил меня вздрогнуть.

— Думаю, что он слишком либерален. Очень много сделал для страны. Кодификация законов, огромная сеть дорог, развитие торговли, ослабление ярма на шее крестьянства. Но мог бы еще больше, если бы сумел добиться того, чтобы все законы империи исполнялись именно так, как они и были задуманы.

— Что думаете о царе как о человеке? — вопросы стали еще опаснее.

— Когда-то Пушкин написал «гений чистой красоты» об Анне Керн, вот только еще раньше эти строки Жуковский написал об Александре Федоровне, жене Николая Павловича. Мне кажется, что человек, который смог сделать свой брак счастливым, чья жена сияет — такой человек не может быт плохим.

— Неожиданно, — Дубельт задумался.

— Неожиданно, что я читал Жуковского?

— Все читали Василия Андреевича, — отмахнулся Дубельт. — Удивительно, что вы ответили на мои вопросы. Все, исключительно все, кому я их когда-либо задавал, предпочли промолчать или обойтись общими фразами. Вы же словно не думаете о последствиях… Но это, зная ваш характер, точно не так. И это необычно. Позвольте еще один вопрос, никак не связанный с делом. Просто потому что мне самому стало интересно ваше мнение.

Одному из генералов империи, начальнику третьего отделения интересно мнение штабс-капитана?

— Давайте, — осторожно ответил я.

— Что вы думаете о моих связях с декабристами? — Дубельт смерил меня долгим пронзительным взглядом.

— Знаете, что сказал Бенджамин Дизраэли? Позднее его слова пытались много кому приписать, однако, судя по жизненному пути, первым был именно он.

— Вы про канцлера английского Казначейства, который пишет книги о приоритете врожденных прав англичанина перед правами человека? Кажется, «Романы и истории» 1828 года…

— Скажу честно, не слышал об этой части его личности, — признался я, невольно вздрогнув от таких знакомых по двадцатому веку идей. — С другой стороны, учитывая, когда он написал те слова, другая его фраза обретает еще больше смысла.

— Вы меня заинтриговали. И что же он сказал? — в противовес словам Дубельт презрительно скривился.

— Он сказал: «У того, кто в шестнадцать лет не был либералом, нет сердца; у того, кто не стал консерватором к шестидесяти, нет головы»… Только это. Так что, возвращаясь к вашему вопросу, если вы в двадцать пятом году были близки к декабристам, то это говорит только о том, что у вы были молоды и мечтали изменить мир. А то, что изменили взгляды и стали защитником империи, дополняет портрет, намекая еще и на наличие мозгов.

— Намекая? — Дубельт хмыкнул, а потом расхохотался. — То есть те, кто в старости продолжают мечтать о разрушении страны… или глупцы, или подонки?

Я имел в виду не совсем это, но Дубельт меня уже не слушал, кажется, примеряя это вывод к своему противостоянию с Герценом. Наша же беседа плавно подошла к концу. И, учитывая, что мы расстались без каких-либо обвинений, кажется, мои ответы устроили генерала из гнезда Бенкендорфа.

Расставшись с Дубельтом, я вышел из дома Волохова, потянулся на холодном ветру, а потом услышал тихий перезвон колоколов. Точно! Я только сейчас осознал, что генерал вывел меня на улицу именно в это время и именно через этот выход… Перейдя на быстрый шаг, уже через пять минут я добрался до церкви на краю Южной бухты и встал рядом с Ильинским и остальными нашими.

Через ворота как раз начали выносить гробы, укладывая в специальные похоронные повозки. На деревянных крышках лежали специальные комплекты парадного оружия, головные уборы, а на красном отрезе ткани были выложены заслуженные каждым из погибших медали. И у каждого они были… Я вот не спросил, а Меншиков, оказывается, успел подписать приказ и выделить на каждого по Георгию. Живые могли и подождать, а вот мертвые должны были уйти так, чтобы не было стыдно.

В окружении друзей, склонивших головы в последнем прощании…

На телеги вслед за гробами поставили кресты, а потом вся процессия медленно двинулась в сторону южного кладбища. Грустно… Очень грустно. Но тем больше причин не опускать руки и продолжать делать то, что мы делаем!

Россия, Севастополь, 1 октября 1854 года

Прошла неделя с момента нашей вылазки на левую сторону Карантинной бухты. Детали начали смазываться в памяти, опасности казались не такими опасными, и все чаще прорыв вспоминали с улыбкой и гордостью. Ждали повторения… Тем более что французы уже то ли заменили орудия, то ли каким-то образом расклепали старые, но укрепления снова были возведены, батареи установлены.

— В итоге ты так ничего и не изменил, — местная память опять подала голос. — Что-то придумал, а в итоге? Враг как подтягивал позиции к городу, так и продолжает это делать. Думаешь, все те прикрытые дощатыми щитами укрепления пустые? Я вот уверен, что на половине из них уже стоят пушки, а на другой появятся в тот момент, когда лорд Раглан решит, что пришло время.

В чем-то голос был до обидного прав. Но точно не во всем!

— Они прячут пушки, — я улыбнулся. — Не стреляют постоянно по нам, по городу, а прячут. Вот уже разница между моим и этим временем.

— Мелочи!

— Сотни людей, которые не умерли!

— Допустим, — местная память ослабила напор, но не сдалась. — Пускай здесь ты добился успеха, но все остальное? Что скажешь про шпиона, которого так и не нашли? Шпиона, который копается в твоих бумагах, разбирается в изобретениях, который может заставить и слугу, и твоего пилота следовать своим планам!

— Как я и говорил, он опасен.

— А сколько людей, которые не погибли в твоем времени, погибнут в этом, когда союзники реализуют то, что ты придумал, а он украл?

— К чужим шарам мы готовы!

— А остальное?

— А что остальное? — я начал злиться. — Дульный тормоз и не думает держаться на бронзовых стволах! А если и держится, то при массе пушки эффект от него не сильно отличается от нуля.

— С медициной у тебя тоже тупик, — коварно дополнил внутренний голос.

— А вот тут не соглашусь, — разом успокоился я. — Да, с антибиотиками не вышло, но от нас переняли курсы первой помощи и общей гигиены. Ты разве не видел, что в больнице почти нет солдат с кишечными болезнями, только гражданские, отдельные из которых плевать хотели на правила?.. А раненые? Теперь никого не бросают без ухода, первую помощь и вовсе могут оказать сами. Помнишь, что сказал доктор Гейнрих? У нас выживаемость выросла почти в десять раз! Он в шоке и строчит десятки писем каким-то своим покровителям в столице. Собирается делать карьеру, но и плевать. Главное, люди живы.

— Пусть они выжили, вот только для чего? — местная память не сдавалась. — Итог-то будет один! Враг перережет линии снабжения, мы начнем пухнуть от голода. Лишенная шанса на успех контратака и оставление южной половины города. Разведка, медицина, тот корабль в море, что перехватит еще пару транспортов, пока, наконец, не попадется — они только продлят наши мучения.

— Мы сможем победить. Ракеты, мои штурмовики, стрельба с закрытых позиций…

— Ракет и штурмовиков мало, на твою стрельбу пока продолжают смотреть как на диковинку.

— Железная, в смысле, деревянная дорога для подвоза боеприпасов!

— На крохотном участке фронта? Не смеши.

— Мы делаем и рокадную дорогу, — напомнил я. — Еще неделя, и попробуем запустить собственный бронепоезд.

— Всего лишь платформу с пушкой.

— Это только начало.

— Мечтатель!

— Но некоторые мои мечты работают…

Простые слова, но от них по телу пробежала волна спокойствия и удовлетворения. Местная память разом замолчала, а прокрутил в памяти картинки того, как вчера ходил в первый сборочный цех ЛИСа. Мы не строили его с нуля, Волохов договорился об аренде с городом, нанял рабочих, и вот… Еще до того, как приехала новая техника и материалы, мы начали работать на том, что уже было в Севастополе. Станки по дереву и само дерево. Почти три десятка человек в смену вырезали рассчитанные на чертеже планки, чтобы распереть ими друг друга и собрать первое несущее кольцо будущего дирижабля.

Четыре метра в диаметре — когда я закончил схему и осознал, какого уровня мастера тут потребуются, даже потерял надежду. Но Волохов привел ко мне местных корабелов, и оказалось, что я даже не подозревал, как мне повезло. Уже лет через десять, когда компетенции деревянного строительства сложных корпусов будут утеряны, мне пришлось бы начинать все с нуля. А так несколько мастеровых и подслеповатый инженер еврейской наружности за полчаса довели мои дилетантские схемы до ума.

Формул для расчета нагрузки было немного, но у этих людей был огромный опыт. Они переносили на узлы дирижабля то, что использовали в кораблях. Как сделать каркас, как собрать силовой набор, как проверить, что дерево выдержит нагрузки… Мы что можно считали, что можно пробовали в масштабе, потом я дал добро на старт работ, и вот вчера было собрано первое кольцо. Еще тринадцать, и перейдем к следующему этапу. Главное, найти решение с двигателем…

Впрочем, тут тоже были подвижки. Я рассчитывал на наследие Черепановых и Демидовых, но неожиданно мне помог Меншиков. Как оказалось, он успел списаться с Алексеем Алексеевичем Бобринским, который как раз оказался в это время на своих заводах в Малороссии. Я сначала не узнал это имя, но потом местная память подкинула дровишек. Как оказалось, именно Бобринский был главным акционером еще самой первой Царскосельской железной дороги, потом он же открыл способ создания сахара из свеклы, обрушив цены на рафинад, который перестал быть «кусочком боярского угощения»[40]. При этом Алексей Алексеевич чуть ли не принципиально отказывался от иностранных специалистов, предпочитая выпускников Технологического института… И несколько таких учеников должны были уже в скором времени приехать в Севастополь с какими-то старыми наработками, которые, по словам Бобринского, остались еще с 30-х годов.

В общем, я был воодушевлен до того самого момента, пока Ефим не принес мне вместе с завтраком еще и письмо. На нем стояла пометка от Дубельта, что он уже ознакомился с содержимым и не против. А в самом письме за подписью Говарда Рассела шло согласие на новую встречу и беседу. Британский журналист без особого смущения предлагал собраться 6 октября, чтобы обсудить ход осады, ее перспективы, ну и еще пару мелочей, на которые я когда-то ему намекал.

— Вот ведь жук! — я бросил письмо на стол.

Шестое число, вроде бы случайная дата, но только если не знать, что в нашей истории именно за день до нее англичане с французами начали первую массированную бомбардировку Севастополя. С суши и моря… И если бы не мужество защитников, она вполне могла бы закончится штурмом. Да уж, интервью при таком развитии событий могло бы получиться совсем не таким, каким я бы хотел его видеть.

С другой стороны, разве нельзя считать это же письмо знаком судьбы? Подтверждением, что история пытается встать на старые рельсы… Не самое приятное для меня правило, но, если подумать, зная, чего ждать, разве я не смогу подготовить город к этой бомбардировке? Сделать так, чтобы мы воспользовались каждым своим шансом и не понесли те потери, что ждали нас в реальной истории?

Решительно поднявшись из-за стола, я накинул мундир и двинулся к выходу. Меня ждало множество важных разговоров… И хотелось верить, что моей репутации хватит, чтобы меня выслушали.

Наняв повозку, я поехал по позициям. Начал с первого бастиона. По проекту 1834 года его хотели построить за Ушаковой балкой, но потом оценили темпы роста города и выдвинули вперед, за возвышенность между балкой и Килен-бухтой. В 1851 году на этом месте построили оборонительную казарму с подвалом на двести пятьдесят человек. Кстати, весьма внушительное сооружение: длина фасада почти сотня метров, ширина — двенадцать и высота — четыре. На ней — девять полупудовых крепостных единорогов, которые, несмотря на возраст, благодаря размеру и калибру еще могли дать прикурить.

Приблизившись, я увидел, что солдаты успели усилить позицию, поставив рядом еще одну батарею из четырех перенесенных с кораблей орудий. А перед ней ров, причем не в обычной мягкой земле, а словно выдолбленный в камне.

— Вот это вы хорошо постарались, — искренне порадовался я, когда меня встретил лейтенант Никитин, отвечающий в том числе и за переданные этой позиции «Карпы».

— Стараемся-с, — подражая манере Нахимова ответил мне этот еще совсем молодой парень.

— Штабс-капитан, какими судьбами? — мое появление заметил и командир бастиона, капитан-лейтенант Орлов.

Ловко спрыгнув с поставленных над пушками плетеных щитов — кстати, они на самом деле хорошо защищали и от случайных пуль, и от картечи — он крепко пожал мне руку.

— Хотел поделиться неофициальной информацией. Вы же знаете, у меня есть свои источники, — осторожно начал я.

— Я слушаю, — капитан разом стал серьезным.

Если честно, я думал, что меня начнут так воспринимать, когда осознают пользу от «Карпов», но нет. Со мной начали считаться только после самоубийственных вылазок, когда я бегал в штыковую вместе со своими штурмовиками. Дикое время-с… Ну вот, и меня заразили.

— Есть высокая вероятность, что пятого числа враг начнет большую бомбардировку. Так что, если у вас будет возможность заранее завезти побольше пороха и ядер, лучше это сделать.

— И людей нужно будет вытащить из увольнительных, — Орлов почему-то даже не подумал усомниться в моих словах.

— Только не держите их в зоне поражения, — напомнил я. — Опять же, высока вероятность, что если мы выбьем неприятельские орудия, то враг не пойдет на штурм. Так что постарайтесь не рисковать зря солдатами.

Я опасался, что сейчас капитан вспылит. Все-таки кто он, а кто я… Но нет, он неожиданно усмехнулся.

— Не волнуйтесь, штабс-капитан, — сказал он. — Про ваше беспокойство о нижних чинах уже легенды ходят, но в чем-то вы правы. Нет чести терять людей просто так. Я даже думал отдать приказ выкопать подземные убежища вроде ваших, но… Наши позиции немного из другого теста.

Капитан хохотнул, указав на каменную землю.

— К счастью, — тут он махнул в сторону здания казармы, — инженер Старченко построил эти стены, как и морские бастионы, из крымбальского известняка. По нему уже несколько раз попадали, и он чертовски хорошо держит вражеские ядра.

Я неожиданно вспомнил эти серые стены, которые смогли частично устоять и в годы Второй Мировой войны, когда обстрелы были гораздо серьезнее. Действительно, очень крепкий камень.

— Тогда, капитан, лейтенант… — я обвел взглядом этих двоих, а вместе с ними и нескольких высунувшихся с батареи солдат. — Не буду желать вам удачи. Просто покажите этим чертям, что такое русское гостеприимство.

Капитан хохотнул и треснул меня по плечу. По-дружески, но с такой силой, что у меня чуть спина не хрустнула. Вот же были люди в наше время… Попрощавшись с первым бастионом, я двинулся дальше.

Если верить генеральному плану укреплений от 1840 года, до которого мне недавно удалось добраться, то вторым бастионом должен был стать Малахов курган, но в итоге расстояние между ним и укреплением капитана Орлова оказалось слишком большим. И на краю Килен-балки в начале сентября поставили батарею на шесть орудий, потом расширив их количество до двадцати.

Доехав до места, я присел, снова коснувшись рукой каменистого грунта. Фактически скала, однако защитники все равно смогли выдолбить перед позицией ров. Не очень глубокий, но все по науке. Со стороны противника край был почти вертикальным, чтобы сбить возможную штыковую. А от пуль штуцеров прикрывала дополнительно поставленная стена. Поднявшись, я встретил капитан-лейтенанта Ершова, командующего этой позицией. Ему я рассказал почти то же самое, что и Орлову, получил в ответ крепкое рукопожатие и двинулся дальше.

Железные люди!

Дальше мой путь лежал к Малахову кургану. Через Камчатский люнет и позиции Волынского и Селенгинского полков. Именно тут пятого числа в моей истории вражеское ядро настигнет адмирала Корнилова. И ведь была у меня идея предложить углубить местные траншеи. Чтобы не было этой и других ненужных смертей! Вот только не учитывало мое желание каменную землю в этой части города. Не выкопать тут без техники глубоких укреплений. Вспоминаю, как пытался рассказывать о них Тотлебену, а тот слушал меня с грустной улыбкой…

Моя коляска остановилась в сотне метров от кургана. До укреплений я пошел уже пешком — тут стреляли, и дразнить противника крупной целью было бы неразумно. Башня, вокруг которой строился бастион, привлекала внимание. Восемь с половиной метров в высоту, два этажа, стены из инкерманского камня в полтора метра толщиной. Неудивительно, что она так долго смогла выдерживать вражеский обстрел.

Пока я шел, посчитал бойницы для ружей — пятьдесят две штуки. Неплохая заявка на контроль местности даже без учета пяти 18-фунтовых пушек на верхней площадке. Эх, сюда бы калибры побольше, но выдержит ли их башня?

— Владимир Иванович, как вы, не беспокоят ли вас супостаты? — я заметил, как мне навстречу вышел знакомый по сборам у Корнилова адмирал Истомин.

Позже тут встанет Люблинский пехотный полк полковника Арцебышева, но пока некоторые узлы обороны приходится прикрывать лично адмиралам. Так Истомин взял на себя Малахов курган, Нахимов часто бывает рядом с нами на четвертом бастионе. Ну, а Корнилов носится везде, иногда создавая ощущение, что он может бывать сразу в нескольких местах одновременно.

— Григорий Дмитриевич, конечно, беспокоят, — адмирал один из немногих еще умудрялся улыбаться, причем не нервно, а как-то спокойно. — Вы, кстати, по делу или просто в гости?

— По делу, — я собрался. — Вы же знаете, что скоро враг может пойти на бомбардировку города, а там и до штурма недалеко. При этом напротив вас не французы, чьи орудия не сильно отличаются от наших, а англичане. Они стреляют дальше, и Эдуард Иванович признавался мне, что сомневается в том, что мы сможем их подавить. По крайней мере, без крупных морских калибров, а у вас под них просто нет укреплений.

— Штабс-капитан, — в голосе Истомина прорезался металл.

— Я хотел предложить вам использовать мою роту ракетчиков для подавления таких позиций. Хотя бы просто попробовать разок, подойдут они вам или нет. Например, пятого числа?

Я замер, ожидая ответа. Если с капитанами можно было говорить в лоб, то адмиралов убеждать, даже несмотря на наши добрые отношения, гораздо сложнее. Но если Истомин согласится, если в день бомбардировки я всучу ему Алферова, то мичман уже позаботится о том, чтобы вывести из строя дальнобойные батареи. Я для него и ракет, и прикрытия не пожалею.

— Ну, пусть будет, — наконец, решил Истомин. — Думаю, пятого большая заварушка еще не начнется. Пусть ваши ракеты покажут себя.

Мы пожали друг другу руки, и я снова двинулся дальше. На третий бастион, который прикрывал подступы к Южной бухте и центру города. Там было довольно заболочено, наши же позиции стояли на искусственных возвышениях, что позволило вице-адмиралу Панфилову довольно успешно сдерживать врага. Тем не менее, с ним я тоже поделился своими подозрениями о скором штурме, а потом переправился уже на свою половину города.

Свою… Четвертый, пятый и шестой бастионы действительно уже казались мне родными. И там давно все было готово. Я прошелся по каждому из окопов, пообщался с солдатами, проверил «Ласточек» и новые партии ракет. Только бы все получилось!

Россия, Севастополь, 5 октября 1854 года

На часах шесть утра, солнце вроде бы уже показалось из-за горизонта, но его света пока не хватало, чтобы разогнать ночную хмарь.

— Не рано, ваше благородие? — рядовой Голубев, ставший после случая с мичманом Кононенко моим личным техником, споро готовил «Ласточку» к полету. — Еще морось в воздухе. Вы же сами говорили, что с ней лучше не летать. Подниметесь, она замерзнет и начнет клонить к земле. А то и крыло обломает, помните, как пилот Эристов два дня назад чуть не упал?

— Ничего, я ненадолго, не успеет ничего сломаться, — ответил я.

На самом деле действительно не стоило бы рисковать, но такой день… Уже скоро должны заговорить первые пушки союзников, и я просто должен видеть все, чтобы ничего не пропустить. Чтобы убедиться, что все задуманное сработает как надо!

— Начинаем! — скомандовал я.

Шар у «Ласточки» — одно название, но пока нам просто не хватает решительности полностью от него отказаться. Тем не менее, хоть немного веса он берет на себя, и хорошо. Лошадь привычно разогнала планер, и я почувствовал, как ветер начинает давить на уши, а земля отдаляться.

— Первый ускоритель пошел, — скомандовал я сам себе, запалив стопину и почувствовав рывок, когда пороховые газы вырвались из стальной трубы и бросили меня вперед.

Город, море… Чем выше я поднимался, тем быстрее расползались последние сумерки. И вот через пару минут я смог разглядеть позиции врага. Обычно сонные в это время сегодня они походили на разворошенный муравейник. Тысячи солдат, сотни тяжелых орудий, подтянутых на передовую, а еще… Над позициями французов парили почти два десятка воздушных шаров. Не «Карпы» и тем более не «Ласточки», но и так, корректируя огонь своей артиллерии, они могли натворить делов.

Я вытащил фонарик, готовясь отдать первый приказ… В этот самый момент французы оттащили в сторону деревянные щиты, прикрывающие одну из батарей, и первая пушка сделала первый пристрелочный выстрел.

Бомбардировка Севастополя началась.

Севастополь, утро первой бомбардировки

— Поручик, все готово? — генерал третьего отделения Его Императорского Величества канцелярии Дубельт сидел в кресле и с балкона смотрел на вспышки, раскрасившие утренние сумерки.

— На каждом бастионе в составы вспомогательных команд включены по два моих человека. Они проинструктированы, на что обращать внимание. Любые странности, переданные на ту сторону фронта сообщения — мы ничего не пропустим! — поручик Зубатов преданно вытаращил глаза.

Возможность поработать с такой легендарной личностью, как Дубельт, давала ему очень хорошие шансы сделать карьеру, и он не собирался их упускать.

— Что по прошлым инцидентам?

— Дело похищенного и подстреленного мичмана Кононенко, — Зубатов открыл записную книжку. — Мы попросили доктора Гейнриха провести исследования. Следов пороха на трупе не было, так что выстрел произвели не вплотную. Дочь Алексея Федоровича точно ни при чем.

Зубатов сглотнул, представив, что бы им устроил главный начальник третьего отделения и шеф корпуса жандармов за такие подозрения, а вот Дубельт сидел с каменным лицом. Не то, чтобы он не уважал Орлова — как раз напротив. Но делать поблажки из-за этого чувства он точно не собирался.

— Спешить с выводами мы не будем, — покачал он головой. — Примем как версию, что работал французский стрелок. Но как он узнал о цели? Как вышел на точку, с которой смог произвести точный выстрел? Вот вы, поручик, общались по этому поводу с Щербачевым?

Зубатов покачал головой. У них со штабс-капитаном сложились непростые отношения: вроде бы каждый с пониманием относился к работе другого, но в то же время прощать вставленные в колеса палки никто не собирался. А вставлять их они оба не стеснялись.

— А я общался, — продолжил Дубельт. — Мы вместе нарисовали схему полета, потом отметили примерную скорость на разных участках с учетом ветра и ракетных ускорителей. Точек, где можно было так метко подстрелить мичмана одной-единственной пулей, было не так много. И чтобы их рассчитать, шпион должен был находиться среди той спасательной группы штабс-капитана.

— Или помощник шпиона, — неожиданно для самого себя дополнил Зубатов.

Прервал начальника… Поручику захотелось заткнуть себе рот, особенно когда он осознал, от кого нахватался подобных привычек. Это все Щербачев! Это он никогда не следит за словами, а еще постоянно во всем сомневается и ищет, нет ли каких еще, неочевидных на первый взгляд, вариантов.

— Или помощник, — согласился Дубельт, с усмешкой оценив метания своего подчиненного. — Это, к сожалению, расширяет круг подозреваемых, но… У нас появляется ниточка. Тот, кто точно связан с нашим противником, и через кого мы обязательно на него выйдем.

— Слугу во время инцидента с атакой на Карантинную бухту мог похитить вообще кто угодно, — продолжил Зубатов. — Тут у нас зацепок так и не появилось…

— Если не считать того, что шпион опять нанес удар по штабс-капитану Щербачеву, — возразил Дубельт. — Кстати, а кто сегодня наблюдает за ним самим?

— Мне удалось договориться с одним из новых пилотов. Правда, пришлось пообещать, что догляд нужен не для обвинения, а для защиты Щербачева. Иначе ни один не шел на контакт.

— Удивительная верность, которую он смог заработать меньше чем за месяц. Я общался с его начальником, и Константин Иванович раньше не замечал за бывшим поручиком подобных талантов…

Додумать эту мысль Дубельт не успел, потому что над границей города сначала мелькнули рыбки Щербачева, а потом вдали показались шары союзников. На фоне даже медлительных «Карпов» огромные купола классических монгольфьеров выглядели такими неповоротливыми. Словно это не летающие устройства, а просто кто-то нарисовал несколько десятков пятен на синем холсте неба.

— Прикажи, чтобы подготовили моего коня, — Дубельт поднялся.

Одно дело обычный обстрел, пусть и массированный, и совсем другое — привлечение новой техники. И ведь это он должен был узнать, что враги готовят сюрприз. Увы, ни один из агентов в Евпатории и Балаклаве не доложил об открытом производстве летательных аппаратов. Или все проще… Уже давно англичане с французами решили нивелировать преимущество севастопольцев в воздухе и заказали шары у всех, до кого смогли дотянуться. Турция, Австрия, Сардиния, которая давно посматривает на запад. Да хоть из самих Франции и Англии могли успеть корабли, даже не уравнивая шансы, а оставляя нас далеко позади.

Несмотря на спешку, Дубельт вышел на улицу в идеально сидящем мундире, погладил купленного в Симферополе Черныша по морде и только потом запрыгнул в седло. Вот теперь можно было и поспешить, шпоры впились в бока, конь захрипел и с огромной скоростью рванул по улице в сторону четвертого бастиона.

— Ваше высокопревосходительство, — Зубатов смог догнать своего начальника только через минуту. — Не стоит подходить так близко к переднему краю. Вы же знаете, как шары могут корректировать обстрел…

Дубельт не обратил на это внимание и продолжил гнать. Через две минуты он вылетел на возвышенность и смог увидеть всю картину своими глазами. Французы на этом участке выдвинули вперед почти сотню орудий, из них половина тяжелых. И сейчас с шаров махали флажками, корректируя каждый выстрел. Наши батареи отвечали, но… Дубельт обратил внимание, что сидящие в удобных корзинах французы справляются со своими задачами гораздо быстрее пилотов Щербачева.

— Чертов штабс-капитан! — рядом выругался Зубатов. — Неужели он с самого начала не понимал, что так и будет? Или понимал и специально тратил наши силы и время на свои глупые изобретения, чтобы в итоге нас смогли обойти в первый же день!

Дубельт не ответил, заметив, как от позиции артиллерии сводного морского отряда начали разбегаться группы ракетчиков Щербачева.

— Ваше высокопревосходительство, вы только прикажите, и я его арестую… — продолжал горячиться Зубатов.

Но в этот момент первая команда ракетчиков закончила установку треног, а потом выпустила в сторону ближайшего шара одну из доработанных штабс-капитаном ракет. Мимо… Оценил про себя Дубельт, пытаясь понять, насколько вообще возможно попасть в летающую цель. Да, монгольфьеры очень большие, почти не двигаются, но в то же время… Он видел ракеты Константинова в деле, их точность оставляла желать лучшего. И прием Щербачева, когда его ракетчики стреляли по прямой, тут не сработает. Слишком далеко — оставалось лишь делать пуски по баллистической траектории, а это в разы увеличивало эллипс рассеивания.

Как вариант, бить залпами, но надолго ли хватит ракет? И опять же без гарантии результата.

Еще один выстрел. Дубельт даже со своего места видел, что и эта ракета летит мимо цели. Вот только, как оказалось, ей совсем было не обязательно попадать. Взрыв произошел в паре метров от монгольфьера французов. Ударная волна тут же перепутала веревки и затушила пламя горелки, а осколки посекли купол. Еще недавно казавшаяся неуязвимой махина начала быстро снижаться.

А группы ракетчиков бежали дальше, готовясь поражать все новых и новых наблюдателей врага.

— Так тебе! — я изобразил удар, чуть не свалившись со своего ложа на «Ласточке».

Получилось! Мы тренировали подобную стрельбу только на полигоне, но ребята не подвели. А артиллеристы и вовсе выше всяких похвал. Посчитали расстояние до шаров, подкрутили дистанционную трубку, чтобы ракета взорвалась как можно ближе к цели. И математика сработала. Ведь если мы правильно выбрали расстояние, правильно учли время от запуска до взрыва, то всего-то и оставалось, чтобы ракета пролетела не слишком далеко от шара.

Я, конечно, упрощаю. Во второй монгольфьер попали только с четвертого раза, и это коваными ракетами, которые почти не отклонялись в полете. Но мы прореживали ряды врага! Не знаю, где они умудрились добыть столько допотопных шаров, это не имело никакого значения. Мы выкосим их все!

Первая команда ракетчиков двигалась вдоль укреплений в сторону моря. К ним присоединился капитан-лейтенант Руднев, который опять не усидел на месте и решил, что здесь будет полезнее. Впрочем, правильно! Французы уже засуетились, хотят оттянуть шары подальше, а Иван Григорьевич в случае чего на месте еще раз пересчитает дистанцию и подкрутит трубки. Я мысленно пожелал им удачи, а потом пришлось сосредоточиться на бое.

Враг не собирался сдаваться. Тысячи ядер летели в сторону города. Килограммы складывались в тонны, выбивая опять же тонны земли и камня из наших укрытий. Пушки, стреляющие с закрытых позиций, пока не пострадали, но вот остальным приходилось туго. Враг выбивал прислугу, повреждал сами орудия, а вдали уже строились полки, чтобы, как только наша артиллерия хотя бы частично замолчит, ударить по городу.

Очень хотелось запаниковать, но нельзя!

— Тридцать седьмой квадрат! — просигналил я вниз следующую позицию.

Пушкари штабс-капитана Григорьева не делали ничего особенного. Таскали ядра, грузили в стволы, наводились и стреляли. Монотонная работа, которая выбила уже три вражеских пушки. И то ли будет дальше! Вот почему мне нельзя паниковать — в этом нет смысла! Надо просто делать свою работу.

— Сорок первый квадрат! — я отметил новую цель.

Пушки начали поворачиваться, а я приметил несколько отрядов, выдвинувшихся в нашем направлении. Новые вспышки, чтобы подсветить опасность для первой линии окопов. Им пришлось почти зарыться в землю, учитывая, сколько орудий сейчас пыталось сбить их позицию. Но наблюдатель на месте. Он подтвердил получение сигнала, а когда враг оказался в зоне поражения, пятьдесят стрелков поднялись на ноги и разрядили свои штуцеры.

Французы тут же отошли назад, но не сразу. Потеряв еще десяток человек, они задержались, а потом в мою сторону полетели сразу десять чадящих пороховым дымом ракет Конгрива. Да, у врага тоже было подобное оружие. И да, он оказался достаточно умен и храбр, чтобы повторить нашу тактику. Вот только на этом общее заканчивалось. Дистанцию никто из противников не посчитал, а еще «Ласточка» — это совсем не висящий на месте монгольфьер.

Все взрывы прогремели где-то вдали…

— Ура! — снизу раздались крики матросов и солдат, оценивших чужую неудачу.

А потом мы опять продолжили делать свое дело. Пилоты наводили наши орудия на пушки и выдвигающиеся вперед группы. Степан так и вовсе рискнул жизнью — разогнался, пролетел почти над линией фронта, но заметил точные координаты крупной батареи, стоящей за горой Рудольфа. Французы тоже попытались бить только по наводке с монгольфьеров, но к десяти часам утра вражеских шаров почти не осталось, а батареи с пятого бастиона и редута Шварца, наоборот, начали их доставать.

Впрочем, не один казак показал себя. Я видел рядовых, которые голыми руками выкидывали шипящие ядра из-за своих укрытий. Видел, как Нахимов и Тотлебен — адмирал и полковник! — лично наводили пушки, выставляли прицелы, стоя под вражеским обстрелом вместе с простыми солдатами. Личным примером показывали, какая сила скрыта в обычном спокойствии.

Было тяжело. Я видел десятки смертей, но мы держались. Я знал, что защитники города справились и в моей истории. Многие погибли, но не дали подавить наши пушки, и англичане с французами не решились на полноценный штурм. Сейчас же мы добились того же, но немного по-другому. Не ушли в оборону, а активно отвечали ударом на удар. Заставили врага стрелять с дальних подступов, фактически прикрыв город от случайных ядер.

В этот момент ветер начал усиливаться, снося меня в сторону Сарандинакиной балки, и пришлось пойти на посадку. Надо будет или пересесть на привязанную рыбку, или выбрать новую точку для взлета… Так и не приняв решение, я неожиданно заметил знакомую фигуру, выезжающую от четвертого бастиона на север к морю. Корнилов! Значит, на четверке у Нахимова он был, сейчас проверит шестой и седьмой бастионы, а потом двинется на другую сторону Южной бухты.

— Сколько времени? — это был первый вопрос, что я задал, как только спрыгнул с «Ласточки», оставив ее техникам.

— Десять часов и семь минут, — важно ответил Игнатьев.

Ефрейтор старался держать марку, но было видно, как он нервничает и жалеет, что жребий определил на позицию в первом окопе не его, а Николаева.

— Держись! — я сжал солдату плечо. — Если все сегодня выполнят свой долг, то ты так и не сразишься, но… Это точно не последний бой на этой войне, так что не жалей! Лучше верь в друзей, и тогда им будет проще вернуться.

— Штабс-капитан, а я видела, как стреляли в ваш и другие шары. Это очень страшно! — я обернулся на голос Анны Алексеевны.

Девушка стояла, вытирая пот и пряча непокорные локоны под косынку. После одного из наших разговоров с доктором Гейнрихом мы решили не дожидаться Пирогова и прямо сейчас открыть пункты первой помощи возле каждого из узлов обороны. И вот такая сейчас получалась цепочка. Сначала раненого принимали свои, потом несли в сортировочный пункт, где сестры вроде Анны Алексеевны и молодые врачи делали простейшие операции, и, наконец, больница, куда оперативно везли тяжелых, кому требовалась серьезная помощь и кто мог не дождаться конца боя.

— Если бы вы боялись, — я подошел и, вытащив платок, протер испачканные кровью руки девушки, — вы бы тут не стояли. Спасибо, что помогаете нам выжить.

Я хотел уже было бежать за Корниловым, когда Анна Алексеевна меня снова остановила.

— Все боялись, — тихо сказала она, и эти слова ударили меня, словно разряд молнии. — Я, простые жители, солдаты, даже офицеры. Все знали, какая огромная сила пришла в наш дом, и каждый хоть немного, но сомневался, сможем ли мы вообще ее остановить. Тут ведь военный город. Все умеют считать пушки и батальоны… Я однажды была у адмирала Корнилова, так он попросил посмотреть его речь на случай большого боя. Там много было, но главное, он запрещал отступать. Запрещал даже думать об этой команде, и от решимости в каждой строчке той речи внутри поднималась гордость[41]… И опять становилось страшно. А потом пришли вы, придумали эти ваши шары, и как-то просто, шаг за шагом, стало понятно, что и представители великих держав могут чего-то не знать. Что они тоже боятся. А еще мы поверили, что не на одной только храбрости держится Севастополь, и от этого стала легче ноша, расправились плечи. Спасибо, штабс-капитан!

Я стоял, слушал и не знал, что сказать.

В глубине души мне нужны были эти слова, нужно было услышать, что все не зря. Но вот они прозвучали, и я не понимал теперь, что делать дальше. С другой стороны, Анна Алексеевна ведь про это и говорила. Как растерялась, но потом, почувствовав лишь шанс на победу… Выдохнула, расправила плечи и продолжила делать то, что должно.

— Спасибо, — я не удержался и крепко обнял девушку. — Пора!

— Что пора?

— И мне расправить плечи. Ведь, как известно, чем они шире, тем большую ношу можно унести. А я хочу взвалить на себя очень много.

— Штабс-капитан, вы… очень странный.

Я улыбнулся, а потом, отпустив напряжение и просто сосредоточившись на деле, поспешил обратно к «Ласточкам». Зачем мне конь или повозка, если у меня есть гораздо более быстрый и надежный способ оказаться на месте.

Адмирал Корнилов все утро носился между бастионами. Он ждал, что враг рано или поздно пойдет на штурм, и именно от него зависело, сможет ли город его пережить. Армия и Меншиков были рядом и в то же время бесконечно далеко.

— Флот перестраивается, — адъютант Покровский прибежал с очередной запиской с Александровской батареи.

— Что насчет печей? — спросил Корнилов.

Не хотелось потратить зря тонны угля, если окажется, что сегодня вражеские корабли так и не выдвинутся вперед, вот только… Адмирал вспомнил, как ему донесли о вчерашних метаниях штабс-капитана Щербачева, который был уверен в этой атаке. Настолько уверен, что где прямо, где хитростью пытался подготовить командиров бастионов к ее отражению. И у него получилось. Никого не смогли застать врасплох, не было лишних смертей нижних чинов. Чем больше адмирал ездил по переднему краю, тем сильнее в этом убеждался. А значит, и он не ошибся, тоже поверив в эту атаку.

— Ядра уже набрали температуру. Если враг решится подойти хотя бы на пятьсот саженей, сожжем его. Как пить дать сожжем! — Корнилов не стал поправлять разволновавшегося мичмана.

Немного можно. Сегодня все нервничают, даже он сам: вместо того, чтобы следить за всем боем сразу, носится по передовой. Хорошо еще, что Щербачев повесил на каждом бастионе свои шары, и они, как и в обычные дни, собирают информацию и передают ему. Как же это удобно видеть всю картину целиком, не волноваться зря, правильно распределять силы… Такая мелочь, и такая польза.

— Куда дальше, Владимир Алексеевич? — Тотлебен убедился, что на четвертом бастионе все хорошо, и присоединился к свите Корнилова.

— На Малахов курган, — адмирал все-таки решился. — Истомин передает, что справляется, но… Лучше взглянуть своими глазами, чтобы потом проще ориентироваться в отчетах «Карпов», а после вернемся в штаб. Нужно будет подумать, как нам распределить резервы и не получится ли где ущипнуть союзников сильнее, чем они могли бы этого ожидать.

Последняя мысль, что у них получится не только отбиться, но и самим ударить, пришла адмиралу в голову, когда он увидел еще одну команду ракетчиков Щербачева. Пятерка солдат проползла почти пятьдесят метров, окопалась, с невероятной скоростью вгрызаясь в землю странными короткими лопатами, а потом, выждав момент, они прямо из укрытия запустили сразу три ракеты Константинова по английскому шару. Островитяне решили, что увели тот достаточно далеко назад, но этих ребят в черных казачьих бурках, казалось, не остановить.

— И позовите ко мне штабс-капитана… — Корнилов подумал, что у того может быть план, который, как минимум, стоит выслушать.

— Если вы про Щербачева, то вон он, — улыбнулся Тотлебен, указывая на знакомую фигуру рядом с Истоминым.

Адмирал и штабс-капитан стояли за башней Малахова кургана и что-то еле слышно обсуждали.

Стою, веду светские беседы под грохот артиллерии и свист пуль. Раньше думал, такое бывает разве что в фильмах, но нет… Иногда бой словно замирает, и только и остается, что болтать ни о чем, чтобы не сойти с ума от ожидания.

— Значит, говорите, с десятого вам очень помогают? — задумчиво уточнил Истомин.

— Да, поставили несколько пушек на закруглении бастиона и вовсю пользуются своим положением. Там же и калибры морские, бьют далеко, так еще и с возвышенности. Французы просто воют и стараются давить севернее, в районе четвертого бастиона. Но там уже «Карпы» и ракетчики готовы их наказать, если зарвутся.

— Видел ваших ребят, — усмехнулся Истомин. — Сначала, скажу честно, сомневался. Встречал я ракеты на кораблях — не впечатлили, а молодое поколение, гонясь за новинками, иногда забывает, для чего они прежде всего нужны. Но ваши ракетчики — молодцы. Всю мелочь, что англичане рискнули подтянуть поближе, причесали, шары выбили. До тяжелых пушек, конечно, не добрались, но те и стоят слишком далеко. И знаете что, Григорий Дмитриевич… — глаза Истомина блеснули. — Что-то мне подсказывает, что они так берегутся именно из-за нашего нового оружия. Шары, ракеты — сами по себе они, наверно, не смогли бы изменить ход боя, но как дополнение к артиллерии и крепким штыкам словно в несколько раз увеличивают наши силы.

— Мне тоже кажется, что нет и не может быть чудо-оружия, которое разом решит любую проблему, — закивал я. — А главная мощь армии, да и флота тоже, в том, чтобы знать силу и слабость всего, что у тебя есть, и правильно их комбинировать.

— Хорошие слова, — кивнул Истомин, параллельно делая какие-то расчеты у себя в блокноте.

Невольно вспомнились ролики и статьи из будущего, когда разные историки с высоты прошедшего времени снисходительно обсуждали «недалекость» наших офицеров и генералов. Мол, если и продержался так долго Севастополь, то только благодаря храбрости простого солдата и ошибкам союзников. Ссылались на устроенную однажды Сперанским проверку, после которой он доложил царю, что лишь тринадцать процентов армейских имеют соответствующее образование.

Вот только как могло быть по-другому, по крайней мере после 1812 года, когда война помогла получить офицерские чины множеству простых солдат? Наоборот, стоило бы отметить социальные лифты. В любом случае та проверка была почти сорок лет назад. Сейчас же… С 1832 года открыта Императорская военная академия Генерального штаба, куда может поступить почти любой офицер. Поступить и выпуститься, если по первому разряду, то уже следующим чином, дав новый виток своей карьере. И эта новая волна военных, которые умели смотреть на поле боя с научной точки зрения, понемногу меняли подход в армии в целом.

Так, какие-то решения теперь могли приниматься не потому, что был отдан соответствующий приказ, а потому что это было разумно. Те же заслоны перед пушками. В начале боя их оттащили в сторону, чтобы не мешались. Вроде бы мелочь: поставить сбитый или плетеный щит на время перезарядки, потом отодвинуть — вот только сэкономленные секунды складывались в минуты, а минуты превращались в дополнительные выстрелы, которые, возможно, и сдержали первый натиск врага… А потом, увидев, что напор спадает, заслоны вернули обратно. Пусть пушки стреляют чуть реже, зато случайных жертв будет меньше.

Или сам подход к стрельбе. Англичане и французы сразу открывали огонь всей батареей, стараясь сразу подавить массой любое сопротивление противника. Наши же артиллеристы работали по схеме, которую приняли еще на флоте. Сначала пристрелка отдельными орудиями и только потом общий залп. Истомин как раз получил данные с «Карпа» о новой батарее и перенес огонь в новый квадрат.

В этот момент к нам и подъехали Корнилов с Тотлебеном и остальные сопровождающие их офицеры.

— Вижу, вы тоже держитесь. Молодцы! Орлы! — последние слова Корнилов сказал погромче, чтобы их смогли услышать и солдаты. Те действительно услышали и приободрились. Довольный адмирал внушал веру в успех, да и просто любили в Севастополе Владимира Алексеевича.

— А вы, Григорий Дмитриевич, что тут делаете так далеко от своих позиций? — спросил Тотлебен, заодно крепко пожав мне руку.

— Увидел сверху, как вы путешествуете вдоль наших позиций, а потом обратил внимание на неожиданную активность артиллерии англичан за Малаховым курганом, — осторожно начал я.

Истомин, которому я ничего не рассказал об этой причине своего появления, напрягся и смерил меня тяжелым взглядом. Остальные тоже нахмурились.

— Поясните, штабс-капитан, — Корнилов от недовольства аж перешел с имен на звания. Ну да ничего, переживу. Главное, чтобы и адмирал пережил этот день.

— Смотрите, — я указал на траншеи между башней Малахова кургана и первым бастионом. — С неба это было очевидно. Адмирал как глава обороны города объезжает все позиции. В том числе и ту, где из-за каменистой почвы почти нет укреплений. Дальше, вы видите по пути к Камчатскому люнету следы от десятков выстрелов? На пустом месте! То есть там нет позиций, а враг при этом зачем-то пристреливал свои орудия.

— Хотите сказать, что меня ждали? — Корнилов усмехнулся. — Все мы рано или поздно умрем, и бегать от старухи с косой я не собираюсь.

Чертова бессмысленная храбрость. Впрочем, я готовился.

— Одно дело бросить вызов сильному врагу, — возразил я. — И совсем другое дело выйти перед чужими пушками, чтобы умереть и оставить доверившихся вам солдат и матросов одних! Мне кажется, подобное стоило бы назвать трусостью, а не храбростью.

— Не забывайтесь, штабс-капитан! — Корнилов побледнел от ярости. — Я никому не позволю обвинять себя в трусости!

— Так не давайте мне повода, — я не отводил взгляда от лица адмирала. — Пока я считаю за честь сражаться рядом с вами, но если даже после моего предупреждения вы из глупого упрямства полезете под чужие ядра, то я свое мнение об этом уже сказал. И повторю.

— Только не в Севастополе. Думаю, я откажу вам в праве участвовать в его обороне, — Корнилов закусил удила.

Только мне совсем не страшно. А еще все заготовленные заранее слова выветрились из головы, осталось только то, что я на самом деле думал.

— Забавно. Несколько недель назад Меншиков той же самой угрозой заставил вас принять свое решение. Теперь уже вы так же поступаете со мной. Знаете, там, на левом берегу Карантинной бухты, когда я думал, идти спасать упавший шар или не идти, я невольно сравнивал себя с вами обоими. Выбирал, кем хочу быть, перестраховщиком или боевым офицером. Тогда я пошел вперед. До сих пор не уверен, что оно того стоило, но я пошел, и солдаты за мной пошли. Потому что хотели быть храбрыми, как вы… Так подайте нам правильный пример. Что храбрость нужна не сама по себе, а чтобы победить!

— Вы… Вы странный человек, Григорий Дмитриевич, — Корнилов неожиданно успокоился и снова перешел на имена. — И вы правы. Чтобы победить, нам нельзя растрачивать жизни просто так. Когда-то именно этому учил нас Лазарев, а я чуть не забыл… Спасибо, что не испугались и смогли напомнить об этом. Кажется, теперь я вам должен не только за шары и ракеты, но и за вовремя сказанные слова.

Удивительное время, когда люди еще не разучились слушать и слышать друг друга.

— Если вы мне поможете, то у нас их будет еще больше. И ракет, и шаров, и… слов тоже можно побольше, — я махнул рукой.

— Кстати, насчет слов, — Корнилов снова стал серьезным. — Мы, пока ехали сюда, задумались о том, а нет ли у вас еще каких-то идей, которые вы бы хотели воплотить, но на которые вам пока не хватает сил?

Адмирал смотрел на меня одновременно с сомнением и надеждой.

— Вообще, план есть, — честно признался я. — И мы с капитан-лейтенантом Ильинским уже начали его исполнять. Но если вы дадите добро, то все выйдет еще лучше!

Корнилов дал добро, и вот я снова на «Ласточке». Только на этот раз я кружу не над четвертым бастионом, а над Большой бухтой. И план, который мне разрешили привести в исполнение, касался уже не сухопутной операции, а морской. Благо, как и в нашей истории, несмотря на явный провал на берегу, союзный флот все равно пошел на штурм бастионов Севастополя.

— Григорий Дмитриевич, это невероятно! — рядом на расширенных дугах лежал Нахимов, переговариваясь со мной через специальную трубку. Иначе при местном ветре ничего не было слышно…

После Малахова кургана я вместе с Корниловым вернулся в штаб. Нахимов же, убедившись, что атаки на четвертом бастионе ослабли и получив сообщение о перестроениях флота, решил, что теперь он будет нужнее у моря. Так мы с адмиралом и пересеклись.

Мы со Степаном готовили наблюдательные «Ласточки», когда Павел Степанович потребовал, чтобы его тоже пустили в небо. Я сначала отказался, но адмирал просто ткнул в один из проходящих мимо кораблей противника и спросил, как он называется. Я не смог ответить. Потом он попросил рассказать, что я буду делать в случае сближения кораблей с фортами внешнего рейда…

— Вот же черти! — выругался Павел Степанович. — Даже у старых кораблей минимум наполовину сняли рангоут. И паруса не поднимают! Тянут паровыми, чтобы максимально плотно идти!

— А какой в этом смысл? — осторожно спросил я.

— Держат линию. Чтобы плотнее был огонь, чтобы сразу несколько кораблей могли сосредоточиться на одной цели, не оставляя ей и шанса. Под парусом при таком сближении обычно приходится слишком много всего держать в уме, а тут — просто иди и стреляй.

— Что ж, — я улыбнулся. — Вот вы и еще раз подтвердили свою правоту. Вы лучше понимаете все, что связано с флотом, а значит, и замыслы врага. С вами мы на любые вызовы сможем реагировать гораздо быстрее, чем если бы тут летал обычный наблюдатель.

— Кстати, я был удивлен, когда вы в итоге меня поддержали, — неожиданно признался Нахимов. — Когда Владимир Алексеевич хотел запретить мне полет, думал, что уже все. А вы взяли и вступились. Неужели из-за такой малости, как пара выигранных минут при принятии решения?

— А вы подумайте, разве пара минут — это мелочь? Как часто тот или иной ваш приказ, если бы вы, стоя на своем мостике, отдали его через эти самые две минуты, терял бы смысл?

— Что ж, Григорий Дмитриевич, иногда вы мыслите странно, но в этой странности всегда есть смысл. Взять те же «Ласточки» на двух пилотов. Когда вы их придумали? Когда успели подготовить?

— Еще с первого полета понял, что надо разделять обязанности, — честно признался я. — Один пилот, один связист, потом добавятся еще штурман и стрелок.

— Стрелок?

— Конечно.

— Удивительно. Но вернемся к «Ласточкам». Если они давно готовы, то почему раньше не летали?

— Были сложности… — попробовал объяснить я. — Рыбки они же как корабли. Нужен центр тяжести, баланс, иначе их просто перевернет в полете. И один человек в эту схему ложился хорошо, а вот два — уже сложнее.

— Для этого ваши техники и ставили те грузы, чтобы уравновесить нас? — догадался Нахимов, но почти сразу оборвал себя.

Вражеский флот закончил предварительные маневры, растянувшись от Херсонесской бухты до Волоховой башни на правом фланге, и начал неспешно сокращать дистанцию. Тут уже стало не до разговоров. Нахимов, удерживая бинокль перед глазами, принялся вглядываться в чужие порядки, надиктовывая мне сообщения для передачи на землю.

— На правом фланге расположились 14 французских и 2 турецких корабля. Встали дугой, средняя дистанция до десятого бастиона — 1600 ярдов. На левом фланге — одиннадцать английских кораблей, расположились в основном вокруг Константиновского бастиона. Дистанция — 1200 ярдов.

— Передаю, — ответил я и погрузился в работу с сигнальным фонарем, на какое-то время выпадая из жизни.

Все же световой телеграф хоть и упрощает жизнь, но какой же он медленный! Минут десять прошло, когда связист снизу просигналил, что все сообщение получено.

— Прав был Владимир Алексеевич! — Нахимов неожиданно махнул кулаком, на мгновение забыв, где находится, но тут же подобрался, помогая мне выровнять полет и снова выйти на круг.

— Вы про что? — уточнил я, когда тряска успокоилась.

— Про Константиновский бастион, — пояснил Нахимов. — Слишком уж он был открыт с севера. И Владимир Алексеевич еще в конце лета подготовил там две позиции. Батарея Карташевского и Волохова башня. И вот англичане вынуждены выделить часть кораблей против них, не имея возможности сосредоточить все силы лишь на одном форте.

— Справятся? — тихо спросил я, уже понимая общий замысел врага. Сначала на пределе дальности, чтобы не доставали другие бастионы, расправиться с прикрытием внешнего рейда. Потом ворваться на внутренний и ударить в тыл защитникам города.

— Так… — Нахимов принялся считать. — На правом фланге у французов и турок получается 746 орудий, которыми они будут обстреливать десятку и Александровскую батарею.

— Не мало пушек на шестнадцать кораблей? — осторожно уточнил я. Учитывая, что у части из них было под сотню орудий, цифра получалась довольно скромной.

— Они же только правым бортом будут стрелять, — пояснил адмирал, а я в очередной раз понял, что складывать цифры и реальный опыт — это две большие разницы.

— А что у нас?

— У нас… — Нахимов снова что-то считал. — При таком построении до врага смогут достать 33 орудия с десятки, 17 с Александровской и еще 23 с закругления Константиновской батареи. Итого 73, вот только, к сожалению, не все смогут что-то сделать кораблям линии.

Адмирал сжал кулаки, но на этот раз сдержался. А я больше ничего не спрашивал. И сам знал, что на Александровской и десятой батареях всего по две бомбические пушки, а на Константиновской их и вовсе нет. Впрочем, 34 пудовых единорога тоже могут доставить неприятности — только бы враг вошел в их зону поражения.

Неожиданно меня осенило.

— Французы держатся дальше, так как знают, что с их стороны у нас более мощные и новые орудия? А англичане знают, что их, наоборот, нет, и поэтому встали ближе?

— Возможно, — Нахимов сжал зубы от ярости, осознав, что стоит за этими словами. — Подождите! Англичане разделяются!

Адмирал заметил изменение тактики противника, как только корабли начали расходиться.

— Пять идут, чтобы встать к западу от Константиновской батареи. Планируемая дистанция — 1400 ярдов, перевес по орудиям — шестикратный, — Нахимов принялся надиктовывать новое сообщение для земли. — Еще четыре корабля встанут с северо-запада, чтобы получить 11-кратное преимущество по количеству орудий. Скорее всего, именно с этой стороны и будут сокращать дистанцию.

И мы снова следили за боем, не имея возможности ничего сделать. Пока не имея…

А внизу сражались простые артиллеристы, солдаты и моряки. Я приметил, как два корабля — кажется, «Аретуза» и «Альбион» — сблизились с берегом, намереваясь поразить башню Волохова и батарею Карташевского. Они смотрелись гораздо менее опасными, чем огромные каменные форты, но при этом очень мешали взять их в клещи.

— Опасно! — Нахимов тоже болел за наших.

— А вы?.. — неожиданно спросил я. — Вы же совсем недавно так же штурмовали береговые укрепления Синопа. Там, конечно, не Севастополь, но тоже пушки, тоже укрытия. Как вы смогли их взять?

— Знаете, что говорил адмирал Нельсон о сражении кораблей и бастионов? — неожиданно задал ответный вопрос Нахимов. Волнуется.

Я покачал головой, потом вспомнил, что меня не видно, и повторил ответ через трубку.

— Он сказал, что на такое решится только безумец, — пояснил адмирал. — И с тех пор пушки стали только опаснее, рискуя отправить любой корабль на дно с одного удачного выстрела.

— Так что же вы сделали?

— В такой ситуации есть только один выход, — спокойно продолжил Нахимов. — Сокращать дистанцию ярдов до трехсот, чтобы каждый выстрел поражал цель. Чтобы количество пушек кораблей смогло подавить береговые укрепления. Пока только так…

Он сказал «пока», словно догадываясь, что уже в следующем году в море выйдут корабли, которые изменят это правило. Предтечи броненосцев, плавучие батареи, укутанные стальными листами, которые смогут принимать на себя ядра пушек и бить в ответ. Столько, сколько надо. Но сейчас не время думать о будущем!

— Значит, скоро враг пойдет на сближение? — я словно разом почувствовал огромное напряжение, которое давило сейчас на всех участников сражения.

Стрелять! Стрелять как можно быстрее и точнее! Нам, чтобы враг не решился подобраться ближе. Им, чтобы, наоборот, подобраться и воспользоваться своим преимуществом.

— Скоро… — выдохнул Нахимов. — И тогда только от простых артиллеристов и их командиров будет зависеть, смогут ли они выдержать. Выстоять под градом ядер, воспользоваться тем, что и враг стал уязвим, и поразить его.

Мы несколько бесконечно долгих минут следили за боем. Уже начал меняться ветер, и я понял, что скоро нам придется спускаться. Обновить ускорители, чтобы держать высоту, да и, в конце концов, просто согреться. Гусиный жир и бурки помогали, но не бывает идеальной защиты от такого ветра.

— Ха! — неожиданно радостно усмехнулся Нахимов. — Французы ошиблись!

— Что?

— Даже не одна, а две ошибки!

— Да какие⁈ — возмутился я.

— Первая: они распределили цели. На нижних палубах у них бомбические пушки, и они хотели с их помощью разрушить сам земляной бруствер десятой батареи. Со среднего дека стреляют по пушкам, а с верхнего — просто по окрестностям, надеясь помешать подходу подкреплений. Если бы огонь был сосредоточен на чем-то одном, у них был бы шанс, а так… Они сами уменьшили свою силу в три раза! И вторая ошибка — их адмирал слишком поспешил отдать приказ переходить на общий залп. Они не пристрелялись! Видите, тяжелые ядра бьют не по батарее, а просто в скалы. А средний дек часто берет с перелетом.

— Но почему они не внесут корректировки?

— Дым! Пороховой дым, — ответил Нахимов. — Его так много, что сейчас они просто не видят, куда стреляют. У нас похожая проблема, но форты могут ориентироваться на вспышки вражеских пушек, и ваши рыбки их корректируют.

— Дым, — я улыбнулся.

И как я сразу не понял, у меня ведь и у самого на него большие планы.

Судьба. Именно это слово появилось у меня в голове, когда я увидел, как из боя выходит один из французских линейных кораблей. «Шарлеман», 80 пушек, совсем новый парусный красавец, построенный всего два года назад. Именно его Наполеон III ввел в Черное море в нарушение конвенции о проливах, именно он стал одной из тех последних капель, что сделали эту войну неизбежной. И вот с кучей дырок в борту, со сбитой грот-мачтой он медленно отползал из строя, словно символ того, как неожиданно и неправильно пошла эта война для тех, кто ее начал.

В общем, на левом фланге у французов не задавалось, а вот на правом англичане давили. Корабли отходили и снова заходили на дистанцию огня, сбивая прицелы защитникам города. Впрочем, те быстро пристреливались и снова поражали противника. Пока… Одна из бомб упала во внутренний двор Константиновкой батареи, да прямо рядом с подвезенными снарядами. И почти сразу же еще одно попадание в верхнюю незащищенную платформу батареи. Всего пару мгновений назад похожая на ежа позиция неожиданно оказалась обескровлена, и сейчас в строю осталось только одно орудие.

— Нам нужно туда, — Нахимов не мог мне приказывать. Сейчас он просто просил, а я… Я ведь знал, что мы отобьемся. Вроде бы… Но в то же время цинично остаться в стороне, когда мы можем что-то сделать, было просто нельзя.

— Сейчас выйдем из зоны турбулентности, — именно в этот момент мы оказались с обратной стороны восходящего воздушного потока, и «Ласточку» болтало из стороны в сторону. — Где-то минута, и я смогу включить ускоритель.

— Быстрее… Они сейчас пойдут на прорыв, — Нахимов говорил очень тихо, словно все свои силы сейчас пытался передать тем, кто сражался на земле.

Внизу тем временем один из английских кораблей действительно начал поворачивать к берегу. 91-пушечный винтовой корабль Ее Величества «Агамемнон». В отличие от «Шарлемана» этот был гораздо опаснее еще и тем, что на нем находилась ставка контр-адмирала Лайонса. То есть это был не случайный маневр, а начало действий целой эскадры.

До меня долетели еле слышные слова Нахимова — он молился — и неожиданно болтанка кончилась. Словно на мгновение ветер остановился, и в тот же момент я врубил свой последний ускоритель. «Ласточка» заложила полукруг над Большой бухтой и вышла на глиссаду перед Константиновской батареей. Уши заложило, но я уверенно завершил маневр — горка, касание земли… Мы с Нахимовым скатились с «Ласточки», и через мгновение ее уже подхватил ветер, впечатывая в стену укрепления.

Мы этого уже не видели, взбегая вместе с матросами подкрепления на позицию.

— Ваше превосходительство! — среди множества мертвых тел стоял весь залитый кровью артиллерист. Он как раз закончил наводить уже заряженный пудовый единорог и поднес факел к запалу. Выстрел.

Снаряд улетел точно в сторону «Агамемнона».

— Представьтесь, фельдфебель, — Нахимов подскочил к солдату, помогая ему забивать внутрь новый снаряд. Рядом поворачивались и готовились к выстрелам и другие орудия.

— Григорий Брилевич, 3-я артиллерийская рота[42], — представился еще такой молодой парень и снова принялся наводить пушку, беря упреждение.

Сначала разрозненно, а потом все более уверенно батарея начала оживать. К нам присоединились пушки с закруглений Александровского и Николаевского бастионов, и уже скоро грозно идущему вперед линейному кораблю пришлось разворачиваться и спасаться бегством. Очень хотелось достать его, но, даже набравший воды и весь покрытый огнем, «Агамемнон» смог уйти в сторону.

Бывает. У нас свои герои, у англичан сегодня появились свои. Но как же не хватало тут бомбических пушек! Двести сорок попаданий, как потом насчитают наши противники — а корабль все равно держался на плаву. Так же досталось и «Аретузе» с «Альбионом», которые атаковали Волохову башню. С Константиновского бастиона я видел их похожие на решето борта, видел сбитые мачты… Но они продолжали сражаться.

— Четыре часа, — предупредил меня Нахимов, вытирая черные разводы пота со лба.

— Время, — кивнул я и вскинул голову вверх.

Лишившись «Ласточки», я теперь не мог видеть происходящее во всех деталях, но для этого я и готовил Степана, чтобы казак смог подменить меня в такой момент. Он спросил, просигналив с высоты, нужно ли послать за мной «Карпа», я отказался, приказав действовать по плану. И вот пришло время, ветер уже привычно за эти дни сменил направление, в небо поднялись все семнадцать «Ласточек» и «Карпов», что мы смогли снять с других участков фронта.

— Красиво идут, — Брилевич вслед за мной оторвался от своих пушек и удивленно присвистнул, увидев эту картину.

— Семнадцать человек на сундук мертвеца. Йо-хо-хо и бутылка рома… — казак Митька повторял глупый прилипчивый стишок, что однажды услышал от Щербачева. Его прелесть была в том, что туда можно было вставить любую цифру, вот как сегодня.

Он летит на важнейшее задание. Их ведет его старший товарищ хорунжий Эристов, и они все готовы рискнуть жизнью. За город, за штабс-капитана Щербачева, что подарил им крылья… Митька заметил, как мичман Осипов, его тезка, подал сигнал, что у него треснула рейка на правом крыле. Бывает. Жаль, что именно сейчас, но бывает!

Хорунжий Эристов заметил это и тут же через своего второго номера отдал приказ, чтобы мичман возвращался на землю. Митька сразу же представил, как ругался бы на месте Осипова, но небо — это не то место, где можно так глупо рисковать.

— Шестнадцать человек на сундук мертвеца. Йо-хо-хо и бутылка рома…

Молодой казак прищурился, чтобы лучше видеть все детали внизу, а в голове невольно крутились мысли о том, как однажды и он сам поведет в бой такую вот эскадрилью, как их назвал Щербачев. Сам будет пилотировать и отдавать приказы, а лежащий на широких дугах второй номер будет передавать их всем остальным. Эх, скорее бы такие новые «Ласточки» достались уже всем.

Неожиданно Митька понял, что вражеские корабли начали перестроение. Сначала молодой казак решил, что это конец, их заметили и теперь просто расстреляют… Не так жалко было умирать, как обидно, что они не принесут пользу, не выполнят план. Но нет! Корабли перестраивались не чтобы встретить их — клубы порохового дыма еще надежно скрывали небо от морских команд. Просто поврежденные корабли отходили назад, чтобы уже окончательно сбежать из боя.

«Фридланд», «Сюфрен», «Панама», «Ролланд» — и это были только те, чьи силуэты молодой казак смог идентифицировать наверняка. Враг бежал, тоже решив, как и они, воспользоваться сменившимся ветром. Вот только здесь, пока они еще не набрали ход, «Ласточки» будут быстрее… Митька сжал руки и чуть не пропустил сигнал от Степана: построиться в линию за ним и приготовиться скидывать бомбы.

Линия вражеских кораблей, линия их рыбок… Митька подумал, что это даже звучит красиво. Разве что он сам бы не пошел на еще стоящие и обстреливающие город корабли, а попробовал бы добить подранков. Как кавалерия на поле боя. Дед всегда говорил, что нет никакого бесчестия в том, чтобы догнать убегающего врага. Казак и его конь — это хищники поля боя, они бьют не туда, где сильно, а туда, где слабо. Чтобы враг дрогнул, чтобы даже не думал о сопротивлении.

С другой стороны… Неожиданно Митька понял, почему Степан повел их именно сюда. Их задача ведь не в том, чтобы кого-то добить, а чтобы помочь городу. И именно повредив еще стреляющие корабли, они ее выполнят.

— Приготовиться к сбросу бомб, — новые вспышки с первой «Ласточки» и новый приказ.

Митька покосился на кожаную сетку, в которой лежало ядро от бомбической пушки. Восемьдесят фунтов, в два с половиной раза больше, чем у любого обычного орудия. Если они попадут, мало не покажется. А они должны попасть! Для этого штабс-капитан Щербачев вместе с артиллеристами весь вечер сидели и считали. Сначала высоту полета и длину запала, чтобы бомба взорвалась именно в нужный момент. Потом момент сброса, чтобы с учетом скорости и ветра она попала точно в цель.

Для этого на каждой «Ласточке» поставили специальную планку. Как покажется нужный корабль на уровне нужного деления, так можно будет бомбу и сбрасывать.

— Первый пошел, — новый приказ, и вырвавшийся вперед Степан сбросил свою бомбу на первый в английском строю линейный корабль «Британия».

Мимо. Смертельно опасный снаряд ударился о воду, так никого и не задев. Митька выругался про себя, но тут же взял себя в руки. Это нормально! Так ведь и задумано! Штабс-капитан сразу сказал, что попасть будет непросто, а поэтому каждая следующая «Ласточка» должна вносить корректировки в прицел.

Вторая бомба — снова мимо, но она ударила в считанных метрах от деревянного борта. Митька сам не заметил, как заорал от возбуждения. Третий сброс — бомба пробила палубу флагманского корабля английского флота и разорвалась где-то внутри. Четвертый — и еще один взрыв. Увы, «Ласточки» слишком зависели от ветра и пролетели «Британию», так и не сумев ее потопить. Следующие бомбы достались уже «Трафальгару» и «Ванджансу»…

Митька приготовился скидывать свою, когда заметил, как в стороне от линии атаки в районе мели у Константиновского бастиона замер «Родней». Еще один английский корабль, который оказался слишком самонадеян. Его пытались расстрелять из фортов, но в ту сторону било не так много орудий. Митьке хватило опыта, чтобы понять — враг успеет уйти, и, недолго думая, молодой казак потянул за рули, выпадая из строя.

— Штабс-капитан поймет и простит, — повторял он про себя.

Возле берега стреляли не так часто, и пороховые облака были гораздо реже, чем там, где они летели до этого. Митька выжидал сколько мог, вглядываясь в палубу англичанина, и, как только кто-то ткнул в его сторону рукой, тут же поджег сразу все свои ускорители. Как хорунжий Эристов во время дела у Сарандинакиной балки. Ветер засвистел в ушах. Если бы не очки, то глаза бы от такого точно высушило, но они были…

Митька сделал несколько маневров, сбивая стрелков, как и учил штабс-капитан, а потом вывернул оба элерона, уходя вверх прямо над кораблем. На пару мгновений он словно замер на месте, как во время посадки, и именно в эту секунду рука выбросилась вперед, перерубая крепления бомбы. Та рухнула вниз — увы, не вертикально, а почему-то уходя немного вперед. Но длины корабля хватило, чтобы она его все-таки задела, а потом взрыв разметал часть носового набора, лишая англичан возможности спастись[43].

— Ура-а-а-а-а! — крик вырвался из груди молодого казака почти одновременно с парой настигших его пуль.

Одна пробила крыло, и ткань начала расползаться, заставляя «Ласточку» заваливаться в сторону. Другая раздробила плечо, да так, что правая рука отказалась шевелиться. Было так обидно, но Митька одной левой продолжал по очереди подтягивать рули. К счастью, на «Роднее» начался пожар, и всем стало не до него, а молодой казак продолжил править к Константиновскому бастиону.

Наверно, было бы лучше сесть сразу у больницы, но столько ему просто не выдержать. Да и ветер вел именно туда. Последнее ускорение, горка, Митька почувствовал, как всего в паре метров от цели теряет сознание и сваливается с дуг «Ласточки». Правда, до земли он почему-то не долетел. Его подхватили.

Взгляд туманился, но он узнал лица. Штабс-капитан и адмирал Нахимов — они лично оттащили его в сторону, а потом перевязали.

— Простите… — Митька увидел остатки своей «Ласточки», и ему стало безумно жалко превратившуюся в обломки рыбку.

— Не тебе сегодня просить прощения, — неожиданно серьезно ответил ему штабс-капитан, а потом указал на еще одни обломки. — Это моя. И я ее сломал, просто чтобы пострелять из пушки. А ты — ты потопил, кажется, первый корабль в этом сражении. Первый английский корабль в эту войну. Так что сожми зубы и гордись.

Митька сначала думал, что штабс-капитан шутит, а потом по его лицу понял, что нет. Понял и сжал зубы. Дед всегда говорил, что только рядом с настоящим командиром казак может показать себя настоящим казаком. Раньше Митька ему не верил, а вот сейчас, наконец, понял, что тот имел в виду.

То ли еще будет!

Перевязываю плечо своего казака, матерюсь, не обращая внимания на удивленного Нахимова.

— Повезло, — только закончив, я позволил себе выдохнуть. — Кость не задета, да и рана навылет. Крови много потерял, но выкарабкается, должен выкарабкаться.

— А где вы, Григорий Дмитриевич, так повязки вязать научились? — поинтересовался адмирал.

— Так на наших курсах первой помощи, что проводят врачи для нижних чинов. Я и с солдатами ходил, и с матросами, да еще и на разных бастионах, — я только рукой махнул. — Подождите, а что вы-то тут делаете? Я-то своего героя побежал ловить, а вы? Там же англичане!

— А все, — Нахимов улыбнулся. — Они уходят. Понимают, что у нас кораблей не так много, но если бы они еще несколько часов тут постояли, то адмирал Корнилов точно бы выпустил на них все пароходофрегаты Бутакова. Дмитрий Иванович себя как командир давно показал, попил бы у них крови.

Я невольно вспомнил, как сам Павел Степанович награждал Бутакова после Синопа. Да и до этого они служили вместе. Наверно, ему будет приятно узнать об еще одном подвиге своего знакомого.

— Он и так уже попил вражеской крови… — начал я и рассказал, как Дмитрий Иванович догадался сместить груз на одну сторону, чтобы задрать правый борт «Владимира», и пушки пароходофрегата все утро потрошили оказавшиеся в зоне досягаемости английские батареи.

— Что ж за война такая, — Нахимов не удержался от улыбки, глядя на фельдфебеля Брилевича, восторженно машущего руками на крыше форта. — Одни герои.

Он улыбнулся, а потом мы вместе расхохотались. Все в крови, в гари, сегодня город потерял много храбрых солдат и офицеров, но мы выстояли. Выстояли и показали всей империи, всему миру, что просто так эта осада не закончится. В небе над нами возвращались назад «Ласточки» во главе со Степаном, а его второй номер передавал сигналы открытым кодом.

— Два коротких, один длинный — у. Короткий, длинный, короткий — р. Короткий, длинный — а, — Нахимов расшифровал послание и помахал довольным пилотам.

Вокруг начали собираться бойцы Константиновской батареи, те, кто принял на себя главный удар английской эскадры. Атаку кораблей, которые считались сейчас сильнейшими в мире. Приняли, выстояли и победили. Я смотрел на этих людей. Тех, кто наводил пушки, тех, кто носил ядра и порох — все под чужим страшным огнем — и по спине бежали мурашки.

Люди ждали слов, и не только я это понимал.

— Вы защищались как герои, — Нахимов поднялся и обвел всех собравшихся горящим взглядом. — Вами гордится, вам завидует Севастополь. Благодарю вас. Если мы будем действовать таким образом, то непременно победим неприятеля. Благодарю вас! От всей души благодарю вас[44]!

Простые слова, но именно эта простота и помогла людям окончательно поверить, что все закончилось. Я почувствовал, как они расслабляются, а потом грянуло «ура», словно последний залп, провожающий незваных гостей.

Потом этот день длился еще очень долго. Я стоял на четвертом бастионе вместе с Ильинским, осматривая повреждения и готовя план работ по восстановлению. Думал вместе с Рудневым и Григорьевым, как можно сделать наш огонь эффективнее. Поднимал стопки вместе с владимирцами и матросами за наших погибших. Принимал отчет Степана и остальных пилотов, вместе рождая новый устав нашей авиации. Ходил по больнице, проверяя и благодаря наших раненых.

И только после всего этого я заехал в дом Волохова. Сегодня не было приема, не до того было всем морским офицерам, кто участвовал в отражении штурма. А вот пехотные во главе с Меншиковым были на месте. Изучали отчеты, рисовали на схеме полную картину сегодняшнего боя и готовились к тому, что будет завтра.

— Мы выстояли, — говорил Меншиков, когда я замер в дверях. — Но уже следующим утром они снова пойдут вперед. Без кораблей, без пехоты, но ядра будут сыпаться на наши позиции и город каждый день, пока мы… Григорий Дмитриевич, — он заметил мое появление и ни капли не удивился. — Проходите. Прежде чем мы продолжим, у меня будет к вам пара вопросов и одно задание. Если вы не знали, к нам подошли подкрепления. Уже через несколько дней генерал Липранди постарается откинуть противника с Воронцовской дороги, и ему потребуется помощь ваших шаров и ракет.

Атака Липранди? Кажется, меня собираются привлечь к будущему штурму Балаклавы. Вот и хорошо, я и сам не собирался оставаться в стороне.

— С радостью помогу, — я вытянулся и кивнул. — Но прежде чем мы продолжим, я хочу рассказать о тех выводах, к которым мы пришли с адмиралом Нахимовым во время полета. Враг точно знал, какие пушки стоят на каждом из наших бастионов. Знал, планировал атаку исходя из этого знания, чтобы точно их подавить. И не учел разве что мужество и хладнокровие наших солдат. Однако мне кажется, что полагаться в будущем только на них было бы неправильно. Если союзники в прошлый раз получили столь важную информацию, то как бы они не узнали и о других наших планах, что может стоить нам тысяч жизней, а то и чего похуже…

— Спокойнее, штабс-капитан, — и опять я не сразу заметил выступившего из тени Дубельта. — Не думайте, что вы один ведете этот бой, но раз уж вы так горите энтузиазмом, то и у меня будет для вас задание… Нет, скорее предложение. Александр Сергеевич, вы позволите забрать вашего гостя буквально на пару минут?

Меншиков кивнул, и Дубельт, не теряя ни мгновения, подхватил меня под руку и вывел из комнаты.

Иду и думаю: какой у некоторых людей невероятный талант выводить других из равновесия! Вот вроде бы ничего особенного Дубельт не делает, но от того, как меня удерживают, словно девицу, сразу становится неуютно и хочется сказать что угодно, только бы побыстрее закончить это общение.

— Давайте к делу, — я остановился и, наверно, совсем невежливо выдернул свою руку и плечо из захвата.

— Еще немного, штабс-капитан, — Дубельт прошел несколько шагов вперед и распахнул выкрашенную зеленой краской дверь.

За ней оказалась довольно большая комната с тремя окнами, камин… Кстати, уже третий или четвертый, что я видел в этом доме. При этом снаружи торчит только одна труба. И как они это делают? Разве что общая система воздуховодов и отопления? Я тряхнул головой, отгоняя несвоевременные мысли.

— Проходите, — Дубельт кивнул на одно из двух кресел у камина. — Раз уж нам придется говорить еще раз, давайте сделаем это как добрые знакомые. Может быть, вина?

Не дожидаясь меня, он прошел на свое место, и мне пришлось последовать за ним.

— Давайте к делу, — повторил я и отказался от напитков.

— Хорошо, — Дубельт ни капли не смутился. — Тогда вспомните, что вы сегодня сказали адмиралу Корнилову. Если у вас было несколько разговоров, то я имею в виду тот, что был возле Малахова кургана.

— Про пристрелянные рядом с ним пушки англичан?

— Я проверил, — кивнул Дубельт. — Это действительно оказалось именно так.

— Как вы проверили? — тут же спросил я, почувствовав неладное.

— Поручик Зубатов в отличие от меня очень сильно сомневался. И я предложил ему выяснить, кто из нас прав, на практике, — голос Дубельта похолодел.

— Он цел?

— Его сбило с лошади. Почти десяток слаженных выстрелов ударил по переходу, стоило поручику показаться на открытой местности в адмиральской фуражке.

— Но нельзя же так! — мои кулаки сжались. — Рискнуть жизнью, чтобы проверить такую мелочь. Можно же было повозку с гербом пустить или что-то еще придумать.

— Повозку могли и пропустить. Я бы пропустил, — Дубельт нехорошо улыбнулся. — А нам нужно было знать точно. Покушение на адмирала, более того, настоящая охота на него — в таком деле нельзя полагаться на догадки.

Неожиданно я осознал, что для меня подобный обстрел — это просто военная хитрость, а для Дубельта — нарушение правил войны. Я собирался бороться с подобным своими методами, он же не видел другой возможности, кроме как передать эту информацию императору. И чтобы Николай Первый мог ею распорядиться, ему нужны были не только слова, но и доказательства.

— О чем вы хотели меня попросить? — вся злость на генерала из третьего отделения как-то разом пропала.

— То, о чем я расскажу, не должно выйти за пределы этой комнаты, — Дубельт склонил голову набок.

— Хорошо.

— Тогда, чтобы понять ситуацию, вы должны знать, чем мы еще сегодня занимались с поручиком Зубатовым.

И Дубельт в паре слов рассказал мне сюжет, которого могло бы хватить на пару шпионских романов. Оказывается, эти двое наняли по несколько человек на каждом участке фронта, которые следили за всеми странностями, и вышли на тех, кто тоже интересовался неположенной по чину информацией. Один оказался титулярным советником из Министерства народного просвещения, второй — торговцем, который за малую мзду вместе с армейскими припасами возил и алкоголь для некоторых офицеров.

— Мы взяли взвод жандармов, окружили оба дома… — заканчивал свою историю Дубельт. — Вот только, когда пошли на штурм, обе подозрительные личности уже исчезли. И это при том, что мы точно видели, как они совсем недавно возвращались в свои комнаты.

— Думаете, их предупредили?

— Уверен, — кивнул Дубельт. — Местный агент всюду раскинул свои щупальца, а у меня просто недостаточно людей, чтобы предусмотреть сразу все варианты. И с фронта не снять, война все же…

Он поморщился.

— И что вы хотите от меня? — я напомнил о причине встречи. — Думаю, если вам нужны сотрудники, ни Корнилов, ни Меншиков не откажутся выделить вам хоть несколько десятков солдат.

— Без источников в городе и без опыта они ничего не изменят.

— А я?

— А вы можете, — Дубельт задумался, а потом выдал свой план. — Как вы думаете, если повесить вашу «Ласточку» или «Карпа» над местом проведения операции, они смогли бы отследить все подозрительные перемещения и передать мне?

Генерал замолчал, а мне захотелось выругаться. Это ведь я должен был вспомнить о методах полицейских операций из будущего и предложить свою помощь. Что «Ласточка», что вертолет — такая ли большая разница? При том, что круги над одной точкой у нас входят в базовую подготовку пилотов… Но вот я не подумал, а Дубельт увидел новую возможность и тут же решил обернуть ее в свою пользу. Если после такого кто-то скажет, что местные закостенели в своих привычках, рассмеюсь им в лицо.

— Смогут! Они не только смогут отслеживать ситуацию в зоне операции, но и помогать вам ее проводить, — я принялся дополнять идею Дубельта. — Как во время бомбардировки… Рыбка кружит в небе, а вы через нее получаете информацию от всех групп в режиме реального времени. И точно так же отдаете приказы. Плюс, естественно, наблюдение с воздуха, как вы и хотели…

Мы еще минут десять обсуждали детали, а потом крепко пожали друг другу руки. Две новых «Ласточки» с двойными дугами будут переданы третьему отделению, как только его сотрудники пройдут обучение. Пока же я прикреплю к Дубельту и Зубатову парочку мичманов. И можно еще казака Митьку! После сегодняшнего подвига ему все равно будет слишком тяжело лежать без дела. А так сможет передавать опыт и заодно готовиться к повышению. Уверен, после подбитого «Роднея» мое представление на его повышение точно будет одобрено.

Попрощавшись с Дубельтом, который засел за какие-то свои неожиданно всплывшие дела, я вернулся к Меншикову. Собрание еще продолжалось, и я тихо замер в дверях, прислушиваясь к обсуждениям. В это время говорил незнакомый мне мужчина с характерным античным профилем, рассказывал об особенностях местности рядом с Балаклавой и расположении английских, французских и турецких частей.

Сначала я удивился, откуда он может столько знать, а потом удивился еще больше, сложив из деталей и оговорок историю Матвея Афанасьевича Монро. Как оказалось, еще при Екатерине Великой после присоединения Крыма возле поселения Кадыкиой был создан греческий батальон. Из местных греков, которые с тех пор верой и правдой служили русским царям. И вот, когда союзные части еще 13 сентября подходили к Балаклаве, их встретил ружейный огонь. Около сотни храбрецов заняли позицию в руинах Генуэзской крепости и сражались до последней возможности. Увы, с одними ружьями и четырьмя полупудовыми мортирами возможностей было немного. Крепость взяли, Матвей Афанасьевич был ранен и попал в плен.

Потом при содействии Дубельта его обменяли и… Так я узнал, что операция по выбиванию союзников с позиций у Воронцовской дороги планируется давно. Уж очень не нравилось нашим генералам, как ловко и быстро они подвозят по ней припасы для своих пушек.

Я продолжал слушать, запоминая, кто из собравшихся за что будет отвечать. Из моих знакомых тут был только полковник Еропкин, с которым мы в свое время поспорили после первой пристрелки с помощью «Карпов». Я тогда получил двадцать суток гауптвахты «после победы», но зато мы вроде бы нашли общий язык. Сейчас же Василий Михайлович был назначен командующим сводным уланским полком. С ним же на правом фланге атаки должен был расположиться полковник Скюдери с еще четырьмя батальонами, тремя сотнями кавалерии и восемью орудиями.

В центре располагались позиции генерал-лейтенанта Ивана Ивановича Рыжова, которому выделялось четырнадцать эскадронов и две конные батареи. Пришлось покопаться в памяти, чтобы вспомнить, что эскадрон — это построение кавалерии, когда та идет квадратом на 120–160 всадников. Немало… Кажется, Меншиков и остальные решили по полной использовать наше преимущество в лошадях. На левом фланге тоже без них не обошлось. Там под командованием генерал-майора Семякина собирались 1-ая бригада 12-й пехотной дивизии и 1-ый Уральский казачий полк.

Итого на наши позиции под деревней Чоргун к началу атаки планировалось подтянуть около шестнадцати тысяч человек при поддержке 48 легких пехотных орудий и 16 конных. Достаточная сила, которая на узком участке позволит создать численное преимущество против врага, растянувшего свои части по всему фронту. Неожиданно мне пришло в голову, что это напоминает войны уже века двадцатого. Брусиловский прорыв, котлы Второй мировой — все это придумывалось не на пустом месте.

— Павел Петрович, — Меншиков тем временем повернулся к еще одному незнакомому мне участнику обсуждения. — Кажется, пришло время вам как заместителю главнокомандующего войсками в Крыму высказать свое мнение.

Я еще раз вгляделся в лицо Павла Павловича. Вот значит, как выглядит знаменитый генерал Липранди. Короткие усы, торчащие волосы — со стороны казалось, что он недавно проснулся. Но в то же время я помнил, как он проявил себя в отношениях с солдатами. Построил для своей части в Петербурге очистную башню и добился серьезных успехов в борьбе с нестроевыми потерями. Потом эта война… В Валахии Паскевич выделил ему 12-ю пехотную дивизию, и с ней он не просто стоял на правом фланге армии, но и показал туркам, что такое активная оборона, положив конец вылазкам на левый берег Дуная.

Посмотрим, что он скажет… А то я, если честно, помню из намечающегося боя только то, что мы захватили несколько позиций, а потом так и не смогли сбросить англичан в море.

— Что ж, — Липранди подошел к карте и навис над будущим полем боя. — Наши силы мы знаем. Благодаря людям генерала Дубельта и рассказу полковника Монро понимаем мы и то, что сможет противопоставить нам враг. Две линии укреплений. Ближняя состоит из шести редутов, соединенных сплошной траншеей. Их прикрывает 93-й шотландский полк. Дальняя — тоже шесть редутов, но уже отдельных, построенных на холмах Воронцовской дороги, там укрепления держат уже турки, и даже издалека видно, что особого усердия в своей службе они не прикладывают.

— Можно использовать шары Щербачева, — предложил Еропкин, заметив паузу в рассказе генерала. — Изучим поле боя во всех деталях, можно будет даже пушки посчитать.

— Не нужно, — покачал головой Липранди. Я уже хотел было возмутиться, но тут генерал продолжил, и сразу стало понятно, что дело тут совсем не в консерватизме. — Враг уже знает, на что способны «Ласточки» и «Карпы». Заметив их рядом с Балаклавой, он точно поймет, что именно мы задумали, и предпримет соответствующие меры. Нет, пока диспозиция слишком хороша, чтобы рисковать ее упустить.

Генерал решительными движениями набросал прямо на карте схемы движения отрядов, а потом оглядел всех присутствующих.

— С захватом Воронцовской дороги я согласен, — вмешался Меншиков. — А вот удар по английскому лагерю вижу слишком рискованным. На серьезных укреплениях мы можем потерять слишком много нижних чинов.

— Но разве оно того не стоит? — Липранди постарался сохранить самообладание. — Разве, уничтожив все припасы, мы не лишим экспедиционный корпус самой возможности осаждать город? И это мы еще не рассматриваем возможность расстрелять скученные позиции кораблей в Балаклавской бухте!

— Чем? — Меншиков поднялся из-за стола и подошел к окну. — Чем вы собрались топить корабли?

Липранди хотел было возразить, но замер… Он, как и все собравшиеся, видел корабли англичан, пережившие сегодня по сотне попаданий совсем не легких полевых пушек. Такие не подстрелить, не подпалить быстрым наскоком. Тем более что на кораблях постоянно находятся несколько тысяч человек команды, которые точно справятся с небольшими повреждениями. А потом подтянутся основные силы англичан и французов, и все будет кончено. Разве что…

— Ваше высокопревосходительство, вы за этим хотели меня видеть? — я вышел из дверного проема и замер посреди комнаты.

В мою сторону разом повернулись все головы. Кто-то даже задался вопросом, а как давно я тут стою, но все лишние разговоры оборвал хриплый голос Меншикова.

— За этим! — он повернулся и смотрел на меня долгим немигающим взглядом. — Капитан Щербачев… Да, капитан, уверен, вы заслужили это звание! Так вот вы сможете, Григорий Дмитриевич?

Я молчал. Думал.

Большое дело замыслил Меншиков, причем такое, какого точно не было в моей истории. Увидев налет «Ласточек» на флот, атакующий Севастополь, он решил повторить его в Балаклаве. Кажется, на скученную груду кораблей отбомбиться будет даже проще, но это только кажется. Сегодня мы воспользовались крохотным шансом. Целыми облаками порохового дыма, что закрыли небо внешнего рейда. В Балаклаве такого не будет, так что нас точно заметят, и тот же шотландский полк расстреляет хоть десять, хоть двадцать, хоть тридцать «Ласточек».

Можно ли это изменить? Ничего не приходит в голову!

А если сделать ставку не на шары и планеры, а на ракеты? Тоже не вариант. Пусть даже выпустим все две сотни, что у нас еще остались — не поможет! 2-дюймовые ракеты могут поразить пехоту, но для современного корабля — что слону дробина. Рассчитывать на пожар — наивно. Англичане слишком опытны, они умеют с ним бороться, и тогда… Меншиков прав. Наше единственное эффективное оружие против кораблей — это снаряды бомбических пушек. А единственное, что может быстро доставить их до врага с только что взятых позиций — мои рыбки.

Проклятье! К следующему разу нужно обязательно придумать что-то более безопасное!

— Григорий Дмитриевич, — Меншиков напомнил о своем вопросе.

— Бомбы взять сможем, — я принялся думать вслух. — Корабли стоят в бухте, так что ветер не помешает до них долететь. И… Чтобы нас не подстрелили, нужно будет отвлечь врага. Как мы это сделали в Карантинной бухте! Тогда… Еще до бомбардировки.

— Я изучал описание той вылазки, — неожиданно мне ответил не Меншиков, а Липранди. — Очень рискованное решение, где все зависело не только от нас. Впрочем, я недавно собирался расстреливать корабли из 3-фунтовых пушек.

Генерал нервно рассмеялся, а потом внимательно посмотрел на Рыжова.

— Иван Иванович, возьметесь?

— Если мне откроют фронт, да, я проведу атаку.

Два адмирала кивнули друг другу, и только тогда я осознал, что мой безумный план приняли. А еще память из будущего неожиданно подкинула подзабытые до этого детали сражения. Оказывается, и в нашем времени был этот рейд Рыжова, удар сквозь захваченные позиции, побежавшие турки и стойкие шотландцы, которые до последнего оставались на месте и стреляли. Тонкая красная линия — так потом назвали этот эпизод в газетах.

Может, и у нас тоже назовут. Вот только на этот раз сдержать натиск кавалерии будет для них не единственной задачей.

Сижу, щурюсь на солнце, пытаюсь делать вид, что совсем не хочу спать.

После встречи у Меншикова мне дали два дня на подготовку отряда прорыва. В итоге пришлось встать раньше, чем обычно, добежать до Степана, отвесив целую кучу распоряжений, а потом так же быстро вернуться, чтобы успеть до прихода гостя.

— Удивительно, Григорий, какой у вас расслабленный вид, — напротив меня в кресле сидел Говард Рассел, и мы, перебрасываясь общими фразами, неспешно подходили к самому главному. Интервью о первом штурме Севастополя.

— А вы, наоборот, как будто совсем не спали, — ответил я.

Толстяк-журналист действительно выглядел не очень. Словно ему всю ночь мешал шум стоящего на ушах войска, переживающего свое поражение. Впрочем, сам я говорить об этом не стал… Итак, Рассел выглядел удивленным приемом. Не ожидал он двух кресел на крыше дома, вида на море, бутылки вина — да, совсем не ожидал. А я что? Я просто воспользовался поданным вчера примером Дубельта. Как говорится, генерал третьего отделения плохого не посоветует.

— Много работы, — уклончиво ответил Рассел, но потом как будто передумал. — Впрочем, чего тут скрывать, вы же видели, в каком состоянии уходил флот. Естественно, всю ночь стучали молотки и работали пилы, нужно было вернуть в строй как можно больше кораблей.

— Да, нам тоже пришлось потратить время, чтобы восстановить сбитые вашей артиллерией укрепления.

— До меня доходили слухи, что вы используете на этих работах женщин и детей, — Рассел подобрался.

— Наши женщины и дети действительно очень хотели помочь, — я ответил все так же спокойно. — К счастью, повреждения оказались не настолько сильны, чтобы это потребовалось.

Рассел скривился, а я в очередной раз убедился, что передо мной сидит патриот своей страны. После Альмы он был окрылен победой. Победой над русской армией, которая не знала поражений на суше со времен Наполеона. Да, штурм Севастополя тогда с ходу не удался, но и Рассел, и все солдаты экспедиционного корпуса были уверены, что это просто дело времени.

Но это тогда. Сейчас же наши враги на самом деле бросили в бой все, что у них было. На суше, на море. Да, им не хватило слаженности, но разве бы это что-то изменило? На каждом направлении мы отбили удары с большим запасом, а сползший с мели и затонувший прямо на траверзе Константиновского бастиона «Родней» стал всему этому настоящим надгробием. И это подкосило союзников. Я видел это в глазах Рассела, я понимал, что такое же смятение сейчас живет и в тысячах солдат рядом с Балаклавской бухтой.

Не зря, значит, Меншиков и император хотят идти вперед именно сейчас, пусть даже и без численного преимущества. Инициатива на нашей стороне.

— Говард, — я окликнул погрузившегося в свои мысли журналиста. — Вы пришли ко мне с вопросами? Или, может, я сам, как и в прошлый раз, набросаю тезисы о том, что хотел бы рассказать вашим читателям?

— Нет уж, Григорий, — Рассел очнулся и подобрался, все же он был настоящим профессионалом. — На этот раз я сам буду вас спрашивать. И первый вопрос: как так вышло, что вы сбили все наши шары, а ваши до сих пор парят в небе, словно ничего и не бывало?

Улыбаюсь. Почему-то так и думал, что Рассел не удержится и поднимет тему фиаско с шарами союзников.

— Вы спрашиваете, почему наши шары целы, а ваши сбиты?.. А почему наш флот зажат в бухте Севастополя, а ваш контролирует почти все Черное море?

— Считаете, что в небе мы отстаем от вас так же, как вы от нас в море?

— Считаю, что нужно признать очевидное. Вы как мусульмане, которые до последнего держались за свои галеры вместо того, чтобы, как после победы Чарльза Говарда над Непобедимой армадой, сделать выводы и начать двигаться вперед. Время изменилось, пришла пора других судов и других стратегий.

— Громкие слова.

— Факт. Монгольфьеры и им подобные изделия не могут выдержать ружейный или ракетный огонь, они полностью зависят от ветра, они не могут нести грузы… Вернее, могут, но это как на речной барке пытаться переплыть море.

— Вы используете много морских сравнений.

— Мне кажется, что именно так Британия как морская нация сможет лучше понять мое предложение.

— Вы готовы вот так прямо об этом говорить? — Рассел подобрался.

— Конечно, — я кивнул. — Могу повторить то, что добавил к письму с приглашением на эту беседу. Я, моя компания и мои акционеры готовы продавать часть производимых нами воздушных судов в том числе и вашей родине.

— За очень большие деньги, — поморщился Рассел, вспомнив примерные расценки, что я приложил.

— Ваши корабли, которые вы продавали в том числе и России[45], тоже стоили недешево, — я пожал плечами. — Тем не менее, это было выгодно каждой из сторон.

Рассел чему-то ухмыльнулся, но не стал углубляться, задав новый вопрос:

— Не боитесь, что как вы стали нашим соперником на море, так и мы станем вашим соперником в небе?

Я в свою очередь промолчал о том, что Англия бы и так освоила третью стихию, а, значит, соперничество неизбежно. Но вот навязать главному конкуренту зависимость и отставание пусть и за счет усиления на фоне других стран — это точно того стоило.

— Я считаю, что хороший соперник только сделает нас всех сильнее, — ответил я вслух. — Взять Крымскую кампанию — сколько удивительных открытий вы уже увидели?

— И сколько разочарований!

— Без них никуда, — я кивнул. — Но, как я и говорил, они тоже нужны. Вот мы потеряли флот и шагнули в небеса. Вы получили по носу от наших бастионов, и уже в следующем году, я уверен, привезете к нам такое оружие, которое сможет бросить им вызов.

— Вы говорите о… — Рассел сделал паузу.

— Не буду давать подсказок, но скажу, что мы уже готовимся.

— Что ж, рад, что хоть в чем-то вы готовы хранить секреты, — усмехнулся журналист. — Это внушает надежду, что здесь ваши позиции не так сильны, как в небе. Кстати… Скажите прямо, вы действительно рассчитываете, что Лондон будет заказывать у вас ваши «Ластошьки»?

Рассел попробовал произнести название моей самой массовой рыбки на русском. Умеет, чертяка, надавить на эмоции и расположить к себе.

— Уверен, что сейчас вы еще не готовы, — продолжил я. — Тем более, ваш агент украл один из первых прототипов и даже похитил пилота. Этого достаточно, чтобы поверить, что и своими руками вы сможете сделать что-то подобное. И вы попробуете. И скоро ваши новые поделки встретятся с оригиналами. Результат предсказуем, но все же, пока его не будет, появления английских заказов в портфеле я не жду. Впрочем, если наш разговор целиком выйдет в «Таймс», то газету же читают не только на острове. Возможно, какой-то прозорливый политик с континента решит опередить вашего оказавшегося слишком консервативным лидера.

Расселу очень не понравились мои слова, но он кивнул, признавая их смысл.

— Что ж, думаю, на этом тему воздуха мы закроем. До, как вы сказали, следующего раза. Вернемся к Севастополю и тому, что еще месяц назад вы предсказывали именно такую развязку. Признаться, я не верил. Не после Альмы. Но вы оказались правы — может быть, расскажете, как вам это удалось?

— Вы знаете, как далеко летит пуля из винтовки Ли-Энфилд? — неожиданно спросил я в ответ.

— Испытания показали 1100 ярдов.

— А теперь вспомните, что вы реально видели на поле боя? Почему ваши солдаты не могли встать в полный рост и повзводно расстрелять нас с этого расстояния?

— Картечь…

— Полно! Картечь не бьет на такую дистанцию. Пока не бьет.

— Хорошо! — Рассел тяжело задышал и покраснел. — Цифры испытаний не соответствуют действительности. Вы это хотели услышать? Думаете, дело во взятках? Так я могу рассказать, что у вас дома с ними ничуть не лучше!

— Не злитесь, — я поднял руки в успокаивающем жесте. — Во-первых, я совсем не это имел в виду. Во-вторых, я тоже ненавижу взятки и, будь на то моя воля, боролся бы лучше с ними, а не с вами. В-третьих, те испытания, которые вы упомянули, были не настолько и фальшивы. Большая часть пуль Притчетта действительно сохраняет убойную мощь на такой дистанции. И стреляй вы в открытом поле, как на Альме, это имело бы смысл.

Я сделал паузу, и Рассел вздрогнул.

— Вы имеете в виду, что все расчеты для нашего оружия делались для сражения в поле? Конечно! Там дашь залп из тысячи ружей, и хоть кто-то да попадет. А среди ваших чертовых укреплений… Простите! Среди ваших укреплений никто ведь даже не ходит. Все под землей или ползком! Конечно, обстрел совершенно не имеет смысла. Только артиллерия, а в ней, несмотря на превосходство наших орудий, вы опять же нас опережаете за счет воздушной разведки. Как же просто и… Штабс-капитан, почему вы рассказываете это мне, своему врагу? Кто-то другой действительно мог бы сделать это, поддавшись гордыне или желанию обрести славу, но вас я уже слишком хорошо узнал. Вы можете врать мне в глаза, но у вас нет никакого пиетета перед прессой. Вы используете меня не меньше, чем я сам планирую использовать вас. Так зачем вы рассказываете мне о тех наших ошибках, которые не осознали еще даже наши генералы? О том, что будет стоить жизней вашим солдатам?

Я какое-то время молчал. Кажется, я плохо влияю на людей, они начинают слишком много говорить прямо в лоб. А что касается вопроса Рассела… Да не выдал я ничего особенного, чего не поймут сами англичане и французы. Ничего, что не было учтено в нашем 1855 году.

— Прежде чем я отвечу, позвольте сделать несколько замечаний, — вздохнул я. — Во-первых, капитан… Меня повысили после того, как мой пилот потопил «Родней». Во-вторых, наши пушки не хуже ваших. Скорее наоборот: перетащив на укрепления крупные калибры с кораблей, мы разом вышли вперед по мощи залпа. И, наконец, в-третьих — мы чуть не упустили из виду вопрос, с которого начали. Вы спросили, как я угадал развитие ситуации. Я рассказал про теоретические и реальные характеристики винтовки Энфилд. И это был просто пример того, как думаю я и как думает все новое поколение русских офицеров.

— Что вы имеете в виду?

— Мы не собираемся отправлять своих солдат на убой исключительно в рамках написанной еще до боя диспозиции. Первая колонна марширт, вторая колонна марширт…[46] Эту позорную практику мы смогли изжить в себе благодаря Лейпцигу и Аустерлицу. Теперь наши офицеры и генералы стараются думать. До боя, во время боя, после боя!

— Не понимаю…

— А вы попробуйте. Есть винтовка Энфилд во всем многообразии ее характеристик, есть наш литтихский штуцер, есть гладкоствольные ружья. Есть флот, есть артиллерия и ракеты. Есть каждый наш и ваш солдат со всей его экипировкой, опытом и осознанием того, за что он сражается. Вот если все эти вещи сложить, понять, как они влияют друг на друга, то только тогда и можно придумать план на бой. Ну или предсказать, как будет развиваться конфликт.

— Мне кажется, что столько всего удержать в голове просто невозможно.

— Всего можно достичь упражнением, — я улыбнулся. — И талант полководца определяется той глубиной, на которую его разум может охватить всю эту собранную и систематизированную информацию.

— Вы хотите сказать, что вся русская армия думает и сражается подобным образом?

— Пока нет, — я развел руками. — Но я хотел показать вам, куда мы движемся. Какими станем уже скоро. На земле, в море, в небе…

Рассел ушел, потирая виски и на ходу читая сделанные во время разговора записи. Я же остался на своем месте.

— Вы меня ждали? — по лестнице поднялся Дубельт и занял кресло, где еще недавно сидел журналист. — Тоже какие-то сложные умственные упражнения помогли догадаться?

— Мой денщик, Ефим, приглядывал за домом и доложил, что вы заняли комнату прямо под крышей, — я не стал делать тайны из такой мелочи. — Вот я и подумал, что это не просто так. И как вам разговор?

— Скажу честно, поначалу возникло желание выйти и пустить вам пулю в лоб.

— Но вы сдержались?

— Представил, как подобный материал будет читаться англичанами: и лордами, и работягами из доков. Как будет беситься Наполеон, когда осознает, что его уже в который раз обходят и информация, и интересные предложения. А еще я помню, как вы объясняли свои ответы для чужой газеты после прошлого интервью — суть ведь осталась той же. Показать свою силу и заставить врагов сомневаться.

— И все? — я не удержался от этого вопроса.

— А еще в отличие от рыжего ирландца я знаю, как все на самом деле устроено в нашей армии, — Дубельт усмехнулся. — И я правильно понимаю, что все сказанное было посланием не столько лондонской публике, сколько еще и нашему императору.

Я просто кивнул. Увы, у меня не так много возможностей, чтобы упускать шанс донести какие-то важные мысли на самый верх.

Дубельт некоторое время молчал. Потом, так ничего и не сказав, поднялся и двинулся обратно к лестнице. Лишь в последний момент он остановился и обернулся.

— Не знаю, что именно из сказанного вами напечатает британец, но лично я передам императору полную версию. Вас услышат. Только… Узнайте все же, где империя строила каждый из своих кораблей.

Неожиданно. Я запомнил это пожелание, а пока… Я благодарно кивнул генералу третьего отделения и вот теперь уже окончательно расслабился и откинулся на спинку кресла. Не знаю, почему Дубельт решил рассказать мне о своем решении и почему вообще принял его. Может, дело в нашем соглашении об охоте за предателями, а может, он просто поверил мне. Не знаю, но буду ждать, что же принесут мне в будущем эти разговоры.

Ждать и работать сам!

Я собрался, сжал кулаки, напрягая мышцы, а потом резко вскочил на ноги. Надо еще столько всего успеть!

Джеймс Томас Браднелл примерил перешитый по его приказу теплый свитер. Проклятый холодный ветер пробирал до костей. И дело тут не в пятидесяти семи годах, которые должны были стукнуть через пару недель — здесь мерзли и старые, и молодые.

— Мой лорд, — слуга поклонился. — Мы все сделали, как вы просили. Расширили ворот прямо под крой мундира. Теперь можно надевать его снизу, и со стороны никто ничего не заметит.

Лорд Кардиган, носивший этот титул уже почти двадцать лет, кивнул. Действительно хороший получился свитер, и при этом никаких нарушений. Его кавалерия, как и раньше, будет выглядеть идеально[47].

Мимо, даже не повернувшись и сделав вид, будто никого не заметил, прошлепал шотландец из 93-го стрелкового. Его правый сапог, как и у многих уже, успел прохудиться и щеголял неровными заплатками. Лорд Кардиган подумал, что шотландцы всегда были ушлыми ребятами, которые всегда что-то придумают. Тем не менее, спускать неуважение он не собирался, сделав себе мысленную пометку поговорить с их командиром, Колином Кэмпбеллом.

— И, мой лорд, — слуга снова подал голос, — вас искал генерал-майор Лукан.

— Зять хочет поговорить со своим шурином, — Кардиган прищурился.

Отношения у них с Джорджем не сложились. Тот слишком много возомнил о себе, не сделав при этом ничего достойного. И что особенно раздражало лорда Кардигана, его непосредственный начальник даже не пытался. Как командир всей английской кавалерии он совершенно ей не занимался, и если бы сам Джеймс не взял на себя экипировку своих эскадронов, то во что бы они превратились?

Он за свой счет купил легкие кирасы, лично оплачивал овес для лошадей и дополнительный паек для всадников. И многим, как ни странно, это не нравилось. Тот же лорд Раглан, командующий всем корпусом, почему-то считал, что он подкупает таким образом молодых представителей высоких семей, чтобы использовать потом этот политический капитал.

Возможно… Лорд Кардиган не стал обманывать сам себя. Возможно, в будущем он действительно воспользуется этими связями, но не ради власти, а чтобы разобраться с тем хаосом, что творился в стране. После того, как уже старый лорд увидел в небе русские летающие корабли, в его голове поселилась мысль, что, возможно, Британия движется не туда. И все эти идеи Дизраэли, с которыми носятся очарованные юнцы — не более чем утренний туман, которому пришло время уйти.

— Степан! — ору я через трубку.

— Работает, ваше благородие! — отвечает казак, лежа на месте второго пилота.

Внизу под нами раскинулись павильоны нашей с Волоховым мастерской. С высоты видно целых два больших кольца для будущего дирижабля. Лучше бы их хранить в помещении, но главный ангар, вернее, два — один просто для хранения, второй со стапелями — еще строятся, так что приходится обходиться только навесом. По крайней мере, для крупняка, мелочь занимает не так много пространства, и мы разместили ее рядом с рабочими местами.

Но это я отвлекся. На самом деле мы сейчас занимаемся проверкой первых приборов для моих рыбок.

— Точность? — спросил я у казака.

— А хрен его знает! — радостно ответил тот и сразу же добавил. — До ста метров мы же по канату проверяли и калибровали, так что все идеально. Да и все сейчас похоже на правду.

Это он про высотомер. Я вспомнил, что чем выше поднимаешься, тем ниже давление, а в этом времени уже были барометры, чтобы это самое атмосферное давление мерить. Вот мы эту штуку откалибровали, приделали циферблат и стрелку — получился высотомер. Вышло: один миллиметр ртутного столба соответствовал примерно двенадцати метрам высоты. Что удивительно, кажется, нам что-то такое еще в школе рассказывали… Чертова физика, знал бы — учил бы ее гораздо усерднее.

— Что с дальномером? — уточнил я.

Это второй прибор, который мы испытываем. Тоже довольно простая идея, которую я накопал в закромах своей памяти. Сколотили полуметровый пенал, с одной стороны поставили зеркало под углом в сорок пять градусов, намертво приклеив на что-то вроде эпоксидки. Там же дырка, чтобы смотреть. А с другого конца пенала такое же зеркало, но которое можно крутить, и еще одна дырка.

Наводишь такой прибор на нужный объект, потом крутишь за гайку правое зеркало, чтобы в левом увидеть отражение цели. Как увидел — значит, зеркала синхронизировались, можно смотреть, куда указывает связанная с правым стрелка.

Ее мы тоже полдня калибровали, отмеряя уже известные на земле расстояния, а потом перенося их на шкалу. Сначала намучились с короткой стрелкой, которой не хватало точности, потом догадались заменить на более длинную, и дело пошло. И вот сейчас пришло время учиться делать то же самое на высоте.

— Степан! — позвал я казака.

— Да не получается! — пожаловался тот. — Трясет… Хотя… Вот! Кажется, я понял, как лучше смотреть.

Казак довольно присвистнул, и мы продолжили кружить, набивая руку и нарабатывая будущие регламенты для обычных пилотов. Как ориентироваться на высоту, чтобы не попасть под точную вражескую пулю. Как отслеживать дистанцию до противника, чтобы потом выставить нужное расстояние подрыва на ракете.

Да, как было сказано Говарду Расселу, я готовился и к будущим воздушным столкновениям. Реальным сражениям в воздухе. Да и в операции у Балаклавы это тоже пригодится…

— Григорий Дмитриевич, — мы уже снижались, когда Степан тихо позвал меня. Уже совсем другим, спокойным голосом. — Вы что-то придумали?

Мне пока нечего было ответить. Да и что тут скажешь — еще утром я рассказал казаку о планируемом налете. Днем, без прикрытия порохового смога… И он сразу же понял, как это будет отличаться от всего, что мы делали раньше. Да, кого-то отвлечет атака Рыжова, но нам ведь нужно не просто пролететь и отбомбиться. Мы бы хотели еще и вернуться. И вот уже полдня мы ломаем мозги, как бы это провернуть.

Работаем, чтобы не сойти с ума, и ищем, что бы еще сделать.

— Я придумаю! — это все, что я мог ответить Степану.

— А даже если и нет, то ничего страшного, — махнул рукой казак. — Мы все давали присягу и готовы рискнуть жизнью. Понятно же ради чего, сколько людей этот налет может спасти… Кстати, Григорий Дмитриевич, а это внизу не нас ждут?

Я скосил взгляд и неожиданно разглядел целую делегацию. Мои артиллеристы, Руднев и Григорьев, а вместе с ними еще и Тотлебен — все с хмурыми лицами… Словно что-то случилось. Я потянул за канат элеронов, ускоряя спуск, и уже через пару минут мы оказались на земле.

— Что⁈ — после столь резкой посадки в ушах гудело, и воздух словно колом вставал в горле.

— Вы! — Тотлебен подошел и ткнул в меня пальцем, чего никогда раньше себе не позволял.

— Да что случилось-то? — неожиданно толчок помог мне вдохнуть.

— Я проходил мимо и лишь чудом узнал о вашем изобретении! — Тотлебен словно сам с трудом справлялся с дыханием. — Прибор для измерения дистанции на расстоянии! И вы никому не собирались о нем говорить? Неужели не понимаете, какую огромную ценность он представляет для работ по защите города⁈

— И для артиллерии! — добавил Григорьев.

— И для флота! — так же с жаром поддержал их Руднев.

Я растерянно почесал затылок. Действительно… До этого мы всегда определяли расстояние на глаз, по пристрелянным точкам, по заранее размеченным квадратам.

— Он же правда работает? — Тотлебен уже приметил размещенный на «Ласточке» прибор, и его глаза заблестели. Про гнев и упреки все разом забыли, единственное, что сейчас сидело в головах у этих фанатиков своего дела — в хорошем смысле слова — это желание попробовать в деле новые чудесные возможности.

— Правда… — я кивнул. — Сейчас покажу, что и как. И давайте завтра вы пришлете по паре артиллеристов с каждой батареи, будем их учить. А там и приборы новые сделают, так что отправим их назад уже с подарками.

На лицах собравшихся офицеров и прислушивающихся к разговору солдат появились улыбки. А у меня неожиданно появилась идея, как можно будет все-таки провернуть задуманное у Балаклавы. И не умереть. И всего-то надо было вспомнить, что этот город я защищаю не один. Что нас много, и именно вместе мы обязательно добьемся своего!

Севастополь, 12 октября 1854 года, за день до Балаклавы

Мы снова спорим. Пусть я и рассказал о своем плане, но даже так гарантии в нашем случае мог бы дать лишь один господь бог.

— Если Рыжов свяжет шотландцев боем, а мы скинем бомбы на крайние корабли — это уже успех! — Ильинский тоже собрался идти в этот бой. Пусть не на «Ласточках», а только на земле, но он хотел быть с нами в этот тяжелый момент.

— Ветер, — напомнил я. — Конечно, у Балаклавы что-то может отличаться, но главное-то не изменится. До вечера дуть будет с моря.

— Плевать на ветер! — горячился Лесовский. — Вы же все равно заходите со стороны Кадыкиойя на боковом. Капитан, вы не обязаны сражаться за всех нас!

Вот такая вот у нас в армии дисциплина. В бою пойдут по приказу даже на смерть, но заранее готовы спорить по любому поводу.

— Если мы просто сбросим бомбы, то будет как во время осады, — пояснил Степан. — Серьезные повреждения, и все. Более того, в бухте, даже если какой корабль и уйдет на дно, его поднимут и вернут в строй.

— Именно поэтому нам нужен ветер, который погонит пламя от места взрыва на остальные корабли, — продолжил я. — И бомбы нужно будет сбросить как можно ближе к морскому краю бухты!

— Тогда вам придется вывести из строя не только шотландцев, но и стрелков на кораблях, — Ильинский сжал зубы. — Или это дорога в один конец.

— Шансов не сильно меньше, чем если строить абордажные команды перед заряженными пушками вражеских кораблей, — я напомнил капитан-лейтенанту, чем он занимался еще недавно.

— И все же… — Ильинский смутился.

— И все же мы сделаем свое дело, а вы нам поможете, — я оглядел всех собравшихся.

Моряков, артиллеристов, пехоту и пилотов, еще не заявленную, но уже важную часть императорской армии. Капитан-лейтенант дольше всех молчал, однако потом махнул рукой, принимая, что сейчас по-другому просто не получится. Как будто только ему не хотелось рисковать.

Впрочем, Ильинский оставил за собой последнее слово. Заставил меня выдать точное время начала операции, а потом пообещал попробовать устроить прикрытие по своим каналам. Это звучало немного странно, но я уже весь был в подготовке деталей.

С мичманом Алферовым и кузнецом Дмитрием Александровичем мы собирали и тестировали отдельную партию ракет и снарядов. Штабс-капитан Григорьев, опробовав на деле новый дальномер, с энтузиазмом готовил шестерых артиллеристов, что пойдут с нами. Капитан Руднев же взял на себя получение и закладку пороха в бомбические снаряды. Он лично проверил каждый из них и установил взрыватели, а потом взялся за обучение, обещанное мной другим батареям.

Степан же пропадал в мастерских, проверяя готовность «Ласточек», что пойдут завтра в бой. И старые, прошедшие модернизацию, и новые, которые мы сразу строили с учетом полученного опыта. Двенадцать планеров были сложены в ящики, еще один остался на полигоне. На нем команды техников учились перевозить и как можно быстрее собирать наших рыбок. Я неожиданно осознал, что все работает даже без моего участия, и если я завтра погибну, то…

Нет, нельзя о таком даже думать!

Чтобы отвлечься, я прошел в отдельную часть мастерской, где порой позволял себе пофантазировать. Собрать что-то, что реально вряд ли получится использовать в ближайшее время. Или, наоборот, как вышло с дальномером и высотомером: я попробовал ими заняться, не надеясь на успех, а они раз — и получились. Все-таки мечтать бывает полезно.

Подкинув дров в печку простейшего котла, я дождался, пока тот раскочегарится… Это был неудачный эксперимент: попытка создать небольшую паровую машину просто на основе отрывочных воспоминаний. Нет, что-то получилось. Пар вырывался из котла, подавался в цилиндр и двигал поршень. Было удивительно осознать, что по большому счету тут происходит тот же процесс, что и при полете. Горячий воздух создает зону высокого давления и двигает поршень в зону низкого, поршень вращает вал, который в свою очередь двигает задвижку, и горячий воздух поступает уже с другой стороны цилиндра, снова толкая поршень. И так раз за разом.

Мы с Дмитрием Александровичем даже пошли дальше: сделали второй цилиндр, чтобы горячий воздух после первого попадал в него и тоже работал на вращение вала. И третий. Удивительно, но синхронизировать их оказалось совсем не сложно. Помог Руднев, который, как оказалось, увлекался паровыми машинами. Он, правда, был больше по пароходам, но рассчитать форму для коленчатого вала у него вышло. Он же помог поставить стабилизатор давления по примеру машины Уатта, но на этом все.

Котел пыхтел, поршни ходили, вал крутился, а потом что-то происходило, и все сбоило. В первый раз, когда машина затряслась и закряхтела, мы даже не поняли, что произошло, и вся конструкция с валами и цилиндрами просто сломала сама себя. Потом мы добавили рубильник, чтобы перекрывать ход пара от котла в случае сбоя — теперь ничего не хрустело. Но сам двигатель все равно не работал больше десяти минут, и у нас никак не получалось понять, из-за чего его клинит. Оставалась надежда на инженеров Бобринского, но их пока даже в Симферополе никто не видел.

Вздохнув, я открыл клапан, запуская пар в движок, который раскрутил приделанный к нему вентилятор. Развлечение на десять минут, но хотя бы так… Подвинув к вентилятору трубу, я создал туннель с летящим в лицо потоком воздуха. Подготовка была закончена — теперь само дело. Я взял со стола выточенную еще вчера модель почти настоящего планера с самолетным корпусом, закрепил на подставку с пружиной и аккуратно задвинул в трубу.

Да, это вам не аэротурбина из моего времени, которая может выдать поток ветра в двенадцать махов, но сейчас и такой ни у кого нет. Я записал показания — насколько подъемная сила смогла разжать пружину при текущей форме крыльев. Потом поменял их на новые — тоже все записал. Потом подрезал и те, и другие, сделав профиль поуже — снова записи. Попробовал поиграться с вертикальными стабилизаторами на хвосте планера, поставив не один, а два… Машина захрипела, пришлось срочно перекрывать котел и сбрасывать давление.

Вот и закончили на сегодня. Вечером Дмитрий Александрович опять все разберет, опять будет пытаться понять, что же у нас не работает. А потом мы повторим, и так раз за разом. И в итоге сами или с чужой помощью, но мы обязательно добьемся своего. Будут у меня и дирижабли, и планеры, и настоящие самолеты!

Сегодня вечером у Волохова после почти недельной паузы был объявлен прием. В прошлые дни после бомбардировки союзники еще пытались давить, не давать нам расслабиться, но сегодня сдались… Им нужен был передых после потерь 5 октября — они об этом знали, мы об этом знали, и вот все признали очевидное.

Но прежде чем отправиться к Корнилову я решил заехать в госпиталь. Хотел же еще раз проведать своих, да и к Зубатову можно будет заодно заглянуть. Я дошел до занятых врачами и больными Александровских казарм и замер, не заходя внутрь. В конце улицы как раз показался Тотлебен, и я решил дождаться Эдуарда Ивановича.

— А вы к своим, Григорий Дмитриевич? — поприветствовал меня полковник.

— Как обычно, — кивнул я. — А вы?

— К Ползикову, — вздохнул Эдуард Иванович. — Вы представляете, какой анекдот? Город бомбардируют с суши и моря, а Александр полез проверять крыши домов, хотел понять, смогут ли они уберечь от падающих ядер, если обстрел усилится… И сам упал. Потом почти неделю держался, но нога распухла, и я его отправил к доктору Гейнриху. Спрашивается, зачем мне это героизм на месяц, если я потом помощника на год лишусь?

— То-то, я смотрю, он давно к нам не заглядывал, — я искренне расстроился. — Все-таки Ползиков инженер от бога, очень нам помог в настройке блоков управления «Карпами» и «Ласточками».

Тотлебен невольно улыбнулся. Эдуард Иванович, несмотря на серьезность и требовательность, был хорошим человеком и всегда радовался, когда его подчиненные добивались успеха.

С таким хорошим настроением мы зашли в госпиталь и моментально от него избавились. Во время бомбардировки города и за последующие дни почти сотня солдат и офицеров получили ранения и сейчас боролись за жизнь. Не все успешно, и это напряжение чувствовалось в воздухе.

— Григорий Дмитриевич, — Тотлебен как будто что-то почувствовал. — Осколочные ранения — очень тяжелые. После них часто начинается горячка — такова природа. Врачи делают что могут, но спасти всех не в наших силах. Не стоит так переживать.

Как будто это так легко. Прихожу сюда, и каждый стон, что порой гуляет по коридорам, напоминает о том, что я так и не довел до ума антибиотик, не смог спасти сотни, если не тысячи, жизней. А я ведь пытался… Сидел в свободные вечера с местными научными журналами, искал хоть что-то знакомое, что можно было бы пустить в ход, как-то использовать… Но так ничего и не нашел. Вернее, нашел, но сущую мелочь.

В статьях Зинина, который заинтересовал меня из-за своих исследований нитроглицерина, я наткнулся на упоминание анилина. В это время его считали красителем, собственно, как краска он и использовался. Я же помнил, что из зеленой его версии получается та самая зеленка, что сейчас лежит в каждой аптечке. Причем делают ее самым банальным образом — просто добавляют немного спирта и воды. Кажется, бери и дари идею людям, вот только есть несколько важных нюансов. Первый — зеленый анилин еще не открыли. Второй — Зинин на мои письма с предложением поднять эту тему еще не ответил.

В итоге я просто рассказал об этом доктору Гейнриху, но стоило ли надеяться, что тот в осажденном городе сможет сделать что-то подобное…

— Подождите! — я резко замер возле одной из палат, заметив такие знакомые зеленые пятна вокруг раны у крайнего больного.

— Что такое? — Тотлебен искренне встревожился.

— Этот зеленый цвет, — я подскочил к раненому солдату, — откуда он?

— Доктор красил, ваше благородие, — тот начал волноваться. — Это что-то плохое?

— Наоборот, — у меня на лице появилась глупая улыбка. — Очень хорошее! Теперь ты обязательно поправишься!

Я крепко пожал неизвестному солдату руку, оглядел всех остальных и дальше двигался уже совсем в другом настроении. Тотлебен тут же принялся пытать меня вопросами, но я честно сказал, что не имею ни малейшего понятия, что именно тут произошло… В общем, мы вместе решили отложить все дела и пошли искать доктора Гейнриха, который оказался в одной из дальних палат. Как раз осматривал чью-то заживающую ногу и иногда поглядывал на работающую рядом девушку в простом коричневом платье.

— Хорошо, Дарья. Вы большой молодец, и рука у вас легкая, — похвалил он свою помощницу, потом заметил нас и подозрительно смутился. — А мы людей лечим, вот…

— Вы нам представите свою помощницу? — помог доктору Тотлебен. — Не видел ее раньше.

— Да, конечно, — обрадовался Гейнрих. — Это Дарья Лаврентьевна Михайлова, ей восемнадцать. Потеряла отца во время Синопа — представляете, мы победили, а кто-то все равно стал сиротой. Так вот с тех пор она в обозе помогала, а после Альмы собрала все деньги и купила повозку, ткань и уксус. Хотела помогать с перевязкой при обороне и в первые дни на самом деле спасла несколько жизней.

От рассказа доктора девушка покраснела и смущенно опустила голову. Глупая, нашла чего стыдиться!

— Вы герой, Дарья, — сказал я. — Очень рад познакомиться. И рад, что наша медицина в лице доктора Гейнриха не бросила вас на произвол судьбы, а помогла реализовать ваш потенциал.

— Спасибо, капитан, — еле слышно пискнула девушка.

Обратилась по званию — кажется, меня узнали. А Дарья еще больше молодец, чем я думал. Стесняется, тяжело ей работать с людьми, а все равно не захотела оставаться в стороне.

— Кстати, а тут она оказалась частично благодаря вам, Григорий Дмитриевич, — неожиданно заметил доктор Гейнрих. — Ваши лагеря первой помощи в каждом взводе, которые вы предложили. Из-за них Дарья и другие патриотки города — их ведь уже десятки! — оказались не нужны. Ну, я и предложил им сразу работать в госпитале. Нам же всегда рук не хватает, а тут и шанс умереть меньше, и пользы больше. Владимир Алексеевич сразу выделил довольствие, и вот[48]…

— А вы, Христиан Людвиг, — я улыбнулся доктору, — оказывается, тоже герой. Не побоялись взять на себя ответственность, дали людям возможность проявить себя. Такое дорогого стоит. И это не считая того, что вы все-таки получили зеленый анилин…

Я не договорил, потому что Гейнрих, сначала разулыбавшийся, разом стал серьезным и утащил меня с Тотлебеном к себе в кабинет. Уже здесь он рассказал, как именно открыл зеленку. Сначала он не особо верил в мои идеи, но чашки с так и не выделенным, но частично работающим пенициллином дарили надежду на успех. В общем, Гейнрих не удержался и повторил в лаборатории опыта Зинина, только постарался выделить не обычный, а зеленый анилин.

— Там ничего сложного, — пытался объяснить он. — Сначала каталитическая конденсация, потом окисление. Зинин рекомендует оксид свинца, но у меня был только марганец — его хватило. Потом нагреваем для дегидратации и… Остается только нейтрализовать получившиеся кристаллы, ну, я и использовал щавелевую кислоту. Всего с шестого раза пришла в голову идея, и получилось. А дальше по вашему совету, Григорий Дмитриевич, попробовал сделать спиртовой раствор, подобрал соотношение… И это невероятно, но воздействие получившегося раствора на бактерии и грибки не подлежит сомнению. И главное, как быстро и совершенно не сжигает ткани! Гораздо лучше, чем карболовая кислота или хлорная известь.

Я слушал доктора и невольно думал, что иногда удача поворачивается лицом и ко мне. Или дело не в удаче? А в том, какие люди собрались сейчас в Севастополе? Такие, как Гейнрих, как Даша, как Тотлебен? Я улыбался, и не хотелось вспоминать ни о чем грустном, но пришлось… Попросил доктора не спешить с публикацией хотя бы до конца войны, взять изготовление состава под свой личный контроль и рассказать обо всем Дубельту, чтобы тот присмотрел за сохранением тайны.

После этого мы уже разошлись, каждый по своим делам. Я заглянул к своим, пожелал выздоровления встретившему меня недобрым взглядом Зубатову и после этого уже отправился домой. Меня ждали легкий ужин, Ефим и чистый мундир с новыми капитанскими погонами для сегодняшнего вечера. Даже не знаю, где мой денщик его добыл, но, как заверил меня Ильинский, двести рублей за такое — это смешные деньги.

Я бы возразил, что звание, которое требует таких срочных трат на одежду — вот это смешно, но не стал портить человеку настроение. Капитан-лейтенант искренне радовался моему повышению и как будто немного грустил. Словно чувствовал, что скоро мы уже можем расстаться…

Прием у Волохова начался с той, кого я хотел видеть меньше всех.

— Григорий Дмитриевич, — Ядовитая Стерва столкнулась со мной в дверях. — Слышала, что вы были сегодня у нас в госпитале и даже не зашли к бедной Анне. Вы бы были внимательнее, а то злые языки начнут болтать, что бедную девушку бросили всего после пары свиданий.

Меня пронзили изучающим взглядом, а я невольно представил, как будет дальше развиваться разговор, если я только попробую оправдаться и сказать, что нас с Анной Алексеевной не связывают никакие отношения. О, Ядовитая Стерва, расставила ловушку и ждала, когда же я в нее попадусь.

— К вам я тоже не зашел, помните об этом, — я отодвинул девушку в сторону.

Кажется, не стоило ее трогать — вон как глаза вытаращила — но ничего, вроде бы скандал не начинает и ладно. Я выдохнул и уверенно двинулся дальше. Часть офицеров собралась вокруг Корнилова, часть стояла рядом с Меншиковым. Вроде бы одно целое, и в то же время каждый сам по себе. И, кажется, мне надо выбрать сторону.

Что ж, если я не могу пока изменить саму ситуацию, то ответ тут может быть только один.

— Доброго вечера, Владимир Алексеевич, — я подошел к Корнилову — Есть какие-то новости?

— Только про вашу завтрашнюю вылазку, — ответил адмирал. Вроде бы шутливо, но на его лице не было и тени улыбки. — Вы уж постарайтесь там не умереть, господин капитан. Вы нужны городу и флоту!

— Сделаю все, что возможно, — кивнул я, про себя отметив, что на такое понятие, как военная тайна, опять никто не обращает внимание. — Кстати, а вы не думали, что если у нас получится, то враг будет вынужден перебросить часть сил из-под города к своему лагерю? Можно тогда воспользоваться моментом.

— Генерал-лейтенант Моллер, кажется, вы не знакомы лично? — Корнилов представил мне коменданта Севастополя. — Он тоже предлагал именно так и сделать. Ударить вдоль Килен-балки и прижать англичан к морю.

Я на мгновение задумался, оценивая Федора Федоровича. Внешне он выглядел не очень приятно: вытянутое бледное лицо, очки… Чем-то он напоминал пруссака, какими их изображали в старых фильмах, хотя родился он на самом деле в Великом княжестве Финляндском… Впрочем, я собрался оценивать не внешность, а идеи… И на первый взгляд предложенное Моллером направление выглядело самым перспективным. Если враг и двинет какие части к Балаклаве, то те, что стояли рядом с Воронцовской дорогой. Как раз от Килен-балки. И там будет самое слабое место, но… Пушек на английских позициях больше, чем у французов, а они-то никуда не денутся.

Я рассказал о своих сомнениях, мне ответили, и в итоге следующий час пролетел за считанные мгновения, пока мы обсуждали детали будущей операции. Потом был тост за победу, кто-то предложил танцы, но эту идею никто не поддержал, даже дамы. Я уже начал собираться домой, когда неожиданно нащупал в кармане мундира сложенный пополам обрывок бумаги.

Записка? Я развернул ее и прочитал взволнованные прыгающие буквы.

В 11 вечера, 7 дом на Яворовском ряду. Григорий, приходите один. Мне нужна ваша помощь…

И все, ни подписи, ни каких-либо деталей.

Ахтем гордился своим именем, которое подарил его отцу мудрец с востока. Оно означало Щедрый. Правда, некоторые считали, что щедрым должен быть сам Ахтем, он же только усмехался. Потому что по-настоящему щедрой была его судьба, подарившая рукам крепость, голове ясность, а богатым заказчикам здравый смысл. Иначе разве вышли бы они именно на него, лучшего ракло Крыма? Заказ пришел через хитрую избушку от неизвестного, но хозяин подтвердил, что человек это надежный, тем более платит заранее, и Ахтем принял заказ.

Убить офицера в осажденном городе — что может быть проще? Так он думал еще два дня назад… Но этот офицер словно проклятый голем, казалось, не думал отвлекаться от своей службы. Все время проводил только на передовой или в своих мастерских. Ахтем пробовал подобраться и туда, и туда. Так проклятые шары сразу срисовывали любого чужака и направляли в его сторону патруль. Еще повезло, что он оставлял мальчишек-наблюдателей, они предупреждали, и он успевал отойти.

В итоге пришлось воспользоваться идеей из единственной книги, что Ахтем однажды читал. Была она напечатана в 1794 году, и рассказывалось там о бывшем московском сыщике Ваньке-Каине и французском мошеннике Картуше. Именно там Ахтем подсмотрел прием, который не раз помогал ему в сложных ситуациях — подбросить офицеру записку якобы от девушки. Офицеры они всегда дуреют, когда дело касается женщин. Ахтем был уверен, что его цель, найдя подложенное в новый мундир сообщение, все сделает как надо…

И вот он сидел за четвертым домом. Конечно, собравшись на Яворовский ряд, офицер будет настороже, но даже так ждать кого-то он будет дальше, у седьмого. Не тут! Ахтем напрягся, услышав шаги. Одна пара ног! Глупый офицер оказался совсем не так умен, как о нем болтали. Вот она правда жизни. Кто-то может что-то соображать в своих высоких материях, но в реальности точно так же падет от длинного тонкого ножа под ребра. Такой клинок он выточил специально, чтобы его так удобно было прятать в палку, когда Ахтем маскировался под старика.

Офицер прошел мимо, сгорбившись и лишь мазнув по нему взглядом. Все правильно, кому важен старик. Теперь он и на шаги с этой стороны не сразу среагирует. Ахтем расправил плечи и за пару прыжков догнал офицера. Левая рука на плечо, чтобы он начал поворачиваться именно в ту сторону, а правой — удар в бок. Сталь лязгнула о сталь. Броня! Ахтем попробовал перехватить нож и ударить снизу вверх, но тут на него набросились сразу три казака. И как только подобрались незаметно?.. За считанные мгновения ему скрутили руки и бросили на землю.

Ахтем с трудом повернул голову, чтобы увидеть, как его пленители помогают подняться ушедшему от него офицеру… И это оказался не он. Тоже казак, а сам столичный франт все же оказался умен и не полез в ловушку сам. Над ухом раздались еще шаги. Ахтем извернулся еще сильнее, и только сейчас увидел настоящего капитана, подходящего к нему вместе с другим незнакомым офицером.

Поймали… Вот кто был настоящим охотником… Ахтем поморщился, но потом решил, что по возрасту ему уже давно стоило побывать на каторге. С его опытом и славой он там не пропадет, а если расскажет этим двоим о хозяине хитрой избушки и нанимателе, то можно будет и доехать с комфортом.

Ахтем уже открыл было рот, когда неожиданно понял, что не может дышать. Попробовал поднять связанные руки, чтобы хоть что-то исправить, а на тех были черные пятна. Что это? Внутри проснулся безумный животный страх.

— Это яд! Никому не трогать убийцу! И нож тоже! — капитан тоже все заметил.

Значит, яд? Мысли Ахтема стали замедляться. На ноже? Значит, его с самого начала приговорили. Дорога в один конец. Очень хотелось отомстить.

— Казармы… желтый… — вот и все, что он успел выдавить из себя перед смертью.

Но даже так умер Ахтем с улыбкой. Его убийца этого не знал, а вот сам он не сомневался: капитану хватит и этих слов, чтобы во всем разобраться.

Мне катастрофически не хватало информации об этом времени: о том, что тут принято, а что нет. Например, когда я нашел записку и тут же подошел к Зубатову, предложив задержать и допросить того, кто решил меня так странно вызвать, тот только улыбнулся.

Потом поручик минут десять убеждал меня, что это просто приглашение от заинтересовавшейся дамы. Романтичной дуры, перечитавшей приключенческих романов. Возможно, я бы в итоге ему и поверил, если бы не подошедший Дубельт. Генерал, решив, что сейчас не время для амуров и лучше подстраховаться, выделил мне взвод своих казаков и даже прогулялся следом.

Впрочем, даже он до последнего подтрунивал надо мной, спрашивая, что я буду делать, когда там все-таки окажется девушка. А потом был неожиданно рванувший вперед старик, который только чудом не прирезал заменившего меня рядового Осинова. К счастью, его успели скрутить. После этого Дубельт уже не шутил, а когда увидел яд на руках и кинжале убийцы, даже побледнел.

— Казармы и желтый? — генерал посмотрел на меня, когда неизвестный убийца окончательно затих. — Вам что-нибудь говорят эти слова?

— Нет, — я покачал головой. — Думаю, убийца понял, что от него избавились свои же. И решил на них указать, но… Если он говорил о казармах, то его нанял кто-то из военных?

— Не знаю, — Дубельт покачал головой. — В любом случае опираться на показания мертвого проходимца мы не сможем. Да и… Желтый! — он выругался. — Белый и желтый — это высочайше утвержденные цвета для государственных учреждений. Они там везде.

Дубельт еще минут десять пытался вместе со мной хоть что-то сообразить, но то ли из-за позднего времени, то ли нам действительно не хватало информации, но в голову ничего не приходило. Так мы в итоге и разошлись, живые, но ни на шаг не приблизившиеся к поиску неизвестного заказчика. Возможно, когда на днях доктор Гейнрих сможет изучить яд, у нас появятся новые ниточки, а пока… Оставалось только выкинуть все из головы и сосредоточиться на Балаклаве.

— Ваше благородие, — Ефим встретил меня на ногах, и это несмотря на поздний час. — Я… Помните, вы просили рассказывать, если кто будет вопросы странные задавать? В общем, про вас сегодня спрашивали. Я походил, чтобы узнать, что к чему, и оказалось, что один местный убивец про вас уже два дня собирает слухи. Ахтем Бурый это… Я его самого не нашел, но если вместе…

— Ахтем? Нос такой сломанный и немного завернутый вправо? Лицо тощее, на правой щеке оспины? — уточнил я.

— Да! Ваше благородие, а как вы узнали? — Ефим вытаращил глаза.

— Не нужно больше искать Ахтема. Он сам меня нашел, но на этом все…

— Вы его?..

— Не важно это, — отмахнулся я. — Главное, ты молодец. Нашел важную информацию. Сегодня с опозданием, но, возможно, в следующий раз она спасет мне жизнь. Так держать!

Я протянул денщику ассигнацию в десять рублей, а потом отправился сполоснуться. Вода словно смыла из памяти все лишнее, помогла успокоиться и настроиться на завтра. Если честно, боялся, что теперь не усну, но… Не прошло и пяти минут, как провалился в сон, а когда в три утра открыл глаза, был уже свежим и даже вновь полным сил.

Возможно, хотелось бы и побольше отдохнуть, но чтобы успеть на позицию, надо было уже выдвигаться. Вот будет номер, если я последним приду. Резко поднявшись, я снова умылся, подъел остатки вечерней каши, а потом выскочил на улицу. Нанятая с вечера пролетка ждала на месте. Растолкав сонного кучера, я запрыгнул внутрь, и уже через минуту мы плавно катили по пустынным севастопольским улицам.

Еще было темно, но солнце уже начало разгораться где-то там за краем земли, и этого света хватало, чтобы по-новому взглянуть на вроде бы знакомый город. Бомбы до Севастополя почти не долетали, но близких разрывов хватало, чтобы выбить часть стекол. Дворники справлялись, регулярно собирая весь мусор, но темные пятна на стенах домов все равно притягивали взгляд. Словно следы начинающейся заразы, как у вчерашнего убийцы. Заразы, которой я точно не дам победить!

Я проехал мимо команды из пяти человек с телегой. Это нижние чины с Александровского и Николаевского бастионов ходят по городу и собирают ядра, перелетевшие укрепления и так и не разорвавшиеся. По слухам, их только за десятой батареей из-за неверной наводки французов собрали больше двух тысяч. Я когда услышал впервые об этом, так и замер, только в тот момент осознав, какие ошибки врага имел в виду Нахимов тогда, во время полета.

До наших я добрался вовремя. Ильинский как раз проводил последнюю проверку всего, что нам понадобится. Через десять минут подошли отдыхавшие ночью матросы во главе с Лесовским. На минуту от них отстали пилоты Степана. Все были хмурыми и сосредоточенными, разве что мичман Алферов, восседая на своих ракетах, мечтательно улыбался. Кто знает, что сейчас крутилось у него в голове. Или дело не в мыслях? Вон, Дмитрий Осипов, выбившийся в его помощники в последнее время, тоже улыбался… Может, это ракеты каким-то неведомым образом влияют на еще не закостеневшее юношеское сознание?

С дежурного «Карпа», который впервые за все это время поднялся над Чоргунской позицией, передали сигнал от Липранди. Части строятся, готовясь к атаке, значит, и нам пора выдвигаться. Пришлось дать круг, чтобы обойти англичан, но казачьи разъезды и наблюдатели с рыбок гарантировали, что нас не перехватят. В итоге за час с хвостиком мы завершили маневр, прошли через позиции специального отряда генерал-майора Жабокрицкого, который должен был прикрыть нас от возможного удара со стороны Боске, и оказались на месте.

До начала операции оставалось пятьдесят минут. Вот и хорошо, будет время прийти в себя.

Сражение под Балаклавой началось в пять утра 13 октября 1854 года.

Наши части выдвинулись вперед колоннами, заставляя противника сделать свой ход. Мне бы хотелось увидеть все с неба, но сегодня такой возможности не было, я был нужен здесь, на земле. Поэтому лишь с запозданием в несколько минут я смог разглядеть, как британские генералы выдвинули в долину слева от третьего редута всю свою кавалерию. Словно заманивая нас броситься вперед, под ядра и картечь второй линии укреплений… Слишком очевидно и слишком самонадеянно: кажется, головокружение от успехов при Альме еще не прошло. И сейчас это играет нам на руку.

Пока все развивалось по заранее утвержденному плану. Части генерал-майора Левуцкого по центру заняли высоты напротив второго и третьего редутов и начали их обстрел. В то же время части левого фланга вытеснили противника из деревни Комары и, опять же заняв высоты, открыли огонь по первому редуту с фланга. И вот он первый узкий момент — как понять, что враг подавлен и можно атаковать? Сколько людей погибнет, если ты ошибешься, принимая это решение?

В отличие от меня Константин Романович Семякин таким себе голову не забивал, раз и навсегда решив эту психологическую проблему по всем канонам девятнадцатого века. Крикнув «ура», он лично повел вперед Азовский полк. Сотни штуцеров разряжались повзводно, прикрывая эту атаку вместе с пушечной канонадой. И турки не выдержали. Часть побежала, часть закололи прямо на редуте, но позиция перешла в наши руки на удивление быстро. Причем враг даже пушки не успел забить, и теперь их можно было развернуть в сторону моря.

Или нет. Я осознал, что такого никто не ожидал, и артиллеристов среди атакующих частей просто нет. И решит ли Липранди их направить, чтобы закрепить успех — непонятно.

— Семь тридцать, — стоящий рядом со мной Ильинский посмотрел на часы. — Если захватим вторую линию слишком быстро, то ветер будет еще довольно сильный. Вы справитесь?

— Справимся, — ответил я. — Просить солдат наступать помедленнее точно не станем.

Стоящие рядом пилоты и ракетчики улыбнулись. Вот и правильно — пехота делает свое дело и делает его хорошо. Мы сделаем свое, чтобы каждая смерть, которая сегодня случится, не оказалась напрасной.

Тем временем части по центру, словно соревнуясь в храбрости с левым флангом, тоже перешли в атаку. Почти такой же рывок, удар в штыки, и еще два редута перешли в наши руки. Вместе с пушками, порохом и палатками.

Представляю, какая сейчас царит паника в рядах противника.

* * *

Лорд Кардиган стоял в первых рядах своих всадников и ждал приказа атаковать отважившихся на вылазку русских. Впрочем, какая это вылазка… Настоящая контратака, которая всего за пару часов смела всю переднюю линию укреплений. И это все турки… Если бы им хватило решимости отбиться, если бы они выдержали натиск, заставив врага отступить — вот был бы идеальный момент для удара. Да, пришлось бы встретиться с казаками, но до этого они бы порубили сотни солдат врага.

— Мой лорд, — посланник от Лукана привлек внимание Кардигана. — Враг взял и четвертый редут. Вся первая линия прорвана.

Джеймс Томас поморщился. Если бы не недавнее подкрепление, когда к ним прибыла тяжелая драгунская бригада Скарлетта, он бы сказал, что пришло время отступать. Но сейчас силы все еще были равны. Да, русские лишили их прикрытия, но только в честной конной схватке определится настоящий победитель.

— Мой шурин просил что-то еще передать?

— Он говорит, чтобы вы ждали удобного момента для атаки. Сам лагерь и припасы прикроют шотландцы Колина Кэпмпбелла.

Пока все звучало логично и понятно, совсем не похоже на Лукана. Лорд Кардиган огляделся и как раз успел заметить, как стоящие рядом с их позицией драгуны Скарлетта выдвигаются вперед. Понятно, Лукан все-таки решил его ослабить и поддержать бегущих турок. Как будто русские решатся ударить им спину, зная, что на этот раз их встретят огнем совсем не трусливые подданые султана.

Бой тем временем продолжал раскручиваться. Русские, заняв вторую линию обороны, неожиданно не остановились. Лорд Кардиган находился чуть левее центральных позиций и поэтому пока наблюдал со всем со стороны. Между 2-м и 3-м редутами прошли и собрались в долине сначала пеший полк, а потом еще и бригада казаков и гусар. Почти две с половиной тысячи сабель. Джеймс Томас закусил губу — много. Иногда ему становилось скучно, дни казались похожими друг на друга, но не сегодня. Сегодня он словно следил за самым интересным в мире представлением, где интрига, куда же будет нанесен главный удар, до сих пор сохранялась.

Солнце уже разогрело землю, и теперь от ударов копыт поднимались маленькие облачка пыли. От ударов же тысяч копыт поднимались целые тучи… Лорд Кардиган с точностью до секунды угадал момент, когда вражеские эскадроны перешли с шага на галоп. Как кавалерист он не мог не оценить идеально ровные линии несущейся в атаку кавалерии, как патриот же он не мог не сжать кулаки за отряд Кэмпбелла.

Ветер дул с моря и доносил обрывки команд.

— Приказа к отходу не будет, парни. Вы должны умереть там, где стоите.

— Есть, сэр Колин. Если понадобится, мы это сделаем[49].

Джеймс Томас невольно задумался, смог бы он так сам, и ответ заставил уже пожилого лорда улыбнуться. Трусов в английской армии не было… Вот и шотландцы вместо положенных четырех линий стали в две — только чтобы перекрыть весь фронт идущей на них кавалерии, чтобы не дать обхватить себя с флангов. Повезло еще, что по краям от них окопались сбежавшие турки и две сотни инвалидов[50] из лагеря.

800 ярдов — первый залп, 500 ярдов — второй… Почти двадцать секунд прошло между ними — много. С другой стороны, и расстояние большое — с него непросто прицелиться даже по целой конной лавине. Вон всего несколько всадников сбили, неудивительно, что Кэмпбелл палками выбивает из своих привычку спешить. 250 ярдов — третий залп. На этот раз на смену шеренг и прицеливание ушло всего десять секунд. Скорость и точность выросли в разы: из конной лавины выбило уже несколько десятков всадников.

Все равно мало! Но командир русских этого не понял, просто решил, что следующий залп на совсем уж короткой дистанции того не стоит — и отвернул в сторону[51].

— Идиот! — лорд Кардиган следил за происходящим и не смог сдержать себя, когда увидел движение драгун Скарлетта.

Джеймс не так много общался с Расселом, но уже успел составить о нем мнение. Пятидесятипятилетний генерал приехал в далекую Россию в поисках славы, а трущийся вокруг него полковник Бигсон умело поддерживал это его желание, рассчитывая урвать и свой кусок пирога. Вот только его опыт сражений в Индии совсем не годился против русских. Лорд Кардиган и сам не мог похвастаться особыми успехами, но разве разница не очевидна?.. Одного наблюдения за тем, как шла эта кампания, хватило ему, чтобы сделать правильные выводы.

— Мой лорд, может быть, поддержим атаку? — капитан 17-го уланского полка Моррис подскочил к Кардигану, с трудом удерживая коня, которому, кажется, передалось волнение молодого аристократа.

— Нет, — Джеймс покачал головой.

Можно было бы объяснить, что ему приказали атаковать в подходящий момент, а не просто спустить все свои силы в кровавой мясорубке, но… Сейчас было не до разговоров и вежливости. Три эскадрона Скарлетта с ним самим во главе нацелились на фланг отходящих казаков, но те шли неспешной рысью и, естественно, успели развернуться. Жесткая рубка заняла около десяти минут, и после нее на земле осталось около сотни тел, а обе конные лавины оттянулись каждая в свою сторону.

Лорд Кардиган закрутил головой, пытаясь понять, где теперь противник попробует нанести свой удар. И в этот момент загрохотали пушки и заревели уже привычные по болезненным русским вылазкам ракеты! Кавалерия всего лишь отвлекала внимание! Тот пехотный полк, который спустился с Воронцовской дороги вместе с ней — вот кто на самом деле пошел в атаку.

Дышать! Дышать! Дышать!

Отвлекся и чуть не подавился слюной. И откуда она взялась, если еще мгновение назад во рту было сухо словно в пустыне?

Я скосил взгляд направо, там поднимались облака пыли и порохового дыма. Значит, у Жабокрицого все в порядке. Генерал выдвигается вперед, прикрывая правый фланг приданными ему сводными подразделениями Суздальского и Владимирского полков при поддержке артиллерии и двух сотен казаков Попова.

Слева тоже грохочут пушки. Значит, Семякин удерживает Комары и первый редут. Дело только за нами. Добежать, окопаться, стать прикрытием, благодаря которому казаки и гусары Рыжова все-таки смогут снести неожиданно активные английские части. И ведь видят, что без шанса, а все равно лезут!

Дышать! Дышать! Дышать!

Я наконец-то восстановил сбитое после рывка дыхание.

— Ракеты наизготовку!

Ракетчики Алферова при поддержке моряков Ильинского установили первую партию улучшенных зарядов. Выстрел — огненные хвосты подсветили нашу позицию, привлекая внимание, но уже через несколько секунд все взгляды сместились на шотландцев, вокруг которых поднялись целые облака дыма.

Первый сюрприз! Алюминиевая пудра, добавленная в порох, помогла создать плотную дымовую преграду. Спасибо Лесовскому, который где-то добыл редкий в это время металл… И вот тяжелые клубы дыма не спешили развеиваться под порывами ветра, а прикрывающая нас пехота получила свой шанс. Уральский полк молча рванул вперед. Молча, потому что рты были прикрыты влажными тряпками, чтобы не надышаться дымом раньше времени.

С ними в первых рядах бежали команды моих штурмовиков под командованием Игнатьева. Усач все же выбил себе право участвовать в атаке, и, надеюсь, его закованные ребята смогут принять на себя первый удар и помочь остальным добраться до врага.

— Начали собирать «Ласточки», — рядом паниковал Степан. — Как же невовремя ударили те драгуны! Рыжов должен был пойти второй волной с нами, а теперь непонятно, когда он еще будет…

Удивительно, но после того, как казак освоился в небе, на земле ему стало неуютно. Как будто чего-то не хватало.

— Успеет, — я скосил взгляд на позиции англичан чуть левее третьего редута.

Там замерли почти две тысячи всадников лорда Кардигана. В нашей истории они пошли в атаку значительно позже и сейчас пока тоже стояли в ожидании своего часа. Еще бы немного этой столь нужной нам паузы, и с ходу нас будет уже не взять… Сколько минут потребуется Жабокрицкому, чтобы выставить артиллерию, окончательно закрепившись на новых позициях? Пять, десять — так много и одновременно так мало.

— Две «Ласточки» готовы! — Степан дождался. — Собираю первое крыло, и взлетаем!

— Рано, — придержал я его.

— Мы сможем помочь нашим захватить позиции первой линии!

— Мы здесь не для этого, — напомнил я. — Если уж и взялись рисковать, то точно не ради такой мелочи!

Если бы Степан продолжил сейчас спорить, мне бы пришлось отстранить его и от операции, и от полетов. Но он взял себя в руки.

— Пойду еще раз проверю, как идет сборка, — выдохнул он.

Я же продолжил вглядываться в дымовую преграду перед нами. С одной стороны, она прикрыла нас и от винтовок, и от пушек. С другой, как же хотелось понять, что там происходит. Действительно, даже один разведчик в небе нам бы не помешал, но… Уж слишком близко мы от англичан, слишком высока вероятность, что нашего пилота подстрелят, стоит ему хоть немного замедлиться.

— Как земля? — я прошелся вдоль наших позиций и остановился рядом с Ильинским, который руководил подготовкой укреплений.

Нормальные траншеи посреди поля нам, конечно, не вырыть. Но и небольшая линия окопов для стрельбы лежа спасет много жизней, если дело дойдет до навала на наши позиции. А еще это отвлекает людей, не давая думать о смерти.

— Пол-аршина легко вынимается, а потом идут камни, — махнул рукой Ильинский.

Это около тридцати пяти сантиметров — не идеально, но учитывая, что мы сейчас фактически стоим на плато между горами, лучше, чем могло быть.

— Шесть «Ласточек»! — долетел новый крик Степана.

Половина отряда — что ж, значит, можно взлетать. Жалко, что в неизвестность. Но мы все-таки на поле боя, тут постоянно что-то идет не по плану.

— Начинайте обратный отсчет! — я отдал приказ и на этот раз прошелся перед готовыми к запуску «Ласточками».

Трое моряков, двое казаков и мой старший пилот — первая группа, которая опять должна будет сделать невозможное.

— Николай, Дмитрий, Савва, Илья, Саба, Петр, Степан! — я пожал руку каждому из первых летчиков этого мира.

Еще раз лично проверил крепления труб под ними. Держались! Ракеты тоже были на месте. Как же теперь и меня начинает потряхивать!.. Неожиданно я увидел, как впереди взлетела осветительная граната. Наши! Наши взяли холм над Балаклавой, и шансы на успех резко выросли.

— Взлетайте! — уже с улыбкой я хлопнул по крылу «Ласточки».

Шестерка лошадей взяла разгон, помогая рыбкам оторваться от земли, а потом Степан первым поджег сразу два ускорителя. По-другому было никак! Мы много отрабатывали полеты в самых разных условиях, и взлет из низины среди идущих от окружающих ее гор теплых потоков был чуть ли не самым сложным из возможных.

Первая пошла. «Ласточка» Степана вырвалась на открытое пространство и начала набирать высоту, заодно смещаясь в сторону моря. Следом за казаком летел Коля Доманов — очень старательный парень, которого рекомендовал в команду пилотов лейтенант Лесовский — но сегодня ему не повезло. Ускорители загорелись, как и положено, вот только в этот же самый момент крылья неудачно поймали нисходящий поток… «Ласточка» резко клюнула носом вниз, и набранный из деревянных реек корпус не выдержал нагрузку.

Что самое обидное — высота была слишком маленькой, чтобы Николай мог хотя бы попытаться использовать парашют, а до кресел-катапульт нам еще далеко…

— Капитан… — я повернулся к замеревшему рядом Ильинскому. — Отправьте к месту падения команду… Шансы невелики, но мы должны хотя бы достать тело.

Мое лицо окаменело, я повернулся к идущему на взлет третьим Дмитрию Кожевому. Его «Ласточке» тоже не повезло, ее несколько раз тряхнуло, но Димка не стал спешить с поджогом ускорителей. Он вывернул планер в ту же линию, где уже получилось взлететь у Степана, и только тогда потянулся к стопине.

— Передать остальным! — рявкнул я сидящему на связи мичману Прокопьеву. — Всем пилотам! Взлетать строго по уже проверенному маршруту!

Завтра это правило будет внесено во все наши наставления по полетам, а сегодня… Мы просто должны сделать свое дело. И не зря говорят, что все военные уставы написаны кровью.

— От Рыжова передают, что готовы поддержать атаку. Жабокрицкий на позиции… — Прокопьев принялся сыпать новостями.

Как только держать втайне наличие «Ласточек» на передовой больше было не нужно, мы тут же смогли получить сообщения от той, что кружила над ставкой Липранди у Чоргунской позиции, связывая вспышками света наши растянувшиеся силы.

— Старший пилот Эристов передает, что позиция шотландского полка зачищена лишь частично, — новое сообщение. — Он работает по третьему плану.

Я кивнул. Третий план — это не первый и второй, когда все идет хорошо, но и не четвертый, когда все покатилось к чертям. Я отбежал чуть в сторону, чтобы лучше видеть… «Ласточка» Степана сделала небольшой полукруг, ловя подходящий поток ветра, а потом, когда казак запалил еще два ускорителя, пошла к земле. Последние ускорители… Все, теперь он мог полагаться только на ветер, опыт и те возможности, что мы успели заложить в конструкцию «Ласточки».

Я смотрел, как нос рыбки клонится все ниже и ниже, пока казак не решил, что нужная ему цель оказалась прямо по курсу. А потом за кормой «Ласточки» заревел пятый поток пламени — это Степан поджег ракету, закрепленную в той самой трубе прямо под ним. Жутко рискованная идея. Прежде всего потому, что если запустить ракету по-жесткому, без подготовки, то ни одна из тестовых конструкций не могла этого выдержать. Именно поэтому задняя стенка трубы сейчас открыта, чтобы частично передать ускорение планеру, а потом…

Огненный хвост под «Ласточкой» исчез — это Степан закрыл заднюю стенку трубы-направляющей. Планер резко качнуло назад от полученного импульса, но все же он смог его пережить. А ракета, выдавив удерживающий ее пыж, вырвалась вперед, на пару мгновений опалив пилота своим пламенем. Еще одно узкое место — труба отводила огонь от «Ласточки», но лишь частично. Именно поэтому первые шесть рыбок покрыты флотской пропиткой от пожара, а Степан должен был в момент пуска спрятаться за специально закрепленной для этого случая стальной заслонкой.

Грохот, который я просто не должен был услышать на таком расстоянии, и от «Ласточки» отделилась нижняя ступень, на которой была закреплена ракета.

— Старший пилот Эристов передает, что избавился от балласта. А цель… Поражена! Остальные «Ласточки» могут заходить на Балаклавскую бухту! — Прокопьев почти кричал.

Жив! Я выдохнул. Вот что самое главное, а то, что новое дымовое облако накрывает английские редуты, которые могли бы нас остановить — это я видел и сам. Мы справились… Степан справился… А значит, теперь моя очередь! Как раз пришла команда, что следующие шесть «Ласточек» готовы, и я забрался на свою. Кому как не изобретателю и начальнику первого летного отряда Российской императорской армии вести своих пилотов на главную цель!

Я бросил взгляд по сторонам — свои места заняли и остальные пилоты. Совсем же новички. Сюда бы Лешку Уварова, Митьку или Степана. Вот с кем бы я не сомневался в успехе, вот только у них свои не менее важные задачи, с которыми никто другой просто не справится. Здесь же должно хватить и меня. Главное, все сделать правильно!

— Делай как я! — крикнул я. — Держимся проверенной траектории взлета, на бухту заходим по правому флангу. До последнего не тянем — помните, на границе суши и моря всегда болтанка. Разворот, скидываем бомбы и уходим! Эскадрилья Эристова позаботится, чтобы дым дал нам для этого возможность!

Вроде бы все сказал… Неожиданно «Ласточка» покачнулась, когда на свободное место второго пилота забрался мичман Прокопьев.

— Ваше благородие, — он даже не смотрел на меня и просто продолжал бормотать. — Не могу я вас одного отпустить, не принято так на флоте. И неважно, как говорит капитан Ильинский, морской он или воздушный. Вы летите, командуйте, а я буду принимать сообщения. Вы же знаете, я удачливый, может, вместе нас и не собьют…

Я уже хотел было погнать ополоумевшего мичмана — нашел, когда играть в героя. Но именно в этот момент, когда я даже не догадался отслеживать сообщения с других рыбок, он успел заметить и расшифровать серию вспышек от Степана.

— Старший пилот предупреждает, что выше двухсот пятидесяти метров дует сильный ветер, «Ласточку» Кожевого без шансов снесло в сторону «Чоргуна».

— Принято, — я потер переносицу.

Такое мы действительно не учитывали в планах. Я знал, что бывают разной силы потоки на разной высоте, но чтобы так… Вот был бы номер, если бы не один планер, а всю нашу эскадрилью снесло бы обратно. И все было бы зря.

— Значит, мне можно остаться? — мичман осторожно повернул ко мне голову.

— Сколько ты весишь?.. — я оценил его щуплую фигуру. — Сними две бомбы с подвески. У тебя минута…

Я выдохнул, стараясь успокоить себя. На самом деле все даже удачно получилось. Благодаря мичману я вспомнил, что моя задача не притащить больше всего бомб, а следить за полем боя, сделать так, чтобы все остальные «Ласточки» добрались до цели. А потеря даже половины загрузки на этом фоне не так уж и важна.

— Готово! — мичман управился даже раньше.

— Начинаем! Удачной охоты, братцы! — прокричал я.

В ту же секунду техники начали разгон планера, и вот уже в который раз я оторвался от земли. В низине «Ласточка» действительно вела себя неуверенно — так и хотелось поскорее запалить стопину, но я не собирался повторять ошибку Доманова. Я потерял набранные было вначале пару метров, но дождался отсутствия рывков и только тогда поджег ускорители. «Ласточка» уже привычно вжала меня в скобы пилота, я выждал, чтобы она немного набрала скорость, и начал выкручивать ручки элеронов, набирая высоту.

Мышцы заныли — даже через блоки усилие было запредельным, но я хотел чувствовать полет. За мной отправятся остальные, и я должен нащупать для них идеальную линию, чтобы выбраться на высоту. Что-то затрещало… Зубы? От того, как сильно я их сжал? Нет! Это крылья поймали восходящий поток над теплым склоном — сильный термик. Значит, получилось! Я уже спокойно закрепил канаты элеронов на стопоры и огляделся по сторонам, стараясь уже своими глазами оценить поле боя.

Наши позиции, позиции союзников, Балаклавская бухта и стоящий там флот. Если честно, я представлял, что кораблей будет больше, чуть ли не как селедок в бочке[52], но минимум половина оказалась в море. Впрочем, и так целей хватало.

Мы поднялись примерно до двухсот метров — я сверился по прибору и остановил движение вверх. Впереди и чуть ниже нас кружила четверка Степана… Да, уже только четверка. И что там делает сам казак? Без ускорителей-то?

— Мичман, передайте старшему пилоту, чтобы отходил назад, — приказал я.

Прокопьев завозился с фонарем, а потом растерянно повернулся ко мне.

— Он ответил, что не может разобрать сообщение. А еще передал, что они начинают зачистку!

Идиот! Мне захотелось выругаться, но казака, похоже, было не исправить. Впрочем, а разве наши пилоты-герои в будущем — и при царе, и при Советах — не вели себя подобным же образом? И где только нахватался таких фразочек — не могу разобрать приказ…

— Передай, что мы следуем за ними и… — мне неожиданно пришла в голову идея. — Пусть кто-то из его сопровождающих попробует подхватить старшего пилота на посадочный канат.

Так, конечно, будет не до маневров, но под прикрытием дыма они особо и не нужны — а вот высоты для возвращения с такой поддержкой может и не хватить… Я тряхнул головой. Как бы мне ни хотелось спасти Степана, он взрослый мужик и сам принял это решение. Лучше сосредоточиться на деле. Группа прикрытия стала снижаться, заходя на корабли, а мы, продолжая удерживать высоту, начали забирать влево.

В этот момент мы оказались довольно близко к английским позициям. Возможно, в любой другой ситуации нас бы уже попробовали снять, но сейчас на нашей стороне играли горные вершины, окружающие бухту. Мы пролетели половину пути, когда отряд Степана вышел на ударную дистанцию и запустил еще три дымовые ракеты, последовательно накрывая корабли прямо под собой. Чтобы не подстрелили ни их, ни нас!

План действительно был хорош. В теории… Но на практике даже с алюминиевой пудрой дымовая завеса на краю моря оказалась не слишком густой. Зазвучали выстрелы. Кто-то по примеру дня бомбардировки попробовал запустить в нас ракетой Конгрива. Слишком далеко, но это пока. Обстрел продолжался, и как скоро случайность сыграет против нас, и очередная пуля доберется до цели, лишь дело времени и удачи.

— Командуй разворот! — решил я. — Будем бить по половине эскадры!

— Ваше благородие! — мичман Прокопьев яростно сверкнул глазами. — Если вы сомневаетесь, то знайте, я слышал разговоры… Все пилоты готовы хоть умереть, но сделать дело!

— Наше дело — не сжечь флот, а защитить Севастополь и империю. Для этого вы все нужны мне живыми! Командуй разворот! — рявкнул я, и фонарь Прокопьева засверкал, передавая приказ.

Я же завалил левое крыло, выходя на разворот.

Стоило сойти с теплого воздушного потока над горами, как «Ласточку» сразу начало трясти. И, возможно, это было даже хорошо, по нам сразу стало сложнее целиться. Я обернулся — пятеро идущих за мной пилотов следовали как привязанные. Хорошо! Да, пока новички еще могли ошибиться в самостоятельных полетах, но вот навык держаться за ведущим мы вбивали в них накрепко.

Я сосредоточился на кораблях внизу. Их силуэты еще частично тонули в облаках дыма, но один я узнал сразу. Характерная скошенная надстройка и, главное, английский флаг на самой высокой мачте. Именно он является штандартом адмирала флота, а значит, точно, перед нами «Британия». Флагман английской флотилии, который мы не смогли добить 5-го октября, но однозначно доведем свое дело до конца сегодня.

Я немного подправил курс, чтобы завершить разворот примерно над этим гигантом. Конечно, не «Ямато», «Бисмарк» или «Миссури», но для 19 века линейный корабль первого класса — это мощь. Больше ста пушек, шестьдесят метров в длину, шестнадцать в ширину. В море, даже если каким-то чудом мы бы смогли направить хоть все мои рыбки на такую махину, нас бы расстреляли издалека. Здесь же, когда корабль стоял без команды, без хода и частично укутанный дымом, сила была на нашей стороне.

Что-то кричал Прокопьев, принимая очередное сообщение, но я уже не слушал. Ветер против мышц — мне нужно было поймать подходящий поток и… Получилось! «Ласточка» буквально на мгновение стабилизировалась, и я врубил третий ускоритель, выходя на ударную позицию. Две мои бомбы, еще по четыре на пяти других рыбках — мы просто обязаны зажечь!

Выстрел…

Что-то чиркнуло над ухом, мне на мгновение показалось, будто я оглох. В глазах мелькнули черные тени, но их просто сдуло ветром.

— Ваше благородие! Григорий Дмитриевич! — мичман Прокопьев тряс меня за плечо. — Вы живы? Вы весь в крови!

Я провел рукой по виску — действительно в крови, но… Кажется, меня просто слегка зацепило, ничего серьезного. Руки слушаются, ноги тоже. Правый глаз, правда, ничего не видит. Я протер его рукой — нет, все нормально, просто кровью залило.

— Продолжаем полет! — я вернул руки на канаты управления. К счастью, в момент ранения они были уже закреплены, и «Ласточка» почти не отклонилась от курса.

Только на мгновение отвлекся, прицепив на лоб одну из двух специально подготовленных заранее повязок. Вымоченные в спирте с клеевыми полосками по бокам — в идеале они должны были служить чем-то вроде пластыря. Вот только держались не очень, но тут бы глаз кровью пару минут не заливало, и ладно.

«Ласточка» выровняла полет, и мне показалось, будто я увидел того самого солдата, что почти подстрелил меня. Огромная шапка, усы с легкой рыжиной и в цвет им брови — он уже успел перезарядиться и снова поднимал свою огромную винтовку. И почему мне кажется, что она больше тех, которые я видел раньше?

Попадет или промажет? На таком расстоянии, на такой скорости — все говорило в мою пользу, но я почему-то не сомневался, что никакая теория вероятностей мне не поможет. Уйти бы вправо, вот только тогда следующие за мной пилоты могут растеряться… Нужно было срочно принимать решение! Я вжался в свои скобы, сжал зубы, но продолжил лететь вперед. Неожиданно на «Британию» упало несколько зажигательных бомб.

Я резко задрал голову — это один из пилотов Степана в нарушение инструкций захватил их с собой и, разрядив ракету, решил еще немного нам помочь. В теории пользы от пары гранат, которые потушат за минуту, просто не могло быть. В реальности тот самый солдат отвлекся, пуля пролетела мимо, а после я уже оказался прямо над кораблем.

В отличие от дня бомбардировки нам теперь не нужно было полагаться на удачу при бросках. Высотомер и дальномер показали расстояние, мичман Прокопьев вытянулся и выставил его на бомбах, а через десять секунд я отправил их в полет. На этот раз размеры линейного корабля первого класса сыграли против него. Бомбы разорвались точно под палубой, разнося сам силовой набор корпуса. Вспыхнул пожар, при этом добраться до него и потушить было проблематично.

А там и вторая «Ласточка» зашла на удар. Вниз полетели еще четыре бомбы, каждая из которых пробивала дыры в несколько метров. Но главное — это пламя, которое тут же подхватил ветер и погнал дальше.

— Скомандовать сменить прицел? — мичман Прокопьев следил за происходящим с открытым ртом.

Наверно, это действительно сложно представить. Дюжина «Ласточек», которые мы собрали за считанные копейки всего за пару недель. Столько же пилотов. И такими силами мы уничтожали гордость английского флота. В прямом и переносном смысле.

— Продолжаем, — я хотел довести дело до конца.

Вниз полетели бомбы с третьей «Ласточки» — и это оказалось уже перебором для «Британии». Внутри что-то хрустнуло, и сразу две огромные мачты, охваченные пламенем, начали заваливаться на соседний корабль.

— А теперь дальше!

По моей команде Прокопьев отбил приказ для следующих трех «Ласточек», и уже их бомбы мы рассредоточили по оказавшимся рядом «Трафальгару» и «Ванджансу». Опять им не везет. Пламя разгоралось все сильнее — мы сделали то, что были должны, и теперь оставалась самая малость. Уйти обратно.

А союзники точно собирались этого не допустить. Я видел, как командиры сразу с нескольких кораблей, полностью игнорируя пожары, выводили своих людей на палубы, строили по взводам и готовились встречать нас залпами при попытке вернуться на берег.

— Хотя бы кто-то уйдет… — я проводил взглядом эскадрилью Степана.

Сделав свое дело, они успели отлететь за первую линию укреплений. И даже казака подцепили, как я и предложил, на посадочный канат и помогли сохранить высоту. Единственный, кто остался — это тот самый пилот, что помог мне, сбросив вниз свои зажигательные гранаты. Я пригляделся… Многие из наших уже начали понемногу украшать свои планеры, и на этом отчетливо было видно зеленые ветки с острыми шипами.

Понятно, значит, Илья Алехин — этот молодой матрос любил рассказывать, как однажды вернется домой и снова, как в детстве, будет ведрами есть крыжовник. Задержавшись, он оказался в ловушке вместе с нами…

— Мичман, — приказал я Прокопьеву, — передайте остальным «Ласточкам», чтобы правили к горе. Попробуем поймать термик[53] и набрать высоту. Если тот поток на двухстах пятидесяти метрах еще никуда не делся, мы на нем и ускорителях хоть мимо пушек прорвемся.

Прокопьев закивал, тут же взявшись за фонарь, сначала бодро, но потом на его лице появилась болезненная бледность.

— Ваше благородие, — он словно не хотел это говорить, но и промолчать считал неправильным. — Снизу передают… Враги передают, что, если мы спустимся и сдадимся, они сохранят нам жизнь. Но вы же помните, я… Никто из нас не боится умереть!

Я не сразу понял, в чем дело, и осознал лишь через несколько секунд. Мичман боится, что я приму это предложение. Уж слишком я всегда старался сберечь жизни, и вот теперь даже самые близкие мне люди начинают сомневаться, а где же проходит грань между этим желанием и верностью своему делу.

— Эй, — подбодрил я мичмана. — Передайте англичанам…

— Там французы!

— Тогда передайте французам. Русские не сдаются!

В этом мире еще не было героев крепости Осовец, но даже я уже слышал истории, как что-то подобное говорили своим врагам Петр Первый и Суворов. Так что эта фраза давно жила в народе, возможно, еще со времен Святослава Игоревича, когда тот сказал свое незабвенное: «Так не посрамим земли Русской, но ляжем здесь костьми, ибо мертвые сраму не имут».

В общем, мичман меня понял. А остальные пилоты, разобрав сообщение, разразились радостными криками. Это было одновременно так неправильно и так горячило кровь. Я словно на мгновение увидел все окружающие меня воздушные потоки и тут же нырнул в самый сильный, набирая за раз метров пятьдесят. За мной потянулись и остальные, стараясь не упустить из виду и не пропустить следующий маневр.

Снова загрохотали выстрелы. На этот раз не снизу, а сбоку. Я почти сразу заметил крупный отряд в синих мундирах и красных штанах — с высоты больше не разобрать, но и так было ясно главное. Французы решили сработать на упреждение сразу по всем направлениям и не собирались упускать добычу. Вон даже в горы вывели сразу несколько рот, чтобы только нас достать.

— Может, в море? — тихо спросил Прокопьев.

И на первый взгляд у нас не оставалось другого выбора. Только рискнуть полететь навстречу Черному морю с его неспокойными дикими ветрами всего с одним ускорителем. Мы пробовали подобное в Севастополе, но обычно такие полеты заканчивались слишком быстро. Неудачно! Впрочем, если там будет хоть шанс… Я увидел, как с другой стороны бухты тоже появились солдаты противника, словно тот понял, что именно на склонах мы хотим набрать высоту.

Или не понял — знал… Я невольно вспомнил пропавшего пилота, чьи следы мы так и не нашли.

— Выходим в море, но не идем далеко. Сразу же разворачиваемся и попробуем поймать термик у Кадыкиойя! — я передал через Прокопьева новый приказ.

Так пилоты будут знать, чего ожидать. А еще, если что-то случится со мной, смогут попробовать вырваться сами. Французы, выдержав паузу, словно давая нам шанс одуматься, снова взялись за ружья… И в этот момент я разглядел вспышки света где-то на грани горизонта. Сначала показалось, что это просто блики на воде, но в них был смысл.

Мы идем!

Кто-то неизвестный раз за разом передавал только эти два слова.

Лорд Кардиган смотрел над дым, поднимающийся над Балаклавской бухтой. Какой бы безумной ни казалась на первый взгляд идея русских добраться до союзного флота, некоторого успеха им точно удалось добиться. Вряд ли что-то серьезное, все же на кораблях было около двух тысяч солдат, и они бы легко отогнали шары русских даже ружейным огнем… Хотя какие это шары⁈ Давно нужно было придумать им другое название. В глубине души английского лорда поселилось сомнение, что враг повредил только торговые суда.

— Мой лорд, — капитан Нолан, посланник Лукана и Раглана, передал новое приказание, а заодно поделился и последними слухами. — Русские летающие рыбы сбежали в море…

— Они разве умеют летать так далеко? — искренне удивился Кардиган.

— Источник французов, который делился всей информацией о полетах, говорит, что нет. Какие-то проблемы с ветром… Так что они ушли на смерть. Ну, или наши корабли найдут их после боя и подберут тех, кто еще не успеет замерзнуть и уйти на дно.

— Так чего хочет наш великий генерал? — лорд Кардиган не мог скрыть ехидства в голосе.

Развернув послание, он прочитал указание, написанное знакомым почерком генерал-квартирмейстера Эйри.

Лорд Раглан желает, чтобы кавалерия двинулась быстро вперед вслед за неприятелем и не позволила ему уйти с поля боя без единого успеха с нашей стороны. Конная артиллерия может сопровождать ее. Французская кавалерия у вас на левом фланге. Немедленно[54].

— Они уверены? — лорд Кардиган видел укрепившиеся русские позиции по центру, усиленные артиллерией и ракетами. Он не видел, но знал, что точно так же пушки в этот момент устанавливаются и по флангам. Уже сейчас подобная атака была огромным риском, с другой стороны, если враг окопается, выбить его будет уже невозможно.

— Лорд Лукан просил передать, — капитан Нолан отвел взгляд в сторону, — что нам ничего не остается, как исполнить волю главнокомандующего.

— Что ж, пусть так, — лорд Кардиган тронул коня, направляясь к уже построенной первой линии, где стояли 13-й легкий драгунский и 17-й уланский. Вслед за ним подтянулись 11-й гусарский во вторую линию, а также 4-й легкий драгунский и 8-й гусарский — в третью.

Какие у них шансы? Мысль крутилась в голове Джеймса Томаса. С одной стороны, враг очень силен, с другой, он сделал все, чтобы у них появилась возможность. Конная лавина тронулась вперед, пока еще шагом, но было видно, что кони застоялись и в любой момент готовы сорваться с места.

— Русские строятся в каре, — капитан Нолан должен был вернуться к Лукану, но, осознавая важность момента, не посчитал возможным остаться в стороне и присоединился к атаке.

— Приготовить пистолеты, — лорд Кардиган не командовал, а скорее повторял про себя команды, которые все и так знали.

Обычно легкая кавалерия полагается исключительно на свои сабли, но он позаботился, чтобы у каждого был заряженный пистолет. Без этого шансы пробить каре будут просто ничтожными, с ними — вот он скоро и узнает.

— Dieu et mon droit! — древний клич, пришедший в Британию еще во времена Генриха V и Столетней войны, вырвался из горла разом помолодевшего лорда.

— Мой бог и мое право! — переглянувшись, сразу несколько молодых аристократов повторили старый девиз королевского дома.

Сначала неуверенно, но потом все громче перекрикивая топот тысяч копыт и треск выстрелов, они ворвались на чужие позиции.

Русских было много, выстрелы летели со всех сторон, но лорд Кардиган приказал двигаться дальше. Они снесли первую позицию и порубили обслугу пушек, каждым своим движением вселяя уверенность, что та же участь будет ждать и остальных. И они действительно с ходу ворвались на еще один редут, не обращая никакого внимания на падающих товарищей.

— Казаки! — капитан Нолан, держащийся рядом с лордом, заметил отходящие эскадроны генерала Рыжова. Именно они смели последние очаги сопротивления шотландцев Кэмпбелла, и только огонь с укрепленных позиций заставил русскую кавалерию сдать назад.

— Опять на отходе, и опять можно ударить с фланга, — лорд Кардиган оценил иронию судьбы. В прошлый раз так же атаковали драгуны Рассела, и он их не поддержал. Теперь атакует уже он, а со стороны основных позиций что-то не выдвигается ни Рассел, ни кто-либо еще. — Вперед!

Он снова повел свои эскадроны в атаку, но казаки не приняли боя лоб в лоб, предпочтя отступить прямо до Чоргунскго моста под прикрытие уже тяжелых пушек и ракет. Получив залп, проредивший его первые ряды, Джеймс решил, что сделал даже больше, чем было возможно, и отдал приказ возвращаться. Чтобы выжить, чтобы те, кто послал его на смерть и не поддержал, не воспользовался прорванным фронтом, заплатили за это!

* * *

Говард Рассел сидел на наблюдательной позиции недалеко от лорда Раглана и во всех деталях видел разыгравшуюся возле Балаклавы трагедию. Сначала атака на флот, который еще пылает, и неизвестно, какими в итоге будут потери. А потом отправленная на убой кавалерия лорда Кардигана. Впрочем, в газету он напишет об этом немного по-другому. Рука со сжатой в ней старой, уже истертой до гладкого металла ручкой уверенно вывела:

Итак, мы наблюдали, как они ворвались на батарею; затем, к восторгу своему, мы увидели, что они возвращаются, пробившись сквозь колонну русской пехоты, разметав ее как стог сена. И тут их — потерявших строй, рассеявшихся по долине — смел фланговый залп батареи на холме. Раненые и потерявшие коней кавалеристы, бегущие к нашим позициям, красноречивее любых слов свидетельствовали об их печальной судьбе — да, они потерпели неудачу, но даже полубоги не смогли бы сделать большего…

Рассел перечитал получившиеся строки — да, определенно хорошо получилось. Возможно, теперь эта трагедия станет чем-то большим, чем бездарно загубленные сотни жизней. Журналист представил, что будет творится в Лондоне, когда там узнают, кто именно погиб сегодня. Кавалерия — это ведь дорогое удовольствие и чаще всего там служили именно представители не самых бедных семей Сити и Вестминстера.

— Это поражение! Отвести все войска, укрепить лагерь у бухты. И притащите, наконец, побольше подкреплений от города! — до слуха Рассела донеслись недовольные крики Раглана.

Лорд был в ярости, и единственный раз, когда на его лице разгладились морщины, был, когда он повернулся к морю. Туда, где наконец-то нашел свою смерть тот слишком активный русский капитан.

* * *

Над морем сложнее всего оказалось в прибрежной полосе, где на границе с более теплой сушей нас постоянно пытались прибить нисходящие потоки. Потом стало проще, однако высоты почти не было, очень хотелось потратить ускоритель, но я решил ждать до последнего… И не зря. То ли течение тут теплое выходило наружу, то ли просто повезло, но нам попался восходящий поток, и вот тут мы уже выжали все соки из «Ласточек», чтобы забраться как можно выше.

Повезло, никто не вывалился в зону турбулентности, и мы снова продолжили скользить, ориентируясь на все чаще блестящий из-за горизонта солнечный зайчик… И вот наконец-то я смог разглядеть их. Три корабля с огромными белыми, словно крылья, парусами, летели прямо к нам, а перед ними, будто прыгающая на волнах собачка, висел «Карп» одной из первых конструкций.

— Получилось! Наши! — выдохнул рядом со мной мичман Прокопьев, и я почувствовал, как его голос дрогнул.

Я тоже узнал силуэты «Императрицы Марии», «Кулевчи» и «Мидии», да и сложно было бы перепутать. Не так много кораблей в Черном море плавает с нашими разведчиками над передней палубой.

— Получилось? — аккуратно переспросил я у мичмана.

А то, несмотря на радость, слишком много вопросов у меня было к такой неожиданной встрече. Не верю я в подобные случайности, да и никто в них не поверит…

— Это капитан Ильинский, — пояснил Прокопьев. — Он не хотел рассказывать, чтобы не сглазить, но, помните, он спросил точное время операции? Так вот он через своих знакомых передал, чтобы все разъезды по ночам передавали его в море.

Я задумался. Торговцы союзников часто жались к берегам, так что вероятность того, что охотящаяся за ними эскадра Новосильского могла заметить послание, была довольно высока. Надо будет, кстати, взять в будущем на заметку, что стоит договориться хотя бы о такой связи… Но все же! Каков контр-адмирал — поверить сообщению неизвестного и повести всю эскадру на рискованнейшую вылазку, только чтобы помочь нам!

Мне много чего хотелось сказать, но я не мог. Потому что сейчас и у меня бы голос не удержался и дрогнул. Боже… Как же это на самом деле невероятно, когда свои приходят на помощь!

— Начинаем снижение, — когда до кораблей оставалось около километра, я начал заводить «Ласточку» против ветра. Надеюсь, я учту все из записок мичмана Уварова, и мы никого не потеряем. А даже если и так… Как он писал, пара минут купания — это совсем не страшно.

— Хороший полет, пилот! — я протянул руку, помогая Илье Алехину выбраться на палубу «Императрицы Марии».

В итоге из нас всех только он не рассчитал, шел слишком низко, прямо по уровню палубы. А волна возьми и подкинь корабль. В итоге «Ласточка» разлетелась на части — хорошо еще, что Алехин успел сбросить скорость почти до нуля и каким-то чудом ухватился за сетки на гальюне. Если что, гальюн — это еще не туалет, а просто свес на носу судна, куда удобно поставить пушку, ну или справить свои дела…

Все названия ведь не просто так появляются.

— Простите, капитан, — матрос потер лоб, где набухала внушительная шишка. — Не уследил и повредил доверенную мне рыбку.

— Не повредил, а разбил. Вдребезги, — я улыбнулся. После боя начался отходняк, и хотелось нести какую-то чушь. — Впрочем, учитывая, как мы летаем, просто чудо, что разбившихся пока так мало. А вы, молодой человек, прежде всего, герой. Хочу сказать спасибо лично от себя: если бы не та ваша бомба, меня бы подстрелили.

— Ваше благородие! — Алехин зарделся и вытянулся по струнке.

Договорить мы уже не успели: к нам подбежали остальные пилоты. Мы ведь садились по очереди — спрыгнул на палубу, удержи «Ласточку» и оттащи в сторону, чтобы освободить место следующему. Мне-то помогли, а вот на остальных просто не хватило техников.

— Ура! — из-под небес доносился знакомый голос Лешки Уварова. Мичман радовался, что вся наша команда смогла успешно приземлиться.

— Ну вы и лихач, штабс-капитан, — к нам подошел контр-адмирал Новосильский в сопровождении своих помощников.

И ведь сколько недель они уже в море — без заходов в порты, без отдыха, в постоянном напряжении — и все равно адмирал выглядел бодрым и свежим, словно родная стихия давала ему силы. Или дело… Очень часто ведь дело, которое мы любим, помогает нам оставаться молодыми.

Я не стал ничего отвечать, а сначала просто обнял адмирала.

— Спасибо, что откликнулись на зов капитана Ильинского, — сказал я через пару секунд. — Не знаю и знать не хочу, сколько людей бы мы потеряли, если бы не ваше своевременное появление.

Новосильский с улыбкой подкрутил ус. Он старался этого не показывать, но искренняя признательность была ему приятна.

— Пожар в порту — ваших рук дело? — спросил он, когда мы закончили обмен любезностями.

— Да, — я не стал ничего скрывать. — Генерал Липранди пробил нам дорогу, и мы отбомбились по краю бухты. Теперь, если ветер не утихнет, у нас есть неплохие шансы повредить все корабли в Балаклаве.

— Видел, как вы летели… — адмирал задумался. — Это что же, и на море так можно? Запустил вашу рыбку, а она потопила вражеский линейный корабль?

В голосе Новосильского было столько эмоций… С одной стороны, гордость за империю, что мы такое умеем, а с другой, обида за свою стихию, за корабли, которым он посвятил всю свою жизнь.

— Тут как на поле боя, — ответил я. — Кажется, выпусти кавалерию против пехоты, и от той ничего не останется. Вот только все давно знают, что это далеко не всегда правда. Крепкий строй, длинные пики и твердый командир, которые не давал отлынивать на тренировках — и уже кавалерия ничего не сможет сделать фаланге или каре.

— И какая же ахиллесова пята у рыбок?

— Заградительный огонь. Пока нам нечем от него защититься, и два десятка солдат со штуцерами не дадут подойти на расстояние удара даже всей нашей эскадрилье. Вот только…

— Я понимаю, — Новосильский больше не хмурился. — Кавалерия тоже не стоит на месте. У нее появляются латы, длинные копья, глубойкий строй. А что появилось у вас?

— Появится… Пока мы еще не готовы, но… — я на мгновение задумался, а стоит ли столько рассказывать, но потом понял, что Новосильский как никто другой заслуживает правды. — Мы поставим на рыбки двигатели, паровые или какие еще, и они будут летать с такой скоростью, что обычному солдату будет очень сложно их подстрелить. Но они наловчатся… И тогда мы освоим всякие хитрые маневры захода на цель: против солнца или почти вертикально вниз, чтобы скорость все время росла и сам человеческий мозг не мог взять правильное упреждение.

— А что потом? — глаза Новосильского загорелись.

— Автоматические пушки, выпускающие сотни пуль в минуту. Или доработаем как-то ракеты, которые мы уже использовали для сбития вражеских шаров…

Упомянув о вырезании под ноль всего летающего запаса, собранного союзниками, я был взят в оборот и вынужден рассказать и о первой бомбардировке Севастополя, которую Новосильский и остальные капитаны, поспешившие присоединиться к встрече, пропустили. Как они сжимали кулаки, когда я рассказывал о тысячах ядер, что посыпались на бастионы города. Как искренне радовались, когда упомянул каждый подбитый вражеский корабль, каждое наше удачное решение в защите, в подготовке которой они тоже участвовали.

— Я же говорил, что Волохова башня просто необходима, — Василий Гаврилович Рюмин, капитан «Мидии», треснул кулаком по верхушке битенга.

— Подождите… — остановил его Новосильский, который неожиданно забыл о всякой веселости и поджал губы. — Капитан, вы же теперь капитан? Вы сказали, что враг лишился тогда многих кораблей, которые ушли на ремонт… То-то в море сначала было не протолкнуться, а потом стало подозрительно свободно. Но не это главное.

— А что? — я почувствовал, как в воздухе пахнуло холодом.

— Силы врага сейчас невелики… Еще, если я правильно понимаю, вы подожгли корабли с края бухты?

— Не совсем с краю. Враг вывел стрелков, и нам пришлось свернуть ближе к середине…

— Неважно! — Новосильский обвел взглядом остальных офицеров, и в отличие от меня они его сразу поняли.

— Это действительно шанс, — кивнул Лев Иванович Будищев, капитан «Кулевчи». — Нас не ждут, мы можем подойти вплотную и довершить удар пилотов Щербачева.

— Сколько это займет времени? — капитан Рюмин еще сомневался. — Нас ведь заметят. Даже в такой ситуации заметят! И будут готовы открыть огонь с обращенных к морю бортов.

— Они будут без хода.

— У них все равно больше пушек. На короткой дистанции ход не даст нам особого преимущества, а на большой… Мы не успеем пристреляться, чтобы нанести существенный ущерб. По крайней мере, за один заход, а второй нам уже точно не простят.

— Риск, согласен, — кивнул Новосильский. — Но, я думаю, именно о подобном случае говорил адмирал Корнилов, когда просил нас воспользоваться шансом, если он подвернется.

— Прошу прощения, — я прервал разгорающийся спор. — Я правильно понимаю, что вы хотите атаковать бухту Балаклавы? И вы готовы разменять свою миссию на десяток потопленных посудин?

Иронию в моем голосе никто не понял. Кажется, никому даже в голову не могло прийти, что нарушение поставок в Крым приносит союзникам больше вреда, чем любые потери во флоте. Утопи мы хоть все корабли, они, конечно, поматерятся, но пригонят новые. А вот экспедиционный корпус без поддержки от метрополии просто в один момент может оказаться на грани голода. И даже неважно, какой он будет, обычный или снарядный.

Вот только увы, что бы я сейчас ни говорил, на эти аргументы всем будет плевать. Нет, меня даже выслушают как героя-летчика, но… Вот слушать-то точно не будут. И что тогда? Попросить шлюп и постараться увезти хотя бы пилотов?..

— Ваше благородие, — стоящий невдалеке Алехин воспользовался повисшей тишиной и тихо спросил. — А тут же есть запасные рыбки? Можно мне выделить? Еще хоть одну бомбу, но сбросить бы на супостата.

Вот и весь сказ, мои летчики уже тоже в предвкушении предстоящего боя.

— Вы не получите рыбку, пилот, — сухо ответил я. — Более того, мы и «Карпа» мичмана Уварова спустим на палубу. То, что нас ждет — это, прежде всего, операция флота, и в текущих условиях мы в небе будем ей только мешать.

— Ваше благородие! — попытался возмутиться пилот.

— Отставить ваше благородие! — рявкнул я. — Вы не сможете помочь, как пилоты, но… Вы все проходили обучение работе с дальномерами. Приказ — снять приборы с каждой из «Ласточек», распределить их по орудийным палубам и помочь морским братьям правильно выставить дистанцию на снарядах!

— Есть! — рявкнул пилот, а потом вместе с остальными бросился к своим «Ласточкам».

Я же остался с адмиралом и капитанами. Надо было ввести их в курс дела, и раз уж мы все равно суем голову в пасть льва, то хотя бы сделаем это правильно. То есть с минимальным риском и с максимальной эффективностью.

Иван Матвеевич успел много повидать за свою жизнь. С того уже полузабытого момента, когда в 1831 году получил чин мичмана, до этого дня, когда на мостике «Кулевчи» вел корабль вперед на целую бухту с вражеским флотом.

— Вы поняли, что имел в виду капитан Щербачев, когда сказал?.. — Иван Матвеевич задумался и повторил слово в слово. — Нас было трое, и в придачу эскадрилья, которая даже не поднимется в небо. А скажут, что это была совместная войсковая операция флота и авиации.

— Похоже на цитату из новомодной книги Александра Дюма «Три мушкетера», — задумался лейтенант Иволгин. — Помните, она вышла на французском в 1844-м, а у нас перепечатали совсем недавно?

— И все же столько странных слов…

— Капитан иногда странно себя ведет, это так. Но он точно патриот! А его изобретения служат славе нашего оружия.

Иван Матвеевич только кивнул. Раньше он сомневался, но «Карпы» и вправду помогли им избегать кораблей союзников уже несколько недель. Потом этот дальномер — если он на самом деле позволяет так точно выставить дистанцию подрыва… О боже, тогда их ядра будут разносить врага точно в момент удара по корпусу! А это… Капитан попытался представить, на что бы это могло быть похоже. Словно каждая их пушка разом стала бомбической.

— С «Императрицы» передают предупреждение о готовности к маневру, — боцман расшифровал крик матроса из вороньего гнезда[55].

— Есть готовность к маневру! — руки капитана сжали поручень мостика и побелели.

Они заходили на Балаклавскую бухту с востока. Стоящие на горах вражеские батареи уже давно заметили их появление и начали пристрелку. Ядра пока били по воде, но уже скоро… Ну вот, первое накрытие «Императрицы Марии» — ядро 36-фунтовой пушки ударило по набору корпуса и отскочило в воду. Без повреждений, но это пока они далеко. Подойдут ближе, и начнутся пробития.

— С «Императрицы» передают приготовиться к стрельбе с пятисот ярдов! — новый крик.

— Выставить дистанцию! — проорал Иван Матвеевич.

Прислуга орудий принялась отмерять заряды пороха и готовить ядра. Капитан тем временем продолжал следить за ходом адмиральского корабля — уже пора было снять часть парусов, чтобы не лишиться полностью хода в случае непредвиденного пожара или же слишком удачного попадания. Но Новосильский продолжал идти на полном ходу.

Мы же не успеем пристреляться… Мелькнула мысль и тут же пропала — им же теперь это и не нужно. Главное, чтобы приборы капитана Щербачева сработали!

— Приготовиться к повороту, — капитан предупредил стоящих рядом офицеров.

Скоро все станет ясно. Раздался залп — пока еще чужой, это часть уцелевших кораблей на фоне все еще пылающего зарева попыталась встретить их ядрами. Несколько попаданий. Правый борт «Императрицы» начал походить на поле с кротами. Еще один залп. Быстро стреляют англичане.

— Приготовиться! — зычный голос Ивана Матвеевича накрыл корабль.

Они берегли снаряды, чтобы именно сейчас все разом… Залп! На этот раз их! Первой разрядилась «Императрица Мария», разом скинув часть парусов, чтобы теперь уже не слишком быстро проскочить мимо целей. Потом был залп их «Кулевчи», и третьей поразила цели «Мидия». В дыму было сложно разобрать, насколько успешным оказался огонь. Но таков морской бой.

Канониры бегали, перезаряжая пушки. Пилоты Щербачева со своими приборами выдавали точные дистанции до мелькающих в дыму силуэтов чужих кораблей. Матросы прыгали по парусам, регулируя ход корабля. Капитан следил за всем этим со стороны, стараясь собрать воедино общие усилия. Чтобы каждое движение каждого члена команды помогало другим. Еще один залп и еще. Дым пока что стоял над бухтой, и только по тому, как ослаб вражеский огонь, стало понятно, что они точно стреляли не зря.

Очень хотелось остановиться, бросить якорь и до последнего гвоздить ядрами любое движение, пока вся бухта и все враги в ней не отправятся прямиком в ад… Но с «Императрицы Марии» мелькнули новые вспышки. Приказ — ставить все паруса и отходить. Иван Матвеевич до последнего ждал, будет ли указание готовиться ко второму заходу. Но его не было.

Черт! Капитану очень хотелось выругаться, но тут он обвел взглядом свой и другие корабли… Они все были в пробоинах: на каждом не меньше нескольких десятков. Скорость с привычных десяти узлов не поднималась выше пяти, вот только… Они были на ходу, и они сделали свое дело! Пламя, которое уже начало было спадать над Балаклавской бухтой, снова взлетело до самых небес. А эскадра Новосильского из последних сил медленно ползла в сторону Севастополя.

Кажется, их рейд, по крайней мере, на какое-то время, подошел к концу. И пусть это было немного грустно, но в то же время они победили.

— Ура! — откуда-то с орудийной палубы раздался первый неуверенный крик.

— Ура!!! — уже во весь голос подхватили его на палубе.

— УРА! — через мгновение уже весь корабль накрыло победной волной.

Сегодня вечером мы праздновали.

Дежурные «Карпы» с позиции у Воронцовской дороги летали весь вечер и составили точный список поврежденных во время налета кораблей. «Британия» сгорела дотла, «Трафальгар» превратился в черный остов, как и десятки других кораблей. Пострадали вообще все суда, стоящие в бухте. И теперь англичане с французами копались в них, пытаясь понять, что пойдет на ремонт в Стамбул, что в метрополию, а что… Отправится разве что на отопление лагеря.

Если бы не половина флота, которая была в море и в итоге не пострадала, наверно, Корнилов не удержался бы и отправился добивать все, что осталось, даже с теми немногими силами, что у него были. После рассказа адмирала Новосильского, как они с нашими дальномерами почти без пристрелки пожгли весь внешний рейд, Владимиру Алексеевичу приходилось прикладывать все свои силы, чтобы не показать, как он жалеет, что сам не был в море в то утро. Впрочем, и возле города были успехи.

Воспользовавшись отходом 1-ой дивизии генерала Буа со стороны французов и 1-й дивизии генерала Бентинка со стороны англичан, Корнилов и Нахимов нанесли удары по ослабленным направлениям. Рыбки с помощью дальномеров выдали точное расстояние до вражеских батарей, после чего их подавили, а пехота с штурмовиками в первых рядах почти без потерь взяла сразу несколько позиций.

В итоге все, что союзники с огромным трудом и потерями возвели за последние недели, было разрушено, и в плане осады они были вынуждены откатиться к укреплениям, которые строили еще в середине сентября.

— Господа, предлагаю тост за то, чтобы уже до Рождества мы отправили наших врагов по домам! — князь Вяземский как один из героев сухопутной операции поднял бокал.

На мой взгляд слишком оптимистично, но сегодня можно. Я выпил, однако мое недовольство успела заметить та, чье имя нельзя произносить.

— Григорий Дмитриевич, вы не согласны? — Ядовитая Стерва тут же воспользовалась моментом, привлекая к нам всеобщее внимание. И вроде бы негромко говорит, но даже из дальних уголков зала на нас посмотрели. Как она это делает?

Может, если промолчать, она отстанет?

— Вы не верите в силу русского оружия? — новый вопрос от Стервы. Значит, не отстанет. Что ж, не хотелось портить людям настроение сегодня, но рано или поздно это нужно будет сказать.

— Верю, — ответил я. — Но так же я верю, что наш противник храбр, умен и не намерен сдаваться. Уверен, что сразу после неудачной бомбардировки к ним были направлены подкрепления. И да, теперь уже они не смогут зажать нас до Рождества, но потери восстановят. Так же и с разбитым флотом. Да, у Англии и Франции осталось мало кораблей в Черном море, но уже в начале следующего года они приведут сюда эскадры с других театров войны. И это я говорю только о тех силах, что у них уже есть.

— Что вы имеете в виду? — к нам подошел Тотлебен. Полковник уже выпил, но взгляд его был трезвым и цепким. — Думаете, у Англии и Франции есть какое-то неизвестное нам оружие?

— Думаю, что они пустят всю мощь своего капитала и промышленности, чтобы его получить. Не хочу гадать, но…

— Капитан, здесь все свои, говорите, — подключился к разговору Вяземский. И ладно бы только он, но в нашу сторону посмотрел и Меншиков, так что отмолчаться у меня бы точно не получилось.

— Что ж, тогда я скажу, что я сам сделал бы на месте союзников, — вздохнул я и принялся перечислять реальные новинки из будущего этой войны, что враг притащит на поле уже в следующем году. — Первое, зная, что отбить Воронцовскую дорогу можно, но удержать — нет, я бы построил железнодорожную ветку от Балаклавы до Докового оврага. И по ней бы возил тонны снарядов каждый день, чтобы обрушивать их на город.

— Почему на восточную сторону? — быстро спросил Тотлебен.

— Там сложнее укрепляться и там есть такой очевидный узел обороны, который так и хочется разрушить.

— Малахов курган.

— И башня, — кивнул я, а потом продолжил. — Второе, я бы доработал пушки, чтобы они стреляли дальше. Эта тактика принесла союзникам успех со стрелковым оружием. И ни они, ни я не видим причин, почему бы это не могло сработать с артиллерией. Они бы и уже имели это преимущество, если бы не перетащенная с кораблей тяжелая артиллерия. Она выиграла нам этот год, но технологии не стоят на месте, и враг попробует что-то им противопоставить. Как и фортам…

— Вы про Бастионы? — включился в разговор Нахимов. — Думаете, дальности выстрела хватит, чтобы их разрушить? Нужно учитывать, что чем дальше дистанция, тем слабее разрушения.

— И в море, как мне кажется, враг пойдет другим путем. Вернее, учитывая научные школы каждой из стран-участниц, они разделят свои подходы. Англия будет работать над дальностью выстрела. Французы же построят бронированные корабли, о которых мечтал еще Наполеон I. Представьте силовой каркас «Императрицы Марии», а на нем не доски, а стальные листы. Толщиной в сантиметр… Ладно, поменьше, — я решил урезать осетра. — Но все равно! Даже бомбические пушки не возьмут такой корабль. А он подойдет на положенные ему триста ярдов и начнет разносить укрепление за укреплением.

— Постойте! — вмешался Вяземский. — Но сколько такой корабль будет весить? Пусть он даже не утонет, но никакие паруса не сдвинут его с места!

— Не паруса, а паровая машина, которые с каждым годом, нет, с каждым месяцем становятся все мощнее… И пусть он даже будет плавать не сам в первый год. Пусть его притащат к нам на буксире, как это было с парусными судами во время бомбардировки. Разве нам от этого станет легче? А потом… Дайте пару лет, и, уверен, такие вот стальные утюги еще с полвека будут решать исход морских сражений.

— А потом? — Нахимов слушал меня очень внимательно, одновременно с ужасом и интересом, и, наверно, поэтому первым уловил главную недосказанность.

— А потом по логике извечной гонки брони и оружия вперед должно будет вырваться последнее. И что это будет… Я не знаю. Вернее, даже знать не хочу. Вспомните, какими были войны сто лет назад, а что тогда ждет нас в будущем? Слишком жестоко, слишком разрушительно… И именно поэтому нам нужно стать настолько сильными, чтобы никто даже и подумать не мог на нас напасть!

Я мог еще много чего сказать, но в этот момент мой взгляд зацепился за стоящего в углу Дубельта. Генерал третьего отделения слушал меня очень внимательно, словно оценивая, наговорил я уже на высшую меру или еще нет. Продолжать сразу резко расхотелось.

Я неловко завершил разговор и поспешил отойти в сторону. Не потому, что испугался Дубельта, а потому что чуть не забыл, что мои слова могут услышать не только свои. Прошел мимо картежников, которые тоже не стали тянуть с возвращением к своему увлечению, хотел было пообщаться с Тотлебеном, но они с Корниловым, Нахимовым, Истоминым и временно присоединившимся Новосильским снова обсуждали конфигурацию защиты города. С ней ведь как… У нас есть линия обороны, у врага есть укрепления, но каждый день то англичане, то французы, а то и все вместе выводят в разных местах новых батареи.

Тут как в день штурма бастионов кораблями. Если правильно расположить орудия — а наши враги умели это делать — можно получить на каком-то участке десятикратное преимущество. А такое непросто компенсировать ни мужеством солдат, ни воздушной разведкой. Оставалось подтягивать свои батареи, располагать их так, чтобы уже враг оказался в слабой позиции и был вынужден отойти. И так день за днем.

— Христиан Людвиг, как у вас дела? — я заметил доктора Гейнриха, одиноко стоящего у окна, выходящего на Южную бухту.

— А? — доктор отвлекся от каких-то своих мыслей. — Григорий Дмитриевич, вы спросили, как дела? Простите… Получил письмо из столицы и вот позволил себе расслабиться.

— О чем пишут? — я начал догадываться, что так выбило из колеи нашего доктора.

— Меня заменят, — Гейнрих махнул рукой. — Слухи давно ходили, но у меня были надежды, что после всех недавних успехов решение будет изменено… Нет, Николай Иванович — отличный специалист. Вы бы видели, каких успехов он добился во время последней Кавказской войны. В столице от него все в восторге, и для меня будет честью работать под его началом…

Кажется, он про скорый приезд Пирогова.

— Но? — подсказал я.

— Но все наши начинания теперь будут тоже закончены им. Не мной! Впрочем, вам не понять…

Я улыбнулся. Доктор сначала нахмурил лоб, а потом неожиданно осознал, что часть идей, которыми он так гордится и которые боится упустить в чужие руки, пришли к нему от меня. И я при этом никогда не покушался даже на часть медицинской славы.

— Я ошибался, вы понимаете?.. — он задумчиво закусил губу. — Но почему? Как можно так легко отказаться от подобных открытий? Организация первой помощи в ротах на местах, зеленка, та плесень — любая из этих разработок может войти в историю медицины, а вы каким-то невероятным образом просто радуетесь, что это поможет людям. Вы один из тех святых, которые половину жизни живут вдали от людей, едят акрид и дикий мед?

— Мед — люблю, саранчу — нет… Акриды — это ведь саранча? — уточнил я и, получив растерянный кивок Гейнриха, продолжил. — Если же отвечать серьезно, то мне нужны и слава, и деньги, потому что только с ними я смогу добиться того, что задумал. Того, чего на самом деле хочу.

— И чего вы хотите? — доктор замер, словно сейчас я должен был сказать ему ответ на самый главный вопрос во вселенной.

— Помочь людям, помочь стране, сделать так, чтобы те беды, что могут ждать нас в будущем, не собрали свою кровавую жатву.

— Вы про вашу теорию о страшном оружии, которое будет создано в ближайшие годы? — доктор показал, что слышал ту мою речь.

— Не годы, десятилетия, но да… Я верю, что человеческая мысль уже скоро сможет вырваться на такой простор, создать столь страшные вещи, что весь мир окажется на грани гибели. И тогда мне бы хотелось, чтобы наша страна смогла себя защитить, чтобы наша сила была столь велика, чтобы никто даже подумать не мог на нас напасть. А если бы это и случилось, то чтобы война была именно войной армий, а не уничтожением народа.

— Вы молоды… — доктор неожиданно произнес ту же фразу, что я уже однажды услышал от Меншикова. И что характерно, оба они вспомнили о моем возрасте не из-за странных придумок, а из-за наивных надежд, будто мир может стать лучше.

— Молод для чего?

— Чтобы избавиться от иллюзий, — доктор на мгновение замолчал. — Григорий Дмитриевич, вы же помните, как закончится история рода людского?

— Что, простите? — мне на мгновение показалось, что Гейнрих сейчас расскажет мне, что тоже пришел из будущего, только еще более далекого. Но все оказалось гораздо проще.

— Апокалипсис, судный день… Весть о нем принесут четыре всадника, и имя одного из них — это Война. Понимаете? Это не случайность! Четыре всадника, четыре беды, что они олицетворяют — это то, что было и будет всегда связано с нами, с людьми.

— Чума, война, голод, смерть, — задумался я. — А вы не думали, доктор, что мы с вами похожи? Вы боретесь с первым всадником, я со вторым, и все люди, вместе и каждый по отдельности — с последним.

— И никто так ни разу и не выиграл…

— Но мы боремся, — напомнил я. — Вы не сдались, когда узнали, что есть болезни, от которых нет излечения. Я не сдался, когда понял, насколько сильным мне нужно стать, чтобы воплотить свою мечту. У меня к вам предложение, доктор… — идея пришла случайно. — Если после приезда Николая Ивановича вы поймете, что вам не хватает свободы воли, приходите ко мне.

— Как к капитану Щербачеву? — Гейнрих все понял, но предпочел уточнить.

— Нет, как к одному из акционеров ЛИСа. Мы ведь взялись покорять третью стихию, и я уверен, что в процессе вылезет много проблем, связанных со здоровьем. И умный человек, который поможет нам заметить эти проблемы и найти способы лечения, точно пригодится.

— Человек, который первым в медицине возьмется за совершенно новое направление? Григорий Дмитриевич, спасибо! Не уверен, что я оставлю город в такое время, но… Само понимание, что у меня есть эта возможность, помогает легче дышать.

— Вот и дышите, доктор. А я всегда буду рад, если вы скажете «да», — я улыбнулся. — Кстати, а что насчет яда, который вам передал Дубельт?

— Скажу, что вам повезло, — Гейнрих совсем забыл о своих волнениях. — Возможно, другой врач вам бы и не помог, но я, так уж вышло, в свое время увлекся работами Евгения Венцеславовича Пеликана.

— Кого? — мне показалось, что послышалось.

Но нет, Гейнрих повторил, и действительно оказалось, что есть профессор с таким именем. Между прочим, глава кафедры судебной медицины в Императорской медико-хирургической академии, который уже больше десяти лет продвигает развитие токсикологии. В общем, не современная мне научная школа, но точно лучше, чем исследование методом тыка.

Гейнрих действовал последовательно. Отделил яд от тела, попробовал его классифицировать с помощью внешнего изучения, потом проверил реакции с другими веществами и даже подложил паре подопытных куриц. Сначала он попросил слугу поймать мышей или крыс, благо они часто мелькали, особенно в татарских кварталах, но тот уж слишком затянул. А доктор, желая помочь, не хотел терять времени.

— В общем, обе птицы выжили, — закончил он. — На других живых организмах тоже не было реакции, так что стало очевидно — это яд животного происхождения, причем с довольно коротким активным циклом. Органическая химия, как называл подобное Берцелиус.

— Значит… — задумался я. — Кто-то мог поймать змею, смазать ее ядом рукоять кинжала убийцы…

— Нет, — покачал головой доктор. — Змеиный яд так не работает. По крайней мере, от яда наших змей никто не чернеет.

Я кивнул. Получается, некто привез яд неизвестного животного из какого-то дальнего уголка мира… И тут вопрос, яд или само животное. Потому что если второе, то это может стать ниточкой. Животное нужно кормить, его мог кто-то заметить, обратить внимание. Гейнрих тем временем продолжил рассказ про змеиные яды. Как оказалось, после извлечения они сохраняют токсичность до трех недель, но и это не предел. Если яд высушить, то в таком виде им можно будет отравить и через десятки лет. Доктор так увлекся, что принялся размышлять, могли ли таким вот образом сохраниться яды в египетских пирамидах, в которых после захвата страны Наполеоном успело умереть уже немало грабителей и ученых.

В общем, моя теория, что на убийцу можно будет выйти через экзотического питомца, подверглась серьезному удару. Но я все же решил обращать внимание на возможные следы, если получится их заметить.

Распрощавшись с доктором, я вернулся в зал. Здесь уже все серьезные разговоры подошли к концу. Офицеры теперь говорили о дамах и столичных сплетнях, которые пополнялись с каждым новым полком, что прибывал в город. Сейчас самым главным был слух, будто к нам собираются великие князья, Николай и Михаил… Я аккуратно, чтобы не привлекать внимание, отошел в сторону. Сплетни мне были уже совсем не интересны, лучше поспать, чтобы завтра сохранилось больше сил на действительно важные дела.

На мои маневры никто не обратил внимание, я тихо выскользнул на улицу и уже почти было ушел домой, когда услышал пару знакомых голосов. Они тоже обсуждали сплетни, но при этом совершенно не стеснялись в выражениях.

— Как всегда, трусы и карьеристы, — вещала Ядовитая Стерва. — Пока было непонятно, выстоит город или падет, предпочитали сидеть в стороне и выжидать. А сейчас, стоило нам выдержать бомбардировку, доказать, что силой Севастополь не взять, и более того, ударить самим, принеся славу русскому оружию, они вдруг осознали, какие карьерные возможности тут открываются.

— Ты так говоришь, будто сюда не едут те, кто на самом деле хочет защитить Россию, — отвечала Стерве Анна Алексеевна. Обе девушки стояли под сенью небольшой беседки на заднем дворе и периодически бросали взгляды по сторонам, словно проверяя, не появится ли кто. И если бы я не крался, сбегая из дома, то и меня бы заметили…

— Конечно, есть и такие идиоты. Вроде тебя, меня, того идиота-капитана, который готов голову себе свернуть ради каких-то своих идеалов, — продолжала Стерва. — И в дальнейшем такие тоже будут приезжать. Те, кто не слышал раньше, те, кто не успел сразу, те, кого просто не отпускали, потому что они были важны на своем месте. Но их будет меньшинство!

— Меньшинство? Я слышала, что все идущие в Крым дороги забиты крестьянами, которые готовы сражаться за родину.

— Ха! Крестьянами, которые поверили слуху, что тут дают свободу. Кстати, не могу не оценить изящество врага, который запустил его. Глупость, на первый взгляд, но эта глупость забила все дороги. Петр Дмитриевич рассказывает, что его брату даже на Дунай сложно подтягивать продукты для армии, что уж говорить про нас. Не удивлюсь, если скоро Александру Сергеевичу придется урезать нормы.

Я слушал эту речь и, несмотря на отношение к Стерве, был с ней в чем-то согласен. Я слышал об этой крестьянской волне еще в будущем. Действительно, слух, мечта, но сколько вреда она принесла.

— Юлия, — я на расстоянии почувствовал, как Анна Алексеевна улыбнулась. — Ты опять пытаешься своими речами нарушить все основы логики. Обобщение — перенос части мотивов, которые наверняка есть у кого-то из идущих сейчас на юг России, на всех остальных. Вывод из этой предпосылки и создание теории на основании этого вывода. Не забывай, что и меня, и тебя учили по одним и тем же книгам. Мы вместе читали и Аристотеля, и «Логику» Макария Петровича, и Гегеля…

— Тогда с чем ты не согласна? — Стерва вздохнула.

— Я не согласна с тем, что все люди корыстны, — ответила Анна. — А еще нет ничего плохого в том, что мы подарили стране надежду. Да, кто-то приедет в Севастополь только потому, что мы выстояли, так что в этом дурного? Всегда есть те, кто прокладывает путь, чтобы идущим следом было легче. Кто мы такие, чтобы упрекать людей за то, что они недостаточно сильны? Наоборот, почему бы не гордиться теми, кто, несмотря на слабость, решился на поступок?

— Нынче так называется желание сделать карьеру? — иронично возразила Ядовитая Стерва. — Ты можешь говорить красивые слова, но мы обе знаем, что очень многие поедут сюда именно за ней. Чтобы выслужить ускоренный ценз[56], чтобы открыть себе дорогу к генеральским званиям, чтобы показаться на глаза детям Николая в боевой обстановке.

— И опять, — не согласилась Анна. — Царь дал людям шанс проявить себя, отправил сюда своих сыновей, чтобы этих причин стало еще больше. Конечно, хорошо, когда люди сами по себе совершают великие поступки, но разве не задача правителя направить в нужную сторону тех, кто пока не решился на них? Дать возможность добиться чего-то не взятками, а добрым делом.

— Пастырь для тупых баранов.

— Люди грешны, и церковь учит нас, что двигаться к свету самому и помогать двигаться туда другим — это нормально.

— А еще церковь учит нас каяться, то есть признавать ошибки перед богом. Так, может, пора признать ошибки перед собой, перед людьми? Не делать вид, что все правильно и хорошо.

— А что делать?

— Смотреть на тех, кто добился большего, кто сделал свои страны, свой народ богаче и свободнее, чем мы. Так почему надо ссылаться на бога и продолжать упрямо биться головой о стену? — Стерва говорила шепотом и при этом почти кричала.

— То, что хотел сделать твой отец? — неожиданно зло спросила Анна. Кажется, последний выпад Стервы на самом деле задел девушку. — Убить царя, скопировать Англию и Францию, забыть все, ради чего жили наши предки?

— Отец не хотел убивать царя! Он и остальные декабристы просто хотели конституцию, свободу народа!

— Или, как ты сама недавно предлагала смотреть в корень, они просто хотели власти? Для себя, для своих семей, и плевать на закон, который един для всех кроме них?

— Да как ты смеешь? — Стерва любила выводить из себя других, но, когда кто-то бил по ее собственным больным мозолям, тут же теряла контроль.

Девушки еще пару мгновений общались на уровне свиста и шипения, а потом фыркнули и разошлись. К счастью, чтобы не столкнуться, они двинулись в сторону других входов в дом Волохова, и это хорошо. Мне бы не хотелось, чтобы они знали, что я подслушал их разговор.

Дождавшись, пока они отойдут, я двинулся в сторону своего дома. По дороге в голове крутились мысли об услышанном споре. А не получится ли так, что я делаю только хуже, защищая царя и загоняя нашу страну в еще больший тупик, чем тот, в котором она была в моей истории? С другой стороны, стоит ли воспринимать всерьез слова дочери декабриста Кюхельбекера? Одного из тех, кто взялся застрелить царя, но так и не решился это сделать. При том, что Николай тогда половину дня провел на площади, ходил прямо рядом с ним и двумя другими заговорщиками, которые заранее приняли на себя эту роль. Что их остановило? Страх? Провидение?

Плевать! Я неожиданно понял, что будет глупо опираться в своих решениях на события давно минувших дней или на личность того, кто говорит приятные или неприятные тебе вещи. Стерва считает, что мы должны повернуться лицом к западу, но я видел, чем это обернется в будущем. Предательством после Первой и Второй мировых войн, когда бывшие союзники за считанные дни стали врагами… Я видел, к чему приведет мир страсть рваться вперед, невзирая на цену. Но и желание понимать и прощать всех вокруг, как у Анны Алексеевны, я тоже не разделяю.

Так чего я хочу? Не знаю… Не хочу себе врать, и поэтому пока ответ будет именно таким.

В небе мелькнула тень дежурного «Карпа». В темноте с него почти ничего не видно, но само наличие пригляда с небес придавало людям уверенность. Помогало держаться.

Следующий день после Балаклавы я начал с того, что посетил больницу. Как оказалось, упавший при взлете Коля Доманов выжил — переломался и выбыл из строя на полгода минимум, но выжил — и нужно было его проведать. Помахав рукой Стерве и Анне, которые делали вид, что вчера не было у них никаких споров, я заглянул к парню. Пожелал выздоровления, а потом предложил, как встанет на ноги, присоединяться к Митьке, который занимался обучением полицейских летчиков.

Да, это не самому летать, но зато — дело. Потухшие глаза Коли разом загорелись, и в итоге я оставил в палате уже не бледный еле теплящийся труп, а человека, который хотел жить. Мелькнула мысль, что чем-то эта ситуация похожа на суть всех вчерашних споров, а потом мне пришла в голову еще одна идея. Волохов вот все время жалуется, что в городе нет свободных рабочих, а те, что есть, или ничего не понимают, или не хотят понимать. А что, если привлечь к нам в ЛИС людей вроде Коли?..

Не пилотов, а обычных солдат, которые после раны не смогут вернуться в строй или смогут, но не сразу. А так мы получим тех, кто понимает, для чего он делает дирижабли, тех, кто обучен дисциплине, и, главное, тех, кому хочется чего-то большего, чем просто жить для себя. Ускорившись, я свернул к доктору Гейнриху, с которым мы очень быстро договорились, потом к Волохову, который оказался в восторге от этой идеи, а потом и к Корнилову, чтобы тот дал свое добро на привлечение людей, которые все-таки проходят по военному ведомству.

Владимир Алексеевич тоже согласился, и процесс пошел. В мастерские ЛИСа только в течение дня прибыли почти три десятка новых рабочих, и сроки появления первого дирижабля из туманных стали гораздо более реальными.

— Взяли! — я навалился на доски каркаса, помогая поднять восьмое кольцо.

После появления новых рабочих рук процесс действительно ускорился. Мы теперь не просто собирали кольца будущего каркаса, но и переносили их в отдельный ангар, где на стапелях медленно рос скелет первого в этом времени дирижабля.

Сегодня устанавливали очередное кольцо и тестировали уже третью версию внутреннего баллона с газом. Нужно было рассчитать идеальную форму, чтобы она правильно расправилась внутри каркаса и не мешала остальным. Плюс, как оказалось, размеры решают. То, что работало на относительно малых шарах и с нагретых воздухом, на больших и с газом слишком быстро сдувалось. Пришлось искать новые варианты пропиток, способы закачки, хранения водорода и, конечно, меры безопасности.

Несколько бывших солдат сразу ушли, когда осознали, что я и вправду запрещаю курить на рабочем месте. Но так даже лучше вышло. Остались только те, кому на самом деле было важно что-то делать, и сама атмосфера в мастерских наполняла энтузиазмом. С солдатами мне и на полигонах тоже было легко, но вот чувство, что ты творишь что-то, чего раньше не было в мире — это все же немного другое.

— Капитан! Григорий Дмитриевич! — мое внимание привлек крик Лесовского.

Лейтенант оказался поистине незаменимым человеком. Сначала задачи, связанные с поиском и поставками материальных ценностей, смущали бывшего мичмана, но чем дальше, тем больше он получал от них удовлетворения. Добыть то, что другие не нашли. Договориться, вовлечь сотни людей, в Севастополе или даже в других городах империи, и привезти сюда — Лесовский мастерски с этим справлялся.

Вот и сейчас он приехал, чтобы вместе с рабочими принять очередной груз ткани, которой мы тратили непозволительно много. Благо из-за остановки военного заказа на паруса предложение в империи было, и мы даже платили вполне разумную цену.

— Я тут! — я помахал рукой.

— Плохие новости, — лицо молодого парня по-взрослому нахмурилось.

— Что случилось?

— Алюминий… Вы просили достать еще для новых дымовых зарядов, которые так хорошо себя показали, но у меня не получилось. Нет его нигде, и сколько денег ни плати — надо ждать.

— А прошлый ты где достал? Может, там все же получится найти еще немного? — спросил я.

— Нет, — Лесовский почему-то смутился.

— Рассказывай, — я почувствовал запах тайны. — Где ты взял его в тот раз?

— Ну, вы сказали, что алюминий очень нужен, дело жизни и смерти, — Лесовский как в омут бросился. — Я поспрашивал людей, даже евреев — и ни у кого не было. А потом про это прослышали казаки, которые недавно вернулись из-под Евпатории, где порубили пару отрядов француза…

— И, — подтолкнул я.

— Они с тех французов поснимали вещи. И медали. А один француз сказал, что они как раз из алюминия, сделаны специально для Наполеона III каким-то Девилем в электрической печке.

Электрической печке… От неожиданно пришедших в голову мыслей об электролизе и дуговой плавке металла я даже не сразу обратил внимание на то, что именно сказал Лесовский. Медали из алюминия — ну надо же[57].

— И что ты сделал? — продолжил я допрос Лесовского.

— Выкупил все, что было. Князь Меншиков открывал отдельную линию финансирования под атаку Балаклавы, ну, я и воспользовался. Потом переплавил и отдал вам…

Лесовский замолчал. Ему на самом деле было стыдно за то, что он действовал, на его взгляд, недостаточно благородно. Я молчал, пытаясь вспомнить, а сколько алюминия у меня осталось… Сущие крохи — я-то по привычке из будущего совсем его не экономил. Но с дымовыми ракетами мы еще решим, сначала люди.

— Во-первых, — я ухватил Лесовского за руку, — огромное вам спасибо, лейтенант, за смекалку, за то, что не сдались. Просто знайте, если бы не ваша находчивость, из нашей вылазки вообще бы никто не вернулся. И во-вторых, если я когда-нибудь еще попрошу невозможного, вы все-таки говорите об этом. А то ведь опять сделаете, а я даже не узнаю. Договорились?

Я с улыбкой посмотрел прямо в глаза Лесовскому. От былой неуверенности в нем уже не осталось и следа. Вот и хорошо. Я хотел было идти дальше, когда лейтенант неожиданно вскинулся:

— Подождите, капитан, я же не все сказал. Там к вам двое приехали. Говорят, от Алексея Алексеевича Бобринского!

От Бобринского? Того магната, с которым свел меня Меншиков?

— Иду! — я мгновенно сорвался с места.

Такие гости могли быть только обещанными мне специалистами по паровым двигателям, а учитывая новую скорость создания шара для дирижабля, они были нужны мне уже вчера! Или позавчера!

— Вот, Леер Генрих Антонович и Михаил Михайлович Достоевский, — представил моих инженеров Лесовский.

Я окинул взглядом двух молодых людей. Один лет двадцати, совсем еще юноша, второй, наоборот, постарше, уже в очках. Оба выглядели потрепанными, что, впрочем, не удивительно. Вряд ли от хорошей жизни они согласились бросить все свои дела и по приглашению Бобринского отправиться в осажденный Крым.

— Расскажите о себе, — предложил я, размышляя теперь уже о фамилиях моих инженеров. Особенно об одной из них. Интересно, родственник или нет?

— Выпускник Николаевского инженерного училища, — первым начал Генрих Антонович. — В прошлом году получил поручика за участие в Дунайской кампании и вышел в отставку. Участвовал в работе над паровыми машинами для Алексея Алексеевича, думал вернуться обратно на службу, чтобы не оставлять страну в столь тяжелое время. И он предложил, чтобы я совместил свое желание и призвание у вас.

Я кивнул, и настала очередь второго инженера.

— Закончил Главное инженерное училище в Санкт-Петербурге. Сначала меня не приняли, решили, что чахоточный, но потом это недоразумение разрешилось[58], — Михаил Михайлович явно волновался. — Потом служил в Нарвской, Ревельской и Финляндских инженерных командах. Всегда интересовался паровыми машинами, но из-за событий 1849 года не смог принять участие в чем-то серьезном. Спасибо Алексею Алексеевичу, что помог что-то делать на его предприятиях. А когда он рассказал, что сам герой статьи в «Таймс» ищет инженера для какого-то нового проекта, я даже не сомневался.

Достоевский замолчал, ожидая очевидных вопросов.

— События 49 года, которые вы упомянули, это дело петрашевцев? — уточнил я. То, что не стал скрывать, это плюс.

— Так точно, — кивнул Михаил Михайлович. — Сам не участвовал, но общался. Провел несколько месяцев в Петропавловской крепости, потом был оправдан, но… Пятно на репутации осталось.

— Пятно на репутации — это брат? — я решил проверить своего инженера.

— Откуда вы знаете?

— Я много чего знаю, а списки по делу совсем не секретные. Так что вы скажете о Федоре Михайловиче?

— То же, что и раньше говорил на допросах, — Михаил Михайлович нахмурил брови. — Он был молод, он просто искал счастья, для себя и других, но не замышлял ничего дурного. И сейчас своей службой в 7-м Сибирском батальоне он искупает старые ошибки.

Я кивнул своим мыслям. Значит, следит за братом, не бросил — хороший знак. Ну, а свое мнение о петрашевцах и их преступлении я когда-то уже говорил Дубельту… Юнцы, попавшие в жернова межведомственной разборки.

В общем, примерный портрет новеньких я составил, и дальше, перебравшись в мой угол мастерской, мы уже общались на рабочие темы. Они рассказывали, над чем трудились, какие узлы для будущих машин прихватили с собой, я же показал им свой прототип… И неожиданно столкнулся с тем, что мои гости потеряли дар речи. Почти минута ушла на то, чтобы они пришли в себя и, наконец, рассказали, что же такого странного увидели.

И, как выяснилось, главная странность была в том, что так никто не делает. То есть тысячи людей по всему миру строят свои паровые котлы сотнями разных способов, но при этом каждый использует какие-то уже всем известные решения. Я же словно не слышал про них — и это было чистой правдой — и из-за этого наделал кучу ошибок, но в то же время сделал то, о чем раньше никто даже подумать не мог.

— Удивительная скорость вращения вала при таком размере машины, — осматривал мое детище Михаил Михайлович.

— И такая мощность даже без труб, — соглашался с ним Генрих Антонович.

Оказывается, в это время уже пришли к мысли, что удобнее не использовать один-единственный резервуар, а провести вдоль его стенок несколько труб и нагревать воду уже в них. Так называемый жаротрубный котел. Кстати, если бы мне хватило усердия, чтобы получше разобраться в котлах, что стоят на кораблях, то я мог бы и сам про это узнать.

— А зачем сразу несколько цилиндров? — Михаил задал новый вопрос.

— И почему чем дальше от котла, тем цилиндры больше? — добавил Генрих.

— Пар толкает первый поршень, — начал объяснять я. — Сдвигает его, но энергия ведь еще не потрачена до конца, и мы выпускаем пар во второй цилиндр…

— Но почему тот больше первого? — не унимался Генрих, и надо отметить, что в рабочих вопросах весь их пиетет как-то разом пропал.

— Пар расширяется…

— Откуда вы взяли, что он расширяется?

— В котле пар под давлением; чем дальше, тем оно ниже, значит, тем больше места занимает пар, — я уже сам начал сомневаться в своих словах, так удивленно на меня смотрели.

Удивительно, но подобные исследования пока еще никто просто не проводил, и та теория, которая без всякой пользы валялась у меня в голове, сейчас могла сойти за уникальное откровение. Впрочем, как я уже успел убедиться, откровения без опыта не работают.

А вот вместе с опытом… Уже к концу дня эти двое нашли причину, почему мою машину клинило. Оказалось, что дело было в низком давлении в котле. Из-за этого даже во втором цилиндре пару порой не хватало силы, чтобы правильно толкнуть поршень. Что уж говорить про третий… Потом мы спорили, что с этим можно сделать. Очевидное решение — добавить трубы и увеличить давление. Но и тут все было непросто. Я узнал, что современные стали не очень прочные и легко могут взорваться, стоит только переборщить в своих желаниях.

Получалось, что я смогу довести до ума свой котел, но его потенциал будет очень сильно ограничен, пока не появятся новые виды стали. А это еще лет тридцать… Может, с моим участием выйдет и меньше, вот только я пока даже не представляю, куда здесь копать.

— А если сделать больше труб? — мне все-таки пришла в голову очевидная, на первый взгляд, идея.

— В смысле еще больше труб? — Михаил, кажется, опять «сломался» от этой простоты. С моими инженерами весь день периодически так бывало, что я даже перестал обращать на это внимание.

— Больше труб, меньше их размер, соответственно, они смогут выдержать большее давление, которое будет двигать нашу машину, — пояснил я.

— Почему размер будет влиять на давление? — спросил Генрих.

Я мысленно прокрутил в голове одну из школьных формул. Давление — это килограмм на квадратный сантиметр. Меньше сантиметров площади — наверно, меньше давление. Я попробовал переложить формулу на что-то более понятное.

— Представьте крышу при штормовом ветре, — море навеяло свои ассоциации. — Чем она больше, тем выше шанс, что даже небольшой ветер сможет ее унести. То есть чем больше площадь, тем выше давление. А если это работает в одну сторону, то должно и в другую.

Мои инженеры переглянулись, у них еще точно были вопросы и сомнения, но зачем их задавать, если можно будет проверить все на практике. На этом мы и расстались. Михаил с Генрихом теперь будут дорабатывать котел, который, когда его доведут до ума, поможет нам запустить дирижабли, и, возможно, на тот же алюминий его хватит…

Я же смог освободиться для новых задач. Планеры и ракеты пока могли подождать, а вот с запуском пушек на железнодорожной платформе хотелось поторопиться. После услышанного разговора Тотлебена и Корнилова, когда они обсуждали постоянное появление новых вражеских батарей, я долго думал, что можно с этим сделать. А потом понял, что нужно есть слона по частям.

— Что есть? — удивленно спросил у меня оказавшийся рядом Вяземский. Что-то он зачастил в гости.

— Слона, — пояснил я, не добавив ни капли ясности. Все мысли сейчас были о том, что стоит получше себя контролировать и не болтать вслух все, что придет в голову. А то ведь в следующий раз можно выдать и что-то более опасное. Вот до чего доработался!

— А зачем его есть? — не унимался князь.

— Есть такая детская загадка, — пояснил я. — Как съесть слона?

— И как? — Вяземский подался вперед.

— Как я и сказал в самом начале. По частям, просто берешь и ешь, — я улыбнулся. — Суть этой загадки в том, что даже самую сложную задачу, какой бы большой и невыполнимой она ни казалась на первый взгляд, можно решить, если просто начать.

— По чуть-чуть. То, что можешь. Я понял, — князь задумался.

— Вы, кстати, просто так или по делу? — я шагал в сторону малой деревянной мастерской. Там сейчас занимались созданием гондолы для будущего дирижабля, а где-то в углу валялись остатки развалившейся после первого же тренировочного выстрела железнодорожной платформы.

— Вы же знаете, что мой полк снова перевели на оборонительные позиции между вторым бастионом и Малаховым курганом? — князь начал издалека. Я кивнул. — Так вот сегодня к нам пришли люди с вашим новым прибором, чтобы передать его батареям и научить измерять расстояние. Так он не работает!

— Сломали?

— Нет, он изначально не работал. Сколько раз ни проверяли, ни разу точно дистанцию не показал. Штабс-капитан Покровский, который командует батареей рядом с нами, начинает склоняться к мысли, что эта шутка, возможно, не приспособлена к земной поверхности.

— Что? — мне показалось, я потерял нить разговора.

— Ну, вы использовали прибор в небе. В море у адмирала Новосильского он тоже себя показал. А вот на земле, видимо, какие-то энергии мешают ему правильно работать… В общем, я хотел сначала, как на остальных батареях, просто отложить его в сторону, но потом решил все же поговорить с вами. Вдруг есть какой-то способ эти энергии заблокировать?

Голова начала пухнуть от новых подробностей. Мои люди не спят ночами, делают дальномеры для всех пунктов обороны, а местные командирчики почему-то решили, что они не работают. Более того, даже не подумали хоть кого-то поставить в известность.

— Молиться не пробовали? — я пошутил, но, кажется, зря.

— А ведь точно, Григорий Дмитриевич, — обрадовался Вяземский. — Пригласим батюшку из Свято-Владимирского храма, освятим прибор, и тогда никакие энергии нам не помешают!

— Но сначала!.. — придержал я князя. — Давайте все же вместе прогуляемся на вашу позицию и посмотрим, что к чему.

Вяземский согласился. После того, как мы придумали идею с приглашением батюшки, он, в принципе, уже считал проблему решенной и пребывал в прекрасном настроении. Так мы, наняв пролетку, и доехали до Камчатского люнета, за которым и располагались позиции Волынского полка, где артиллерию на фланге прикрывали несколько эскадронов Подольского егерского.

Уже на подходе нас встретил бледный штабс-капитан Покровский, оказавшийся крепким мужиком лет сорока, который совсем не ожидал, что к нему приедут с проверкой из-за такой мелочи.

— Стоит ли тратить время? — он потел и краснел. — Если вы говорите, что прибор работает, то мы будем его использовать.

Меня немного смущал такой явный страх при том, что по чину мы не особо отличались друг от друга. Но, если это помогает делу, пусть будет.

— Мне все же хотелось бы разобраться, — попросил я, и мы начали проверку.

Установили дальномер, запустили солдата с вешкой — потом получили дистанцию с прибора и сравнили с тем, что получилось у нашего гонца. И действительно цифры не бились друг с другом. Попробовали еще раз — то же самое.

— Чертовщина, — выругался я.

— Тем более нужно батюшку, — Вяземский был спокоен, как скала.

— А может… — мне пришла в голову еще одна идея. — Позовите сюда этого бойца, который для нас бегает.

Солдата подвели. Этот в отличие от своего командира ни капли ни смущался. Еще одна интересная закономерность: некоторые командиры меня боялись, как этот штабс-капитан, а вот рядовые — никогда.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Федор, господин капитан! — вытянулся солдат.

— А скажи мне, Федор, ты до скольки умеешь считать?

— До тысячи, меня отец учил и дед. Даже думали в духовную семинарию отдать.

Казалось, все — тупик. Надо забирать прибор и ехать в мастерскую разбираться. Разве что…

— Посчитай, — попросил я.

И солдат уверенно досчитал до десяти, далее до двадцати, а потом начал сбиваться, прыгая с одного числа на другое.

— Подожди, — остановил я его. — Ты же понимаешь, что считаешь неправильно.

— Просто пропускаю некоторые числа, главное же, считаю, — не согласился солдат, потом вспомнил, с кем говорит, и выпучил глаза. — Простите, ваше благородие. Но Савва Большой с Малахова и вовсе наугад числа называет, когда его бегать направляют, и ничего.

— Вольно, — я отпустил солдата, а потом повернулся к задумчивым Вяземскому и Покровскому. — Кажется, проблема с неработающим прибором разрешилась. Причем не только у вас. Теперь вы сможете отправить с вешкой одного из офицеров?

Штабс-капитан пообещал, что за всем проследит. Вяземский все так же задумчиво заверил меня, что приглядит и за остальными постами, где могли быть проблемы с приборами. Князь проводил меня до края города и на прощание крепко пожал руку.

— Все же не зря, Григорий Дмитриевич, про тебя говорят, — неожиданно сказал он.

— Что говорят?

— Что тебя дела боятся. Приходишь, и все, что не сделано, начинает делаться. Офицеры, которые держатся за сложившийся порядок, тебя опасаются, а солдаты… Те, наоборот, верят, что там, где ты побывал, нижних чинов мрет меньше — и поэтому радуются.

Кажется, вот и отгадка, почему ко мне так по-разному относятся на местах.

— Врут. Это не во мне дело, так каждый может. Вот взять тебя, ваше сиятельство… — я обратился к Вяземскому одновременно на «ты» и по титулу, вышло странно, но тут уже не исправишь. Тем более он первый начал.

— А что со мной? — князь не обратил на необычное сочетание особого внимания.

— Ты мог ничего не делать, но вместо того, чтобы выпить с друзьями, поехал и нашел меня. А потом, когда узнал, в чем дело, опять не ушел, а пообещал рассказать об этом соседним позициям. Как думаешь, кем ты будешь для офицеров и простых солдат с такими новостями?

— Тобой, — Вяземский улыбнулся.

— Ты будешь настоящим русским офицером, — я не поддержал шутку. — И чем больше у нас таких станет в армии, тем меньше будет врагов, которые смогут нам угрожать.

В общем, Вяземский задумался еще больше, а я понял, что опять всюду опаздываю. Хорошо, что князь взял на себя вопрос с дальномерами, а то ведь вообще было бы без шансов. Заняв свое место в пролетке, я скомандовал кучеру, чтобы правил обратно к мастерским.

Еду, никого не трогаю, мысли всякие думаю. И тут вдруг долетевший с небес звонкий голос заставил меня вздрогнуть. Я задрал голову — Лешка Уваров.

После возвращения, пока их корабли стоят на ремонте, молодой моряк все время проводил на полигоне «Ласточек». И ведь сколько уже времени прошло, а он не устает восхищаться, какого прогресса мы смогли достичь, пока его не было! А как он вместе с молодыми пилотами слушает рассказы Степана о наших боевых вылетах… Впрочем, казак так рассказывает, что иногда даже у меня рот открывается от удивления.

— Удачной охоты! — выкрикнул я понравившийся летчикам клич.

Лешка что-то опять радостно заорал — с высоты было не разобрать ни слова. На мгновение мелькнула мысль: может, он хочет о чем-то предупредить? Но нет, тогда бы мичман использовал свой фонарик. Я еще раз задрал голову — нет, никаких сообщений. Просто радуется парень.

Я помахал ему рукой, а потом под мерный стук копыт задумался о будущем нашей авиации. На каком-то этапе «Ласточки» неплохо себя показали, и они еще будут проявлять себя, но только в разведке. По крайней мере пока мы не решим проблему с алюминием или не подберем ему аналог. Лучше бы, конечно, первое. Легкие алюминиевые профили для каркасов и листовой прокат для обшивки будущих дирижаблей и самолетов — это был бы прорыв. Возможно ли создать это в осажденном городе — сомневаюсь. Возможно ли создать достаточно быстро — точно нет. А значит, нужно будет думать, что именно и сколько мы будем строить, чтобы удерживать за собой господство в воздухе.

И опять все упиралось в двигатель — получится ли у меня с приглашенными инженерами довести его до ума в ближайшее время. Потом бы его подключить к динамо-машине, но ее еще в принципе нет — я проверял. Тот же Якоби, который создал двигатель, вращающийся от электричества, запитал его от гальванических элементов. Что сразу ставило крест на какой-то серьезной мощности, хотя местные и старались.

Я тут недавно в поисках чего интересного прочитал статью про гальваническую батарею Петрова, который собрал в ящик 4200 медных и цинковых кружочков, залил как электролитом раствором нашатыря — и это работало! Увы, для меня подобные решения — это тупик, и получится ли что-то из намоток медной проволоки и уверенности в том, что это должно сработать, не знаю…

Наконец, я добрался до деревянной мастерской. Тут приятно пахло опилками, покрикивали старшие мастера, одного из которых я и подозвал. Что-то сделает он, с чем-то придется просить о помощи кузнецов Дмитрия Александровича, но в итоге все должно получиться.

Я взял карандаш и принялся чертить, что именно мы сейчас будем строить.

Иду, думаю о том, как повернулась моя жизнь. Мог ли я когда-то представить, что буду болтать с генералом от жандармерии о контрабанде и политических интригах? Точно нет.

— После Спенсера на наш Кавказ пыталось пробраться не меньше двух сотен провокаторов. Говорю о двух сотнях, потому что это только те, кого мы задержали, — продолжал свой рассказ Дубельт. — Иногда мне казалось, что Англия, Франция и Польша в те дни лишились всякого разумения от одной только возможности пустить русскую кровь.

— А официально они что говорили? — спросил я. — Неужели, несмотря на все перехваченные военные грузы, продолжали давить на притеснение свободы торговли?

— Вы как будто не удивлены, — генерал криво усмехнулся.

А я подумал о том, что некоторые вещи порой не меняются, и неважно, какой век сейчас на календаре.

— Знаете, что сказал Генри Джон Пальмерстон, нынешний министр внутренних дел Британии, выступая в Палате общин в 1848 году?

— Это тот, который помогает Расселу продвигать статьи с вашими речами? — усмехнулся Дубельт.

— Тот самый, — кивнул я. — Так вот он сказал, цитирую… Поэтому я утверждаю, что недальновидно считать ту или иную страну неизменным союзником или вечным врагом Англии. У нас нет неизменных союзников, у нас нет вечных врагов. Лишь наши интересы неизменны и вечны, и наш долг — следовать им.

Мы какое-то время молчали.

— Думаете, это ответ? Им плевать на истину, они видят только то, что отвечает их интересам? Возможно, если это делает Британию великой, в таком подходе есть смысл, — наконец, сказал Дубельт.

— Да, я думаю, что именно так они и смотрят на политику, но… — я замер, пытаясь сформулировать мысль. — Так ли это мудро в перспективе? Уже сейчас ради личного интереса, чтобы сковырнуть правительство Абердина и самому занять его место, Пальмерстон помогает мне печататься в «Таймс». Мне, своему врагу. А что будет дальше? Насколько далеко через пару веков личные интересы задвинут все остальное?

— Я подумаю над вашими словами, Григорий Дмитриевич, — Дубельт не стал соглашаться со мной или спорить. Удивительная черта, которую я встретил в этом времени и которой, как оказалось, мне так не хватало в будущем.

— Так что там с той шпионской историей? — напомнил я.

— Да, точно, — генерал спохватился. — Так вот враг посылал к бунтовщикам корабли с припасами, они в ответ пересылали на рынки Средней Азии рабов, а мы старались остановить это, патрулируя побережье Кавказа. Одним из кораблей, что плавал в те годы, был бриг «Аякс»…

Я кивнул, мысленно представив этот корабль. Относительно небольшой: тридцать метров в длину, девять в ширину, на борту двадцать пушек. Кажется, мелочь на фоне линейных гигантов, что стоят сейчас в порту Севастополя. Вот только даже такой корабль был очень опасен для любого неподготовленного противника. Едва я об этом подумал, как Дубельт рассказал, что конкретно вот этот самый бриг за пару лет до того случая расправился с пятью кораблями пиратов возле греческого города Галаксиди.

— А какие потери? — не удержался я от вопроса.

— Один матрос, вроде, был ранен, — задумался Дубельт. — А пираты… Два корабля «Аякс» потопил, три привел в порт.

— А дальше?

— Дальше мы получили информацию, что некая шхуна планирует передать груз с оружием черкесским бунтовщикам. «Аякс» был отправлен на перехват, но немного опоздал. Ноябрь, шторма, вы же понимаете. «Виксен» удалось перехватить только у Суджук-Кале, где сейчас стоит наш город Новороссийск. Оружия на шхуне уже не было, только соль, но по осадке было видно, что с корабля совсем недавно выгрузили что-то на несколько сотен пудов.

— Прятали под солью? — понял я.

— Скорее всего, — кивнул Дубельт. — Мы не стали сдавать назад и задержали корабль сначала якобы в рамках противочумного осмотра. Для более решительных мер нужны были санкции царя. Мы ждали и собирали информацию. Контр-адмирал Эсмонт и генерал-лейтенант Вельяминов активизировали своих лазутчиков, чтобы найти груз уже у черкесов — увы, безрезультатно. Зато интересные сведения передал Аполлинарий Бутенев, наш посол в Константинополе. Он выяснил, что шхуну отправлял лично посол Англии лорд Понсонби, что уже точно говорило об особенности груза. А еще один из пассажиров, некто Джеймс Белл, оказался очень похож на описание уже известного нам Эдмунда Спенсера.

— Вы задержали его?

— Несмотря на очевидность ситуации, прямых доказательств не было. И именно поэтому я до сих пор считаю, что враг в этой провокации сыграл сильнее, чем мы. Нас дразнили, нас хотели выставить агрессорами и добились этого. Вы бы видели, что писали в газетах тех лет… Честные английские торговцы обсуждают с мирными черкесами размер пошлины, а русские пираты берут и нападают без какого-либо повода. То, что одни контрабандисты, а другие пособники работорговцев, никого не волновало. Представляете?

— Представляю, — честно ответил я. — С победой Нахимова у Синопа они попытались провернуть то же самое. Превратили триумф в варварское уничтожение города.

— Думаете? — Дубельт поджал губы. — Синоп они использовали как один из поводов для войны. А тогда? Тоже были готовы?

— Если бы нашли тех, кто, как французы и турки, был бы готов проливать за них кровь, то почему бы и нет, — я пожал плечами. — А так — линия не меняется. Любые добродетели наших врагов возносятся до небес. Если же их нет, то можно и придумать. Те же пошлины — вроде бы мелочь, но на самом деле очень сильный маркер. Мол, смотрите, они такие же, как мы, не то что русские варвары.

— Вы необычно смотрите на ситуацию, надо будет мне тоже так потренироваться, — Дубельт оскалился в улыбке, словно обещая неприятности всем, кто попадет ему под руку.

— Так, а чем все кончилось? Я точно знаю, что войны не было, но… Неужели все просто заглохло?

— О нет, — ответил Дубельт. — Дальше в дело вступил наш царь, и сейчас я еще лучше понимаю, насколько же правильно он поступил. Во-первых, он наплевал на заграничный шум. Капитан Вульф за свои действия был награжден орденом Анны 2-й степени. Во-вторых, Россия не отдала «Виксен» обратно. Да, шхуна не несла контрабанды, но она незаконно пересекла нашу границу, и плевать, признаете вы ее или нет. Ее переименовали в «Суджук-Кале» и ввели в состав Черноморского флота.

— Назвали как город, у которого захватили?

— Да, у царя хорошее чувство юмора.

— А потом?

— Потом мы все же договорились. Черноморское побережье было признано полностью нашим, мы сумели доказать, что просто так его не отдадим. А англичане, как вы сказали, так и не нашли никого, кто был бы готов за них сражаться.

— И что, мы не пошли ни на какие уступки?

— Какие-то таможенные мелочи, которые не стоят упоминания, — отмахнулся Дубельт. — Что они могут значить по сравнению с главным — с уважением и территориями.

Я не стал спорить, и мы разошлись. Генерал отправился спать в хорошем настроении, а вот я — нет. В голове постоянно крутились мысли о том, что в этом времени как-то совершенно недооценивают экономику. Тот же эпизод со шхуной «Виксен»: мы получили признание того, что уже было наше, но где-то чуть больше пустили иностранный капитал на свою территорию. А может, как раз потерянной из-за этого гибкости или ресурса нам и не хватило в этом году, чтобы вовремя довести до ума перевооружение?

Или взять Парижский мир, который был подписан в моем мире по итогам Крымской войны. Он опять же позволил свести потери территорий до символических, но при этом полностью открыл наши рынки. Уничтожил сотни поднимающихся собственных производств, а еще… После историй об агентах я неожиданно задумался об еще одной части нашей истории.

Взять Николая — он сейчас каждое утро в одиночку гуляет по набережной Невы. Один и не боится. Потом уже год идет тяжелейшая война, которая заставляет империю выкладываться и затягивать пояс, но при этом никто не бунтует. Наоборот, нападение сплотило народ, армию, дворянство. Вот картина сейчас, а что будет через тридцать лет? В рядах оппозиции каким-то непонятным образом выделяются и находят деньги только радикалы. Их образ поддерживается, романтизируется, и после такого совсем не удивительна накрывшая страну волна бомбистов. А русско-японская война 1905 года, чем-то похожая на нашу? Вместо единства она привела, наоборот, к разобщению страны и первой революции.

Может, конечно, я все это и надумал под влиянием истории про Эдмунда Спенсера, вот только все равно. Мое мнение о том, что нельзя пускать бесконтрольно чужие деньги в свою страну, только укрепилось. А уж полагаться на приличия и этику в таких вопросах — и вовсе последнее дело.

На следующий день я уже привычно пробежался по всем своим предприятиям. Сначала стапели ЛИСа, где рос будущий дирижабль. Здесь же перекинулись парой слов с Волоховым о финансовых вопросах. Потом инженерный корпус, где Михаил с Генрихом уже начали собирать трубы в единый контур. Они как раз выяснили, что при столь малом объеме стенок пар за такт успевает так сильно нагреться, что становится сухим. Как результат, никакой конденсации в цилиндрах, и тяга стала выше. Я порадовался, а ребята стали смотреть на меня с еще большими подозрениями, чем раньше.

После были деревянный цех, склады, где Лесовский размещал все собранные заранее припасы, тренировочный полигон, наконец, собственно наши позиции. В небе привычно парили «Ласточки», пушки не менее привычно выбивали подтянутые за ночь позиции французов. И ведь те могли бы остановиться, дождаться подкреплений и нового оружия, но нет. Каждое утро синие мундиры шли вперед, словно назло всем шуткам двадцатого века про неумение французов сражаться.

— Как вы? — поинтересовался я у ефрейтора Николаева.

— Хорошо! Спасибо, ваше благородие, — бодро ответил тот. — Первая рота на передовой, а вторая сдает экзамен по первой помощи.

— Уже сдали, — из землянки выбралась и прищурилась на солнце Анна Алексеевна. — Кстати, Григорий Дмитриевич, я составила списки отличившихся. Кто проявляет интерес, кто талант, кто твердую руку. Вам нужна эта информация?

— Конечно, — меня осенило. — Вы просто гений, Анна Алексеевна. А я-то все гадал, как понять, кто из нижних чинов справится с повышением, и вот ответ. Соберем, составим списки по всем дисциплинам и оценим.

— Правильно, чем больше человек прикладывает усердия, тем большего он сможет добиться, — согласилась девушка.

— Но оценивать мы будем не только его, — уточнил я. — Теория важна, но без практики она ничего не стоит. Зачем нам академик, который может пересказать справочник, но ничего не умеет делать с этой информацией? Книжку, если что, я и сам прочитать смогу. Так и на поле боя: усердие и талант важны, но без правильного инстинкта все это не работает.

— Так точно, ваше благородие, — закивал Николаев, когда я бросил на него взгляд. — Взять рядового Игната, он ведь первую помощь завалил, но, когда идем в атаку, я точно знаю, что его отделение никогда не собьется с шага и всегда ударит в самый нужный момент. Причем я спрашивал, как он это делает, а он не знает. Просто чувствует.

Я невольно вспомнил казака Митьку, который тоже не мог объяснить, как замечает любого врага с высоты. И подобные инстинкты нельзя игнорировать. Точно не в это время, когда их просто нечем заменить. Главное, при этом помнить, за что ты ценишь каждого, и понимать их предел. Чтобы не было как в будущем, когда «идеальный начальник штаба» Белого генерала, став самостоятельным полководцем, в итоге превратился в того, кто привел к одному из самых обидных для страны поражений[59].

Да и сейчас тот же пример перед глазами. Князь Горчаков — не наш, а его брат, поставленный во главе Дунайской армии — как к помощнику Паскевича к нему не было вопросов. Но вот стоило Михаилу Дмитриевичу лишиться пригляда, и целая огромная армия словно перестала принимать какое-либо участие в войне.

— Григорий Дмитриевич, — звонкий голос Анны Алексеевны отвлек меня от мыслей. — Я сейчас собираюсь к Волохову. Говорят, туда уже приехали великие князья, может, вы со мной? Я с ними лично знакома, так что смогу вас представить.

Такого я точно не ожидал и растерялся. Да, у меня были мысли, что мы сможем пересечься с сыновьями Николая на официальном приеме, и что, возможно, они отметят какие-то мои достижения, и это поможет установить отношения в будущем. Но личная встреча — это гораздо лучше.

— Конечно, я согласен. С радостью приму ваше приглашение, — я отбросил все остальные свои дела, запланированные на сегодня. Среди них не было ни одного, что нельзя было бы перенести.

— Только не говорите первым, — уже в карете Анна Алексеевна принялась меня наставлять. — Еще… Вы же знаете, как к ним обращаться?

— К князьям? Ваше сиятельство.

— Нет, — девушка нахмурила брови. — Сиятельство — это князь из отдельного рода вроде Вяземского. Светлейшие князья вроде Меншикова — светлость. А Романовы, тем более близкие родственники царя — это Ваше императорское высочество. Можно просто Ваше высочество.

— Понял, — кивнул я.

Весь остаток дороги меня просвещали о всяких других нюансах, о которых я не имел ни малейшего понятия, но которые могли выставить меня в плохом свете. У дома Волохова нас встретил гвардейский патруль, впрочем, мою спутницу сразу узнали и сделали вид, будто не заметили нас. Анна Алексеевна только хмыкнула, а потом, пройдя мимо главного входа, двинулась куда-то дальше.

— Михаил, — пояснила она на ходу, — без ума от лошадей, так что, если его где и искать, то рядом с ними. Говорят, что он строит в Петербурге новый дворец, так там будет отдельный конюшенный двор.

Вот так меня на ходу и посвятили в первую сплетню высшего света.

А потом рядом с конюшнями, как и было обещано, я увидел молодого человека. Высокий, тощий, с узким лицом и острым носом. Он почти не отличался от многих молодых офицеров, которых я уже успел увидеть в городе. Конечно, если не считать генеральского мундира и золотых эполетов[60]. А еще взгляд: из-за высокого ворота казалось, что подбородок вскинут, а глаза все время смотрят сверху вниз.

Темно-синие фирменные романовские глаза. Как у его отца, Николая, а еще, по слухам, такие же были у Петра I.

— Аннушка, — Михаил сделал несколько быстрых шагов вперед, замер, а потом широко и искренне улыбнулся моей спутнице.

— Михаил, вы, как всегда, помните о манерах, — Анна подобралась, разом напоминая, что дочь князя Орлова совсем не случайный человек при дворе.

— Представьте своего спутника, — Михаил Николаевич посмотрел на меня. И опять я словил несоответствие добродушного тона и ледяного пронзающего взгляда. Словно я вижу не человека, а какого-то сфинкса, перед которым успела пройти целая вечность. Начинаю понимать, как он в итоге получил свою будущую славу замирителя Кавказа.

— Григорий Дмитриевич Щербачев, — Анна Алексеевна изобразила кивок в мою сторону. — Получил уже два чина за время обороны города, сейчас капитан, но я уверена, что он сможет добиться гораздо большего.

Я с удивлением посмотрел на девушку. Мы никогда не говорили вслух ни о чем подобном, но сейчас от ее слов, что она верит в меня, по всему телу побежали мурашки. Это определенно была не просто фигура речи. Михаил тоже это почувствовал, и его новый взгляд стал гораздо мягче.

— Я слышал о вас, — спокойно заговорил великий князь. — Статья в «Таймс», зубастое отступление на Альме, недавний налет на флот в Балаклаве, о котором только все и говорят.

Я невольно отметил последовательность того, что принесло мне славу. На первом месте — чужая газета, немного грустно.

— Сначала я думал, что вы просто один из охотников за славой, ухитрившийся купить себе место в газете среди английских пэров. Ловкий, но не самый удачный ход, — Михаил сумел меня удивить. — Но ваши поступки в итоге смогли подтвердить ваши слова. Кстати, вы знаете о последних слухах? Английские послы в Вене, Берлине и Стамбуле начинают уверять всех, будто победили при Балаклаве. Потеряли половину кавалерии, флота, но смогли утопить нас в крови и удержали свой лагерь.

Я не удержался и фыркнул. Анна Алексеевна вздохнула и пронзила меня уничижающим взглядом. А вот Михаил, наоборот, довольно улыбнулся.

— Действительно, чушь, — заговорил я, постаравшись прикрыть неловкий момент. — Впрочем, не удивлюсь, если уже скоро об этом будут писать те же «Таймс» и «Трибьюн». А лучше, если пара английских поэтов сочинят об этом стихи, что-нибудь вроде…

Я вспомнил и продекламировал Альфреда Теннисона.

Мы незаметно перебрались в дом, где столкнулись со вторым великим князем. Николай Николаевич, будучи старше Михаила на год, взял на себя всю официальную часть и сейчас беседовал с Меншиковым, который с трудом удерживал на лице дружелюбное выражение. Никогда не видел пресветлого князя в таком состоянии…

— Ваше императорское высочество, ваша светлость, — я поприветствовал Николая и Меншикова, и опять Анна Алексеевна закатила глаза. Точно, она же напоминала — не начинать разговоры первым. Ведь как тут принято: если старшие чины захотят поговорить, то они это и сделают, а нет — младшие не должны мешать.

К счастью, Меншиков только обрадовался нашему появлению, да и Николай, кажется, заинтересовался компанией своего брата. Пришлось мне снова представляться, а пока закручивались кружева этикета, копаться в голове, пытаясь вспомнить, что мне известно про этого сына Николая Первого.

Третий сын, в семье имеет прозвище «дядя Низи», современники характеризовали его как человека благородных стремлений и хорошего кавалериста. Вот только почти каждый, кто описывал великого князя, отмечал, что «ума большого он не имеет». Впрочем, насчет этого были у меня сомнения. Взять ту же победоносную для нас русско-турецкую войну 1878–79 годов, когда наши войска вошли в пригород Константинополя. Это ведь дядя Низи был тогда главнокомандующим, при нем зажглась звезда Скобелева, он был готов забирать для России столицу древней Византии, и только приказ Александра II связал ему руки.

— Кстати, капитан, раз уж вы к нам зашли, выскажите ваше мнение как боевого офицера, — Николай решил перейти к делу. — Мы с Александром Сергеевичем обсуждаем возможное исполнение пожелания Его императорского величества поскорее выбить врага с нашей земли. Так я говорил с Петром Андреевичем Данненбергом, и он считает, что у нас очень удачная позиция. После успеха у Балаклавы мы можем ударить с двух сторон по правому флангу союзников. Одновременно от города и с Чоргунской позиции.

Я тут же представил в мыслях карту будущего Инкерманского сражения, к обсуждению которого меня вот так между делом привлекли. И на первый взгляд генерал Данненберг, чьи слова привел великий князь, действительно прав. Мы можем ударить по флангу, где стоят английские полки, а даже сама возможность атаки от Чоргуна блокирует французам возможность привести подкрепления. Все в духе будущих прорывов 20 века: создать численный перевес, прорвать фронт, заставить врага отойти или же, если он окажется достаточно упорен, взять в котел.

Вот только в нашей истории в итоге все вышло совсем не так, как было задумано.

— Хороший план, — я вытащил из кармана карту обороны города, которую носил с собой для расчета постройки будущих рокадных дорог, и принялся рисовать на ней стрелки. — Мы сможем собрать на этом участке в несколько раз больше полков, чем держат там англичане. Если ударить разом и обеспечить достаточно сил, чтобы суметь закрепиться, то мы обязательно добьемся успеха. Но есть несколько важных вещей, которые нужно учесть. Для начала география. Между Инкерманскими высотами и Килен-балкой — низина, где утренний туман может лишить нас возможности руководить войсками даже с учетом «Ласточек». Точка захода на плато довольно узкая, если враг будет держать ее, это в свою очередь помешает нам использовать кавалерию. Дальше, синхронность действий. Нам нужно обязательно рассчитать время, когда каждая из частей сможет вступить в бой. Учесть все мелочи. Например, инкерманский мост разрушен, и идущие с северной стороны части, очевидно, опоздают на пару часов. Ну и, напоследок, сильные стороны врагов… Англичане довели до совершенства свою тактику стрельбы издалека. Соответственно, будет как на Альме. Они станут стрелять, отходить и снова стрелять, стараясь находиться на дистанции и не принимая ближний бой. А французы — их не остановить одной угрозой удара или обстрела. Если мы не двинемся на них, навязав настоящую схватку, они придут на помощь союзникам и могут лишить нас любых добытых успехов.

Я выдохнул. Все же не зря я потратил время, чтобы вспомнить все возможные ошибки, допущенные в моем времени.

— Кажется, вы не верите в успех, как и генерал-адъютант, — Николай нахмурился и кивнул на своего спутника.

— Вовсе нет, — возразил я, проигноривав дернувшую меня за рукав Анну Алексеевну. — Я считаю, что мы можем добиться успеха! Только нельзя полагаться просто на храбрость или рассчитывать, что враг уступит — такого не будет! Тут как в драке: если и бить, то сразу кулаком и сжав сразу все пальцы!

— А если не сжать? — Николай улыбнулся, и пришла уже очередь Меншикова хмуриться.

— Тогда можно сломать палец, а враг просто потрет щеку и пойдет дальше.

— Что ж, мы услышали ваше мнение, капитан, — Меншиков махнул рукой, показывая, что я могу идти. — И не беспокойтесь, генералы штаба учтут и не такие мелочи.

Мне показалось, что все мои слова были пропущены мимо ушей. Да что такое случилось с обычно рассудительным князем? И ведь не остаться! Сколько бы я сейчас ни спорил, мнение он свое не поменяет. Теперь разве что получится договориться с конкретными генералами, которые будут принимать участие в сражении.

Я кивнул, развернулся на каблуках и двинулся к выходу. Вместе со мной, явно не желая оставаться в такой обстановке, скользнула Анна Алексеевна, а за ней, неожиданно, Михаил Николаевич.

— Обижаешься? — остановил меня за дверьми великий князь.

Как остановил? Задал этот вопрос, а я просто замер на месте от осознания того, что сын царя может интересоваться такой малостью. Да что там интересоваться — как он вообще на что-то подобное внимание обратил?

— Обижаюсь, — честно ответил я, а Михаил неожиданно хохотнул.

— Правду про тебя Дубельт говорил: иногда ушлый, словно грек, а иногда, словно дитя великовозрастное, ничего не скрываешь.

— Хм, — я не знал, как реагировать.

— Пойдем, — Михаил махнул рукой, предлагая проследовать в занятую им с братом половину особняка. — Мне кажется, ты просто до конца не понимаешь, что именно происходит в Севастополе. Ни замыслы царя, ни сомнения Меншикова, ни дух людей, что тут живут.

— И вы будете тратить на меня время? — я все еще не мог понять.

— Кажется мне, что если мы поговорим, то ты еще больше пользы сможешь принести, — Михаил пожал плечами. — А еще… Вечером же смотр, будем награждать тебя и других отличившихся, а награждать хмурые рожи, скажу я тебе, удовольствие так себе.

Вот он еще и пошутил. Я понял, что только что сын царя сломал вообще все представления о самодержавии, что у меня были до этого. И послушать, что же он хочет рассказать, после такого захотелось еще больше.

— Прошу прощения, — напомнила о себе Анна Алексеевна, которая все это время тенью следовала за нами. — Я, наверно, покину вас.

— Оставайтесь, Аннушка, — Михаил кивнул в сторону кресел. — Заодно, может, дополните мой рассказ. А то я о тех временах знаю только по рассказам отца. Так, может, и вам Алексей Федорович как начальник третьего отделения тоже что-то рассказывал.

Анна Алексеевна кивнула и заняла свое место, я последовал за ней. Михаил же остался на ногах и, медленно прохаживаясь из стороны в сторону, начал рассказывать нам о событиях двадцатилетней давности. Притом рассказывать такие вещи, которые, наверно, не позволил бы себе озвучить больше никто в империи.

Взять только самое начало, когда Михаил спокойно признал, что при Александре I, великом победителе Наполеона, на корабли денег не выделялось. Потом упомянул некоего Алексея Самуиловича Грейга, который занимался Черноморским флотом в 20-е годы. Тогда деньги уже пошли, но расходовались очень странно. Грейг не развивал Севастополь и, более того, сократил учебный процесс сначала до четырех месяцев в году, а потом и до одного.

— В апреле флот вооружался, в мае производился инспекторский смотр, с мая по август корабли несколько раз выходили в море, не более трех дней подряд, и в конце августа флот разоружали, — Михаил криво усмехнулся. — При таком подходе легко представить, чем все остальное время занимались офицеры и матросы.

— Пили? — угадал я.

— Да, а еще охота, бордели и огороды с подсобным хозяйством. Последним, впрочем, больше интересовались нижние чины, — Михаил отвернулся к окну. — В общем, такой «флот хорошей погоды» совершенно не устраивал отца, и он долго искал человека, которому смог бы доверить исправление ситуации.

— И таким человеком стал Лазарев?

— Да, отец очень верил в Михаила Петровича, Меншиков тоже его поддержал, — неожиданно Михаил усмехнулся. — А вот сам Лазарев пытался отказаться. Понимаю его, на Балтике его карьера успешно развивалась, зачем рисковать… Но отец попросил, и Михаил Петрович, прекрасно понимая, как важен нам флот на юге, отправился выполнять свой долг. По плану он должен был приехать сначала на должность начальника штаба, освоиться, а потом уже принимать все бразды правления. Кстати, знаете, что Лазарев попросил за свою службу?

Мы с Анной переглянулись и покачали головами.

— Он попросил разрешения взять с собой своих людей. Тех, кого он сам вырастил, кому мог доверять, с кем бы его не сожрали за неделю местные сухопутные акулы. Для меня это было важным уроком…

— А кого он взял? — спросил я, уже догадываясь об ответе.

— Своего шурина контр-адмирала Авинова, кузена супруги капитан-лейтенанта Корнилова, друга по Морскому корпусу каперанга Бутакова и доказавших свою верность капитана второго ранга Нахимова и лейтенанта Истомина, — Михаил замолчал, словно давая мне оценить ситуацию.

С одной стороны, похоже на коррупцию, когда один тянет за собой родню. С другой, Севастополь вовсе не был хлебной должностью. Фактически Лазарев шел на войну — сначала с бывшими начальниками флота, потом и со всеми остальными. И на кого, как не на семью можно прежде всего положиться в такой ситуации? Тем более, ни один из протеже адмирала его не подвел. Даже Авинов, который выбыл из-за того, что потерял зрение, до последнего исполнял свои обязанности.

— Позвольте, я расскажу, что было после приезда адмирала в город, — Анна Алексеевна нарушила повисшую паузу. — Многие из тех событий проходили через третье отделение, и не все из них потом стали достоянием общественности.

Михаил кивнул, и девушка вывалила на нас новые подробности, от которых у меня невольно сжались кулаки… Как и следовало ожидать, нового начштаба — должность, в которой приехал Лазарев — встретили с неприязнью и попытались сделать то, что делали со всеми, кто пытался в те годы настоять на своем. Постарались выжить. Так, обер-интендант Критский отказывался выделять хоть какие-то ресурсы для ремонта кораблей, заявляя, что собирается поддерживать их в том виде, в каком на их палубе стояла нога Его императорского величества. А комендант порта, следуя этой линии, фактически отказывался готовить корабли к выходу в море.

— Отец, когда изучил тогда бумаги по делу, был в ужасе, — рассказывала Анна. — Получалось, что флот тогда три года вообще не выходил в море. Всеми делами заправляла гражданская жена Грейга, она же любовница обер-интенданта Критского, Лия Рафалович-Сталинская. В городе все заказы шли через определенных банкиров вроде Герша Мовшовича, которые могли прокрутить и без дела списать чуть ли не любые суммы.

Я невольно вспомнил ту самую историю с выселением евреев из Севастополя — кажется, у нее обнаружились даже более глубокие корни, чем я думал раньше. А Лазарев оказался хорош не только как адмирал, но и как администратор. Все закупки — на конкурсной основе, после заказа — выезд комиссии из личных выдвиженцев, которые описывали все недостатки и давали три месяца на их исправление. Нет — в Сибирь, и благодаря прикрытию со стороны Меншикова и самого Николая никакие привычные интриги не давали от этого скрыться.

— В итоге по этим и другим финансовым причинам Грейга сняли с должности командира флота, — продолжила Анна. — И вы бы видели, что этот человек сказал в ответ на все претензии. Я видела протокол той встречи и запомнила слово в слово. «К проверке таковых сведений по обширности и многосложности их главный командир не имел и не имеет никаких средств».

Я чуть не подавился. Вот это оправдание! Я — тупой, поэтому не виноват… И как с такими людьми можно было хоть чего-то добиться!

— Я бы повесила, — невольно озвучила мои мысли Анна Алексеевна, — но наш царь иногда уж слишком либерален.

— Отец начал свое правление с пяти смертей, — Михаил напомнил о декабристах. — И он дал слово себе и богу, что постарается до последнего избегать новых.

Я невольно вспомнил, что, несмотря на все якобы ужасы правления Николая Первого, в его время в принципе не использовалась смертная казнь в качестве меры наказания. Да, было дело петрашевцев, но и с ними в итоге все высшие приговоры были заменены… Я тряхнул головой, отгоняя лишние мысли, и снова сосредоточился на рассказе великого князя.

Тот тем временем перешел к официальному назначению Лазарева. Первому походу к Босфору… Как оказалось, тогда чуть не началась новая война с Турцией, и мы отправили к Константинополю князя Орлова договариваться о мире, а вместе с ним и наш Черноморский флот. Четыре линейных корабля, два фрегата, корвет и бриг — на вид серьезные аргументы, которые помогли отцу Анны Алексеевны выполнить поручение царя.

Вот только сам флот показал себя очень слабо. «Императрица Екатерина II» чуть не затонула, на «Чесме» развалились мачты, на всех поголовно кораблях рвались паруса, на которые пускали совсем негодную ткань. И команды — как писал Лазарев, там совсем не было опытных моряков, а половина и вовсе были слишком хилыми и на вид совсем не годились к службе. В общем, после возвращения в Севастополь он неожиданно не разрешил выход на берег, а еще сорок два дня гонял все корабли и экипажи, пока не привел их к более-менее приличному виду.

Сорок два дня — для тех, кто раньше выходил в море максимум на три, это было очень серьезным испытанием и стрессом, но, возможно, именно они и помогли сдвинуть дело с мертвой точки. Потом были выпущены «Пушечная экзерциция», «Правила приготовления корабля к бою», «Инструкция вахтенным лейтенантам» — Лазарев взялся за обучение флота.

— В то время были построены десятки простейших тендеров, — рассказывал Михаил, а я представлял небольшие суда с одной мачтой, бушпритом и косым парусом. — Они ходили вдоль Кавказского побережья, и Михаил Петрович повышал только тех, у кого был реальный опыт командования. Перехват контрабанды, обстрел бунтовщиков, поставки для армии и десантные операции — флот вместо трех месяцев теперь плавал круглый год. И как плавал!

Кажется, про это же время мне недавно рассказывал Дубельт. Вот, значит, при ком у нас гуляли такие дерзкие бриги, как «Аякс».

— Про то, что могут быть зимние квартиры и разоружение, быстро забыли, — добавила Анна Алексеевна, а я в очередной раз подивился тому, как подобную глупость кто-то мог считать нормой. И это с живым примером английского или французского флотов. — Зато были введены комиссии. Капитаны и адмиралы раз в год экзаменовали мичманов, и лучшие из них получали звание лейтенантов.

— Как пеняли Михаилу Петровичу, — продолжил великий князь, — это было копированием с английского «мастер энд коммандер». Да, в то время развитие флота на Балтике и на Черном море пошло разными путями. Рядом со столицей воспитывали дисциплину, которая, как в армии, могла стать основой будущих результатов. Лазарев же ставил, прежде всего, на инициативу своих подчиненных, и царь с Меншиковым поддерживали его в этом. Флот слишком важен для России, чтобы замыкаться на одном пути, и мы должны были на практике выяснить, что будет лучше.

Я слушал, и по всему телу бежали мурашки. Все это время, общаясь с моряками Севастополя, я не понимал до конца, насколько они выбиваются из привычных этому времени рамок и, главное, какой путь им пришлось пройти, чтобы стать теми, кто в итоге целый год сдерживал лучшую армию своего времени. А еще я не понимал другую трагедию этой войны… Тот флот, те офицеры и матросы, которые могли бы стать основой совсем другого флота России — именно они гибли в Крымскую войну. Именно выбитые офицеры Лазарева не смогли передать свои знания дальше и продолжить эту реформу…

А Михаил еще не закончил:

— Сороковые годы. Первые тренировочные бои эскадрами, приказ выходить в море не меньше чем на три недели и, наконец, «корабельные расписания», аналог английского «морского списка», которые разом принесли Михаилу Петровичу сотни недоброжелателей, с кем даже отцу приходилось считаться.

— Что за расписания? — спросил я.

— Если коротко, он предлагал не обращать внимание на происхождение, а назначать и продвигать людей исключительно по способностям, — усмехнулась Анна Алексеевна. — Я сама не представляю, как Лазарева в тот момент не съели. Но Николай Павлович полностью его поддержал, и флот продолжил развиваться. Отец часто бывал в Севастополе и всегда говорил, что тут люди работают не из-за страха наказания, а из-за честолюбия. В самом хорошем смысле этого слова.

— Николай видел, что Лазарев делает то, что должен, и поэтому просто не мог его не поддержать, — пояснил Михаил. — При Крейге Черное море потребляло деньги, и ничего не происходило. При Лазареве траты тоже были немалыми, но адмирал смог не только обучить людей, но и построить для них корабли. Сухие доки, акведук, адмиралтейство, несколько эллингов — Севастополь рос вместе с флотом. С 1844 года Лазарев настаивал на строительстве пароходного завода, но в то время еще не было достаточных для этого оснований и возможностей. Тем не менее, отец не пропустил его просьбу мимо ушей, и Россия начала строить пароходы для рек. Сейчас больше сотни их возят грузы по всей стране, и благодаря им мы поняли, что нам подходит из зарубежного опыта, а что нет. В 1850-м был заложенный военный пароходный завод в Севастополе, в 54-м его уже должны были сдать… Должны были, если бы не началась война.

Я кивнул, в очередной раз убеждаясь в правильности мысли о том, что наше отставание в технологиях было совсем небольшим. Один год, и Россия была бы на равных со своими противниками и на суше, и на море. Причем не на пару лет, купив с десяток чужих кораблей, которые скоро устареют. Нет, у нас была школа, была готовность работать на перспективу… Но враг тем и опаснее, что не только силен, но и умен — сумел воспользоваться небольшим окном возможностей, что ему выпало.

— Что ж, наверно, осталось последнее, о чем я хотел рассказать, — Михаил задумчиво смерил меня взглядом. — То, к чему вела вся эта история, то, что позволит вам на самом деле понять, кто такой Лазарев и почему князь Меншиков сейчас так себя ведет.

— Босфорская операция… — выдохнула Анна Алексеева, и великий князь кивнул.

Босфорская операция? Я никогда ни о чем подобном не слышал, но в свете истории Лазарева и его Черноморского флота от этого стало лишь интереснее.

Слушаю об истории русского Черноморского флота, и по спине то и дело бегут мурашки от осознания масштабов проблем и получившегося результата. До этого у меня иногда бывали мысли, смогу ли я справиться, и теперь точно знаю, что смогу. Если Лазарев не сдался и довел дело до конца, если в городе сейчас такие люди — у меня просто не может не получиться.

И вот финал истории. Как оказалось, еще в 1848 году Николай спросил Лазарева, а сможет ли флот захватить Босфор, и Михаил Петрович взялся за подготовку плана. Причем не просто рисовал карты, как любили это делать некоторые теоретики, а сразу начал с практики. Покупал у турок фирманы на хождение наших кораблей вдоль побережья Османской империи в Черном и даже в Мраморном море. За год была составлена полная лоция всех глубин, и возможный план высадки десанта у Константинополя сразу стал реальнее.

— Не слишком ли это дерзко? — осторожно уточнил я.

— Это разумно, — пояснил Михаил. — Можно вспомнить моего великого предка, Петра. Сколько лет он воевал со Швецией, но именно десанты помогли поставить точку в Северной войне. Так что это была бы даже не первая подобная операция для России.

— И Лазарев сказал, что это возможно?

— Более чем, — кивнул великий князь. — Я читал его записку. В операции должны были принять участие два 100-пушечных корабля, одиннадцать 84-пушечных, восемь фрегатов, четырнадцать пароходов. Также он хотел привлечь малые пароходы, что сейчас патрулировали Кавказское побережье. То есть это была не армия, построенная огромным напряжением на один поход, как Непобедимая армада — нет. Это просто были наши корабли на определенном этапе развития и перевооружения флота. Их и тридцати тысяч десанта, по мнению Михаила Петровича, должно было хватить, чтобы вернуть России второй Рим и проливы. Представляете, какая мелочь на фоне всех остальных войн, что уже были?

«И что еще будут», — выдохнул я про себя.

— Но план не был реализован, — заметил я вслух. — Царь не поверил. Или Меншиков?

— И отец, и Александр Сергеевич оба верили Михаилу Петровичу как себе, но он заболел. Рак желудка. Отдельным приказом его отправили лечиться, но это не помогло, в 1851 году Михаил Петрович Лазарев нас оставил, и вот здесь прошла черта. Если отец верил в план и Черноморский флот, то Меншиков верил именно в адмирала. И когда того не стало, он так и не решился дать свое добро на начало Босфорской операции.

— Просто сказал «нет»⁈

— Он лично поехал на заключение мира с Турцией в 1853 году, — продолжил Михаил. — Скорее всего, вы слышали про кризис, когда по наущению Франции султан начал притеснять православных паломников. Князь хорошо себя проявил, действовал дерзко, немного грубо, но зато фактически доказал связь Османской империи и ее союзников в Европе. Это позволило частично представить глубину будущего конфликта, и в том числе благодаря этой информации Паскевич успел заготовить на Дунае припасов почти на два года ведения боевых действий.

Я чуть не присвистнул. Вот это серьезный подход. Теперь понятно, почему хотя бы у той части армии не было никаких проблем с питанием и снарядами.

— И Меншиков что-то увидел или услышал в Константинополе, что укрепило его мнение о невозможности десанта? — я вернулся к разговору.

— Он подкупил нескольких офицеров, чтобы собрать точные данные. Так мы узнали, что в фортах Босфора стоят 400 пушек, а в гарнизоне почти тридцать тысяч солдат. Против такой силы флот бы не смог оказать должной помощи, а для десанта нужно было бы перевозить минимум пятьдесят тысяч. Слишком рискованно.

Я сжал кулаки. В отличие от остальных я знал детали следующей русско-турецкой, когда наши войска дойдут до Константинополя и увидят те пушки. Большая часть — сгнившая старая мелочь, построенная еще в прошлом веке. Понимаю, почему Лазарев говорил, что этот десант не просто нужен, а его требуется проводить как можно скорее. Но могу ли я об этом сейчас сказать?..

— Помимо Босфорской князь остановил еще и несколько других операций, — неожиданно добавила Анна Алексеевна. — Флот был готов захватить турецкий Батум и форт святого Николая, но Меншиков сказал, что корабли нужно беречь для более важного момента.

— Как во времена Грейга, — невольно вырвалось у меня, но уж очень напрашивалось сравнение.

Михаил нахмурился — кажется, сам он о таком ранее не думал.

— И тем не менее, — наконец, заговорил он. — В чем-то князь оказался прав. Именно артиллерия и команды с сохраненных кораблей помогли удержать Севастополь. Остановить объединенное войско сразу двух великих держав, что ранее казалось немыслимым. И главное… О чем больше всего думает Меншиков — он хочет сохранить наследие своего друга. Чтобы реформы Лазарева не закончились, пусть и ценой победы или даже проливов, а чтобы создали систему, которая будет ковать кадры для всей России десятки или даже сотни лет.

Я хотел сразу возразить, что подобное убийство инициативы как раз и уничтожает всю суть реформы Лазарева, но потом задумался… А ведь в этом весь Меншиков. В нем нет ни капли того, за что порой ругали полководцев будущего и прошлого — готовности отправить полки на убой ради каких-то своих амбиций или карьеры. Наоборот, он всячески старался беречь солдат, пусть порой и в ущерб самой сути их существования. И, кажется, в этом была его главная трагедия. Чтобы отойти от этой тактики, ему был нужен человек, в которого он мог бы поверить, но которого пока не было…

— Значит, поэтому он злится, — понял я. — Знает, что вы привезли приказ царя идти вперед, но всей душой не хочет этого?

Михаил кивнул. А я опять задумался, как опять же именно эта нерешительность и половинчатость привели к будущим поражениям Крымской войны… Мы еще долго разговаривали. Анна рассказывала про инициативу воспитанных Лазаревым капитанов и адмиралов. Про первое сражение пароходов, когда наши моряки, которым просто не рассказали, что «англичан на море не победить», спокойно и на равных выдержали несколько часов перестроений и обстрелов.

Я слушал эти истории вместе с Михаилом и, кажется, с каждой из них все лучше понимал, какой же флот мы сейчас теряем. Такие люди ведь на самом деле могли пойти в бой против технически более сильного противника и не просто геройски помереть, а победить… Потом великий князь глянул на часы и предложил мне сходить домой, чтобы подготовиться к наградному построению, но я вместо этого по пути развернулся и отправился к Меншикову.

Пусть тот хоть сколько угодно злится. Если я сейчас его правильно понимаю, то великому князю придется меня выслушать. Вот только у Волохова Меншикова не было, как оказалось, он решил не стесняться гостей и временно перебраться на «Громоносец». Что ж, я мог заглянуть и туда. Жалко, только времени мало… Тут я заметил мелькнувшую в небе тень «Ласточки». Уваров! Я узнал Лешку по резким, рубленным после морских полетов маневрам.

А у земли как раз ровный, разогнавшийся между домов ветер…

— Подхвати меня! — заорал я без особой надежды. Показал на себя, потом вперед и так несколько раз.

К радости и удивлению, мичман умудрился и разглядеть мои сигналы, и понять. Через минуту я уже помогал ему сдерживать приземлившуюся «Ласточку», а через две, запалив один из ускорителей, мы уже вместе оторвались от земли.

— Куда летим, ваше благородие? — Лешка был страшно горд, что помогает мне. А еще тем, что мы вместе делаем что-то новое.

— На «Громоносец», нужно будет высадить меня на палубу, — попросил я, и молодой мичман без лишних вопросов кивнул.

Мы тем временем набрали высоту прямо над зданием госпиталя, потом сделали разворот над Большой бухтой и уже привычно против ветра на ускорителе сели на нос пароходофрегата. Вышло шумно. Во-первых, нас никто не ждал, а во-вторых, мы снесли груду пустых бочек, зачем-то выставленных на палубе.

— Можете возвращаться к патрулированию, пилот, — я отпустил Лешку под удивленными взглядами собирающейся вокруг команды.

А вот, наконец, и Меншиков показался. Не смог он пропустить такое представление.

— Капитан, объяснитесь! — меня пронзили взглядом серых, немного водянистых глаз.

— Прошу личного разговора, — выпалил я, вытянувшись во фрунт и задрав голову. Внимание-то я привлек, и теперь князь точно меня выслушает, но делать это лучше без посторонних ушей.

Главное, чтобы нам никто не помешал… Пауза затянулась, и я уже начал было нервничать, не переоценил ли себя. Но тут Меншиков махнул рукой, предлагая пройти к себе в каюту. Я выдохнул, только сейчас осознав, что рубашка под мундиром стала полностью мокрой. Ничего, это даже хорошо. Будет охлаждать, чтобы не наболтал ничего лишнего.

— Итак, капитан, я вас слушаю, — оказавшись в каюте, Меншиков отвернулся от меня. Это, еще и обращение на «вы» и по званию — мне достался самый холодный прием из возможных.

— Я общался с великим князем Михаилом Николаевичем, он рассказал мне про Лазарева. Вашу дружбу, ваше желание сохранить флот и воспитанных им людей, — возможно, стоило начать не так резко, но теперь хотя бы Меншиков повернулся.

— Мы не были друзьями, просто я ценил то, что он делал для страны. А он ценил мою поддержку.

— Мы тоже не друзья, — я посмотрел прямо на князя, и наши взгляды столкнулись. — Но я вас уважаю. Ваше желание думать о будущем, ваши попытки не тратить жизни солдат просто так. Уважаю и поэтому скажу прямо. То, что вы творите, как раз и убивает созданное Лазаревым. Да, самого адмирала больше нет. И ни Корнилов, ни Нахимов, ни кто еще не смогут по-настоящему его заменить. Точно не смогут, если не дать им воли! Михаил Петрович вот верил в своих воспитанников, и вы поверили, когда отпустили Нахимова на поиски турецкого флота, что привели его в Синоп. Поверили, когда отошли в сторону, позволили морякам самим защитить Севастополь… Они до сих пор не понимают, почему вы потопили корабли на траверзе Большой бухты, и если узнают, то никогда не простят. Но еще не поздно это исправить. Станьте снова тем, кем вы были пять лет назад. Сдерживайте слишком резкие свойственные юности порывы, но не сажайте на поводок!

Я замолчал, тяжело дыша и только сейчас осознав, что наговорил точно больше, чем собирался. И никакая мокрая рубашка меня не остановила — так и полагайся на народные средства.

— Знаете, Григорий Дмитриевич… — начал Меншиков, и он неожиданно не выглядел злым. — А вы мне сейчас напомнили Лазарева. Он, конечно, был старше вас, но, когда разговор касался дела, так же загорался. Возможно…

— Я бы хотел в будущем подать документы о формировании нового воздушного вида войск, — я воспользовался моментом. — Разработаем уставы, штатное расписание, форму придумаем…

— Форму уже с императором. Она — его страсть, — усмехнулся Меншиков, окончательно избавляясь от холода в голосе. — Насчет всего остального… Чтобы замахиваться на что-то столь великое, вам бы, Григорий Дмитриевич, сначала стать хотя бы высокоблагородием.

Я кивнул, принимая совет. Значит, нужен восьмой класс табели о рангах. У пехоты его нет, сразу идет седьмой…

— И подполковника вы бы вполне могли получить, проявив себя во время Инкерманской операции, — Меншиков буравил меня суровым взглядом, а я улыбался.

Потому что не будет второй Альмы. Не сдался я, смог достучаться до пресветлого князя, и он, кажется, хотя бы в этот раз не будет сдерживаться. Повезло, что он вспомнил, как Лазарев верил в своих моряков. Или… Тут меня бросило в дрожь. Не изменилось его мнение об остальных, он просто нашел себе нового Лазарева, который, на его взгляд, способен сделать даже то, что невозможно.

— Я готов, — кивнул я князю.

— Тогда ваш сводный отряд будет включен в части генерала Соймонова, который начнет это сражение. Докажите, Григорий Дмитриевич, что за вами стоят не только слова, и в следующий раз мы поговорим с вами уже по-другому.

— Честь имею, — я развернулся на каблуках и отправился к выходу.

Учитывая, что операция назначена на послезавтра, у меня совсем не оставалось времени… Напоследок я бросил взгляд на Меншикова, и тот казался немного удивленным. Не ожидал, что я так быстро соглашусь? Или… Он уже не первый, кто так реагирует на мое «честь имею». Может, не стоит так часто бросаться этой фразой?

Но ведь красиво звучит!

Я хотел засесть со своим небольшим штабом за подготовку деталей будущего сражения, но вместо этого пришлось тратить время на парадный мундир, сбор солдат и торжественное хождение перед восседающими перед нами великими князьями. Впрочем, это только я бурчал. Все остальные, наоборот, были воодушевлены таким вниманием со стороны царской семьи, а потом и я проникся. Энергия на главной площади Севастополя так и бурлила. Батюшки со своими кадилами, столичные полки, которые с восхищением смотрели на героев города, местные, которые забыли о пренебрежении к столичным. Сегодня не работал ни один привычный закон, даже моросящий ливень как будто таял в воздухе, так и не коснувшись парадных эполетов.

— Адмиралу Корнилову Владимиру Алексеевичу за воинские подвиги и достижения в военном искусстве, которые позволили сохранить город Севастополь, вручается орден Святого Георгия 3-й степени, а также императорский орден Святого Александра Невского.

Я разразился криком вместе с остальными. Георгий четвертой степени у Корнилова уже был, так что третий получился вполне ожидаемо. А вот Александр Невский — это уже совсем другая история. Обычно ведь сначала нужно было получить хотя бы 1-ю Анну, а у Владимира Алексеевича была только 2-я. Ничего, мы за эту кампанию еще выбьем Корнилову полный комплект.

Кажется, последние слова я сказал вслух, и несколько солдат рядом довольно рассмеялись. А награждение продолжалось. После Корнилова вызвали Нахимова, Истомина, множество других адмиралов и капитанов, заслуживших свои награды. Меншикову, правда, орденов не досталось, зато он получил титул главнокомандующего войск в Крыму и, кажется, был доволен только этим.

Я думал, что награждение коснется только офицеров, но нет. Великие князья, несмотря на усиливающийся дождь и то, что сами они были одеты в одни мундиры, выдавали награды и обычным солдатам. Знаки Святого Георгия за взятую позицию, за уничтоженное оружие, за вдохновение других своим примером. Сотни нижних чинов были отмечены сегодня, и каждый из них смотрел на висящий на груди знак влюбленными глазами.

В этот момент солдаты и их командиры были похожи. Корнилов так же смотрел на своего Александра Невского. И он действительно выглядел очень красиво. Красный крест, в промежутках двуглавые орлы, а в центре сам святой князь. Все это на серебряной звезде, под короной и с золотой надписью на красном фоне. Я сощурил глаза, чтобы разглядеть ее.

— За труды и отечество, — стоящая недалеко Анна Алексеевна заметила мой взгляд и прочитала крошечные буквы.

— Не люблю всю эту мишуру, но сегодня… Действительно можно, — вездесущая Ядовитая Стерва каким-то образом оказалась рядом.

— Анна Алексеевна Жеребцова, Юлия Вильгельмовна Васильева, — неожиданно обеих девушек тоже вызвали. Причем, как оказалось, обе стараются не использовать фамилии своих отцов. Правда, по разным причинам…

Им достались ордена святой Екатерины. Про него я знал: этот орден был утвержден Петром Великим в честь своей будущей жены за ее заслуги во время организации Прутского похода. Сколько людей она тогда уберегла. Вся армия, оружие и сам царь выбрались из окружения, а могли и просто сгинуть… Хороший орден за спасение жизней, и он очень подходил этим девушкам, которые могли заниматься чем угодно, а вместо этого целые дни проводили в госпитале.

Первой была Анна Алексеевна. Сначала на нее надели красную ленту с серебряной каймой, потом сам крест с бантом. На этот раз я сам сумел разглядеть латинские буквы и даже расшифровал их без посторонней помощи. D. S. F. R. Domine, Salve Fae Regnum. Кажется, это было начало какого-то псалма: Господь, радуйся своему царству. И тут же на ордене шла расшифровка скрытого в этой фразе смысла. За любовь и Отечество.

Хорошие слова.

Тем временем очередь продолжала двигаться. Липранди досталось новое звание генерал-майора. Митьку все-таки награди за потопленный «Родней» и тоже повысили: пусть только до хорунжего, но все же. Тут ведь главное начать, а потом доберется до 8 чина — и все, уже потомственное дворянство.

— Григорий Дмитриевич Щербачев, — адъютант Николая Николаевича назвал мое имя, и теперь уже я сам поспешил выйти вперед.

А я ведь волнуюсь. Вроде бы не за деньги, не за звания и награды сражаюсь, а все равно. Хочется, чтобы оценили, чтобы признали, чтобы все заметили и все увидели. Чтобы все было не зря. Как воплощение высшей справедливости.

Краснею. Думал, что разучился еще в будущем, но нет — видимо, с новым телом достались какие-то неповрежденные и крайне важные для этого дела железы.

— За храбрость и личный пример в сражении при Альме награждается Анной 4-й степени, — ко мне подошел Михаил Николаевич и лично с улыбкой надел на плечо красную ленту с желтой каймой.

Я уже видел, как награждали этим орденом. Первому классу лента на плечо, второму на шею, третьему и выше — тоже на плечо, но поуже. Могли и без всего вручить, просто крест, но в случае награждения детьми Николая, кажется, решили не экономить. Так вот этот крест, как у князя Вяземского или теперь у меня, полагалось крепить на рукоять сабли или шпаги в виде почти незаметного со стороны красного помпона-клюквы. Память о том времени, когда Павел, еще не став царем, тайно выдавал этот орден тем, кто отличился лично перед ним.

— Чтобы вам, Григорий Дмитриевич, не пришлось думать, как самому крепить Анну на шпагу, позвольте продолжить, — Михаил улыбнулся. — За проявленные дополнительные усилия при выполнении задачи по штурму укреплений в Карантинной бухте, за проявленные особые умения и познания при обороне Севастополя во время штурма 5 октября 1854 года капитан Щербачев награждается орденом святого Георгия 4-й степени и золотой шпагой с надписью «За храбрость».

На меня надели еще одну ленту, настоящий орден, а потом я с волнением принял протянутое мне оружие. Без бриллиантов, которые были бы положены на моем месте генералу или адмиралу, но рукоять из настоящего золота. Не деньги-компенсация, как будет при Александре II, и не позолота, как в веке двадцатом. Откуда-то из глубин памяти всплыли цифры. 241 награжденный таким оружием за войну 1812 года, и теперь я тоже стою в ряду этих героев.

— Служите, капитан, — великий князь нагнулся, чтобы его слышал только я. — Ваш подвиг у Балаклавы будет учтен, и я… так уж получилось, знаю о вашем уговоре с Александром Сергеевичем. Надеюсь, уже скоро я смогу наградить вас еще одним Георгием.

А ведь третий Георгий капитанам уже не положен. Значит, Михаил с Николаем полностью поддерживают нашу сделку. Вот и хорошо! С такой мохнатой лапой я точно смогу многого добиться.

После всех награждений и разговоров я все-таки смог собрать свой штаб, и мы взялись за подготовку будущей операции. В одной из землянок у четвертого бастиона как раз для подобных случаев был подготовлен круглый стол и собраны все зарисованные во время полетов карты.

— Штурмовики гоняют друг друга на полигоне через день, — первым взял слово получивший повышение до прапорщика Игнатьев. — В другие дни они на передовой, но тоже гоняют… Уже француза. Так что, ваше благородие, вы нам только дайте добраться до позиций противника, и уж мы не подведем.

— А дирижабль? Не успеем сделать? — с надеждой спросил Степан. Ему повышение не дали, зато под казачьей буркой теперь красовался эмалированный белый крест. — Там же совсем немного осталось! Если поднажать…

Я только покачал головой. Отправлять в бой непроверенную летающую махину, когда любая мелочь может угробить целый месяц затраченных на нее усилий — нет уж. Ее время еще придет.

— Жалко, что рельсы до врага не проложить, — вздохнул Руднев, который страстно мечтал опробовать свою новую орудийную платформу в деле.

— Подождите, кажется, мы спешим, — придержал всех Ильинский. — Григорий Дмитриевич, может, сначала вы нам расскажете общий план, нашу там роль, отведенную генералами? И уже в ее рамках подумаем, как можно сделать хоть немного больше.

Все-таки не зря Дмитрий Васильевич получил в свое время капитана, сразу подумал об остальных. Ну, а я воспользовался моментом и довел до народа диспозицию. Частично опираясь на то, что мне на самом деле успели рассказать Соймонов и Меншиков, а частично на свои собственные воспоминания из будущего.

— Для начала — география. Мы атакуем на узком участке между Килен-балкой и Черной речкой. Ширина плато в месте атаки — метров семьсот, не больше.

— Триста пятьдесят саженей, — перевел меня Ильинский.

Я благодарно кивнул и продолжил:

— С других сторон английские позиции окружают обрывы — подвести нормально крупные силы очень непросто, и это сложность для нас. С другой стороны, враг верит, что мы не ударим в таком месте. А если и ударим, то не сможем подвести достаточно сил, чтобы проломить его оборону.

— Так зачем мы туда лезем? — выдохнул Лесовский.

— Потому что это возможно. Просто нужно подводить войска постепенно. Тогда все части успеют пройти через бутылочное горлышко, развернуться, и уже врагу придется атаковать нас снизу вверх.

— А еще в случае успеха за нами будет полностью вся Воронцовская дорога, — задумался Ильинский. — Это и нам поможет упростить поставки, и англичан с французами прижмет к морю.

— Именно, — кивнул я и продолжил. — План операции примерно такой. В 6 утра от 2-го бастиона выдвигается отряд генерала Соймонова.

— Кажется, ему всего пару лет назад дали генерал-лейтенанта и поставили на 10-ю пехотную дивизию, — вспомнил Ильинский. — Да, точно. Федору Ивановичу пятьдесят четыре, но командир он храбрый и в тылу отсиживаться не привык.

— И это в нашем случае не очень хорошо, — вздохнул я. — Если полезет вперед, то английские штуцерники будут выцеливать его в первую очередь. С ним идет генерал Жабокрицкий с его 16-й пехотной дивизией, он уже сражался вместе с нами у Балаклавы, лучше понимает возможности врага и, надеюсь, в случае чего сможет подстраховать Соймонова. Ну, и мы — там же в первой волне. Итого выходит — 19 тысяч человек и 38 орудий со стороны армии. И с нашей 40 ракет — то, что мы можем позволить себе потратить, оставив хотя бы немного для обороны города — и десять «Ласточек».

— Так мало? — выдохнул мичман Уваров, которого вместе с остальной молодежью я тоже допустил на собрание.

— Хорошо, что после Балаклавы мы хотя бы эти успели привести в порядок, — я покачал головой.

— А «Карпы»? — зажегся мичман. — Те, что были у нас на «Императрице Марии» и фрегатах?

— Они останутся в городе, — ответил я. — То, что мы идем в атаку, вовсе не означает, что можно бросать другие позиции без помощи с неба. Так что «Карпы» в обороне, «Ласточки» в атаке. И… Сразу учитывайте, что четыре из них нам придется оставить для обеспечения связи.

— Итого шесть, — Степан нахмурил брови. — Мало… Но вы рассказывайте, Григорий Дмитриевич, что там еще генералы придумали, а уж мы постараемся сломать голову или что-то еще, но измыслить, как даже такими силами наподдать врагу.

Я кивнул и продолжил. Рассказал про вторую атакующую группу генерала Прокофия Павлова. У него тоже были две пехотные дивизии, 11-я и 17-я, и гораздо больше пушек, целых девяносто шесть. Его соединение должно было выдвинуться со стороны Инкермана, восстановив по пути разрушенный мост, и закрепиться на тех позициях, что к тому времени уже будет взяты нами. С Павловым должен был двигаться и тот самый генерал Данненберг, предложивший великим князьям этот план сражения.

— Значит, Соймонов и Павлов захватывают плацдарм, и тогда командование войсками принимает Данненберг, — подвел итог моему рассказу штабс-капитан Григорьев.

— Знаете, — неожиданно я кое-что понял. — А вам не кажется, что вся эта операция чем-то похожа на 1812 год? Тогда ведь точно так же были две армии Барклая и Багратиона, которые потом передали Кутузову.

— Думаете, генералы, которые прошли через войну с Наполеоном, уже просто не могут по-другому? — немного напряженно спросил Руднев.

— Не думаю, — ответил я. — Сама передача командования, конечно, выглядит странно, словно Меншиков, распределяя роли таким образом, старается проверить в деле как можно больше генералов. Но вот атака через сложный рельеф на укрепленную позицию — вам не кажется, что это похоже уже на Альму? На рывок Боске, когда тот обрушил наш левый фланг всего полтора месяца назад?

— Ничего своего, — Димка Осипов на пару секунд вернулся во времена, когда любил все ругать. Потом огляделся, вспоминая, сколько всего своего только мы сделали за эту осень, и смутился.

— На самом деле, даже если генералы и повторяют удачные решения врага, в этом нет ничего плохого, — заметил я. — Вон в обычной жизни сколько промышленников не отказались бы делать то же самое, и только суды и патентное право их останавливают. Так что использовать успешный опыт — это правильно, это хорошо. Главное, не замыкаться в этом и продолжать двигаться вперед.

— Кстати, насчет движения, — Ильинский вернул разговор к бою. — Что будет после захвата плацдарма?

— Нам надо будет его удержать. Цели идти до конца и терять людей не стоит. Напротив, план строится на том, что мы быстрым рывком, как при Балаклаве, занимаем удачные позиции и заставляем уже врага атаковать и терять людей. Главное, успеть закрепиться. И в этом нам должны будут помочь еще два отряда. 6-й корпус Петра Дмитриевича Горчакова при поддержке кавалерии должен будет ударить от Чоргунской позиции — той самой, откуда мы шли на Балаклаву — и отвлечь на себя французов. С «Ласточек» уже давно приметили, что они выделили корпус Боске как раз на случай прикрытия возможного прорыва, и нужно будет его удержать.

— А городские полки? — спросил ефрейтор Николаев. Ему повышение так и не досталось, но крест с Георгием за храбрость грел сердце, и на суровом морщинистом лице при взгляде на него то и дело появлялась улыбка.

— Сводный отряд из Минского и Тобольского полков под командованием генерала Тимофеева из резервов города тоже готовы ударить и поддержать наш первый рывок с правого фланга, — я рассказал о последнем из запланированных в атаку отрядов.

— Это солдаты… А моряки? Неужели адмиралы не захотели помочь? — голос Ильинского дрогнул. Вот всем хорош свежеиспеченный капитан второго ранга, но иногда уж слишком он романтичен.

— Дмитрий Васильевич, а как ты думаешь, наши пилоты храбрые или нет? — я посмотрел на Ильинского.

— Конечно, храбрые, — тот не сомневался ни мгновения.

— И польза от них есть?

— Конечно.

— А если бы их к тебе дали в абордажную команду? Все три десятка, что мы натренировали — помогли бы они тебе?

— Помогли бы… — начал было Ильинский, но тут же замолчал. — Кажется, я понимаю, о чем ты, Григорий Дмитриевич.

— Всему и всем свое место, — пояснил я для остальных. — Именно на нем мы приносим самую большую пользу. Летчики в небе могут решить судьбу кампании, а в абордажной команде просто умрут, потому что одной храбрости недостаточно. Так же абордажники и штурмовики — в небе они, скорее всего, разобьют «Ласточки», не сумев справиться с ветром, но на своем месте именно они пробьют строй врага, заставляя его бежать, или захватят орудие, которое иначе убило бы сотни других солдат.

— И каково наше место в этом бою? — теперь Ильинский задал самый правильный вопрос.

— Я вижу для нас две главных задачи. Первая — обеспечить связь, самое сложное в сражении такого масштаба. Чтобы каждый полк, каждый отряд вступил в бой именно тогда, когда нужно, — я сделал на этом такой акцент, потому что в моей истории именно рассогласованность действия и стоила нашей армии победы. — Вторая же задача — помочь сохранить жизни. Враг стреляет дальше нас. Рядом с городом, где наши позиции прикрывает корабельная артиллерия, где у нас есть укрепления, это не имеет такого значения. Но в поле английские винтовки и пушки будут бить дальше, они знают об этом и будут вовсю использовать. И мы должны будем что-то сделать, чтобы их остановить. Итак, какие идеи?

— Дымовая преграда? — Степан напомнил, как мы действовали при Балаклаве.

— Увы, — я покачал головой. — Пока мы не смогли достать больше алюминия, а без него… Мичманы Алферов и Осипов проводят испытания, но подходящего состава пока так и не вышло подобрать.

— Просто выкопаем окопы на месте, — предложил Игнатьев. — Те короткие лопаты, что вы сделали для пехоты вместе с господином Тотлебеном, просто чудо. И при Балаклаве себя хорошо показали.

— При Балаклаве мы стояли под ружейным огнем. Даже не стояли, потому что враг так и не перешел в атаку пехотой. А здесь будут пушки! Конечно, что-то мы выкопаем, и кого-то это спасет, но лучше не стоит рассчитывать, что получится укрыться, как возле четвертого бастиона.

— А помните, как мы пушки таскали к Сарандинакиной балке? — неожиданно вскинулся Руднев.

— Наши «Карпы» не поднимут ничего тяжелее 3-фунтовки, а таких легких пушек и так будет достаточно. Больше сотни. Вот если бы мы смогли притащить хотя бы одну тяжелую батарею, это смогло бы изменить картину, а так…

— А если поднимать не пушки? — Руднев выхватил карту и принялся рисовать схему задуманной им авантюры.

И это действительно была авантюра, но она могла сработать. И могла спасти тысячи жизней. Мы несколько раз все пересчитали, а потом разделились на группы. Кто-то отправился на полигон отрабатывать детали нового плана, кто-то вернулся на позиции — выполнять свою не менее важную работу.

— Коля, — я придержал уходящего одним из последних мичмана Прокопьева. — Я ставлю тебя главным на связь. Две «Ласточки» из четырех возьми с собой к генералу Горчакову. Вы должны будете дежурить в небе по очереди, чтобы ни в коем случае не пропустить сигнал к атаке. Как только бой завяжется, Петр Дмитриевич должен будет узнать об этом и сдержать Боске любой ценой.

— Любой ценой… — очень серьезно повторил за мной мичман Прокопьев, а над воздуховодом землянки мелькнула чья-то тень.

День пролетел незаметно, следующий — еще быстрее, а вот ночь перед боем тянулась и тянулась. Я было подумал даже бросить попытки уснуть и пойти сразу на позиции, но нельзя. Да, сейчас будет легче, но завтра… Что, если из-за усталости, из-за тяжелой головы я не замечу что-то важное и допущу ошибку, которая будет стоить жизней? Не хочу!

Мысли крутились вихрем: что было, что будет. Иногда думать — это самое настоящее наказание.

— Ефим, — наконец, я не выдержал и позвал денщика. Может, короткий разговор о чем-то далеком поможет отвлечься?

— Спали бы вы, ваше благородие, — отозвался тот. — В смысле, что вы говорите, Григорий Дмитриевич?

— А что ты думаешь о царе, Ефим? — спросил я.

Я ведь уже слышал о Николае от Дубельта, рассказывал мне о нем и Михаил. И вот мне стало интересно, а что думают об императоре России обычные люди. Особенно такие наглые и не следящие за языком, как мой денщик.

— Думаю, что царь — это наш защитник, от бога, а что тут еще думать? — осторожно ответил Ефим. Кажется, на такие темы даже ему разговорить непривычно, ну да я помогу.

— Тогда расскажи мне не что думаешь, а что слышал о нем. Может, какие-то истории?

— Истории? — Ефим задумался. — Ну, я слышал, что у них с царицей любовь истинная. Что царь о народе беспокоится. Делает крепостных крестьян свободными…

— Государственными?

— Ну да, свободными. Ходи где хочешь, занимайся чем хочешь. У меня отец собирается стать почетным горожанином в Смоленске, тогда можно будет меньше податей за зерно платить. А на мой взгляд, главнее, что нас пороть будет нельзя.

— А часто порют вас?

— Не частно, но неприятно. Что обидно, был у нас в городе Сенька Семякин, так он заявил, будто литератор — даже стишков целую книжку написал на десяти страницах. И все! По указу царя литераторов пороть нельзя, у них тонкая душевная организация.

— Что, вообще нельзя наказывать? — усомнился я.

— Почему? Наказывать можно. В тюрьму отправить или в Сибирь. А вот пороть нельзя.

— А что еще слышал?

— Что собака у царя любимая, хоть и странная, не охотничья. Он с ней один по городу с утра бегает, — Ефим начал входить в раж. — И, вообще, царь любит ходить по Петербургу. И если увидит непотребства какие, сразу пресекает. Если солдат какой одет не по форме, все выскажет. Или один раз приметил он парочку пьяных нижних чинов, так хотел их приструнить. Они побежали, а царь погнался. Он сильный, быстрый — догнал их, скрутил и сдал патрулю.

Я слушал Ефима и невольно сравнивал его рассказы с тем, что писали о Николае в будущем. Совсем не похоже, но в то же время все эти истории мне что-то напоминали.

— Еще он мундиры любит, — продолжал Ефим. — Иностранные цари во всяких кружевах и золоте порхают, а наш — всегда в мундире. Причем не парадный он у него, а самый обычный. И работает он каждый день, с утра и до ночи.

У меня в голове щелкнуло. Странно, конечно, но истории Ефима почему-то напомнили мне по своему стилю заметки о Ленине, как тот был на одной ноге с народом. Интересно, эти двое просто оказались похожи друг на друга или это уже пропаганда воспользовалась удачным образом, живущим в народе? Кстати, и мундир вкупе с жуткой работоспособностью — тоже ведь будет. Только в рассказах уже не про Ленина, а Сталина.

После этого разгоряченный мозг выстроил параллель двух веков. Сначала европейская война. Вторжение Наполеона и Первая Мировая. После нее приходит к власти правитель-консерватор и защитник, который помогает стране собраться и сделать технологический рывок. Пара Николай I — Сталин. Потом ожидаемо общество ждет хоть каких-то поблажек, и новый правитель их дает. Пара Александр II — Хрущев. Не повезло, конечно, сыну Николая с такой параллелью, но что поделаешь. Оба отпустили поводки, которые были надеты на элиты их предшественниками. После будет пара крепких середняков, которые старались не дергать общество и просто бежали по накатанным рельсам. Александр III и Брежнев. Ну, а потом Николай II и Горбачев…

Мысли резко оборвались и прыгнули в то будущее, из которого я пришел. А что будет там? Если и в 21 веке повторится та же самая параллель правителей? Я уткнулся в подушку, прогоняя наваждение. Ну, не чушь ли приходит в голову в час ночи? Нашел кого сравнивать!

— О, еще один случай вспомнил, — продолжал болтать Ефим. — Однажды в одном питейном заведении приезжий барин настолько напился, что устроил драку, а потом харкнул в портрет царя и, более того, сказал, что плевать на него хотел. Естественно, дебошира арестовали и, так как дело касалось оскорбления короны, доложили Николаю Павловичу. А тот только рассмеялся и написал на деле две резолюции. Первая — отпустить, потому что я тоже на него плевать хотел. Вторая — портреты мои более в питейных заведениях не вешать.

Новая история звучала подозрительно гладко для обычной речи Ефима, и стало понятно, что он просто повторяет за кем-то, кто когда-то ее в таком вот виде рассказывал. Точно не народное творчество, но народу нравится… Это была последняя осознанная мысль, а потом я все-таки уснул.

До Инкерманского сражения оставалось всего несколько часов.

Севастополь, Крым, 24 октября 1854 года

Бум! Бум! Бум! Мы наступаем под грохот барабанов, пение флейт и рев труб.

Я бы одним своим небольшим отрядом, может, ударил и тихо. Но армии нужно ощутить свою мощь, обрести волю, которая сомнет любого противника не хуже, чем град пуль. И идущие плечом к плечу роты, летящая над утренним туманом музыка помогают этому, как ничто другое.

— Забегали, черти, — рядом довольно сопит прапорщик Игнатьев.

Кстати, вот еще одна причина пошуметь. Как показала практика тысяч сражений от монголов и до наших дней, если тебя заметят в правильный момент, то враг успеет запаниковать, но не успеет подготовиться. Идеальный момент для рывка. А умение быстро маневрировать большими группами — это то, в чем русская армия сейчас точно превосходит своих противников, сделавших ставку на индивидуальное оружие и индивидуальные действия.

— Покажите им! — я хлопнул Игнатьева по плечу, и в тот же миг трубы сменили тональность и проиграли сигнал атаки.

Наша штурмовая рота вместе с остальными частями Томского полка ускорилась и пошла вперед. Чуть левее двигались Колыванский и Екатеринбургский полки. Теперь очередь была за врагом, и он…

— Они пошли нам навстречу! — выдохнул идущий рядом со мной лейтенант Лесовский.

Вчера информаторы Дубельта выяснили, что генерал де Ласси, стоящий на нашем участке, ранен, и его заменил бригадный командир Джон Пеннфазер. И вместо того, чтобы, оценив соотношение сил, отвести своих под прикрытие пушек, он двинулся вперед. 2700 англичан против наших 15000, что были собраны генералом Соймоновым. Хорошее начало[61]. Храброе для наших врагов, но не очень умное.

— Лейтенант, — обернулся я к суетящемуся рядом с техниками Лесовскому. — Что со связью?

— С земли ничего не видно, — первым вместо него доложился Степан. Он запрыгнул на скрещенные руки своих учеников, чтобы оказаться повыше, но этого все равно не хватило, чтобы выбраться из накрывшего низину тумана. Эх, нам бы такой на всем поле боя, уж мы бы устроили англичанам кошмар своими «Ласточками», но увы… Над позициями противника на возвышенности небо чистое, и вряд ли теперь даже в горячке боя хоть один командир позволит нам к себе подлететь.

— Связь! — повторил я.

— Есть сигнал! — вскинулся Лесовский, отходя от огромной деревянной катушки, с которой мы потихоньку раскручивали медный кабель.

Первая наша добыча, еще после Альмы. В защите мы в итоге от него отказались, полностью перейдя на световые сигналы с «Ласточек» и «Карпов», а вот сейчас пришло время проводного телеграфа. Естественно, не на замену, а в дополнение к уже привычной воздушной связи. Так, командный пункт, где Меншиков и остальные следили за боем, принимал сообщения от рыбок над позициями Павлова и Горчакова. Через них же шли приказы обратно. Ну, а у нас вместо «Ласточек» и фонариков работал провод.

— Генерал Павлов наверстал утреннее отставание, — один из связистов Прокопьева, сидящий за похожим на прялку аппаратом Морзе, ловко принял и расшифровал первое сообщение. — Он сможет атаковать позиции артиллерии вместе с нами.

Я выдохнул. Вот и одну из первых проблем будущего боя мы решили. В реальной истории Павлов застрял на переправе и опоздал больше чем на час. В итоге Соймонов атаковал позиции артиллерии в одиночку, был ранен, потерял кучу людей и отступил, так больше и не вернувшись в сражение. Павлов же, словно отыгрываясь за ошибку, даже в одиночку сумел прорвать укрепления англичан, но вот сил, чтобы удержать их, особенно когда подошли подкрепления французов, ему уже не хватило.

Теперь же все будет по-другому.

Грохот выстрелов и лязг штыков стали потише — это первые ряды Пеннфазера, наконец, осознали, сколько наших идет в атаку, и принялись откатываться назад. Немного раньше времени, но ничего. На переднем крае работает всего тринадцать вражеских орудий, справимся.

— Мичман, — я придержал Алферова. — Помните, ракет у вас всего сорок, работайте прежде всего по тем пушкам, что будут стрелять картечью. Подавите их, а с остальным разберется уже пехота.

— Есть, ваше благородие! — отсалютовал гордый своей задачей мичман. Рядом мялся мрачный Димка Осипов, у него все утро настроение было хмурым и подавленным, но приказы он выполнял, а со всем остальным будем разбираться позже.

— Лейтенант, — я снова повернулся к Лесовскому. — Что по второй линии?

— Движутся, — тот как раз закончил новый обмен сообщениями. — Идут с отставанием в сто пятьдесят — двести саженей от нас.

Я кивнул, невольно думая о том, как же мне сейчас хочется быть сразу в нескольких местах одновременно. Работать штыком рядом со штурмовиками Игнатьева, ползти на вражеские батареи с ракетчиками Алферова, ловить даже самые незаметные сигналы на «Ласточках» с Прокопьевым или же прокладывать рельсы и везти вперед тяжелые пушки вместе с капитаном Рудневым.

— Сколько? — капитан нервно ходил из стороны в сторону.

Очень хотелось помочь, но сейчас каждый делает то, что они два дня отрабатывали на полигоне, и лишний человек не ускорит, а только собьет работающих как часы матросов.

— Минута сорок на секцию, — доложил мичман Григорович, лишь недавно прибившийся к артиллерийской команде. Вообще, он изначально пришел к Щербачеву записываться в пилоты, но тот, как и всех новичков, прогнал его через все подразделения и неожиданно предложил место именно на батарее Руднева.

— Держим темп! — крикнул капитан и все-таки не удержался.

Подбежал к парящему в метре от земли «Карпу» и помог стащить с него один из загруженных на дуги вместо пилотов деревянных рельсов. Положить на шпалы, закрепить, перейти дальше! Ниже запряженные цугом двенадцать пар лошадей тянут за собой орудийную платформу. Будь тут не такие овраги, можно было бы везти рельсы прямо на ней, но на склоне Килен-балки каждый лишний килограмм груза может закончиться тем, что даже обозные тягачи не выдержат.

Поэтому по десять деревянных рельсов погрузили на каждый из «Карпов», вытащенных из всех закромов специально для этой операции. Рыбки без особых проблем протащили груз там, где на своих двоих солдатам бы пришлось потратить на это в десятки раз больше времени. И вот заготовленные для создания рокадных дорог запасы дерева вытягиваются вперед вместе с идущими на врага полками.

Если они смогут, если доведут пушки до позиции, если встанут как надо, то любого, кто к ним сунется, будет ждать смертельный сюрприз!

— Расстояние⁈ — рявкнул мичман Алферов.

В бою его обычно высокий бархатный баритон испарялся без следа, превращаясь в грубый бас. Туда же девались и манеры.

— Двести шестьдесят саженей! — проорал солдат, сидящий на краю каменного обвала с одним из двух выданных им дальномеров.

Небольшие складки местности, которые никак не могли спрятать пехоту, вполне скрывали их небольшой отряд.

— Пристрелочная, — Алферов запустил первую ракету и тут же выругался. Уже одного того, как она стартовала, ему хватило, чтобы понять — недолет.

— Неправильно выставил взрыватель? — спросил лежащий рядом Димка Осипов.

— Правильно, — поморщился Алферов. — Вот только туман, влажность или что-то еще — ракеты летят совсем не так, как обычно.

Над ними ударилось несколько ядер. Англичане уже знали, на что способны подобные отряды, и старались не подпустить к себе ракетчиков, выцеливая их в первую очередь.

— Надо тогда предупредить Григория Дмитриевича… — Димка задумался. — Может, он что-то придумает.

— Не успеем, — Алферов услышал, как гудят трубы.

Полковники Александров из Екатеринбургского пехотного и Пустовойтов из Томского первыми повели свои части вперед. Видел мичман и подходящие со стороны Черной речки полки генерала Павлова. Вон барон Дельвиг идет в первых рядах возрождающегося Владимирского пехотного, спешит прямо в поле без всякого укрытия расставить свои пушки генерал-майор Кашинский. Капитан Щербачев прибил бы его, Алферова, за такое, но что такое риск, когда пехоте нужно хоть какое-то прикрытие?

А без него никак! Враг тоже подготовился к этому сражению, и перед пушками маячит линия стрелков, на полную использующих дальность своего оружия. Пятьсот пятьдесят саженей, и они уже стреляют, триста — и начинают попадать, на этой же дистанции начинает разить еще и картечь, словно стараясь намертво отсечь любые наши попытки добраться до их позиций. И как через такое пробиваться?

— Великие князья с нами! — кто-то из идущих в атаку солдат заметил знамена Михаила и Николая, и над полем боя грянуло дружное «ура».

— Димка… — Алферов думал, что его голос дрогнет от волнения, но нет. — Идем вперед!

— Что?

— Вперед идем! Здесь мы все ракеты зря потратим, а поднимемся повыше, и ракеты полетят уже нормально. А не полетят — на таком расстоянии нам и целиться не обязательно. Так ведь, ребята?

Алферов обвел взглядом свой небольшой отряд, и никто его не подвел. Все дружно кивнули, а потом влились в идущую вперед атакующую лавину. Им бы лишь немного продержаться. Грянул первый залп английских пушек! Прямой наводкой, картечью прямо по плотным рядам — из строя за раз выбило больше сотни солдат. Кого-то только ранили, но сейчас и не важно, навсегда кто-то упал или нет. Если они не дойдут до пушек, все будет зря.

— Вперед! — Алферов заорал и понял, что не слышит своего голоса.

— Вперед!!! — повторил он, и тот долетел словно через пуховую подушку.

Их осталось уже вдвое меньше, чем было. Мичман на ходу подхватил одну из упавших ракет и продолжил идти вперед.

— Может, уже ударим? — справа от него шагал Димка Осипов. Вся правая половина его лица была залита кровью.

— Рано, не попадем, — покачал головой Алферов. — А если англичане поймут, что мы с ракетами, то все следующие залпы будут только по нам. Точно не дойдем.

Зря он столько говорил. Дыхание сбилось, а тут еще заговорили английские штуцеры, выбивая все новых и новых солдат. Ничего, осталось совсем немного — они выбрались из тумана, дышать стало легче. Мичман даже увидел лучи солнца, раскрасившие долину в желтый цвет. Они смогли… Удар! Алферов неожиданно понял, что не может шевелиться. И перед ним больше не было врагов, только небо.

Отбросило на спину. Но он все равно должен был увидеть, чем все кончилось. Чудовищным напряжением всех оставшихся сил мичман повернул голову, а впереди, всего в десяти шагах перед ним, ставил направляющие Димка Осипов. Рядом с ним еще двое — как же мало их дошло, но они сделали это. Целых три ракеты рванули вперед, разрываясь картечью прямо на вражеской батарее. Еще выстрелы! Они собрали ракеты с раненых и снова их запустили.

И вражеская батарея замолчала. Ненадолго, уже скоро новые солдаты встанут у орудий, снова засыпят порох и начнут посылать в их сторону ядра и картечь… Если успеют. Мичман Алферов улыбнулся, потому что именно в этот момент первые ряды Екатеринбургского и Владимирского полков без какого-либо сопротивления преодолели последние, самые страшные метры до вражеских пушек.

Тонкая линия стрелков без поддержки батарей не смогла их задержать, а значит, они сделали это. Открыли путь на плато — теперь дело за остальными.

Мичман хотел было прикрыть глаза, теперь было можно, но его без какого-либо стеснения подхватили и потащили куда-то вниз. От боли он сначала даже не смог разглядеть, кто это… Но уже через секунду узнал голос.

— Ничего. Мы справимся. Внизу, капитан обещал, будет платформа, чтобы вывозить тяжелых раненых сразу в больницу. Вот мы тебя и вывезем, — по щекам Димки текли слезы.

Весь в крови, сам раненый, а все равно не бросил. Мичман Алферов прикрыл глаза и дал клятву самому господу богу, что не сдастся. Никогда, как бы тяжело ни было, потому что, когда рядом настоящие товарищи, по-другому просто нельзя.

Николай Прокопьев уже привычно лежал на месте второго пилота. Снова бой, и снова он старший по связи на самом главном направлении. Правда, сегодня с ним не сам Григорий Дмитриевич, а пилоты Алехин и Уваров. Полчаса назад он летал с Ильей, и тот так ловко управлялся с «Ласточкой», что казалось, будто она замирает на одном месте.

А теперь Алехина сменил Уваров, старший в их паре, и он, конечно, делал все совсем не так. С ним «Ласточка» словно постоянно куда-то спешила. Поворачивала, ныряла то вверх, то вниз. Нет, Прокопьев слушал лекции Григория Дмитриевича и понимал, что движение важно, чтобы враг с земли не смог их подстрелить. Но сейчас же они над своими позициями, так к чему лишние маневры? А зависание очень удобно для связи — так точно никакой сигнал не пропустишь.

— Эх, узнать бы, что там происходит, — не удержался Прокопьев, глядя на облака порохового дыма, поднимающегося над правым английским флангом.

— Тихо! — шикнул на него Уваров, крутя головой из стороны в сторону.

Словно опасность какую-то почувствовал, мелькнуло в голове у Прокопьева, и в этот самый момент с резким треском что-то разнесло несущую рейку правого крыла. С запозданием в пару мгновений, показавшихся мичману вечностью, до ушей долетел грохот выстрела. По ним! По ним кто-то стрелял!

С прогнувшимся крылом «Ласточка» резко клюнула вправо, уходя разом на сотню метров в сторону французских позиций. Уваров умудрился закрутить ее восьмеркой, медленно, насколько возможно, сбрасывая высоту. И в этот самый момент мичман Прокопьев увидел вспышки со стороны Инкермана — получилось! Наши вырвались на плато, и теперь надо было только доложить об этом генералу Горчакову. Пусть он больше не сдерживается и ударит по французам, чтобы те ни в коем случае не смогли объединить свои силы с англичанами.

— Держись! — Уваров зачем-то резко дернул «Ласточку» вправо.

Прокопьев только потом понял, что пилот каким-то образом снова успел почувствовать выстрел еще до того, как тот прозвучал. И в этот же момент его зрение, натренированное обращать внимание на любые сигнальные вспышки, уловило еще одну. Только это был не фонарик, а блики солнца на непривычно огромном ружье. И лицо, замотанное белой тканью, из-под которой было видно только черные на солнце зрачки.

— Сейчас опять выстрелит! — заорал мичман, надеясь, что Уваров сможет и на этот раз увести их в сторону.

Но тут хрустнуло перебитое крыло, окончательно отрываясь от «Ласточки», и планер завертело в воздухе. Прокопьев чуть не потерял сознание, ударившись головой об одну из реек, но тут сильная рука дернула его вперед и вытолкнула из планера. Дальше мичман действовал уже на инстинктах. Как на тренировках потянулся к шнуру парашюта, дернул за него, и через мгновение белый купол рванул его вверх.

Теперь надо приземлиться и добраться до своих. Прокопьев закрутил головой, пытаясь понять, где же парашют спасшего его Уварова, но его не было. Похоже, пилота унесло в сторону вместе с остатками «Ласточки». А ведь если бы не он… Неожиданно Прокопьев вспомнил подстреленного по дороге домой мичмана Кононенко. Неужели и его ждала бы та же судьба?

После такого удачного начала сражения дальше все пошло совсем не по плану. Сперва ракетчики попали под обстрел — как рассказал пребывающий в состоянии шока Димка Осипов, что-то было с зарядами, и им пришлось подбираться ближе. И кто бы знал, что такое может случиться? Потом 4-я пехотная дивизия генерала Киткарта, наплевав на потери, навалилась на правый фланг генерала Павлова и выиграла время, чтобы англичане подвели артиллерию и закрепились на новых позициях.

На левом фланге все вышло еще хуже. Бригада Адамса сначала отошла при появлении полков генерала Павлова, но потом воспользовалась большей дальностью своих ружей и пушек и принялась обстреливать 17-ю дивизию. И хоть бы кто там догадался отдать приказ окапываться. Нет, они мужественно стояли, терпели, а потом, потеряв половину офицеров и несколько сотен солдат, без всякой пользы откатились назад. Наступление на какое-то время замерло, но хотя бы начальный этап плана был выполнен.

Мы выбрались на плато и закрепились.

— Григорий Дмитриевич! — сквозь перестраивающиеся для новой атаки полки ко мне прорвался поручик Арсеньев. И ведь не боится на коне скакать почти на первой линии. — Владимир Александрович ранен, вы сможете помочь?

Я не сразу понял, кто это, но потом подсказала местная память. Владимир Александрович — это сын Александра Сергеевича Меншикова, поэтому ради него и бегает адъютант пресветлого князя.

— Что с ним?

— Задело осколком ядра. В голову и шею, сознание не потерял, но бредит, — тараторил Арсеньев. — Вы говорили, что сможете использовать свои «Ласточки» для доставки раненых! Так поспешите!

Я действительно решил выделить группу Степана именно для спасения тяжелых раненых прямо с поля боя. Да, много мы не сделаем, но хоть кого-то вытащим с того света, и то дело. Недавно как раз отправили один из планеров с генералом Кишинским, который получил неприятное ранение в живот, и никто из полевых медиков не мог остановить кровотечение. Потом был еще один с простым солдатом, лишившимся ноги. Лесовский еще было попробовал возразить, стоит ли ради такого жечь ускорители, но я его даже слушать не стал. И не зря: народ ведь все видит. И когда нижние чины поняли, что ради обычной жизни мы готовы гонять целую «Ласточку», настроение сначала вокруг нас, а потом и дальше как-то разом стало боевым и дерзким.

— Готовить планер? — Лесовский снова оказался рядом.

— Нет, — я покачал головой.

— Нет? Вы за это ответите, капитан, — тут же зашипел адъютант. — Званием, честью и головой. Если Владимир Александрович умрет…

— При полете с травмой головы он как раз и может пострадать, — только отмахнулся я. — Так что пусть едет на платформе с остальными ранеными. Она как раз должна скоро отходить, так что поспешите, поручик Арсеньев. Если, конечно, не хотите ответить потом званием, честью и головой. Так ведь вы сказали?

Адъютант Меншикова покраснел от злости, но ничего не сказал. Развернулся и поскакал обратно, а я вскинул взгляд к небу. Мы уже несколько раз подавали сигналы в сторону Чоргунской позиции, чтобы те выдвигались вперед, но пока от генерала Горчакова так и не пришло ни одного подтверждения.

— Капитан! — а вот ко мне прорвался и генерал Данненберг, принявший командование над объединившимися полками Соймонова и Павлова. А вместе с ним и великие князья. Немного бледные, но труса не празднуют. Оба на передовой, оба стараются подбодрить своим видом войска, и ведь работает. Не хуже, чем вид эвакуационного планера.

— Да, господин генерал, — я повернулся к высоким гостям.

— Где ваши «Ласточки», капитан, почему нет сигнала от генерала Горчакова? — Данненберг пронзил меня взглядом. — Если из-за вас наступление провалится, то…

Ну вот, и еще один с угрозами.

Вообще, Петр Андреевич Данненберг — нормальный мужик, насколько это возможно для генерала в это время. Но сейчас, после частичного успеха контратак Каткарта и Адамса, он переживает за общий результат и за то, как это скажется на его карьере.

А я вот переживаю за наши потери. Да, благодаря согласованности действий мы не допустили глупых ошибок, и десятка тысяч смертей из моей истории уже не будет. Но даже сотни лежащих на поле боя солдат — это много. Если бы мы бы не поспешили с ударом, если бы подвели свои укрепления поближе, если бы не дали англичанам использовать преимущество в дальнобойности… Сколько бы нижних чинов сегодня не погибло? С другой стороны, мы — армия, мы защищаем мир в империи. Это наша миссия и цель, за которую мы получаем жалованье.

А каждый лишний день войны, каждый новый караван с провизией и боеприпасами, который едет через всю Россию — это удар по мирной жизни. Это необходимость затягивать пояса для обычных людей, которые будут перерабатывать, недоедать… Ради нас. И сколько бы семей лишились кого-то из родных, не здесь, а там, если бы я смог продавить свою линию и потратить больше времени на подготовку этого наступления?

И почему в жизни всегда все так непросто⁈

— Григорий Дмитриевич, — спокойный голос Михаила Николаевича вырвал меня из нахлынувшего потока мыслей. — Так что со связью?

— Мы не видим ни одной «Ласточки» в небе над Чоргунской позицией, — доложил я. — Мы и не должны, они могли подняться выше. Но даже так, заметив наши сигналы, пилоты бы передали подтверждение.

— Думаете, что-то случилось у генерала Горчакова?

— Или просто с «Ласточками».

Я неожиданно замолчал, осознав простую вещь. Даже не принявшая сигнал «Ласточка» уже помогла — мы узнали, что есть проблема, и могли ее решать. В случае же обычных гонцов генералы бы до последнего считали, что все нормально.

— Мы можем запустить свою «Ласточку» к Горчакову, — решение было таким простым. — Вылетим в сторону Черной речки, сделаем круг за позициями противника и приземлимся уже у генерала.

— Действуйте, — кивнул Данненберг и отъехал обратно на бывшую позицию Пеннфазера, где собирался его штаб.

Кстати, еще одно нововведение, которое сложилось как бы само собой. В моей истории генералы шли с солдатами на передовой, словно не видя для себя другого применения. После же передачи армии «Ласточек», когда даже в самый разгар боя оставалась возможность получать информацию от всех частей и передавать приказы почти в реальном времени, генералы стали этим пользоваться. И вот тот же Соймонов не лежит с пробитой головой, а Данненберг не срывается на крик для сотни солдат, что оказались достаточно близко к нему, а может командовать почти всеми нашими силами.

И так, пока последний резерв не будет введен, пока не будет отдана последняя команда — вот после этого уже можно по старинке отправиться на передовую… Я проводил взглядом Степана, который с техниками готовил вылет своей «Ласточки» — действительно задача именно для старшего пилота. И мой последний резерв… Так что теперь и мне можно заняться делом. Поправив шлем, я повернул стальной рожок наверху[62], открывая режим проветривания, и потопал в сторону платформы Руднева, которая уже добралась до плато.

— Двигаемся налево, вон по той ложбине, — я задал новое направление для укладки рельсов. Как раз от города подтянулись заново загруженные «Карпы», и можно было приблизиться к врагу еще метров на сто.

— А нужно? — вздохнул Руднев, которому уже не терпелось вступить в бой. — У нас же 36-фунтовые пушки, и отсюда до любой из их батарей добьем. А ближе, и у них шанс появится…

— Нам нужно не просто добивать, а сносить любые укрепления. Так что чем ближе подберемся, тем лучше, — я покачал головой. Вроде бы уже столько обсуждали, столько тестов провели, а даже Иван Григорьевич до сих пор не верит до конца в нашу броню. — Не бойтесь, она не подведет.

Я постучал по двойному стальному борту платформы и тоже включился в работу.

Несмотря на то, что англичанам тоже нужно было перегруппироваться, они не прекращали обстрел. И все та же тактика. В отдалении укрепленные батареи, а перед ними цепью стрелки с винтовками. Против нашей пехоты энфилды с пулями Притчетта сработали хорошо, но это пока… Пользуясь небольшими холмами как укрытием, мы ползком продолжили укладку рельсов — все дальше и дальше. Кажется, за полчаса получилось подвести их почти на триста метров до вражеских стрелков, которые так и не поняли, чем именно мы занимаемся.

А потом снова прозвучал сигнал атаки. Трубы, барабаны, тысячи солдат встали в колонны и двинулись на врага.

— Вперед! — крикнул и Руднев.

Двадцать четыре лошади напряглись и с огромным трудом сдвинули платформу с места. Ничего, дальше пойдет легче. Я бежал вместе с моряками и владимирцами нашего отряда под прикрытием стальных бортов. Кто-то из англичан, наконец, обратил на нас внимание и начал стрелять. Сначала просто пули по бортам — никакого вреда. Потом кто-то пристрелялся и запустил ядра прямо по платформе. И опять ничего. Это было так странно, но чугун от удара разлетался, словно бутылка от броска о стену.

А вот кто-то догадался стрелять по лошадям. Сразу несколько захрипели и упали в постромках, но мы уже доехали до одного из заранее отведенных в сторону поворотов. Не до последнего, как хотелось, но тоже неплохо. Выживших лошадей поспешили отцепить всей упряжкой и увести назад, а потом все силы были пущены на подготовку платформы к стрельбе. Упоры, дополнительные листы брони, бойницы с козырьками, чтобы врагу было сложнее попасть…

— Дистанция! — до меня долетел крик Руднева.

Ему что-то ответили, капитан проорал поправки для прицела, а потом первое 16-килограммовое ядро, полное пороха, улетело в цель. Мимо. Но уже с третьего выстрела Руднев сумел накрыть край английской позиции, а потом уже все пушки на трех платформах, что мы дотащили до этого места, открыли огонь. От вражеской батареи, где стояли всего лишь 9-фунтовые орудия, скоро не осталось и следа. А мы… Вроде бы одного из солдат обслуги задела случайная пуля, еще одного обожгло пороховыми газами, но на этом все. Больше потерь не было, а наша батарея перенесла огонь уже на обычные укрепления и стрелков противника.

Казалось, победа уже близка. Наша поддержка, ярость и удаль пехоты — враг откатывался назад. Но тут снова пропели трубы. Приказ всем отходить в защиту.

— Что это значит? — выругался Руднев, командуя заодно смену цели.

— Это значит, что наш гонец не успел. Горчаков не выступил, а французы пришли на помощь своим союзникам, — выдохнул я.

— Значит, все? — один из молодых канониров, кажется, мичман Григорович, вытер текущие по лицу слезы. Или это просто пот?

— Значит, оставляем две платформы, третью гоним за новыми снарядами и порохом, — я взял себя в руки. — Бой будет долгим, но мы не сойдем с этого места!

— Ура! — неожиданно рявкнула вся команда нашего бронепоезда.

И мы продолжили стрелять. Обычные матросы и штурмовики, пользуясь передышкой, рыли окопы. Как наши солдаты умели сбивать позиции врага, не считаясь с потерями, так же могли поступить и англичане с французами. И мы готовились к такому повороту.

Лорд Кардиган стоял с подзорной трубой, одолженной у одного из лишившихся своих кораблей коммандеров. Тому она пока была без надобности, а вот Джеймсу Томасу хотелось во всех деталях рассмотреть, что еще придумают эти русские. После атаки на бухту он ждал от них новых сюрпризов, и они не подвели.

— Надо же, бронированная платформа, — покачал головой стоящий рядом Генри Уайт. После сражения у Балаклавы подполковник 6-го драгунского подходил к лорду Кардигану, извиняясь за своего командира, не отдавшего приказ поддержать атаку легкой кавалерии. Так они и сошлись.

— Вот сейчас смотришь, и решение кажется таким очевидным, — поддержал разговор лорд Кардиган. — Кажется, Наполеон III собирался строить подобные плавучие батареи, много рассуждая о пользе, что они принесут флоту. Но о том, что бронированные конструкции можно использовать на суше, никто и не подумал.

— Интересно, какая там толщина стали, что ядра полевых пушек ее не пробивают? — задумался Генри.

— Вы видите на их броне гербы Пидбефа и Галловея? — неожиданно усмехнулся лорд Кардиган. — Кажется, русские разобрали котлы «Роднея» для своего изобретения.

— Там использовали сталь толщиной около одной десятой дюйма, — закивал Генри. — Возможно, для крепости они поставили ее в несколько слоев.

В этот момент подошедшие на дистанцию удара дивизии генерала Боске начали разворачиваться для атаки. Пехота, стрелки, артиллерия. Стоящий за Чоргуном генерал Горчаков двинулся было вперед, но он лишь имитировал атаку, и французы не обратили на нее никакого внимания. А потом стало поздно что-либо предпринимать. Одно дело столкнуться с врагом на встречных курсах, и совсем другое — атаковать ощетинившиеся орудиями редуты.

— Кажется, русские обречены, — оценил ситуацию Уайт. — Если бы они сохранили инициативу, возможно, у них был бы шанс, но сейчас… Их вышедшие на плато части сметут, и никакая бронированная батарея их не спасет. Разве что они могли бы использовать свои «Ластошьки», но их опять же не подпустят на дистанцию удара. Балаклава показала, что при всей опасности они слабы перед оружейным огнем.

— А я все же предпочту подождать, — лорд Кардиган не стал спешить с выводами.

И не зря. Прошел час, а позиции русских у Инкермана стояли намертво. Удобный для обороны левый фланг и неудобный правый, но там застыла стальная повозка, о которую разбилось уже больше пяти атак. Один раз показалось, что зуавы смогли пробиться, но их встретила русская пехота со своими зажигательными абордажными гранатами. Еще и на генерала Горчакова приходилось отвлекаться: тот не атаковал, но одними маневрами собранной возле Чоргуна кавалерии заставлял постоянно перебрасывать под него все новые и новые резервы.

Начало темнеть…

— Мой лорд, — отвлекая от зрелища боя, к Кардигану подошел командир одного из передовых дозоров. — Помните сбитый с утра летательный аппарат? Мы смогли подобраться к нему раньше французских частей, и его пилот был еще жив. Что прикажете делать?

— Что прикажу?.. — лорд Кардиган бросил еще один взгляд на поле боя.

Враг выстоял, в очередной раз доказав свою силу, а заодно и правильность тех мыслей, что в последние дни так мешали спать. Что ж, возможно, упавший пилот — это знак, посланный ему, Джеймсу Томасу, самим господом богом.

Мы выстояли.

Под конец дня половина солдат были ранены, и даже стальные листы где-то дали трещины. Хорошо, что мы сразу заложили несколько запасных и укрепили поврежденные места прямо в бою.

Но мы выстояли.

Артиллеристы Руднева, штурмовики Игнатьева, даже отказавшийся от эвакуации Димка Осипов, вернувшийся сразу, как передал врачам своего командира. Сражались лейтенант Лесовский, капитан Ильинский. Они подвели запасные части и остались с нами до конца.

Враг откатился.

Несмотря на все пришедшие к нему подкрепления, несмотря на то что Горчаков так и не смог нанести свой удар. Англичане и французы собрали все свои силы, бросили их на нас и не смогли добиться успеха.

Враг откатывался, но мы не стреляли ему вслед.

Несмотря на подвезенную на третьей платформе очередную партию снарядов и пороха. Просто потому, что даже пушечной стали требовался отдых. Враг отходил, уступив нам еще кусочек периметра города. Теперь для обстрелов и штурма ему оставалась совсем небольшая полоса, около шести километров, от побережья до Килен-балки. Без дорог, с сильными укреплениями с нашей стороны, а это значило… До прихода подкреплений об осаде города им можно было просто забыть.

— Ура⁈ — то ли спросил, то ли крикнул я, оглядев замерших рядом солдат и моряков.

— Ура! — неуверенно ответили они, но потом у каждого словно открылось второе дыхание. Гудящий над полем крик подхватили сначала стоящие рядом части 17-пехотной, а за ними и все остальные.

— Ура!!! — поднялось и проревело над полем боя.

Сражение у Инкермана подошло к концу. Теперь нужно было считать потери, укрепляться на новых позициях и разбираться, что же сегодня пошло не так. Почему вместо не самой сложной операции нам потребовалось такое невероятное напряжение всех наших сил.

Первым делом в этот вечер я зашел в госпиталь. Причем даже без моего желания пропустить дорогу туда было бы сложно. Напрямую от поля боя, от ближайшей точки выгрузки с эвакуационной платформы туда-сюда сновали десятки экипажей. Городские возницы, обычные жители Севастополя и ближайших деревень — кажется вообще все собрались, чтобы помочь тем, кто сегодня за них сражался. За тяжелыми ранеными присматривали девушки-помощницы вроде Дарьи Михайловой, принятые на государственную службу. Легким помогали уже обычные жители и обученные медицинскому делу товарищи.

И тут был важен не только уход за ранами. Я видел улыбки солдат, с которых стирали кровь местные красавицы, и готов поспорить, что после такого каждый из них будет до последнего бороться, чтобы встать на ноги.

— Ваше благородие, — дорогу мне преградил незнакомый мужчина в форме штабс-капитана. — Разрешите сказать спасибо. Если бы не ваша стальная повозка, то снесли бы нас французы, как пить дать снесли. Спасибо, что сдюжили.

Мы обменялись крепкими рукопожатиями, и я продолжил свой путь.

Еще там, на поле боя, мы подсчитали приблизительные потери: почти целая сотня моряков и солдат. Могло быть гораздо меньше, но сначала ракетчики Алферова полезли в самое пекло и помогли нам прорваться на плато. Потом уже мы с Рудневым стояли на направлении главного удара обсервационного корпуса Боске. Большое дело сделали, но как же жалко было тех, кто не дожил до сегодняшнего вечера. И как хотелось проведать каждого, кто был тяжело ранен, но еще мог остаться с нами.

На входе в больницу меня встретил Гейнрих.

— Я думал, вы будете завалены работой, — я поздоровался с доктором.

— Я тоже думал, — развел тот руками. — Но вы — не надо отнекиваться, я знаю, что именно вы — так организовали процесс, что раненых привозили в течение дня, а не всех разом. Так что мы и времени им смогли уделить достаточно, и спасти тех, на кого обычно просто не хватало какой-нибудь завалящей минутки.

Я почувствовал, как расслабляются зажатые мышцы. Почему-то даже отбитые французские атаки, даже победа в сегодняшнем сражении не дали этого чувства. А вот рутинная процедура, на которую я особого внимания и не обратил — так, организовал между делом — по-настоящему стала чем-то особенным.

— Сколько? — спросил я. Без лишних слов, но доктор все понял.

— Еще считают тела и довозят раненых, — пояснил он. — Но общие цифры примерно ясны. Около тысячи убитых, это с учетом тех, кто, скорее всего, не переживет эту ночь. В два раза больше раненых. Но их благодаря своевременной помощи мы уже скоро сможем поставить на ноги.

— А мои?

— Все легкие, — Гейнрих улыбнулся. — Даже тот парень, упавший с «Ласточки», которого привезли казаки Павлова.

— Кто? — напрягся я.

— Кажется, мичман Прокопьев. Да, точно, так его звали. Он еще, когда я его осматривал, все время повторял свое имя и что нужно доложить генералу Горчакову о сигнале. Только не вздумайте к нему бежать, — доктор оценил мои намерения. — Пациент после операции уснул, и сейчас его лучше не будить.

— А те казаки? — я понял, кто помимо Прокопьева сможет рассказать мне о случившемся у Чоргунского лагеря.

— В моем кабинете — их задержал Дубельт, снова ищут шпиона, — доктор был так доволен тем, как сегодня со всем справился, что даже не заметил, как у меня изменилось лицо.

Извинившись, я закончил разговор и поспешил к кабинету Гейнриха. После слов «Дубельт» и «шпион» внутри меня все замерло. Неужели опять?.. Распахнув дверь кабинета, я, к своему удивлению, застал довольно мирную картину. Чайник, генерал жандармерии, два бородатых мужика, которые стараются держаться с достоинством и неспешно рассказывают о том, что случилось на позиции у Чоргуна.

Дубельт, заметив меня, кивнул: мол, проходи. Казаки, увидев, что меня не гонят, пожали плечами и продолжили рассказ. Так я узнал, как одну из выделенных «Ласточек» кто-то незаметно для техников порезал ножом, а вторую подбили прямо во время полета.

— Мы заметили, что стреляют, — рассказывал казак. — Атаман приказал послать разъезд, ну, мы и подобрали выпавшего стрелка. Он был без сознания, и мы решили, что негоже ему помирать. Не стали брать на себя грех и отвезли сюда.

— А вы слышали, что он говорил? — спросил Дубельт. Спокойно, но его глаза недобро блеснули. Понимаю его сейчас: вот эти двое вроде бы из добрых намерений все сделали, но сколько людей могло выжить сегодня, если бы они сначала дотащили Прокопьева до Горчакова.

— Ну, он имя свое бормотал, — старший казак совсем не видел за собой вины.

— А второго пилота видели? Вы же знали, что их было двое? — продолжал беседу Дубельт.

— Второго не видели. Следили за небом, но спрыгнул только один. А второй, если и был, то, наверно, упал уже вместе с «Ласточкой». Хотя… — тут казак посмотрел на своего спутника. — Пантелей вроде видел край купола за холмом, но там уже показались английские разъезды, и нам пришлось отступить.

Я невольно сжал кулаки. Значит, Лешка или Илья, не знаю, кто из них был в тот момент с мичманом Прокопьевым, может, и не умер. На низкой высоте от парашюта мало толку, но теперь хотя бы появилась надежда. Пусть в плену, но, главное, выжил бы.

— Ваше благородие, — в кабинет без всякого пиетета заглянула одна из больничных сестер.

— Да? — повернулся к ней Дубельт.

— Не вы! — мотнула головой девушка и ткнула в меня пальцем. — Вы! Там внизу приехал поручик Арсеньев, требует вас.

Адъютант Меншикова? И чего ему? Я мотнул головой, показывая, что сейчас не до того.

— А он не один, — продолжила девушка. — С ним какой-то посланник. Говорит, англичанин, и они вместе привезли какого-то вашего пилота. Сейчас им доктор Гейнрих лично занимается…

Дальше я уже не слушал. Вскочил на ноги и бросился ко входу в больницу. И, кажется, Дубельт, несмотря на свое положение и чин, точно так же по-простому рванул вслед за мной.

Бегу. Ноги совсем забыли, что еще недавно еле шевелились. За следующим поворотом должен был показаться выход — оттолкнувшись от стены, я обежал чуть не врезавшуюся в меня Ядовитую Стерву. Тоже носится по больнице!

— Мадам, в следующий раз пообнимаемся, — в отличном настроении я помахал рукой девушке, та даже рот от удивления открыла.

— Я не мадам! Что за чушь… — она все-таки успела что-то сказать, пока я не вырвался на улицу. Все потом!

— Григорий Дмитриевич, — я не сразу заметил поручика Арсеньева, и действительно рядом с ним стоял представительный англичанин. Пеший, но форма кавалерийская, так что сразу стало понятно, что это непростой человек. — Позвольте представить вам Генри Уайта. Подполковник 6-го драгунского, прибыл сюда незадолго до Балаклавы.

Мы потратили еще несколько бесконечных секунд на положенные формальности, но в итоге все-таки перешли к делу.

— Спасибо, что вернули и, главное, спасли моего пилота, — поблагодарил я Генри.

— Это было решение Джеймса Томаса Браднелла, лорда Кардигана и моего друга, — ответил тот. — Жест, чтобы подтвердить серьезность наших намерений.

— Намерений? — вместо меня этот вопрос задал догнавший нас Дубельт.

— Вы храбро сражались, но было бы глупо пытаться представить, что война складывается для вас удачным образом. Потеря флота, а теперь уже два месяца вы ничего не можете поделать с нашим экспедиционным корпусом, — Генри вскинул подбородок.

Как, однако, быстро сменились приоритеты. Еще недавно наши враги рассчитывали смести Севастополь одним ударом, а теперь считают за успех, что уже мы не смели их. Или это просто официальная позиция? Судя по виду того же Генри, все он понимает…

— Было бы глупо пытаться представить, что и у вас все идет точно по плану, — Дубельт тоже это почувствовал.

— И именно поэтому Джеймс Томас прибыл, чтобы согласовать перемирие. Чтобы мы все смогли оценить свои успехи и поражения и вдумчиво решить, а чего же хотим на самом деле.

— И сколько крови готовы за это пролить, — неожиданно легко согласился Дубельт. — Значит, перемирие…[63] Кстати, а сюда вы зачем приехали?

— Чтобы передать раненого и просьбу, — Генри Уайт повернулся ко мне. — Капитан Щербачев, лорд Кардиган хотел передать, что в случае заключения соглашения хотел бы с вами переговорить. Вы не против?

— Конечно, нет, — я пожал плечами.

Предложение о встрече с одним из лордов, придерживающихся консервативных позиций, меня особо не удивило. А вот предложение перемирия и, главное, такая спокойная на него реакция — вот это было неожиданно. Я, если честно, ожидал, что после уже второго успеха подряд наши решат давить врага любой ценой. И, несмотря на возможные потери, в этом был бы смысл. А тут все наоборот…

Как только мы разошлись с Генри, я не выдержал и тут же задал этот вопрос Дубельту.

— Ты спрашиваешь, почему англичане предлагают перемирие или почему князь Меншиков на него согласится? — ответная фраза заставила меня задуматься.

— С англичанами все понятно. Им нужно зализать раны. Французы поддержат их в этом, потому что не захотят делать все за двоих.

— Все верно, — кивнул Дубельт. — А еще у них, несмотря на все меры предосторожности, продолжает гулять призрак холеры. Люди уже не мрут сотнями, но… В последнем сражении англичане с французами потеряли около 5 тысяч солдат. Во время твоего прорыва у Балаклавы еще тысячу. При этом за все остальные дни октября у них слегло еще столько же. Без всяких сражений, просто от болезней. Кто-то, конечно, выздоровеет и вернется в строй, но все равно. Их армия вымирает, так зачем мешать ей это делать?

— Целиком не вымрет, — возразил я. — И англичане, и французы подвозят подкрепления. Если сейчас мы смогли бы их дожать, то потом…

— Потом придется дать им бой, — Дубельт все еще был спокоен. — Понимаешь разницу? Сейчас нам бы пришлось штурмовать их позиции, что при их семидесятитысячном корпусе потребовало бы собрать с нашей стороны почти двести тысяч солдат. Если же они оправятся и соберут подкрепления — пусть даже доведя свою численность до сотни тысяч — то нам для равенства сил будет достаточно такой же группировки.

— Значит, Меншиков согласится, чтобы не подтягивать лишние войска, которые так сложно снабжать в Крыму и которые все равно придут не сразу. Еще перемирие поможет избежать обстрелов города и лишних смертей, — я загибал пальцы.

— Именно лишних! Потому что, так или иначе, все решится в одном из следующих сражений.

— Немного обидно, как будто все прошлые наши подвиги не имели смысла.

— Они позволили нам добиться текущей позиции, — улыбнулся Дубельт. — Сильной для нас и слабой для врага хотя бы уже тем, что в следующий раз…

— Уже им придется атаковать, — понял я. — А то как объяснить избирателям, зачем они затащили сто тысяч солдат на другой конец света, содержат их за счет народа. А те ничего не делают.

В голове крутились шестеренки, выстраивая параллели с нашим течением кампании. Там ведь при некоторых неудачах с нашей стороны ситуация в чем-то была похожа. Враг сам загнал себя в тупик, не мог добиться успеха и даже без сражений проигрывал войну, но… Смог найти выход. Захват Керчи, уничтоженные баржи снабжения в Азовском море, атаки Кинбурна, Николаева. Ухудшив снабжение наших сил в Крыму, враг заставил Меншикова и потом сменившего его Горчакова самих идти в атаку. Рисковать, когда не мы, а враг должен был пытаться атаковать…

— Кстати, а вы сейчас куда? — я заметил, что Дубельт продолжает следовать за мной.

— Вы же захотите посетить своего пилота, — генерал 3-го отделения улыбнулся. Как-то по-доброму, искренне, не по-дубельтовски. — Мне одна из сестер передала записку, что доктор закончил с ним, и Алексей Уваров сейчас в сознании.

И снова я рванул вперед, забыв, что бегать по больницам — это очень сомнительная идея. Первый этаж, впрочем, мне удалось проскочить, а вот на втором за очередным поворотом удача закончилась. Заметил чужое движение, но не успел уйти в сторону и в итоге врезался в идущую мне навстречу Анна Алексеевну. С Ядовитой Стервой мы разминулись, а вот с дочкой Орлова нет — к счастью, я успел извернуться, и девушка рухнула не на пол, а прямо на меня. В спине что-то хрустнуло, но я потянулся, и все пропало.

— Прошу прощения, — я отодвинул покрасневшую Анну Алексеевну в сторону. — Спешил к своему пилоту, простите еще раз…

Я помог так ничего и не сказавшей девушке подняться, а потом снова побежал. Последний коридор с такой уже привычной желтой краской, белая дверь палаты, я распахнул ее. Лешка полусидел-полулежал на кровати и улыбался.

— Ваше благородие, — он немного неловко шевелил распухшими губами. — А я вот разбился.

— Чего же не выпрыгнул? — я подошел к лежащему на кровати парню. Сколько же всего он успел пережить за эти месяцы.

— Хотел… — выдохнул Лешка. — Помог выбраться мичману Прокопьеву, его немного оглушило, хотел уже прыгать сам, но тут заметил стрелка. До этого чувствовал только, а тут прям разглядел.

— Что-то особое заметили? — вмешался Дубельт. — Я общался со вторым пилотом, и он говорит, что видел только глаза и замотанное тряпкой лицо.

— Да, лицо и вправду было замотано, но тряпки неплотно лежали. Я видел, что кожа стрелка была черной.

— Ты уверен? — грубо переспросил Дубельт.

— Точно, — мичман поджал губы. — Черная кожа, рядом еще красная феска лежала, и я еще подумал, что в ней издалека точно бы принял его за турка. Но я ведь почти над ним пролетал, специально так направил «Ласточку», чтобы прикрыть парашют Прокопьева и самому уже за холмом спрыгнуть… Но не успел. Слишком низко было. Парашют раскрылся, но все равно о землю так приложило, что очнулся, только когда меня англичане подобрали. Думал, в плен, а они — сюда.

Я дал себе слово, что костьми лягу, но выбью парню и следующее звание, и Георгия. Звание за то, что до последнего не забывал думать, а Георгия — что не бросил товарища.

— Что думаете? — я повернулся у Дубельту.

— Думаю, что стрелок француз, — ответил тот.

— Он же негр.

— Красная феска, черная кожа. Французы уже несколько лет планируют официально начать набирать стрелков в Сенегале. Местный губернатор давит на все мозоли, чтобы сесть на этот денежный поток.

Я не стал задавать вопросы про деньги. Тут и так было примерно понятно, что на армейских поставках можно нажиться. Будь то оружие или сами солдаты.

— То есть стрелок из Сенегала?

— Именно они славятся своей меткостью… — размышлял Дубельт. — А оружие разглядел?

Он внимательно посмотрел на Лешку.

— Немного, — кивнул тот. — Ствол восьмигранный, для прицела мушка и откидной щиток. Калибр точно больше наших семи линий.

Я уже наловчился в местных единицах измерения и легко все посчитал. Линия — это примерно 2,5 миллиметра. То есть, семь линий — это 15 миллиметров, стандартный для этого времени калибр винтовки. Что у нас, что у союзников. В дальнейшем его будут уменьшать до более привычных современности пуль диаметром 7,5 миллиметра, то есть до трех линий. Недаром ту же Мосинку через сорок лет будут называть трехлинейкой.

Дубельт и Лешка тем временем закончили обсуждение технических деталей, и генерал пришел к выводу, что оружие точно нестандартное и делалось на заказ. Еще одна ниточка для его расследования. Меня же неожиданно захватила другая мысль…

— Подождите, — я ухватил Дубельта за руку. — Если в нас стрелял француз, то наш шпион точно кто-то другой. Уверен, сенегальца у себя в мастерских я бы точно заметил.

— К чему вы ведете?

— Помните, еще после убитого мичмана Кононенко мы гадали, подстрелил его шпион или он просто передал сигнал на ту сторону? Теперь мы точно знаем ответ.

— И сегодня он тоже передал сигнал.

— Скорее всего, тем же самым способом, как с контрабандистом, — я напомнил про свечку за цветным стеклом, которую было видно только с определенного ракурса.

— После боя все на виду… — задумался Дубельт. — У шпиона просто не было бы возможности отойти и снять знак.

— Я тоже так думаю, — закивал я. — И это значит, что его должно быть до сих пор видно.

— Не с наших позиций, а с вражеских, — продолжил Дубельт.

— А у нас перемирие! — подхватил я. — Пешком точно ничего не найдем, не успеем. Но если вывести «Ласточку» и покружить над английскими и французскими позициями прямо сейчас — есть шанс! Точно сможем заметить, где размещен сигнал. А там и до шпиона доберемся!

Мне очень хотелось разобраться с человеком, из-за которого мы полдня провели под обстрелами, который чуть не украл нашу победу, из-за которого оказались на грани жизни и смерти мои пилоты!

Правда, Дубельт меня придержал, разумно предположив, что вряд ли все англичане и французы на передовой уже в курсе о перемирии. Подстрелят ведь. В общем, мы решили для верности выждать полчаса — лучше бы больше, но ведь и сигнальный огонь мог в любой момент пропасть. Надо было спешить.

— Кстати, есть у меня одна идея, как сделать так, чтобы вражеские солдаты по нам не стреляли, — я решил воспользоваться паузой с толком. — Нарежем листовок про перемирие и раскидаем на передовой. Так сразу будет видно, что мы не бомбить летим.

— Возможно, — согласился Дубельт. — Но где же вы быстро столько листовок возьмете? Типографию ради вас никто запускать не будет. А даже если и запустит, то подготовка займет не меньше пары часов.

— Попросим помочь, — улыбнулся я и тут же приступил к выполнению этого плана.

Для начала поймал одного из нижних чинов и попросил сбегать к мастерским и прислать сюда «Ласточку» с запасными ускорителями. Потом выпросил у доктора Гейнриха все запасы бумаги с карандашами и приобщил к делу обитателей палат для выздоравливающих. Кто-то, конечно, отказался, но большинство были рады немного отвлечься от ран и снова оказаться полезными.

Сам я тоже сидел прямо на полу, разрезая листочки на части и выводя сразу несколько вариантов послания. Перемирие — просто и понятно. Ура, перемирие, вместе мы остановим эту войну — вариант подлиннее. Перемирие, мир, домой — добавим пропаганды. И вариант для меня — Императорский иностранный легион, летающий полк, запись открыта…

— И что это вы задумали? — мне через плечо заглянул Дубельт. И как он каждый раз умудряется неслышно подкрасться? Вроде бы и генерал, а повадки, как у… шпиона!

— Вспомнил, что французы свой иностранный легион основали еще в 1831 году, и решил воспользоваться знакомым многим названием. Ведь если найдутся те, кто захочет воевать за нас, разве это не сделает врага слабее?

— И вы поверите чужакам?

— Когда-то и шведская Ливония была для России чужой, а теперь выходцы из Лифляндии одни из лучших подданных царя, — я вспомнил, где родился сам Дубельт.

— Я родился в России, она моя родина, — генерал нахмурился. — Те же, кто предаст присягу во время войны, это совсем другое дело.

— А жаль, — я понял, что Дубельт прав, и скомкал последний вариант листовок. — Очень бы хотелось завести пилотов-иностранцев.

— Зачем? — генерал искренне удивился.

— Чтобы обучить их! Чтобы они стали настолько хороши, что, когда вернутся на родину, все остальные им и в подметки не годились!

— Вы хотите, чтобы у наших врагов были сильные пилоты?

— Я хочу быть уверенным, что лучшие пилоты наших врагов не будут считать Россию своим противником.

— Это не остановит их от выполнения приказа.

— И еще, — я продолжил. — Если я и буду кого-то учить, то вобью ему в голову не только, как летать, но и что такое честь. Чтобы если нам и пришлось столкнуться, то без грязи, а на поле боя.

— Мальчишка, — Дубельт хлопнул меня по плечу.

И опять это обидное прозвище. Впрочем, времени спорить уже не было. Я пробежался по госпиталю, собирая листовки, потом проверил пригнанную мне «Ласточку» и уже собрался было взлетать, когда на место второго пилота запрыгнул поручик Зубатов.

— Генерал приказал мне составить вам компанию. Ему невместно будет получить столь глупую пулю, а я… Я знаю, что искать, и увижу сигнал врага, если он есть.

— Хорошо, — я не стал спорить.

Пригнавший «Ласточку» пилот помог зацепить нас за повозку и разогнаться, и вот я снова в небе. Севастополь, несмотря на поздний час, гудит как растревоженный муравейник. Возможно, если бы послание о перемирии оказалось блефом, то англичане смогли бы нас больно ударить, воспользовавшись моментом. Но нет… Бойцы на первой линии все так же держат свои позиции. Пушки, «Ласточки», отряды пластунов — все ждут мира, но не спешат верить раньше времени.

— А вдруг не договорятся? — неожиданно пришло мне в голову.

— Уже договорились, — буркнул Зубатов. — Лорд Кардиган остановился на «Громоносце», завтра подпишут бумаги, но гонцы уже час как отправлены на позиции.

Несмотря на уверенный тон, поручик буркнул еще, что генерал просил подстраховаться, и свесил захваченную из госпиталя белую простыню. Что ж, теперь мы выглядели еще миролюбивее, чем раньше… Поймав поток ветра, я накренил правое крыло, позволив планеру пересечь серую зону и оказаться над французскими параллелями. Действительно, стало неуютно, но по нам не стреляли.

— Листовки, — напомнил Зубатов.

Я кивнул, передав ему мешок. Сейчас не получалось отвлекаться. Ветер гулял, а мне нужно было еще хотя бы метров на двести уйти на восток, прежде чем поворачивать. Не хотелось зажигать ускоритель — а ну как спровоцирует кого-то — но выхода не было.

— Пока не бросаем ничего, — предупредил я Зубатова и запалил стопину.

Нас толкнуло вперед, а там и удачный теплак попался — какое-то время можно было не беспокоиться о высоте, и я закрутил головой. Вот наши позиции. Много света от фонарей на центральных улицах, эти точно перебьют свет от любого послания. Я принялся вглядываться в окраины. Темные дома татарских кварталов, сумрак рядом с бухтой и возле всех военных объектов. Я и не знал, но, как оказалось, фонари рядом с ними не жгли уже давно.

Все равно ничего нет!

— Может, долетим до Чоргуна? — предложил я. — Сигнал могли подавать и оттуда.

Зубатов молчал.

— Сделаем крюк через Инкерман и проверим?

Снова тишина. У меня появилась нехорошая мысль, что поручика тоже кто-то незаметно для меня подстрелил.

— Есть! — тот все-таки подал голос.

И как подал — я чуть не вывалился со своего места!

— Заметил? — я постарался успокоиться и понять, куда же смотрит Зубатов.

— Крыша госпиталя, — подсказал тот.

Я ведь смотрел туда и ничего не заметил. Вгляделся еще раз, теперь уже точно зная, что нужно искать, и скоро заметил тусклые искры, складывающиеся в знак «V»… В этот момент мы чуть ушли с нужного ракурса, и изображение пропало. Пришлось сделать восьмерку, чтобы снова его обнаружить. А потом, чтобы не терять время, я прямо с места отбил сообщение для генерала Дубельта.

Хотелось верить, что следы еще не остыли, и мы сумеем найти того, кто оставил послание.

Думаю, а не закурить бы?.. Все вокруг курят, а я нет. Облака дыма то тут, то там словно намекают — давай, не отличайся от других. А я зато поручика Зубатова обогнал почти на полсотни метров. Тот только полпути от севшей «Ласточки» пробежал, а я уже стоял возле Дубельта.

— Ну что? Был знак? — выпалил я.

— Был.

— Часть, наверно, погасла. Что там кроме «V» было? — мы пока с Зубатовым летели, успели обсудить пару вариантов, что это могло быть. Кусок карты, чье-то имя…

— Только этот знак, больше ничего не было, — Дубельт витал в своих мыслях. — Скорее всего, номер заранее оговоренного тайника, где агент оставил свое сообщение. И учитывая, что это могло быть на любом участке фронта…

— Нам известно время! — я не поддался унынию. — От момента оглашения плана до начала атаки прошло всего полтора дня.

— И за это время полгорода успело побывать на передовой, — Дубельт не верил в эту ниточку. — Тем более, идея использовать ваши «Ласточки» настолько напрашивается… Я бы на месте агента оставил несколько сообщений на случай того или иного варианта развития ситуации, а потом подсветил бы нужный.

— То есть мы ничего не узнали? — внутри меня все тоже начало затухать.

— Мы узнали еще немного о том, как действует наш враг. Однажды этого хватит, чтобы поймать его. А пока… Пойду я, что ли, выпью за то, что днем вам несмотря ни на что хватило сил довести дело до конца. Не хотите составить кампанию?

Я покачал головой.

Поболтать с Дубельтом было бы интересно, даже в таком грустном состоянии. Вот только я еще не все закончил… Извинившись, я вернулся в госпиталь и уже без спешки проведал своих раненых. Потом дошел до мастерских — как и ожидалось, Руднев был тут. На позиции его сменил штабс-капитан Григорьев, а сам каперанг ходил вокруг побитых и собранных для ремонта платформ, гладил их рукой и набрасывал на завтра план восстановления.

— Невероятная вещь, — Руднев услышал мои шаги и медленно повернулся. — Только лошадей жалко, надо предусмотреть защиту и… Корпус почти в труху разнесло вибрацией.

— Сделаем полностью стальной, — пообещал я. — Мне тут рассказывали, что в городе есть почти готовый завод пароходов… Кажется, пора воспользоваться его возможностями.

— Кто же нас туда пустит, — усмехнулся Руднев, но тут же оборвал себя. — Хотя вас, может, даже и князь Меншиков послушает. Он в этом плане похож на своего сиятельного предка, умеет доверять достойным людям.

Я не успел ничего ответить, потому что в соседнем зале что-то громыхнуло. Словно снаряд взорвался… Мы с капитаном переглянулись и, одновременно потянувшись к саблям, аккуратно двинулись к дверям. Я по пути захватил одну из почти разобранных во время переделки ракет. Если что, запущу ее с земли, как когда-то во время первого знакомства с отрядом Лесовского.

— Получилось… — из второго зала доносился чей-то хриплый шепот.

— Жалко, первая машина взорвалась, ее тоже можно было использовать…

— Можно не говорить, что мы сразу две сделали…

— А ну, не двигаться! — Руднев ворвался в мастерскую.

Я на мгновение задержался, уже догадавшись, с кем мы на самом деле столкнулись.

— Кажется, это свои, — я зашел следом, застав довольно странную картину.

Растерянный капитан и двое чумазых инженеров, присевших за стальной плитой. Хорошо, что хоть подумали о технике безопасности, раз собрались заниматься делами в нерабочее время. Я продолжил изучать комнату. Перед парочкой подрывников стоял разорванный паровой котел с раскуроченными и выгнутыми наружу малыми трубами, а рядом… Пыхтел еще один: резко, мощно.

— И что вы сделали? — Руднев тоже подошел к котлам, по пути потрогав стальной лист, за которым прятались наши инженеры. Я тут же вспомнил, как вчера капитан ругался, что одного из тех, что были заготовлены для артиллерийских платформ, не хватает… И вот кто, как оказалось, у нас занимается хищениями.

— Мы видели, как вы стреляли в эти листы, — принялся объяснять более молодой и горячий Генрих Антонович. — Решили, что с таким можно будет вывести котлы на предел мощности и проверить, рванет или нет. Рвануло…

— А почему котлов два? — я не выдержал и включился в разговор.

— А это мы решили доработать вашу идею, — пояснил Михаил Михайлович Достоевский. И ведь ему уже почти тридцать, а по факту ничем от своего коллеги не отличается. Молодой, горячий.

— Какую идею?

— Про малые трубки. Сначала мы собрали их двенадцать штук, а потом подумали… Если стенки у них все равно шире, чем у толстых, то почему бы не попробовать наподдать жару? И собрали сразу еще один котел на двадцать четыре трубы. Давление в каждый подается одно и то же, но держат они его совсем по-разному.

Дальше пошли детали. Эти двое привезли с собой какую-то трубку Бурдона — я видел раньше эту штуку, похожую на вопросительный знак, но не знал, что с ее помощью можно мерить давление. Как оказалось, можно. Генрих поместил ее в корпус и теперь гордо показывал, что им удалось выжать почти десять атмосфер.

— Этот малыш-ш-ш-ш… — Михаил Михайлович хлопнул по горяченному кожуху котла и зашипел на обожженную руку, — Он уже сейчас выдаст тридцать лошадей, а если мы придумаем, как поднять температуру пара… И еще эти ваши дополнительные цилиндры поставим, то и еще больше!

— Да, теперь на них точно мощности хватит!

Инженеры продолжали болтать, а мы с Рудневым переглянулись. В отличие от этих двоих мы лучше понимали, что означает создание паровой машины размером с овощной ящик с более-менее приличной мощностью. Взять паровые гиганты, что сейчас ходят по морям. У каких-нибудь «Шарлемана» и «Монтенбло» котлы были всего на 130 и 140 лошадиных сил. У лучшего винтового линкора «Наполеон» — 960 лошадей, а у флагмана английского флота «Дюка Веллингтона», который сейчас гуляет на Балтике, только 760.

Именно «только»… Потому что это огромные машины, которые весят десятки и сотни тонн. А у нас…

— Кстати, а вы знаете, что означает лошадиная сила? — почему-то захотелось растянуть этот момент. После всех неудач с неуловимым агентом так приятно было увидеть, что мои планы работают.

— Ее Джеймс Уатт придумал, — Руднев ответил вместо растерявшихся от смены темы инженеров. — Ему нужно было продать свою паровую машину владельцам шахт, которые в то время использовали как раз лошадей, чтобы поднимать из-под земли грузы.

— Тогда все грузы поднимали в бочках, баррелях, — продолжил Михаил. — И такую вот бочку обычно тянули две лошади. Соответственно, 180 килограммов на лошадь со скоростью 2 морские мили, то есть 3,6 километра в час.

Старший Достоевский, зная о моей любви к метрической системе, постарался привести к ней все значения. Только легче от этого не стало.

— Или, если округлить, — добавил Генрих, — получается груз массой 75 килограммов со скоростью 1 метр в секунду.

— Хватит, — остановив эту парочку, я подошел к котлу и ходящему справа от него цилиндру.

По планам нам надо будет добавить еще несколько, но мне бы хотелось в итоге не увеличить размер машины, а уменьшить. А что, если…

— А мы сможем добавить заслонку? — спросил я, неожиданно вспомнив одну идею из будущего. Правда, родилась она в другом двигателе, но разве это так важно. — Чтобы отсекать поток пара.

— А зачем его отсекать? — подобрался Михаил Михайлович. — Мы же хотели использовать его в дополнительных цилиндрах.

— А если отсечь, то пар ведь расширится в первом и, так или иначе, сделает всю работу?

Инженеры переглянулись.

— Мы попробуем, — кивнул Достоевский. — В теории — подберем такт, и должно работать. А на практике — теперь у нас есть стальной лист, чтобы спрятаться и проверить наверняка.

— Листы мы и еще дадим, — я посмотрел на Руднева, и тот кивнул.

— Григорий Дмитриевич, — подозрительно вкрадчиво заговорил Генрих Антонович. — А может, у вас еще идеи есть, как давление в котле увеличить? Ну, вдруг…

— Можно трубы закрутить, как спираль, тогда они займут меньше места, а общая длина будет больше, и котел станет еще лучше держать давление. Причем можно собирать не одну такую спираль, с сразу несколько: хоть пять, хоть десять. В зависимости от того, сколько у нас есть места.

— Словно стопка голландских болюсов, — понимающе кивнул Достоевский.

Я сначала подумал, что это какой-то термин, но местная память радостно подсказала, что нет. Всего лишь булочка, впрочем, и вправду закрученная в спираль.

— А еще что-то?.. — Генрих Антонович не поддержал разговор про булки и снова смотрел на меня, словно в ожидании чуда. И это вера помогла уцепить за хвост одну давно ускользающую идею.

— Можно поставить вентилятор и отвести на него трубку, чтобы часть пара била по лопастям и вращала его. Если сделать правильный разворот этих лопастей, то полученный поток воздуха начнет собираться в кучу, сам по себе увеличивая давление, и уже его можно направлять в топку или сразу на вал… — в голове сама собой вспыхнула идея турбины.

Сначала в общих чертах, потом появились детали про роторы и статоры. С ходу такое не вспомнить и не объяснить, но я пообещал инженерам сделать начальные расчеты, а потом вместе с ними попробовать собрать второе поколение двигателя. Да, первое мы решили готовить к запуску в текущем виде. Для бронированной повозки, которая стала на шаг ближе к поезду, и для дирижабля… Чтобы взлетел, чтобы им можно было управлять и, наконец, чтобы на практике посчитать, какая на самом деле мощность нам для него потребуется.

Мечта о полете стала еще ближе.

— Знаете, — я неожиданно понял, что нашел ответ на вопрос, над которым давно размышлял. — А я ведь придумал, как должен называться наш первый «Кит».

— Называться? — удивился Руднев. — Разве «Кит» — это уже не название для больших шаров?

— Это название серии, но каждому шару будет нужно и личное имя. Как кораблям…

— И какое? — глаза Руднева блеснули.

— «Севастополь», — ответил я. — В честь города, где мы впервые покорили небо.

* * *

Раньше я был уверен, что еще немного, и лягу, но новости из мастерских придали мне сил. Я дошел до базы «Ласточек» и выслушал доклад Степана. Казак долетел до лагеря Горчакова за каких-то полчаса — и это с учетом взлета, посадки и маневров — но было уже поздно. Петр Дмитриевич пропустил атаку Боске. Попробовал остановить ее без приказа парой казачьих рот, но, естественно, этого оказалось недостаточно.

— Ваше благородие, — Илья Алехин стоял рядом со своим командиром, и от былой лихости не осталось и следа. — Простите, что не смог ничего сделать. За «Ласточкой» не уследил, стрелка не заметил…

— Ругать за то, что не сделал то, чему тебя не учили — не буду. Ты пилот, Алехин, и хороший пилот. Так что бери себя в руки, продолжай заниматься и сбитыми врагами будешь мне доказывать, что ты лучший.

— Сбитыми? — глаза пилота расширились от удивления.

— А что ты думал? Что мы всегда будем одни в воздухе? Или что вас вечно будут прикрывать ракетами с земли? Нет уж, готовьтесь сами сражаться с врагами на таких же «Ласточках», а то и… Вдруг они чего получше придумают.

— Не придумают! — даже обиделся Степан.

— Я же придумал, и они придумают, — я покачал головой. — Так что готовьтесь!

Казалось, что настроил эту парочку на нужный лад, а они в итоге услышали только про что-то новое для полетов. Весь назидательный эффект насмарку. И так ведь всегда с этими энтузиастами! В общем, я расстроился и не стал ничего заранее рассказывать, но слово привлечь этих двоих к испытаниям все равно пришлось дать. А то бы не отпустили…

После летного полигона я заглянул на пехотный, и тут тоже не спали.

— Господин капитан, — сидящие у костра штурмовики разом вскочили на ноги.

— Сидите, — я махнул им рукой и опустился рядом. — Хотел сказать вам спасибо, ребята. Поспрашивал про то, что не видел сам. Вы многим спасли жизни, когда брали вражеские пушки. И хотел сказать отдельное спасибо от меня, что заметили, как наших ракетчиков убивают, и ударили раньше времени. Отвлекли врага, помогли им отстреляться.

— Господин… Григорий Дмитриевич, — прапорщик Игнатьев отвернулся. То ли от искры костра, то ли чтобы я не заметил одинокую слезу на правой щеке. Кажется, не привык старый вояка, что ему спасибо говорят.

— Если бы не ракетчики, — заговорил незнакомый мне солдат, — то и нас бы в разы больше полегло. Мы же понимаем. И даже хотели зайти к ним в госпиталь, но барышня-врач, что с нами первой помощью занимается, не пустила.

— Ничего, еще сходите, — я почувствовал, что и сам растрогался. Когда все части нашего сводного отряда заботятся друг о друге, уважают силу других — это дорогого стоит. — А Анна Алексеевна была права, сегодня в больнице слишком людно.

— Это точно, — кивнул другой солдат, и мы еще полчаса сидели, вспоминая все самые важные события этого такого длинного дня.

А потом я наконец-то пошел домой и лег спать. Чтобы завтра с новыми силами продолжить бороться. Как правильно вчера сказали мои штурмовики, каждый делает то, что должен. И если делает хорошо, то и остальные будут лучше сражаться. А моя сила — это не только изобретения или какие-то сражения, а прежде всего мои знания. О том, что будет и что можно исправить.

* * *

Утром я осознал это предельно ясно и поэтому первым делом пошел именно к Меншикову. По дороге чуть не столкнулся с седым англичанином, видимо, тем самым лордом Кардиганом, но он не знал меня лично, а у меня были дела поважнее.

— Князь не принимает, — встретил меня недовольный поручик Арсеньев.

— Григорий Дмитриевич? — Меншиков услышал мой голос. — Несколько минут я на вас найду, проходите.

Арсеньев покраснел, словно от личной обиды, но открыл дверь и отступил в сторону. Я же прошел в кабинет князя, сразу же оценив, что тот точно уже давно не спит. Ворох просмотренных бумаг, несколько неубранных кружек…

— Вот, изучаю итоги вчерашнего сражения, — Меншиков обвел стол, и я понял, что все это отчеты командиров каждого из отрядов. Кажется, и Ильинский вчера ушел, чтобы заняться чем-то подобным, и мне стоит благодарить бога, что капитан-лейтенант пока прикрывает меня самого от подобной напасти.

— И как? — среагировав на кивок, я присел на гостевой стул.

— Гораздо лучше, чем стоило бы ожидать от прямой атаки на готовые к бою позиции. Увы, выбора у нас было немного. Ваша решимость, активность великих князей, а еще… Третьему бастиону была нужна передышка, и генерал Истомин прекрасно ей воспользовался. Так что, даже если бы осада продолжилась уже сегодня, мы снова были бы готовы.

Я выдохнул, только сейчас осознав, что у князя, оказывается, было больше причин самому идти на врага, чем я думал. И чем он говорил… Лишнее напоминание, что передо мной не друг, а прежде всего чиновник империи. Главнокомандующий войсками всего Крыма.

— Кстати, Григорий Дмитриевич, — Меншиков смерил меня долгим пронзительным взглядом. — Что вы думаете о вчерашней операции? Насколько успешна она была?

— Успешна… Враг запросил перемирия, но… — я не знал, стоит ли озвучивать свои претензии, учитывая, что, вообще-то, пришел договариваться. С другой стороны, а о чем мы договоримся, если я буду боятся сказать лишнее слова? — Мы потеряли слишком много! — я решился. — Больше, чем могли бы. Если бы подвели позиции, если бы не спешили… Нет, я понимаю, что стране важно, чтобы мы закончили войну, и это наша работа. Но ее же можно делать по-разному!

— Григорий Дмитриевич, — Меншиков совсем не обиделся, а скорее наоборот. Словно ждал, словно надеялся… Но почему? Я так ничего и не успел понять, потому что князь продолжил. — Разве не вы были одним из тех, кто убеждал меня начать эту атаку? С вашими дополнениями, но разве вы не поддержали ее?

Совсем не такого продолжения я ожидал.

— Я ошибался.

— И это очень правильные слова, — Меншиков откинулся на спинку кресла. — Я хочу, чтобы вы, Григорий Дмитриевич, запомнили этот момент. Поспешность, осознание ошибки и понимание упущенных возможностей. Жаль, что этому не учат в наших академиях, но вам повезло, что вы ощутили это в жизни.

— Что вы имеете в виду?

— Помните, до боя мы говорили, что вам нужно показать себя? Так вот вы это сделали не на поле боя, а сейчас. Именно вот это понимание, что можно ошибиться, отличает генерала от обычного офицера. Высшим чинам империи никогда нельзя забывать, что за нашу поспешность будут платить жизнями обычные люди. Именно поэтому младшие офицеры могут и даже должны быть горячи, но старшие — они должны сдерживать эти порывы. И если в армии будет гармония мудрости и молодости, только так она станет по-настоящему грозной силой.

— Значит, я пока не готов расти в чинах?

— Вы сделали важнейший шаг, вы осознали, куда расти, и будете это делать, — Меншиков немного грустно улыбнулся. — Но не сегодня. За это сражение вы получите 3-ю Анну, а новое звание… Оно будет ждать вас. А я даже без него попробую поддержать ваши инициативы. Иногда мне кажется, что я не понимаю решений нашего царя, но проходит время, и все становится таким явным. Так и с вами: он просил не спешить, чтобы вы успели созреть, и это действительно оказалось самым правильным подходом.

Я вот тоже не очень понял, что имел в виду Меншиков, говоря о царе. Николай просил со мной не спешить? Разве будет царь обращать внимание на такую мелочь? И когда это было?.. Я постарался выкинуть лишнее из головы.

— Что ж, ваше высокопревосходительство, без новых чинов и званий — так без них. Но я бы хотел попросить вас помочь с подготовкой защиты от нового оружия врага.

И я рассказал о новых броненосных батареях, которые сейчас строятся для Франции и которые в следующем году смогут устроить самую настоящую разруху на наших путях сообщения. Это ведь не было секретом, даже газеты писали о крупном заказе Наполеона III, но теперь все это выглядело совсем по-другому.

— Значит, корабли, но с защитой, как у вашей броненосной повозки? — уточнил Меншиков. — Я видел, что вы устроили на поле боя, поэтому не буду недооценивать угрозу. Но в то же время и спешить не вижу смысла. Проведем стрельбы — сможете подготовить все, что нужно? Привлеките Владимира Алексеевича, вы же в хороших отношениях, уверен, он вам не откажет.

Я кивнул — что ж, пусть так. А наше с Рудневым изобретение оказалось еще полезнее, чем можно было подумать. Помогло осознать угрозу, которую раньше не воспринимали всерьез.

— И еще одно, — я поднял последнюю проблему. — Константин Иванович пока так и не ответил мне насчет новых ракет. Я попробую организовать небольшой цех по их сборке на месте, но сможете вы со своей стороны договориться о прибытии новых зарядов? И желательно мин, — я забросил еще одну удочку. — Даже если угроза новых кораблей окажется не так высока, мины помогут нам усложнить противнику жизнь. Будем ставить их с кораблей, с «Севастополя» — никому мало не покажется.

— С Севастополя? — удивился Меншиков.

— Так я решил назвать наш новый большой шар, который скоро будет готов к полету.

— Значит, «Севастополь», — князь кивнул. — Хорошее название. Что же касается вашего запроса, то ракеты уже в пути. Несколько дней назад они доехали до Ростова. А вот мины — я слышал про опыты Якоби и Нобеля в Финском заливе… Не скажу, что они меня впечатлили.

— Они чуть не подорвали пару кораблей, — я вспомнил, как моряки обсуждали результаты похода эскадры Непира в Балтийское море.

— А еще они протекают, а главное, враг может снимать их со своих лодок. Просто руками или расстреливая из малых калибров, если нужно прорваться вперед достаточно быстро. Возле Санкт-Петербурга под прикрытием морских бастионов мы можем использовать свой флот, чтобы остановить подобные маневры. И, главное, там же находится производство, чтобы на месте дорабатывать слабые места мин. Я думал, у нас подобное окажется невозможным… Но вы, пожалуй, действительно найдете им применение, а то и подкинете Борису Семеновичу и Эммануилу Людвиговичу пару идей, как улучшить их детища.

И опять все оказалось совсем не так, как я думал. Ведь так же просто сказать: Меншиков ретроград и консерватор, поэтому топил корабли, вместо того чтобы ставить мины. А оказалось, у него были свои мысли об этом, и он просто искал для города пусть дорогое и тяжелое, но надежное решение.

Однако от меня ждут ответа.

— Найду! — я дал князю слово. Подумал, принял решение и пообещал претворить его в жизнь.

— Значит, будут вам мины, — кивнул Меншиков.

За окном прямо в этот момент громыхнуло. Грозы в последние дни становились все сильнее. Мелькнула мысль, что так и до шторма недалеко. А ведь точно… Скоро будет такой штормище, и если идея с перемирием — это просто обманный маневр, то горе побежденным.

Севастополь, Крым, 24 октября 1854 года

— Он слишком много себе позволяет! Не знает границ! Не знает уважения! В конце концов, из-за его недоработанных летающих шаров мы чуть не проиграли сражение! — Николай Николаевич Романов, великий князь и третий сын императора, недовольно ходил из стороны в сторону.

Большинство обычных людей, столкнувшись с гневом человека такого положения, промолчали и смирились бы с любыми его пожеланиями. Однако двое его собеседников были совсем не обычными.

— Низи, а кто тебе сказал, что мы могли проиграть из-за шаров Григория Дмитриевича? — Михаил Николаевич отставил в сторону кружку с чаем. Чарка вина на людях — это нормально, но во время дела четвертый сын Николая I предпочитал сохранять чистый разум.

— Генерал Горчаков был готов атаковать! Мы были на поле боя, мы оба видели, что если бы все ударили одновременно, то враг бы не устоял!

— И мы могли бы это сделать только благодаря «Ласточкам» Щербачева, — Михаил не сдавался. — Без них каждый генерал оказался бы вынужден полагаться на свое воинское чутье, и, как показало сражение, не всем его хватает.

— Ты слишком сильно попал под влияние этого капитана, Михаил. И я буду вынужден написать об этом отцу, — старший из братьев недовольно поджал губы.

— Я тоже напишу… — неожиданно подал голос молчавший все это время Меншиков. — Напишу о вашей храбрости и представлю на ордена. А также напишу, что только стальная платформа капитана Щербачева помогла удержать левый фланг, а вместе с ним и все остальные завоевания вчерашнего дня.

— Мы могли победить, а вместо этого были вынуждены пойти на перемирие, — Николай сбавил обороты, но не сдался. — Отец, кстати, сказал, что вы станете нашим наставником на эти месяцы. Так, может быть, расскажете, Александр Сергеевич, зачем вы приняли это предложение британской лисы?

— Вы знаете, на что сейчас тратит большую часть своего времени военный министр?

— Василий Андреевич? Расскажите, — Николай вспомнил, что он великий князь, и сумел взять себя в руки.

— Так вот князь Долгоруков почти все свое время тратит на то, чтобы выбить заказанное в Европе оружие. Оружие, за которое мы уже заплатили огромные авансы, но которое не может до нас добраться из-за введенной Англией блокады. И даже нейтральные страны вроде Швейцарии и Пруссии не пропускают ни один груз, предназначенный для России.

— Вообще, я слышал, что один груз недавно прибыл. Три тысячи литтихских штуцеров. Правда, там была другая проблема. Зная о наших сложностях, мастера сбрасывают по нашим заказам самые завалящие винтовки. Из трех тысяч две тысячи семьсот оказались с браком.

— Всего триста нормальных? — Михаил, который не слышал об этой истории, подобрался. — Да как они смеют!

— Им плевать на репутацию, главное, получить заказы, — продолжил Меншиков. — Впрочем, бельгийцы на фоне американцев еще прилично себя ведут. Торговые представители оружейных домов Северной Америки готовы обещать вообще что угодно для получения аванса. При этом, когда артиллерийское управление пытается хотя бы понять, каким образом они собираются доставить изготовленные винтовки, они тут же исчезают.

— Я помню купца Петерса, у которого, как оказалось, не было никаких собственных средств в Нью-Йорке, и именно на наши деньги он собирался открывать все с самого нуля, — добавил Николай.

— Тем не менее, — кивнул ему Меншиков, — была попытка поработать с самыми крупными из них. Мы связывались с заводчиком Кольтом, известным изобретателем револьвера собственной системы, и тот принял заказ на пятьдесят тысяч винтовок. Вот только сроки уже сдвинулись на полгода, и неизвестно, что будет дальше. Поэтому князю Долгорукову не осталось ничего другого, как сосредоточиться на Европе. И тот заказ на три тысячи винтовок, о котором вы говорили, даже он дошел чудом. Это оружейный мастер Пото догадался отправить груз в Пруссию, проставить клейма в Зуле и уже как местное оружие переправить в Россию. Взяв свою долю, Фридрих Вильгельм оказался уже не таким жестким последователем нейтралитета.

— Все пытаются на нас заработать! — Николай снова начал горячиться. — Я это понял, но как европейские неприятности связаны с перемирием?

— Враг опасался, что мы сделаем то, на что у нас не было сил — сбросим его войска в море, — Меншиков оставался все так же спокоен. — И поэтому пошел на уступки. Перемирие заключено не только на нашем фронте, но и на всех остальных. Ограничения временно не действуют, и теперь у нас будет возможность попробовать вытащить все, что сделано по нашим заказам. Армия в следующем году получит не сто, а двести тысяч винтовок нового образца, и это сила, с которой придется считаться. Впрочем… — неожиданно Меншиков улыбнулся. — Один знакомый нам всем капитан вчера весьма экспрессивно высказал мне, что все это новое оружие начинает иметь слишком мало смысла, если правильно подойти к делу.

— Как правильно?

— Не забывать закапываться в землю.

— Вот только окопы к врагу тоже нужно подвести, — заметил Николай. — И, если враг стреляет дальше тебя, сделать это уже непросто.

— Здесь свою роль сыграют пушки, — задумался Михаил, которому после смерти дяди досталась должность начальника артиллерии империи. — И про них в свете кораблей и ружей мы начали забывать. Хотя если посмотреть на позицию той же бронированной батареи Щербачева — она смогла сделать то, с чем на ее месте не справились бы и два полка.

— Согласен, — кивнул Меншиков. — Тогда я включу в свою записку предложения по развитию артиллерии.

— А я их поддержу, — согласился Михаил. — Возможно, и капитан сможет подсказать что-то интересное. Кажется…

— Но все же… — задумчиво прервал брата Николай. — Мы говорим о своей пользе от этого перемирия. Но на что рассчитывают наши враги? Не поверю, что они просто хотели спасти своих и ничего больше.

В комнате повисла тяжелая пауза. Словно предзнаменование чего-то нехорошего.

Сижу, слушаю долгие пространные рассуждения Достоевского, злюсь. Все-таки не зря я выделил час на мастерские. Мелочь, а хватило, чтобы парочка моих инженеров в духе времени не забила на все мои указания. И ведь уважают, признают мои идеи, а все равно готовы в любой момент сорваться и начать все делать по-старому.

— … таким образом, создание отдельных деталей и сбор из них котлов — задача опасная и вредная, ведущая к взрывам и потере времени, — заканчивал свою речь Достоевский. — Лучше, как раньше, каждый котел отдельно. Собрали, все приточили, проверили, и только тогда можно гарантировать, что машина будет работать.

Инженер замолчал, уверенный, что теперь-то мне будет нечего возразить. А я и не собирался возражать сам.

— Иван Григорьевич, — я заметил сначала капитана Руднева, а потом и главного кузнеца. — Дмитрий Александрович, подойдите, пожалуйста.

Когда все собрались, инженеры были смущены, капитан и кузнец недовольны, что их оторвали от дел. Но этот разговор достаточно важен, чтобы потратить на него время.

— Прошу прощения, что сейчас без лишних объяснений буду задавать вопросы, — начал я. — Но это важно для дела, и в конце вы все поймете. Хорошо?

Все по очереди кивнули.

— Тогда, Иван Григорьевич, что именно вы проверяете, прежде чем принять новую партию ядер для своих пушек?

— Количество, состав партии, сортировку по размерам. Надо пояснять почему?

— Только по последнему пункту.

— Обычно ядра разные, — Руднев начал догадываться, к чему я веду. — Чтобы знать с большей вероятностью, куда и как они полетят, мы сортируем их и потом вносим корректировки по таблице.

— Видите, ваше благородие, — не удержался Достоевский. — Нельзя сделать совсем уж одинаковые детали, даже ядра, которые тысячами отливают.

Я поднял руку, останавливая инженера:

— Иван Григорьевич, — вернулся я к артиллеристу. — А если бы был выбор, получить партию снарядов как обычно или же в два раза меньше, но одинакового размера и веса, что бы вы выбрали?

— Конечно, одинаковые.

— Но почему? — на этот раз не выдержал Генрих Антонович.

— Все дело в точности. Сейчас даже пять процентов попаданий на предельной дистанции орудий считается хорошим показателем. С сортировкой мы смогли поднять его до пятнадцати процентов. Если же ядра будут одинаковыми, думаю, можно довести цифру до тридцати, а то и более процентов.

Я невольно вспомнил таблицу точности на английском флоте на границе 19 и 20 веков, которую однажды видел… Сто кораблей, восемьсот пушек, шесть тысяч выстрелов — и в 1890 году удалось попасть только тридцать один раз из ста. Чуть больше десяти лет, и к 1906-му получилось довести эту цифру до семидесяти процентов за счет качества выделки нарезных пушек и введения конических снарядов. Увы, сейчас без полноценных производственных цепочек — от добычи угля и стали, до их обработки — о подобном приросте не могло идти и речи.

— Дмитрий Александрович, теперь просьба к вам, — я повернулся к кузнецу. — Расскажите, как вы дорабатываете ракеты. Как делали раньше и как делаете теперь.

— Раньше собирали все сразу, ракету за ракетой. Сейчас по вашему приказу разбили производство на этапы. Я готовлю только крылья, мои помощники-ветераны — им тяжело много ходить — зачищают и выравнивают их все до единой формы. Они же разбирают ракеты и готовят их к ковке. Потом один день в неделю я трачу на то, чтобы прибить к ракетам все, что мы сделали. Получается в два раза больше, чем выходило раньше. А ракетчики Алферова только хвалят, говорят, что теперь прямо чувствуют, куда ракета полетит.

— Чувствуют они… — вздохнул я. — Мажут они еще, конечно, но точность при этом возросла. Раньше при накрытии целой роты треть ракет летела мимо. А теперь семь из десяти положат во вражескую батарею на трехстах саженях. Понимаете теперь?

Я резко посмотрел на обоих инженеров. Генрих с Михаилом переглянулись, а потом более молодой Леер заговорил:

— Вы хотели показать нам, что одинаковое оружие проще освоить. Люди знают, чего от него ожидать… Но ядра и ракеты — это же одноразовые вещи. Выпустили — забыл. А котел, что мы делаем, это надолго. Один человек может с ним работать годы, десятки лет. Так зачем все это?

— Годы? — кажется, я понял, в чем сложность, почему мы так по-разному смотрим на проблему. — Как вы думаете, сколько котлов потребуется в ближайшие месяцы только моему сводному отряду?

— Десять? — осторожно предположил Достоевский, и по его виду стало понятно, что он назвал цифру с огромным запасом вперед.

— Сотни! — сказал я, и все собравшиеся вздрогнули. — И я говорю так мало только потому, что знаю — пока нам не сделать больше. Нужны станки, нужны новые металлы. Когда они появятся, мы будем выпускать тысячи паровых двигателей в месяц, и каждому из них найдется применение.

— Но зачем столько?

— Дмитрий Александрович, — я посмотрел на кузнеца. — Хотите молот, который весит тонну и поднимается паровой машиной? Или огромный вал, под которым мы будем пропускать сталь, чтобы получить тонкий лист? Или сверло из сверхпрочного металла, которым можно будет сверлить сталь почти как дерево?.. Человек не сможет двигать такие тяжелые предметы или прикладывать столько силы, а паровая машина сможет!

— Если вы сумеете сделать листовую сталь, то ее можно будет пускать на котлы… — осторожно предположил Достоевский.

— Конечно.

— А сверло… — голос Руднева дрогнул. — Правильно ли я понимаю, что вы сможете сверлить и стволы для пушек?

— Будет сложно, но и к этому будем идти, — кивнул я и продолжил. — И вот уже десятки станков каждого вида запитаны от десятков паровых машин только в мастерских. А что на поле боя? Лично я бы засунул по одному двигателю в каждую «Ласточку», чтобы та могла парить сколько угодно, а не пару секунд, пока горят ускорители. Я бы поставил десятки таких машин на «Севастополь», чтобы тот мог летать хоть по ветру, хоть против. Кстати, Иван Григорьевич, — я поймал взгляд потерявшегося от нарисованной картины Руднева. — Помните, я обещал вам двигатель на бронированную платформу? А хотите сразу несколько, чтобы их мощности хватило катить ее даже не по рельсам, а по обычной земле? Чтобы вы смогли ворваться прямо в центр вражеской позиции, разрядить свои пушки по батареям, давить корпусом тех, кто не успел убежать…

— Это ужасная картина, — Руднев выдохнул. — Одно из тех видений будущего, что вы нам всем предвещали? Знаете, а я ведь теперь вам верю. Верю, ужасаюсь и очень хочу попробовать!

— Попробуете! — я дал слово, а потом вернулся к инженерам. — Вот это все, о чем мы говорили, сможет появиться, только если вы начнете делать котлы по-новому. Чтобы процесс был разбит на сотни простейших операций, каждую из которых смогут осуществить даже простые рабочие. Чтобы при этом они все делали настолько точно, что мы, разобрав десять котлов и перемешав их детали, смогли бы собрать их заново. И они бы работали!

В этом мире Кольт повторит такой вот трюк со своими револьверами только в следующем году. Неудивительно, что сейчас все рты открыли от моего предложения.

— Чуть не забыл, — я продолжил. — Есть еще один важный аспект — ремонт. Вот вы сказали про год и десятки лет работы, но машины столько не протянут. Они будут выходить из строя во время работы, на войне их будут уничтожать чужие пули и ядра. А теперь представьте две ситуации. В одной мы должны вытащить целую паровую машину, привезти новую, а потом на коленке состыковать их. Именно состыковать, потому что они разные! И это займет, как минимум, несколько дней, в течение которых завод не работает, а платформа не ездит. И вторая ситуация. Мы вытащили одну-единственную поврежденную деталь, сразу заменили на точно такую же… Именно точно такую же и именно сразу — потому что мы можем позволить себе возить запас самых ходовых деталей! В зависимости от ситуации такой ремонт смогут сделать и на месте, и машина снова начнет приносить пользу.

Кажется, я окончательно всех загрузил. Что ж, пришло время сказать самое главное.

— Друзья, — я обвел взглядом всех собравшихся. — Я все это рассказал, не чтобы испугать вас будущим. Не чтобы вы почувствовали, что сделали что-то не так. Мне просто очень хочется, чтобы каждый из вас смотрел на нашу работу именно с точки зрения вот этого самого будущего, которое нам нужно создать. Чтобы вы сами старались упростить свою работу, чтобы, если заметите, помогали другим.

— Сделаем, Григорий Дмитриевич, — Руднев очнулся первым и крепко пожал мне руку. — Я сначала думал, а чего вы столько рассказываете, но теперь понимаю… И если увижу, что кто-то работает по-старому, — он бросил взгляд на инженеров, — то сразу и поговорю с ними.

— А мы теперь и сами с кем угодно поговорим, — запальчиво возразил Достоевский, а потом неловко улыбнулся. Кажется, он привык к немного другому отношению к инженерам.

Оставшиеся у меня полчаса мы также провели все вместе. Прикидывали, на какие этапы можно разбить работу по созданию паровых машин. Как их упростить, как сделать технологичными, как проследить, чтобы в итоге выходило именно то, что нужно. Вроде бы что-то начало получаться, даже жалко было прощаться и уходить ради всего лишь какой-то встречи с английским лордом.

Впрочем, у нас и так уже который день не получается пересечься… Лучше все сделать, закрыть вопрос и больше не отвлекаться. Тем более, если уж я так ему нужен, может, это не пустой разговор, и он предложит мне что-то интересное.

Мы сидели друг напротив друга. Я и мужчина с пышными пшеничными усами, переходящими во всклокоченные бакенбарды. Легкая небрежность, которая стоила немало времени слугам лорда.

— Вы хотели со мной побеседовать, — я говорил на английском. Не очень уверенно, но лорд попросил разговора наедине, зная о моих способностях к языкам от Рассела, вот и пришлось соглашаться.

— Видно, что вы не британец, сразу к делу, — лорд буравил меня взглядом, словно пытаясь понять что-то для себя.

— Я слышал, что джентльмены делают вид, будто не любят такой «американский» подход, вот только мне кажется, что на самом деле вы очень много извлекли из опыта общения со своими бывшими колониями.

— Как говорите вы, русские, давайте без топтания по больным мозолям.

— И снова вы пытаетесь показать потерю тринадцати колоний как слабость, но именно она показала вашу настоящую силу.

— Поясните, — лорд заинтересовался.

— Легко, — кивнул я. — Кто-то, как Испания, теряя колонии, просто становится слабее. Вы же извлекли из случившегося урок. Американские стрелки, что так беспокоили ваши войска, стали толчком к развитию более дальнобойного и точного оружия, которое в эту войну принесло вам немало преимуществ. А главное, вы придумали способ, как делать страну колонией, не объявляя ее колонией фактически. Действительно, зачем громкие слова, если с помощью торговли можно получить все, на что раньше приходилось тратить порох и ядра. Торговые правила и свободы стали синонимом интересов Англии, и на мой взгляд, это великолепное достижение. Тупиковое, но все же великолепное.

— Постойте, — Кардиган подобрался. — Вы странно ведете разговор. Сначала рассказываете мне, как мы хороши, а потом разбиваете свои же аргументы. И теперь я, какую бы позицию ни выбрал, окажусь на вашей стороне. Этому учат в российских дипломатических школах?

Хотел бы я сказать, что этому учат в курилке, но… не будем травмировать тонкую аристократическую психику.

— Лорд…

— Можете звать меня Джеймс, — неожиданно Кардиган показал себя с другой стороны. Не утонченным английским джентльменом, который посматривает на всех свысока, а своим парнем.

— Можете звать меня Григорий, и… То, что сейчас сделали вы, этому учат в английском дипломатическом корпусе? Сначала снисходить до собеседника, а потом неожиданно признать его равным — и все, тот считает вас хорошим парнем.

Лорд Кардиган несколько долгих мгновений смотрел на меня, а потом неожиданно рассмеялся. Как будто даже искренне.

— Никогда не смотрел так на труд своих воспитателей, Григорий. Но в ваших словах что-то есть. Кажется, мы оба смогли уколоть друг друга, можно снова переходить к делу, — я кивнул в ответ. — Тогда что вы имели в виду, говоря про тупик?

Кардиган вернулся к зацепившей его теме. Лорд… Что с него взять. Первым признал ошибку, не стесняется показать, что ему интересно. Кто-то принял бы это за слабость и наивность, а на мой взгляд… Выглядит как проявление действительно сильного характера.

— Давайте назовем ту политику, к которой сейчас склоняется Британия, неоколониализмом, — предложил я знакомый термин. — Свои тринадцать штатов вы все же упустили, ну или еще упустите, если те не остановят свое расширение на запад… Но всем остальным британский лев раз за разом напоминает, что его зубы и когти остры. Это позиция силы, которая принесет вам успех, и полмира склонится перед мощью единой короны.

— И Россия?

— Россия — нет, у нас свой путь, — я покачал головой. — Так вот вы создадите империю, но насколько она будет живуча? Это ведь не объединение, когда, как у нас, окраины становятся частью центра с равными правами — процесс, в результате которого все человечество могло бы стать чем-то целым. Как было до Вавилона и его башни.

Сам не знаю, откуда вылезло библейское сравнение. Похоже, шутки местной памяти, но лорд Кардиган лишь кивнул, принимая это как серьезный аргумент.

— Что же делает Британия? Вы создаете систему, в которой получаете все, пока находитесь на вершине. Но что будет, если вы покинете это место? Если его займет кто-то другой? Из-за его силы или вашей ошибки, неважно. Простит ли он бывшего лидера или постарается затолкать пониже, чтобы вы никогда больше не смогли подняться?

— Я понимаю риски, но в пути монархии по сравнению с республикой их не меньше.

— А я и не говорю про монархию. Моя речь о том, что стоит выше форм правления, о том, что мы еще, наверно, до конца не понимаем.

— Вы — социалист?

— Постойте, Джеймс, — я поднял руки, — давайте не будем вешать друг на друга ярлыки. В смысле ставить канцелярские штампы, как на какие-то типовые бумажки… С одной стороны, мне нравится общественная справедливость социализма, но я говорю про вещи, которые гораздо важнее. Про миссию всего человечества. Остаться в том котле разных языков или же попробовать преодолеть данное нам богом наказание.

— То есть вы, Григорий, считаете, что Россия лучше Британии, потому что объединяет народы, а мы создаем систему, где это объединение не нужно? Никогда не смотрел на этот вопрос с точки зрения Библии.

Лорд Кардиган попросил пару минут помолчать и подумать, я не стал ему мешать. Вот уж неожиданный разговор у нас получился. Когда начинал его, точно не думал, что мы закончим Ветхим заветом. Насколько я сам готов поверить в этот случайно родившийся образ? И случайно ли?..

— Григорий, мне пока нечего ответить на ваши слова, — наконец англичанин заговорил. — Но я буду думать над ними и передам их своим друзьям в Лондоне. А пока… Хотелось бы вернуться к нашей ситуации. Возможно, вы слышали о моем положении?

Я покачал головой, и лорд Джеймс, 7-й граф Кардиган рассказал, как после Балаклавы на него обрушилась всеобщая критика. Лукан и Раглан попытались свалить на него неправильную интерпретацию приказа и вину за потери. Бывшие друзья предали. Так, полковник Калторп принялся рассказывать, что Кардиган выжил только потому, что сбежал с поля боя. Лорд Пейджет из 4-го гусарского подтвердил, что не видел командира во время общего отступления, а Уильям Паулет и вовсе заявил, что тот на всей скорости пронесся перед ним в тыл[65].

— Причем последний служит в свите Лукана и лично даже ни разу не обнажил свое оружие, — Кардиган сжал зубы.

— Если для вас это важно, — заметил я, — то я слышал историю о прорыве легкой кавалерии с нашей стороны. На самом деле там ничего невероятного… Леон Радзивилл узнал вас в лицо и приказал не убивать, а постараться взять в плен. Собственно, причина того, что вы живы — это ваш чин, но никак не ваша трусость. И то, что в итоге вам удалось пробиться назад, я бы считал показателем вашей храбрости и мастерства.

— Мне об этом не рассказывали, — Кардиган расслабился. — Спасибо, Григорий, что помогли сохранить веру в себя. Наверно, если бы не вы, я бы поддался давлению и вернулся в Лондон, но… Ваша храбрость, ваши изобретения, а теперь вот этот рассказ — все вместе это помогло мне принять решение.

— Какое? — осторожно уточнил я.

— Я слышал о вашем предложении, которое вы хотели разместить в «Таймс» через Рассела. Поиск людей, готовых вложить деньги в ваши летающие машины…

— Летающие инновационные машины, — поправил я.

— Да, они действительно словно пришли к нам из будущего. Так вот я хотел бы воспользоваться вашим предложением. Вложить деньги и сформировать отдельную эскадрилью из созданных вами летательных аппаратов. Эскадрилью, которая втопчет в землю все жалкие поделки, что сейчас пытаются запустить своими силами остальные.

Кардиган не выдал мне лишних деталей, но и общего намека оказалось достаточно. Как я и ожидал, враг не сдался. Попробовал воздушные шары — неудачно. Теперь делает свои аналоги «Ласточек» — интересно, сколько? Впрочем, учитывая подход британцев, наверняка много. Что ж, если я их разобью, а лорд Кардиган сможет показать эскадрилью из подобных аппаратов, то это гарантированно забронирует за Россией место лидера в освоении новой стихии.

В начале разговора с лордом я рассказал, почему мне не нравится выбранный Британией путь. Путь, когда ты забираешься на вершину и можешь остановиться. Зачем тратить силы и двигаться вперед, если можно просто сделать так, чтобы тебя не обогнали? Так вот я хочу двигаться. И если все сработает, то у меня появятся для этого все необходимые ресурсы.

Севастополь, Крым, 1 ноября 1854 года

Сегодня море штормило, а мы летали над побережьем, отслеживая все, что творилось в округе. Проблески бури отменили все намеченные ранее встречи: и мне, и остальным разом стало не до разговоров.

— Сколько? — спросил я у вернувшегося в строй Прокопьева.

Сам бы мичман летать не мог, но вот вторым пилотом — вполне. И эта возможность не лежать в палате, а делать что-то полезное для родного отряда, словно чудодейственное снадобье помогало ему с каждым днем чувствовать себя все лучше и лучше.

— Двенадцать транспортов выкинуло на берег, — доложил Прокопьев. — Еще… Да, все крупные суда целы, но три парохода и один линейный корабль стоят со сломанными мачтами[66].

— Просигналь им, предложи нашу помощь, — я увидел ряды серых от дождя палаток на берегу. В каждой сейчас битком раненых, и раз уж у нас перемирие, то почему бы не…

— Ваше благородие! — возмутился Прокопьев. — Они же нас убивать пришли, а мы им помощь предлагать будем? Неправильно это.

— А мне кажется, наоборот, всегда полезно показать свою силу. А помощь в беде — это точно не слабость. Да и закончится война рано или поздно, настанет настоящий мир, и те, кого мы спасем, будут это помнить.

— Да не будут! — не согласился Прокопьев. — Вон мы сколько народов спасли от Наполеона, и что? Прошло полвека, и половина из них пришли нас воевать. А другая половина выжидает, но не из благородства, а из трусости. Хотят понять, точно ли нас задавят, не поднимемся ли мы снова.

— Я и говорю, благородство — это для сильных. Если ты слаб, тебе сядут на шею, если же силен…

— Что?

— Возможно, станут равняться, — задумался я. — Правда, те же Меншиков и Дубельт вот говорят, что я слишком молод и иногда мечтаю, чтобы мир стал лучше, чем он может быть.

— Значит, не подавать сигнал?

— Все равно подавай. Лучше мы потом пару лишних англичан и французов убьем на войне, чем сейчас бросим без помощи, пока у нас мир.

— А ведь правильно, — согласился Прокопьев и неожиданно процитировал строчки из евангелия от Матфея. — Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас… Мы же не столько им, сколько своей бессмертной душе помогаем?

Все для него разом стало просто и понятно. Я, правда, имел в виду совсем другое — иногда забываю, как в это время серьезно относятся к Библии и вере, но будем считать, что в итоге мы договорились. Правда, англичане все равно от нашей помощи отказались. Сначала игнорировали сообщения, потом, когда я снизился, все же просигналили «нет». Ну, это их выбор.

Я скомандовал разворот — ветер еще больше усилился, и держаться на границе моря и суши стало слишком рискованно.

Сегодня мы монтировали на гондолу «Севастополя» винт. Мы как раз вернулись с дежурства, когда меня перехватил Тотлебен, с нетерпением ждущий первого прогона. До этого у главного инженера по обороне города совсем не было свободного времени: пользуясь перемирием, он тратил каждую минуту, чтобы дорастить и усилить каждый погонный метр укреплений… Ни у него, ни у кого-либо в Севастополе не было иллюзий, что враг остановится без хотя бы еще одного решительного натиска.

Впрочем, нет… Даже при такой загрузке Эдуард Иванович выделял хотя бы пару минут в день и заходил на стройку первого из «Китов». Очень уж ему нравилось, как растет этот гигант. В процессе сборки и доработки креплений шара и гондолы размеры несколько раз менялись, но общая сигарообразная форма и пропорции сохранялись. Пять к одному, как в будущем.

— Все же не могу поверить, — Тотлебен шел рядом и махал руками, словно ему не тридцать шесть, а шестнадцать. — Летающая машина, а длина, как у брига! Сорок метров — невероятно!

— Что важнее, — я невольно и сам замахал руками, — мы сможем поднять на нем почти семьдесят пудов! А отработаем технологию, и следующий «Кит» будет перевозить в десять, в двадцать раз больше!

Я уже без запинки переводил килограммы в местные меры веса. Вот и сейчас тонна с хвостиком превратилась в пуды, а я даже не обратил внимание. Больше следил за телегой, на которой везли винт и вал, отлитые и отшлифованные на станках так и не запущенного пароходного завода. Впрочем, с крупными деталями было не так уж и сложно — больше времени мы потратили на подшипники. Тут их уже знали, но о какой-то точности при изготовлении и речи не шло. В итоге волевым решением я заказал в десять раз больше шаров и колец, отобрав из них самые похожие. И вроде бы получилось: люфта не было, по крайней мере, при холостой работе. А что будет с нагрузкой да на дистанции — это будем смотреть как раз сегодня.

Помимо нас к мастерским ЛИСа подтянулись и другие зрители. Знакомые и незнакомые — и как только все разузнали.

— Капитан Щербачев, — поприветствовал меня Корнилов.

— Григорий Дмитриевич, — Нахимов просто обнял как старого доброго друга. Ну да, мы вместе летали, считай, члены одного боевого братства.

— А подскажите, почему ваш винт такой необычной формы? — рядом с адмиралами оказался незнакомый мне ранее капитан второго ранга. Хотя… Я вспомнил, что видел его пару раз издалека, а уж слышал — и того больше. Григорий Иванович Бутаков, командир отряда пароходофрегатов, тоже смог воспользоваться плодами перемирия и выбраться на берег.

— Да, Григорий, — присоединился к вопросу Нахимов. — Обычно же винт прямой, а у тебя лопасти как будто завернутые. Это не будет мешать?

— Наоборот, — вместо меня ответил Тотлебен. — Мы проводили эксперименты, пробовали разный угол наклона или вовсе без него. И такой винт толкает корабль гораздо сильнее, чем обычный.

— Корабль? — напрягся Бутаков.

— Да, — на этот раз я смог ответить сам. — Мы решили допустить, что воздух по своим свойствам частично подобен жидкости. И, так как не могли сразу летать, экспериментировали с винтами в воде. Изгиб лопасти увеличивал нагрузку на двигатель, но при этом он захватывал больше воды и сильнее толкал корабль.

— А мы сможем поставить подобные винты на наши будущие корабли? — Корнилов задал самый главный вопрос.

— Я бы на этом настаивал, — кивнул я. — Только в идеале бы довести до конца эксперименты. Например, есть подозрение, чтоб винт с двумя лопастями будет эффективнее привычного с тремя, но он в то же время будет давать большую нагрузку на металл. И чаще ломаться. На корабле, где надежность важнее, я бы, например, ставил тройные винты. И не один, а группами, чтобы ни одно случайное повреждение не могло полностью лишить вас хода. А с летательными аппаратами — как только появится возможность, будем переходить на двойные. Там, в небе, конечно, тоже риск никуда не денется, но вес и сила импульса поважнее будут.

— Далеко вы смотрите, — задумчиво кивнул Бутаков.

А тем временем из мастерской выкатили на рельсах платформу — вроде той, что мы делали для пушек Руднева. На ней зафиксировали гондолу будущего дирижабля, а потом и саму платформу прикрепили к огромной толстой пружине, что мне удалось найти где-то в дальнем углу севастопольских складов.

— Итак, позвольте рассказать, что вы сейчас увидите, — я выступил вперед. Наверно, было бы проще провести первый чистовой запуск в тишине, но… Гудящий в воздухе интерес — это не только мои нервы, а еще и возможности с заказами. — Перед вами гондола будущего «Кита». В ней уже установлены два паровых двигателя, которые сейчас соединяют с общим валом…

С неприятным скрежетом вал встал в пазы — захотелось броситься вперед и посмотреть, что же там такое случилось. Но на месте за всем приглядывал Леер, и он тут же повернулся и показал жестом, что все хорошо. Значит, просто что-то зацепили… Я выдохнул, а тем временем вал уже по-жесткому соединили с двигателем. Встали на свои места заклепки, подшипники, винт.

Дмитрий Александрович тоже показал, что у него все хорошо.

— Запускаем котлы, — я отдал новую команду, и через минуту вверх взлетели первые клубы дыма.

Теперь нужно было ждать около десяти минут, чтобы набралась нужна температура. И это еще не долго — с учетом множества узких трубок мы быстрее нагревали воду, превращая ту в пар, чем это происходило в обычных котлах. Тем не менее, я нервничал, и только когда Генрих Антонович подал сигнал, что давление достигло нужного показателя, позволил себе выдохнуть. Немного — все еще только начиналось.

— Запускаем двигатель!

По моей команде открыли заслонку, и пар ворвался в цилиндры, наполняя воздух перестуком поршней, а вместе с ними закрутился и винт. Вокруг сразу же загулял ветер, и пришлось прокричать предупреждение, чтобы никто из зрителей не подходил слишком близко. К счастью, они и не пытались: все замерли и просто смотрели, словно ощутив напряжение момента.

— Тянет… — рядом раздался как будто удивленный голос, я даже обернулся на Тотлебена.

— Да я привык, что винты ставят сзади, а тут спереди, но он все равно работает, — пояснил инженер.

— Когда будем запускать «Севастополь», конечно же, повернем винт, — кивнул я. — Сейчас же, для теста, так просто удобнее.

Я не стал рассказывать, что сейчас тестировал не только и не столько дирижабль, сколько еще и тягу для нового поколения «Ласточек», которые взлетят уже с паровым двигателем на борту. А платформа с гондолой тем временем все больше и больше тянулась вперед, растягивая удерживающую ее пружину. Вот они пересекли черту, дальше которой у нас не получалось продвинуться во время тестов с пороховыми ускорителями. Даже первое поколение парового двигателя давало больше тяги, чем спрессованная пороховая смесь. И никаких ограничений по времени!

— Заглушить двигатель! — я отдал новую команду, которую не столько услышали, сколько увидели.

Перестук цилиндров и шелест лопастей винта начал стихать. Мы потом еще запустим их на полную мощность от начала и до того момента, пока что-нибудь не сломается — надо же понимать, на сколько часов полета я смогу в будущем рассчитывать, какие вылезут детские болезни, что еще мы не учли — но все это уже можно будет сделать без посторонних глаз. А пока…

Я вышел вперед и поклонился всем, кто следил за испытаниями. Тем, кто участвовал в подготовке, кто изобретал все, что работало сегодня, от самого двигателя до самых обычных креплений, на которые мы установили его в корпус гондолы, или же труб, по которым отводили в сторону дым и пар. Если бы не пароходные мастера, которых когда-то собрал еще Лазарев, сколько бы мне пришлось ломать над подобными нюансами голову, а эти… Просто пришли и сделали.

Когда обычные зрители разошлись в стороны и рядом остались только высокие гости, Корнилов по-дружески помахал рукой, предлагая подойти и продолжить разговор.

— Григорий Дмитриевич, — на этот раз он говорил совсем не тем казенным голосом, что раньше. — А теперь рассказывайте все. Я ведь помню ваши прошлые показы, и сколько вы всего утаили. Так в чем был подвох сегодня?

— Разве тут можно было что-то утаить? — удивился Бутаков.

— Я думаю, Григорий Дмитриевич бы справился, — Нахимов в меня верил.

— Так что? — буравил меня взглядом Корнилов. — Был подвох или нет?

— Был, Владимир Алексеевич, — выдохнул я, а адмирал улыбнулся, довольный, что сумел меня просчитать. — Подвох в двигателях. Заставить сразу пару работать одновременно на одном валу мы так и не смогли. Слишком сложно состыковать давление в разных котлах, чтобы они не мешали друг другу, а давали дополнительное усилие.

— Но зачем тогда их два? — спросил Бутаков.

— А чтобы враг, когда ему утекут эти сведения, помучился, — я широко улыбнулся. — А у нас в итоге просто будет несколько валов и винтов. Просто к первому тесту все не успели собрать, вот и решили устроить такую вот диверсию.

— Ха! Ну вы даете, Григорий Дмитриевич! Диверсию! — Нахимов довольно врезал мне по плечу. — И между нами… Возьмете в первый полет?

— Мы планируем подниматься в воздух через неделю. Вот доломаем полностью эти паровые машины, соберем новые с учетом ошибок, тогда и полетим. Я вас приглашу, Павел Степанович.

Нахимов довольно улыбнулся, а Корнилов только рукой махнул.

Полететь нам, правда, пришлось раньше. Пятого ноября разразилась настоящая буря, по сравнению с которой та, что была первого числа, показалась детской шалостью. Ветер бросался на берег так, словно собирался опрокинуть скалы. По улицам грохотал град и летала черепица, а за окном было видно, как поднимаются огромные валы, готовые перехлестнуть через самую высокую мачту. Даже в Большой бухте кораблям приходилось непросто, что уж говорить про союзные суда в Балаклаве и особенно у Евпатории.

Когда на следующий день непогода немного успокоилась, я сразу же поспешил к дому Волохова. По пути мне попалось несколько еле переставляющих ноги команд, что ночью удерживали наши корабли на плаву. Не лучше выглядели и адмиралы, когда я к ним заглянул — кажется, ни один из них не спал, и сейчас, несмотря на окончание бури, пришло самое тяжелое время.

— Затопленные корабли на траверзе бухты раскидало, — Корнилов был мрачнее тучи. — Александр Сергеевич уже спрашивал об этом и, уверен, до конца дня потребует возобновить преграду.

— Нам придется подчиниться приказу, — Нахимов старался не смотреть на своего старшего товарища.

— Капитан, сейчас не время и не место! — первым меня заметил Истомин и собрался было выставить с совещания, но я не дался.

— Я заказал мины! — выпалил я. — Десять дней тому назад, сразу после Инкермана. Князь Меншиков дал добро и пообещал, что нам привезут три сотни морских зарядов конструкции Нобеля и Якоби. Так что, если мы сможем их дождаться, корабли не надо будет топить.

— Сколько их ждать? Не раньше февраля, — задумался Истомин, разом забыв, что еще недавно пытался меня прогнать. — Враг может напасть и раньше.

— Ему тоже досталось от шторма, — возразил я. — Сколько англичанам и французам потребуется времени, чтобы восстановиться? Чтобы после Балаклавы и вчерашней ночи прийти в себя? А если они все же рискнут дать бой… Пусть у нас не будет затопленных кораблей, но бастионы-то на месте. Пушки — тоже. Порох — сухой! Мои ракетчики и пилоты тоже в случае чего выполнят свой долг. Так что, разве мы не справимся?

Повисло молчание.

— Мне нужна информация о повреждениях флота врага, — наконец заговорил Корнилов. — Причем нужна сегодня!

— Разъездам потребуется пара дней, чтобы все узнать, — возразил тихо стоящий в стороне генерал Моллер.

— Либо сегодня мы точно будем знать о потерях врага, — покачал головой Корнилов, — либо Меншиков не захочет рисковать.

— Может, «Ласточки» смогут справиться быстрее? — посмотрел на меня Нахимов.

— «Ласточки» сами не долетят до Балаклавы и тем более до Евпатории, — я покачал головой. — А вот «Севастополь» сможет.

Не хотел показывать дирижабль раньше времени, но если один его полет поможет спасти остатки наших линейных кораблей, то пусть. Проведем последние тесты прямо в воздухе.

Ветер еще не утих. Иногда налетит рывком, словно пугая, а потом исчезнет без следа.

Из-за этого внутри ангара «Севастополя» казалось, что кто-то колотит по стенам. Не самое приятное ощущение, когда баллон дирижабля заполняется водородом. С ним проблем оказалось не меньше, чем с паровыми машинами или подшипниками — еще повезло, что у Волохова уже были хранилища для светильного газа, которые он нам выделил. Ну, и его мастера, которые по методу Лавуазье нагревали воду, пропускали пар через раскаленный металл для получения нужного нам газа.

Когда я впервые увидел конструкцию, даже вздрогнул. А потом вспомнил, что встречал что-то подобное в будущем. Осажденный Ленинград, полки аэростатического заграждения, входящие в систему ПВО города, и маленький завод, который как раз таким образом и получал водород. Дорого, совсем не экономно, но тогда другого выхода не было — аэростаты заставляли самолеты немцев летать выше, где их было проще сбить, еще и прицельному бомбометанию из пикирования мешали…

И у нас сейчас выбора тоже не было.

Баллоны внутри дирижабля заполнялись один за другим, превращая провисшую ткань в плотные стенки. Вот «Севастополь» оторвался от земли, и теперь его удерживали только специальные тросы, которые мы закрепили на проведенных по бокам ангара рельсам. На них мы удержим его тут, на них же и выведем наружу.

Всегда грызу заусенцы, когда волнуюсь. Не самая лучшая идея, когда рядом еще не утихла эпидемия холеры.

— Малый ход, — я включил минимальный ход цилиндров для обоих винтов, и «Севастополь» подался вперед, натягивая удерживающие его канаты.

Мы заранее обсуждали, как лучше взлетать. Просто вверх, положившись на подъемную силу водорода, или же постараться взять процесс под контроль. Опыт полетов на «Ласточках» и «Карпах» прямо-таки требовал второго подхода — так и была придумана схема с работающими на старте двигателями.

— Обратный отсчет. Десять… Девять… — я убедился, что давление всех действующих на дирижабль сил стабилизировалось.

На счет «один» мичман Осипов подал сигнал через закрепленный на дне гондолы фонарь со шторкой, и техники одновременно отвязали удерживающие нас канаты. Матросы бросились затягивать их наверх, а я медленно увеличил ход правого двигателя, чтобы развернуть дирижабль прямо навстречу ветру. В итоге взлет прошел по короткой дуге — на удивление плавно.

Мы могли бы подняться очень высоко, гораздо выше, чем летали на «Ласточках», но сейчас это лишнее. Выше полутора километров начнутся проблемы с давлением, выше трех станет не хватать кислорода, а еще… Мне не хотелось, чтобы враг знал наверняка, что мы сможем летать дальше, чем он может стрелять. Так что тысяча метров, даже чуть меньше — идеальная высота.

Скосив взгляд на высотомер, я отдал команду, и матросы встали за ручную помпу. Пришло время надувать один из двух пустых баллонов, что мы специально оставили между заполненными. Или, как бы через 29 лет эту штуку назвал Жан Батист Мюснье, баллонет. Ведь как работает водород, почему он легче воздуха и тянет нас вверх? Потому что он менее плотный — мы померили, выходило всего около 70 граммов на кубический метр. А сейчас, загоняя в общий купол дирижабля дополнительный воздух, мы фактически его плотность повышаем.

Как же просто, если понимаешь, как именно работает все вокруг. А то, что руками при этом приходится шевелить — не страшно. Леер предлагал поставить для баллонетов насос Вортингтона, который изобрели — считай, под нас — всего пятнадцать лет назад. Но уж больно тот оказался громоздким, да и не хотелось мне грузить на дирижабль отдельную паровую машину только для того, чтобы гонять воздух. Вот полетаем, посмотрим, что к чему, а там и запитаем помпу сразу от уже установленных двигателей.

— Хватит, — я остановил матросов, когда высотомер замер на девятистах метрах.

Один из моряков тут же воспользовался свободными мгновениями и, глянув вниз через обзорное окно, не сумел сдержать восхищенного вздоха. С этой высоты весь город и все окрестности были как игрушечные. Сердце на мгновение сжалось, словно задумавшись, а не испугаться ли, но уже скоро продолжило свой привычный бег.

— Скорость? — спросил я у Нахимова, замершего у дальномеров.

Вчера адмирал всю ночь слушал краткий курс по использованию всех установленных на «Севастополь» приборов и сейчас был готов. Выставив дальномер, он определил расстояние до выбранной точки — один раз, потом еще. Пауза между ними строго выверялась по точнейшим из найденных нами часов. Ну, а дальше, зная высоту, вычислить, сколько именно мы пролетели за конкретный промежуток времени, было совсем не сложно.

— Пять и девять узлов, — Нахимову потребовалось около десяти секунд, чтобы решить задачку.

Одиннадцать километров в час — я перевел названную им скорость в привычные мне величины. Против ветра — очень даже неплохо. Нас потряхивало, но «Севастополь» уверенно полз куда-то в сторону Константинополя, стоящего на другой стороне Черного моря. Я опять увеличил обороты правого двигателя, а потом, когда мы встали на курс вдоль берега, приоткрыл до второго деления и левый.

Одна из схем управления полетом, что мы смогли придумать и воплотить в железе. Михаил Михайлович следит за давлением в котлах, и я, принимая допущение, что оно условно одинаковое, регулирую заслонки на пути пара.

— Боковой ветер, тринадцать с половиной узлов, — Нахимов пересчитал нашу скорость после поворота.

Конечно, не лучший способ использования целого адмирала, но он же сам вызвался… Так я себе говорил каждый раз, когда подсознательно пытался обращаться к Павлу Степановичу помягче или не слишком его нагружать. Ничего, вот потом сделаем отдельный спидометр, и можно будет вернуть Нахимова на море. Мои инженеры уверяли, что соберут такой прибор на основе барометра — будем мерить давление внутри и снаружи корпуса, а на основе разницы показывать скорость. Вроде бы звучит разумно, и как доведем до ума герметизацию обшивки, обязательно все это испытаем. А пока…

— Павел Степанович, скорость! — я выставил оба рычага паровых двигателей на максимум, стук поршней в цилиндрах стал как будто громче, дирижабль начало покачивать… Но мы летели.

— Двадцать узлов! — снова посчитал Нахимов и на этот раз не удержался. — Григорий Дмитриевич, это невероятно! Когда мы летали над бухтой в день бомбардировки, я думал, что ничего удивительнее в моей жизни уже не будет. И вот… Двадцать узлов на воздушном корабле, который впервые, можно сказать, вышел в море. А что будет дальше?

Я прекрасно понимал адмирала. Быстрейшие корабли, к которым он привык, выдавали в идеальных обстоятельствах 12 узлов, а тут почти в два раза больше.

— Что будет дальше? — я улыбнулся. — Дальше мы еще по ветру полетим. Он, получается, около пятнадцати узлов. То есть должны будем выдать все двадцать пять, а то и до тридцати разгонимся!

Впрочем, с этими мечтами пришлось повременить. По небу до Балаклавы было гораздо быстрее, чем по земле. Двадцать минут, если я правильно посчитал расстояние и скорость. Но уже сейчас можно было разглядеть, что стало со стоянкой союзников после вчерашнего шторма. Занятая ими бухта, длинная и извилистая, неплохо защищала от штормов, и стоящие в ней корабли пострадали не сильно. Вот только поместились туда далеко не все. Возможно, после нашего налета, возможно, чтобы удобнее разгружать суда, большая их часть оказалась на внешнем рейде[67].

— Они пытались набиться в бухту, но помешали друг другу, — Нахимов понял, что именно тут произошло.

Я бросил взгляд на сбившиеся в кучу корабли, а потом невольно перевел его на огромные семидесятиметровые скалы вокруг бухты. То, что могло защитить наших врагов, в итоге стало их гибелью. В прибрежной пене крутились тела и остатки кораблей, что попытались уйти в море, но не справились с мощью стихии.

— Их просто раздавило, — выдохнул Димка Осипов. — Сколько же людей вчера погибло?

— Тысячи, — кивнул я. — И погибнет еще больше…

Я снова посмотрел на палатки и окружающий их тонкий слой снега. Раньше его почти не было, а тут словно сама природа решила показать, что время полумер закончилось… Так, может, и мне стоит забыть про всякие красивые жесты и предложить воспользоваться моментом? Мы ведь сейчас можем не просто сохранить свои линейные корабли, но и нанести удар по врагу. Все ведь знают, что они рано или поздно нарушат перемирие, так чего ждать?

— Павел Степанович, а может?.. — я посмотрел на Нахимова. Не сказал ничего, но тот прекрасно меня понял.

— Не все так просто, — ответил адмирал, а потом принялся указывать на детали, на которые я сам не обратил внимание. — Смотрите, кажется, что враг действовал в панике, но это не так. Самое глубокое место бухты — в горловине, двадцать саженей. Если бы там затонул хотя бы фрегат, то мы бы увидели его мачты. Но их нет. Значит, все самые ценные корабли англичане с французами успели отвести, и максимум, что они потеряли, так это те самые мачты и, возможно, часть обшивки. Некрасиво, и будет нужно время, чтобы вернуть все, как было, но и нашему флоту потребовались минимум сутки, чтобы собраться.

— То есть враг потерял десятки судов, но не стал слабее? — понял я.

— Не стал, — кивнул Нахимов. — Вот со снабжением им теперь придется помучиться, но нагнать торговую мелочь со Средиземного моря несложно. Там тысячи кораблей, которые в любой момент могут быть направлены сюда. По своей воле или после того, как их реквизируют — уже не важно.

На мой взгляд, важно. Все-таки если наши враги дойдут до конфискации, то это сильно подорвет их поддержку дома, но суть я понял.

— Значит, все же придется снова топить корабли? — спросил я.

— А вот тут — нет, — возразил Нахимов. — Если в защите враг не сдастся, то вот в нападение после такой оплеухи он соберется еще не скоро. Представьте, что такой шторм зацепил бы их у Севастополя — вот тогда бы мы ни одному кораблю не дали спастись! Так что на зиму все морские операции можно считать завершенными. По крайней мере, если кто-то, мы или они, не подставится уж слишком сильно.

Тут я заметил, как стрелка высотомера качнулась вниз. Похоже, даже последняя пропитка удерживала водород не так хорошо, как хотелось бы, и тот медленно утекал в атмосферу… Пришлось начать спускать воздуха из баллонетов, чтобы выровнять высоту. И тут я заметил серию световых вспышек. Шифр не наш, но и так было понятно, о чем может просить группа людей, держащихся за кусок деревянной обшивки в километре от берега. Каким чудом они до сих пор живы, не понимаю.

— Там потерпевшие, — я указал направление. — Хочу попробовать их спасти.

Я мог бы сразу начать действовать, но почему-то очень захотелось узнать, а что на это скажет Нахимов.

— Если можете, спасайте, — только и кивнул Павел Степанович.

— Даже не скажете, что это наши враги? — после разговора с Прокопьевым я все еще не мог понять до конца, на что готов ради победы.

— Когда мы сражаемся, я топлю врага. Когда же корабль терпит бедствие, любой другой протянет ему руку помощи. Море слишком жестоко, чтобы мы, люди, могли вести себя по-другому. И мне было бы приятно, если в небе все станет так же.

— А те люди, что сейчас умирают в лагере? Англичане, французы, турки? Они умирают от холода, умирают от болезней — мы ведь могли бы помочь и с этим. Если уж следовать заповедям, то до конца.

— Мы не будем отдавать врагу то, что нужно нашим солдатам. А им нужны и лекарства, и теплая одежда, — спокойно ответил Нахимов. Сложный для меня вопрос был для него таким простым. — Про это не пишут в Новом завете, но в Старом есть такие строки… Помогай ближнему по силе твоей и берегись, чтобы тебе не впасть в то же.

Как все просто. Не нужно пытаться объять необъятное. Помогаешь своим, а если есть еще силы, помогаешь другим. И чем сильнее ты будешь, тем на большее количество людей тебя хватит. В нашем же случае… Вытащить пару утопающих мы вполне можем себе позволить!

— Приготовиться к спуску!

По моему крику матросы бросились к помпе, надувая баллонеты, и дирижабль начал медленно снижаться. Я же работал со штурвалом и двигателями — развернуться против ветра и на самой малой скорости пролететь над ждущими нас людьми. В море ветер был сильнее, чем над Севастополем, там что мы могли сбросить скорость даже меньше, чем до пяти километров в час. Достаточно, чтобы утопающие успели схватиться за веревки.

— Хорошо, — кивнул Нахимов, выслушав мой план. — Только после стольких часов в воде вряд ли им хватит сил удержаться…

Больше ничего не говоря, адмирал бросился к горе запасных канатов и принялся вязать на их концах морские узлы. Одна петля на крепление, прикованное к каркасу гондолы, вторая — людям, чтобы они просто пролезли в нее, и мы смогли их вытянуть… Почти двадцать минут ушли на спуск и подготовку. Хотелось быстрее, но есть у дирижаблей ограничения, с которыми приходится считаться. К примеру, из обычного шара всегда можно выпустить воздух, а вот с водородом такие шутки не пройдут. Он ведь, зараза, взорвется даже не от огня, а обычного контакта с кислородом.

— Высота десять метров, захожу на цель, приготовьтесь к сбросу канатов, — предупредил я своих.

— Может быть, еще ниже опустимся? — спросил Димка.

— Волны высокие, — я покачал головой. — Они нас, может, и не утянут, но, если обольет, уже скоро вода обледенеет. Не уверен, что нам хватит несущей силы, чтобы удержать такой вес.

Мичман сглотнул и больше ничего не спрашивал. Да и некогда уже было. Они с матросами открыли люк в днище гондолы и сбросили канаты вниз.

— Два градуса правее, — скорректировал меня Нахимов.

Я повернул штурвал и порадовался, что мы заложили в дирижабль маневры не только за счет двигателей, но и с помощью похожей на плавник рулевой плоскости. Именно она позволила совершить столь тонкий маневр. Ну и Нахимов, который в нужный момент дал отмашку, что можно выравнивать руль. Теперь дело было за самими утопающими.

— Двое зацепились! — заорал с кормы Димка.

— А третий? — я сам ничего не видел, обзора вниз и назад у меня-то не было. Хоть зеркала для этого делай… Кстати, идея.

— Утонул, — ответ мичмана разом вернул меня к реальности.

— Как утонул?

— Попытался достать веревку, но их кусок корабля качнуло, ему и прилетело в затылок. Ушел на дно, как каменный.

Вот же ирония судьбы. Спасение было так близко, а в итоге человек умер из-за такой мелочи… Я покачал головой и начал медленно набирать высоту и разворачиваться в сторону берега. Тем временем матросы, Димка и даже присоединившиеся к ним Нахимов и Достоевский дружно вытянули сначала одного англичанина, потом второго.

О том, что перед нами не французы или турки, я сразу понял по форме. Синяя суконная куртка, белые штаны — обычно в комплекте шла еще круглая шляпа с названием корабля, но сегодня ее, похоже, сдуло. В общем, типичный наряд английского матроса или вольноопределяющегося. Именно такие молодые люди нам и попались. На лицах пушок, губы синие, пальцы дрожат — сразу стало понятно, что и эти двое в любой момент могут отправиться на тот свет. Обморожение, воспаление легких, да любая другая зараза, которая с радостью присядет на ослабленный организм.

— Павел Степанович, не хотите порулить? — предложил я Нахимову, и тот не стал отказываться.

Наоборот, на лице появилось такое искренне мечтательное выражение, что не осталось сомнений — он давно хотел, просто не решался попросить. Ну и пусть наслаждается! Я оставил адмирала и подошел к спасенной парочке, быстро выдав Димке серию приказов. Раздеть, натереть спиртом — благо в аптечку для дирижабля я его включил, потом укутать в бурки. Наши спасенные начали приходить в себя, а когда я приказал выдать еще и по двести граммов внутрь, так и вовсе раскраснелись да попытались уснуть.

Вот это было уже лишним. После обморожения подобное может слишком плохо кончиться, благо знаю я один местный способ, как взбодрить любого.

— Имя, звание, с какой целью приплыли сюда⁈ — рявкнул я, и два тела тут же попытались вытянуться по швам.

— Рядовой Джеймс Битти, — выпалил один из них, а потом произнес странное звание, звучащее как «калкерс мейт».

Сам бы я, наверно, еще долго думал, что к чему. К счастью, Нахимов, не сходя с места, пояснил, что эта должность означает помощник конопатчика. И, вообще, у англичан есть десятки подобных громких названий, чтобы каждый, кто хоть немного выбился из общей массы, мог чувствовать себя особенным.

— Корабль? — продолжил я лечебный допрос.

— «Черный принц», в смысле «Ее величества Принц»! — англичанин бросил на меня быстрый взгляд, пытаясь понять, как ко мне обращаться, а потом решил этот вопрос самым простым способом. — Мой лорд, мы везли в Балаклаву груз зимней одежды, но попали в шторм. Паровая машина должна была выдавать триста лошадей, но «мастер-эт-армс» говорил, что больше сотни ни разу не видел.

— Мастер — это каптенармус, — снова пояснил английское звание Нахимов.

— И что дальше? — я вернулся к Джеймсу.

— Как обладателям мощной машины, нам приказали отойти в море, но… Корабль не справился, нас снесло к скалам, повредило корпус, а потом… Мы боролись до последнего, но в этой битве победить было невозможно.

— А золото у вас было? — я вспомнил легенды из будущего о «Черном принце», который якобы потонул не только с одеждой, но и с кучей фунтов стерлингов, которые везли для выплаты жалования.

— Нет, конечно! — Джеймс даже возмутился. — Мы королевский корабль, но мы плыли от Стамбула в одиночку, а кто же пустит золото без прикрытия?

Что ж, кажется, легенды так и останутся легендами.

— А вы? — я посмотрел на второго спасенного. В отличие от Джеймса этот больше смотрел не на меня, а на окружающую его обстановку «Севастополя». Паровые двигатели мы прикрыли защитными кожухами, но и без них тут было достаточно интересного: приборы, лебедки, да и сама возможность увидеть море с высоты через нижние иллюминаторы. Кажется, от последнего второй англичанин даже в ступор впал.

— Я… — наш гость встрепенулся, потом бросил взгляд на своего спутника, словно о чем-то жалея, и только потом продолжил. — Меня зовут Дональд Кэмпбелл, я не член команды «Принца» — гражданский, который просто временно прикреплен к армии.

— И для чего вас прикрепили? — мне стало интересно.

— Мне бы не хотелось рассказывать, — Дональд вскинул голову и от резкого движения закашлялся. — Я благодарен вам за спасение, но выдавать секреты своих нанимателей я не могу.

Мы встретились взглядами, и я как-то сразу понял, что этот действительно ничего лишнего не скажет. Но что же он может так скрывать?..

— А если без секретов? — предложил я. — Что вы можете о себе рассказать?

— Если без секретов…

— Да, не нужно чужих тайн. Но то, что вы можете рассказать о себе — расскажите.

— Ну, я — инженер, — Дональд смутился. — Работал в Америке, в Пенсильвании… Был вызван домой, и, наверно, это все.

— Вы будете строить железную дорогу! — осенило меня.

— Что⁈ — Дональд вытаращил глаза. — Но… Как вы поняли?

— Инженер в Америке, в Пенсильвании — в наше время там можно заниматься только одним, железными дорогами. Ну, и здесь, после того как мы откинули союзников с Воронцовской дороги, у вас осталось не так много вариантов, как можно подвозить припасы под Севастополь и продолжать осаду.

— И вы теперь задержите меня? — голос Дональда дрогнул.

— Зачем? — удивился я. — У нас перемирие, и дорогу Англия построит, с вами или без вас. Лучше расскажите, кто будет этим заниматься? Самаэль Пето?

По расширившимся зрачкам англичанина я понял, что угадал. Значит, и в этой истории именно он взялся за помощь армии… Тем временем «Севастополь» подлетел уже довольно близко к берегу, и я, оставив Дональда с Джеймсом, поспешил к сигнальному фонарю. Надо было передать сообщение, что мы летим с миром. А то неизвестная махина с Андреевским флагом — мало ли кто решит нас случайно сбить. Или не случайно…

Перемирие — это не мир. Что-то я расслабился.

— Ваше благородие! — крикнул Димка, следящий вслед за мной за позициями союзников. — Там сразу несколько рот строятся для стрельбы!

Мне тем временем просигналили, что нас ждут и заранее благодарят за помощь. Вот только я уже взял себя в руки и не собирался подставляться. Подобьют ведь дирижабль, а потом скажут, что сам упал. И кто что докажет?

— Павел Степанович, давайте разворот и к Севастополю, там высадим наших зайцев.

— Кого?

Я вспомнил, что Некрасов еще не написал «Мазая и зайцев», а значит, и выражение это не вошло в обиход.

— Ну, у нас в половодье зайцы часто застревают на возвышенностях, и мужики их подвозят до леса. Вот и назвали случайных пассажиров зайцами.

— У нас так тоже бывает, — закивал один из матросов.

Так мы и болтали, пока летели назад — на все про все, даже с учетом операции по спасению, ушло меньше часа. Народ, отправивший нас в полет, даже еще не весь разошелся. Мы спустились, передали Джеймса с Дональдом, чтобы их вернули лорду Кардигану, а Нахимов поспешил догонять Корнилова, чтобы рассказать ему о ситуации в Балаклаве. Конечно, впереди еще был полет к Евпатории, но уже того, что мы увидели, было достаточно, чтобы спасти оставшиеся на ходу корабли.

А свободные минуты можно было потратить на перебор двигателя. И лед сбить — как ни странно, именно эта зараза оказалась самой большой неприятностью из тех, с которыми мы столкнулись. Пока самой большой…

Сижу у ведра с водой, пытаюсь стереть с лица черные разводы. Моя цена за полет к Евпатории. Если после первого испытания «Севастополь» показал себя чуть ли не идеально, то, когда мы разобрали двигатели после второго, оказалось, что цилиндры начали стачиваться. Слишком мягкое железо или не слишком точная конструкция — так или иначе, стало понятно, что при текущей конструкции пара сотен часов — это максимум. Потом цилиндры и поршни нужно будет менять. С другой стороны, пара сотен часов на скорости тридцать километров в час — это же почти шесть тысяч километров… Много куда можно долететь, главное, увеличить грузоподъемность, чтобы это имело смысл.

— Сколько? — рядом раздался голос Волохова. Кажется, последние мысли я проговорил вслух.

— В верстах поменьше будет, Даниил Кириллович, всего пять с половиной, — ответил я.

— Но до Петербурга хватит?

— Хватит. И туда, и обратно, — кивнул я. — Так что начинайте закладывать большой ангар, будем строить сразу два «Кита». Систершип «Севастополя» и большого брата.

— На сколько?

— Сто пятьдесят метров, — решил я. — Тогда мы сможем поднять больше десяти тонн и… Если у нас будет ангар с мачтой в Санкт-Петербурге, то сможем забрать груз там и привезти сюда. Быстро.

— Насколько быстро?

— Если без проблем и с попутным ветром — шестьдесят часов.

— Три дня до столицы, — Волохов выдохнул.

— Даже быстрее, — уточнил я. — Для более крупного дирижабля нам будут нужны более мощные двигатели, которые, соответственно, дадут большую скорость. А так… Человек пять мы можем хоть сегодня отвезти в Санкт-Петербург.

— Надо везти! — загорелся идеей Волохов. — Великих князей — к отцу и обратно, на пару дней. Представляете, какие после этого перед нами откроются двери?

— Представляю, что я на неделю лишусь своего единственного дирижабля, — возразил я. — И армия лишится. А что насчет возможностей, так нам их пока хватает. Лучше побольше ткани, дерева, угля и стали! А здесь и сейчас их нам никакое благоволение не поможет достать…

Я вспомнил, как выглядели с высоты дороги. Сначала не обращал внимание, а потом пригляделся и… Это было ужасно. Все плывет, все в грязи. Сотни подвод, которые тянули в Севастополь продовольствие и снаряды, еле передвигались. И казалось чудом, что запряженные в повозки волы в принципе умудрялись сдвинуть их с места. Так что получить со стороны дополнительные припасы сейчас было бы очень сложно.

Удивительно, что хотя бы еда для солдат и жителей успевает вовремя. Кстати, может, Волохов в курсе, как Меншикову это удалось?

— Ничего удивительного, — мой компаньон, как и ожидалось, был в курсе поставок продуктов. — Привезти еду сложно, заготовить заранее не смогли. Не ожидали просто… Так что пресветлый князь отдал приказ выкупать всю живность у местных жителей, даже ту, что они обычно оставляют на прирост.

Я сначала не понял, почему голос Даниила Кирилловича дрогнул. А потом понял… Живность на прирост — это те, кто должен был родить новых телят, свиней и птиц в следующем году. Кто должен был давать молоко и яйца, чтобы людям было что есть… А сейчас армия выгребает все подчистую, и если хоть что-то нарушит поставки, то полуостров будет ждать страшный голод.

— На что рассчитывает Александр Сергеевич? — спросил я.

— Зима приближается, — ответил Волохов. — Скоро дороги схватятся, будет проще довезти все необходимое. Сейчас, пока реки еще открыты, забиваются склады Ростова, а потом все это повезут уже к нам.

— Что ж, кажется, теперь я понимаю, с чем нам действительно сможет помочь «Севастополь», — в голове начал выстраиваться план.

Еще несколько минут мы потратили, чтобы вместе с Даниилом Кирилловичем обсудить наши дальнейшие действия. Постройка ангара, отправка человека в столицу, чтобы тот подготовил все, что нужно для прибытия нового «Кита», а потом… Пришло время воплощать в жизнь еще один мой план. Еще одну авантюру.

— Григорий Дмитриевич, спасибо, что спасли наши корабли, — Корнилов встретил меня в очень хорошем настроении. Адмирал стоял над большими картами города и Черного моря, было видно, что все его мысли сейчас сосредоточены на войне, которая уже скоро вернется в Севастополь.

— У вас очень серьезный вид, капитан. Неужели приехали мины, которые вы хотели испытать вместе с нами? — стоящий рядом Новосильский попытался угадать причину моего странного настроения.

Хороший человек и хороший капитан, но… Ведь то, что я сейчас предложу, собравшиеся могли бы сделать и сами. Вот только не подумали! Не потому, что им плевать, а потому что привыкли разделять. Снабжение для интендантов или статской службы, а для военных — красивые сражения. И тот же Меншиков, решая вопросы по подвозу в город продуктов или снарядов, использовал привычные ему средства, но даже не подумал о тех, кто сейчас мог сделать гораздо больше.

— В городе может начаться голод. Вместе с ним — болезни. Флот может помочь, — слова вырывались из меня короткими рублеными фразами.

— Чем мы можем помочь? — Корнилов блеснул глазами.

— Привезти продукты. Собрать корабли, которые не могут сражаться, но могут плавать. С помощью «Севастополя» мы доведем их до Ростова, где они загрузятся и привезут в город то, на что иначе потребовались бы тысячи подвод.

Я не стал называть цифры. Адмиралы не хуже меня знали, что одна подвода при крымских дорогах в межсезонье — это максимум двести килограммов. То есть даже самый обычный фрегат с грузоподъемностью в две тысячи тонн мог заменить десять тысяч телег. А два корабля? А небольшая эскадра?

— Это возможно, — поддержал меня Новосильский. — Готов возглавить эту экспедицию, тем более что «Императрица Мария» почти не пострадала во время шторма.

— «Императрица», «Кулевчи» и «Мидия», — кивнул Корнилов. — Вы пойдете в качестве прикрытия и груз возьмете не больше, чем влезет на замену балласта. Вы должны будете сохранить скорость, чтобы справиться с любым случайным кораблем, если он пойдет вашим курсом.

Я не ожидал, что все получится так легко, но… Кажется, я не зря старался в этом времени. Меня слушали, мои аргументы имели значение, в мои слова верили. Ну и, в конце концов, адмиралы на самом деле хотели помочь городу. Полчаса, чтобы обсудить детали, и подготовка к операции началась, а я неожиданно осознал, что все… Нет у меня срочных дел, закончился аврал, и сейчас надо просто ждать, пока идеи и планы превратятся во что-то реальное.

Я вышел на улицу, вдохнул морозный ноябрьский ветер. В рот попытались забиться с десяток снежинок, я с радостью их проглотил. А потом и вовсе высунул язык, чтобы поймать побольше… Рядом раздался шелест замедлившихся колес случайной пролетки.

— Не стоит так делать, молодой человек, — пожилой мужчина в гражданском мундире повернулся ко мне с пассажирского места. — Здоровье не шутки, и ни одна улыбка не стоит жизни.

Почему-то сразу представилось, что этот человек мог бы преподавать. Стоять в аудитории и уверенно рассказывать что-то студентам. И, несмотря на менторский тон, было что-то в голосе незнакомца, вызывающее желание прислушиваться к его словам.

— Григорий Дмитриевич Щербачев, капитан сводного морского отряда, — представился я.

— Пирогов Николай Иванович, действительный статский советник, — так же спокойно, как и раньше, представился в ответ незнакомец. — А ведь я о вас слышал. Вы же помогали доктору Гейнриху с его исследованиями? — я кивнул. — Тогда, если у вас будет время, может быть, составите мне компанию? Я только недавно приехал и не отказался бы пообщаться с тем, кто так много сделал для организации лечебного дела в Севастополе.

Кажется, я только недавно думал, что у меня выпала свободная минутка? И вот именно сегодня в город прибыл Николай Иванович, а значит, и Крестовоздвиженская община сестер милосердия. Скоро в госпитале станет очень людно.

— Конечно, — я не стал отказываться от приглашения и забрался в повозку, невольно оценивая внешность легендарного доктора.

Худой, жилистый, сразу видно, что у человека нет свободной минуты, чтобы нормально поесть. На голове ранняя лысина и широкие бакенбарды, переходящие в усы. А еще он действительно преподавал. Первый русский профессор в Дерптском университете, возглавивший медицинскую кафедру. Из-за болезни Николай Иванович в свое время упустил место в Москве, остался в Риге, но не потерял веру в свое призвание, в себя…

— Расскажите, молодой человек, как именно вам пришла в голову идея создать систему помощи раненым на местах? — Пирогов начал с вопроса, который его интересовал больше всего, и это, к моему удивлению, оказались не антибиотики или зеленка.

— Это казалось очевидным. Чем раньше окажешь помощь, тем больше людей сможет выжить.

— Вот именно! — чуть не воскликнул доктор. — А я ведь ехал к вам через Симферополь, смотрел, как работают там, читал описания того, что было при Альме — и это ужасно[68]. Представляете, люди лежали на поле боя целый день, прежде чем их собрали. А в каком виде нам вернули раненых англичане? Я было подумал, что их пытали, но нет. Они точно так же относятся и к своим больным, никакой культуры. Вот вы, Григорий Дмитриевич, как думаете, почему так произошло? Почему в той же Древней Греции или в Риме люди изучали медицину, стремились ко всему новому, а сейчас все сломалось?

— Вы сами сказали, — я чувствовал себя неуверенно в этом разговоре. Все же в медицине я понимаю не слишком много. — Раньше они исследовали болезни, а сейчас исследуют мнение авторитетов…

Я вспомнил разговор пары врачей в госпитале. Как они спорили о причине болезни, но при этом не пытались собрать информацию, а просто ссылались по очереди на тех или иных докторов разной степени древности.

— Как точно, — порадовался Пирогов. — Значит, вы мнением авторитетов не интересуетесь? Кстати, иногда и это полезно. Например, ваше нововведение чем-то похоже на идею «летучих амбулансов» Ларрея. В свое время они спасли немало жизней.

Я вспомнил главного хирурга армии Наполеона. Действительно, он предлагал и даже реализовал что-то подобное, но потом лишился должности, и идея заглохла.

— Учитывая небоевые потери Бонапарта, спас Ларрей все же меньше, чем хотелось бы.

— Мне кажется, вы недооцениваете его достижения, — Пирогов начал немного злиться. Это у многих бывает при первом знакомстве со мной. — Пулевые ранения в принципе очень сложные. Гангрена, травматический шок — это только главные опасности, что могут ждать больного вместе с раной! Только оперативность вмешательства порой может спасти жизнь, и то шансы невелики. Вы знали, что после пули в брюшную полость выживает только 20% раненых? А при высокой ампутации бедра?

— Половина?

— Стопроцентная смертность! У меня был случай на Кавказе. У солдата застряло ядро в бедренной мышце, такое маленькое, от 3-фунтовой пушки. И кажется, надо ампутировать, но тогда шансов у него бы не было совсем. Пришлось вырезать, накладывать швы… Он прожил еще два дня.

— А потом умер?

— Да, — Пирогов совершенно не стеснялся смерти пациента, словно смирившись с этой частью своего пути. — И так слишком часто. Пули и ядра гораздо опаснее, чем любое холодное оружие, и совершенно непонятно почему.

— Тут есть у меня одна теория, — я замер, вспоминая пару имен из прочитанных в последние дни научных журналов. — Томсон и Ренкин ввели понятие кинетической энергии, и если посмотреть с этой точки зрения, то все становится на свои места. Просто сила удара пули в разы больше, чем у холодного оружия. Естественно, что она влияет на организм, и нам просто нужно искать как! А не доводить до совершенства скорость ампутации.

Я вспомнил одно из достижений Ларрея. Семь минут на одну отрезанную конечность после Бородино. В тот вечер он сделал больше двухсот операций.

— А это интересно, — Пирогов тем временем ухватился за мою мысль. — Думаете, эта энергия влияет на пучки нервов?

— Мне кажется, что проблема больше в микроорганизмах, — я попытался вспомнить хоть что-то полезное. — Ведь уже доказано, что они постоянно живут в нашем теле. Есть те, что вредят, есть полезные… Что, если пуля, нарушая баланс организма, заставляет обычно мирные бактерии начинать нам вредить?

— Теория…

— Так я и не медик, а просто капитан, — возразил я. — Но разве это так сложно проверить? Тем более что доктор Гейнрих сейчас работает над препаратом, который сможет эти бактерии убивать.

— Слышал, но там очень далеко до практического результата, — Пирогов начал погружаться в себя. — Но что-то можно попробовать и сейчас. Первое, считать, что любая огнестрельная рана первично инфицирована. Второе, нужно пытаться вернуть организм в привычное состояние. Например, иссечением нежизнеспособных тканей. Да, если болезнь зарождается именно в них, то это будет эффективно. Третье, попробовать лечение раны открытым методом и наложение шва только после уничтожения инфекции.

Я сидел, слушал человека, который смог не откинуть, а принять новую информацию. Причем не только принять, но еще и систематизировать. Вот это склад ума… Надеюсь, мои смутные воспоминания помогут Пирогову спасти еще много жизней.

— Кстати, вас, говорят, ждали в Севастополе еще в сентябре? — я решил сменить тему разговора.

— А… — Пирогов только рукой махнул. — Хотел приехать, но кто же меня отпустит. А тут оказия… Великая княжна Елена Павловна решила отправить для поддержки раненых свою Крестовоздвиженскую общину сестер милосердия, и нужен был мужчина, который бы их сопроводил. Тут про меня и вспомнили.

Ну вот, я думал, что это Пирогов был главным и привез всех с собой, а оказалось, все совсем наоборот.

— И как вам сестры? Готовы они работать? — спросил я.

— Они-то? Ну да, вы не знаете, их же только в этом году организовали. Сто шестьдесят девушек приняли, каждая лично подавала прошение на имя Елены Павловны. В их рядах, конечно, есть 25 мещанок и 5 монашек, но все остальные — это жены, вдовы и дочери высоких чиновников и помещиков. Они знают, зачем едут в осажденный город, и знают, чья воля их прикрывает. Так что они не только готовы, но и совершенно не боятся. Когда мы были в Симферополе, один аптекарь пытался отказать в выделении лекарств — как потом оказалось, он их успел продать на сторону — так наши девушки его так застращали, что он не выдержал и застрелился.

Я чуть не присвистнул. Вот тебе и мирные дамы в коричневых платьях с белыми чепчиками. Такие действительно способны навести шорох где угодно, главное, направить их энергию в правильную сторону… Мы еще какое-то время болтали с Пироговым, пока повозка не доехала до госпиталя. Здесь Николай Иванович начал прощаться. Сказал, что хочется взять сутки, чтобы разобраться в ситуации, а потом звал в гости — снова обсудить медицину и некоторые мои «странные идеи».

Я был совсем не против. Главное, чтобы война не вернулась раньше времени.

Кирилл Вяземский ехал во главе конного разъезда. С момента заключения перемирия они начали уходить дальше от стоянки армии, стараясь держать под контролем все южное побережье Крыма.

— Поручик! — один из ускакавших вперед егерей замахал руками. — Посмотрите, там творится что-то невероятное!

Кирилл ударил шпорами по бокам своего коня. Дома у него был конь, которому он дал имя, а этот, армейский — сколько их уже погибло под ним и сколько погибнет… Князь доехал до вершины холма и замер, пытаясь осознать, что же он видит. Английский корабль стоял на якоре у берега, а в воздухе парили десятки «Ласточек», взлетая с него, делая круг над берегом и возвращаясь назад. Смертельная карусель…

— Они что-то сбрасывают, — стоящий рядом егерь так разволновался, что забыл про субординацию. Что-то часто они в Севастополе стали о ней забывать…

— Это бомбы, — догадался еще один.

— Они не взрываются.

— Пустые ядра, пока без пороха, но как придет время, его просто добавят…

Все замолчали. Вяземский не знал, о чем сейчас думали егери. У него самого в голове крутилась только одна мысль: почему так не делал Щербачев… Хотелось бы сказать, что тот просто не додумался, но поручик видел, что при схожести форм английские «Ласточки» выглядят и летят куда как неловко. Определенно, капитан сводного отряда лучше разбирался во всех этих небесных делах.

А англичане неожиданно прервали свою карусель и засверкали фонарем, передавая сообщение. Кому?

— Что-то блестит! Там! — на этот раз егерь указал куда-то вглубь Крыма, и теперь Вяземский все понял.

Там был еще один отряд, который специально стоял в отдалении, чтобы перехватить любого случайного зрителя. Куда бы тот ни попытался уйти… Англичане оказались готовы к тому, что их заметит один из разъездов, и оставили на этот случай ловушку.

— Скачем навстречу! — принял решение Вяземский.

Он видел, что большую часть пути они смогут проделать, скрывшись от врага в балке. Да, наблюдатели с неба не дадут им затеряться, но, зная о возможностях «Ласточек» Щербачева, Вяземский на это и не рассчитывал. Им бы просто подобраться к врагу поближе, чтобы их дальнобойные ружья не смогли сыграть свою роль. А там рывок, натиск и верная сабля в крепкой руке — и они еще вырвутся на открытое пространство.

Он должен вернуться и рассказать. В отличие от остальных князь обратил внимание еще и на выложенный мешками контур крепости, над которым тренировались английские «Ласточки». Крепости, которую те собирались забросать бомбами. И Вяземский узнал ее — Керчь. Ключ от Азовского моря, от путей снабжения, без которых Севастополю не устоять.

Он просто не имел права умереть!

Сижу, жую, слушаю рассказы Ефима. От выпивки с татарами и матросами во время перемирия мой денщик перешил к выпивке с союзниками. Солдаты и офицеры строго придерживались линии фронта, а этот жук по собственной инициативе пролез в английский лагерь, и чудо… никто не обратил на него особого внимания. Или обратил, но не стал останавливать, а просто взял под присмотр. Но главное, для него даже языковой барьер не стал помехой в поисках компании и сборе информации.

— Ты же не знаешь иностранные языки? — еще раз спросил я у Ефима.

— Не знаю, — кивнул тот.

— И твои собутыльники не знали русский?

— Нет, но после второй бутылки это не имело уже никакого значения, — ответил Ефим и продолжил рассказывать.

Сейчас вот он делился сплетнями о некоем докторе Робертсе. Тот, мучаясь от диареи, был вынужден сдать мундир в стирку и отправился спать в одном нижнем белье. А ночью началась буря — его палатку просто сдуло, а самого доктора словно бабочку, вцепившуюся в одеяло, носило по всему лагерю. К счастью, его слуге вскоре удалось зацепиться за ногу своего господина и закинуть его под защиту стены в крупную лужу[69].

Я бы предпочел какие-то другие, более полезные истории, но Ефим собирал то, что казалось интересным именно ему.

— Или вот еще! — искренне радовался он. — В палатке генерала Буллера обломался столб, и он застрял там как крыса в мышеловке. А когда выбрался, то был настолько без сил, что даже не пошел в дом, а еще несколько часов сидел под защитной насыпью вместе с лошадьми. А еще анекдот. Помните того репортера, что к вам приходил?

— Говард Рассел?

— Да! Он был уверен, что его палатка выдержит что угодно. Ночь, буря, его слуга кричит ему: «Вставайте, палатка падает!» Репортер отвечает: «Этот столб простоит века». И именно в этот момент тот хрустнул и обвалился!

Ефим аж фыркнул, представляя эту ситуацию. У нас под защитой каменных домов буря прошла без подобных курьезов. На передовой же помогли землянки, в итоге раненых в эту страшную ночь набралось всего пара десятков. В основном, с кораблей и с обморожениями.

— А «Принц», знаете, как утонул? — Ефим вспомнил еще один случай, и на этот раз было уже интересно.

— Его побило о скалы. По крайней мере так говорили те двое, которых мы с него спасли.

— Ха! — фыркнул денщик. — С берега все видели! Его якоря не выдержали, капитан испугался и приказал рубить мачты. А те упали неудачно и повредили винт, вот и вся история. А вот капитан «Реституции», наоборот, не растерялся. Приказал сбросить пушки с верхней палубы, корабль стал легче, и машина смогла его вытянуть.

— И когда ты стал во всем этом разбираться?

— В чем? — искренне удивился Ефим. — Так люди говорят. Если это чушь, так чего с них взять, обычные работяги из Хаммерсмита и Уйтчапела. Я когда рассказывал, что меня есть свой дом и своя земля, они на меня так смотрели. Не верили, конечно, но что поделать, если они дурни.

— А у тебя есть своя земля? — удивился я.

— Ну, барина нашего земля, — пояснил Ефим. — Но ее мой дед обрабатывал, отец пахал, и я… Раньше думал, вернусь из армии, сразу перееду как свободный человек[70] в город. Но потом пожил-понял, что свое-то оно всегда ближе. Земля… Сказал и сразу чувствуешь, как она сжимается, течет между пальцами, ждет меня. Родная… Чья же она, если не моя?

И так искренне он это сказал, что у меня невольно мурашки по спине побежали. Раньше я не понимал, чего люди так возмущались в 1861-ом — ну, надо выплатить деньги за землю, но разве своя земля того не стоит? А платеж, разбитый на десятки лет, не сильно отличался от современной ипотеки. А тут вон оно как… Люди уже считали эту землю своей, и свободы они ждали, чтобы воспользоваться ей, а не чтобы платить. Не за чужое — за свое!

— А если тебе дать не просто свободу, — я внимательно посмотрел на Ефима, — но после службы еще и землю семейную официально на тебя переписать, забрать у барина… Как, на твой взгляд, ему должны компенсировать эти потери? Он ведь тоже эту землю от деда и отца получил, непросто будет от наследия отказаться.

— А чего тут непонятного? — для Ефима этого вопроса просто не существовало. — Барин землю получал, чтобы защищать ее, наставлять нас. А сейчас защита уже не нужна, с землей мы сами справляемся, значит, нужно государю ставить барина на какое-то новое дело. Где его разум и умение больше пользы принесут.

Это звучало даже разумно, вот только были у меня сомнения, что даже лучшие из русской аристократии легко откажутся от того, что считают своим… Ефим тем временем погрузился в мечты о своей земле и так расчувствовался, что вытащил из кармана тряпицу с зелеными зернами. Я присмотрелся — кофе. Как оказалось, его выдали англичанам без приспособлений для обжарки, и большинство его просто повыкидывали. А Ефим на всякий случай собрал… Я поднялся со своего места.

— Пойдем к хозяйке, попросим противень, покажу тебе, что с этим делать.

— Есть, ваше благородие, — Ефим разом оживился и снова погрузился в свои истории.

На этот раз он принялся рассказывать об адмирале Боксере, который отвечал за доставку грузов из Константинополя в Балаклаву. И многие о нем отзывались как о человеке, который «за всю жизнь не сделал ничего путного». Обидно, наверно, но, если верить слухам, собранным Ефимом, это было похоже на правду. Этот адмирал умудрился выстроить работу так, что никто никогда не знал, что за корабль и с чем должен прийти. А капитаны иногда мотались через море туда-сюда пустыми в рамках какой-то одной только адмиралу ведомой логики.

После такого стало понятно, что проблемы с логистикой есть не только у нас. Не было еще в принципе страны в мире, которая смогла бы преодолеть хаос нового времени. И ладно бы это проявлялось только в логистике. Ефим рассказал еще один случай.

Офицер-врач приходит к снабженцу.

— Вам необходимо заполнить соответствующий запрос, подать его по команде в штаб, а затем получить оттуда подписанный экземпляр.

— Но пока я буду этим заниматься, умрет еще несколько больных.

— Ничем не могу вам помочь. Я должен получить заполненный запрос.

— Еще одна такая ночь будет последней для многих моих людей.

— Я действительно не могу ничего поделать. Мне нужен этот документ, чтобы выдать вам печку.

— Ради всего святого, дайте мне ее на время. Я готов взять на себя полную ответственность за ее сохранность.

— Мне искренне жаль, но я не могу этого сделать…[71]

И так далее. Мы тем временем дошли до кухни. Хозяйки не было, но я сам нашел противень, Ефим закинул дров в печку, и через полчаса мы уже готовы были жарить кофейные зерна.

— Я тут еще одну историю вспомнил, — денщик принюхался, и едкий горьковатый запах словно прочистил ему мозги.

— Давай, — я неожиданно понял, что собранные Ефимом сплетни сделали удивительное дело. Наши враги стали еще и обычными людьми.

— Капитан Клиффорд сидел с книгой Чарльза Доккенса «Трудные времена»…

— Диккенса, — поправил я Ефима.

— Хорошо, Диккенса. Значит, он был дикий, а не из доков, — задумчиво согласился тот. — Так вот он сидел, читал ту книгу, а потом неожиданно сказал, что автору было бы неплохо приехать в Россию. И написать продолжение «Трудные времена в Крыму».

На этот раз я не выдержал и все-таки расхохотался. Действительно смешно, и, пожалуй, вот этот анекдот можно будет рассказать на приеме у Волохова.

Ночь пролетела незаметно, и на весь следующий день я пропал в мастерских, готовясь к новому полету «Севастополя». И дел было выше крыши. С каждым днем эксплуатации проблемы росли как снежный ком. Кажется, поверив, что мы можем летать сколько угодно, я погорячился. И если трудности с двигателями и газом пока удавалось решить, то вот проблема жесткого купола для дирижабля встала в полный рост.

Если первые часы благодаря плотности наполнения баллонов мы еще могли его удерживать, то потом все шло наперекосяк. Пробовали сохранять плотность за счет помпы и воздуха, так дирижабль тянуло вниз. Ограничивать полеты по времени? Терялась сама суть и смысл путешествий по воздуху. Временный выход предложил Тотлебен. В Севастополе были лущильные станки по патенту Генри Хамфри, и можно было сделать в достаточном количестве фанеру, чтобы покрыть нашего первого «Кита». Сначала я отнесся к этому скептически, но эти машины оказались довольно продуманными и современными: подвижный суппорт, закрепленный нож, обжимной и поддерживающий ролики, и все это от парового привода.

Я сразу же выделил паровую машину из тех, что уже успели собрать Леер и Достоевский, и процесс пошел. Тотлебен привел мастеров по дереву: часть встала на заготовку материала, а другая принялась обшивать «Севастополь». И новая проблема: даже при минимальной толщине фанеры всего в пару миллиметров дополнительный вес перевалил за восемьсот килограммов. И от былой грузоподъемности не осталось и следа. Немного удалось выправить ситуацию, сняв старый кожух из ткани и пересобрав саму гондолу. Теперь и она была частично из фанеры.

— Итого 550 килограммов загрузки с учетом веса на команду, — подвел я итоги через два дня. Хуже, чем хотелось бы, но точно лучше, чем было раньше.

— Значит, вы готовы к вылету? — Тотлебен, включившийся в работу наравне со мной, вытер пот.

— Готовы, — решился я.

Можно было бы еще много чего доводить до ума, но после рассказов Ефима о ситуации в английском лагере я прекрасно представлял, что очень скоро что-то подобное может ждать и нас самих. Нет, городу точно нужны были дополнительные припасы! Корабли Новосильского тоже уже привели в порядок, так что в ночи можно будет и выступить. Я как раз придумал нижний сигнальный фонарь, за светом которого эскадра могла бы следовать за мной даже в полной темноте.

Вот только поспешить оказалось нельзя. Стоило мне прийти к адмиралам, как меня обрадовали, что сегодня вечером именины великого князя Николая Николаевича, так что все дела нужно отложить. И что самое обидное, никто даже не понял, почему я возмутился. Действительно, дело и именины — очевидно же, что важнее… Тем не менее, эту привычку мне еще было не сломить. Пришлось подстраиваться: отдавать приказы о переносе старта, готовить костюм, а потом остужать голову, гуляя по городу оставшиеся до приема пару часов.

По пути вспомнил, что так и не воспользовался приглашениями полковника Хрущева и доктора Пирогова. Сейчас можно было исправить одно из этих упущений, и я на мгновение замер перед собором святых Петра и Павла. Там тоже шла своя жизнь. Что-то пел церковный хор, толпились обычные горожане, ставя свечки за здравие и упокой своих родных. Обычная жизнь, которая благодаря нашему упорству и мужеству, пусть на время, но вернулась в мирное русло.

Я принял решение и взмахнул рукой, подзывая одного из замерших в ожидании окончания службы возниц.

— К стоянке Волынского полка, — я запрыгнул в коляску.

— Есть, ваше благородие, — по-военному ответил крупный мужик, видимо, бывший солдат, и уже скоро мы катили в сторону третьего бастиона.

Раньше мне бы пришлось выйти где-то за километр и дальше идти пешком, сейчас же благодаря перемирию меня прокатили прямо до позиций. И там оказалось довольно людно. Я узнал того самого поручика, который меня приглашал. Рядом с ним стоял полковник Хрущев — если бы не более темные волосы, его прическу можно было бы спутать с прической Меншикова. На груди полный набор Анны, Станислав и Владимир 4-й степени. А повоевать ему пришлось…

От полковника мой взгляд скользнул вниз и остановился на лежащем у его ног теле, над которым склонились еще две знакомые фигуры. Гейнрих и Пирогов — значит, хорошо, что не поехал в госпиталь…

— Ну, что вы скажете? — ветер донес до меня голос Хрущева. — Этот человек без формы, но он атаковал наш разъезд.

— Не спешите, Александр Петрович, — ответил Пирогов, продолжая неспешно осматривать тело.

— Но это ненормально! — Хрущев принялся ходить из стороны в сторону. Сразу стало понятно, как он заслужил свои награды: сидеть на месте этот человек просто не умел. — В него выстрелили, а он просто взял и попытался уйти. Поручик Жаров кричит ему «стой», шашкой перед лицом машет, а он прет, словно смерти не боится!

— Возможно, этого человека опоили опиумной настойкой. Она может давать подобный эффект, — предположил Гейнрих, а я сразу задумался, кому же мог понадобиться подобный исполнитель.

— Не было никакой настойки, — отмахнулся Пирогов. — Обычный шок от пулевого ранения. Классическая картина. Бледность кожных покровов и слизистых оболочек, холодный пот, гусиная кожа, низкая температура тела и слабый нитевидный пульс. Ну и, конечно, падение мышечного тонуса, апатия при сохраненном сознании.

— Но сейчас он лежит без движения, а тогда шел. При одной и той же ране как такое возможно? — это включился в разговор уже полковой доктор.

— У шока есть две фазы. Первая — фаза возбуждения, в которой организм словно перехватывает контроль и пытается убраться подальше от места, где ему сделали больно. Все это без участия сознания, которое закрывается в кокон от окружающего мира. Именно это вы видели при задержании этого человека. И вторая фаза — то, что мы наблюдаем сейчас. Это фаза угнетения, когда сил спасаться нет, и тело переходит в максимально пассивный режим.

— Но почему так происходит? — спросил Гейнрих.

— Наш организм очень разумен, коллега. Получив тяжелое ранение, он пытается спасти то, что ценнее всего — мозг и сердце. Остальное тело словно исключается из цепочек питания кровью и нервной деятельности, и, если в скором времени не удастся вывести больного из подобного состояния, он умрет.

— И этот умрет? — вопрос задал уже знакомый поручик. Видимо, он и есть тот самый Жаров, что проводил задержание.

— В обычной ситуации я бы дал именно такой прогноз, но… — тут Пирогов обернулся на мои шаги и улыбнулся. — Но благодаря одному молодому человеку у меня появилась новая теория, которая, надеюсь, сможет помочь.

Еще не закончив говорить, Пирогов поднялся на ноги и принялся раздавать распоряжения о подготовке к операции. Крахмальная повязка для фиксации перелома, эфир для анестезии, спирт и йодовый раствор для дезинфекции. Саму операцию было решено проводить в медицинской палатке, и посторонних туда не пустили. Тем не менее, даже увиденного оказалось достаточно, чтобы оценить уровень Николая Ивановича. Разве что у меня был только один вопрос.

— А почему не гипс, а крахмал?

— Пирогов считает, что гипс слишком тяжелый и неудобный, — пояснил Гейнрих. — Так что нам всем пришлось от него отказаться. В некоторых вещах Николай Иванович не терпит возражений.

— А что вы думаете про усыпление больных с помощью эфира? — спросил местный доктор. — Я слышал, что в Америке был такой дантист, Уильям Мортон, так он пытался использовать закись азота. Говорил, что даже шесть раз успешно проводил с ней операции, но потом устроил публичный показ и… Парень, которого он обезболил, стоило только его коснуться, вскочил на ноги и убежал.

Я только головой покачал. Закись азота же вполне рабочий инструмент: не идеальный, но точно лучше хлороформа или кокаина, которые скоро начнут использовать. А из-за нестандартной реакции конкретного организма ее просто взяли и вычеркнули из практики на десятки лет.

Тем временем Гейнрих принялся рассказывать об успехах Пирогова в применении эфира, а я аккуратно сместился в сторону. Все же я пришел сюда не на случайного раненого посмотреть, а к полковнику Хрущеву.

— Александр Петрович, — я тихо поздоровался. — Вы несколько дней назад приглашали меня на разговор.

— Григорий Дмитриевич? — Хрущев прищурился, не сразу узнав меня. Впрочем, мы же раньше лично и не общались. — Если честно, не помню такого. Не скажу, что у меня нет вопросов по вашим изобретениям, но…

— Несколько дней назад поручик из вашего полка приносил приглашение. С такой еще интересной эмблемой, — я огляделся по сторонам в поисках Жарова, но того уже и след простыл.

— Жаров? Вот зараза! — Хрущев выругался и закрутил головой. — Обещал же, что бросил эти свои столичные дела!

Я пока ничего не понимал, но тут точно творилось что-то необычное. Несколько человек по приказу полковника попытались найти Жарова, однако тот исчез не только с позиции, но, кажется, и из города ушел. Только через полчаса все немного успокоились, и заглянувший на огонек Дубельт отвел в сторону меня и Хрущева.

— Возможно, это просто шпионские игры, а возможно, и что-то большое, поэтому попрошу вас быть предельно серьезными, — начальник третьего отделения и сам выглядел усталым и осунувшимся.

— Вы говорили, что не стоит сильно карать за увлечения юности, — Хрущев продолжил какой-то их старый разговор.

— И пока у меня не появится доказательств обратного, я именно так и буду считать, — Дубельт никак не отреагировал на упрек. — Тем не менее, мы не можем игнорировать опасные сигналы. Григорий Дмитриевич, может быть, вы заметите что-то полезное со стороны… — он посмотрел на меня, дождался кивка, а потом неожиданно перепрыгнул на тридцать лет назад. — Это началось в 1822 году, когда Александр I издал высочайший рескрипт об уничтожении масонских лож и всяких тайных обществ. Как было сказано, «закрыть и учреждения впредь не дозволять».

Спокойный голос генерала жандармов начал погружать меня в перипетии прошлого. Царский указ… Кто-то его исполнил, как «Великая ложа Астреи», названная в честь древнегреческой богини справедливости. Кто-то, как декабристы, затаился и принялся ждать своего часа.

— После 1825 года и расследования известных событий даже мода на тайные собрания прошла, но в последнее десятилетие что-то изменилось, — Дубельт потер лоб. — Петрашевцы при всей их безобидности стали знаком того, что царский указ, который мог стоить Романовым трона, может быть нарушен. Не исключено, что поэтому Николай Павлович до последнего давал раскручивать это дело… Потом все опять затаилось, но мы искали, и в Санкт-Петербурге периодически мелькали слухи о неких салонах, где любят обсуждать речи Герцена, Огарева или даже каких-нибудь Заичневских и Чернышевских.

Я неожиданно замер. Раньше при словах о Герцене я вспоминал разве что его «Колокол» и собрание литераторов, но теперь… Четыре имени, названные разом, всколыхнули в памяти совсем другую цепочку. Ведь с идей именно этих людей началась «Земля и воля», плавно перетекшая в «Народную волю», которая так же неспешно перешла от хождений в народ к терактам. Можно ли вычеркнуть эту страницу из нашей истории? Нужны ли стране десятки лет взрывов и убийств? Помогли ли они хоть немного? Учитывая итоги и течение русско-японской и первой мировой — сомневаюсь.

Должен быть и другой путь! Не такой кровавый.

Стою, думаю, как все смешалось в одном месте и в одно время…

А Дубельт как раз перешел к связи тайных ячеек с осадой Севастополя. Как оказалось, он, воспользовавшись перемирием, проверил сотни мест по всей серой зоне и вычислил еще несколько тайников нашего шпиона. Дальше десятки допросов, и генерал вышел на тех, кто оставлял знаки и записки. И вот она связь — неизвестный просто использовал молодых людей, состоящих в тайных обществах, передавая приказы через хитрые знаки, привычные по петербургским салонам.

— Например, лоза с шипами, — Дубельт прошелся по уже известному мне знаку. — Это отсылка к кружку шестнадцати и их увлечению книгами Оноре де Бальзака. Его мирная «лилия долины», как они считают, одичала и отрастила шипы… Мы проверили всех, кто пользовался подобным символом. Кто-то попал под подозрение, и мы установили за ним слежку, кто-то, как летчик Алехин, — Дубельт бросил на меня быстрый взгляд, — просто на самом деле любил крыжовник.

— В следующий раз прошу сразу сообщать мне о подозрениях в адрес моих людей, — я поймал взгляд начальника третьего отделения.

Где-то рядом согласно кивнул Хрущев.

— Если это не будет противоречить интересам дела, — Дубельт не сомневался в своей правоте. — Вы защищаете своих, капитан, и я это понимаю. Но для меня интересы всей Родины целиком всегда будут на первом месте.

И снова кивок Хрущева. А у меня невольно появилось ощущение, что я в какой-то момент оказался совсем не на той стороне.

— Вернемся к делу, — я собрался. — Значит, за поручиком Жаровым вы следили? И?

— И ничего подозрительного, — ответил Дубельт. — Иногда он ненадолго выпадал из поля зрения, и мы думали, что это просто случайность. Кто же знал, что именно в эти моменты он делал что-то на самом деле интересное. Например, приглашал вас на встречу… Даже жалко, что теперь мы никогда не узнаем, что именно бы вас на ней ждало. Попытка вербовки или устранения?

Я невольно вздрогнул, вспомнив убийцу с отравленным клинком.

— А почему не использовали «Ласточку» для слежки? Раз уж цель не в первый раз уходила от наблюдателей?

— Это было не так уж часто, и поручик Зубатов решил, что не стоит зря тратить ресурсы. При том, что мы бы все равно не смогли обеспечить круглосуточный контроль с неба. Точно не скрытно от цели… Что ж, теперь я рассказал вам, Григорий Дмитриевич, почти все. Ваши выводы?

Дубельт смотрел на меня с интересом, во взгляде же полковника Хрущева было больше недоумение. А я думал о поручике Жарове… Я видел его всего несколько раз, но что мог сказать? Он точно ставил интересы и цели своего общества выше Родины. И в то же время был храбрым солдатом, ездил в рейды, пару раз в неделю рискуя жизнью. Как такое может уживаться в одном человеке? Мужество и неумение увидеть подлость в своих поступках.

— Что я думаю… — я, наконец, заговорил. — Прежде всего, вы правильно сказали, что рассказали почти все. Почти! Что насчет общего между теми участниками тайных обществ? Уверен, вы проверяли их самих, их прошлое… — Дубельт улыбнулся на этих словах, и стало понятно, что он ждет догадок от меня. Что ж, не так уж это и сложно. — Они все приехали в Севастополь уже после начала осады? Все новенькие?

— Как поняли? — довольно кивнул Дубельт.

— Волынский полк с Жаровым прибыл после… А чтобы каждый участник сообщества заметил тайные знаки и поверил в них, они ведь должны быть не старыми? Я, конечно, не специалист, но, учитывая, что все такие организации вне закона, им было бы логично менять их как можно чаще.

— Тушé, — Дубельт кивнул. — Что-то еще?

— Вы вычислили эту связь, — продолжил я, — но сделать с ней что-то было очень непросто. Учитывая, что в Севастополь приехали десятки тысяч солдат и офицеров, проверить каждого было бы просто нереально. А ведь наш агент мог бы скрываться и среди мирных гостей.

— Было и такое подозрение.

— А еще он мог просто получить информацию от кого-то из новеньких, — моя фантазия, подпитанная в будущем сотнями фильмов и книг, разыгралась. — Представьте, он давно живет в Севастополе, искренне желает нашим врагам победы, но не получается… Все планы рушатся, и опять нужно придумывать способ, как поставить город на грань поражения. И тут в одном из новых полков наш злодей узнает человека, которого раньше видел в капитуле своей секты. Важная шишка, которая знает все актуальные коды и пароли, но которой никогда не хватит воли, чтобы использовать их на что-то действительно важное. Шпион приглашает шишку на разговор, пытается убедить, но… Ясное дело, этот трус идет на попятную. К счастью, вокруг война, стреляют — совсем не сложно использовать трофейное ружье, а потом свалить случайный труп на англичан. А если замаскировать следы пыток, например, под следы поспешной попытки ампутации, то никто и не догадается, что перед смертью шишка выложил все, что знал. Он точно ничего не расскажет, а шпион теперь, прикрываясь его именем и знаниями, получает возможность управлять десятками наивных мечтателей.

— Это… — Дубельт по мере того, как слушал мой рассказ, все больше хмурился. — Это было на самом деле? Вы видели?

— Нет, просто придумал. Особенность мозга изобретателя: мы можем представлять различные варианты развития ситуации. Обычно так перебираем идеи, которые хотим воплотить в жизнь, но можно использовать этот прием и для конструирования реальности. Наверно, подобный склад ума должен быть и у писателей, по крайней мере у тех, кто умеет придумывать более-менее складные сюжеты.

— Англичане часто используют писателей как своих агентов… — задумался Дубельт, а потом как-то плавно завершил разговор.

Вот мы стоим втроем, а вот генерал уже извинился и исчез. С Хрущевым, который в отличие от шефа жандармов впечатлился моим рассказом, мы прощались дольше. Полковник уже по-настоящему приглашал заходить к ним в расположение, а также просил звать поучаствовать в каких-то операциях воздушного флота.

— Еще нет флота, только сводный морской отряд, — заметил я.

— Полноте, — отмахнулся Хрущев. — Я видел, как был впечатлен вашими «Ласточками» Михаил Николаевич. Его брат, правда, попал под влияние генерала Горчакова. А Петр Дмитриевич, при всем уважении, оказался не готов к войне. Слишком медленный, слишком нерешительный, и ладно бы как тот же Меншиков умел хотя бы обеспечить припасы для своих отрядов. Так и этого нет… Вот и пытается переложить вину за свою неудачу в последнем сражении. И выбрал для этого, к собственному несчастью, самую неудачную цель.

Хрущев грубовато хохотнул.

Мне же сначала не понравилось, что полковник вот так за глаза принижает другого человека. Но потом я вспомнил, что читал про будущего генерала, и… Он и в глаза не боялся сказать то же самое. А это большая разница.

— Что ж, будем надеяться, что вы правы, и воздушному флоту — быть, — кивнул я Хрущеву.

На этот мы окончательно распрощались, и я двинулся в сторону города. По пути неожиданно понял, что в мундире что-то топорщится, засунул руку в карман и обнаружил записку. От Дубельта…

Григорий Дмитриевич, уверен, что после того, как вы покажете себя, Александр Петрович примет вас с распростертыми объятиями. Со своей стороны прошу не отказывать ему в общении. Сам он — достойный офицер, но глава тайного общества, что так успешно работал на нашего врага, служил все-таки именно в его Волынском полку. Надеюсь, ваш острый глаз сможет заметить то, что поможет в нашем общем деле.

Довольно длинная записка. Такую незаметно не написать — получается, начальник жандармов заранее рассчитал, как я себя поведу, и свел с Хрущевым ради своих целей. Обидно, но… Дело у нас действительно общее. Продолжая размышлять об этом, я подловил одну из стоящих на краю первой линии пролетку и дальше уже с ветерком поехал в сторону Волохова. Несмотря на все случившееся, именины великих князей никто не отменял.

За пару перекрестков до Большой Морской я пересекся с экипажем Ядовитой Стервы. Та сегодня была при параде. Словно на прошлые приемы она заглядывала в домашнем платье и только сейчас изволила приодеться.

— Григорий Дмитриевич, рада, что ваши заслуги заметили и пригласили на именины, — девушка говорила и внимательно оглядывала мою повозку.

Там ничего и никого не было кроме меня, и почему-то от этого на ее лице появилась довольная улыбка.

— Что так подняло вам настроение, Юлия Вильгельмовна? — не удержался я.

— Вот все думала, а какой подарок вы захватите, чтобы порадовать Николая Николаевича… А вы, видимо, решили, что раз уж он вас терпеть не может, то и дарить ничего не надо. Очень дерзкий подход, не могу сказать, что меня не поражает ваша храбрость. Но даже не знаю, как к этому отнесутся остальные.

Девушка хлопнула своего возницу, чтобы тот продолжал путь, а я, наоборот, скомандовал остановку. Стерва снова показала свой ядовитый язычок, но и оказала мне услугу. Да, времени у меня почти нет, но неужели я совсем ничего не придумаю?

— В мастерские… — я сменил пункт назначения.

В голове крутились мысли, что можно сделать своими руками за час, чтобы это было достойно великого князя. Если бы именины были у девушки, то оставался бы шанс обойтись цветами. Недавно наткнулся на водевиль некоего Соллогуба под ироничным названием «Букеты, или Петербургское цветобесие» — в общем, растения были в духе моды… А что дарить мужчине? В памяти из будущего всплыли истории про расписные тапочки, в смысле про вышитые домашние туфли, которые будущая жена подарила Николаю I, и тот так всю жизнь в них и проходил.

Увы, шить, а тем более шить быстро, я не умею.

Вот я и на месте — выскочив из пролетки, я забежал в мастерскую. В стороне сидели за чаем мои инженеры. Придумали греть его на макушке парового котла и плевать хотели на технику безопасности… Вместо того, чтобы ругаться, я замер, разглядывая паровую машину. Тоже ведь вещь и вещь ценная. Достойный подарок, которому нужно просто придать правильную огранку.

— Соберите на одной платформе машину и вал, как для двигателя «Севастополя», — я выдал задание подскочившим инженерам, а сам бросился в деревянный цех, где заказал вырезать из фанеры несколько пластин заданного диаметра.

С железом было бы надежнее, но с ним я точно ничего не успею. Еще хорошо, что в это время работа для людей — не только обязательное времяпрепровождение, но еще и призвание. То, чем им на самом деле интересно заниматься, на что можно потратить свободный вечер.

— А что мы делаем? — не выдержал Достоевский.

— Генератор тока, — ответил я, собрал из принесенных кусков фанеры куб и принялся обматывать его медной проволокой. Вот кто бы знал, что добыча с Альмы пригодится мне именно таким образом.

— Похоже на генератор Ипполита Пикси, — оценил мою работу Генрих Антонович.

— Кстати, да, — согласился Михаил Михайлович. — Так, может, лучше сделать как Якоби? Обмотка на роторе, магниты на статоре?

Мне оставалось только почесать голову. В таких деталях я не разбирался, просто пытался воспроизвести более-менее знакомую по будущему схему. Магниты крутятся, вокруг них формируется магнитное поле, рамка с проволокой его пересекает и разгоняет электроны. Сначала в одну сторону, потом в другую — вот и весь сказ. Главное, что на идущих от обмотки проводах появились плюс и минус.

Внутри всего трясет от волнения, но стараюсь держать лицо. Так принято: даже если мне сейчас помашут рукой, надо уметь принимать поражения… К черту!

— Я дарю вам не просто прибор, которым можно развлечь гостей, а идею и заготовку, которую можно будет использовать дома, — я сделал шаг вперед, обращаясь не столько к Николаю, сколько ко всем остальным гостям. — Представьте, что такая машина стоит в подвале, а провода растянуты по комнатам. Можно открыто, можно спрятать внутри стен… — я остановил сам себя, лишние детали сейчас ни к чему. — Представьте, что такие электрические лампочки горят под вашими потолками, а эти переключатели, — я указал на пульт, с которого управлял представлением, — закреплены на стене перед входом. Хотите куда-то зайти — не нужно больше ждать слугу со свечами. Просто нажали рычаг, и там загорелся свет. Свет — всегда, свет — это просто, свет — для каждого. Но первым будет наш именинник.

Я медленно повернулся к Николаю, ожидая его реакции. Тот пока молча смотрел на меня… А ведь у него взгляд, как у Атоса из советского фильма — прям один в один. И как только раньше не замечал? Как-то разом стало понятно, что с одинаково усталым выражением лица он может как отблагодарить кого-то, так и отправить на смерть.

— Насколько я знаю, подобного нет ни у одной великой державы, — наконец, Николай заговорил. Негромко, так, чтобы его слышал только я, ну и, может, еще стоящий ближе всех Михаил. — Скажу честно, Григорий Дмитриевич, вы мне не очень нравитесь как человек, но ваши изобретения впечатляют. Поэтому для отечества будет полезнее, если мы забудем былое, и каждый сосредоточится на том, что у него получается лучше всего.

На этих словах великий князь перед всем собранием крепко сжал мою ладонь, и повисшая тишина взорвалась аплодисментами. Кажется, все прошло как надо. Я подал знак Достоевскому и Лееру, чтобы помогли слугам Николая перенести подарок, а потом возвращались. После реакции именинника они теперь стали официальными гостями, так что пусть отдыхают.

Я же позволил себе расслабиться прямо сейчас. Подошел к столу с бокалами шампанского, выбрал тот, где было поменьше пузырьков, отхлебнул и… Чуть не расчихался, когда прятавшиеся до времени газики рванули прямо в нос.

— Григорий, поздравляю с новым изобретением, — ко мне подошел Михаил, вот только, несмотря на мягкий тон, его лицо было предельно серьезно.

— Спасибо, — осторожно ответил я.

— Хочу предупредить, чтобы это не стало для вас сюрпризом. Николай принял насчет вас решение, предложенное генералом Горчаковым. Тот ловко сменил позицию, перестав обвинять вас в пропаже связи во время Инкерманского сражения. Вместо этого он представляет вас изобретателем, который, увы, далек от настоящей жизни.

— Далек?

— Это даже похоже на правду, иногда вы ведете себя необычно. Странные выражения, странные мысли, но вам были готовы прощать это за успехи. Но вы подросли в чинах, и все оказались перед выбором. Дать вам расти дальше, доверить по-настоящему много людей или же оставить в стороне от этого.

Михаил не говорил прямо, а вот я уже все понял.

— Меня хотят посадить в золотую клетку? Изобретай что хочешь, а управлять новыми частями в армии будет кто-то другой?

— Многие старые генералы вами недовольны, поэтому поддержали предложение Горчакова. Николай станет шефом нового рода войск, а Петр Дмитриевич примет над ними непосредственное командование. Вы же останетесь руководить экспериментальной ротой, которая будет отрабатывать для них новые технологии. Да, как вы и сказали, золотая клетка. Большая, широкая, но и замок будет ей под стать.

— Михаил Николаевич, — внутри меня все кипело, но я сумел удержаться. — Вы же не просто так решили мне все это сказать?

— Мы можем их опередить. Вы поддержите меня на должности главного начальника воздушных сил. Составите записку, что мы начнем формировать их не сразу по штату армии, что потребовало бы привлечения генералов, а с полка, и тогда уже вашего звания хватит, чтобы оставить за собой новое направление. Если вы не остановитесь, а будете добиваться успехов вместе с ростом воздушных сил, то сохраните их за собой и в дальнейшем.

Я слушал великого князя и невольно думал о том, как же все сложно. Кажется, изобрел что-то, разом выделившее нас на фоне всех других стран, а в итоге вместо того, чтобы развивать это, нужно думать еще и о том, как сохранить уже созданное. И почему все не может быть, как в книжке? Стал героем, поверг врагов, и добро тут же победило.

— Я подготовлю записку со своим видением развития военно-воздушных сил, — наконец, кивнул я, и Михаил, добившись своего, тут же отошел по своим делам. Тоже вопрос, он на самом деле хочет помочь или добивается каких-то своих интересов?

Я двигался по кругу, здороваясь со знакомыми лицами и знакомясь с теми, кто здоровался со мной. Что-то сказал Корнилов, я не расслышал, погруженный в свои мысли. Тотлебен попытался меня приободрить, но умные слова Эдуарда Ивановича сегодня пролетали мимо ушей. Может, пойти проветриться?

— Все? Подмял тебя младшенький великий князь под себя? — у знакомой веранды меня встретила Ядовитая Стерва. Словно почувствовала, что я выйду именно здесь.

— Знаешь?

— В столице бывать не доводилось, но повадки хищников с голубой кровью мне действительно знакомы. Они либо подчиняют себе все новое, либо уничтожают.

— Голубая кровь — так неприятно звучит, когда знаешь, откуда пошло выражение, — я все еще был на своей волне.

— Что? — Стерва растерялась.

— Ты просто сказала это слово одновременно с неприязнью и восхищением. А я вспомнил, что оно появилось из-за различия смуглых простолюдинов и бледных аристократов, на белой коже которых так хорошо видно синие выпирающие вены.

— Ты, вообще, слышишь, что я тебе говорю?

— Я услышал, как твой покровитель хотел украсть у меня право командования всеми летательными аппаратами империи. Ловко, согласись? Ничего не сделать самому, а получить новую должность и силу просто так. Или ты тоже поучаствовала в составлении этого плана?

Стерва на мгновение отвела взгляд, но тут же снова вскинула его. Глаза девушки горели от ярости.

— А ты считаешь, что сможешь управлять целой армией? Без опыта, с нуля? И сколько тысяч человек должны будут заплатить за твою самонадеянность? Знаешь, иногда мне кажется, что мы в чем-то похожи, а иногда… Ты словно тот же Романов — никакого опыта, но с рождения человек готовится управлять целой страной. Такая власть ненормальна, неправильна!

Девушка резко развернулась и, больше ничего не говоря, ушла. А я замер, пораженный ее словами. А ведь действительно… Я где-то добился успеха, но опыта реального нет. Про это же говорил Меншиков, когда объяснял, почему придерживает мое повышение. И ведь он оказался самым нормальным из всех: не попытался подсидеть, привязать к себе и, тем более, не стал ставить крест. Могу ли я назвать этого человека другом? Нет. Врагом? Тоже нет. Могу ли рассчитывать на его опыт?..

Развернувшись не хуже Стервы, я пошел обратно к дому Волохова. Где-то в дали сада мелькнула еще одна знакомая фигура — Анна Алексеевна — словно предлагая забыть про дела, отложить их на потом и просто приятно провести время. Но я сделал свой выбор… Если я хочу сохранить то, что создал, и получить даже больше, надо двигаться вперед.

— Александр Сергеевич, — я дождался момента, когда Меншиков оказался один. — Разрешите попросить вашего совета?

Сиятельный князь несколько секунд задумчиво смотрел на меня, а потом кивнул.

На следующий день мы все-таки приступили к операции «Керченский прорыв». С самого утра эскадра во главе с «Императрицей Марией» вышла в сторону Одессы и Николаева — по крайней мере, так выглядело бы направление движения для случайных зрителей с берега. Через полчаса вперед выдвинулись пароходофрегаты Бутакова, перекрывая дорогу вышедшим из Балаклавы наблюдателям. А еще через полчаса вылетел «Севастополь» — сначала тоже в сторону Одессы, но уже скоро мы поднялись выше облаков и сменили курс. Теперь оставалось надеяться, что нам поверили…

— Ваше благородие, вижу эскадру Новосильского, — раненый Прокопьев делал вид, что повязки ему совершенно не мешают.

Вообще, у меня тут собрался мини-госпиталь. Помимо мичмана я разрешил присоединиться к полету еще и Митьке. Он тоже до конца не пришел в себя после ранения, но я помнил про особенности его зрения и решил, что вдруг пригодится. Тем более, он выполнил домашнее задание — заучить силуэты, описания и названия всех кораблей, что были у нас и союзников в это время. И когда он справился, было уже поздно сдавать назад.

— Враг? — спросил я у казака с подзорной трубой.

— Чисто.

— Тогда держим высоту в пятьсот саженей и скорость в восемь узлов. И передавайте вниз, что можно выдвигаться!

Я прикрыл заслонки цилиндров почти полностью — мы могли лететь гораздо быстрее, но сейчас были ограничены ходом самых медленных из грузовых кораблей. И, скажем честно, восемь узлов — это еще прилично. Были у нас и те, что и шесть-то с трудом выдавали, но в первый поход отправились лучшие.

Так мы и летели до самого вечера. По пути встретили одно случайное судно под турецким флагом — был соблазн просто потопить его, но я решил не тратить время. «Севастополь» ушел за облака, а корабли дали крюк и просто обошли чужака по дуге, так что тот даже заподозрить ничего не мог.

Когда стемнело, схему движения пришлось менять. Дирижабль опустился до четырехсот метров — лучше бы ниже, но там уж слишком мотало — и включил проблесковый маячок красного цвета. Теперь эскадра Новосильского должна была следовать за вспышками, ну а мы — верить, что у них все получится.

— Григорий Дмитриевич, может, остановимся? — под утро сидящий на высотомере и дальномере Лесовский начал пошатываться. — Дальше сложная лоция, будет лучше, если Федор Михайлович тоже будет видеть, куда идти.

— Мы уже обсуждали, — я покачал головой. — С неба мы все видим, знаем, как именно идут корабли, так что можем их провести. Пусть сейчас это кажется необязательным, но лучше так, чем придется набивать шишки под огнем врага когда-нибудь в будущем.

— Есть, — просто ответил лейтенант.

Я же покрепче сжал штурвал. Рассуждать о правильности с мостика несложно, а что будет, если кто-то не справится, если кто-то умрет? При том, что мог бы выжить, если бы я не стал рисковать… Пальцы хрустнули, и тут я вспомнил историю Лазарева, рассказанную великим князем Михаилом. Как выглядел флот, которому не давали делать то, что должно. Как адмирал не дал кораблям зайти в порт после долго перехода, заставив сорок дней заниматься учениями… Тяжело это было? Ясное дело. Сделало ли это Черноморский флот сильнее, помогло ли сохранить тысячи жизней в будущем? Никаких сомнений!

— Высота двести метров, — я все же пошел на небольшие уступки совести, благо ветер сегодня был совсем не сильный. А так сигнальный огонь будет ближе к морю, и кораблям станет проще ориентироваться.

Мы продолжали скользить вперед. Восемь узлов — это пятнадцать километров в час. От Севастополя до Керчи было чуть меньше трехсот километров, и это с учетом маневров, так что я готовился к тому, что в ближайшие минуты мы должны будем увидеть город. И мы увидели его! Правда, в окружении облаков порохового дыма. Серого — белый он только на красивых картинах, а в жизни все гораздо грязнее и неприятнее.

— Доложить обстановку! — рявкнул я на сжавшего подзорную трубу Митьку. — Приготовиться передать информацию на «Императрицу Марию»!

— Три линейных корабля под турецким флагом, пять фрегатов…

Я скрежетнул зубами — как ловко наши противники придумали способ обойти перемирие! Сами мы вот белые и пушистые, ничего не делаем, а злые турки — нехристи, что с них взять. Но мы их все равно не бросим, потому что заключили договор, а договоры мы все соблюдаем.

— Вижу названия… Головной корабль назвали «Перваз-Бахри», как тот, что захватил наш «Владимир» в прошлом году. А внешне — вылитый 92-пушечный «Лондон». Еще вижу фрегаты «Дамиад» и «Низамие» — это чисто турецкие, по 56 и 64 пушки, — Митька уверенно частил цифрами. Вот что значит наука в пользу пошла.

— Кто еще? — я ждал названия других кораблей.

— Там… — голос Митьки дрогнул. — Там «Ласточки» летают и бомбят наши батареи.

Вот и случилось то, что должно было. В голове тут же замелькали картины, как сразу несколько быстрых планеров заходят на «Севастополь» и прошивают его очередями зажигательных пуль…

— Сколько их? Почему солдаты гарнизона их не сбивают? — я вернулся к реальности.

— Кажется, просто не ждали и растерялись… Нет! — Митька разобрался. — Турецкие корабли засыпали батареи ядрами. Повредить не смогли, но дыма подняли столько, что все небо заволокло, и чужие «Ласточки» подобрались, — казак повернулся ко мне. — Ваше благородие, но это же наша стратегия. Вы ее готовили, но решили в итоге, что это слишком рискованно. А они тоже додумались?

Или им помогли. Я невольно вспомнил пропавшего мичмана Золотова.

— Что ж, если враг использует нашу тактику, то мы знаем и ее слабые места. Ведь так? — я обвел взглядом свою команду.

— Вражеские корабли, чтобы накрыть позиции дымом, сами открылись для нашей атаки, — первым опомнился Лесовский. — Только у нас своих «Ласточек» нет. И бомб нет!

— Нет, и ладно. В чем еще слабость врага? — продолжил я с каменным лицом.

— После такого обстрела корабли турок наверняка повредило. Удивительно, почему контр-адмирал Вульф не вывел навстречу свои пароходофрегаты, — мичман Прокопьев оказался ближе к правильному ответу.

Вот только после его слов внутри меня все сжалось. Как-то разом вспомнилось, что в нашей истории этот самый Вульф свои пароходофрегаты просто затопил, оправдавшись, что враг был слишком силен. Как будто это повод лишать флот одного из мощных ударных кулаков, причем даже без намека на пользу, как было в случае с перекрытием бухты Севастополя.

— Наших кораблей в гавани нет, — доложил Митька, и я выдохнул. — Кажется, враг использовал «Ласточки», чтобы узнать, когда они уйдут, и подобрать подходящий момент для атаки.

Как много лишних слов…

Похоже, война все же не лучшее время для обсуждений. Я невольно вспомнил вчерашние упреки в свой адрес, выдохнул, успокаиваясь, и принялся раздавать приказы. Прокопьеву — чтобы передал информацию Новосильскому и просил зажать поврежденные корабли. Это же почти Синоп — враг без ветра, а мы можем на скорости навязать ему бой на своих условиях. Даже лучше, ведь в отличие от того раза береговые батареи будут на нашей стороне.

— А «Ласточки»? — осторожно спросил Лесовский.

Понимаю его беспокойство. Я уже и сам без всяких труб видел, как планеры возвращаются на корабли, вокруг них суетятся техники, меняя ускорители — и уже скоро они полетят к нам. Готовым к бою кораблям им не навредить, а вот «Севастополю»… Я отдал приказ спускать передний баллонет, оставив при этом задний. В итоге нос дирижабля задрался, и врубившиеся на полную двигатели тоже включились в набор высоты. Как минимум это преимущество точно будет за нами. А вот дальше…

С бывшего «Лондона» взлетела первая чужая «Ласточка», нацелившаяся не на город, а на нас. Я прямо-таки видел, как сразу две ракеты Конгрива разгоняют излишне прямое и широкое крыло. И оно не выдержало. Как минимум второй полет под нагрузкой за столь короткое время, и даже без какого-либо участия с нашей стороны в деревянной конструкции что-то хрустнуло.

Минус один. Кто-то из наших закричал «ура», но я даже не повернулся, следя за показателями высотомера. Чтобы все враги упали — так нам точно не повезет, а значит, придется поработать. Ну да, остальные взлетели без происшествий… Дирижабль тем временем забирался все выше, пилоты вражеских «Ласточек» поняли, что не успевают, и тоже начали задирать морды вверх. Вот только на одних ракетах им нас не догнать, сильных теплаков тут тоже нет…

Никто другой еще этого не понял, но мы уже вышли из-под удара. А вот медленно ползущие за нами вражеские «Ласточки», словно замершие на месте — они нет. Махнув Лесовскому, чтобы подменил меня на штурвале, я подошел к одному из лежащих у стены длинных деревянных ящиков. Открыл — в груде опилок лежала новенькая, только пристрелянная винтовка из Литтиха. В мешочке рядом — отобранные один к одному конические патроны собственной отливки.

С такими даже я на тестовых стрельбах показывал результаты выше среднего… Но сейчас нужны лучшие! Как там кто-то говорил: каждый должен просто хорошо делать свое дело.

— Держи! — я перекинул винтовку Митьке, и казак крепко прижал ее к груди.

Следующую минуту мы готовили позицию: Лесовский выравнивал скорость и поворот «Севастополя» к ветру, чтобы мы замерли на месте. Мы с Прокопьевым отодвинули часть фанерных щитов с бока гондолы, а Митька, выбрав одну из ползущих к нам крылатых целей, плавно нажал на спусковой крючок. Грохот выстрела… Дирижабль благодаря жесткому корпусу легко сдержал его отдачу, разве что немного вздрогнув. А вот ближайший к нам враг резко дернулся и вывалился из удерживающих скоб своей «Ласточки».

Минус один, и то ли еще будет — Митька уже перезарядился и наводил винтовку на новую цель.

Считаю… Только глупцы не любят математику, потому что нет ничего приятнее, чем считать убегающих врагов. А они убегали! Митька, несмотря тянущее из-за раны плечо, сбил уже двенадцать вражеских «Ласточек», и остальные повернули обратно. Рассчитывали спрятаться на кораблях, осознав, что без прикрытия летающие аппараты — это просто мишень, жизнь которой может оборваться в любой момент.

Вот только и внизу не будет спасения.

Новосильский не струсил, не стал осторожничать! Оставив транспорты позади, «Императрица Мария», «Кулевчи» и «Мидия» уверенно заходили на траверз керченской бухты. Лже-турецкие корабли пытались повернуться им навстречу, но слишком увлеклись — сначала штурмом города, потом попыткой сбить «Севастополь» — и сейчас, уступая в ветре, просто не успевали.

Новосильский зашел со стороны кормы — причем Федор Михайлович не стал терять время, давая врагам шанс поймать ветер. Пользуясь тем, что противник не успевает за ним, он сразу сблизился на убойные триста метров и разрядил пушки. Сначала с кормы, когда им могли отвечать буквально пара орудий. А потом и борт к борту — только наши пушки были к этому готовы, а вражеские пока что пытались прийти в себя после недавних попаданий. Тем не менее, несколько вражеских ядер ударили и в наши борта — сдаваться и сбегать никто не собирался. Или нет…

Игнорируя огонь, почти вся вражеская эскадра развернулась и двинулась в сторону транспортов. Все кроме 92-пушечного «Перваз-Бахри» — он, приняв на борт все вернувшиеся «Ласточки», развернулся в другую сторону и, раскочегарив паровую машину, принялся отрываться против ветра. Кажется, вражеский командир принял свое решение: выбрал гарантированно сохранить флагман и уцелевших пилотов, пожертвовав всей остальной эскадрой. Ну и пусть? Битые, они теперь всегда будут нас опасаться…

Или нет? Если дать над ними круг на «Севастополе», то с тысячи трехсот метров Митька еще сможет их расстрелять, а они нас — уже нет. Красивая была бы точка, но лучше оставлю это открытие для наших врагов на следующий раз. Пара трупов сейчас и выигранный бой в будущем — разница очевидна. Так что вместо уходящего линейного корабля мы сосредоточились на остальных. Новосильский перекрыл им путь к нашим транспортам и продолжил обстрел, ну а мы выбивали сверху офицеров, кто только собирался подумать о сопротивлении.

Через час все оставшиеся на ходу корабли турецкой эскадры выбросили белый флаг, и я по специальному канату с узлами спустился на палубу «Императрицы Марии», чтобы принять участие в изучении добычи.

Для начала сами корабли. Два авизо на четыре пушки каждый — очевидно, французской сборки, потому что ни мы, ни турки не строили отдельные корабли для почтовой службы. Пароходофрегат «Таиф» на 22 пушки — он казался ободранным, и в глаза бросалось, что с палубы убрали все лишнее для старта и посадки «Ласточек». Два парусных фрегата «Дамиад» и «Низамие» — при устаревшей конструкции пушек на них было много, и именно они обеспечили пороховую завесу для налета. И последним в ряду добычи стоял «Казак» — турки его так и назвали.

Я сначала удивился, а потом узнал его историю, и все встало на свои места. Как оказалось, изначально этот корвет строился для России под названием «Витязь», вступил в строй в августе этого года и был тут же реквизирован для нужд английского флота. Более того, даже успел повоевать против нас на Балтике. Немного… Не добившись успеха, адмирал Непир отвел свои корабли назад, и часть из них перенаправили в Черное море для перекрытия потерь после оказавшейся такой неудачной бомбардировки Севастополя. Как давно это было, а корабль лишь недавно добрался. Впрочем, за это время потребность англичан в новых кораблях на этом направлении только выросла.

— Ваше благородие! — из трюма «Таифа», который мы сейчас осматривали, высунулся матрос и замахал рукой. Ну да, остальные сейчас на более крупных кораблях, а тут я самый старший офицер.

— Что такое?

— Там наш лежит. Раненый… — выдохнул матрос, а потом его скрутило от рвотных позывов.

С нехорошими предчувствиями я спустился в трюм и тут же почувствовал гнилостный запах сырости и болезни. Каюта? По пути попались три штуки, но в каждой было пусто. Почему-то думал, что раненый будет именно там. Я продолжил идти вперед и добрался до общего кубрика. Голый пол, где-то прямо-таки плещется вода — то ли корпус протекает, то ли кто-то справил нужду, опасаясь высунуться наружу раньше времени.

Среди нечистот в углу лежал человек в русском офицерском мундире. Оставшиеся вместе с ним матросы уже почти развязали узлы, но вряд ли это могло что-то исправить. Ноги пленника походили на кровавое месиво, а тело… Я заметил бинты, и мелькнула мысль, что кому-то хватило совести его хотя бы перевязать, но тут повязка пошевелилась.

Вздрогнув, я принялся ее разматывать — запах гноя стал резче и к нему добавился еле заметный аромат меда.

— Скафиум, — выдохнул подошедший к нам незнакомый лейтенант. — То ли греческая, то ли персидская казнь, которая очень полюбилась туркам. Османы, конечно, не издавали указов, что отказываются от пыток, как все цивилизованные страны, но…

— В чем смысл пытки? — я смочил слипшиеся бинты и теперь приходилось ждать, чтобы продолжить их снимать.

— Раны мажут медом, на который сползаются тысячи кровососущих насекомых. Обычно жертву после такого отпускают в болото, где его съедают заживо. Но местный командир умудрился провернуть все даже на корабле.

Я как раз закончил снимать бинт. По гноящейся ране действительно ползали какие-то жуки и червяки — думал, стошнит, но тело свело словно судорогой. В это мгновение мне разом стало плевать на то, что и как выглядит…

— Григорий Дмитриевич, — боль от содранного бинта помогла пленнику прийти в себя, и я только сейчас узнал к нем князя Вяземского. Впрочем, не удивительно: от франта-поручика сейчас остались только глаза и остатки мундира Подольского егерского.

— Кирилл… — я вспомнил его имя. — Держитесь.

— Передайте Григорию Дмитриевичу, — снова захрипел Вяземский, и стало понятно, что никого он не видит, просто бредит. — Эскадра «Ласточек», английских. Мы увидели, как они готовятся бомбить Керчь. Надо остановить. Любой ценой.

— Мы их остановили, — я сжал руку поручика, а потом принялся сыпать приказами. — Очистите раны, промойте кипяченой водой и обработайте кожу вокруг зеленкой. Через полчаса этот человек должен быть готов к подъему на «Севастополь». Проследить!

Пришедший со мной лейтенант вытянулся и рявкнул «есть», я же, немного пошатываясь, направился наверх. Там как раз строили пленных турок. Враги, которые сдались, и в то же время враги, которые позволили себе вот так относиться к нашим пленным. Кто из них отдал приказ, кто его выполнил… Даже думать не хочу! Какими наивными теперь кажутся мои недавние мысли о том, что можно помочь сразу всем.

— Слушайте мой приказ, — матросы и приданное им усиление из казаков начали оборачиваться в мою сторону. — Всех пленных — убить. А на будущее запомните: не было на пароходе «Таиф» пленных, все погибли во время штурма, стараясь избежать ответственности за пытки русских солдат.

Матросы сначала напряглись, но, когда услышали, почему именно я отдаю этот приказ, решительно потянулись к оружию. Казаки так и вовсе долго думать не стали, шашки мгновенно выскользнули из ножен, но…

— Отставить! — прогремел голос контр-адмирала Новосильского. Удивительно невовремя Федор Михайлович решил вернуться. Или — тут я заметил рядом с ним знакомого лейтенанта — это вовсе не случайность, и кто-то решил за мной присмотреть.

— Господин контр-адмирал!.. — начал было я.

— Отставить казнь пленных! — повторил Новосильский, а потом подошел и, обхватив меня за плечи, плавно отвел в сторону. — Григорий Дмитриевич… — он смотрел на меня неожиданно понимающим взглядом. Словно и сам прошел через такое. Или на самом деле прошел? Сколько Новосильский уже сражается с турками на Черном море? Лет двадцать? И что он успел повидать за это время?

— Они пытали человека! Нашего офицера! Князя! — я пытался объяснить. — Насекомых посадили в рану и завязали, чтобы он обезумел от боли. Не убили, а хотели саму бессмертную душу с ума свести!

И опять откуда-то вылез библейский аргумент, которого я не ожидал.

— Тут я не специалист, насчет веры тебе лучше спросить в соборе Петра и Павла, но мое мнение… — Новосильский еле слышно вздохнул. — Пытки убивают разум, тут ты правильно сказал. Но душа, которая через них прошла, становится только сильнее.

— Но это же наш человек!

— И ты собрался за него бороться, — кивнул Новосильский. — Я ведь правильно понимаю, что ты хотел отвезти его в Севастополь?

— Хотел. Но это был просто порыв. Ошибка! Дорога туда-обратно займет почти день. Не стоит спасение одной жизни риска всей экспедиции.

— В Азовском море мы справимся и сами, — Новосильский улыбнулся. — Если Керчь устояла, врагу за нами не пройти. А так ты и Меншикова заранее предупредишь об этом случае. Чтобы тот побыстрее послал сюда новые орудия и командира похрабрее, умеющего сражаться с врагами: что на суше, что в море, что в небе. Это тоже важно.

Красные круги перед глазами начали пропадать, гнев отступил, и я кивнул Новосильскому, показывая, что меня больше не нужно сдерживать.

— Мы догоним вас через сутки. Спасем Вяземского, привезем нового командира в Керчь и встретим вас уже в Ростове, — тут я не выдержал. — И часто люди вот так срываются? Как я?

— Всякое бывает, — задумался Федор Михайлович. — Война — она пытается сломать людей. Кто-то закроется от нее, а потом вернется домой, и даже семья не может до него достучаться. Или вот еще случай. Один из новоприбывших, молодой граф-артиллерист, поначалу грезил славой и настаивал, чтобы его поставили на батарею в самом опасном месте. А потом увидел, как реальность отличается от его грез. Кровь от размозженных ядрами тел, удушающий дым, хромающие, словно куклы, непохожие на привычных людей, калеки после ампутаций. Словно это не жизнь, а пародия, жестокая карикатура на реальность.

— Это была первая война для того офицера?

— Нет, до этого он служил на Кавказе. Даже получил Георгия за сражение на реке Мичике, когда ядро ударило в колесо его пушки, но посчитал правильным отказаться от креста и уступить его сослуживцу-солдату. Для нижних чинов ведь знак отличия — это не только признание, но и послабления по службе.

— Кажется, я начинаю понимать. Идеалист…

— Именно. И небольшие стычки на Кавказе не смогли это в нем переломить. Тяготы службы молодому здоровому организму перетерпеть не так и сложно. А вот настоящая большая война, как сейчас — это совсем другое.

— И что этот офицер, сломался?

— Скорее закалился, — улыбнулся Новосильский. — Лев Николаевич сам начал перековывать свои мысли и убеждения из обычной руды в крепчайшую сталь. Не знаю, получится у него в итоге или нет, но вы бы видели, какие рассказы он пишет. Читаешь — и словно вживую все видишь. Хотя мне и кажется, что у него появились претензии к нашей вере… Но, надеюсь, ему еще попадется святой отец, который выслушает, подскажет, поможет понять…

Контр-адмирал замолчал, а я неожиданно осознал, что только что услышал о самом Льве Толстом. Он ведь действительно был в Севастополе: должен был приехать в ноябре, послужить на четвертом бастионе, даже покомандовать батареей на Черной речке… Интересно, как его судьба сложится на этот раз. Родится ли тот самый писатель, если Крымская война окажется на такой ужасной и кровавой? И если нет, то пусть так и будет.

— Спасибо, что рассказали, — кивнул я Новосильскому. — Я запомнил ваши слова…

Тут я заметил, что Вяземского уложили на жесткие носилки, а значит, пришло время отправляться. Замахав руками, я передал наверх, чтобы нам сбросили веревки. Уцепился за одну сам, и меня споро подняли наверх. Внизу тем временем закончили крепить Вяземского, и уже с моей помощью он тоже оказался на «Севастополе».

— Что с ним? — при взгляде на поручика голос Лесовского дрогнул.

— Враг решил оставить нам напоминание, что это война, — я сжал зубы.

До Севастополя мы долетели всего за пять часов. Могли бы потратить больше времени, но роза ветров перед городом была хорошо изучена. Поэтому километров за пятьдесят мы повернули вглубь Крыма и зашли на посадку со стороны Бахчисарая. Дольше по расстоянию, но быстрее за счет попутного ветра. Еще и враги пусть подумают, а откуда это мы прилетели… Когда еще до них дойдут новости с ушедшего «Перваз-Бахри».

— Почему вы его упустили? — это был первый вопрос, который мне задал Меншиков, когда я закончил доклад.

— Вы про линейный корабль врага? — мне нужно было время, чтобы собраться с мыслями.

— Именно, — кивнул князь. Бросил быстрый взгляд на так и не пришедшего в себя Вяземского, которого как раз забирала команда Пирогова, и снова сосредоточился на мне.

— Я мог бы сказать, что это невозможно, но это было бы ложью, — признался я. — Мы могли выбить с воздуха всех, кто пытался бы управлять кораблем, а Федор Михайлович послал бы по морю призовую команду, чтобы довершить начатое. Но эта операция легко растянулась бы на несколько дней.

— Если там был паровой двигатель, то им бы смогли управлять изнутри корабля. Вы бы ничего не сделали, — встал на мою сторону Корнилов.

— Или сделали бы? — Меншиков продолжал давить.

— У нас было еще три ракеты, я взял их про запас. Можно было попытаться повредить рули «Перваз-Бахри». Или высадить десантную партию, или направить корабль для перехвата наперерез. Варианты были, но, как я и сказал раньше, это могло занять дни. А мы шли не сражаться, а за припасами.

— И тем не менее, вы отказались от основной миссии, чтобы доставить раненого друга в город.

— Князь — мой боевой товарищ, но не друг, — я покачал головой. — Да, мне хотелось спасти русского офицера, который пострадал, выполняя свой долг, который даже в забытьи пытался предупредить нас всех о грядущей опасности. И да, я хотел отплатить за издевательство над ним. Пусть Федор Михайлович меня остановил, но я до сих пор не уверен, что команда «Таифа» достойна жизни. Вот только вернулся я все же по другой причине…

— Вы были готовы убить сотни людей в качестве мести? — включился в разговор подошедший великий князь Николай.

Ну вот, кажется, теперь меня окончательно размажут. И зачем надо было об этом вспомнить?

— Одно дело убить врага в сражении, совсем другое — пытать беззащитного пленника. Черт с ними, с пытками ради дела, когда добытая информация может спасти жизни твоих товарищей, но не просто же так, ради удовольствия! — раз уж начал, я решил идти до конца. — Мне кажется, такое нельзя прощать.

— Но им просто отдали приказ, и они выполнили, — великий князь смотрел на меня. — Это вина командира, не самих солдат.

— Тот, кто выполняет заведомо преступный приказ, и сам становится преступником, — фраза с Нюрнбергского процесса прозвучала на сотню лет раньше, чем должна.

— Турецкий корабль, турецкие подданые — они не заключали с нами перемирия. Я не одобряю их поступка, но не вижу в этом и преступления, — Николай продолжал. Причем я не чувствовал в нем согласия со своими же словами, он словно бы меня пытался проверить.

— Мы все знаем, кто прикрылся чужим флагом в этом деле. И знаем, чьим оружием всегда была хитрость. Кто пытался сломить душу и волю Спасителя, и чьими слугами становятся те, кто пытается идти по тому же пути.

Ну вот, опять местное сознание подвело христианскую базу под мое неприятие пыток. И, как ни странно, именно это разбило лед между мной и Николаем. Великий князь отвернулся и ушел, оставив разбираться с остальным Меншикова и адмиралов, но я готов был покляться, что успел увидеть улыбку у него на губах.

— Вернемся к делу, — князь прокашлялся. — Вы сказали, что вернулись не столько из-за Вяземского, сколько по другой причине. Какой?

— Азовское море безопасно, пока стоит Керчь, — ответил я. — А она может пасть, если там не появится стоящий командир. Не знаю, что именно делал адмирал Вульф, но в нужный момент его кораблей не оказалось в городе. А гарнизон растерялся не перед таким уж и сильным обстрелом. И это при том, что он был усилен добытыми адмиралом Новосильским 36-фунтовыми пушками.

— И вы прибыли…

— В надежде, что вы отправите с нами того, кто точно справится с этой задачей. Сохранит проход в Азовское море и заставит умыться кровью любого, кто попробует туда сунуться.

Вот теперь и Меншиков улыбнулся, а потом неожиданно вкрадчиво бросил взгляд на Нахимова и повернулся к Корнилову. Тот все понял даже без слов.

— Павел Степанович, для вас будет новая боевая задача…

В общем, Вяземского мы передали врачам. А еще я на всякий случай отправил Дубельту записку, чтобы тот обеспечил его безопасность. Мало ли что мог увидеть или услышать поручик, которого уже считали трупом — эта информация могла пригодиться. А мы через пару часов, дозаправив газ, воду и уголь, снова отправились в полет. На этот раз с нами летел Нахимов, сжимая приказ с новым назначением, а вместе с ним пара надежных капитанов, чтобы ему было на кого положиться.

До Керчи мы добрались на закате, высадили Павла Степановича — я хотел было предложить ему нашу помощь, если надо будет поставить кого-то на место, но тот со зловещим оскалом пообещал, что справится сам. И такого жесткого, даже жестокого Нахимова я еще не видел раньше. Как-то разом стало понятно, что он точно наведет тут порядок, и никто не уйдет безнаказанным. Ну, а «Севастополь» снова поднялся в небо, и впервые мы пересекли границу между Черным и Азовским морями.

Кажется, мелочь, но разница оказалась заметна уже через пару минут. Воздушные потоки стали гораздо спокойнее, и я только сейчас осознал, что до этого, оказывается, нас все время потряхивало. Построив курс до Ростова — вернее, до его порта, Азова — я оставил штурвал Лесовскому. Оставалось еще триста километров полета. Десять часов для нас, двадцать часов для вышедшей над полсуток ранее эскадры Новосильского. Если ни у нас, ни у них не случится ничего выходящего за рамки, то прибыть на место мы должны будем примерно в одно и то же время.

Чего я ждал от Ростова в 19 веке? Крупной деревни? Наверно, да… Вместо этого с первыми лучами рассвета я увидел настоящий муравейник. Сотни барок и прочих каботажных судов толпились возле причалов. Какие-то спешили вниз по течению к Азову, где стояли морские суда, сидящие слишком глубоко, чтобы подобраться ближе к берегу. Тут ведь всегда было мелко, а еще и ветер, фактически сдувающий воду обратно в Азовское море. Кажется, ну что с того будет? А по факту — вон даже мели проступили.

Наши двигатели мерно работали, направляя дирижабль к берегу. Там как раз заметили летающее чудо-юдо и засуетились. Одни принялись разбегаться, другие задрали головы, пытаясь понять, что же это такое, а кто-то приказал построить солдат и дать залп в нашу сторону. Даже Андреевский флаг под гондолой не остановил… Хорошо, что я продолжал следить за высотой, и добить до нас хоть из ружья, хоть из винтовки не было никакой возможности.

— Что-то Новосильский задерживается, — я высматривал эскадру Федора Михайловича, но ее все не было.

— А вот же он! — Лесовский, проспав положенные ему шесть часов, бодро вскочил на ноги и тут же заметил потерю.

Как оказалось, ветер ночью снес эскадру Новосильского на север, и теперь она заходила не со стороны Ейска, а со стороны Таганрога. Три военных корабля, пять грузовых наших и еще те, что мы взяли у турок. А ведь удачно получилось: с ними мы теперь на всю зиму вперед сможем грузов привезти. Я потянулся и принялся ждать, пока адмирал доберется до города и объяснит народу политику партии. В смысле, что по нам стрелять нельзя. С другой стороны, пусть лучше стреляют, чем, как в Керчи, прячут головы, позволяя ровнять свои укрепления с землей. Ничего, Павел Степанович еще наведет у них порядок.

— Ваше благородие, — молчавший все это время Митька не выдержал. — А как тут нужду можно справить?

— Малую? — тут же с интересом спросил Лесовский и тоже повернулся ко мне.

Все понятно. До этого мы либо периодически приземлялись, либо стояла ночь, и пописать с высоты было даже весело. А вот как сейчас, при всем честном народе…

— Стесняетесь? — спросил я, и все пассажиры «Севастополя» дружно закивали. А ведь до этого терпели, ждали, кто первым сдастся. Что ж, сейчас будем учить их сравнительному анализу. — Посмотрите вниз…

Я подошел к краю гондолы и отодвинул фанерную стенку — внутрь тут же ворвались потоки ветра, пробирая до костей. До этого-то было относительно тепло благодаря котлу, а тут весь жар разом выдуло наружу.

— Что видите? — спросил я, когда Митька и Прокопьев первыми подошли поближе.

— Корабли, — выдохнул казак.

— И город, с людьми. Вон базар, там наверняка под сотню женщин будет, — мичман был настроен более пессимистично.

— А теперь посмотрите еще раз. Вы видите людей? Нет — даже фигуры целиком теряются на таком расстоянии. Так вот и они ничего увидеть не смогут… А стесняетесь, просто откройте дверь с другой стороны. И ширмы тут по бокам тоже не просто так висят, — я отгородил угол, в очередной раз подумав о том, что очевидные нам вещи порой совсем не очевидны для других.

Все члены команды по очереди начали отходить в угол, а я продолжал наблюдать за жизнью города под нами. Вот показался ползущий откуда-то с верховьев Дона огромный корабль. Я даже глаза протер — издалека вылитый океанский лайнер. Такой же огромный и широкий, перегораживающий половину реки.

— Ты знаешь, что это? — позвал я Лесовского.

Лейтенант сначала напрягся, потом разглядел, что именно меня заинтересовало, и улыбнулся.

— Это беляна. Их тут редко собирают, обычно они если и ходят, то по Волге, с севера и на юг…

Так я и узнал про эти необычные суда. Их строили из леса прямо там, где его добывали, и рассчитаны такие корабли были только на один поход. Сто метров в длину, двадцать пять в ширину — они набирались из несмоленых бревен, чтобы те потом проще было пустить в дело. Высота борта — метров пять, и все это забито деревом, а как доходили до края, бревна клали с вылетом в стороны метра по три, чтобы еще больше влезло. Вот такая махина и получалась.

— А беляна, потому что дерево необработанное и за один проход не успевает потемнеть? — уточнил я.

— Не знаю, — удивился Лесовский. — Но похоже на правду.

И мы уже вдвоем продолжили следить за гигантом-лесовозом и другими кораблями… Не знаю, о чем думал лейтенант, а у меня вот крутились мысли о том, что канал между Волгой и Доном — это в свое время было не просто красивое название, а то, что соединило лесной север страны и степной юг. Сколько в итоге грузов прошло туда-обратно, сколько пищи это дало экономике страны.

Моря стали тем, что помогло Британии соединить свою империю, а нашу соединили реки. Сейчас, когда я видел столько речных кораблей, это становилось очевидно. Раньше не понимал, почему Николай I не спешил с железными дорогами, и вот ответ. Реки были дешевле: в освоении, в использовании, и там уже столько всего было сделано. И если вспомнить обоснование для железных дорог, когда в обществе обсуждали, нужны они или нет, то их рассматривали не как отдельную сеть, а как дополнение к уже существующей речной системе.

Я ведь даже в этом времени читал статьи некоего Щеглова, где тот предлагал строить первую дорогу не до Москвы, а до Твери. Не для имиджа и красоты, а чтобы соединить столицу с бассейном Волги… В этот момент один из пароходов издал протяжный гудок и выпустил огромное белое облако. Белое — значит, не только с углем, но и с водяным паром.

— Лейтенант, — я посмотрел на Лесовского. — А ты знаешь, когда первый пароход для рек построили?

— Стимбот «Елизавета» построили на заводе Чарльза Берда в 1815 году, — словно на экзамене выпалил Лесовский.

— Завод Берда? Значит, не у нас строили?

— Почему не у нас? — даже обиделся Лесовский. — До сих пор завод Берда на Гутуевском острове стоит — это одно из лучших литейно-механических предприятий. Сам Карл Николаевич уже умер, но его сын вполне успешно продолжил дело, и не удивлюсь, если хотя бы у одного из местных пароходов стоит его двигатель. Правда… — лейтенант задумался. — Я слышал, что завод хотел выкупить Дмитрий Егорович Бернадаки, он начал с фабрики в Нижнем Новгороде и теперь подбирается к столице.

Я чуть не вздрогнул, как это иногда бывает, когда слова разбивают плотину воспоминаний. Про того же Берда я не слышал в будущем, а вот Бернадаки — это Сормовский завод, первые железные суда и первая мартеновская печь. А ведь сейчас получается, что я со своими паровыми машинами влез на рынок этих господ. Так что, возможно, скоро придется увидеться.

— А если вы про военные пароходы, — продолжал тем временем Лесовский, — то Адмиралтейские Ижорские заводы выпустили «Скорый» в 1818-м. Он, конечно, речной был, но про морские тогда вообще никто и подумать не мог.

Мы оба замолчали. Лейтенант принялся следить за шлюпкой, на которой к берегу отправился Новосильский — наводить мосты и порядок. Я же размышлял о том, что, как оказалось, совсем не знаю этого времени. Взять отставание в пароходах, которое нам приписывал каждый второй историк. Так у нас их сотни. Есть заводы, есть компетенции — нужна была только отмашка перевести дело на военные рельсы, и все… Но не дали. Свернули — и речную программу, и собственное производство, загоняя себя с каждым годом во все больший тупик.

Интересно, а французы сейчас понимают, что они попали в ту же зависимость, только на десяток-другой лет опережают нас в ней?

* * *

Я думал погулять по старому Ростову, но не удалось. Как только Новосильский передал в город приказы Меншикова и великих князей, все вокруг закипело. Казалось бы, в воде не может поместиться больше судов, а они вылезли, чтобы помогать с подвозом грузов до нашей флотилии. Никаких кранов — из-за особенности фарватера приходилось все делать вручную, но работа кипела.

Мне тоже было чем заняться. Нам выделили пару складов на окраине, я показал, как построить причальные мачты, где именно снести, а где нарастить стены. И «Севастополь» получилось посадить на техобслуживание. Местные мальчишки после этого толпами окружили нашу стоянку. Уважительно держались на расстоянии, но стоило хоть о чем-то попросить, как готовы были передраться, чтобы помочь. Да что там мальчишки! Уважаемые городские жители, солдаты и офицеры — все по возможности старались прогуляться рядом, косясь на новинку имперской армии.

Я даже табличку приказал вбить.

Боевая станция «Севастополь», серия «Кит», модель 0021

Высота полета — 500 саженей, дальность полета — 1000 верст, грузоподъемность — совершенно секретно

Дальность поражения противника — совершенно секретно

Ребячество, но… Даже если информация уйдет к врагу, то я тут настолько соврал, что пользы никакой не будет. А людям интересно. После появления таблички гуляющих мимо господ стало еще больше. Они обсуждали написанное, особенно пункты про «совершенно секретно». Как оказалось, такой формулировки еще не применяли, и даже она вызывала оживленные дискуссии.

Впрочем, больше всего любили обсуждать наши тайные орудия. Так, одна дородная дама рассказывала, как в день прилета видела, что с «Севастополя» упали какие-то небольшие снаряды. Скорее всего, новомодные мины, о которых говорят в столице. Я сначала не понял, о чем она, а потом, как увидел красного словно рак Митьку, все стало на свои места. Минер…

Как бы там ни было, через три дня загрузка эскадры Новосильского была закончена — удивительно, но всего десятком кораблей мы разгребли весь завал, что накопился после осенней распутицы. Я уже готовился к старту, когда к границе нашей территории подошел одинокий молодой человек. Вытянутое лицо, хищный орлиный нос, на вид лет тридцать, не больше. Мундир? Инженера. Чин? Прапорщик.

— Добрый день, меня зовут Василий Фомич… Петрушевский! — молодой человек явно волновался. — Я служу на Невских береговых батареях, и мы с вами переписывались. Григорий Дмитриевич?

Он вытянулся, ожидая моего ответа, а я уже вспомнил, кто это меня нашел. Выпускник Михайловского артиллерийского училища, тот, кто вместе с Зининым занимался работами по нитроглицерину.

— Это я. Значит, Василий Фомич Петрушевский, очень приятно, — я еще раз оглядел молодого человека. — Если честно, не ожидал встретить вас в Ростове…

— А я тоже не ожидал, что тут окажусь! Но когда мы с Николаем Николаевичем Зининым получили ваше письмо, где вы рассказывали о способе стабилизации нитроглицерина и его свойствах так, словно видели своими глазами… А еще до нас дошли слухи о ваших успехах в отражении иностранного вторжения. Правда… — Петрушевский задрал голову. — Я не ожидал, что они окажутся настолько велики.

В общем, услышав про мое участие в отражение бомбардировки Севастополя, молодой человек решил, что такой офицер не станет писать глупости. Выбил себе отпуск и отправился в Крым. Дороги задержали путешествие, и в итоге Петрушевский потерял всякую надежду встретить меня в этом году. И тут до него добрались слухи про летающую станцию в Ростове. Он развернулся, чтобы успеть до нашего отлета, и ведь чуть не опоздал.

Все-таки хорошая оказалась идея с табличкой.

— Что ж, будем считать, удача на нашей стороне, — я махнул рукой в сторону «Севастополя». — Вам нужны мои идеи, мне нужны ваши умения, и нам всем нужен новый более мощный порох! Добро пожаловать на борт, дальше в Крым вы отправитесь вместе с нами.

— У меня есть груз. Я взял с собой кое-какие запасы, чтобы в случае чего нам было проще приступить к опытам, — Петрушевский сглотнул, а его взгляд все никак не мог оторваться от громады дирижабля.

— У вас есть полчаса, чтобы передать его на корабли. Только не забудьте дать инструкции по транспортировке, если они нужны. И жду вас тут!

* * *

Так в команде моих инженеров стало на одного больше. В полете Петрушевский рассказывал о своей жизни. Он успел поработать на Охтинском пороховом, Ижорском, Олонецком чугунолитейном, в Санкт-Петербургском арсенале — я слушал и с каждым словом все больше понимал, какое же сокровище смог заполучить. Его опыт перекрывал почти все вопросы, которые мне нужно было решить в ближайшем времени.

В училище Петрушевский занимался математикой у Остроградского, физикой у Ленца и химией у Гесса — какие фамилии. После начала войны и перевода на Невские батареи познакомился с Зининым. И как оказалось, помимо нитроглицерина молодой инженер уже работал над самооткатными орудиями и… Барабанная дробь! Он предложил использовать вышибные трубки в снарядах. Фактически — ударный взрыватель. Мне точно был нужен этот человек.

Полет прошел в интересных беседах, которые не прервал ни один вражеский корабль. Они словно держались на расстоянии, и в итоге на исходе второго дня пути мы довели наш груз до Севастополя. Почти двадцать тысяч тонн продуктов, пороха, снарядов, теплой одежды и угля для отопления. Теперь, что бы ни случилось дальше, город точно не будет голодать и мерзнуть, а новый этап войны мы встретим во всеоружии.

Отправив Новосильского отчитываться о походе, а Петрушевского обживать новую квартиру и готовиться к первому рабочему дню, я сам вместо отдыха заглянул в мастерские. Еще во время полета стало заметно, что после заморозков дороги стали свободнее, еще и мы их разгрузили — в общем, часть важных грузов в итоге смогла добраться до города. И я приметил, что множество новых тюков и коробок появилось и на территории ЛИСа.

— Как дела? — я поприветствовал Достоевского и Леера, которые продолжали жить на работе.

— Ракеты приехали, — порадовал меня Генрих Антонович. — Пятьсот малых на 2,5 дюйма и две сотни больших на 4,5.

— А еще мы котел улучшили, — не остался в стороне Михаил Михайлович. — Мы подумали, а чего вода из него просто так уходит, добавили змеевик, и теперь она собирается в отдельный бак внизу, а оттуда снова подается в котел. По идее, если доработать систему, то вода почти не будет тратиться, и можно будет ее меньше возить, ведь так?

Достоевский с надеждой посмотрел на меня, и я кивнул. Действительно — появилась нужда уменьшить вес паровой машины для летающих судов, и вот пара инженеров взяли и придумали конденсатор. А ведь это прямой путь к рекуперации.

— А что, если нам и воздух зря не тратить? — осенило меня.

— Что вы имеете в виду? — сразу подобрались оба инженера.

— Горячий воздух выходит из трубы и теряется почем зря, а что, если мы будем подогревать им входящий воздух?

— Нет, — тут же покачал головой Леер. — Тут же смысл, что цилиндр ходит на разнице горячего и холодного воздуха. Не будет одного, не будет и движения.

— Подожди! — остановил его Достоевский. — Мы же не в цилиндрах будем его греть, а перед котлом! Так потери температуры станут гораздо меньше. Будем тратить меньше угля, прыгать значения меньше станут. Ваше благородие, разрешите попробовать?

— Разрешаю, — кивнул я. — Но сначала — вы мне все рассказали, что хотели?

— Нет, — Леер почесал под глазом. Генрих Антонович был явно расстроен, что его напарник первым ухватил суть моей идеи. — Еще мы пытались создать паровую турбину. Помните, вы рисовали нам схему с роторами и статорами? Не получилось. Вроде бы начало раскручиваться, но потом сталь в хвосте поплыла от температуры, и все разлетелось на куски. Хорошо, что мы за броней Руднева прятались.

Ну вот, как и ожидалось, с новыми двигателями пока все было сложно. Но… Если у меня появился специалист по металлам, то теперь-то мы точно справимся.

— А вы слышали об Анри Бессемере? — задал я неожиданный вопрос. Или не очень неожиданный.

— Он в 1839-м придумал прессовать графит. Мы как раз его машинку нашли на складе, чтобы делать нити для лампочек, — выдал Достоевский.

— А еще он придумал стекло на валах раскатывать и потом резать, но идея оказалась не очень удачной, — добавил Леер, а я только вытаращил глаза. В наше-то время стекло как раз так и делали.

— Что-то еще? — на всякий случай я повторил вопрос.

— Точно! Центробежный насос! — вскинулся Генрих Антонович. — Я же читал в журнале про это его изобретение. Его можно сделать меньше насоса Вортингтона, и нам как раз подойдет.

— Кажется, он еще работал над идеей литья пушечных стволов… Но про такие вещи обычно не пишут, — добавил Михаил Михайлович.

И оба инженера уставились на меня, ожидая, кто же назвал правильный ответ. Вот только его, похоже, еще не было, причем не только у них, но и у самого Анри Бессемера. Что ж, тем лучше. В таком деле даже год преимущества может дать очень много. А бессемеровскую сталь мы сможем получить гораздо быстрее, чем если решим развернуть полноценные мартеновские печи.

— Я говорил о его идее выплавлять сталь из чугуна за счет реакции насыщения ее кислородом. Так что турбину придется все же собрать, — я улыбнулся. — Сначала для нашего конвертера. А как получим нормальную сталь, так и для нового двигателя. Так что придется хорошо поработать.

— Есть хорошо поработать!

— Я настаиваю! Перемирие нужно прекращать! — Корнилов ходил из стороны в сторону, и Меншиков с недовольством следил, как на речи адмирала реагируют великие князья. Молодежь! Столько людей занималось их воспитанием, а они все о подвигах мечтают.

Александр Сергеевич поплотнее запахнул домашний халат и поглубже засунул ноги в теплые шерстяные тапочки[73]. Пока все входили, в комнату налетело слишком много холодного воздуха и стало зябко. Можно было бы переодеться, но Меншиков любил использовать этот домашний образ, чтобы сбить настрой своих слишком горячих посетителей.

— Согласен, — генерал Горчаков, приглашенный на собрание, неожиданно поддержал Корнилова. Наверно, впервые с момента их встречи на этой войне. — Враг вероломно напал на Керчь. Если бы не самоотверженные действия эскадры Новосильского, город мог пасть. А это не только потеря поставок по морю, которые нам так пригодились, но и перерезание сухопутных артерий. Такое нельзя оставлять безнаказанным.

Меншиков оценил речь Петра Дмитриевича — недаром ходили слухи, что тот нацелился на место в Государственном совете[74]. Как он ловко не заметил роль летающей станции Щербачева, чтобы все главные подвиги воздушных сил начались уже после его назначения. Или формулировка «город мог пасть» при том, что все батареи Керчи были уже подавлены. Словно не так уж и велика ошибка Вульфа, друга Горчакова, оставившего город.

— Александр Сергеевич, что вы думаете? — великий князь Николай старался казаться невозмутимым, но Меншиков уже достаточно узнал его, чтобы не сомневаться: третий сын царя хочет действовать. Хочет, но после мясорубки Инкермана все-таки сдерживает свои желания. Да, этот опыт точно пошел ему на пользу.

— У нас нет доказательств причастности англичан к этой атаке, — напомнил Меншиков. — Таким образом, если мы первыми нарушим перемирие, то дадим Англии и Франции право говорить о нашем вероломстве.

— Как будто они станут делать нам больше пакостей! Или войну объявят? — не сдержал иронии Корнилов.

— С ними ничего не изменится, — Меншиков оставался предельно серьезен. — Но вот партии войны в Австрии и Пруссии получат новые аргументы, чтобы склонить на свою сторону остальных. Стоит ли локальный успех в Крыму, даже если неожиданной атакой мы уничтожим весь экспедиционный корпус и поддерживающий его флот, того, что против нас выступит объединенная армия Европы? Как в 1812-ом?

— Для этого и стоит армия на Дунае, чтобы остановить эту угрозу, — напомнил Николай.

— И это очень разумное решение императора, которое позволило нам до сих пор удерживаться на грани большой войны, — ответил Меншиков. — Вот только решение о том, чтобы перейти эту грань, а нарушение перемирия — это почти гарантированное вступление в войну новых участников, должен тоже принимать именно он.

Великий князь Михаил, который все собрание просидел молча, еле заметно улыбнулся. Он, как и Меншиков, уже понял, что нарушать перемирие теперь никто не решится. Опытный светлейший князь сумел правильно расставить приоритеты. А его оппоненты, несмотря на возраст или острые зубки и статус, оказались просто недостаточно опытны.

Впрочем, Меншиков не обольщался. Одна ошибка, и его отправят в отставку. Слишком уж много собралось вокруг трона людей, которые мечтают проявить себя. Увы, думая о будущем, эти карьеристы представляют только свои победы и успехи, но вот задуматься, к чему они могут привести всю страну через несколько шагов — это слишком сложно.

Одним из немногих, кто выделялся на этом фоне, был капитан Щербачев. Он словно жил в будущем, устремляясь мыслями на годы вперед. А то и дальше. Жаль только, что думал он при этом больше о своих изобретениях, чем о тех, для кого их делал. Ну да ничего, ему тоже был нужен опыт. Свои шишки, свой Инкерман, чтобы… Как великие князья осознали, что их может убить так же, как и обычного солдата, так и Щербачев… Смирил гордыню, принял служение, не формально, а в душе. С другой стороны…

Неожиданно Меншиков задумался, что, может быть, эта самая гордыня и не дает Щербачеву остановиться и каждый день толкает его вперед. Что ж, еще один повод и с ним тоже не принимать поспешных решений.

Снова считаю. Две недели в ноябре 1854-го — это совсем не те же две недели в сентябре, когда я только попал в это время. Тогда я мог изменить судьбу разве что для нескольких сотен человек, сейчас — могу замахнуться на что-то гораздо большее. И вроде бы сражений с врагом пока нет, но мы каждый день пашем в мастерских, создавая будущее.

Новенький Петрушевский работает сразу по двум направлениям. По металлам — неохотно, но даже так ему уже удалось подготовить конвертер, где мы продуваем сталь горячим воздухом[75]. Кислород окисляет все примеси в чугуне, выдавая на выходе почти привычную для меня сталь. Почти две тонны за раз — меньше, чем могли бы, но в разы больше, чем при плавке в тигеле, как сейчас принято.

Впрочем, все оказалось не так радужно и элементарно, как я думал. Просто воздуха и конвертера оказалось недостаточно, но Василий Фомич вспомнил свой опыт на чугунолитейном и подсказал, что выкладывать зону плавки чем угодно нельзя, и нам пришлось заняться подготовкой нормальной футеровки. Лесовский достал кварциты, извести — все это измельчили, замешали и высушили. Получилось основание с высокой долей кремния, которая и температуру держала, и заодно добавила получающейся стали нужную крепость.

Дальше были опыты по длительности плавки и продува — как оказалось, для второго хватало всего пятнадцати минут. По скорости и того, и другого, по температурным режимам, требованиям по качеству чугуна и возможным добавкам… Мы могли бы продолжать бесконечно, но как только методом перебора наткнулись на первый же приемлемый результат, то 90% мощностей тут же пустили на выплавку стали для котлов, турбин и новых конвертеров. А 10% времени продолжали тратить на эксперименты, пытаясь открыть более экономичные технологии или интересные сплавы.

В общем, с металлом дело шло, а вот со взрывчатыми веществами, которым прапорщик Петрушевский отдавался всей душой — мы, наоборот, зашли в тупик. Василий Фомич был убежден, что нужно продолжать работы по нитроглицерину, где всего-то и осталось, что нейтрализовать его кислотность. Почему-то он верил, что с этим справится окись магния, и что-то действительно получалось, но назвать это стабильным результатом было нельзя.

Так же и с направлением нитроцеллюлозы. В целом Петрушевский принял идею разработки нового более сильного пороха, мы даже сделали барабаны для растягивания хлопка и насыщения его азотом, но… Какие нужны доли серной и азотной кислот, чтобы получить нужный результат? В работах голландца Кристиана Шенбейна говорилось о пятидесяти процентах на первое и второе, но мне казалось, что цифры должны быть другие. И даже если принять их — хлопок после пропитки сгорал с заметным взрывом — возникали вопросы по самому процессу. Как организовать использование кислот, как их восстанавливать, что делать с испарениями. В общем, до промышленной технологии было еще далеко, но я был уверен, что Петрушевский во всем разберется, а пока безусловными лидерами были Достоевский и Леер.

Михаил Михайлович взял на себя направление с турбиной, которая стала возможной после появления рабочей модели конденсатора и перехода к относительно замкнутому циклу пара. Я не ждал быстрых результатов, но Достоевский, кажется, просто не понял, что делал что-то настолько отличающееся от всего ему знакомого, и без долгих разговоров собрал сразу две рабочие модели. Первая вышла заменой уже созданному паровому двигателю с цилиндрами. При тех же размерах и давлении котла с новой установкой мы выигрывали в весе и мощности раза в три. И, судя по смутным воспоминаниям из будущего, примерно так все и должно быть. КПД парового двигателя в лучшем случае доходило до 8%, а турбина могла выдать и все 30%.

Единственный минус — срок службы: запущенные на тестовом стенде турбины жили раз в пять меньше своих товарок с цилиндрами. То ли тут дело было в несовершенных подшипниках и смазках, то ли перепады температуры вышли слишком резкими, то ли сталь еще надо будет дорабатывать… Мы не знали и старались работать по всем направлениям. Но главное, у нас появилось больше возможностей в небе, и та же крейсерская скорость дирижабля в шестьдесят километров в час уже не казалась чем-то невероятным. Точнее, не будет казаться в будущем, все же и тут мы были еще только в начале пути.

Ну или в середине, если сравнивать с работами по турбине-двигатели. Вот где все шло действительно черепашьими темпами! И как иначе, если любая ошибка разом приводила к уничтожению всего оборудования, а лучший результат — семнадцать секунд работы и синеватое пламя из сопла! Впрочем, а чего я хотел за такое короткое время? Одно то, что мы научились подавать газ в камеру сгорания, не поджигая основной резервуар с ним — уже победа. А еще повезло, что у нас перемирие, и можно работать круглые сутки, привлекая почти неограниченное количество ресурсов.

— Григорий Дмитриевич! — от размышлений меня отвлек бодрый голос капитана Руднева.

Неожиданно я понял, что, как и у Петрушевского, у меня есть любимые изобретения, где дело стопорится, и нелюбимые, где прогресс, наоборот, идет семимильными шагами. Так, после наладки процесса выплавки стали, когда я помог собрать и настроить станок для ее проката, выход готовых паровых машин и броневых пластин резко ускорился. И Иван Григорьевич не упустил своего, превращая в реальность то, что мы порой просто обсуждали.

Вот и сейчас Руднев утащил меня из мастерских, чтобы показать свое детище.

— Эдуард Иванович, Владимир Алексеевич, — я поприветствовал Тотлебена и Корнилова, неожиданно присоединившихся к нам. Или не неожиданно? Кажется, Руднев говорил, что, как и я раньше, тоже хочет устроить показ.

— Судя по вашему виду, вы тоже не знаете, что нас ждет, — Корнилов оценил выражение моего лица. Кстати, в последнее время адмирал стал больше обращать внимание на такие мелочи, и, не знаю, поможет ли это ему в сражениях, но вот чтобы не сожрали придворные акулы — это точно.

— Григорий Дмитриевич помогал мне идеями, да и все материалы — тоже только его заслуга, — Руднев и не подумал перетягивать одеяло на себя. Хотя стоило бы!

Мы как раз поднялись на вершину холма рядом с Малаховым курганом, и я не узнал нашу линию обороны. Во-первых, даже местная каменная почва была вскопана и насыпана валом, отгораживающим наши позиции от противника. Во-вторых, за этим валом шел почти километр настоящей железной дороги. Разом стало понятно, зачем люди капитана почти неделю таскали на переплавку весь найденный в городе лом.

И, главное, рядом со всем этим безобразием стоял настоящий бронепоезд. Пять платформ: одна ведущая, вторая с углем и водой, еще три с орудиями. Причем выглядели они очень необычно.

— Почему у вашего поезда четыре трубы? — первым озвучил главную странность Тотлебен.

— Как вы знаете, наши паровые машины небольшие и гораздо менее мощные, чем обычно ставят на поезда, — Руднев начал издалека. — Мы могли бы заказать более крупную их версию, но ее бы пришлось ждать, отвлекать силы от массового производства… И капитан Щербачев однажды сказал: так ставь по машине на каждое колесо. Я и подумал, почему нет, и сделал.

— А как вы синхронизируете скорость оборотов? Чтобы колеса работали одновременно? — тут же спросил я, потому что на дирижаблях нам эту проблему так и не получилось решить.

— Так поставили центробежный регулятор Уатта, — пожал плечами Руднев. — Твой парень, Достоевский, его и настроил.

Мне захотелось треснуть себя по лбу. Ну, действительно, ведь все так просто.

— Прибью засранца, — выдал я грозно, но потом улыбнулся. — На самом деле у себя мы с этим вопросом просто в тупик зашли. А тут, не задумываясь, взял и сделал. Так что спасибо тебе, Иван Григорьевич, теперь не только бронепоезд, но и «Севастополь» станет лучше и надежнее.

Руднев довольно улыбнулся и продолжил свой рассказ.

— Четыре машины выдавали достаточно мощности для одной платформы, но после замены их на турбины мы смогли увеличить длину состава. Теперь у нас размещается полноценная крупнокалиберная батарея, а также запас воды, угля и снарядов для целого дня сражения.

— Насколько хороша получилась броня? — Корнилов спросил о том, что могло пригодиться и на море.

— Двадцать четыре фунта держит почти в упор, — ответил Руднев. — Пули вообще не замечает.

— А более крупные калибры?

— Тридцать два фунта могут повреждать броню. Три-четыре попадания в одно место, и будет пробитие, — Руднев ничего не скрывал. — Ядра в сорок и больше фунтов смогут сорвать целый лист брони, но шансы подвести такое орудие на расстояние удара не слишком велики. Важно понимать, что поезд — это орудие защиты, а не нападения.

— То есть толщину брони можно увеличить? — уточнил Тотлебен.

— Можно, — недовольно ответил Руднев. — Но нужно помнить, что мы ограничены мощностью двигателей. Если навесим слишком много, то поезд потеряет или огневую мощь, или автономность. Текущая же конфигурация мне кажется оптимальной.

— Кстати, каркас под броню жесткий или гибкий? — я решил уточнить технические детали.

— Гибкий. На жестком сталь гораздо хуже держит тяжелые калибры.

— А как насыпь сделали?

— Так что тут сложного? — отмахнулся Руднев. — Прицепили к поезду сбоку плуг и перекопали все за пару проездов.

Я после такого аж замер. Действительно, что тут сложного… В стране миллионы крестьян, которых в ближайшие годы не раз будет ждать голод, а я могу помочь им с этим и даже не подумал. Кажется, в рекомендации по вариантам использования наших двигателей придется включать еще один пункт. Как и мне… Я бросил взгляд на задумчивого Корнилова, который мечтательно смотрел на бронированную машину, и понял. На море такие тоже появятся очень скоро.

* * *

Тем же вечером мы сидели с Ильинским и Волоховым, обсуждая коммерческую часть всего нашего производства. Учитывая, что на ЛИСе работало уже под тысячу человек — благо, разбивая производство на короткие циклы, мне требовались не такие уж и высокие компетенции от будущих работников — выпущенных двигателей накопилось уже прилично. А первое поколение пускать на военную технику уже не имело смысла.

— То есть мы отправляем всю эту партию в Ростов вместе со следующим выездом эскадры Новосильского… Все сто двадцать штук, — задумчиво почесывал голову Волохов. — А вместе с двигателями идут обученные торговые представители, как у американских торговцев, так?

— Именно, — кивнул я. — Лейтенант Лесовский уже работает над их обучением. Мы же со своей стороны подготовим брошюры с вариантами использований двигателей. Для производства, для самоходных повозок, для развлечения или для дела, неважно.

— Мне кажется, император больше бы одобрил, если бы мы выдавали паровые машины прежде всего тем, кто сможет принести пользу Отечеству, — Волохов все еще сомневался, уж слишком новомодной оказалась для него эта задумка.

— И это было бы правильно, соберись мы остановиться, — начал я, а потом попробовал объяснить, чего на самом деле хочу. — Представьте, что через несколько лет паровая машина — это не дорогая забава, доступная лишь крупным заводам, а то, что есть в каждой семье. Как лампа, например… Кто-то с ее помощью колет дрова, кто-то печатает книги, кто-то использует для вспашки земли.

— Это, конечно, неплохо, но зачем?

— Вы видели, сколько людей мы собрали на фабрики ЛИСа? — спросил я. — Это все те, кто в обычной жизни занимался сельским хозяйством. Если бы не война, у нас бы никогда это не получилось. Не разрешили бы, не пришли бы сами люди. Враг подарил нам эту возможность, и нужно сделать так, чтобы она не исчезла в будущем. Чем больше смогут сделать машины, тем больше времени у людей освободится на то, с чем технике уже не справиться. Например, те же изобретения… Представьте, что смогли придумать несколько десятков человек, занимаясь наукой, а что придумают миллионы, если машины станут частью их жизни?

Волохов задумался, и мы перешли к обсуждению финансовой части. За сколько продавать паровики, что брать с тех, кто приобретает их для хозяйства, а что с тех, кто соберется заняться производством. Во втором случае, я был уверен, получение денег можно и отложить. В общем, просидели в спорах чуть ли не до утра, но все-таки сумели договориться.

1 декабря 1854 года

Сегодня мы должны были устанавливать паровую турбину на новый планер. Если прошлые, несмотря на крылья, больше походили на дельтапланы, то этот уже был почти настоящим самолетом. Маленьким, неуклюжим, но… У меня на него были такие надежды. Ведь если получится, то старые «Ласточки» можно будет передать Кардигану в закрытие нашей сделки. Кредиты под деньги лорда сейчас решали многие наши проблемы, но они же и связывали руки.

Потянувшись, я поел утренней каши и уже собрался было выдвигаться к мастерским, когда меня нашел поручик Арсеньев. Адъютант Меншикова, как всегда, был спесив и нарочито учтив.

— Александр Сергеевич просит вас срочно подойти, — он смерил взглядом мой домашний халат. Ефим недавно добыл это хлопковое чудо, и, боже, несмотря на совершенно несерьезную расцветку, как же он был удобен.

— То есть это не приказ? — я задумался. — Тогда скажите, что я буду после обеда, нужно довести до конца одно дело…

— Это приказ, — поморщился Арсеньев, а потом неожиданно уже совсем другим тоном добавил. — Александр Сергеевич просил не распространяться, но вы все же свой. Приехал гонец из Санкт-Петербурга. Александра Федоровна не очень хорошо себя чувствует, и Меншиков считает, что великим князьям в такой момент стоит съездить к матери.

— Вернее, слетать, — я понял, о чем на самом деле думал пресветлый князь. — Одно дело отправить младших сыновей царя своим ходом в путешествие на пару месяцев, и совсем другое, если мы сможем пересечь империю всего за пару дней. И польза, и демонстрация возможностей…

Я попытался вспомнить, а что в будущем известно о болезни Александры Федоровны и об этом отъезде Николая с Михаилом из осажденного Севастополя. А ведь тоже проблема… Вроде бы путешествие и не должно затянуться, а ну как враг именно в это время решит снова начать войну? Без меня!

Следующие часы слились в одну сплошную пелену. Носились инженеры и техники, готовя «Севастополь» к внеплановому вылету. Носился Степан, которому я доверил принять у великих князей технику прыжка с парашютом. Да, без этого я отказался пускать их на борт: мало ли что случится, а трупы царских детей мне не нужны ни на совести, ни на репутации. Носились всякие странные люди. Не знаю, как они прослышали, но, кажется, каждый второй житель города подходил с просьбой передать что-то в столицу.

Сначала я не отказывал. Потом, когда гора посылок стала расти, ввел ограничения, а потом все же начал говорить «нет». Впрочем, последний прием срабатывал не со всеми. Корнилов и Нахимов тоже пожелали передать приветы старым товарищам, с которыми когда-то начинали на Балтике. К счастью, без передачек. Меншиков вложил мне в руку несколько запечатанных писем и записку с адресами. А Николай Николаевич привел с собой Ядовитую Стерву. По просьбе Горчакова великий князь согласился прихватить ее с собой в столицу, и я оказался перед соблазном: соврать, что места больше нет. Увы — оно было.

— Груз на человека — не больше десяти килограммов, — напомнил я и отвернулся.

Черт с ней, со Стервой. От Севастополя до Петербурга всего 1703 километра по прямой — я перепроверил по картам и теперь знал точное расстояние — при скорости в 60 километров в час долетим всего за полтора дня. С учетом ветра и возможного ухода в сторону — за два. Столько можно и потерпеть. Все-таки хорошо, что турбины уже установили. Плохо, что еще не все проверили, но запасные детали для них мы тоже возьмем вместе с Михаилом Михайловичем, так что справимся. А еще можно добавить один обычный паровик. Запас по весу есть, так будет спокойнее.

Выкинув из головы Стерву и двигатели, я вернулся к подготовке. Экспресс-допрос Лесовского — все ли он продумал, чтобы обеспечить нам место для посадки. Мы с Волоховым посылали человека для этого, но пока он еще точно не добрался до Санкт-Петербурга. Так что будем действовать по ростовской схеме. Зависаем, ждем, пока нам выделят какой-нибудь подходящий ангар, ставим мачту, паровую лебедку и вперед — при поддержке великих князей проблем быть не должно.

После Лесовского я зашел к инженерам и доктору Гейнриху — эти должны были составить список, что не особо большое, но редкое мы могли бы привезти из столицы, чтобы ускорить наши исследования. Подумал: все ли учел? И пошел на передовую — у нас почта работала с таким отставанием, что о ней и думать не хотелось. А у многих солдат из сводного морского отряда есть семьи, и подать весточку через столицу будет гораздо быстрее. В общем, каждый из наших написал по письму — вышел еще один мешок на полсотни килограммов, но о них я ни капли не жалел.

Вернувшись и взглянув на часы, я забрался на ящик из-под запасного двигателя и громко прокричал одно-единственное слово:

— Время!

Вот и финальный этап перед стартом. Проверка систем — все работало идеально. Тьфу-тьфу-тьфу. Погрузка гостей — великие князья и прибившаяся к ним Стерва степенно поднялись по сброшенным мосткам.

— Выводим «Севастополь»!

По моей команде техники под присмотром Ильинского включили паровые лебедки. Как все быстро меняется: в первый раз нас вытаскивали присобаченной на скорую руку паровой телегой Руднева, а теперь все красиво, ничего лишнего, словно по-другому и не может быть.

— Что-то хрустит! — испуганно пискнула прижавшаяся к окну Стерва. Никогда не видел ее такой встревоженной. Или играет, или на самом деле боится.

— Это фанера, ветер немного прогибает ее, и стыки листов скрипят. Можно было бы собрать их по-жесткому, получилось бы тише. Но шар в полете немного меняет форму, и эта свобода ему нужна.

— А почему меняет? — включился в разговор Михаил. Вот в чьем голосе точно был только интерес. — Я слышал, что те же шары просто надувают поплотнее, и все. Разве тут не работает правило, чем больше газа закачаем, тем лучше?

— Отвечу с конца, — я запустил котлы и принялся ждать, пока в них снова вырастет давление. Несколько минут у нас теперь было. — Это правило с воздухом точно не работает. Вернее, не так — количество водорода в шаре влияет на то, сколько он сможет поднять. Но важно и то, в каком этот водород находится состоянии. Чем сильнее его сжимать, тем больше он будет походить по плотности на обычный воздух, и значит, тем меньше будет его подъемная сила.

— И как вы это узнали? — спросил Михаил.

— Изучали. Например, те же корабли и пушки не строят наугад. Тоже изучают баллистику снарядов, крепость металлов, силу пороха — собирают все это вместе и пытаются найти идеальную комбинацию, — я заметил, как переглянулись великие князья, кажется, не все так хорошо с научным подходом по другим направлениям. — Кстати, свободное размещение водорода в шаре выполняет и еще одну очень важную роль…

— Какую? — попалась на паузу Стерва. Страх уже почти исчез из ее взгляда, вот только эта пауза — затишье перед бурей, которая может закончиться самой настоящей панической атакой. Так что лучше сейчас, чем потом…

— Вы же помните фонари в Севастополе, так внутри них горит светильный газ, — продолжил я.

— И шар может так же вспыхнуть от любой искры? — девушка снова начала паниковать.

— Хуже, — признался я. — Если честно, водород может загореться от одного контакта с воздухом. Наберется его слишком много в одном месте, и все — взрыв.

— Я должна выйти! — Стерва рванула к выходу, но Митька уже был наготове и перехватил ее.

— Если вы хотите, то такая возможность еще есть, — холодно продолжил я. — Но если что, то рекомендую сначала дослушать. Порох тоже может взрываться, но вы плаваете на кораблях с ним. Или угольная пыль: эта не только взорвется, но и вспыхнет, выжигая воздух даже внутри наших тел… Это опасности, которые известны, которые мы контролируем и поэтому можем находиться рядом с их источниками. Водород не сильно отличается.

— Вы сказали, что порох опасен, так его несколько десятков бочек на весь огромный корабль. А тут малюсенькая каюта и целая гора того, что может нас испепелить. Как это можно сравнивать?

После речи Стервы даже Достоевский бросил опасливый взгляд наверх. И это после всех устроенных им взрывов — да, умеет эта дама надавить на инстинкты.

— Просто берем и сравниваем, — я пожал плечами. — Кто-то приручил собаку, кто-то слона. Размеры отличаются, но так ли велика разница между этими явлениями? Если ты знаешь, что делать, то никакой.

— И как мы защищены от взрыва? — Михаил вернул разговор к главному.

— То самое давление, — напомнил я. — Если бы оно было большим, то водорода, вырвавшего наружу через даже случайный прокол или дырку от вражеской пули, разом стало бы много, и он бы вспыхнул. А так… Он будет выходить слишком медленно для этого. А учитывая, что мы еще и лететь при этом будем, рассеивая место протечки на десятки верст, то и вовсе ничего страшного.

Никто ничего не сказал, но я даже так почувствовал, что все расслабились.

— Кстати, — вот и Николай включился в разговор. — Мне, конечно, будет интересно посмотреть на землю с высоты, но все же. Тут предусмотрены какие-то места для отдыха?

— Кресла-мешки, — я указал на несколько аморфных шаров в углу. Еще одна идея, как можно сэкономить вес, отказавшись от постоянных конструкций.

— Что?

— Это шар из ткани, набитый пухом. Если на него сесть, он подстроится под форму вашего тела. При желании можно на нем даже уснуть, — я предложил великому князю попробовать, но тот решил все же не спешить и посмотреть за взлетом.

Что ж, действительно пора. Я приспустил передний баллонет, задирая нос, и включил двигатели на малый ход. Хотелось бы взлететь резко и дерзко, но лучше потом, когда налет турбин составит хотя бы пару тысяч часов. Надежность и предсказуемость — как же мне их не хватает… Лопатки турбины плавно зашелестели, разгоняемые паром. Вместе с ними начали раскручиваться и винты. Все быстрее и быстрее. На земле скинули удерживающие тросы, команда принялась их затаскивать, а громада «Севастополя» поползла вверх.

На высоте в километр триста[76] я выровнял давление в баллонетах и перевел турбины на средний ход. Десять минут наблюдений, все работало штатно. Бросил взгляд на Достоевского — Михаил Михайлович тоже не заметил ничего странного. Что ж, значит, пора. Я полностью открыл заслонку котла, и турбина зашумела чуть громче, чем раньше.

— Скорость? — тут же уточнил я.

— Двадцать восемь узлов, — быстро посчитал Митька.

Пятьдесят два километра в час — перевел я про себя. Очень неплохо, и это с частично боковым ветром. Наши пассажиры тем временем замерли у обзорных иллюминаторов. Даже Михаил, обычно старавшийся держаться отстраненно, не выдержал и словно мальчишка приоткрыл рот. Еще бы — когда в первый раз видишь, как удаляется земля, как уменьшаются казавшиеся раньше гигантами здания, дух захватывает.

— Красиво, — выдохнула Стерва, забыв про все свои страхи. Действительно, красота — страшная сила.

— А что будет, если подняться выше? — повернулся ко мне Николай. — Сможешь, капитан?

— Смогу, но там есть свои научные проблемы. Рассказать?

— Рассказывайте, Григорий Дмитриевич, — включился в разговор Михаил. — Когда вы говорите о науке, от этого почему-то не хочется спать. А наоборот, возникает желание присоединиться и тоже попробовать что-нибудь новенькое.

— Это потому, что я не просто рассказываю, но еще и показываю, — я подошел к одному из кресел-мешков. — Разрешите?

Николай кивнул, показывая, что не против, если я присяду. И я показал, как пользоваться подобными приспособлениями: поерзал, принимая позу поудобнее, дождался, когда ко мне присоединятся остальные, и тогда уже продолжил.

— Что нам известно про высоту? — я заметил, что и члены команды тоже внимательно меня слушают. — Прежде всего то, что на высоте становится меньше воздуха.

— Почему? — тут же спросил Николай, а я замер, задумавшись, а что на самом деле сейчас известно в этом направлении.

— Про гравитацию земли писали Галилей, Кеплер, Декарт, о ней говорят законы Ньютона, — нашелся я. — Сейчас, когда мы знаем, что крылья «Ласточек» могут опираться на воздух, становится как никогда очевидно, что и на него действует та же самая сила притяжения. Земля рядом с нами — это самый массивный предмет, так что рядом с ней воздуха будет больше, а чем дальше от поверхности, тем меньше.

— Интересно, не встречал работ на эту тему, — задумался Михаил.

— Раньше было сложно с практикой. Сейчас же после появления новых летательных аппаратов это изменится. Так мы с доктором Гейнрихом начали исследования, как влияет это изменение количества воздуха на людей…

— Наверно, плохо? — Стерва попробовала напомнить о себе.

— Ясное дело, — согласился я. — Выше полутора километров, в смысле после полутора верст вверх, организму начинает не хватать воздуха. Это приводит к головным болям и нарушениям тех процессов, что идут внутри нас и которые мы обычно не замечаем. Но главное, мы выяснили, что на высоте есть еще одна проблема, гораздо более опасная.

— Какая? — сверкнул глазами Николай, от его обычно холодного вида не осталось и следа.

— Давление, — ответил я. — Как есть давление внутри парового котла, так есть давление и вокруг нас. Чем выше, тем его меньше, и с этим нашим телам справиться гораздо сложнее. У нас нет доказательств, но мы предполагаем, что могут отечь легкие, мозг или какие-то другие органы.

Я выдал все, что знал на тему высотных болезней, и теперь нервничал, не выдал ли при этом что-то кардинально противоречащее современной науке. Да хотя бы про кривизну пространства-времени не стал рассказывать, и то хорошо.

— Столько открытий, и это в осажденном городе, — задумчиво сказал Николай. — А что же вы сможете сделать, если окажетесь в столице?

— А я был в столице, — ответ вырвался из меня сам собой. — И ничего не придумал. Вернее, придумал, но ничего не мог сделать. Не нашлось тех, кто в меня поверил, кто дал бы возможность хотя бы попробовать. И мне, и многим другим. А я уверен, что у нас в стране достаточно тех, кто мог бы принести пользу, если бы их только заметили.

— С вами, конечно, некрасиво вышло, но не все так плохо, — возразил Николай. — Те же артиллерийское и инженерное управления регулярно отправляют своих представителей в разные города и даже страны, чтобы проверить десятки и сотни присылаемых нам прожектов. Россия вкладывала и будет вкладывать деньги в поиски талантов. Разработки новых винтовок, пушек… Теперь после вас мы, конечно, начнем искать таланты и среди тех, кто интересуется небом.

— Те же мины Якоби, — заметил Михаил. — Их разработка велась на деньги морского ведомства.

Я ничего не ответил. С одной стороны, настоящий Щербачев и не помышлял об изобретениях. С другой, я вспомнил 1855 год из своей истории. Тогда в ожидании возвращения англо-французской эскадры брат вот этой парочки, Константин Николаевич, за свой счет и в обход всех комиссий и приемок построил с помощью Путилова 32 винтовые канонерки. С низкой посадкой они могли спокойно ходить даже по не самому глубокому Финскому заливу, грозя любому флоту судьбой шведов. Тех ведь так же подловили за счет того, что русские галеры плавали там, куда морским кораблям было не забраться. В общем, хорошее техническое решение, огромная скорость его воплощения, которая показала потенциал русской экономики, но… Не системы, которая внутри себя ничего подобного родить не смогла. Жаль, что рассказать сейчас об этом никак не получится.

— А вы что думаете, Юлия Вильгельмовна? — я включил в беседу нашу спутницу. Уверен, дочери декабриста есть что сказать. Один вопрос: хватит ли ей на это решимости?

Хватило.

— Кажется, я понимаю, о чем говорит капитан Щербачев, — она кивнула на меня. — В Севастополе из-за осады действительно перестали тратить время на бюрократию, которая изъела Россию. Там или ты делаешь, или не делаешь. Всё на виду, все всё знают. Поэтому, когда потребовалось, на летающие машины нашлись и деньги, и руки. А в Петербурге — сожрут вашего капитана и не поморщатся. Уверена… — неожиданно Стерва хмыкнула. — Уже жрут. Правда, не спеша… Не знают, что он уже летит по их души.

— Как вы о Григории Дмитриевиче возвышенно отзываетесь, — Николай улыбнулся.

— Так заслужил. Если заслужил, я признаю.

В любой другой ситуации Стерва бы уже фыркнула, а сейчас только глазки потупила. Вот что правильная компания с людьми делает. Тут я заметил, что великие князья в целом настроены довольно благодушно, и появилась мысль, а почему бы не попробовать их разговорить. Учитывая компанию — дети царя и декабриста — мне было бы интересно услышать, что думает о России каждый из них.

— И все же я спрашивал о другом, — я вернулся к изначальной теме разговора. — Что вы, Юлия Вильгельмовна, думаете про возможность чего-то добиться в нашем обществе? Поэтам, военным, простым крестьянам? Если великие князья не против, то я бы предложил вам не сдерживаться, ведь ни для кого не являются секретом ни взгляды вашего отца, ни ваши собственные. Только с 1825 года прошло тридцать лет, что-то успело измениться, и мне было бы интересно узнать, а изменились ли вместе с этим и ваши мысли?

Николай бросил быстрый взгляд на Михаила, а потом кивнул, словно показывая, что он не против такого течения беседы.

— Что я думаю… — девушка смотрела на меня одновременно зло и с интересом. — Вы бы хотели услышать, что я уперлась в старые догмы? Или как Герцен, при всем моем уважении, повторяла раз за разом мантры про тиранию? Так я знаю, что это не совсем так. Гонения на писателей? Так это Николай выплатил все долги Пушкина после его смерти, думали, я не знаю? Или про попытки смягчить судьбу крестьян? Больше десяти миллионов переведенных из поместных в государственные. Реформы графа Киселева, который пробует то прописать их права, чтобы никто их не мог нарушить, то налоги поменять с подушных на 11,24% с капитала. Я знаю, что многое делается. Слышала даже про тот милый закон, который разрешил женам осужденных не ехать за ними в Сибирь. Вот только в то же время я не вижу, чтобы это работало. Чтобы жизнь стала лучше. Вы знаете, что те же крестьяне сейчас стараются изучить свои права и даже пытаются жаловаться, если их нарушают? Так с них взятки берут писари, чтобы эту жалобу записать. Вот такая у нас свобода, которая вроде бы есть, но до которой никак не получается добраться.

Девушка с вызовом обвела взглядом великих князей, и Николай хотел уже было ей ответить, как нас всех оборвал крик Михаила Михайловича.

— Капитан Щербачев! Стучат! Стучать начали лопатки! — в его голосе сквозила самая настоящая паника. Еще бы, на борту два царских сына, а у нас авария намечается.

— Что происходит? — Николай вскочил на ноги, вслед за ним встал и Михаил, а взгляд Стервы начал стекленеть. И куда только недавнее бесстрашие пропало.

— Все в порядке, — я поднимался неспешно. — Лейтенант Лесовский, заглушите левую турбину.

— Есть заглушить!

— Правую турбину на самый малый и работайте рулем, чтобы нас в сторону не сносило.

— Есть самый малый и работать рулем!

Моряк первым пришел в себя и вспомнил про инструктаж. В отличие от наших инженеров и священников я не собирался полагаться на бога и авось, понадеявшись, что полет пройдет без происшествий. И поэтому заранее заложил, что турбины будут ломаться. И что мы будем их чинить. Вот и Михаил Михайлович Достоевский очнулся, вытащил технические карты и принялся откручивать кожух.

— Что происходит? — повторил свой вопрос Николай.

— Сейчас будем смотреть, что же такое начало стучать, ничего особенного, — я залез в специальный ящик и вытащил промасленные тканевые перчатки. — Первые полеты — они такие. Мы учимся не только летать, но и чинить. Кстати, не хотите попробовать? На самом деле разобраться в науке, что такое летать? Не как пассажиры, а как творцы?

Я вытащил еще несколько комплектов перчаток и посмотрел на великих князей.

Помню, читал в книгах, что Петр I любил поработать своими руками и не чинился составить компанию простым мужикам. Не знаю, каково было им, а вот я уже через минуту работы с представителями царской фамилии пожалел о своем предложении. Михаил с Николаем перчатки-то приняли, но вот опыта физического труда у них совсем не было.

Так, старший из братьев уже через минуту порезал руку, когда помогал стянуть кожух турбины с креплений. А младший натер мозоль до крови, всего лишь десять минут посидев с отверткой. По лицам Лесовского и Достоевского было видно, что они готовы сквозь землю провалиться и сделать все, чтобы великие князья не мучились. Но оно мне надо? То, что лейтенант с инженером справятся, я и так знаю. А вот Михаилу и Николаю нужна победа, доведенное до конца дело. И немного крови лишь придаст ей цену.

Тем более — я быстро осмотрел двигатель — причина поломки была очевидна. Часть лопаток второго ротора деформировались. Еще немного, и металл бы лопнул, но Достоевский молодец, вовремя среагировал.

— И что теперь? — спросил Михаил, когда я показал на неисправность.

— Разбираем турбину дальше, чтобы снять поврежденный ротор и поставить один из запасных.

— И потом полетим на меньшей скорости? — уточнил Достоевский.

А вот тут я уже был не согласен. На первый взгляд, если что-то ломается, надо уменьшить обороты. Вот только, судя по датчикам, у нас тут случился перегрев… Почему? Я заглянул в емкость кондиционера под двигателем, где пар должен обратно превращаться в воду — ее там почти не было. А вот и ответ. Придуманная нами технология работала не до конца. Я, конечно, не специалист, но причины тут может быть только две: не хватает давления, чтобы вода перешла в жидкое состояние, или же температуры[77].

В будущем для остывания таких контуров используется другая, холодная вода — у нас мы планировали сэкономить вес с помощью встречных воздушных потоков. Но естественного охлаждения не хватало… А раз не хватает — надо усилить! Я рассказал о своих мыслях Достоевскому, и дальше он тоже активно включился в работу. В поиск ответа на такой простой вопрос: «как именно это сделать и ничего не сломать».

— Поставить дополнительный вентилятор? — предложил инженер. — Пусть крутится прямо перед блоком кондиционера и охлаждает его.

— В полете такое возможно? — тут же уточнил Михаил.

— Возможно, — ответил я. — Накинем страховку, когда будем крепить его — ничего сложного. Запасные детали у нас тоже есть. Вот только если винт будет крутить встречный ветер, то и толкать он нас будет назад.

— Вентилятор для кондиционера будет небольшим, сколько мы потеряем? Половину узла?

— И все равно тратить энергию и ресурс машин на то, чтобы они мешали друг другу — это слишком неразумно.

— А если подняться выше? — неожиданно предложил Николай. — Я ведь правильно понимаю, что там не только меньше воздуха, но и температура будет ниже?

А вот и великие князья поучаствовали не только в кручении гаек — я постарался не улыбнуться. Правда, Ядовитая Стерва тоже могла бы составить нам компанию, но пока предпочитала сидеть в углу, в стороне от всех.

— Хорошая идея, — ответил я Николаю. — Есть, конечно, свои нюансы… Например, чем меньше воздуха вокруг, тем меньше того, что может отвести тепло. Но на небольшой высоте это не так важно. Кстати, а вы знаете, насколько падает температура при подъеме?

Николай покачал головой.

— Примерно 6 градусов на километр… в смысле на версту вверх. Возможно, если подняться сильно выше, динамика изменится, но пока так.

— И нам хватит этих шести градусов? — нахмурился Михаил.

— Учитывая, что двигатель успел довольно много проработать до поломки, вполне может хватить, — ответил я. — Только так высоко подниматься мы не будем. Помните про высотную болезнь? Так что максимум пятьсот метров к текущей, не больше. Как еще можно сбросить температуру?

— Увеличить площадь, — включился Лесовский. — Это как с парусом. Если его скомкать, он будет мокнуть и гнить. Расправил, и через минуту ветер его высушит.

— Хорошая аналогия, — кивнул я. — Как можно расправить кондиционер?

— Приварим к нему крылья по бокам, — предложил Митька. — Так и тепла немного отведем, и подъемную силу увеличим.

— Интересный подход, — я даже улыбнулся. — Только плоскости крепления крыльев будет маловато, чтобы отвести много тепла. Ее бы уменьшить, а длину сохранить.

— Что-то вроде иголок у ежа? — предложил Михаил, и идея младшего великого князя выглядела очень даже неплохо.

Что ж, вроде все поучаствовали, решение тоже нашли, а насколько оно окажется рабочим — будем проверять на практике. Я сам бы, наверно, использовал пластины вместо иголок, но раз уж решил дать великим князьям выиграть, пусть будет еж. Сейчас ведь главное проверить саму идею, что проблема в охлаждении, а уж если угадали, то доведем технологию до ума уже на земле.

Следующие два часа мы разбирали взятую для генераторов медную проволоку, благо та была довольно толстой. Готовили из нее иголки и, нагрев в котле стальной прут наподобие паяльника, прикрепляли их к боковой плоскости кондиционера. Часть меди потеряли, но в итоге что-то получилось, турбину собрали обратно, и, наконец, пришел момент, когда я снова открыл ведущую к ней заслонку.

Привычный легкий шелест.

— Работает? — с волнением в голосе спросил Николай.

— Работает, — кивнул я, следя за датчиками. — Пока температура на пару градусов выше нужной, но… — я донабрал высоты и дождался, чтобы скорость подросла. — Да! Теперь все в норме!

— Ура! — закричал Достоевский и даже подпрыгнул, врезав кулаком по обшивке. Дирижабль качнулся, Николай побледнел, все замерли, но… Великий князь взял себя в руки.

— Ура! — поддержал он.

— Ура! — Михаил тоже улыбнулся.

— Ура?.. — как будто спрашивая, выдавила из себя Стерва.

— Что ж, теперь можно и отдохнуть, — Михаил потянулся.

— Можно, — согласился я, но через мгновение добавил. — Правда, мы починили кондиционер только для правой турбины, и левая со старым может сломаться в любой момент. Так что, доведем дело до конца, ваши величества?

— Доведем! — Николай искренне улыбнулся.

— И можно мне тоже перчатки? — не выдержала Стерва и даже не смутилась, когда на нее уставились шесть пар удивленных глаз.

— Можно, — я вытащил еще один комплект из технического ящика и кинул девушке.

Неужели небо способно исправить даже таких, как она?

На ремонт второй турбины ушло еще два часа. У нее все роторы были целы, но один подозрительный я на всякий случай поменял, просто положившись на свое чутье. В процессе несколько раз помечтал о том, как бы нам могла пригодиться нормальная сварка… А потом просто следил за тем, как великие князья работают своими руками и радуются, что из этого получается что-то новое.

После такого ударного труда неудивительно, что всех потянуло отдыхать. Мы только разделили вахты с Лесовским, и дирижабль превратился в сонное царство. Да и темнело уже, красоты пролетающих внизу лесов и полей сменились морем черноты — самое время поспать. Вот только перед сном Николай задержался и все-таки ответил на речь Ядовитой Стервы… Как же давно она была, но великий князь, судя по всему, никогда и ничего не забывал.

— Вы много говорили о том, что не все получается в России, — тихо начал он. — И это действительно так. Даже отец признает, что и люди, и законы могли бы оказаться счастливее и справедливее. Вот только не получается что-то как раз потому, что царь пытался и пытается сделать жизнь России лучше. Сегодня, когда мы чинили «Севастополь», я понял это как никогда раньше. Мы могли бы потратить десятки лет, пытаясь довести его до ума на земле, и нас бы обогнали в небесах все страны мира. А могли, как сделали — взлететь прямо сейчас, зная об опасностях и приготовившись с ними бороться. Мне кажется, что отец ведет себя похожим образом. Он пытается взлететь… Хочет решить вопрос свободы и земли для всех людей империи вне зависимости от чинов, но сделать это мудро и осторожно, помня об опасностях. В разных областях ведутся разные эксперименты, и когда однажды что-то сработает, этот опыт уже можно будет разделить на всю страну.

— А самое ужасное, что можно было бы сделать, — задумчиво добавил Михаил, — это отказаться от науки, от поиска правильного решения, а просто по-детски решить все исправить здесь и сейчас. Упереться в одну идею, заставить себя поверить, что по-другому просто нельзя, поставить все на нее и… Каков тогда шанс угадать правильный подход, если за два десятка лет реформ ничего более-менее реального пока так и не нашлось?

— А если без умных слов? Просто взять и сделать? — у Стервы почти не было сил спорить, но на одно возражение ее хватило.

— Сделали. Когда присоединили Финляндию, ей дали столько свободы, сколько можно. Никакого крепостного права, свои представительные органы, и теперь эти бедные земли богатеют быстрее остальной России.

— О чем я и говорю…

— Но! — прервал девушку Михаил. — То же самое и даже больше сделали с Польшей. Они стали частью империи, но им оставили свои деньги, свою армию, даже налоги не забирали в Петербург… Но и так, стоило покуситься на право местных панов владеть своими крепостными, страна вспыхнула. Не будем говорить про внешнее влияние, сейчас это не столь важно, но вот прямой пример, как один и тот же подход на двух разных землях дал совершенно отличные результаты.

— И теперь в Царстве Польском уже двадцать лет военное положение, а все свободы остались в прошлом…

— Это наказание за бунт, — нахмурился Николай. — Народы должны нести ответственность за свои решения. Вот почему отец, помня об этой ответственности, предпочитает двигаться в новое время медленно, а не платить за скорость большой кровью.

Несколько мгновений все молчали, а потом тишину неожиданно нарушил тонкий свист Митькиного храпа. После такого спорить о высоких материях как-то разом стало глупо и нелепо, и все наши пассажиры один за другом начали проваливаться в сон. Дольше всех возилась Стерва, но минут через десять и она затихла.

Пятьдесят четыре!

Я рассчитывал на полтора, в худшем случае два дня, но в итоге мы летели до Санкт-Петербурга все пятьдесят четыре часа. Долго… Но все остальные считали этот результат чем-то невероятным, обсуждая увиденные во время полета просторы и радуясь показавшемуся внизу городу.

Мы не справились. Ночью начался самый настоящий шторм, и чтобы «Севастополь» не разбило, мне пришлось увести его подальше от моря. Нас неслабо пошатало, и Стерва до сих пор краснела, вспоминая, как ее тошнило… В итоге под утро мы неожиданно обнаружили, что парим недалеко от пороховых заводов на северо-востоке города. Не самое удачное соседство для нашего шара с водородом, если у них или у нас что-нибудь бахнет. Я уже хотел было улетать обратно в сторону Кронштадта, но в нашу сторону неожиданно выехала пролетка с представительным мужчиной средних лет.

Он так уверенно махал руками, что я не удержался и спустил к нему Достоевского вместе с сигнальным фонарем, и через пять минут инженер передал мне все детали. Как оказалось, обсуждения, где посадить огромный дирижабль, вчера затронули весь город, поэтому Борис Семенович Якоби, увидев нас рядом со своей лабораторией, тут же решил предложить помощь. В округе было достаточно ангаров, которые зимой стояли совершенно пустые, а людей и оборудование для постройки мачты он бы тоже нашел.

Ну, я и согласился, поддавшись желанию поговорить с изобретателем электрического двигателя и одного из типов мин, которыми сейчас забит Финский залив. В итоге через час «Севастополь» уже завели в закрытый ангар, и Достоевский приступил к послеполетной проверке всего оборудования, а я воспользовался возможностью поговорить со столь интересной личностью.

— Столько о вас слышал, — Якоби первым пожал мне руку. — Спрашивал у Константина Константиновича, где он скрывал такие таланты, но тот предпочел не отвечать.

— Я тоже много слышал о ваших опытах, — я в двух словах рассказал, что читал про эксперименты Бориса Семеновича.

— А мне казалось, что император издал указ о засекречивании моих работ, — Якоби потер лоб, но тут же довольно улыбнулся. — Впрочем, учитывая и ваши собственные достижения, видимо, некоторые общие запреты нас не касаются.

Он хитро подмигнул, а я постарался не сказать еще чего-нибудь лишнего. Кто бы знал, что не я один тут думаю о секретности… К счастью, Якоби, найдя во мне понимающего слушателя, принялся болтать сам, без всякой утайки рассказывая собственную историю. И это была не просто серия удачных открытий.

Как оказалось, попав в Россию, сначала в Дерптский, потом в Петербургский университеты, Якоби изначально занимался одной и той же задачей. И по ней же он написал работу, которая определила всю его судьбу. Именно после «Мемуаров о применении электромагнетизма для движения машин» Николай I издал распоряжение о создании специальной комиссии, которая должна была заняться сразу и производством, и опытами по этому направлению.

И ведь что интересно: раньше казалось, что в 19 веке все было просто — есть основная линия развития техники, просто иди по ней и все. Но нет. В плане путей сообщения была вилка: речной транспорт или железнодорожный. В плане двигателей: пар или электричество. И для царя-инженера второе смотрелось куда как перспективнее хотя бы с точки зрения того, что Россия тут точно обгоняла другие великие державы. Понятно, почему Николай не спешил вкладывать в паровые машины слишком много, рассчитывая сразу перепрыгнуть на следующую ступень прогресса.

Увы, засекречивание и погоня за идеальным результатом сыграли с Якоби злую шутку. То, что у нас откладывали на потом, в Европе и Америке сразу пускалось в серии, и доля славы, что могла бы достаться Борису Семеновичу, с каждым годом становилась все меньше. Возможно, если бы не война и не необходимость массового производства мин, в мое время об этом человеке вообще бы никто не услышал. И что самое обидное, даже сам царь порой отдавал приоритет западным ученым и промышленникам.

Так, Борис Семенович рассказал о прокладке телеграфного кабеля из Санкт-Петербурга в Москву.

— Царь настаивал, что тот должен проходить под землей. И я ведь первым еще в 40-м году делал такую линию от Зимнего до Царского села. Вот только с тех пор были проведены сотни опытов и практически доказано, что современные материалы не позволяют выдержать магнитные и природные нагрузки при подземном размещении. Я рассказал об этом, предоставил расчеты, а Вернер Сименс просто пообещал, что все сделает. И ему дали деньги.

— И что? — мне стало интересно. Этой истории я раньше не слышал.

— Два года кабель выдержал, и то с постоянными обрывами. А потом его просто перетянули по воздуху, как я изначально и предлагал. А сколько денег и времени можно было сэкономить и, главное, сохранить внутри страны. Но некоторые дельцы порой умеют слишком сладко рассказывать.

— Особенно о том, в чем не разбираются, — добавил я. — Чем меньше знаешь, тем проще врать.

Якоби довольно закивал и продолжил рассказ. Про самопишущие телеграфы, с которыми его так обошли. Про двигатель, который испытывали на повозках и даже на подводных кораблях. Про гальванические элементы, которые отрабатывали в процессе и которые легли в основу тех самых мин, что сейчас стоят на Балтике… Я невольно подумал, что с такой привычкой хвастаться и периодическими поездками в Европу совсем не удивительно, что наши тайны легко разлетались во все стороны. И ведь без всякого злого умысла[78].

С другой стороны… Рядом со мной шел человек, который несколько десятков лет занимается магнетизмом, как тут сейчас это называется, или же электричеством — если брать выбившееся вперед направление из моего времени. Сможет ли Якоби превратить пару слов, даже просто идею в реальный прибор?

— Кстати, вчера великие князья рассказывали о вашей световой машине, — мой спутник тем временем добрался, кажется, до самой интересной для него темы. — Я ведь правильно понимаю, что вы не использовали никаких гальванических элементов? Просто создали электричество и использовали его, чтобы накалить нить из графит? Кстати, а почему выбрали именно его?

Я даже остановился.

— Что-то случилось? — забеспокоился Якоби.

— Просто пытался понять, как вы, ни разу не видев прибор, смогли столько о нем узнать.

— О, — Борис Семенович расплылся в улыбке. — Тут не столько мои таланты, сколько вашего лейтенанта. Он хоть и почти все время бегал, пытаясь подготовить для вас стоянку в Кронштадте, но что-то и рассказал между делом. Как оказалось, перед поступлением на флот он успел получить неплохое инженерное образование, которое, хочу заметить, не испортило ни одного молодого человека.

— Кажется, мне стоит побольше узнать о талантах своих людей, — кивнул я. — Что же касается ваших вопросов… Да, никаких батарей я не использовал, а графит пустил в дело, потому что это был единственный тугоплавкий материал, который оказался у меня под рукой.

— Ток его греет, — задумался Якоби. — Значит, вместо графит можно будет использовать и какой-либо подходящий сплав. И в идеале ведь нужно исключить реакцию с воздухом?

— Именно, — кивнул я. — Если бы у меня был вакуумирующий насос в Севастополе, то я бы обязательно пустил его в дело.

— А у меня он есть… — Якоби замер. — Вы оформляли привилегии на свое изобретение? У нас, в Европе и Америке это могло бы принести неплохие деньги.

— Мне кажется, уже скоро в нашей жизни станет столько электричества, что полагающиеся мне проценты не согласится платить ни одна страна.

— Та же Англия, несмотря на конфликт, всегда строго придерживается прав на изобретения, — возразил Якоби.

Я же вспомнил ситуацию из будущего, которая всплыла, как только мы у себя занялись порохом. Собственно, она и касалась новых бездымных порохов и Альфреда Нобеля, придумавшего в моем времени один из составов и оформившего на него патент в той самой Англии. Помогло ему это получить прибыль? Нет. Уже чисто английские джентльмены Фредерик Абель и Джеймс Дьюар запустили свой состав, немного изменив технологию Нобеля. Легким движением руки баллистит превратился в кордит… Альфред пытался судиться с английским правительством, но суды по какой-то неведомой причине не захотели встать на его сторону.

В общем, иллюзий о том, что бумажка сможет защитить мои права, если одна из великих держав решит наложить на них лапу, у меня не было.

— И тем не менее, — ответил я своему спутнику, — по всем своим изобретениям касательно электричества я планирую просить его величество сделать их открытыми для всех граждан России.

— Вы думаете, царь примет вас лично? — Якоби удивился, но немного не тому, о чем я думал.

— Не примет, ничего страшного. Буду просить через Александра Сергеевича или через великих князей, — я отмахнулся. — Нет… Так все же оформлю привилегию и поставлю цену в одну копейку. Так что, — я уже спокойно посмотрел на Бориса Семеновича, — если вас что-то заинтересовало, можете смело пробовать. В случае успеха я только порадуюсь за вас.

— Хорошо, — Якоби ответил очень задумчиво, и мне бы очень хотелось сейчас узнать, что же творится у него в голове.

В голове Бориса Семеновича царил самый настоящий хаос. Когда он с утра увидел дирижабль того самого капитана, что привез великих князей из Севастополя в столицу за три дня, это показалось подарком судьбы. Такая тайна, да на расстоянии вытянутой руки… Вот только, когда Щербачев начал рассказывать о своих идеях, Якоби вспомнил и другие слухи об этом молодом человеке.

Каждый из раненых офицеров, вернувшихся с южного фронта в столицу, не забывал упомянуть о необычном капитане. Кто-то называл его спасителем Севастополя, кто-то слишком много возомнившем о себе новым Лазаревым. Сам Борис Семенович не любил сплетни, но уже два интервью, данных молодым капитаном лондонской «Таймс», говорили о многом. Даже сами тезисы были не столь важны, сколько то, что капитану ничего не было предъявлено за нарушение привычного армейского порядка.

Картина складывалась вполне понятная. Талант с шефом-покровителем на самом верху. Вот и сейчас — как легко капитан отказывался от денег или рассуждал, что добьется, чтобы сам царь принял его решение. Увы, обычных людей подобная наглость, как правило, сжигает дотла, и Борис Семенович уже было подумывал соврать что-нибудь о делах и покинуть опасного гостя, когда тот поразил его в самое сердце.

— Кстати, а вы не думали, что магнетизм, который вы исследуете, может быть и в воздухе? — как бы между делом спросил капитан.

Естественно, Якоби думал. Он лично изучил и расписал сотни случаев влияния на магнетизм близости или контакта с землей, водой либо же металлами.

— Вы про естественное электричество в природных молниях? Увы, пока еще никому не удалось его подчинить, поэтому мы больше сосредоточились на тех средах, где это нужнее, — Якоби постарался сохранить лицо.

— С недавнего времени воздух нам тоже очень важен, — напомнил о своей летающей станции Щербачев, а потом мимоходом вбил в голову Бориса Семеновича раскаленный гвоздь новой идеи. — А что вы думаете об управляемом распространении магнетизма в воздушной среде?

— Что вы имеете в виду? — Якоби весь подобрался, и лишь чудом его голос не дрогнул.

— Смотрите, — Щербачев на мгновение задумался. — Вот вы упомянули молнию — чем это не доказательство того, что электричество и магнитные поля могут двигаться в атмосфере? Дальше, если мы принимаем эту гипотезу, то совсем не сложно сделать следующий шаг. Попробовать передать структурированный электромагнитный сигнал в пространство. Как телеграф, только посылать мы его будем не по проводу, а прямо по воздуху.

— Но никто пока не предполагал, что электромагнитные волны возможны.

— Никто и не работал над этим столько, сколько вы, — Щербачев был очень убедителен. — Послушайте ваш опыт: что он говорит, возможно это или нет?

Опыт Якоби говорил, что ему льстят. В то же время он не видел никакого изъяна в логике молодого офицера. И ладно бы тот делал только свои летательные аппараты, так он и электрическую машину создал — определенно его чутье стоило того, чтобы обратить на него внимание.

— Чтобы доказать вашу теорию, нужны две машины. Первая, чтобы передать сигнал, вторая, чтобы его принять, — Якоби задумался. — В принципе, если волны существуют, то сильный разряд вроде искры мог бы их спровоцировать. В эту схему бы еще добавить усилитель. А приемник — тут нужен будет контур, который бы замыкался при получении сигнала. И тогда действительно можно было бы получить телеграф, работающий на расстоянии… Интересно, на каком? Десять, сто метров?

Борис Семенович так погрузился в новую идею, что начал размышлять прямо на ходу. На большие расстояния энергию вряд ли получится передать, но в рамках крупных городов, разместив на крыше каждого дома по усилителю, можно было бы создать линии связи практически без затрат. По сравнению с обычным проводным телеграфом уж точно…

— А почему вы думаете, что будет ограничение? — вопрос Щербачева огорошил Бориса Семеновича.

— Любая технология конечна. Как ваш шар движется, пока в топках горит уголь. Пуля летит, пока хватает энергии сгоревшего пороха, чтобы преодолевать земное притяжение, — Якоби казалось, что его аргумент неотразим, но капитан не впечатлился.

— Вам ли сравнивать магнетизм с пулей, Борис Семенович, — опытный придворный инженер почувствовал, что краснеет, хотя, казалось, уже давно утратил эту способность.

— И с чем бы вы его сравнили?

— С солнечным светом, — ответил Щербачев. — Как свет нашей звезды долетает до земли, так же, мне кажется, смогут лететь и наши магнитные волны. Главное, их правильно послать. Достаточно сильно, чтобы они сломили любое сопротивление воздуха, или же, наоборот, послабее, чтобы их плавному ходу ничто не могло помешать. Ну, разве что кроме линии горизонта, но тут, если придет время, мы с вами поработаем уже вместе.

Якоби так и не смог понять, как именно предлагает поработать вместе создатель воздушных аппаратов, но сейчас это было и не важно. Из обычной яркой идеи его слова начали превращаться во что-то конкретное. И пусть во время войны, когда все силы уходят на производство мин и доработку телеграфа, заняться этим не будет никакой возможности…

— А зачем вы мне все это рассказали? — осторожно спросил Якоби. — Вы же и эту идею готовы отдать всем, кто захочет ей заняться?

— Всем, кто захочет и будет подданным империи, — поднял палец капитан. — Как вы, например. Скажу прямо, Борис Семенович, если вы сможете что-то такое создать, нам в небе это очень пригодится. Связь — без проводов, на расстоянии… Пока мы справляемся с помощью фонарей, но это временное решение. Слишком ограничено по дистанции, да и по погодным условиям. Так что буду на вас рассчитывать.

Капитан замолчал, а Якоби неожиданно понял, что новая идея ведь может помочь сразу со всем. Беспроводной телеграф, дистанционное управление минами и… В памяти всплыла одна старая и, казалось бы, несбыточная идея. Гальваническое самодействующее торпедо[79]. Если он сможет!.. Борис Семенович тряхнул головой, а потом, извинившись перед своим спутником, развернулся и поспешил обратно в лабораторию.

Такое дело стоило того, чтобы заняться им прямо сейчас. А капитан… Он же служил в столице, так что точно не потеряется.

Я потерялся.

Сам виноват, надо было полагаться больше на местную память, а не на воспоминания из будущего. А то вспомнил, что где-то будет мост, а его… Еще не построили. И, вообще, во всем виноват Якоби. Зачем-то повел меня пешком, вместо того чтобы вызвать повозку, потом сбежал… Вот сразу видно, что человек — ученый и совершенно не приспособленный для обычной жизни. Или это, наоборот, была научная хитрость, чтобы мы смогли подольше поговорить?

Продолжая ворчать, я добрел до того места, где должен был находиться Литейный мост — вот в нем я не сомневался! И его тоже не оказалось. А ведь мог бы догадаться: в памяти всплыло, что изначально его называли мостом Александра II, который… еще далеко не царь. Впрочем, тут все равно можно было перебраться через Неву.

Было видно, что летом в этом месте наводят понтонную переправу, а сейчас люди переходили прямо по льду. Оглядевшись — еще была надежда, что рядом найдется экипаж — я вздохнул и последовал за группой женщин, укутанных в меховые пальто. Две благородные дамы и не меньше пяти служанок. И не боятся ведь так гулять…

Вообще, стоило бы вернуться и попросить помощи Якоби. А то и снова просто долететь до нужного места. Но после всех побед в Севастополе сдаваться перед такой мелочью, как незнакомый город, совершенно не хотелось. Тем более от Литейного до Фонтанки, а потом и до Зимнего — всего ничего. Справлюсь! А там уже можно будет и уточнить, какие по мне есть официальные распоряжения.

— … а я слышала, что Николай раньше был влюблен в Марию Анну Прусскую, но из-за близкого родства этот брак даже не стали рассматривать, — знакомое имя привлекло мое внимание к разговору идущих впереди девушек.

Они точно знали одного из великих князей, и это могло сэкономить мне кучу времени. Ускорившись, я подобрался к ним поближе и, как только ко мне повернулись, тут же представился. Иногда местные странно реагируют, когда я сам начинаю беседы, но эти девушки оказались молоды, красивы и дружелюбны. Более того, они уже слышали обо мне, дирижабле и уже начавшейся тихой панике от того, что нас потеряли, так что с радостью согласились поделиться со мной местом в своем экипаже, который ждал их на той стороне Невы.

А потом меня засыпали вопросами… Если бы я знал, то — к черту честь и гордость! — сдался бы и со всех ног побежал бы к прекрасному Борису Семеновичу. По сравнению с этими придворными фуриями он оказался гораздо более приятным собеседником. По крайней мере, он точно говорил больше, чем спрашивал.

Мышцы в щеках болят, но я продолжаю улыбаться.

— Григорий Дмитриевич, — представившаяся Александрой девушка продолжала меня пытать. — А что вы теперь думаете о войне? Мы читали ваше интервью, но разве после стольких сражений вы не прониклись ее ужасом? Знаете, как говорят, есть древнее китайское проклятье: чтоб ты жил в век перемен. А что война, как не перемена, притом самым ужасным способом?

— Вы не из России, — сделал я не очень вежливый вывод.

— Почему вы так решили? — вторая девушка, со своим с тонким острым носом похожая на хищного коршуна, разом подобралась. — Что-то не так с нашим произношением?

— Нет, ваш русский очень хорош… — я поднял брови, как бы намекая, что тут не хватает имени.

— Цицелия Августа, принцесса Баденская. Мы должны через пару лет сыграть свадьбу с Михаилом Николаевичем, — девушка бросила на меня быстрый взгляд, ожидая реакции.

А я вспоминал, что слышал о ней. Действительно жена Михаила — легко отказалась от столичной жизни и провела с ним почти двадцать лет на Кавказе, помогая воплощать в жизнь реформы Александра II. Авторитарная мадам, которая, по слухам, словила сердечный приступ от того, что сын женился без материнского благословения. Но верная… Во всех смыслах этого слова.

— Очень приятно, — я кивнул Цицелии Августе и посмотрел на ее спутницу. — Вы, я так понимаю, тоже не просто Александра?

— Фредерика Вильгельмина, дочь герцога Ольденбургского, — кивнула девушка. — Будущая невеста великого князя Николая.

Вот тебе и встретил случайных барышень в Петербурге. Причем, если Ольденбургские — все, что о них знал — и так жили в Санкт-Петербурге, то принцесса Баденская не должна была еще тут появляться. Очень хотелось спросить, но я сначала решил ответить на вопрос, с которого все началось.

— Вы спросили, почему я решил, что вы не из России, — начал я. — Так тут все просто. Это китайцы боятся перемен, и это их вековая мудрость. У нас же… Как в 1829 году написал один сотрудник МИДа, Федор Тютчев…

Я продекламировал вторую строфу «Цицерона», когда-то еще в будущем запавшую в память.

Как выглядел русский царь зимой 1854 года? Уставшим. В будущем иногда писали, что это из-за войны, но на самом деле эта усталость выглядела старой. Казалось, она успела впитаться так глубоко, что стала частью Николая.

— Ваше императорское величество, — я подошел и поклонился царю. — Казак…

Легкий поклон достался и пуделю императора. Хотя, на мой взгляд, по породе эта собака больше походила на дворнягу. Заросшую, преданную, но не очень породистую. Но раз царь сказал пудель, значит, пудель.

Николай отпустил странного капитана уже десять минут назад, но до сих не вернулся к своему привычному графику. Как же этот человек выбил его из колеи, и даже не ударом штыком или тем, что он, царь, в итоге решил отказаться от реванша и отпустил Щербачева заниматься делами. Главным, что смущало разум Николая, были вопросы. То, о чем спрашивал капитан, и о чем сам царь раньше просто не думал.

— Государь, — в комнату заглянул приглашенный Нессельроде.

Его собственный Меттерних, которого Николай в отличие от Франца-Иосифа сумел сохранить. Идеальный исполнитель, чье собственное мнение, как шутили при дворе, появлялось только после того, как он выходил из кабинета царя. Раньше Николаю это даже нравилось: он ведь самодержец, только он и должен принимать решения, не давая воли другим.

Люди ведь слабы: окажись в их власти целая страна, кто не пожертвует частью ее благополучия ради собственной выгоды? Один такой, второй, сотый — и что тогда останется? А есть ведь еще и те, кто желает добра, но при этом готов, не думая, ломать Россию по примеру других стран. И ведь даже представить не хотят, сколько крови придется пролить, чтобы смазать этот путь.

— Карл Васильевич, — царь кивнул министру. — Что вы думаете о ситуации в Европе на текущий момент?

— Англия и Франция — враги. Итальянские королевства скоро к ним присоединятся. Это плохо, но это подтолкнет Австрию, их природного противника, к союзу с нами, а тогда и Пруссия не останется в стороне. Ваше величество, вы узнали что-то новое?

— Ничего нового, но я хочу проверить наши выводы, как это делал… Неважно. Помните английского посла в Стамбуле, который прибыл туда прямо перед объявлением войны?

— Стратфорд-Редклифф? Я помню.

— Он ведь ехал в Стамбул через Париж и Вену, задержавшись по пути на несколько недель?

— Вы думаете, Англия уже тогда прощупала почву и, решив, что готова, спровоцировала войну?

— Думаю, — кивнул Николай. — И хочу понять, почему они посчитали, будто готовы. Допустим, наши успехи в Крыму выше ожиданий, но не надеялись же они легко разгромить русскую армию на Дунае.

— Вы считаете, что они могли заключить какой-то предварительный договор с Буолем? Если честно, не думаю, что Австрии подобное соглашение могло бы принести пользу.

— А если вы забудете хитрого лиса Меттерниха и вспомните, кто сейчас занимается политикой двуединой монархии? Одни, что помоложе и погорячее, считают, будто знают, как добиваться своего, лучше стариков, повидавших еще Наполеона. Другие, поциничнее и похитрее, просто готовы решать личные, в том числе и денежные дела, за счет войны.

— Но это же такие потери для страны, они должны понимать… — старик Нессельроде, который всегда считался лидером проавстрийского направления в российской политике, на этот раз выглядел растерянно и жалко. Но нет, собрался. — Государь, я считаю, что вы можете быть правы насчет Австрии, но хотя бы Пруссия, родина Александры Федоровны, останется с нами.

— Если они не поймут ошибку Австрии, — возразил Николай, и они оба разом замолчали.

Нессельроде думал о том, что уход опытных политиков сразу в стольких странах сделал Европу гораздо более диким и опасным местом. Николай же размышлял о Фридрихе и о том, как далеко тот мог пойти. С одной стороны, король Пруссии — брат Александры Федоровны, и это еще одна нить, что держит его в Священном союзе. С другой стороны, Фридрих был слаб. Создал пародию на парламент, и пусть в итоге одумался и разогнал его, но былые мысли никуда не делись. Иначе не было бы рядом с ним таких людей, как нынешний министр иностранных дел Бернсторф, ратующий за решение старых проблем с Англией.

Кстати, а не много ли подобных личностей появилось при разных дворах в последнее время?

— Карл Васильевич, а что вы думаете про череду революций 1848 года? — неожиданно спросил Николай.

— С точки зрения текущей войны?

— Да… Не кажется ли вам странным столько совпадений? Революция во Франции, и к власти приходит Бонапарт, который ради укрепления на троне готов забыть про все конфликты с Англией и стать ее пушечным мясом. Революция в Австрии… Тут мы смогли предотвратить самое страшное, но, так или иначе, Меттерних ушел, а сменивший его Буоль почти сразу повернулся к нам спиной, — Николай сжал кулаки, вспоминая казнь бунтовщиков, которым его именем обещали жизнь. — Дальше — волнения в Турции. Мы снова помогли, решив, впрочем, что это знак близкого падения, а на самом деле это был просто удар кнутом, чтобы напомнить Порте, кто ее истинный хозяин.

— Ваше величество, вам не кажется, что вы преувеличиваете?

— Преувеличиваю? А ты помнишь, как турецкие министры толпились в кабинете Стратфорда, стоило англичанину только приехать? Меншиков ведь отмечал это, но мы все решили, что это привычный для Турции поиск спонсоров и новых взяток.

— Возможно, но стоит ли подводить все под одну линию?

— Пруссия, — Николай не ответил, а просто продолжил размышлять. — Фридрих разогнал свой парламент, но часть его лидеров сохранил. Какие у них сейчас отношения с Австрией?

— Вена ведет переговоры, чтобы узнать, готов ли Берлин пойти под их знамена единых германских племен. Я думаю, это способ для Франца-Иосифа обойти свои финансовые проблемы, довести размер армии до трехсот тысяч и стать полноценной стороной конфликта. Сейчас ему приходится учитывать интересы Франции, но, став сильнее, наш союзник сможет показать себя и вернуть долг.

Николай покачал головой.

С одной стороны, в словах Нессельроде был смысл. В октябре Вена и сама по себе пыталась увеличить армию до трехсот тысяч, но этот план продержался ровно четыре дня. Потом стало понятно: с той дырой в финансах, что сейчас у них была, о подобном можно только мечтать… Вот только сам Николай мечтать не собирался. И не исключал вероятность, что та же объединенная армия может быть повернута и против него.

К счастью, пока Фридрих верит, что сможет объединить германские земли вокруг Пруссии, он на это не пойдет… Николай опять вернулся к мыслям о том, на что может пойти его родственник ради дела всей своей жизни. Воспользоваться вероятным предательством Австрии, чтобы столкнуть ее с Россией, и потом при его, Николая, поддержке добиться этой цели?

Грязно, но возможно. Задержка идущих в Россию военных грузов и нейтралитет, который играет только против нас… Может, Меттерних и прав, и все это просто совпадения. Но Николай решил, что лучше действовать, считая, будто все плохо. А значит… Как сказал тот капитан: если среди союзников есть те, кто на нашей стороне, стоит дать им побольше аргументов в споре с поклонниками Англии и Франции.

— Я дал своей разрешение капитану Щербачеву атаковать английские суда в бухтах Балтийского моря. Через две недели он выступает, так что подготовьте соответствующие ноты для Пруссии, Швеции, Дании и Англии.

Нессельроде удивленно замер — такого он не ожидал — но потом привычки взяли верх, и вечный министр Российской империи покорно склонил голову. Он мог возражать, но в итоге всегда принимал сторону царя и всегда исполнял то, что ему поручали. Николай же проводил взглядом слугу еще своего брата, а потом подумал, что и ему на этой должности может понадобиться кто-то более молодой. Кто разбирается в ситуации, кто не боится спорить, кто может указать на ошибку, которую не видно сразу.

Царь задумался, а потом вспомнил, как Александр недавно рассказывал ему про их посла в Вене. Дерзкий, умный, варящийся прямо в нужном котле — как же его звали? Кажется, Горчаков Александр Михайлович[85]?

Следующие несколько часов я чувствовал себя миледи. В том смысле, что у меня на руках были письма, не сильно отличающиеся от «то, что сделал предъявитель сего, сделано по моему приказанию и для блага государства»…

С первым таким я без очереди прошел на встречу с военным министром Василием Андреевичем Долгоруковым. Невысокий, круглолицый, с зачесанной лысиной — он, казалось, совсем не подходил для военной должности. Как я потом узнал, Долгоруков особо и не служил в действующей армии, но зато в 25-м году сумел правильно ответить на вопрос Николая.

Будущий царь спросил, может ли он на него рассчитывать, и корнет из караула Зимнего дворца ответил самым правильным образом: «Ваше величество. Я — корнет Долгоруков»… Несмотря на помощь в карьере, Василий Андреевич все равно был неплохим человеком. Я вспомнил, что именно он станет главой третьего отделения после Орлова. Будет до последнего придерживаться заложенных еще Бенкендорфом принципов — не карать, а помогать народу России — но в итоге просто не справится. Как сейчас не справлялся с организацией армии в военное время.

— И что вы хотите? — князь смерил меня усталым взглядом.

— Инженерную роту, две пехотных и полигон, где их можно будет тренировать.

Я протянул подписанную Николаем бумагу.

— Полигон отдам на Волковом поле, — Долгоруков ответил без задержки. — Солдаты там будут завтра в восемь утра с соответствующим приказом. Еще какие-то пожелания?

— Никак нет, — я вежливо поклонился.

Искренне. Не ожидал столь быстрой реакции. Может, тут дело в письме, но, может, и сам Долгоруков оказался не столь плох, как можно было подумать. Все-таки он в военном министерстве всего два года, а это не так и много времени, чтобы разобрать все, что было сделано до него.

После Долгорукова я отправился в Адмиралтейство. На всякий случай прихватил с собой отделение лейб-гвардии Кавказско-Горского полуэскадрона, который, как оказалось, отвечал за охрану царя. Ну, а я решил, что и за выполнением его воли грозные горцы не откажутся присмотреть. И не зря. На территорию флотских меня пускать не хотели. Как оказалось, Константин не поленился издать на этот счет аж отдельное распоряжение.

Возможно, при самом великом князе меня бы даже сейчас сумели остановить, но его не было на месте. А характерная форма моих сопровождающих удержала всех на почтительном расстоянии. Всего десять минут ушло на поиск того, кто мне нужен, и еще через полчаса адмирал и генерал-интендант флота Лука Богданович выписал мне все необходимое. Пушки, порох, ядра и, главное, людей, чтобы всем этим пользоваться.

Следующим человеком, к которому я заглянул, был Клейнмихель. Вообще, я изначально планировал использовать ресурсы Якоби для решения технических проблем, но император просто сказал, что этот человек справится лучше. Пришлось соглашаться.

Петру Андреевичу Клейнмихелю был уже 61 год, но он все еще оставался главным по всем большим стройкам империи. И если не считать затянувшихся сроков по Исаакиевскому собору и храму Христа Спасителя, то в целом его проекты претворялись в жизнь быстрее, чем было принято в этом времени. А еще мы были заочно знакомы по письму Тотлебена, в котором Эдуард Иванович расписывал идею рокадных железных дорог и бронированных платформ.

— Григорий Дмитриевич, а я все ждал, когда же вы ко мне заглянете, — Петр Андреевич даже дома встретил меня, как и положено в Николаевскую эпоху, в мундире. Подтянутый, со вскинутым подбородком и треугольными усами, он напоминал боевого прусского офицера.

— До вас дошло письмо полковника Тотлебена? — уточнил я.

— Конечно. Жаль, что до вас еще не дошел мой ответ, но дороги в это время года просто ужас. Мы хоть и строим сейчас сотни верст шоссе в год, но этого все равно недостаточно.

Шоссе в это время — напомнил я себе — это не привычные в будущем укатанные в асфальт трассы. А всего лишь шоссированные гравием дороги — собственно, отсюда и название. Впрочем, в 19 веке и такие шоссе — это прорыв.

— Недостаточно, — ответил я Клейнмихелю, — но некоторые задачи столь велики, что нам дано их только начать. А уже только наши правнуки, дай бог, доведут их до конца.

— Хорошие слова, — одобрил Петр Андреевич, продолжая вести разговор словно мы старые добрые друзья, и между нами нет никакой пропасти в чинах. — Кстати, ваши летательные аппараты ведь тоже из подобных дел, которые на века?

Я кивнул, и Клейнмихель довольно продолжил:

— Я тут подумал, что они могут помочь и с доставкой грузов. Как бы вы отнеслись, если мы часть ваших аппаратов передадим в министерство путей сообщения? Естественно, с сохранением вашего контроля над их производством, но вот распространением уже лучше смогли бы заняться люди на местах. Замечу, правильные люди, которым знакомо чувство справедливости и благодарности.

А вот, кажется, я и понял интерес к себе со стороны Клейнмихеля. Рокадные дороги его не вдохновили — что в них толку, если военное будут принадлежать военным. А вот летающие аппараты, которые расширят возможности его ведомства и самого Клейнмихеля — это совсем другое.

Но нужны ли мне паразиты в схеме распространения моих «Ласточек» и «Китов»? Конечно, нет, но как сказать об этом прямо? Я ведь понимаю, что при должном таланте, а у Клейнмихеля он точно есть, саботировать приказ царя не так уж и сложно. Тут сроки задержал, там качестве не выдержал, и я уже ничего не успею… С другой стороны, а почему я отказываюсь от чужой жадности? Разве тому же Николаю она помешала использовать лучшие качества этого человека? Чем я хуже?

— Об этом я и хотел поговорить, — я протянул Клейнмихелю записку царя. — Мне дан приказ за две недели подготовить особую морскую группу, которая смогла бы добраться до Копенгагена и нанести удар по стоящим там английским кораблям.

Было видно, что у Клейнмихеля полно вопросов, но он терпеливо ждал продолжения. Опытный человек.

— Для решения этой задачи я хотел бы запустить производство паровых двигателей нового типа, которое после моего отъезда вы бы смогли использовать уже по своему разумению.

— Что будет нужно?

— Сталь! — выпалил я. — Много стали, прокатный станок, чтобы делать из нее листы, люди и территория.

— Чугун или лом есть, сталь в нужном количестве зарезервировал для себя человек великого князя Константина. Его подвинуть я не смогу.

— И не нужно, меня устроят лом и чугун, — кивнул я.

Сначала не хотелось строить на чужой территории бессемеровский конвертер, но… Не украдут же его сразу — просто не успеют принять такое решение — а через полгода эта технология уже не будет иметь решающего значения.

— Прокатный станок есть только малый, и паровую машину для него перевезти будет непросто. Впрочем, вы можете возить сталь на Сестрорецкие заводы, а потом уже раскатанную возвращать обратно.

— Меня устроит просто станок. Паровую машину под него соберем сами.

— Уровень подготовки рабочих? — продолжил свои вопросы Клейнмихель. И ведь дотошный дядька: в отличие от Долгорукова пытается во всем разобраться, чтобы сделать именно то, что нужно. Не меньше, но и не больше — этакая возведенная в абсолют лень в лучшем ее проявлении.

— Нужно человек десять опытных, чтобы я поставил их старшими. Для остальных работ хватит крестьян, которые приехали в столицу на заработки.

— Будут. Что по территории?

— Нужно крытое помещение. В идеале с отоплением, но, если нет или долго искать, не нужно. Мы и сами поставим. Главное, чтобы поблизости была вода, и по возможности найти такое место рядом с Волковым полем. Где армейский полигон.

— Время?

— Завтра в восемь хотел бы начать.

— Начнете. Где вы остановились, я знаю, утром вас встретит мой человек и все покажет. И еще… Пришлю от себя бригаду плотников и дерево. Наверно, вы захотите что-то доработать на месте, так будет проще.

Теперь пришла уже моя очередь кивать. Все-таки уел меня Клейнмихель, предусмотрел то, о чем я не думал, и теперь ведь я должен этому старому лису. А он это понимает, вон как улыбается… Ну и ладно, главное, довести дело до конца, а там — пусть получает свой завод, заслужил.

Следующие десять дней слились в один в грохоте и перестуке стали.

В первый день мы переделывали огромный ангар, где раньше хранили какие-то грузы. Рабочие вынесли все лишнее, потом плотники заново постелили полы, сделав закладные под будущие станки, и расширили оконные проемы для нормального освещения. Разом стало холодно, но параллельно в ручном режиме мы подготовили к запуску первый котел для прокатного станка, и уже скоро температура выровнялась.

Еще день ушел на организацию рабочей линии и процесса. Кажется, мелочь — какая разница, в какой очередности что и как делать, но это опасная иллюзия. Например, мы вынесли грязную угольную зону в отдельную часть помещения, и разом стало легче дышать. Потом выстроили зону конвертера для стали и переделали первые котлы и машины уже из нее. Тут же открылась возможность поднять температуру и качество получаемых изделий.

Потом, собственно, линия сборки. Я делил приведенных рабочих будущего Волковского завода на группы, каждой из которых доставалась небольшая и понятная даже для неопытных крестьян операция. Обучались они вместе с мастером, который потом заменял меня, отслеживая правильность работы. Пару раз были ситуации, когда деревенские справлялись быстрее якобы опытных мастеровых, и тогда именно их я и ставил старшими. А «старожилы» отправлялись обратно, откуда их таких красивых прислали.

Сто сорок человек в смену, тридцать семь этапов производства для котлов и больше семидесяти для паровых машин. В первый день приставленный Клейнмихелем писарь смотрел на все это с сомнением, а во второй, когда все заработало, оно неуловимо сменилось уважением. А ведь были моменты, когда я чуть не сломался — например, когда выяснилось, что платить за все нужно мне.

О, в каком гневе я был в тот момент!

К счастью, счета ЛИСа никуда не делись, и я, недолго думая, положил каждому рабочему по рублю в день… Как оказалось, много. В это время целый министр мог получать пять тысяч в год или моя собственная зарплата — двести рублей. Тоже в год! А тут бывший крестьянин мог заработать в полтора раза больше. Впрочем, я не жалел. Деньги пока есть, люди, получив первую же выплату, на следующий день были готовы горы свернуть, а сами траты…

Раз я делал двигатели за свой счет, то армии и государству я их решил не дарить, а продавать. И пусть Клейнмихель никогда не посмотрит на меня с уважением — меньше ста процентов прибыли я закладывать и не подумаю.

Я работал днем. Я работал вечером, и даже по ночам дела не думали заканчиваться.

Так, с Митькой мы обсуждали программу, по которой он гонял приданных нам солдат из Тверского пехотного. С Лесовским прорабатывали программу для артиллеристов. Лейтенант, кстати, показал себя выше всяческих похвал. Он и всякие мелочи смог добыть вроде материала для футеровки конвертера, и находил время обучить местных пушкарей всем нашим черноморским хитростям. Вроде таблиц и использования дальномеров.

А вот у Достоевского не заладилось. Нет, как инженер Михаил Михайлович справлялся, но вот как у человека найти подход к рабочим у него не получилось. К счастью, рядом был я, чтобы подстраховать, но заметку себе на будущее о неуживчивом характере старшего Достоевского я сделал. А заодно попробовал пустить его свободное время на пользу дела.

Так он доработал дальномер до прицела. Добавил шкалу для трубы, чтобы ее можно было раздвигать и выставлять на нужное расстояние. Увеличил левое, смотрящее на стрелка стекло и поставил в центр мушку. Вроде бы мелочь, но теперь в бою можно заранее выбрать дистанцию атаки, плыть прямо на цель, а как она покажется в окне прицела — значит, вот оно нужное расстояние, и можно палить. Пожалуй, такая штука мне и в авиации пригодится…

На седьмой день нам привезли первые корпуса для будущих аэролодок. Судя по всему, их где-то собрали, потом разобрали, погрузили на подводы и отправили уже к нам — благо зима, по снегу еще и не такие объемные вещи можно возить. В целом, не очень эффективная схема доставки получилась, но сейчас главное результат, который был прямо передо мной.

Мы собрали эти конструкторы и немного доработали прямо на месте — вышли настоящие красавцы. Десять метров в длину, три в ширину, с хорошим плоским днищем, с тремя удлиненными ребрами жесткости по бокам и по центру. Добавили кожаные фартуки спереди и сзади, и получалась своеобразная юбка, как у судов на воздушной подушке. Оставалось поставить винты, малые и ходовые, и можно начинать предстартовый отсчет.

Пока все шло хорошо. Главное, не накаркать.

Накаркал…

Первой преградой на пути стали подшипники. Это у меня в Севастополе с ними работали заранее, разбирая, подтачивая и доводя до идеала в лучшем случае один из десяти. Тут же этот процесс пришлось начинать с нуля. Вторая преграда — вес! У меня действительно получилась воздушная подушка: горизонтальные вентиляторы гнали воздух вниз, создавая тончайшую прослойку между судном и поверхностью. Вот только грузоподъемность такого корабля была сильно меньше, чем у его полноценного речного собрата. А сколько весят 68-фунтовые пушки? 550 пудов или же девять тонн! Я как первую увидел, только рот открыл и отправил этих монстров обратно Константину. А мне хватит и обычных бомбовых 36-фунтовок. Две с половиной тонны сейчас казались таким ничтожным пустяком.

В итоге лишь на десятый день удалось собрать первую аэролодку. Все утро доводили до ума систему передаточных ремней. Спорили, хватит ли тут двух котлов или лучше сразу ставить четыре…

— А я бы поставил! — ругался я на Достоевского. — Вот только каждый котел — это не только мощность и скорость, это еще и уголь с водой. Да нам под них придется увеличивать всю платформу, и не факт, что выиграем больше, чем проиграем.

— Не надо увеличивать! — Достоевский тоже ругался. — Сделаем как на флоте собирались. Есть боевые корабли, а есть корабли снабжения. Так и у нас — добавим пару аэролодок с углем! А воду в море наберете.

— Соленую? Чтобы котлы через час накрылись?

— Тогда еще одну лодку добавим. С цистерной!

— А потом еще одни. С девицами легкого поведения!

После этого аргумента Михаил Михайлович даже сбился, а солдаты, прислушивающиеся к беседе, довольно загудели.

— А зачем девицы? — осторожно спросил поручик Барановский, старший офицер среди приданной нам пехотной роты.

— Это капитан так намекает, что лишний груз может лишить смысла все наше предприятие, — ответил штабс-капитан Брож, отвечающий за мою артиллерию.

В отличие от молодого и наивного Юры Барановского, Василий Брож был уже повидавшим многое ветераном. Успел посражаться и на Кавказе, и в Польше под знаменами Паскевича, а два года назад вернулся на теплое место в столицу… Правда, со своим резким характером быстро нашел недругов, и они же засунули его в обреченный на неудачу отряд — это ко мне, если что — чтобы окончательно поставить крест на карьере Брожа.

— Все правильно, — ответил я собравшемуся вокруг меня небольшому штабу. — Смысл наших судов в скорости. Причем не только в скорости в момент атаки, но и в проведении всей операции в целом. А если мы будем закладывать перегрузку угля на каждые несколько часов — да даже раз в день — это сразу сделает нас слабее.

— Но… — Достоевский смутился. — Вы же хотите атаковать Копенгаген, до него тысяча двести верст вдоль побережья. Хочешь не хочешь, а нагрузить угля на весь путь — не хватит. Придется делать заправщики.

— Или к черту Копенгаген! Тем более что после гуляющих по городу слухов нас там не ждет разве что слепой и глухой. И те могли бы уже догадаться. Пойдем на Мемель! Фридрих, думаю, будет даже рад, если мы расправимся с не самыми приятными для Пруссии гостями.

— И тем не менее, это будет нападение на ее порт, а Пруссия — наш союзник, — напомнил Брож.

— Вы же договорились с его величеством на Копенгаген, — заволновался Достоевский. — Что он подумает, когда мы не выполним приказ?

Разом стало неуютно, но в то же время я чувствовал, что сразу идти в такой дальний переход будет слишком. А Мемель — тоже незамерзающий порт, жемчужина германской торговли, и до нее почти в два раза ближе. Если выжмем из аэролодок хотя бы 70 километров в час, дойдем за десять часов. Ударим на рассвете, сожжем все, что нужно, и вернемся еще до ужина.

А перед царем я извинюсь[86], решил я. Он вроде показался вполне адекватным.

В общем, решили собирать аэролодки с двумя котлами, двумя горизонтальными винтами для накачивания воздуха и одним большим ходовым вентилятором. Все оборудование уже успели заранее прогнать на стендах, но все равно, вставая за штурвал нового корабля, я волновался. Лесовский, которому сегодня досталась роль второго номера, так и вовсе начал напевать какую-то модную песенку. Кажется, ария Барбарины из «Волшебной флейты» — ну, дает лейтенант!

— Тест систем, — я начал финальный прогон. — Котел?

— Давление в норме.

— Двигатель?

— Температура в норме.

— Горизонтальные винты?

— Работают!

— Основной винт? — я видел, что он начал крутиться, но работающие на запуске техники проверяли еще и то, что было невозможно заметить на первый взгляд. Например, перестук пошедших вразнос подшипников.

— Чисто!

— Рули?

Еще одна важная деталь, про которую чуть не забыл. Надо же было как-то нашей аэролодкой управлять. К счастью, пара вертикальных плоскостей после винта решили эту проблему.

— Работают!

— Свет? — я щелкнул рубильником, и генератор, запитанный от одного из валов основного винта, подал напряжение на вольфрамовую нить в почти настоящей фаре. Во-первых, мы с согласившимся помочь Якоби откачали из нее воздух, а во-вторых, добавили стекла и зеркала, чтобы сфокусировать луч света. Получилось довольно мощно: его было заметно даже днем, а уж в ночи… Я не сомневался, что с такой подсветкой мы сможем двигаться даже в самые темные часы.

— Работает!

Ну, вот и закончили.

— Отцепить якорь! — я дождался, пока удерживающий лодку крюк ударится о землю, и, почувствовав, как земля начала уходить из-под ног, выжал рычаг газа, полностью открывая заслонку двигателя.

Перестук цилиндров разом стал заметнее, но уже через мгновение его заглушил тяжелый басовитый гул огромного вентилятора у меня за спиной, а лодка почти сразу разогналась километров до тридцати. Спидометр мы пока так и не сделали, но я ориентировался на специальные верстовые метки, что мы вбили по кругу Волкова поля. Первый круг — все работало, как часы.

Котел раскочегарился. Рекуператор прогревал входящий воздух, помогая удерживать ровную температуру и давление. Скорость подросла раза в полтора. Второй круг… На шум начали собираться рабочие, инженеры, солдаты и артиллеристы. Все это время каждый из них до конца не понимал, что же это мы делаем. И вот все встало на свои места.

— Ура! — неуверенно закричал кто-то, и через мгновение к нему присоединились все остальные.

Толпа шумела так сильно и громко, что звук пробился даже сквозь рев большого вентилятора. Захотелось удивить зрителей еще сильнее, и я подвинул рукоять раздаточной коробки, увеличивая мощь, подаваемую на горизонтальные винты. На мгновение показалось, что ничего не изменилось, но потом я почувствовал, как лодка еще немного оторвалась от земли. Захотелось рассмеяться, но я сдержался. Вместо этого вывернул руль и сошел на внешний круг проложенной трасы. Горка с уклоном почти тридцать градусов — лодка взлетела по ней, даже не заметив. Полоса препятствий из камней — мы пролетели над ними, словно их не было. Оставалось последнее.

— Лейтенант, — я повернулся к замершему у меня за спиной Лесовскому. — Огонь по цели номер 2 с расстояния триста метров.

На другом конце поля были выставлены мишени из деревянных щитов, имитирующие корабли. Когда плотники Клейнмихеля закончили с ремонтом, я решил не отпускать их, а использовать на полную. В том числе и для подготовки полигона. И вот сейчас мы все узнаем…

Развернув аэролодку, я начал заходить на цель по плавной дуге. Сейчас этого не видно, но я знаю, что делает Лесовский. Выставляет расстояние на дальномере-прицеле, докручивает дистанционные трубки. У нас настоящая боевая тренировка, и поэтому лейтенант не знал заранее, ни какую цель я выберу, ни какое расстояние атаки назначу. Все, как будет в реальном деле, когда что угодно может поменяться в любой момент…

Я тоже следил за дальномером и примерно знал, когда будет выстрел. Только бы лодка выдержала отдачу…. В памяти разом вспылили все бессонные ночи, когда мы считали приблизительно то же самое для платформ Руднева. Подпорки — это, конечно, надежно, но и мне, и Ивану Григорьевичу хотелось, чтобы его детища начали палить прямо на ходу. И с железным рельсом у нас появилась такая возможность, оставалось рассчитать, чтобы они сами от этого не разваливались.

Тогда мы и вывели на практике примерную формулу, что в механическую энергию отката орудия уходит примерно 5% от дульной энергии снаряда. И теперь нужно было еще раз подтвердить все в деле. Грохот… Потом вспышка. Вообще, свет быстрее звука, но, когда ты так близко, разум может и поменять их местами. Нас тряхнуло, крепление несущего винта жалобно скрипнуло. Жестковато — выглядело это не очень приятно, но… Мы еще не закончили!

Я скомандовал еще один заход, на этот раз за пару секунд перед выстрелом приглушил горизонтальные винты — аэролодка перешла с парения на скольжение, что добавило нам устойчивости, и второй выстрел прошел уже почти незаметно. Кажется, получилось! На воде повторить такой прием будет даже проще, так что можно возвращаться и вносить новый пункт в обучение пилотов и канониров.

Нас встретили новым громовым «ура». Все, с кем я работал в эти дни, бросились поздравлять нас, задавая сотни самых важных вопросов… А я просто позволил себе расслабиться.

* * *

Следующие три ночи были лучшими за все время в столице. Я был спокоен, я наконец-то спал, как и все члены экипажей, отобранных для рейда. Запасные команды и техники обкатывали и дорабатывали все, как и раньше, даже по ночам, а мы отдыхали, чтобы в нужный момент каждый смог сделать все, что только возможно, и даже еще немного сверху.

В день перед вылетом к нам зашли несколько гостей, которых я совсем не ожидал. Первым оказался некто капитан Иванов. Как выяснилось, еще недавно он был коллежским асессором, но попросил перевода в армию даже с понижением в классе. Почему? А потому что еще год назад этот Иванов подавал на имя Клейнмихеля рапорт с идеей создания «трехкильного духоплава», который движется за счет нагнетания под себя воздуха. То есть той самой лодки на воздушной подушке, которую я сейчас собрал.

— Моя идея была гораздо хуже вашей. Сейчас, видя судно на ходу, я понимаю, сколько всего не учел. Даже признаю, что без ваших малых паровых машин ее и вовсе было невозможно собрать, — Карл Оттович Иванов сжал губы и прикрывающие их редкие усы. — Тем не менее, эта идея — плод всей моей жизни. Прошу разрешить мне поступить в ваше распоряжение и принять участие в ее воплощении.

Свободных мест в боевой группе у меня не было, но я оценил, что этот человек сразу сделал шаг вперед. Не стал сначала просить разрешения, а сразу записался в армию, потерял чин… Что-то в нем было. А еще я понял, как он может принести пользу.

— Вы же раньше в морском министерстве служили? Разбираетесь в товарообороте Балтийского моря? Где сейчас больше всего английских кораблей?

— Они во всех незамерзающих портах стоят. Англии сложно отказать.

— Сможете показать их издалека? Опознать по силуэту или рассказать, кто и что обычно возит?

— Смогу, — капитан кивнул.

— Тогда у вас время до вечера. Сумеете изучить нашу систему передачи сигналов и сдать мне — возьму с собой.

— Можете на меня рассчитывать. К вечеру все изучу, — Иванов ушел, даже не спросив, к кому ему обращаться за обучением. Ну, тем лучше будет проверка: если справится, значит, такой человек мне точно пригодится.

После капитана ко мне заходили адъютанты великого князя Константина и министра Долгорукова. Как оказалось, и морское, и военное ведомства ждали от меня плана атаки, который рассчитывали изучить и высочайше утвердить. Пришлось признаваться, что бумаги, тем более бумаги по форме, я не готовил и готовить не буду. Если же кто не согласен, можно жаловаться моему боссу. И я помахал в сторону Зимнего… Возможно, резко, но сегодня все мысли были уже в море, и никакого желания договариваться просто не было.

— Тогда и спускать свои лодки на воду будете сами, — фыркнул мне напоследок адъютант Константина.

Кажется, наши с великим князем отношения еще хуже, чем я думал, раз уж даже его помощники себе такое позволяют. Но что радует, похоже, на высоком уровне пока никто до конца не понимает, что именно мы тут делаем. Тем приятнее будет сюрприз. Или неприятнее… Смотря что для кого будет важнее.

После адъютантов меня нашел Лесовский, который выполнил мое поручение и притащил к нам одного из двух работавших в то время в Петербурге фотографов. Сергей Львович Левицкий был благообразным мужчиной с сединой, но в его глазах горел огонь. И когда мой посланник предложил ему снять военное фото, тот сразу же согласился. Правда, предупредил, что даже с дагерротипом выдержка потребуется не меньше пятнадцати минут.

— А коллодионный процесс? — я вспомнил, что читал в местных журналах про более быструю схему, которая уже скоро должна выйти на первое место во всем мире.

— У меня есть коллодий, — задумался Левицкий. — Но его мало, он дороже и считается менее надежным.

— Тут смотрите сами, — я не стал спорить. — Но согласитесь, будет обидно упустить кадры с горящими вражескими кораблями из-за желания сэкономить пару рублей.

— А вы правы! Все будет! — Левицкий решительно рубанул рукой, и мы расстались до вечера.

Больше я гостей не ждал, но прямо по полигону Волкова поля проехали чьи-то сани, и через мгновение из них показалась Ядовитая Стерва. А я ведь про нее и думать забыл. Зачем она приехала в столицу, куда делась… И вот дочь декабриста решила сама ко мне заглянуть.

— Григорий Дмитриевич, судя по вашему лицу, вы мне совсем не рады, — девушка начала свои привычные игры.

— Значит, мое лицо выглядит именно так, как и было задумано, — я надеялся, что после такого Стерва обидится и уедет, но она оказалась гораздо крепче адъютантов Константина и Долгорукова.

— Я узнала, что вы задумали, — девушка стояла напротив меня. Закутанная в меха, она казалась мягкой, словно детская игрушка. Обманчивое впечатление.

— И это в очередной раз показывает, что в России не умеют хранить тайны.

— Вам стоит меня выслушать.

— Почему? — я решил высказать все в лоб. — Почему я должен вам доверять?

— У меня есть брат Михаил, — невпопад ответила Стерва. — Ему сейчас пятнадцать, и его, как и меня, после смерти отца усыновили и взяли на воспитание. Мне повезло, я смогла найти покровителя, который ввел меня в свет даже без возвращения титула. Брату сложнее. Ему достается, он болеет, и доктор Гейнрих поделился со мной своим новым лекарством. Вашим новым лекарством, которое он делает из принесенных вами грибов. Я знаю, мы с Анной Алексеевной помогали ему, и не надо кривиться. Думаете, в больнице уездного города достаточно образованных людей, которым можно доверить такие ответственные задачи?

— Итак, вы рассказали мне, что знаете мою тайну?

— Не так! Вы спросили, почему могли бы мне доверять, и я рассказала вам про свою семью. То, что раньше не рассказывала ни одному чужому человеку. А еще я хочу сказать вам спасибо. Лекарство действительно помогло, и лихорадка Михаила начала отступать.

— Пусть ест в ближайшие месяцы только легкую пищу и по возможности не контактирует с больными. Его организм будет ослаблен, — я невольно вспомнил, как били по другим внутренним органам первые антибиотики, но… Если будут работать хотя бы так, то сколько жизней можно спасти! Доктор Гейнрих молодец, и… Стерва тоже. Что поверила, что не испугалась нового, чтобы спасти брата, что признала долг.

Злость на девушку временно отошла в сторону.

— Добрый день, Юлия Вильгельмовна, — я по-нормальному поздоровался со Стервой. — О чем вы хотели мне рассказать? Я слушаю.

— Добрый день, Григорий Дмитриевич, — девушка изобразила книксен, насколько это было возможно в шубе. — Я к вам с вопросом и новостями. С чего начать?

— Давайте с вопроса.

— Тогда… Почему никто не предупредил Николая в 1853 году, что все будет совсем не так, как он рассчитывает? Вы же понимаете, что были такие люди, были…

Кажется, я начал понимать, к чему меня ведут. Николай — самодержец уже почти тридцать лет, это накладывает отпечаток. И люди вокруг него: все уже чего-то добились, всем есть что терять. И поэтому каждый будет до последнего сглаживать углы, играя в Кутузова времен 1805 года. А как тогда на этом фоне выгляжу я? Отвечу — как слон в посудной лавке.

И чем мне это грозит?

Мы со Стервой внимательно смотрели друг на друга, словно размышляя, а не поговорить ли по душам.

— Николаю никто не возразил, потому что боялись немилости? — наконец, спросил я.

— Такова система, когда во главе стоит абсолютный монарх. Вначале он еще может кого-то слушать, но проходят годы, и от этой привычки не остается и следа.

— Но всегда будут те, с кем он начинал. Для кого он не великий монарх, а просто первый среди равных. Или больше того, воспитанник, которому не грех и совет дать, а то и подзатыльник животворящий.

— На Паскевича намекаете? — Стерва нашла в моих словах скрытый подтекст. — Да, он был командиром Николая в Париже, учил его военному искусству. И как неглупый человек, более того, наместник Польши, он прекрасно видел истинную суть наших якобы союзников и мог бы остановить Николая. Меншиков бы тоже мог. Но первый ограничился лишь намеками, а второй так и вовсе чуть ли не своими руками поджег фитиль войны.

— Ваши слова звучат разумно, но давайте не будем игнорировать такую важную вещь как время, — возразил я.

— Что вы имеете в виду, Григорий Дмитриевич? — глаза Стервы недобро прищурились.

— Следите за пальцами, — я тоже начал распаляться. — Июнь 1853-го — переговоры в Стамбуле закончены, Меншиков убедился, что наши противники не пойдут на попятную. Помните этот фарс, что якобы он забыл карты и попросил ее у австрийцев? Ну, очевидно же, что это было сделано не просто так.

— Он хотел… Они с царем хотели, чтобы те четко знали границы наших притязаний. И это знание в том числе удерживало их армию на месте в первые месяцы.

— Возможно, но это все догадки. А факты — это даты, вернемся к ним. Июль 1853-го — наши переходят Прут, идут к Дунаю и без боя занимают Румынию и Валахию. Убедить врага дать тебе начать войну, когда ты готов, а он нет — что это, как не искусство?

— То есть царь взял свое и был готов остановиться?

— С июля по октябрь — почти четыре месяца ничего не происходило. Мы могли наступать, но не делали этого. Враг не мог и… проводил мобилизацию. Так что я не считаю ошибкой то, что было сделано. Я считаю ошибкой то, что в итоге мы остановились и не воспользовались преимуществом, которое у нас было.

Стерва молчала, а потом огорошила меня очередным неожиданным выводом.

— Я попыталась представить, кто мог бы поступить по-другому на месте Николая, и мне пришли на ум только два имени. Суворов и Наполеон — те, кто умел не просто подготовить и выиграть сражение, а видел всю войну разом. Могли чувствовать момент, могли бросить вызов всему миру и… победить. Это же так просто! Быстрый рывок. Никакого триумфа или парада в Бухаресте, просто блокировать город, и дальше до Дуная. Никаких осад Силистрии как в 1853-м — заход через Констанцу, и развивать-развивать преимущество. Казаки вперед — неготовая к бою Плевна не устоит, и проход к Балканским горам будет открыт. Ханкиойский перевал, Шипка, и мы в подбрюшье Османской империи. На пути к Константинополю больше нет укреплений! Конечно, для такого наступления потребовалась бы армия не в 80 тысяч, как было у нас в начале кампании, а триста. Двести, чтобы единым кулаком, по-суворовски, по-наполеоновски, ударить по вражеской столице…

Девушка замолчала, чтобы перевести дыхание, а я слушал ее и невольно думал, как же похоже то, что она описала, на победную кампанию 1878 года, когда наши как раз дошли до Константинополя. Кажется, не зря кто-то провел столько времени в армии.

— А еще сто тысяч? — я напомнил, что рассказ еще не окончен.

— Прикрыть тыл, чтобы австрийцы, у которых точно зачешутся руки, не смели показать и носа на наших землях, — Стерва рубанула кулаком.

Странная она, иногда преклоняется перед всем, что приходит с Запада, а иногда горит так, что самым ярым патриотам не стыдно было бы брать с нее пример.

— А хватит? Всего сто тысяч? Сейчас Австрия держит у наших границ армию в два раза больше.

— Это сейчас, к концу второго года войны. А в начале, как ты правильно заметил, они были бы не готовы. Чтобы рискнуть напасть на нашу сотню, им бы пришлось собрать как раз те самые двести тысяч. И это заняло бы столько времени, что все давно было бы уже кончено.

Определенно, Австрию Стерва не уважала. Впрочем, а за что?

— А Англия и Франция? — спросил я.

— Год! — напомнила Стерва. — Ровно год прошел между нашим входом в Дунайские княжества и высадкой там же экспедиционного корпуса союзников. И сколько там было солдат? Шестьдесят тысяч! Даже если бы они справились не медленнее турок, даже если бы каким-то образом смогли высадить их не слишком далеко от центральной Турции, что вряд ли… Нас было бы больше! И мы бы уже взяли все турецкие укрепления! И ведь как просто… Просто действовать решительно, просто идти до конца и не бояться бить! Если уж начинать воевать, то делать это до конца!

— Ты говоришь, что так было бы по-наполеоновски, но куда это привело самого Бонапарта? Если раз за разом играть с судьбой на все, что у тебя есть, иногда можно и проиграть.

— Так для этого и нужен царь. Чтобы остановить полководца, который слишком заиграется. А вот сами генералы должны идти до конца.

— То есть царь все-таки нужен?

— Тьфу на тебя, Григорий Дмитриевич, — Стерва выругалась как-то совсем уж не по-благородному. — Все ты вывернешь наизнанку.

— Просто замечаю противоречия. А еще стараюсь искать логику в поступках других: иногда это дает больше пользы, чем если считать всех за идиотов. Например, я сказал, что у нас было несколько месяцев, которые мы не использовали, и что на мой взгляд было ошибкой… В то же время нельзя говорить, что в этом стоянии не было смысла. Помнишь стояние на Угре? Иногда можно победить и без сражения… Так вот каждый месяц этой паузы Горчаков по советам Паскевича использовал, чтобы забить военные склады. И да, мы сейчас не под Константинополем, но в то же время наша армия на Дунае сейчас фактически питается по ценам 1853 года, а союзники платят вдвое или втрое больше, не считая доставки. И что будет через год такой войны, если никто не нанесет никому решительного поражения?

— Мы вышли из Дунайских княжеств, — напомнила Стерва.

— И их заняла Австрия, которая при всех наших подозрениях еще не предала. Крым — держится, Кавказ — мы так даже наступаем. Инфляция подросла, что нехорошо, но мы сейчас запустим воздушное сообщение и еще посмотрим, куда пойдут цены, вверх или вниз.

— То есть пауза играет на нас?

— В текущей конфигурации фронта и экономики — да. И в результате без большой войны, просто по итогам грядущего мира, мы сможем получить все, что нужно империи. Если не допустим ошибки, если не дадим врагам вырваться вперед, — я сделал важное уточнение, а потом в голову пришла еще одна интересная мысль. — Знаешь, в чем сила Англии?

— Флот? — девушка пожала плечами.

— Точно. А еще в том, что пока он сильнее других флотов. Это гарантирует безопасность метрополии. Абсолютную! И у нас до недавнего времени был статус-кво. Сила сухопутной армии России считалась абсолютной, что гарантировало нашу безопасность и учет наших интересов. Сейчас эту силу поставили под сомнение, и если мы не докажем, что враг ошибся, то еще десятки лет нас еще будут нагибать за это в любом более-менее важном вопросе!

— Нагибать? — задумчиво спросила Стерва. А потом поняла, представила и покраснела.

— Может, вернемся к делу? — я тоже смутился. — Ты же не Наполеона и планы военной кампании хотела обсудить?

— Это точно, я пришла по твою душу. Только решила сначала напомнить себе, да и тебе самому, чем ты отличаешься от тех, кто обычно греет старческие лысины рядом с царем. Не скажу, что твои идеи всегда удачны, но ты не боишься их высказывать. Не боишься ошибаться. И пусть Николай сколько угодно говорит, что ценит инициативу, подобная фронда его раздражает.

— И чем мне это грозит?

— Сам царь тебе ничего не будет делать, он умеет держать себя в руках. Но его недовольством воспользуются все, кто не желал бы возвышения человека, которого они не контролируют. На тебя уже написали с десяток жалоб. Часть ушла Уварову в Академию наук — обижаются, что ты не отчитался за свои изобретения и не принял к сведению мудрые советы. К твоему счастью, Сергей Семенович адекватный человек, он не стал спешить, решив дать тебе время.

— Хм, ладно, — решил я. — Сегодня у нас вылет. В смысле выезд. Потом отосплюсь, а послезавтра могу и отчитаться. Устрою им презентацию.

— Что?

— Картинки с пояснениями, что именно я придумал.

— Картинки — это хорошо. Некоторые только их и смогут понять, — Стерва не удержалась от яда. — Вот только Академия наук — это еще не все. Ты же не забыл про Священный Синод? Как ты думаешь, сколько верующих оскорбил твой полет над городом и сколько ждет доступных объяснений от святой церкви? Кстати, и с представителями старообрядцев тоже можно было бы встретиться и поговорить по душам. Они особо не высовываются, но зачем тебе даже тихие противники?

— Спасибо, — я искренне поблагодарил девушку за советы. Кажется, я только что понял еще одну причину, почему ее ценит тот же Горчаков. Умеет она грамотно подать политические расклады. То, в чем так не хочется разбираться, но без чего, увы, никак нельзя.

— И это не все, — Стерва нахмурилась. — Еще под тебя почему-то копает великий князь Константин. И чем ты насолил нашему морскому мальчику?

— Кажется, он завидует успехам на Черном море.

— А надо было всего-то заехать к нему с докладом, признать его власть, и все. Дальше жил бы себе спокойно. А так… Ты не знаешь, но он вывез со складов все 68-фунтовые пушки, чтобы они не достались тебе. Отправил одну, чтобы ты раньше времени не узнал, но…

— Они тяжелые, я уже от них отказался, — я отмахнулся, а Стерва закашлялась, но быстро пришла в себя.

— Еще тебя не любят англичане. Британский посол уже помог посланнику Дании составить возмущенную ноту о твоем варварском нападении на мирный порт.

— Интересно, а корабли они оттуда убрали? Или не верят еще в меня?

— Не знаю, — девушка прищурилась. — Ты так спокоен… Только не говори, что от атаки на Копенгаген ты уже тоже отказался?

Я пожал плечами.

— Царь сотрет тебя в порошок.

— Победителей не судят, — я упрямо поджал губы.

— После успехов в Севастополе ты смог бы просить организовать новый вид войск, но теперь…

— Зачем мне новый вид войск, если командование уйдет кому-то другому?

— Гордыня?

— Желание, чтобы тот, кто ничего не понимает в небе, не испортил то, что было сделано с таким трудом.

— Ты… — неожиданно Стерва все поняла. — Ты ведь изначально задумывал что-то подобное. Сделать дело, но нарушить приказ. Получить высылку из столицы, естественно, обратно в Севастополь. И какое-то время после такого ты мог бы не беспокоиться о покровителях. Только это уж слишком не похоже на тебя. Скорее… Это интрига светлейшего князя?

— Да, — я не стал отнекиваться. — Когда я пришел за советом, Меншиков предложил несколько вариантов. Просить в шефы самого царя, искать покровительства у Александры Федоровны или же… Вариант с почетным наказанием.

— Ты не получишь деньги.

— Они у меня есть.

— Ты не получишь заказы.

— Интересно, у кого еще императорская армия сможет заказать летающие аппараты?

— Ты… просто несносен.

— Спасибо.

— Ты… раздражаешь.

— Это помогает мне меньше общаться с людьми. Знаешь ли, я интроверт.

— Ты… — Стерва хотела сказать что-то еще, но взяла себя в руки. — Удачи… Удачи в твоем налете и в том, что будет, когда ты вернешься! Не знаю, какая битва окажется страшнее, но… Можешь умереть, но не смей проигрывать.

И она развернулась, запрыгнула обратно в свои сани и уехала, так больше ни слова и не сказав. А я стоял, глядел ей в след, а в голове крутилось вечное… С щитом или на щите. Живым или мертвым — неважно, главное, сохранить честь.

Мы выдвинулись в 16:00. Построили двадцать одну аэролодку, провели тесты всех систем и экипажей, и три машины разом выбыли из строя. Все ведь проверяли заранее, но спешная сборка не могла не сказаться. К счастью, восемнадцати кораблей все равно было достаточно для выполнения задуманного.

— Построить «Волков» в линию! — я командовал, а капитан Иванов, все-таки сдавший экзамен по связи, дублировал мои слова с помощью фонарика. Иначе сквозь рев вентиляторов никто бы ничего не услышал.

— А почему «Волков»? — тихо уточнил Лесовский, который пропустил момент, когда я придумал название для аэролодок.

— Видел, как волки бегают? — я на мгновение отвлекся. — Впрочем, еще увидишь… Уже скоро!

Лейтенант кивнул и с нетерпением прищурился, а я, убедившись, что все аэролодки заняли свои места, начал отдавать новые команды. Включить фонари, передние и задние, запомнить свое место в строю, убедиться, что соседи все сделали… Каждому из командующих «Волками» все это, конечно, было донесено заранее, но пусть мы сейчас лишний раз повторим, чем кто-то что-то забудет или не доложит о неисправности.

А народ-то может! Вон с какой обидой смотрят на нас экипажи выбывших аэролодок.

— Малый ход! — я медленно двинулся вперед, разгоняя в стороны снежные вихри.

Сначала на восток — через пару километров мы плавно съехали на лед Невы прямо на виду у выходящих со смены рабочих Стеклянного завода. Недавние крестьяне, случайные горожане, прогуливающиеся по уже начавшим погружаться в сумерки столичным окраинам — все смотрели в нашу сторону. Кто-то с первобытным ужасом, кто-то с восторгом следил за развевающимися андреевскими стягами.

— Замедлить ход! — по команде все машины сбросили обороты до минимума, чтобы вентиляторы шумели потише.

А потом в дело включились приглашенные Лесовским музыканты. А то после разговора со Стервой я подумал, что одного доброго дела и фотографий может оказаться недостаточно, и решил заняться своей репутацией. Для этого на каждого «Волка» дополнительно посадили по барабанщику и трубачу — я выбрал тех, кто должен был справиться со своим делом хоть под грохот вражеских пушек, хоть под рев паровых моторов.

— Музыка!

Новая команда, и над Невой грянул заранее напетый и легко подхваченный местными марш. Любит их сейчас Николай, так пусть получит «Прощание славянки» за шестьдесят лет до Первой Мировой.

— Запевай!

Еще одна команда, и над замершей рекой полетели всплывшие в памяти слова.

…Но грозный час борьбы настал,

Коварный враг на нас напал.

И каждому, кто Руси сын,

На бой с врагом лишь путь один.

Много было версий этого марша, много разных слов. До революции, после, в середине двадцатого века — я вот вспомнил именно эти, что-то добавил от себя. И народ, неизбалованный зрелищами механизированных колонн, проникся. На втором круге в пение включились и зрители, кажется, кто-то даже плакал…

Мы исполнили марш еще четыре раза — три, когда на берегах оказывалось много людей. И последний — на стрелке Васильевского острова, практически под окнами Зимнего дворца. Даже интересно, как это выглядело со стороны… Впрочем, обо всем узнаю в свое время, а теперь надо было сосредоточиться на главном.

Дождавшись, пока царский дворец скроется из виду, я скомандовал остановку. Музыканты бодро спрыгнули на лед, довольные и жалованьем за игру, и необычной поездкой. Ну, а мы уже без лишнего груза перешли сначала на средний ход, а потом и на полный, удаляясь вглубь Финского залива.

Николай, как обычно, работал до позднего вечера. Война требовала всего его внимания, как внутри страны, так и за ее пределами. Особенно теперь, когда он осознал, что, возможно, не все учел и не все предусмотрел… Время от времени мысли перепрыгивали на молодого капитана, который так повеселил его две недели назад. Тогда он дал слово, что подготовит отряд для морской атаки по зимнему скованному льдом морю.

Идея казалась невероятной, но капитан пришел не с пустыми словами, у него были чертежи, и Николай, как инженер, увидел в них смысл. Поэтому он разрешил себе поверить и поэтому же не стал спешить, когда на новенького посыпались жалобы. Причем каждая новая была серьезнее предыдущей. Неуважение к церкви, сокрытие тайны от Отечества… А Константин сегодня так и вовсе высказал предположение, что Щербачев специально хочет запутать их, увести ресурсы от действительно важных направлений и изобретений. Предательство… Обычно, едва услышав о его возможности, Николай сразу начинал действовать. Как тогда, в декабре 1825-го…

Но не в этот раз. Капитан, словно подозревая возможные обвинения, почти ничего не просил. Два десятка сбитых на скорую руку лодок и рота солдат — что это, когда на любое другое изобретение нужны десятки и сотни тысяч рублей? И ведь еще не все готовы брать ассигнациями, серебро им подавай… Царь нахмурился, но в этот момент через чуть рассохшуюся от жара отопления раму до него долетели звуки незнакомого марша.

Какой-то гвардейский полк отправляется на фронт?.. Мысль появилась и тут же исчезла, когда царь осознал, что его окна выходят не на площадь, а на Неву. Но тогда… Николай поднялся на ноги и, задумчиво прищурившись, двинулся к окну.

Царь слушал. Барабаны, казалось, почти не участвовали в марше, только задавали ритм. Трубы играли быстро, совсем не грозно, но в то же время создавалось ощущение накатывающего прилива. Медленного, но неотвратимого. Словно обещание всем врагам, которые осмелились встать у нас на пути.

— А молодец капитан! — на лице царя появилась улыбка.

Будто бы разом помолодев на несколько лет и забыв об усталости, Николай вернулся за рабочий стол и снова погрузился в бумаги. Музыка ему все-таки понравилась. И странные корабли, бегущие по льду, словно по воде, тоже. Жалко, что дым видно издалека… Николай вспомнил еще одно рассуждение Константина.

Дым дает современным кораблям силу, но в то же время, как удары в набат, он предупреждает об их появлении. Именно поэтому паровые корабли по своей природе имели смысл только с хорошей броней и артиллерией, чтобы, готов враг или нет, силой сломить его сопротивление. А вот такие лодочки — у них не было и шанса. И капитан, если бы смирил гордыню и обратился к действительно ученым мужам, это тоже мог бы понять.

Звучало разумно. Но в то же время… Музыка была хороша. А корабли бежали довольно шустро. Может, и учел все капитан в своих расчетах. Благо рейд до берегов Дании и обратно должен занять не больше недели.

Как же хорошо знать, что уже вечером ты будешь дома. Тогда и бессонная ночь не выматывает, а бодрит… Мы неслись по скованному льдом Балтийскому морю, словно стая волков, идущих по следу. Не знаю, видел ли что-то подобное Лесовский, но уже через пять минут похода он догадался, откуда у наших лодок взялось именно такое название.

В районе семи, когда солнечного света стало уже совсем мало, мы включили фонари. Передний, чтобы освещать дорогу, задний, чтобы идущие следом «Волки» не потерялись. Все были сосредоточены: несмотря на то, что малые препятствия мы могли пролететь сверху, ведь могли быть и крупные. И если кто-то считает, что замерзшее море — это тишь да гладь, то пусть сам хоть раз прогуляется вглубь Балтики.

Еще через три часа слева показались огни крупного города — Ревель. В моем времени он стал Таллинном и заграницей — сейчас же это Российская империя, и принадлежность города не вызывает сомнений. Как, кстати, и Риги… Я ведь, когда планировал операцию, чуть ее не предложил в качестве цели, хорошо, решил проверить. И да, Рига — сейчас тоже Россия. Кстати, Мемель — он же Клайпеда в будущем — тоже был нашим. Какое-то время… После Семилетней войны эти территории заняли русские войска, но великодушный Петр III решил, что Пруссия слишком ценный сосед, чтобы его расстраивать. И все вернул.

Город. Порт. Незамерзающий порт! Как говорится — да я тебя!

На шестом часу винт-броска мы понесли первые потери. К счастью, небоевые. Один из «Волков» захрипел и остановился. Будь я один, то мог это даже не заметить, но сигнал передали по связи — Лесовский принял сообщение и доложил. В итоге остановились. Я не удержался, глянул движок, но там разорвало трубу от котла и этим же взрывом повредило цилиндр. Чинить было просто нечего.

— Команде седьмого «Волка», — не хотелось бы так поступать, но выбора нет. — Вас подвезут до берега, дальше своим ходом идете в гарнизон Ревеля и возвращаетесь в Санкт-Петербург.

— Ваше благородие! — командующий пострадавшей аэролодкой поручик Барановский вытянулся в струну. — Разрешите занять места на других «Волках»!

— Вы же проходили обучение, поручик, — остановил его Лесовский. — Вес строго рассчитан. Возьмем вас и рискуем не выполнить само задание.

— А то, что мы часть угля уже потратили, не поможет? — поручик вытер лоб, размазав следы от угольной пыли. Судя по всему, он не только командовал лодкой, но и помогал своим матросам. А это уже хороший знак для командира. Как и умение делать выводы.

— Поможет, — ответил я. — Занимайте места на «Волках», начиная с десятого номера. И… Снимайте оборудование с седьмого, а потом подрывайте!

А вот с этим неприятным приказом уже ничего нельзя было поделать. Лодку с собой не взять, оставлять котел, машину и приборы на волю случая тоже нельзя. Так что оставалось вытащить то, что можно, и взорвать остальное. Все это понимали, подобные ситуации мы обсуждали еще на берегу, так что споров не было. А вот грусть и ожесточение — да. Не принято было на русском флоте разбрасываться кораблями.

В итоге продолжить путь получилось только через пятнадцать минут. Позади остался пылающий остов седьмого «Волка», а все остальные уже привычной вереницей скользили вдоль берега. Шестьдесят километров в час — цель становилась все ближе. Точных карт у нас не было, так что ориентировались по компасу да береговой линии… А еще о близости цели нам должна была сказать такая малость, как открытая вода.

Скажу честно, было страшно направить лодку со льда на нее. Привычки, впитавшиеся в память, твердили: то, что ездит по твердой земле, плавать не может. Даже зубы сжал, когда перелетали границу, разделившую мир на белую и черную половины. Удар о воду — воздушная подушка просто потерялась. Кажется, надо было притормозить… К счастью, наши лодки умели и просто плавать, а через несколько мгновений горизонтальные вентиляторы снова нагнали воздух.

Полет продолжался!

Утро 18 декабря 1854 года в Мемеле было точно таким же, как и всегда. Хотя нет. Два дня назад в порт пришли корабли лягушатников и лайми, и рядовому Бонсе очень хотелось бы их послать, но… Союзников было много, и комендант был вынужден пойти на уступки. Пустил их в порт, но в рамках нейтрального статуса Пруссии отказал в высадке нижних чинов и бункеровке углем.

А еще Бонсе слышал, что инженер Лейнборгер, приехавший из Нюрнберга с неделю назад, именно сегодня планировал какие-то эксперименты с летающими шарами. Однако подобные мелочи почти не трогали обычных солдат. То ли дело война, о которой все только и говорили в последнее время. Только бы чужие корабли не принесли эту заразу, словно парижские крысы.

— Смотри, — рядовой Матто указал на огромную фигуру, медленно поднимающуюся над старым городом. — Действительно похоже на летающего дельфина.

Бонсе кивнул. «Дельфином» называли модель шара и паровой машины, что планировал испытывать Лейнборгер. Тетка Бонсе знала сестру мясника, который обслуживал гостя из Нюрнберга. По его словам, важный инженер много нервничал, порывался курить, но сам себя останавливал. Возможно, епитимью на него наложили — решили в городе. И, кажется, она помогла. Шар длиной 85 футов все-таки смог оторваться от земли.

Сколько бодрюша на него ушло… Бонсе покачал головой и отвернулся. Вовремя — где-то в глубине залива в сером мареве утренних сумерек появились светящиеся точки, горящие в окутавшем их черном тумане.

— Матто… — с трудом выговорив имя друга, Бонсе ткнул пальцем в сторону моря. — Смотри! Кажется, мы прогневали бога!

— Машина взлетела! — Матто тоже все понял. — И вседержитель отправил по нашу душу саму дикую охоту!

Оба солдата медленно попятились от края крепостной стены, совершенно забыв о том, что нужно было поднять тревогу. А черное облако и спрятавшиеся в нем адские твари, которых выдавали разве что красные глаза, становились все ближе.

Перед заходом на город я приказал поменять стекла передних фонарей на задние. Вряд ли, конечно, сработают, но вдруг… И вот на полной скорости мы сначала обошли город по дуге и зашли на него строго с севера. Мемель ведь чем славен — что его порт находится не в открытом море, а прикрыт Куршской косой, и кораблям, чтобы прорваться внутрь, нужно проходить мимо готовых к встрече фортов.

Нам же было проще… Вода, земля — какая разница. Так и не подняв никакого переполоха, мы добрались до косы, замедлились, чтобы на этот раз без посадки на пузо, и неожиданно для любого наблюдателя оказались прямо на траверзе прусского порта. Здесь уже время терять было нельзя — двигатели снова заработали на полную, и «Волки» рванули к стоящим на рейде кораблям.

Бегали матросы дежурных команд, кричали офицеры, подавали какие-то сигналы с батарей фортов, которые пока были просто бесполезны.

— Пруссаки, датчане, норвежцы. Даже наши есть… — капитан Иванов бормотал, просматривая стоящие на рейде и вдоль причалов суда. — А вот и англичане!

Капитан указал на три крутобоких транспорта, а потом еще сразу на два линейных корабля.

— «Ройял Джордж» и «Джеймс Уатт»! — голос Иванова дрогнул. — А за ними «Корнуэльс», «Пемброк» и «Хастингс».

Последние три — это фрегаты. Всего на шестьдесят пушек и даже без паровых двигателей, но как будто от этого легче. Ладно, хоть французов нет!

— И еще французы! — Иванов на мгновение потерял голос. — «Инфлексибль» под флагом вице-адмирала Персеваль-Дешена и пять винтовых шлюпов. Кажется, они готовились зайти куда-то на мелководье…

Капитан паниковал и болтал вслух. Для меня же время словно остановилось. Мы летели вперед на силы, к которым были не готовы. Впрочем, и они тоже не готовы… Сколько нужно, чтобы развести котлы и поднять давление, достаточное, чтобы паровые суда сдвинулись с места? Минут десять минимум! А паруса? Сейчас самое утро, штиль… То есть если не испугаться, если ударить, несмотря ни на что, то можно будет сыграть в Давида, добравшегося до мягкого подбрюшья сонного Голиафа.

— Передавай! — не оборачивая, я отдал первый приказ. — В одну линию!

Лесовский сглотнул. В одну линию идут в атаку большие корабли — мы же планировали в две. Первая бьет тех, кто подставится. Вторая — прикрывает. Однако, учитывая количество целей, для подстраховки нет времени.

— Дистанция? — уточнил Иванов.

— Сто метров… пятьдесят саженей! — решил я.

Ох и прибил бы меня за такое Павел Степанович, хотя у кого я и научился… Нахимов полез при Синопе на 300 метров, хотя те же французы и англичане в большинстве случаев старались держаться за тысячу. Ну, а мне нужна еще большая точность!

— Транспорты игнорировать, бьем по линейным! — последний приказ.

Дальше все зависело от машин, чтобы не подвели. От пушек, чтобы выстрелили. От ядер, чтобы взорвались, как положено! И, конечно, от людей, которые превратят обычное железо в смертельное оружие.

Мы пролетели торговые корабли, и я плавно развернул своего «Волка», заходя правым бортом на «Ройял Джордж». У Лесовского уже выставлены дистанционные трубки для ядер и настроен прицел. Я тоже иду по дальномеру, медленно забирая вправо… Грохот! Пушка выбросила ядро и облако порохового дыма — к счастью, уже через секунду мы из него вылетели, чтобы увидеть результат.

«Ройял Джордж» получил почти метровую дырень на самой ватерлинии, и теперь в нее с огромной скоростью затекала вода. Перезарядка — как же мне сейчас хотелось броситься помогать Лесовскому и матросам поскорее готовить пушку к новому выстрелу! Как же сейчас не хватало хотя бы еще одной!

К счастью, за нами шли остальные «Волки», довершая разгром. Попадание, еще и еще… Несколько ядер разорвались даже где-то внутри корабля, что-то захрустело, и огромная громада, которая стоила в тысячи раз дороже нашей небольшой эскадры, начала заваливаться набок.

— Не трогать! Сменить цель! Пропускаем «Джеймса Уатта»! Бьем по «Пемброку», потом готовимся наводиться на «Инфлексибль»! — я орал и молил бога, чтобы капитан Иванов успел все это быстро передать.

У нас, к счастью, сообщения идут не по буквам, для большинства ситуаций придуманы коды, у каждого корабля в бухте свой номер… Но все равно каждая вспышка — это уплывающие драгоценные секунды. И вот целых четыре «Волка», которые могли бы придержать выстрелы, спустили их на уже и так падающую громадину «Ройял Джорджа». Еще один без особого вреда зацепил борт «Джеймса Уатта». Ничего, ничего… Перезаряжаемся мы быстро!

Дистанцию поражения я уже не стал менять — так и шли линией в ста метрах от суетящихся кораблей. Оттуда уже прилетело несколько ружейных выстрелов. Одиночные не страшны, а вот когда офицеры построят матросов и дадут залп, тут может и скорость не спасти.

— Готовьсь!.. — Лесовский закончил перезарядку.

Грохот выстрела! Даже сквозь него я услышал крик с одного из идущих вслед за нами «Волков». Услышал, потому что ждал, что рано или поздно это случится. Вот и первая наша жертва, и единственное, что помогает с ней смириться — цена, которую заплатит враг. Серия пробоин расцвела на борту французского линкора. Какой же он невероятный! Кажется, ну как можно было сделать такое — толщина переборок на уровне моря достигала чуть ли не метра… Но мы и ее пробивали.

В этом вся сила бомбических пушек. Огромное ядро — 33 килограмма весом, 25 сантиметров в диаметре. В сражениях флотов и бастионов хватало двух десятков таких ядер, чтобы потопить линейный корабль противника. Но это с дистанции 800–1000 метров. А мы стреляли с сотни, и каждое ядро летело точно в цель! Сколько занял этот прорыв вдоль линии вражеских кораблей? Меньше минуты! И вот два огромных гиганта, английский и французский, уже медленно уходят под воду.

— Передавай отступление… — я попытался отдать приказ, но не смог. Показалось, голос пропал, но, к счастью, это просто во рту пересохло.

Несколько лишних мгновений ушли на то, чтобы победить себя, и именно в этот момент я понял, что у нас нет необходимости сбегать. Время опять замерло, давая рассмотреть ситуацию во всех деталях. Сотни солдат на кораблях, офицеры собирают взводы, на верхних палубах уже подкатили к бортам пушки… Если хоть один союзный корабль сможет повернуться к нам боком, и мы окажемся на линии выстрела — тут-то нам и конец. Но опять же враг готовился к тому, чтобы встречать нас там, где мы прошли в первый раз!

— Передавай разворот! И приказ номер один! — я досчитал про себя до пяти, чтобы Иванов успел просигналить, а остальные командиры «Волков» разобрали вспышки… А потом заложил плавный разворот направо.

Приказ номер один — это «делай, как я». Когда планы изменились и нет времени объяснять. Как сейчас… Мы могли уйти налево через косу и раствориться в утреннем тумане так же, как и появились. Но я повел всех направо — в глубину порта. Риск? Да, но в форте Мемеля стоят прусские войска, эти не должны будут открывать огонь просто так… И бастионы молчали, словно давая нам добро на продолжение атаки.

Я довернул руль, направляя нашу стаю прямо в центр порта. Мы снова пройдем мимо союзников! Только на этот раз с другой стороны.

Это же внешний рейд, тут корабли стоят не так часто, а «Волки» не такие уж и большие. И мы пролетели сквозь весь порт еще раз. Теперь прямо между вражеских кораблей. Жалко, опять не удалось добраться до «Джеймса Уатта», но зато с фрегатами и шлюпами мы не скупились. Каждому досталось хотя бы по паре ядер. Еще пришлось подбить слишком ретивого шведского капитана, который решил разрядить в нас свои крохотные пушечки. Дым, гарь, треск дерева и крики. Мы вылетели на открытое пространство, и на этот раз я больше не сомневался.

Сигнал отступления. Мы вскарабкались на Куршскую косу, подобрали нашего фотографа, которому, кажется, удалось сделать удачные снимки. Иначе с чего бы ему так радостно размахивать руками? И я, наконец, смог запросить потери.

— Семь человек, — через несколько секунд доложил Лесовский, приняв сообщения с других «Волков».

Семь? Много… Учитывая, что нас задевали только случайные выстрелы… А что бы нас ждало, прими мы бой с противником, который был к этому готов? А если бы не мы нападали, а враг зажал нас в своем порту? Нет, определенно для серьезных сражений нужны не только быстрые «Волки», но и что-то посерьезнее.

— Семь раненых… — я не сразу разобрал, что Лесовский, оказывается, еще не договорил.

— Раненых? А убитые?

— Убитых нет.

Я почувствовал, как тело расслабилось, и если бы не руль, в который я вцепился изо всех сил, то сейчас бы точно сполз на палубу. Стыдно-то как… Словно институтка какая-то! Но вроде бы получилось удержаться.

— Передавай! — я прикрыл глаза, выдохнул и окончательно пришел в себя. — По буквам! Спасибо, братцы! И… Курс домой!

Сквозь плески волн, шипение паровых машин и рев вентиляторов было невозможно ничего услышать, но я прямо-таки почувствовал, как где-то через минуту меня накрыло ревом дружного «ура».

Как и планировали, мы вернулись под вечер этого же дня. Раньше любых новостей о нашем налете, которые медленно расползались из Мемеля по Пруссии, а потом и по всей Европе. Можно было уже вечером попроситься на доклад к Николаю, но я потратил время на пару заказов для этого самого доклада и доложился в итоге уже только с утра.

Впрочем, даже так сразу принимать меня никто не стал, отправили подождать дома, но уже к обеду за мной прибежал запыхавшийся адъютант с выпученными глазами. Меня требовали на доклад… Без лишних объяснений и деталей. Кажется, слухи все-таки добрались до Санкт-Петербурга. Я надел заранее подготовленный парадный мундир, проверил Анну на сабле, поправил Георгиевский крест, захватил заранее подготовленную папочку и тубус. Вот теперь можно было и прогуляться к царю.

Спасибо Стерве. Без нее я бы думал, что меня ждут награды и благодарности. Сейчас же я знал, что на самом деле меня ждет еще один бой.

Сижу, медленно хлебаю чай и думаю о раскладе.

Мы собрались в большом важном зале — не перед троном, конечно, но обстановка официальная, и это говорит о том, что дело серьезное. С другой стороны, мне предложили чай — это определенно знак хорошего отношения. Кажется, только у китайцев была традиция: выпить с человеком хорошего чаю перед тем, как отправить его на казнь.

Теперь к тем, кто сегодня собрался по мою душу — я на мгновение оторвался от кружки и окинул взглядом сидящих за столом людей. Сам царь… Хмурится, но в то же время не чувствуется в нем злости — похоже, он еще сам до конца не определился с отношением к ситуации. Константин — сидит со сжатыми губами, чашка демонстративно отставлена в сторону, с ним все понятно. Военный министр Долгоруков — чай пьет, смотрит доброжелательно, но… Он пришел с Константином, а значит, готов поддерживать его линию. За ними расположился сухой старичок, оказавшийся на самом деле бессменным министром иностранных дел Российской империи Карлом Васильевичем Нессельроде. Этот, кажется, себе на уме…

— Думаю, пора начинать, — Николай отодвинул свою чашку, и через мгновение нас окружили слуги, убрав и все остальные чайные принадлежности. — Итак, Константин, зачем ты решил всех собрать?

Все всё знали, и мне хотелось закричать: к чем эту притворство⁈ К счастью, несколько минут чая помогли сосредоточиться и удержать себя в руках. И заодно пришло понимание: все это — ритуал. Ритуал, который помогает не спешить, а еще с его помощью в случае чего можно сохранить лицо, признавая неправоту. Очень полезное свойство, которого в мое время многим не хватает.

— Мы уже получили новости из Пруссии, — Константин поднялся. — Да, у нас война с Англией и Францией, но князь Меншиков от лица России подписал перемирие, и я его придерживался. И вот в нарушение всех традиций, лишая страну передышки, которая была нам так полезна и нужна, капитан Щербачев нападает на нейтральную державу. Нет, на наших союзников и родственников! Нарушает договор и, почти не нанеся ущерба флоту настоящего врага, губит сотни мирных горожан. Я знаю, что у нас нет смертной казни, но… Когда как не за такое преступление ее стоит вернуть?

Речь получилась мощной и била она в том числе по царю.

— Если ты забыл, — Николай тоже это заметил, — то разрешение на рейд капитана Щербачева дал именно я.

— Это не все знают, и ради интересов страны о том можно и умолчать, — Константин выдержал взгляд отца. Очень дерзко. Сам бы он на такое не решился, но вот как представитель целой группы, чьи интересы он представляет при дворе…

Я тут успел пособирать слухи, и, в отличие от разгромленных студентов-петрашевцев, были в столице и клубы по интересам. Так, определенная прослойка имперских бюрократов собралась вокруг Морского министерства и салона великой княгини Елены Павловны, жены погибшего младшего брата царя. Николай очень любил Михаила и поэтому очень многое позволял его вдове. Из хорошего: это позволило ей создать Крестовоздвиженскую общину сестер милосердия, которая принесла много пользы в том же Севастополе. Из плохого: под ее прикрытием расцвел кружок так называемых либеральных бюрократов или константиновцев. Противопоставляя себя реакционерам и царю, они продвигали свои реформы, и… С одной стороны, почему нет? Свобода для народа — этого и я хочу. С другой стороны, я знаю, к чему приведет их деятельность. Ведь реформа 1861 года из моего мира — это труд как раз того самого кружка по интересам, тех, кто наслаждался властью и процессом, но без тяжелой сдерживающей руки Николая не смог продумать и осознать последствия.

— Почему ты так спокоен⁈ — Константин первый не выдержал повисшей паузы и повернулся ко мне.

— Вы не читали Дюма-старшего?

— Опять ты про французов!

— О, у меня есть английский пример, вы же любите Англию? — я совсем не сдерживался. Когда тебя собрались съесть, не время думать о приличиях.

— Что?

— Слышали про такого пирата Моргана? Сколько он пожег и разграбил врагов Англии, но Елизавета не несла за него ответа. Вернее, на ней были все политические риски, а вот репутационные снимались одной простой бумагой, — и я подвинул вперед скрученный в трубочку листок, подписанный Николаем в нашу первую встречу.

Я тогда сказал, что мне нужно его разрешение. А он ответил, что в таком деле слово должно быть подкреплено бумагой.

— Каперский патент? — Константин развернул свиток. — Отец?

Николай пожал плечами и забрал свиток себе.

— Никогда не одобрял подобные бумаги, — сказал царь. — Но, как верно сказал капитан, иногда нужно напоминать, насколько опасны мы можем быть. Пока мы играли по правилам, нас завлекли в эту войну, навязали сражение со связанными за спиной руками. И они надеялись, что мы смиренно подставим вторую щеку и признаем поражение? Если так, то католики, как всегда, не могут до конца понять суть нашей веры. Даже Наполеон не сумел заставить моего брата подписать поражение. А они возомнили, что смогут превзойти кровавого корсиканца всего лишь кружевами интриг?

Константин сначала держался, но под конец речи отца все же отвел взгляд.

— А теперь ты, — царь повернулся ко мне. — Я дал тебе добро на нарушение перемирия. Но ты обещал атаковать Данию, а вместо этого полез к Вильгельму! Почему?

— Почему полез или почему вам не сказал? — осторожно уточнил я. Зря, царь начал злиться уже по-настоящему, так что я решил сразу отвечать на оба вопроса. — Первое — все просто, мы до Копенгагена могли не доехать, а еще все про него уже болтали. Там бы некого было ловить. А второе — я пытался к вам попасть, но разве ж меня кто пустит.

На последних моих словах стоящий в углу зала гофмейстер побледнел. Кажется, именно ему придется отвечать за то, что Николай не смог услышать тех, кого стоило бы. А и правильно… Будет повод устроить нормальную систему допуска к царю, а не только по знакомству или через взятку.

— Про Данию все болтали, потому что я так сказал, — неожиданно спокойно ответил царь. — Так и должно было быть. Ты приходишь к пустому городу, откуда ушли все корабли врага. Бескровная победа, которая бы показала страх Англии. Тот самый аргумент для всех, кто готов его увидеть. А что теперь? Невнятный результат, мирные жертвы. Уже представляю, какое письмо мне ждать от Вильгельма.

Я молчал. Мне было что ответить, но… Я на самом деле не ожидал, что пустого похода на Копенгаген могло хватить. Возможно, есть смысл в армейском правиле, что приказы просто берут и выполняют. А то делаешь, что тебе кажется правильным, спасаешь, скажем, полк, но из-за этого в итоге теряется целая армия…

— Ваше величество, это моя вина… — под конец речи царя дверь раскрылась, и в зал вошли еще два человека. Говорил Алексей Федорович Орлов, а за ним молчаливой тенью держался великий князь Михаил.

Нет, мелькнула на его лице довольная улыбка — значит, это он притащил сюда начальника третьего отделения, чтобы поддержать меня. Я не ожидал, но оценил. Такая забота да в такой момент дорогого стоит.

— Алексей Федорович, что вы имеете в виду? — царь повернулся к Орлову.

— Я знал характер капитана Щербачева, должен был предугадать, что он постарается сделать больше, чем должен. Такова суть его природы, и наша обязанность как его начальников найти такому таланту правильное применение.

Ловко он, я бы так не смог. Пара слов, и никто не виноват, а я теперь не страшный преступник, а вообще жертва. А еще очень ценный актив, который стоит беречь.

— Пожалуй, вы правы, но все равно нужно будет решить, что делать с последствиями этой ошибки… — царь кивнул Нессельроде, старый министр начал подниматься, но тут уже я вмешался в разговор.

Когда мы закончили со всеми высокими материями, можно ведь обсудить и то, что случилось на самом деле.

— Хм… А почему вы решили, что мы ничего не сделали? — спросил я, а потом, не дожидаясь ответов, вытащил из тубуса картину.

Вообще, Сергею Львовичу Левицкому удалось сделать целых две фотографии пылающего порта Мемеля, но уж больно смазанными они вышли. Поэтому вчера вечером я поехал к особняку Шувалова в Академию художеств. Сами академики мне были не нужны, слишком уж они обстоятельны, но рядом с ними всегда бродили толпы студентов. И вот уже они были готовы взяться за заказ, не обращая внимания на эстетику. Сказано перерисовать фотографию за ночь — они и сделали.

На мой взгляд вышло очень даже красиво. Полотно полтора на четыре метра, хорошая такая картина, которую мастер мог бы писать несколько лет. Я же, не заморачиваясь, нанял сразу несколько студентов, по квадрату на брата, и теперь, если приглядываться, можно было заметить отличающиеся стили и переходы… Небольшая цена за скорость.

По знаку царя мне помогли, слуги развернули полотно, и вот перед собравшимися предстала картина горящих в порту Мемеля кораблей. И хищные тени «Волков», летящие между ними.

— Это же… — царь подобрался.

— Перерисовано с фотографий, сделанных прямо во время ночного налета, — и я рассказал, как на самом деле прошел наш волчий рейд.

Как обошли форты, как атаковали и какие именно корабли получили повреждения.

— Значит, «Ройял Джордж» и «Инфлексибль», — на лице Константина на мгновение появился оскал, почти как у отца, но быстро пропал. Снова перед нами стоял не военный, а гражданский чиновник. — Кажется, заместитель госсекретаря лорд Кимберли оказался не таким информированным источником, каким хотел бы казаться.

— То есть, — Орлов воспользовался оговоркой Константина и перешел в атаку, — вы обвиняли русского офицера, основываясь на словах представителя воюющей с нами державы?

— Лорд Кимберли — достойный человек…

— Можно ли назвать человека достойным, если из-за него вы чуть не казнили героя⁈

— Хватит, — царь сказал это еле слышно, но все разом замолчали. Николай же посмотрел на меня. — Что насчет мирных жертв?

— Мы атаковали только корабли. По бастионам не делали ни одного выстрела.

— Второй проход, когда вы обошли англо-французскую эскадру, — напомнил Константин. — Вы двигались между ними и городом. Так что любой выстрел по вам мог прилететь по Мемелю.

— Не наш выстрел!

— Тем не менее, Вильгельм сможет использовать это как против нас, так и против союзников. Возможно, мы помогли бы ему принять правильное решение, — заметил Нессельроде. — Жаль, что Пруссия будет вынуждена полагаться в этом только на наши или на их слова. Вряд ли наблюдатели смогли разглядеть сражение во всех деталях.

— Над Мемелем в это время проводили тестовый полет дирижабля, — вспомнил я. — Так что если там в гондоле сидели не слепые, то должны были все увидеть и доложить.

— Тогда попытка Англии очернить нас в итоге сыграет против нее, — Нессельроде на мгновение словно превратился в почуявшего добычу волка. Мгновение, и вот рядом с нами снова благообразный старик.

— Дирижабль у Пруссии? Как «Севастополь»? — Орлов первым обратил внимание на попытки еще одной страны покорить небо.

— Он был всего метров 25 длиной, машина явно тяжелая, так что вышел не столько полет, сколько медленный прыжок. Поднялись, не смогли удержать высоту, опустились, — ответил я.

Честно, немецкий дирижабль меня совсем не впечатлил, а вот все остальные что-то задумались.

— Во Франции тоже идут работы, — продолжил Орлов. — Сначала Наполеон III был сосредоточен только на своих броненосных кораблях, но теперь… Мне передают, что работы Дюпуи-Делькура по аэродинамике стали печатать в популярных журналах, а практическими опытами теперь занимаются не только энтузиасты вроде Анри Жиффара, но и армейские подрядчики. Фарко, Сеген, Ион[87]… И мало того, что они работают над полетами, так и секретность вокруг них страшная, ничего не узнать.

— А что в Англии? — спросил Константин.

— Только за этот месяц выдано больше десяти патентов на различные виды использования двигателя для воздушного полета. Известно, что какую-то машину собирает Партридж, а еще старик Джордж Кейли наконец-то получил признание. Раньше все смеялись над его «Крыловой поверхностью бекаса и цапли», а теперь Адмиралтейство обсуждает, не поможет ли опыт изучения птиц обойти нас в этой сфере.

— Кстати, что насчет нашего производства? — царь посмотрел на меня.

— Готов передать патенты на производство «Ласточек» и «Китов» любому указанному заводу за любую разумную сумму, — выпалил я. — Сразу отмечу, что бесплатно не смогу. Должен выполнять обязательства перед людьми, вложившими деньги в мои аппараты, когда никто больше в нас не верил.

— И какую цену вы считаете разумной, капитан? — царь с интересом посмотрел на меня.

— 50 рублей с «Ласточки», 200 — с «Кита», — выдал я давно проведенные расчеты.

— Не мало? — заинтересовался Михаил. — С нас за пушки при покупке лицензии больше просят, а тут целые корабли.

— Так это и цена для своих. Для заграницы будет 1000 и 5000, — честно признался я.

— Секретную технику врагам продавать будешь? — подобрался Константин.

— Не секретную технику, а свою, — поправил я великого князя. Все равно хуже мы друг к другу уже относиться не будем. — А секретные аппараты мы все так же продолжим делать в Севастополе. И, скажу честно, есть у меня подозрения, что уже скоро и «Ласточки», и «Киты» очень сильно устареют. Что уж говорить про тех, кто еще только пытается создать их жалкие подобия.

— И тем не менее, новые заводы должны быть запущены в столице, — кивнул царь.

— Будут, — ответил я. — Присылайте человека, передам документацию и оставлю своего инженера на первое время для нормального запуска. Только у меня будет просьба…

Константин поперхнулся от моей наглости. Михаил, кажется, с трудом сдержал смешок.

— Говори, — царь только рукой махнул.

— Можно мне для ЛИСа будет построить пару заводов в Таврической губернии? А то сталь будет нужна, уголь… Не покупать и не возить же издалека. Налоги платить готов с первого года.

— Будут.

— И тогда еще… — я перешел к самому сложному. — На любое производство потребуются люди. Кого-то я смогу брать к себе после увольнения из армии, кто-то сейчас проживает рядом с будущими заводами. Вот только туда нужны будут тысячи людей. В разы больше, чем есть или может появиться естественным образом.

Царь прищурился, ожидая продолжения.

— Разрешите принимать всех, кто придет, — выпалил я. — Без выдачи, как раньше на дикой границе. Там тогда был рубеж между Россией и степью, а на заводах будет новый рубеж — между Россией и небом. И каждый… Каждый, кто придет туда в поисках лучшей доли, принесет пользу. И это вместо того, чтобы тратить на него деньги, пересылая в Сибирь и подкармливая сидящих на пути чиновников.

И опять я что-то лишнее сказал. Ноздри Николая расширились от ярости, но царь все же смог сдержать себя в руках. Встал, несколько минут походил из стороны в сторону, а потом озвучил решение. Окончательное и обжалованию не подлежащее, как и положено в нормальных монархиях.

Все прошло хуже, чем я ожидал. Меня не наградили. Зажали деньги за потопленные корабли, а, как оказалось, для этого была заложена целая статья расходов. Но так как я в момент атаки действовал по каперскому патенту, а не как солдат императорской армии, то и выплаты мне были не положены. Обидно. А еще меня обошли со званиями и наградами за мемельский рейд — официально по той же самой причине, но, как мне показалось, Николай просто решил не сильно расстраивать Константина.

С другой стороны, я все же получил очень много. Во-первых, ордена за севастопольские дела. За организацию производства мне достался Владимир 4 степени, а за Керчь, Инкерман и, наверно, все же по совместительству Мемель — Георгий 3 степени. Невольно вспомнил, что за Первую Мировую таких орденов дали всего 60 штук, и среди кавалеров оказались такие генералы, как Брусилов, Корнилов, Каледин, Деникин… Вот такая у меня теперь компания.

Впрочем, это все мелочи. Главное, у меня на руках были разрешения на разработку угольных и железных месторождений в Таврической губернии. Разрешил царь, а также дал добро на прием крестьян, но при условии предоставления заработной платы не меньше 10 копеек в день и жилья, общественного для одиночек и личного для семейных. Почти в рамках местного трудового кодекса, который разрабатывали бюрократы вроде Константина или графа Киселева. Иногда вроде бы нормальные люди, но как же далеки они от народа, неудивительно, что большая часть их идей так нормально и не заработала… Ну да у себя я такого не допущу!

Мне же не деньги нужны, а чтобы дело работало. И для этого здоровые и болеющие за успех рабочие важны гораздо больше, чем лишний нолик на счете.

Перебирая бумаги на столе, я неожиданно заметил одну лишнюю. Это не из тех, что я принес из Зимнего, и раньше тут такой не оставлял. Белый конверт без подписи — я поднял его и тут же уловил еле заметный аромат духов. Легкий, словно сирень на ветру… Появились нехорошие предчувствия, но выбора не было — я оторвал край конверта и принялся читать.

— Твою мать! — я выругался сразу же, как только закончил.

Вот все же было так хорошо, а тут… В лучших традициях никогда не существовавшей Татьяны Лариной мне написали любовное письмо. Про семью, которая не понимает, про меня, который так не похож на всех остальных, и про то, что я ничего никому не должен, но не рассказать о своих чувствах было просто нельзя. И все бы ничего — я бы просто выкинул это письмо и продолжил жить дальше, если бы не имя отправительницы.

Цецилия Августа, принцесса Баденская и невеста великого князя Михаила! Того самого Михаила, который сегодня пошел против старшего брата и поддержал меня перед отцом, притащив князя Орлова в самый ответственный момент. Если бы не эта парочка, то кто знает, куда бы завели разговор Константин и промолчавший весь вечер Долгоруков.

— Твою мать! — я выругался еще раз.

Мало того, что это письмо может вбить клин между мной и Михаилом, так оно и другие проблемы может устроить. Растоптать репутацию — и мою, и великого князя, и Цецилии Августы, будь неладна ее девичья влюбленность… Хотя сейчас она, конечно, и очень красива. Да, хороша чертовка!

И я снова выругался, когда понял, что мысли ушли куда-то не туда.

В итоге я так ничего и не успел решить насчет письма, когда доложили, что ко мне пришел Путилов. Как оказалось, царь передал задачу построить мои заводы Константину, а тот в свою очередь поручил это дело проявившему себя чиновнику для особых поручений. И вот Николай Иванович пришел договариваться.

Как выяснилось, он опасался, что я решу отомстить великому князю за наши разногласия и попробую что-то утаить. Поэтому почти час мы проговаривали, чем именно и когда я буду делиться. Что характерно, расспрашивая про технологии, Путилов сразу отказался от живой помощи и моих людей. Похоже, не доведется Достоевскому погулять в Санкт-Петербурге еще пару месяцев, ну да я только рад, что он останется в моем распоряжении. А еще…

Пусть в ближайшие годы подобная самонадеянность будет стоить Путилову и закусившему удила Константину седых волос, но в итоге, возможно, в России появится еще одна самостоятельная школа паро- и шаростроения. Плохо разве? В столице будут строить свое, опираясь на все ресурсы империи, я на юге буду строить свое, полагаясь на знания и практику реальной войны.

— Почему вы улыбаетесь? — на прощание Путилов не выдержал и задал вопрос, который мучил его весь наш разговор. — У вас забрали изобретение, вы не получите ни славы, ни рубля с того, что будет делать Морское министерство по вашим чертежам. Почему вы не злитесь, почему согласились, да еще и с такой легкой душой?

— Знаете, есть такие собаки, которые будут жрать, сколько еды им ни дай. Положишь слишком много, так они от обжорства и умрут… А я не пес, чтобы не уметь останавливаться, я человек и понимаю, что все не удержать.

— То есть это не патриотизм?

— Немного и он: другой стране я бы ничего просто так не отдал.

— Но есть что-то, за что вы будете бороться даже против царя?

Я только пожал плечами, ответ на этот вопрос и так уже предельно ясен. А как меня научил Дубельт, иногда лучше держать язык за зубами.

Так мы и расстались с Путиловым. Умный он мужик, талантливый, но не мой. Константин его заметил, дал дорогу в жизнь обычному коллежскому асессору, и Николай Иванович теперь будет хранить ему верность до конца своих дней. А мне нужно будет искать других. Столь же талантливых, но своих.

Так я попробовал выйти на старика Зинина, но из-за приписки к Морскому ведомству и нашей неприязни с Константином даже просто встретиться и поговорить с ним не получилось. Зато ко мне неожиданно зашел и попросил встречи некто Браун Томпсон. Я сначала хотел отказать, но тот передал рекомендательное письмо от господина Клейнмихеля. Я прочитал его, и все разом стало интереснее.

Все же знают, что ширина колеи железной дороги в России отличается от европейской. Кто-то шутит, будто для того, чтобы нас сложнее было захватить — и это, кстати, лишь отчасти является шуткой. В 20 веке не раз ширина колеи мешала использовать западные составы на восточном фронте. Другой вариант — загадочная русская душа. Ну, и правда — Николай никогда не стеснялся платить золотом за технологии и в свое время провел своеобразный тендер на постройку дороги между Москвой и Санкт-Петербургом. Выиграли его американцы, так что и ширина колеи к нам пришла именно от них.

А вместе с ней и приглашенные инженеры, которые работали на идущих друг к другу железнодорожных ветках вместе с Мельниковым и Крафтом. Главный из иностранцев, Джордж Уистлер, скончался в 1849 году, а на его место был приглашен как раз тот самый Браун Томпсон, только-только закончивший у себя в Америке дорогу Нью-Йорк — Эри и считающийся одним из лучших инженеров своего поколения.

— И что же вас ко мне привело? — я оглядел своего гостя. Немного бледный, казалось, что питерский воздух совсем не идет ему на пользу.

— Завод! — Томпсон решительно подвинул стул и сел напротив меня. Наглый… Но умный: показал себя, а теперь ждет реакции, чтобы понять, что я собой представляю.

— Продолжайте, — я закинул ноги на стол. Если мы играем в кто кого удивит, то у меня заранее побольше опыта будет. И да, глаза американца удивленно расширились.

— Хм… Я про механический завод, созданный принцем Максимилианом Лейхтенбергским…

И Томпсон рассказал мне историю, от которой волосы на затылки зашевелились. От гнева! Начиналось все просто: Максимилиан был сыном Евгения Богарне, то есть внуком того самого Наполеона I. Несмотря на неприязнь Николая к корсиканцу, он весьма любезно принял его потомка в 1837 году, когда тот решил поступить на службу в России, а через год Максимилиан и вовсе заключил помолвку со старшей дочерью царя Марией.

После такого семейного успеха молодой аристократ мог бы вести обычную светскую жизнь — впрочем, он о ней и не забывал — но помимо этого он еще и увлекался наукой. Построил гальванический завод, чьи мощности сейчас использует Якоби. А еще механический, второй в империи после Александровского, где делали паровозы. Так, в 1853 году там было заказано сто локомотивов по цене 11 тысяч рублей каждый, завод уже собрал девять и должен был в ближайшее время доделать еще восемь.

Вот только после смерти Максимилиана его детища начали затухать. Бывшая жена, Мария Николаевна, снова вышла замуж, теперь за графа Строганова, и думать не собиралась о наследии принца Лейхтенбергского. Завод передали в Министерство путей сообщения, и пока Клейнмихель за ним присматривал, обеспечив тот самый первый большой заказ, но… Уже появились и те, кто настаивали на том, что развивать свое нет смысла и гораздо проще купить все потребное за границей.

И ведь у них получилось… Я вспомнил продолжение истории из будущего. В 1855 году завод переделают из полного производства в линию по сборке прибывающих из-за границы составов и выправке старых рельсов. А потом, когда даже это покажется лишним, передадут помещения в таможенную службу и оборудуют там склад. Почему же после смерти Николая все так резко начнет сыпаться?

В памяти всплыли еще несколько новых деталей. Клейнмихеля в первые же месяцы правления Александра отправят в отставку, вместо него поставят генерала-инженера Чевкина. Многие в те дни писали в дневниках, как же они рады, что столь ненавидимый многими Клейнмихель, наконец, смещен, и что Чевкин — очень хороший и порядочный человек. Вот только хороший парень — это не профессия, а сам Константин Владимирович хоть раньше действительно занимался железными дорогами, но последние десять лет провел в отставке. И за это время запомнился разве что эскизом Константиновской медали — да, в честь того самого великого князя Константина, с которым мы так «любим» друг друга…

В общем, теперь я не удивлен, что при таком человеке железные дороги империи оказались в полной зависимости от иностранного капитала и производства. Впрочем, может быть, я зря нагнетаю, и Лейхтенбергский завод просто делал плохие паровозы. О чем я и спросил Томпсона.

— Самые лучшие делали! — тут же выпалил тот. — Только в 1853 году поставили новый рекорд. Из Санкт-Петербурга в Москву за 12 часов доехали. Технические остановки всего час двенадцать, скорость — 60,4 километра в час. Колесная формула тоже одна из новейших — 2−2–0. А еще сейчас в разработке паровозы типа 0−4–0 с четырьмя движущимися осями!

Еще больше захотелось ругаться. В Англии и Германии такие поезда появятся только в конце восьмидесятых, а у нас вот они. Нужно только делать, а не смотреть с придыханием в сторону заходящего солнца.

— А еще Шиффнер получил согласование от царя на дорогу через Харьков в Одессу. Уже вернулась первая экспедиция, в которую входило аж семь изыскательских партий. Если бы не война, мы уже могли начать ее строить, но… — Томпсон развел руками. — Видимо, все отложилось на пару лет.

Увы… Не на пару, а почти на сорок — к этому проекту вернутся уже только после Александра II — но я не стал поправлять американца. Хотя какой он американец. Россия времен Александра I и Николая Iтем и удивительна, что притягивала самых разных людей самых разных национальностей, которые находили себе тут дело своей жизни и становились местными. Примерно так же, работая магнитом для талантов, росла в эти же годы Америка. Какое все-таки удивительное свойство у сильных держав: делать чужих своими.

— Так зачем вы ко мне пришли, господин Браун Томпсон? — я вздохнул и уже совсем по-другому посмотрел на инженера.

— Я мог бы сейчас отправиться в Италию[88], а потом домой, — начал он. — Но, если вы поможете, я смог бы остаться.

— Ваше предложение?

— Оставьте мне ваш завод! — выпалил Томпсон. — Путилов передал мне, что Морское ведомство не будет брать его себе. А управление железных дорог не сможет получить достаточно ресурсов в военное время. Так все паровые машины, которые должны были достаться Лейхтенбергскому заводу, оказались зарезервированы и выкуплены великим князем Константином.

Неожиданный поворот: оказывается, мой противник даже доброе дело сделал так, что разворотил все вокруг. А вот Путилов молодец — не стал сам сотрудничать, зато намекнул обо мне человеку, которому это было необходимо.

— И вы решили просто объединить то, что и так есть, — понял я. — Завод на Волковском полигоне продолжает делать двигатели, а вы готовите для них платформы на Лейхтенбергском.

— Именно, — Томпсон кивнул.

Что ж, пожалуй, можно будет зачесть это дело как часть моей сделки с Клейнмихелем. Все же я ему должен, а тут и перспективы интересные вырисовываются.

— Тогда я не против… — начал я. Томпсон хотел было вскочить, но я остановил его. — Естественно, завод вы получите не бесплатно.

— Что вы хотите? — инженер нахмурился. — Если что, у меня нет денег, и кредит на нужную сумму мне никто не даст. Иначе я бы и не пошел никуда!

— А зачем мне деньги? — я пожал плечами, на корню сбивая настрой собравшегося было поругаться американца. — Вы создадите акционерное общество, и Волковский завод станет моим в него вступительным взносом.

— Это возможно, — Томпсон теперь смотрел на меня с интересом.

— Второе условие, — я продолжал. — Мы заранее пропишем устав завода, где будут зафиксированы минимально возможные зарплаты для сотрудников, условия труда и опционы.

— Что такое опционы?

— Выделим часть акций компании, и сотрудники, отработавшие десять, двадцать и тридцать лет, получат право выкупить их по номинальной стоимости.

— При том, что на самом деле акции к тому моменту значительно подорожают?

— Скорее всего, при условии, что наши работники будут хорошо делать свое дело и на производстве не возникнет проблем.

— Но это же такие деньги. Не сейчас, но в будущем! Зачем вам это?

— Чтобы каждый сотрудник был заинтересован в успешности завода. Чтобы знал, что если что-то украдет, то украдет в том числе и у своих товарищей, у себя самого. Чтобы, когда сюда придут агитаторы социалистов, их никто не стал слушать. Времена меняются, и кому как не вам, приехавшему с другого конца света, это понимать? Людям нужна надежда, а не только выживание. Кого-то будет поддерживать желание урвать куш в конце срока, кто-то, наоборот, придержит эти акции в семье и встретит старость на проценты. Мы будем много просить от рабочих, но и предложить должны не меньше.

— Это последнее ваше требование? — спросил после паузы американец.

— Знаете, у нас в России принято разбивать любые задачи на три части.

— Это потому что у вас бог триедин? — проявил осведомленность Томпсон.

— Потому что в сказках, на которых мы выросли, все строится на цифре три. Три брата, три задания, даже голов у нашего дракона, змея Горыныча, тоже три.

— И какое же третье условие?

— Двигатели должны выпускаться не только для паровозов или каких-либо еще машин Министерства путей сообщения. Они должны быть в продаже для частных лиц или товариществ по разумной цене — не более чем по двойной себестоимости. А тем, кто захочет получить двигатель для развития своего дела, мы и вовсе отдадим его бесплатно. Почти…

— Вы хотите поступать, как со мной! — понял Томпсон. — Отдавать двигатель или двигатели за долю в деле. Но как ее считать, чтобы не обидеть ни себя, ни того, кто к нам придет?

— Не знаю, но уверен, что если начнем, то обязательно разберемся. Наймите людей, в конце концов… — я отмахнулся. — Платите им за количество переданных машин, за долю в чужих делах.

— Они будут пытаться жульничать. Отдавать за бесценок или, наоборот, заламывать огромные отступные, что пустит чужие начинания по миру.

— И вы как директор завода будете это отслеживать. Подбивать итоги каждый месяц, смотреть, в какую сторону перекос, и вправлять людям мозги, пока они не поймут, что вместе с нашими клиентами получится заработать в разы больше, чем если просто обманывать их или свое начальство.

Это было предупреждение и для самого Томпсона, и, кажется, тот понял.

Но сама идея ему понравилась. Еще бы! В Америке пока додумались только до торговых представителей, а я тут между делом предложил перепрыгнуть на пару ступеней в деле агрессивного продвижения товаров.

Мы еще какое-то время поговорили, обсуждая все возможные детали. А потом я отправил Томпсона готовить бумаги. Уже скоро «Севастополь» полетит назад, и ему придется поторопиться. Но я уверен, что американец справится. Не захочет упускать шанс, а я получу свой: не потерять все созданное в бюрократии морского ведомства, а сохранить. Тот же Волковский завод, где будут делать имперских «Волков» для армии и моторы для обычных людей. Даже интересно, выйдет ли из этого что-то путное само по себе. Или же без меня все развалится и превратится в фикцию.

Ну, вот и узнаю!

Браун Томпсон вышел из дома капитана Щербачева и несколько минут стоял, вдыхая тяжелый мокрый воздух русской столицы. Странное ощущение. Вроде бы и получил что хотел, но и дел столько навалилось, что непонятно, вывезет он их или нет. С другой стороны… Томпсон подумал, что это у себя ему пришлось бы работать до самой смерти, надеясь, что малышу Нейтону хоть что-то достанется в наследство. А тут если он справится, то получит титул, а потом и те самые опционы. Не вечная гонка в колесе, а конкретная дистанция, которую нужно пройти, чтобы обрести свое. Пожалуй, в самодержавии была и своя прелесть.

Американец улыбнулся и неожиданно понял, что впервые за долгие годы — наверно, с тех пор как увидел первый отчет по укладке рельсов в Нью-Йорке — он выдохнул. Успокоился. Дышал ровно и без хрипов. Кажется, даже привычная за последние месяцы бледность куда-то отступила, и две миловидные барышни, выскользнувшие из дома, даже ему улыбнулись.

— Вы не подскажете, а капитан Щербачев тут проживает? — рядом с Томпсоном остановился незнакомый представительный мужчина. Мундир чистый, опрятный, но крой, было видно, не столичный. Американец сказал бы, что новый гость приехал откуда-то из-за Урала.

— Да, тут, — кивнул Томпсон, а потом неожиданно для себя искренне поделился. — А я тоже от него. Договорились. Получил от него Волковский завод.

— Это тот, где он сделал те самые конвертеры? — мужчина был весь в своих мыслях.

А вот Томпсон не сразу понял, что речь идет о тех похожих на яйца огромных тиглях, где люди Щербачева отливали сталь для котлов.

— Вроде бы, — американец тоже задумался. — Говорят, металл в них получается дюже крепкий, и когда морское ведомство попыталось повторить котлы Щербачева с обычной сталью на Сестрорецком заводе, то у них сначала все расплавилось. Потом докрутили… Все-таки инженеры там умные, но давление и мощность пара вышли совсем не те. Неужели все дело в этих конвертерах?

— И в них тоже! — мужчина быстро закивал. — Я над возможностью создания улучшенной стали всю жизнь работаю. Все работы Павла Петровича Аносова изучил, мир его праху. И как же приятно, хотя, признаюсь, и немного обидно, было узнать, что кто-то настолько меня опередил. Прошу прощения, — мужчина опомнился. — Обухов Павел Матвеевич, управляющий Юговского металлургического завода, прибыл в столицу, чтобы получить назначение в Златоуст.

При последних словах в голосе мужчины мелькнула грусть.

— Кажется, я читал ваши работы, — Томпсон задумался. — Вы воссоздали рецепт булата и изучали его рисунки. Точно! Было очень интересно узнать, что они являются отражением других добавленных металлов. И по ним же можно понять, осталась ли сталь такой же или, например, ее теперь можно гнуть словно деревянную ветку…

Обухов только пожал плечами, и Томпсон, наконец, понял, что того так гнетет. Этот инженер всю жизнь гнался за тайной, пытался поймать ее за хвост, но его опередили. Еще и вместо того, чтобы позволить продолжить развитие этой идеи, отправляют куда-то на край земли. Златоустовская фабрика — это же холодное оружие, и, видимо, ее наконец-то решили перевести на огнестрельное. Важная задача, но с ней мог бы справиться и обычный управляющий, а не ученый.

— Он поможет, — сказал Томпсон и крепко сжал Обухову плечо.

— Что? — удивился тот.

— Что бы вы ни задумали. Если ваша идея имеет смысл и может быть полезна для России, он поможет. Просто попросите, — и заговорщицки подмигнув, американец отправился в сторону Невы.

Раньше Томпсон думал попробовать выторговать что-то у Щербачева поверх оговоренного, но теперь понял, что просто согласится на его условия. Впишет все в договор, заверит и попробует претворить в жизнь. Не ради денег… Нет, не только ради денег, но и чтобы этот человек не забыл его, когда ему в голову придет новая идея, что сможет перевернуть этот мир.

После Томпсона ко мне пришел Обухов. Сам Обухов! Вернее, пока не «сам», а «какой-то»…

У Павла Матвеевича возникли проблемы с переводом между предприятиями, так я просто предложил ему вместо этого принять мои будущие железный и угольный заводы на Донбассе. Месторождения там уже разведаны, царь разрешение дал, и мне просто требовался человек, который смог бы воплотить мои планы в жизнь. И Павел Матвеевич был тем, кто сумел бы сделать это лучше любого другого. Не просто построить заводы, не просто наладить производство стали и угля в нужном количестве, но и начать превращать их во что-то большее.

Пушки, которые смогут выдержать больший заряд пороха даже с нарезами! Броня для поездов, машин и кораблей! Паровые машины, которые пойдут не только заводам и армии, а всей стране! Я сначала рассказывал Обухову ближайшие планы, а потом просто стал мечтать вслух. И Павел Матвеевич почему-то даже не подумал меня останавливать. Слушал, где-то поддакивал, где-то спорил…

— Тогда идите оформляйте на себя будущие заводы, мою долю впишите полученным разрешением царя и технологиями, — я не стал долго думать и предложил Обухову стать настоящим партнером. По нему было видно, что он горит делом, я знаю, что у него должно получиться, а раз так, то пусть у человека будет больше свободы.

Павел Матвеевич опешил. Такого предложения, когда шел к модному капитану без особой надежды, он точно не ожидал. А я тоже замер с открытым ртом. Потому что случайно посмотрел на свой стол, и любовного письма от невесты великого князя там больше не было. Мелькнула мысль, что это Томсон так ловко меня обманул, но нет. Я вспомнил, что, когда уходил его провожать, знакомый конверт еще лежал на столе. А когда вернулся с Обуховым, его уже не было.

Получается, пока я выходил всего на несколько минут, кто-то залез в кабинет и утащил его. Кажется, я начинаю понимать американца: что-то воздух в столице какой-то душный.

— И как там наш юный капитан? — царь уже который день пребывал в хорошем расположении духа.

— Переманил к себе управляющего с Юговского металлургического, — ответил Орлов, продолжая при этом думать о чем-то своем. — Еще передал остатки завода на новом Волковском полигоне американскому инженеру, и тот оказался на удивление шустрым. Успел через Клейнмихеля вывести поле и ближайшие строения из военного министерства и оформить на него акционерное общество. Князь Долгоруков официально остался очень недоволен, но на деле отнесся к такому исходу с пониманием.

— Это почему же? — Николаю всегда было интересно слушать, как начальник третьего отделения пытается описать ход мыслей других высших чиновников. Иногда получалось довольно метко, иногда — полная чушь[89].

— Решил, будто это наказание ему за то, что против вашей воли поддержал Константина.

— А я был против? — Николай улыбнулся.

— Вы в итоге приняли сторону капитана Щербачева, — напомнил Орлов. — Поэтому его мысли не безосновательны. Или же… Князь всегда предпочитал вести себя осторожно, так что, оказавшись в тот день на проигравшей стороне, он решил не вступать в новый конфликт.

— Вот эта версия мне кажется более реальной, — согласился Николай.

— Ваше величество, а почему вы поддержали капитана? — все-таки не выдержал Орлов. — Я понимаю, что он полезен, но… Вы поставили его выше сына — это раз, и он не сдержал слова — это два. Скажу прямо, это удивило не только меня, но и многих при дворе.

— Удивило? — Николай бросил взгляд на графа. — Вас многое удивляет в моих решениях, но обычно вы не спрашиваете. Что изменилось, Алексей Федорович?

Царь всегда обращался к своим подданным подчеркнуто на «вы», и граф не был исключением.

— Это стало личным делом… — ответил Орлов. — Раньше я не обращал внимание на некоторые намеки в письмах Анны, но когда увидел капитана, то все встало на свои места.

— Девичья влюбленность?

— Кажется, даже больше, — Орлов только рукой махнул. — И я пока не могу понять, как к этому относиться. С одной стороны, капитан выглядит очень перспективным. С другой, а можно ли будет на него положиться?

— Поэтому вас так расстроило не сдержанное им слово? — Николай то ли спросил, то ли кивнул сам себе. — Я сначала тоже был в ярости, а потом… Вспомнил, что передо мной еще совсем молодой человек. Так вышло, что благодаря ему я смог выучить один очень важный урок, и вот решил, что и для него эта ситуация будет не менее хорошим уроком. Усвоит его — мы все поймем, что он может расти и с ним возможно иметь дело. Нет — что ж, яростному псу, который может покусать что вора, что хозяина, тоже можно найти применение.

— Я понял, — Орлов благодарно кивнул и собрался было уходить.

— Вы ведь спрашивали изначально еще про Константина, — остановил его Николай. — Уже не интересно?

— Я решил, что это уже личное.

— И тем не менее, вам стоит знать, — царь кивнул каким-то своим мыслям. — Константин очень умен, это не вызывает сомнения. Он умеет вести за собой, морское ведомство стоит за него горой. Он умеет видеть таланты, как с Путиловым, и исправлять ошибки, как с теми канонерками, что он делает за свой счет. При всем при этом он остается ребенком: верит в свою непогрешимость, в то, что мир обязательно подстроится под его желания. Очень жаль, что я так долго не уделял должное время этим чертам его характера, но…

— Вы считаете, что противостояние с капитаном сделает великого князя сильнее?

— Да, Григорий Дмитриевич как никто другой научился тыкать Константина в его слабости и ошибки. И именно в противостоянии с ним мой сын может осознать пагубность и нерабочую суть тех идей, которые они с друзьями с таким энтузиазмом обсуждают. Да, надеюсь, это поможет им обоим… Кстати, — царь встрепенулся. — Что с новостями из Европы? Письма, послания были? А то уже почти два дня прошло, а все делают вид, словно ничего и не происходило.

— Стесняются-с, — пошутил Орлов.

Фридрих Вильгельм IV был королем Пруссии уже 14 лет. Он начинал с мечты о чем-то великом, но все его правление в итоге превратилось в бесконечную борьбу за удерживание того немногого, что досталось ему от предков. Если бы не Наполеон, который втоптал в землю гордость и экономику Пруссии, насколько сейчас было бы легче, но… Приходилось жить с тем, что имелось. Возможно, у кого-то другого получилось бы справиться лучше.

Фридрих посмотрел на своего брата Вильгельма[90]. Реакционер, абсолютист, именно он выступил за жесткое подавление Берлинского бунта 1848 года. Фридрих тогда удалил брата из столицы, но позже использовал для попытки установить контакты с Россией. Увы, даже опытному дипломату Вильгельму не удалось уговорить Николая плюнуть на старика Нессельроде и отвернуться от дряхлой Австрии к молодой набирающей силу Пруссии. Тем не менее, Фридрих продолжал ценить таланты брата и часто опирался на его мнение при оценке реакции европейских держав на то или иное событие.

— Как расследование? — Вильгельм первый задал вопрос. Оно и понятно: пока он собирал информацию из других стран, по официальным и неофициальным каналам, ему просто некогда было узнать, что же случилось на самом деле.

— Расследование не понадобилось, — ответил Фридрих. — В момент нападения в небе Мемеля оказался «Дельфин» Лейнборгера, и наш инженер сумел во всех деталях рассмотреть, что же именно произошло.

— Это хорошо, а то по деревням гуляют слухи о дьявольских волках, что ворвались на нашу землю, воспользовавшись ревом адской бури. Я, конечно, понимаю, что это просто сплетни, но истории с каждым разом обрастают все большими деталями. А каждый рассказчик готов поклясться своей бессмертной душой, будто все видел собственными глазами. И порой начинаешь сомневаться, а кому тут, вообще, верить.

— Увы, это оказались не адские твари, а русские, — ответил Фридрих.

— Увы?

— Именно. Мало нам нарезных пушек, паровых кораблей и летающих шаров, в которые нужно вкладывать сотни тысяч кельнских марок. Так теперь еще новая напасть, и выдержит ли это наш бюджет?

— Так что случилось?

— Они привели семнадцать шлюпов с бомбическими пушками, перебрались через Куршскую косу…

— Волоком?

— Нет, своим ходом. Какая-то новая хитрая машина, мы уже ищем наших изобретателей, которые работали бы над чем-то подобным. Так вот русские проехали по земле, как по морю… Возможно, так же они добрались до Мемеля по льду от самого Санкт-Петербурга. До Мемеля, который до этого ни разу не смогли взять со стороны моря!

— Опасно. Получается, теперь нельзя полагаться на привычную схему укреплений. Морские крупные калибры на суше, на поле боя, в любом месте…

— Кажется, все не так плохо, — поморщился Фридрих. — Вряд ли русские смогут игнорировать проблему веса орудий и делать подобные суда любого размера. Но даже такие небольшие эскадры…

— Я слышал, они называют их стаей. Волчьей стаей, — подсказал Вильгельм. Теперь он уже мог ориентироваться, каким слухам стоит верить, а каким нет.

— Очень подходящее название, — кивнул Фридрих. — Так вот эта стая появилась так неожиданно, что наблюдатели не успели среагировать. А потом офицеры уже разглядели андреевский флаг и не стали отдавать приказ открывать огонь. У англичан с французами та же ситуация. Хоть мы и не разрешили им спускать команды, и почти все были на кораблях, они просто не успели ничего предпринять. Семнадцать бомбических ядер почти в упор — и целый линкор отправился на дно. Потом еще один. Жалко, что мне не удалось увидеть это своими глазами.

— Насчет увидеть своими глазами — еще не все потеряно, — добавил загадочности Вильгельм.

— Что ты имеешь в виду?

— Начну сначала, — Вильгельм, несмотря на нетерпение брата, не собирался спешить. — Как известно, французская пресса пишет только то, что им прикажет Тюильри. Английская изображает свободу слова, но всегда напечатает любой пасквиль, за который им заплатят, а Букингемский дворец никогда не забывает платить по этим счетам. Поэтому совсем не удивительно, что как только телеграф донес до Англии и Франции новости о столь обидном поражении, там устроили новый 53 год. Как тогда Россию обвиняли чуть ли не в резне всех жителей Дунайских княжеств, так и сейчас. В паре статей казаки даже успели сойти на берег и изнасиловать несколько почтенных дам[91], которые, естественно, первым делом побежали на телеграф, чтобы поделиться этой историей.

— Перебор, конечно, но… Русских газет в Европе никто не читает, так что пройдет пара лет, и над этим уже не станут смеяться, а будут обсуждать с серьезными лицами. Разве что какой-то дерзкий офицер, вроде того капитана из Крыма, мог бы дать честное интервью, но кто же возьмется его напечатать.

— О, брат, — Вильгельм наслаждался ситуацией. — На этот раз русские пошли куда дальше одного интервью. Они взяли с собой фотографа! И горящие английские и французские корабли теперь навечно запечатлены на серебряную пластину, так что ты еще обязательно все увидишь своими глазами. Вот только и это еще не все! Не знаю, какой светлой голове в 3-м отделении канцелярии пришла эта идея, но они передали снимки студентам-художникам. Чтобы те увеличили изображение и восстановили смазанные детали. Естественно, потом все забрали, но это же студенты…

— Сохранили черновики и все восстановили?

— Именно! И теперь по Петербургу ходят уже десятки таких картин. И еще сотни заказаны всевозможными посредниками из Европы и Америки. Не знаю, смогут ли что-то придумать англичане с французами, но уже скоро их позор станет достоянием всего мира. И никакие статьи это не изменят.

— Действительно светлая голова все это придумала, — согласился Фридрих. — Уже известно, кто это?

— Тот самый капитан Щербачев из Крыма, которого ты как раз вспоминал.

— Талантливый офицер, однако, боюсь, мне придется запросить у Николая его ареста. Не хочется, но иначе нас просто не поймут. Ты бы знал, сколько ко мне зашло людей за эти дни, требуя разобраться с наглым нападением и предательством союзнического долга со стороны России.

— Наверно, все почитатели английского посольства были?

— Именно. И главное, ни один не вспомнил, как уже год пытается внушить мне мысль, что тот же союзнический долг на самом деле ничего не значит. Никакой логики.

— Только интересы, — кивнул Вильгельм. — И они у нас сейчас точно не сходятся. Кстати, Николай на этот раз не стал переть напролом, как с Турцией, и проявил гибкость. Это еще не стало достоянием общественности, но этот капитан напал на порт не как солдат русской армии, а как свободный капер.

— То есть мы можем осудить его, но этим и ограничиться.

— А неофициально можно даже больше, — осторожно добавил Вильгельм. — Ты сказал, что все эти новинки требуют денег. Но в то же время они требуют стали, угля и рабочих рук. Именно это мы бы и могли предложить императору Николаю, если тот поделится с нами технологиями. Начать можно понемногу: запустить производство на территории русских, потом открыть офис в Берлине, а после и целый завод… И даже если не договоримся, то у нас уже появятся рабочие и инженеры, которые будут знать, что и как нужно делать.

— Пойдет ли на такое Николай? — Фридрих задумался. — Нет… Только если как член Священного союза, который в полной мере вспомнит про свой долг… Но это испортит наши отношения с Англией и Францией.

— Мы оба знаем, как они торгуются с Веной. Наполеон III смеет даже прямо угрожать Францу-Иосифу, обещая вторжение в Ломбардию и Венецию. Словно бандит с большой дороги, пришедший в мирный город и пытающийся навести свои порядки… И что-то мне подсказывает, что даже если Вена сейчас уступит, то ее владения в Италии это все равно не спасет. Такое время, когда уже данное слово совсем ничего не стоит… Кажется, сейчас только русский царь продолжает держаться обычая выполнять не только букву, но и суть соглашений, словно последний рыцарь Европы. Какой бы ни была цена, он делает все, что обещал, до самого конца. Так почему бы тогда, если именно сейчас наша помощь будет на самом деле важна, ее не оказать? Он ведь запомнит это! И в отличие от Франца-Иосифа не забудет! И если Австрия лишится поддержки Петербурга, а мы ее получим, то можно будет замахнуться даже не на малый Германский союз, а на большой.

— Мечты! — отмахнулся Фридрих. — А ты учел наших промышленников и торговцев? Если пойти против Англии, то нас тоже включат в блокаду. И все те потоки серебра, что Россия сейчас вынуждена проводить через нас, разом пересохнут. Меня сожрут!

— Ты — король Пруссии! А насчет торговли — Россия уже показала, что может ответить Англии на море. Вместе мы сможем выстоять и стать только сильнее.

— Сомневаюсь, — Фридрих на мгновение увлекся мыслями брата, но остановил себя. — Не будем спешить, но и… Я буду не против, если ты съездишь в Санкт-Петербург, передашь Николаю наше мнение о его каперах и… Остальные твои предложения.

С письмом так ничего и не решил. Опрос слуг ничего не дал, те видели разве что каких-то двух незнакомых девушек, выходящих из дома. Но кто это мог быть, ни один из опрошенных не имел ни малейшего представления. Еще меня посетила мысль встретиться с Цецилией и поговорить, но… Кто бы знал, где ее искать. А расспрашивать я не стал, чтобы не наводить на ненужные подозрения раньше времени. Очень хотелось забыть о письме и сделать вид, что ничего не было, но… Ведь не сработает.

Кажется, мне не оставалось ничего другого, как поговорить с Михаилом и все ему рассказать. Возможно, после этого мы не сможем быть друзьями, но хотя бы и врагами не станем. Уже прок. Завтра, как мне передали, мы вылетаем обратно, так что тогда во всем и разберемся. А пока я спешил потратить последние часы в столице с максимальной пользой. Доделал бумаги для Путилова и Константина, подписал кучу документов с Обуховым и Томпсоном, заглянул еще раз к гостеприимному Якоби.

— Я к вам за минами! — заявил я с порога.

— Так уже отправили их в Крым. В первый же день, как великие князья передали сообщение Александра Сергеевича, тут же погрузили все, что было на складах, и отправили. Или вы, Григорий Дмитриевич, хотите с собой на «Севастополе» что-то взять?

— Грузоподъемность много не даст прихватить, — признался я, — а мало — не имеет смысла. Но я тут подумал, а зачем нам целые мины? Корпуса мы сами сделаем, пороха в Крым сейчас тоже достаточно привезли. Поэтому я хотел попросить вас поделиться схемой и взрывателями. Они-то как раз займут не так много места, и уже в конце недели, уверен, мы сможем поставить мины если не по всему побережью, то хотя бы у Константинополя.

— Где? — Якоби аж поперхнулся.

— Шучу, — я улыбнулся. — У Севастополя поставим. Хотя, если честно, есть у турок перед нами за Керчь должок, так что…

— Да я понял, что шутите, — Якоби тоже улыбнулся. — Понятно же, что у Константинополя их просто не выгрузить. Да и питание не подать.

Я сначала не понял. А потом как понял!

И ведь вроде бы столько уже о минах говорили, но я почему-то представлял себе что-то времен Первой Мировой войны. Грозные черные шары с похожими на толстые иголки контактными взрывателями. Ну, пусть другой формы. Их вываливают с кормы миноносцы, и они месяцами могут ждать свою добычу. А тут, оказывается, все гораздо проще. Есть мина, которая сидит под водой, от нее идет провод к батарее, и, когда враг близко, его замыкают, ставя на боевое дежурство. Хорошо, что хоть взрывают потом не вручную — в 1852 году Якоби довел до ума контактный замыкатель, и теперь достаточно касания вражеского корабля.

Но все же…

Так я действительно Босфор и Дарданеллы не заминирую. Нет, я и не собирался, но сам факт, что это невозможно, почему-то расстраивает.

Я посмотрел в окно. Солнце стояло еще высоко, целый день и вся ночь впереди. Может, и успеем сейчас с Борисом Семеновичем что-то улучшить. Якоби почувствовал мой изучающий взгляд и невольно вздрогнул.

Слушаю, как урчит живот. Красивые трели выводит, кажется, у меня талант. Или это разговоры о минах пробудили во мне тягу к прекрасному? Просто удивил меня Якоби, в хорошем смысле слова удивил! Хотя и у каждой хорошей новости нашлось второе дно.

Например, контактный взрыватель. Да, мина реагировала на касание вражеского корабля, но как? Ориентируясь на отклонение от вертикали при этом самом касании. Как это делали? Взрыватель просто плавал в поплавке! Надежно? Не очень. Дальше привязка мин к батареям. На первый взгляд, это было очень удобно. Начался шторм, и взрыватели могут сработать просто так — отключаем. Появились враги — включаем. Нужно пройти своим кораблям — снова отключаем. В то же время — слишком сложно и невозможно использовать в наступлении.

Кстати, еще одна проблема. С одной стороны, Якоби уже десять лет изучает мины, проведены сотни испытаний, рассчитаны способы и тактики постановки и применения… С другой стороны — все это исключительно в теории. И первая же настоящая война показала, сколько всего важного сейчас не учтено.

— Борис Семенович, я теперь буду задавать вопросы, а вы постарайтесь не обижаться, а просто отвечать, — попросил я.

Мой собеседник нахмурился, но кивнул.

— Тогда первый. Вы же изучали, как выгорает порох после подрыва в снаряде? Нет ли такого, что из-за подачи искры в одном-единственном месте это происходит не полностью? И взрывная волна набирает не полную возможную силу?

— Это так, — Якоби как будто расслабился. — Мы действительно заметили эту слабость мин, но она легко решается уменьшением порохового заряда. И тут тройная польза. Экономия пороха, который нужен всем. Возможность не потопить, а только повредить вражеский корабль, чтобы потом его захватить. Ну и, наконец, то, о чем вы говорили — эффективное выгорание заряда.

— А какой был заряд до этого улучшения? — уточнил я, стараясь сохранять спокойствие.

— Сто двадцать килограммов.

— А сейчас?

— Пятнадцать. И мы рассматриваем вариант мины на четыре килограмма для мелководья, где будут ходить небольшие суда.

— Какого черта, Борис Семенович! — я не сдержался.

— Григорий Дмитриевич! — Якоби вспыхнул и сжал кулаки. Даже мягкий инженер в николаевской России был готов постоять за свою честь, пусть ее и нарушили просто словом.

— Был резок и неправ, — я извинился. — Но и вы меня поймите, Борис Семенович. Сколько мин сейчас стоит в Финском заливе?

— Первая линия из 105 моих мин стоит на большом Кронштадтском рейде и запитана из форта Павел. Вторая линия из 60 мин с уменьшенным зарядом поставлена между фортами Петр I и Кроншлот, оттуда питание выведено к Купеческой гавани. То есть к форту Меншикова. Обе линии в зоне досягаемости артиллерии бастионов, так что малые суда противника не смогут проложить путь вражескому флоту.

Не зря Борис Семенович прописывал тактику для нового оружия. Вроде бы мелочь, но не учел бы ее, и умный враг смог бы разом лишить нас всего преимущества.

— … и еще 92 мины Нобеля на левом фланге от форта Павел, — Якоби тем временем закончил выдавать мне секретную схему обороны города. И ведь не объяснишь ему, что в этом не так. — Так в чем дело, Григорий Дмитриевич?

Инженер пристально смотрел мне в глаза.

— Итого вы поставили 165 ваших мин и 444 мины господина Нобеля, — начал я. — Огромное количество металла, труда, знаний…

— И они остановили врага!

— Адмирал Непир остановился, испугавшись, это так, — я поправил Якоби. — Вот только какие были реальные потери от мин?

— Два корабля были повреждены!

— Больше десятка взрывов, и оба корабля смогли вернуться в строй! Деревянных корабля!

— А есть другие? И как будто десять выстрелов из пушек смогли бы нанести больше повреждений?

— Так мины — это не пушечные ядра. Мины — это не оружие повреждения врага. Мина должна уничтожать. Попался, и все, ты труп! Учитывая, как близко к ней может оказаться вражеский корабль, учитывая, что у нас нет ограничения по объему заряда, так почему сразу не делать ее больше⁈

— Это… Возможно, это имеет смысл, — Якоби проявил свойственную 19 веку разумность и умение слышать чужие аргументы. — Жалко, что балтийские адмиралы не сказали мне того же на учениях или во время консультаций.

— Они просто слишком давно не сражались. В отличие от тех, с кем я работаю на Черном море.

— Что ж, спасибо за совет, я попробую продвинуть его перед царем и Константином Николаевичем… — Якоби бросил взгляд на меня и невольно покачал головой.

— Ради дела можете не упоминать о моем участии в этой идее, — я сразу понял, в чем проблема подачи плана за моей подписью на имя нынешнего морского министра. — А если ничего не выйдет, то просто приезжайте к нам. Или… Я хотя бы сам вам пришлю свои записи по итогам первых минных постановок на юге.

— У Константинополя? — Якоби бросил на меня быстрый взгляд.

— Вы забыли? Это была шутка.

— Что-то я в этом сомневаюсь. Григорий Дмитриевич… Рассказывайте, что вы придумали, и попробуем это сделать вместе. Я же правильно понял, вы ради этого задержались? Так давайте без недомолвок.

— Давайте без недомолвок, — согласился я. — Так что нам мешает разбросать ваши мины перед выходом из Босфора?

— Глубина, — ответ Якоби оказался неожиданным.

— Там слишком глубоко?

— Нет, мы не знаем глубину. Значит, не можем рассчитать длину минрепа для правильной постановки. Если канат окажется слишком длинным, то мина будет плавать на поверхности, и ее легко заметят и уберут. Слишком коротким — и ни один корабль ее не заденет. В том же Финском заливе мы сначала замеряли глубину и только потом ставили мины. Поверьте, и я, и Нобель уже годами бьемся над этой проблемой — тут нет простого решения.

— Второй груз, — я вспомнил классический способ, которым многие пользовались до появления датчиков глубины.

— Что?

— Как идет постановка в обычной ситуации? Мы сначала сбрасываем мину с якорем, якорь идет на дно, разматывается трос, длину которого мы заранее рассчитали, и мина опускается на нужную глубину. А если выставить длину троса с запасом и навесить дополнительное грузило, которое упадет на дно раньше якоря и, перестав тянуть его, заблокирует разматывающуюся лебедку?

— То есть, выставив заранее расстояние между якорем и грузилом, мы получим такое же расстояние между миной и поверхностью. И не важно, какая глубина! Как просто… — в голосе Якоби было столько искреннего восторга, что я не стал спрашивать, как именно мы будем снимать показания с грузила и блокировать лебедку. Раз сказали просто, значит просто.

— Итак, проблему с глубиной мы решили, что-то еще?

— Скорее всего, у вас на месте будет не так много времени, так что в идеале нужно продумать вопрос безопасной постановки. Сейчас мы просто не замыкаем цепь на батарее, так что нет заряда — нет проблемы. Но при удаленной постановке питание должно будет идти от гальванического элемента, его не отключить и…

— Если есть замыкатель, сделаем прерыватель. Сахар и соль не проводят электрический ток, ведь так?

— Точно! — Якоби опять сразу все понял. — То есть, поставив такой прерыватель, мы сделаем мину безопасной на суше. А в воде сахар и соль растают, и все, мина встанет наизготовку. Ну вы даете, Григорий Дмитриевич. Не знаю, как у вас голова работает, но умеете вы увидеть в сложной проблеме простое решение. Тогда… Медные пороховые камеры вы сделать сможете, деревянные корпуса в морском городе тоже не проблема. Взрыватели я вам выдам. Останется что? Сделать лебедку с прерывателем, но с такой мелочью вы точно справитесь.

— Если честно, как раз тут мне бы пригодилась ваша помощь, — признался я. Конечно, хотелось бы остаться всезнающим в глазах Бориса Семеновича, но, в конце концов, я не электрик. Тем более с элементной базой 19 века.

К моему удивлению, Якоби от моего признания не расстроился. Наоборот, как будто даже расцвел и споро собрал простенький контур, где нижняя его часть замыкалась специальной рессорой. Пока груз ее оттягивал вниз, цепь работала, позволяя крутиться лебедке. Когда во время теста груз коснулся дна, рессора тут же поднялась. Прерыватель сработал, и лебедка заблокировалась.

Действительно, ничего сложного.

— Ловко вы, — я поблагодарил Якоби. — Вот что значит опыт.

— Тот же прерыватель, что вы предложили, — просиял Борис Семенович. — Раньше точно начал бы городить что-то сложное, а с ним — раз, и все словно само собой получилось.

— Раз мы стали опытнее, — я вернулся к тому, с чего мы начинали, — что насчет выгорания заряда? Если делать его больше и не ограничивать, а, наоборот, стараться получить максимальную силу взрыва, есть идеи, как этого добиться?

— Есть вариант, — Якоби невольно поморщился. — В мине Давыдова используются капсюли, расположенные по периметру заряда. Если их одновременно поджечь гальваническим методом, то порох сгорит лучше.

Так я узнал, что подводными взрывами занимались не только Якоби с Нобелем, а еще с десяток инженеров и просто офицеров по всей России. Так, у Свеаборга были выставлены гальванические мины конструкции штабс-капитана Сергеева, у Ревеля — капитана Зацепина, у Динамюнде — капитана Патрика, на Дунае и Буге — донные фугасы поручика Борескова. Неудивительно тогда, что в этом оружии мы оказались на какое-то время впереди всей планеты.

— Кстати, активировать капсюли можно ведь и с помощью магнетизма, — продолжил Якоби. — Помните, вы рассказывали про передачу волн? У меня пока не получилось, но должно, я чувствую… И тогда передатчик на берегу, приемник в мине и…

— Надо будет учесть защиту от природных магнитных волн, чтобы мина не сработала случайно, — я даже перебил Бориса Семеновича, чтобы он точно не забыл про эту опасность. Он, конечно, и сам про что-то такое писал, когда изучал сложности прокладки кабеля под землей, но в таком деле лучше перебдеть.

— Точно, — глаза Якоби загорелись. — Для сохранения и передачи сигнала по воздуху можно будет не с нуля начинать, а использовать все старые наработки. И ведь так увлекся, что чуть из головы не вылетело.

— И как, есть какие-то старые идеи, что смогут нам помочь? А то вариант с капсюлями выглядит неплохо, но надежно ли? И если честно, меня смущает креновый замыкатель. Если ставить мины без присмотра, не хотелось бы потерять их в первый же шторм.

— Гремучая ртуть и серная кислота в стеклянной колбе, которая сломается при ударе, — предложил Якоби.

— Надежно?

— Тряска в шторм может инициировать взрыв. Время реакции не такое быстрое, поэтому в свое время и отказались от этого способа. И еще минус: мы получим подрыв пороха из одной точки.

— А если не ртуть и сера? — в голове мелькнуло что-то знакомое. — Допустим, возьмем ту же стеклянную колбу, которая сломается при ударе о вражеский корабль, но там будет электролит. Безопасный сам по себе раствор серной кислоты, процентов тридцать, не больше.

— А под ним сухая гальваническая батарея, замкнутая на электрозапал! Или на несколько запалов! Да на что угодно! Григорий Дмитриевич, это нужно срочно попробовать! — Якоби засуетился. — Сахарный прерыватель, спуск с грузилом и новый контактный взрыватель!

— Мы забыли еще кое-что, — напомнил я.

— И что же? — Борис Семенович наморщил лоб. — Если вы про герметичность, то мы уже нашли решение. На короткий срок хватает смолы с салом — и не надо морщиться, это действительно работает — а на длинный мы готовим двойные корпуса из меди.

— Пожалуй, корпуса для мин пока подойдут и те, что есть, — я на мгновение задумался. — Но вот то, что нужно обязательно решить, это вопрос безопасности. Мину ведь может сорвать с якоря, над ней может пройти не военный корабль. Если мы используем такое страшное оружие, то должны взять на себя ответственность и за подобные происшествия. Да и, в конце концов, война закончится! И надо будет проследить, чтобы даже случайная мина не натворила дел.

Это я вспомнил, что где-то с Первой Мировой в минах начали ставить приборы затопления. Для безопасности гражданских, для быстрого возвращения к мирному судоходству, а еще… Чтобы невовремя всплывшая мина не выдала все остальные.

Борис Семенович проводил своего гостя, только когда рассвет уже начал подкрашивать небо. Долго они просидели, причем не меньше, чем над военными улучшениями, они работали над прибором затопления. Даже придумали начало схемы. Еще один сахарный замыкатель, который включится под водой и откроет шлюзы, опуская мину на дно, где она уже никому не повредит просто так. Вот только как понять, что время пришло?

Щербачев предлагал отслеживать давление при возможном подъеме мины чем-то вроде высотомера, который стоит на его летательных аппаратах. Как только сорвавшаяся мина оказывается близко к поверхности, контакт замыкается, и схема срабатывает. Идея хорошая, для нее хватило бы даже небольшой батареи, но… Как создать настолько чуткий прибор, чтобы он смог реагировать на изменения всего в пару метров?

Вот здесь они уже ничего не смогли. Щербачев ушел отсыпаться перед вылетом обратно в Севастополь, а Якоби сел за дневник, стараясь записать каждую из мыслей и идей, что они сегодня обсуждали. Часа два сидел, прежде чем закончил, а потом вытащил еще один лист бумаги и начал писать письмо Алексею Федоровичу. Начальник третьего отделения канцелярии как раз попросил поделиться своими мыслями насчет талантов капитана, и теперь Якоби было что написать.

Пусть жандармы знают, что не только они пекутся об обычных людях, но и русские офицеры с инженерами тоже о них не забывают. Якоби знал, что поступает правильно… А вот чего он не знал, так это того, что уже через день его письмо прочитает сам царь.

— Топить свои мины, чтобы простые люди не пострадали? — Николай довольно посмотрел на стоящего рядом Орлова. — Не зря мы все-таки дали шанс этому капитану. Не зря! Есть в нем умение думать о будущем.

Обратно мы летели с гораздо меньшим комфортом, чем сюда. Еще бы… Добавились грузы: вдоль стенок стояли ящики с подарками от Якоби и кучей редких элементов и реагентов, закупленных Лесовским. А еще у нас появились новые пассажиры. Помимо великих князей, Стервы и моей команды с нами летели Обухов и капитан Иванов, убедивший меня взять его с собой на Черное море. Не знаю, будут ли с южными штормами перспективы для применения «Волков», но… Будем проверять на месте. Для настоящего успеха нужна ведь не только тяжелая техника, но и легкая.

— На этот раз вы взяли меньше угля, капитан, — первым тишину после начала полета нарушил Михаил.

Кроме той встречи на совете после Мемеля мы больше не пересекались, с Николаем не виделись и вовсе. Я осмотрел братьев: на вид оба казались бодрыми и отдохнувшими, значит, с Александрой Федоровной все оказалось в порядке.

— Мы летим в село Александровка на реку Кальмиус, там есть несколько небольших угольных шахт, сможем загрузить все, что потратим. А сейчас благодаря этому смогли взять на борт пару лишних ящиков оборудования, — я улыбнулся во все тридцать два зуба.

— Остановка по пути? Мог бы и предупредить, — вроде бы беззаботно бросил Михаил, но по тону я почувствовал, что опять сделал что-то не то. Кажется, при перевозке великих князей не я, а они должны определять маршрут.

— Чисто теоретически мы и до Севастополя дотянем. А в будущий Стальный слетаем отдельно, — скрепя сердце предложил я.

— Не нужно, — отказался Николай. — Ты же не для себя, а для дела летишь. Мы подождем.

— Кстати, а что за дело? — подобрался Михаил. — И что за Стальный? Не помню такого поселения.

Я ему и рассказал о найденном в тех местах угле, который по качеству не уступал лучшему английскому. Про железные руды, которых рядом тоже достаточно, и о желании построить над всем этим город, который сможет дать стране то, что и нужно для промышленной революции. Те самые уголь и сталь. Почти как было в моей истории. Хотя там все, конечно, прошло очень и очень извилистым путем.

1779 год — первое упоминание Александровки, поселения на берегу реки Кальмиус. 1820-й — первый найденный уголь и первые небольшие шахты, которые я и упомянул, прося у царя это место. 1869 год — правительство заключает с местным главой дворянства князем Кочубеем договор о постройке завода для производства рельсов. И вот первый поворот судьбы: князь ничего не делает сам, а через три года продает концессию на тот самый завод британцу Джону Юзу.

И тот — здесь нужно отдать человеку должное за его упорство — сам организует акционерное общество, собирает деньги и строит завод. А потом вокруг него постепенно появляется и поселение, которое так и назвали Юзовка. С годами стране нужно все больше угля и стали, и Юзовка растет. В 1917-м страну сотрясает революция, и в 1924-м город превращается в Сталино. Неважно, царь у нас или партия, но уголь и сталь все равно нужны.

Как Сталино город прошел Вторую Мировую войну, но после Сталина пришел Хрущев. Началось развенчание культа личности, и в ноябре 1961-го город переименовали в Донецк, которым он и остался вплоть до моего исчезновения в том странном взрыве… Я тряхнул головой и, постаравшись отрешиться от видений из будущего, продолжил рассказывать, что именно мы с Обуховым планируем тут сделать.

— Уголь и сталь, — задумчиво кивнул Николай. — Они нужны империи. Но много ли вы добудете?

— Много, — я не сомневался. — Угля тут на десяток жизней хватит, железа — тоже. Для стали мы поставим новые печи, которые смогут за раз выплавлять ее десятки тонн. А чтобы возить в другие концы России, дорогу железную построим. До Ростова. А дальше уже по Волге все и сами развезут куда надо.

— Ну и планы, — Михаил улыбнулся, но смотрел он при этом на меня очень серьезно. — Кстати, у меня для тебя подарок.

— У нас, — неожиданно добавил Николай. Кажется, раньше он бы предпочел промолчать.

— У нас, — согласился Михаил. — Когда началась вся эта суета после атаки на Мемель, в Петербург потянулись сотни нежданных гостей и тысячи писем. Все хотели знать, а что мы планируем делать дальше, выспрашивали о «Волках», о тебе…

— Я не знал.

— Значит, граф Орлов хорошо поработал, чтобы до тебя никто не сумел добраться, — Михаил важно кивнул. — Так вот все эти люди не только расспрашивали, но еще и невольно выдавали то, что происходит у них самих. Что видели, что только слышали, что читали в какой-то срочной телеграмме.

— И в чем же подарок? — напомнил я.

— В слухах, — Михаил прищурился. — В слухах, какие летающие машины сейчас строят в каждой из великих держав. Интересно?

Я лишь кивнул. Еще бы мне было не интересно — ведь почти наверняка со всем, о чем мне сейчас расскажут, я уже скоро столкнусь в небе над Крымом.

Стою, рулю, готовлюсь погружаться в дебри изобретений середины 19 века. Интересно, найдется ли среди них хоть что-то, способное меня удивить.

— В Англии выделили деньги на продолжение работы Коссю… — Михаил увидел непонимание в моем взгляде и пояснил. — В 1842 году британец Филиппс сконструировал геликоптер с паровым двигателем. Всего лишь модель весом 20 фунтов, но она летала.

Девять килограммов, я перевел для себя. Маленький… Михаил тем временем даже изобразил рисунок с почти настоящим вертолетом. Только винт почему-то располагался под острым углом к горизонту — возможно, чтобы двигать машину вперед. А вместо двигателя были просто загнутые трубки с паром, который, судя по задумке, должен был вырываться наружу и раскручивать четыре лопасти этого малыша.

— И что Коссю? Он делает такую же машину, только большую? — уточнил я.

— Добавил еще два небольших винта по бокам для устойчивости, — кивнул Михаил. — Он и раньше пытался, но до вашего появления не мог найти спонсоров. Зато теперь желающих вложить денег в небесные компании в Англии хоть отбавляй[92].

— Что думаете, Григорий Дмитриевич? — Николай тоже включился в разговор. — Насколько перспективна эта машина? И не стоит ли и нам заняться чем-то похожим?

— Перспективна — да, — кивнул я, погруженный в свои мысли. — Но не в текущем виде, и я бы лично замахнулся на вертолет не раньше чем через пару лет. А то и еще позже, потому что пусть мы станем делать меньше летающих аппаратов, но они будут лучшими в мире!

— Вертолет? Хм, хорошее слово, русское, — оценил Николай.

— Ладно, оставим Коссю, — махнул рукой Михаил. — А что вы думаете про аэроплан Хенсона, про него-то вы точно слышали?

На самом деле не слышал, но упоминание читать доводилось. Вильям Хенсон подал патент на летную машину с паровым двигателем еще в 1843 году и даже собрал несколько образцов. Что выделяло их среди других, так это размеры. Когда я увидел рисунок, то просто пожал плечами — какой-то птичий аэроплан, но потом вгляделся в цифры, осознал, сколько он занимает места и сколько весит, и чуть не поперхнулся чаем.

Общая горизонтальная площадь 424 квадратных метра, вес — тонна и еще триста кило сверху. Учитывая, как мы в «Ласточках» боролись за каждый килограмм, подобная расточительность казалась странной. Из плюсов этой машины — Хенсон сделал довольно современный для своего времени котел. Еще не паротрубный, как у нас, но он уже разделил его на множество похожих на перевернутые капли секций.

— Насколько я помню, — заговорил я, — его аппарат взлетал только после разбега с горки, держался в воздухе, но не мог выровняться по горизонтали и закручивался в штопор.

— Именно, — Михаил рубанул рукой. — Так было, но сейчас Хенсон убедил нескольких дельцов, что его проблемы можно решить, добавив мощности двигателю.

Я невольно кивнул. Действительно, если бы его паровая машина была мощнее, то, возможно, смогла бы вытянуть полет. Но сколько мощности нужно будет добавить? Сколько веса убрать? И сумеет ли Хенсон найти этот компромисс?

— Ну, и еще одно имя, которое вы все наверняка слышали. Стрингфеллоу. Изначально он работал с Хенсоном, но после личного приглашения лорда Адмиралтейства переключился на летающие шары. Вернее, на паровые машины к ним. Сами шары, как считают на острове, можно просто скопировать с тех, что используем мы, а вот в двигателях нас можно и должно обгонять.

— И что известно о двигателях Стрингфеллоу? — я напрягся. Все-таки я не специалист, и если местные гении поймут, куда двигаться, то ведь действительно могут оставить позади.

— Известны данные его тестовой модели, — порадовал меня Михаил. — Выдает одну лошадиную силу и при этом весит вместе с котлом 6 килограммов.

Я тут же сравнил с тем, что есть у нас. Вес больше, 122 килограмма, но так это и не образец, а рабочая модель. Плюс у нас не только котел и паровая машина, сюда же входят еще и конденсатор с рекуператором. Вместе с лучшей сталью, которую мы получали в конвертере Петрушевского, все вместе это давало нам почти 50 лошадиных сил.

— У него 6 килограммов на лошадиную силу, и неизвестно, удастся ли сохранить это соотношение при росте модели. У нас 2 с хвостиком! Почти в три раза мощнее, — я озвучил разницу, невольно думая о скорости прогресса.

Еще ведь совсем недавно ученые мужи считали, что меньше 10 килограммов на лошадиную силу не может быть в принципе. И вот уже в разных странах самые разные люди легко рвут эти представления на части. Ладно я… Но ведь и другие не отстают, стоило им только осознать, что это возможно.

— А что во Франции? — Николай напомнил, что у нас не один противник.

— Белльвиль совершенствует котлы и тоже перешел к идее использования множества небольших трубок. Братья Диетц переключились с локомотивов на облегченные паровые двигатели, — Михаил на мгновение задумался и продолжил. — Мне кажется, что во Франции этот процесс идет более системно. Есть те, кто работают только над двигателями, а есть те, кто готовы воспользоваться их трудами. Например, лейтенант флота Феликс дю Тампль недавно взял патент на «аппарат для воздушного передвижения посредством воспроизводства полета птиц».

Я посмотрел на еще один рисунок и понял две очень важные вещи. Первая: Европа пока старается не столько догнать нас, сколько сразу перегнать, не веря до конца, что мы идем по самому правильному пути. И этим можно будет воспользоваться… И вторая важная мысль — спасибо Джорджу Кейли с его книгами про полеты птиц. Став вдохновителем сотен изобретателей, он в то же время направил их идеи немного не в ту сторону. И вот уже который инженер вместо того, чтобы попытаться понять сам принцип полета и рассчитать его модель, просто берет и пытается перерисовать какую-то птицу из своего двора.

— Что-то еще? — я посмотрел на Михаила.

— Большинство работ для военных засекречено, — напомнил тот. — Но из интересного… Вот вы, Григорий Дмитриевич, посчитали, что ваша машина требует два килограмма на одну лошадиную силу, а французский математик Ландюр написал недавно статью, где уверял, что мы легко сможем выйти на один килограмм. А если воспользоваться высокими давлениями, то и того больше.

На меня бросили быстрый взгляд.

— Справедливо, — я согласился с выводами француза. — Вот только повышение давления должно идти вместе с повышением качества стали. А заодно и способов ее соединения. Того, что есть сейчас, решительно недостаточно. И если те же французы или англичане в погоне за мощностью попытаются шагнуть за десять атмосфер, то мне их будет даже жаль. Совсем немного, но…

— Кстати, в Англии недавно использовали серебряную пайку для соединения стенок котла, — Михаил попытался натолкнуть меня на какую-то мысль.

И ведь натолкнул! Пайка, сварка — похоже на рифму. А что мешает нам эту самую сварку освоить? Паровая машина — есть, генератор — почти есть, но довести его до ума не так уж сложно. Дальше — для сварки мне будет нужно напряжение повыше. То, чего хватило для лампочки, будет недостаточно для стали. И тогда… Трансформатор — я вспомнил то, с чего и началось мое попадание в это время.

Ни разу не собирал и не разбирал его, но ведь принцип известен даже школьнику… После разговоров с Якоби знания об электричестве начали пробуждаться в памяти. А трансформаторы строятся на простейшей электромагнитной индукции, которую открыл еще Фарадей. Подаем напряжение на первичную обмотку, формируем магнитный поток и на второй обмотке снимаем. И чем больше или меньше витков со второй стороны будет, тем выше или ниже будет напряжение. Просто же?

Возможно, я что-то не учел, но теперь хотя бы точно будет с чего начать. И со сваркой, и с электролизом. Идея получения алюминия в достаточном количестве давно сидела в голове. И ведь в реальной истории с этим справятся всего через шесть лет, так неужели я после прорывов в небе не смогу сделать и этот маленький шажок?

Смогу! Точно смогу!

— А вы понимаете, что уже проиграли? — неожиданно в разговор ворвался тихий голос Стервы. И ведь показалось же, что после выздоровления брата характер у нее стал получше, но нет. Некоторые вещи не меняются.

— Почему? — я первым справился с удивлением.

— Разве не очевидно? — Стерва говорила, даже не поднявшись со своего места. — Тебе же только что рассказали. В других странах над подчинением неба работают десятки инженеров, сотни людей, в это вложены сотни тысяч фунтов и франков. Так какие шансы у тебя, одиночки, с ними справиться?

— Пока справлялся.

— Везение! Ты — один. Пока тебе улыбается удача и, кажется, что все хорошо. Но стоит тебе хоть один раз ошибиться, и все! Ты падешь, и некому будет догонять наших врагов. У них же: ошибся один, и уже сотни готовы впиться ему в глотку, чтобы занять его место.

— А мне казалось, что вы верите в бога, Юлия Вильгельмовна, — вместо меня неожиданно ответил Обухов. Все это время, слушая про воздушные корабли, он молчал, но как дело коснулось изобретений в целом, не выдержал.

— При чем тут бог? — Стерва с трудом сдержалась. В некоторых вопросах просто нельзя позволять себе лишнее.

— Люди равны только для тех, кто смотрит на них как на скот, — неожиданно грубо ответил Павел Матвеевич. — На самом же деле все мы разные. В каждом горит огонь уникальной души, единственное в своей неповторимости отражение бога, и как после этого можно рассчитывать, что любой случайный ученый легко продолжит дело другого? Как он может оказаться лучше, так же он может быть и хуже.

— Будет хуже, заменят, — Стерва не сдавалась. — И давайте забудем про ученых мужей. Как вы сами сказали, мы уникальны, так какова вероятность, что в итоге победит разум одной уникальной души, а не сотен, что будут ей противостоять?

— На все воля божья, — Обухов ответил с немного грустной улыбкой. Словно ему самому уже пришлось столкнуться с этой волей и принять ее.

— И это весь ваш ответ? — Стерва фыркнула, уже посчитав себя победительницей.

— Я хотел сказать, что пусть с их стороны будут сотни душ, с нашей стороны будут тысячи.

— Что вы имеете в виду? А то я что-то не вижу других покорителей неба, кроме капитана Щербачева. И ведь что характерно, Григорий Дмитриевич за свои секреты готов глотку перегрызть. Вон, даже великому князю Константину вызов бросил, лишь бы не выпускать их из своих рук.

У меня даже горло свело от обиды. Не ожидал такого взгляда на попытку украсть дело всей моей местной жизни. А вот Обухов ни капли не смутился.

— А вы не знали, что двигатели капитана уже сейчас может купить любой?

— Те, что остались после кровавой атаки на Мемель? — Стерва сказала это так, что было непонятно, одобряет она мой рейд или осуждает.

— Они. И те, что продолжают каждый день выпускаться Волковским заводом, — добавил Обухов. — Шестьдесят рублей, и любой сможет получить двигатель, чтобы не на бумаге, не в теории воплотить свои идеи, а сразу превратить их во что-то реальное. Вот что такое настоящее единство народа и науки.

— Шестьдесят рублей — две годовые зарплаты обычного мужика. Треть оклада того же капитана. Кто сможет позволить себе такую покупку? Элита империи? А будет ли у ее представителей время и желание заниматься вашей наукой? Поверьте, у них и так все хорошо.

— Не стоит недооценивать элиты империи, — сухо вмешался в разговор Николай. — Не скажу, что это интересно мне самому, но половина выпускников Царскосельского лицея этого года уже стоит в очереди, чтобы попробовать проверить остроту своего разума. Что уж говорить про военные или инженерные училища. Там студенты собираются в группы по десять, двадцать человек и покупают двигатели вскладчину, чтобы уже вместе работать над тем, как его использовать.

Я только рот приоткрыл, слушая этот разговор. Нет, я мечтал, что мои паровые двигатели в свободной продаже станут популярны, но почему-то представлял, что они заинтересуют в основном обычных людей. Недооценил дворян и, как сказала Стерва, элиту империи — а они пока совсем еще не аморфная, ничего не желающая масса начала 20-го века. Нет, они молоды, сильны, горят желанием изменить этот мир!

— Деньги не остановили и простых людей, — снова заговорил Обухов. — Браун Томпсон по примеру того, как капитан поступил в Севастополе, подготовил группу торговых представителей. И те уже заключили договоры с двумя сельскими общинами рядом со столицей.

— Выжали из бедняков остатки денег!

— Они получили все бесплатно. Вернее, будут расплачиваться с прибыли, что получат с дополнительно освоенных земель. Размеры которых, естественно, были оговорены заранее. Как и свойства землекопных машин, которые Волковский завод изготовит под эти двигатели.

Я продолжал молчать. Невероятно, столько мечтал, что смогу помочь не одному лишь Севастополю, но и кому-то еще. И вот мои изобретения начали менять жизнь страны, а я ведь чуть это не пропустил. Просто не поверил, что Томпсон успеет так быстро развернуться, но, кажется, недооценил американца… Надеюсь, и на юге те машины, что мы довезли до Ростова и начали предлагать местным, тоже начнут расходиться. Там-то свободной земли побольше, чем на севере, будет!

* * *

Тимофей успел послужить на самой «Императрице Марии», когда после тяжелого ранения его снова списали на берег. В мирную жизнь, о которой он успел почти забыть за эти долгие тринадцать лет… И тяжелые бумажные билеты с ликом императора, лежащие в кармане, не сильно облегчали жизнь. На старость их не хватит, а кому в родной деревне он будет нужен без половины пальцев на правой руке?

Но неожиданно его нашли. Вытащили из питейной избы, привели в себя, заставили переодеться в чистое… А потом приказчик самого Волохова предложил Тимофею новую службу. Стать частью заводов ЛИСа, причем потерянные пальцы совсем не должны были в этом мешать, и бывший моряк ухватился за эту возможность.

Целую неделю его водили по заводу, показывая и объясняя, как делают паровые машины и двигатели. Это утром, а по вечерам Тимофей вместе с двумя десятками таких же ветеранов слушал специальные лекции, которые, по слухам, придумал сам капитан Щербачев. На них рассказывали, зачем могут понадобиться эти моторы. Хочешь небольшой летающий шар для развлечений — вот схема, расчеты материалов и план установки. Можешь сделать сам, если хватит рук, можешь заказать. Не нужен шар, а хочешь машину, чтобы пахать целину — тогда будет нужно сразу несколько двигателей. И тоже схемы и расчеты всех материалов.

Сначала Тимофей думал, что мирные машины ему будут неинтересны, но… Когда специальный человек показывал картины с сотнями верст вспаханной земли, когда он сам изучал схемы, когда своими глазами увидел, как стальной гигант с четырьмя трубами тащит плуг, внутри разлилось какое-то непонятное спокойствие. А ведь для машины-то его отсутствующие пальцы — это тоже не проблема.

Тем же вечером Тимофей решился, подошел к управляющему и спросил, может ли он стать не тем, кто будет показывать эти машины другим, а…

— Можно мне получить свою? — выпалил это и замер, понимая, что сейчас что-то важное, живущее в глубине самой его души, может быть разрушено и растоптано.

— Ты уже седьмой, — неожиданно с улыбкой ответил управляющий. — Я не верил, господин Волохов тоже не верил, но капитан Щербачев сразу сказал, что некоторые сами захотят вернуться на землю. Таких не удерживать, а помогать им.

— То есть можно?

— Есть два варианта, — управляющий вытащил отдельный документ. — Получишь двигатель и схемы на общих основаниях, вернешься к себе и будешь пытаться построить старую жизнь. Или же… Это, кстати, предложил именно капитан.

— Что он предложил? — Тимофей и раньше слышал о капитане Щербачеве только хорошее. Это старшие чины порой болтали всякое, а вот нижние сразу поняли, что Григорий Дмитриевич порой суров и удержу не знает, но, если может, всегда о них заботится.

— Скоро. Чуть севернее Крыма, в Таврической губернии, капитан хочет строить завод. Большой. И для тысяч рабочих, которые там будут трудиться, понадобится хлеб, много хлеба. Поэтому всем, кто поедет туда его растить, дадут землю. За счет завода.

— Сколько? Десятин[93] шесть наверно? — Тимофей вспомнил слухи, которые порой ходили. В них говорилось, что в случае освобождения помещичьим крестьянам дадут как раз шесть десятин, государственным — двенадцать. Уже лучше, но все равно хотелось больше.

— Для одиночки изначально нарежем сто десятин, для семейного или кто вокруг себя артель соберет — тому и тысячу можно, и больше. Капитан сказал просто. Что сумеешь обработать, то твоим и будет.

— Но разве может быть столько земли у одного человека? — Тимофей растерянно потер голову. Подобные цифры просто не укладывались у него в голове.

— Ты же был на обучении, видел механические машины. Представь, что у тебя такая будет! Ты ей обычный участок за неделю вспашешь, а что дальше? Сидеть без дела хочешь?

— Нет, конечно!

— Вот тогда и работай! А кто будет справляться десять лет, получит ту землю, что обрабатывает, в дар.

— Навсегда?

— Конечно.

— А ну как я после этого продам ее и уйду?

— Свою землю продашь? — ехидно уточнил управляющий, и Тимофей понял, что покраснел. Взрослый мужик уже, а не сдержался.

— А продам! — злобно ответил он. — И выращивать ничего для завода не буду. Что тогда, заберете у меня подарок?

— А как забрать то, что уже не наше? — управляющий пожал плечами. Было видно, что это не первый его такой разговор, и он уже даже успел привыкнуть к тому, как бывшие крестьяне реагируют на подобные беседы. — Захочешь кому-то еще продавать хлеб — продавай. Вози хоть в столицу. Но мы-то, если что, будем ближе и с ценой обижать не станем. Это капитан отдельно всегда проговаривал, чтобы люди, которые станут на нас работать, нам помогать, не зависели от завода, а стали с ним партнерами. Чтобы никто никому приказывать не мог, а только договариваться. И тогда каждый будет стараться, зная, что делает общее дело.

— Ну, это он мечтает. Все-таки молод еще капитан, — Тимофей солидно поправил бороду.

— Это точно, молод, мечтает еще… — управляющий словно повторял чьи-то чужие слова. — Но ведь добился уже чего-то. Так что… Будешь брать землю, Тимофей Никанорович, или попробуешь сам по себе?

— Буду! — бывший моряк грохнул шапкой о землю. — Как есть, буду! И передавай капитану, что на меня он уж точно может положиться. Я его на «Императрице Марии» не подвел и на земле тоже все сделаю как должно.

Стою, волнуюсь… В нижнем обзорном экране видно, как наползает полоска моря, а вместе с ней и город. «Севастополь» возвращается в Севастополь. Обухова мы высадили, как и планировали. С деньгами и огромным желанием работать. Надеюсь, этого окажется достаточно, чтобы он сумел развернуться на новом месте… Ничего, как только выдастся пара свободных дней, я к нему слетаю: подкину людей и пару паровиков на первое время.

Ха! Почти скороговорка получилась. Пара паровиков парила парами… Настроение было прекрасным! Единственное, что немного смущало — неизвестность. Что будет дальше после мемельского рейда? Как отреагируют союзники и нейтралы, что решил царь: посчитал ли этот ответ достаточным за Керчь или же нас еще ждет продолжение? Мне кажется, ждет — не такой Николай человек, чтобы ограничиваться полумерами. Но вот точно ни Михаил, ни Николай мне ничего не сказали. Попросили подождать вечера, когда соберут всех адмиралов и генералов и уже всем сразу расскажут, что же будет дальше.

Я пару минут попереживал, а потом плюнул. Вот расскажут, тогда и подумаю, что делать. А пока меня и так столько всего ждет… Но для начала посадка. Ветер был довольно сильный, но после Санкт-Петербурга мы смогли зависнуть над территорией ангара без каких-либо проблем. Дальше нужно было поймать нос дирижабля причальной мачтой. Почти стыковка космических аппаратов, но тоже справились. И все! С жестким креплением довернуть корму и опуститься совсем не сложно.

Уже через пять минут мы скинули якорные канаты, техники закрепили их на лебедках, и дирижабль прижало почти к самой земле. Дома!

— Добро пожаловать в город-герой Севастополь! — я помог Лесовскому открыть дверь и принять сходни.

— Город-герой? Это титул? — Михаил оценил название.

— Как награда для солдата, только для города? — уточнил Николай.

— Да, можно несколько ступеней добавить. Например, город воинской славы для подвигов попроще.

— Красиво и очень уместно. Я передам отцу, — великий князь кивнул и первым сошел на землю.

Тут же ударил ружейный залп. Ничего неожиданного, мы еще сверху увидели, как Меншиков согнал на встречу две гвардейские роты, и сейчас они обеспечивали мероприятию должный уровень торжественности. Впрочем, и без них вокруг было людно. Обычные горожане, моряки и солдаты, что сейчас были в увольнительных — все знали, что такое «Севастополь», знали, где именно он будет садиться, и поспешили собраться, чтобы полюбоваться на это зрелище. Ну, а заодно и на великих князей посмотреть.

У меня неожиданно засосало под ложечкой. Слишком ожидаемо. Если бы враг захотел нанести удар, то лучше места и времени ведь не найдешь…

— Ничего странного не видишь? — тихо спросил я у Лесовского, когда вслед за Николаем спустился Михаил. Потом быстро сбежала и сразу растворилась в толпе Ядовитая Стерва…

— Вроде бы все как обычно, — лейтенант даже не понял, почему я напрягся.

— Григорий Дмитриевич! — в первых рядах показался широко улыбающийся Степан. — Как же я рад, что вы вернулись…

Я увидел вдали еще пару знакомых фигур. Дубельт и Митька, которому генерал жандармов что-то быстро выговаривал. Стало немного легче: если эти двое тут, значит, за местом прилета присматривают. И с земли, и с воздуха. Расслабился, и именно в этот момент услышал тихое шипение. Словно воздух из шарика медленно вырывается наружу… Воздух… Шарик…

— В нас стреляли! Водород вытекает! Руби якоря! — вытолкнув Лесовского и Иванова наружу, я бросился обратно к штурвалу, на ходу дергая сразу два аварийных рычага.

Один, чтобы освободить нос дирижабля. Другой, чтобы выпустить воздух из баллонетов. Двойная польза: давление на пробитый шар с водородом стало меньше, и скорость его вытекания тоже уменьшилась. А еще «Севастополь» почти рвануло вверх. Канаты, удерживающие дирижабль возле поверхности, натянулись. Ну же! Я замер, считая мгновения, но Лесовский с Ивановым и подключившийся к ним Степан справились быстро.

Обрубили все канаты, и «Севастополь» начал уходить в небо. Я позволил себе выдохнуть — теперь взрыва не будет. Я помнил это из будущего, и мы проверяли это на модели. Водород взрывается только когда его концентрация в воздухе достигает определенного значения. Какого точно, мы проверить так и не смогли, но в одном есть уверенность. Пулевого отверстия во время полета, когда выходящий газ практически сразу сносит в сторону, для этого недостаточно.

А вот когда дирижабль на причальной мачте, и водород собирается в одном месте… Так в свое время сгорел «Гинденбург», а нам сегодня повезло. Сильный ветер, который мешал при посадке, при этом же позволил выиграть лишние минуты… Враг почти наверняка стрелял во время приветственного залпа — замаскировался подлец — а потом просто ждал! А водород собирался вокруг «Севастополя», готовясь рвануть. По нам, по толпе… К счастью, мы успели!

Я закрепил руль, чтобы дирижабль продолжил давать круги над городом, а сам медленно сполз на пол и, наконец, позволил себе вытереть пот. Вот тебе и вернулись домой.

Спуститься получилось в итоге только через четыре часа. Выждал с запасом, чтобы водород из поврежденного баллона точно весь вышел. И первым, кто меня встречал, был, конечно же, Дубельт.

— Проспали вы, Леонтий Васильевич, — помахал я ему рукой.

— Не думал, что кто-то решится атаковать, когда на борту были великие князья, — Дубельт поджал губы, а я невольно подумал, что, несмотря на все свои положительные качества, третье отделение — это далеко не КГБ. И в чем-то, возможно, его лояльность гражданам империи была и хороша, но вот в умении ожидать подлости от своих противников — пора-пора им расти.

— Возможно, враг это учитывал, — я рассказал о своих подозрениях. — Кто бы это ни устроил, он знал, что взрыв последует не сразу, иначе не стал бы прятаться во время залпа. А так он скрыл диверсию, Михаил с Николаем успели бы отойти в сторону, и только потом «Севастополь» бы вспыхнул.

— И опять кто-то разбирается в ваших новинках не хуже их создателя. Один раз, два — это могло быть случайностью или удачной охотой за тайной. Сейчас же — нет никаких сомнений, что у этого человека был и есть доступ ко всей вашей документации.

— И мозги, чтобы все понять.

— Согласен, этот человек или инженер по профессии, или учился на него. Если честно, подозревал еще вашего лейтенанта. Больно ловко он порой орудует с вашими деньгами, но… Во время выстрела он был на «Севастополе».

— Лесовский? — я задумался. Точно, в Петербурге кто-то упоминал, что он учился в инженерном корпусе. — С одной стороны, вы правы. А с другой… Раньше наш шпион часто пользовался услугами других стрелков. Что, если и сейчас все было так же? Подать сигнал, пока «Севастополь» летел над городом, не сложно. А если знать, что взрыв будет не сразу, то и риска почти нет. Главное, сразу быстро отойти в сторону.

Я говорил, а в памяти невольно всплыла картина убегающей Ядовитой Стервы. Куда она спешила? Случайность? Нет, в таком деле точно нельзя полагаться на случайности. Я разом вспомнил все приемы, которые использовал шпион. Игры с членами тайных обществ, манипуляции, жестокость и готовность идти до конца. Похоже ли это на то, как ведет себя Стерва?.. Да! Что же касается обучения на инженера — вряд ли она проходила его официально, но вот мозгов, чтобы освоить все, что необходимо, ей бы точно хватило.

— Господин полковник, — я перешел на официальный тон. — Я хотел бы попросить вас, если начнете проверять Лесовского, то заодно пройтись по связям и контактам Юлии Вильгельмовны.

— Если дело в вашей личной неприязни… — начал было Дубельт.

— Нет, — я покачал головой. — Вовсе нет. Скорее, этим подозрением я, наоборот, признаю силу ее характера и разума.

Дубельт долго и пронзительно на меня смотрел, но в итоге кивнул. Кажется, хотя бы с этим мы разобрались. Генерал ушел, а я понял, что неожиданно оказался совершенно свободен. Проверить дирижабль техники смогут и без меня. До встречи, о которой говорил Михаил, еще несколько часов… Можно было бы пойти домой. Помыться, отдохнуть после долгой поездки и такой неожиданно нервной посадки, но… Не хотелось! В организме гулял адреналин, да и просто не смог бы я расслабиться, не узнав, как у моих тут дела.

А то, что меня пытались убить, так и ладно. Кажется, я стал гораздо проще к этому относиться.

Улыбнувшись неожиданному открытию, я отправился гулять по знакомым местам. Первым делом заглянул к своим. Дубельт напоследок намекнул, что они собрались и ждут меня в мастерских ЛИСа. Вот я и зашел. Степан, Митька, Лешка — мои пилоты оказались самыми горячими и просто заключили меня в объятья. Моряки в лице Ильинского оказались более сдержанными. Дмитрий Васильевич подошел медленно, не спеша, но сжал мои плечи очень и очень крепко.

— Рад, что ты жив, — тихо сказал он.

— Мы тебя ждали, — так же тихо, но уверенно добавил Руднев. От капитана пахло порохом и счастьем.

Собственно, когда со словами было закончено, мы не стали сидеть на месте, а пошли смотреть, что было сделано за эти десять дней, пока меня не было в городе. Ильинский с сержантами показали новую полосу препятствий и улучшенный комплект брони для штурмовиков. Подтянувшиеся с опозданием инженеры смущенно рассказали, что смогли немного улучшить качество стали на выходе, и теперь наши ударные части не то что пуля в упор, но и осколок ядра не сможет остановить.

С новым порохом и турбинами пока все было глухо, но я обрадовался и тому, что производство обычных двигателей шло со все большей скоростью. Когда я уезжал, мы делали их по десять штук в день, теперь же могли выпускать все тридцать, и это был еще не предел. К нам заглянул Волохов. Даниил Кириллович выглядел бодро и, казалось, даже немного похудел, словно снова вернулся на службу.

Он выслушал новости про ускорение производства, а потом попросил меня ненадолго отойти.

— Если вы про новости из столицы, — догадался я, — то все бумаги о новой собственности ЛИСа у меня с собой. Думал завтра их вам передать, чтобы проинформировать остальных акционеров.

И я в двух словах рассказал про долю в Волковском заводе и о будущем Стальном поселении.

— Это… — Данил Кириллович даже растерялся, но быстро взял себя в руки. — Это очень хорошие новости. А то я как раз сегодня узнал, что господин Бобринский решил увеличить свое участие в ЛИСе, начав скупку малых долей у городских офицеров. Вы же помните, что многие вложили в нас свои сбережения, но служба порой поворачивается к армейским не только лицом. И вот, как выяснилось, уже почти месяц Алексей Алексеевич скупает акции у всех проигравшихся офицеров.

Вот и опасность вести дела с крупными рыбами. Они всегда не против съесть тебя целиком.

— Думаете, он хочет перехватить контроль над ЛИСом? — спросил я.

— Помните изначальное условие? — Волохов немного растерянно почесал бороду. — Вы обещали десять тысяч заказов за два года. Если этого не случится, то половина ваших акций будет выставлена на продажу… И да, тогда у Алексея Алексеевича появится возможность перехватить контроль.

— И сколько у нас сейчас выполнено из этого плана? — уточнил я.

— Семьдесят две единицы, — быстро ответил Волохов. — Сюда включены как «Ласточки», наконец-то официально закупленные князем Меншиковым для города, так и паровые машины, на которые капитан Руднев приносит все новые и новые заказы.

— Хорошо, — я невольно улыбнулся. — А что насчет тех двигателей, что мы отправили в Ростов?

— Пока нет информации, но… — Волохов усмехнулся. — Уверен, что их разберут, как горячие пирожки. А учитывая ваш размах — в Петербурге, в Таврической губернии, здесь… Да еще какой скоростью растет производство — так мы, пожалуй, и справимся.

— Обязательно справимся, Даниил Кириллович! — пообещал я. — А пока… Давайте не будем стоять в стороне, а то мои друзья показали мне не все свои новинки.

И мы пошли смотреть новые двигатели, пробегающие первые тысячи оборотов на тестовых стендах. На первые готовые планеры, которые так мечтательно гладили мои пилоты. И на автономные колесно-паровые платформы Руднева. Капитан вывел нас на полигон, а потом запустил сигнальную ракету. Иногда он такой позер…

Я не успел додумать эту мысль, как из-за холма в клубах дыма показались пять самых настоящих танков. Пригляделся — нет, все же еще далеко не они. Вместо гусениц колеса, скорость на вид не больше двадцати километров в час, но… Они ехали, они были закованы в сталь, а вперед грозно смотрела бомбическая пушка на прикрытой щитками поворотной платформе.

— И как держат удар? — я посмотрел на Руднева и тоже не сумел сдержать улыбку.

— Все, что меньше 36 фунтов, стерпят. Обычные полевые орудия даже не заметят, — капитан гордился своим детищем и очень хотел испробовать его в бою.

Ничего, что-то мне подсказывает, что за этим дело не станет. И словно накаркал…

— Капитан свободного воздушного отряда Щербачев и капитан сводного бронированного отряда Руднев! Генерал Меншиков приглашает вас на совещание в шесть вечера, — поручик Арсеньев каким-то невероятным образом вычислил и нашел нас.

— Будем, — я посмотрел на часы. Времени оставалось уже совсем немного.

Забежал домой, переоделся в чистое и приехал к дому Волохова даже немного раньше, чем нужно. Думал, придется поскучать, но тут входная дверь открылась… Сначала показался край тяжелой зимней шубы, а потом меня чуть не сбил с ног вихрь из крепких рук, красных щек и блестящих глаз.

— Анна Алексеевна! — только и смог вымолвить я, когда девушка сжала меня в объятиях.

— Выжил! Я рада! — ответила она, а потом поцеловала.

Прямо в губы. Быстро, но с душой. И не только с ней.

— А теперь идите, вас ждут, — словно очнувшись, Анна Алексеевна выскользнула из моих объятий и подтолкнула вперед.

Действительно, внутри уже все собрались, и через до конца не закрывшуюся дверь я увидел улыбающееся лицо Михаила. Кажется, великий князь невольно стал свидетелем моей встречи с Анной и остался этим очень доволен. А вот я нет: в памяти разом всплыло все, связанное с письмом Цецилии Баденской. Решившись, я подошел к четвертому сыну Николая и отвел его в сторону.

Как я решил еще в Санкт-Петербурге, такие тайны все равно всплывут, и тогда лучше я расскажу все сам. Пусть не друзья, но хотя бы не враги…

Анна проводила капитана взглядом. Еще пару недель назад, пока он был рядом, все никак не получалось разобраться в себе. Но стоило Григорию Дмитриевичу исчезнуть, а особенно когда пошли слухи, что «Севастополь» чуть не взорвали, а он один увел его в небо, чтобы никто не пострадал… И вот тогда Анна все осознала. А сейчас увидела, и чувства вырвались на волю. Хорошо, что никто не видел, стыд-то какой.

Или видел? Анна заметила замершего в прихожей Михаила Николаевича. Капитан подошел к нему, начал что-то рассказывать. Кажется, что-то неприятное. Это было видно по лицам обоих мужчин, но в конце они пожали друг другу руки и, кажется, даже пошутили. Анна заметила, как ее Григорий Дмитриевич расслабился, повернулся к Михаилу спиной… И в этот момент сквозь понимающую улыбку великого князя промелькнуло что-то нехорошее.

Словно самое настоящее зло вспыхнуло в его глазах, когда он посмотрел на капитана. А потом на нее… Анна поняла, что ее заметили, изобразила книксен и поспешила уйти. Очень хотелось верить, что ей показалось, но в то же время… Ей обязательно нужно будет все рассказать Григорию Дмитриевичу.

— Война, — Николай начал встречу с одного, но самого главного слова. — Отец просил передать, что Россия не прощала и никогда не будет прощать нападения на свои города. Удар на поле боя по союзникам мы нанесли, и нанесем снова уже на дипломатическом фронте. А вот Турция еще должна будет ответить за свои действия кровью. Пока зимняя навигация не даст союзникам оказать османам помощь, мы должны придумать и решить, как и какими силами мы сможем ударить по ним.

Вокруг стояли одни адмиралы и генералы. У многих на лицах мелькали вопросы, что тут делают простые капитаны вроде меня и Руднева, но мне-то сразу стала понятна задумка Меншикова. Он знал царя, знал, что тот прикажет, но не хотел большой операции, которая поставит под риск всю армию. А кто мог обеспечить результат малыми силами — только мы.

— Учитывая опыт группы Новосильского, — Корнилов заговорил тихо и гулко, каждое слово будто удар маятника, набирающего ход, — охота на транспорты, потом поход на Ростов. Наши корабли с помощью прикрытия с воздуха могут и умеют скрытно перемещаться по Черному морю. Флот готов обеспечить десантную операцию. Как прикрытие, так и перевозку войск до двадцати тысяч. Если, конечно, ради результата мы готовы подождать начала навигации.

— В Севастополе нет столько кораблей, — Меншиков был недоволен. Хотел обойтись малой кровью, но строптивый Владимир Алексеевич сейчас говорил от лица всех моряков, которые ждали дела и не хотели отсиживаться в стороне. Уж точно не сейчас, когда боевые действия на суше остановились.

— Они есть в Азовском море, и мы сможем привести их, — Корнилов упрямо смотрел прямо перед собой.

Они почти полминуты бодались взглядами, и, наконец, светлейший князь уступил.

— Хорошо, давай обсудим возможные цели с учетом привлечения Черноморского флота.

— Если мы возьмем Бабадаг, то прикроем наши позиции в устье Дуная, — предложил Горчаков. Похоже, подумал о том, как мог бы помочь брату, стоящему с армией на Серете.

Я представил карту Черноморского побережья: действительно, есть такая крепость. И бухта рядом неплохая, вот только стратегического смысла — ноль. Это не добавит нам возможностей, разве что… Я вспомнил разговоры с царем про Австрию, про ее желания, представил себя на месте Франца-Иосифа, и стало очевидно.

— Как мы хотим Босфор и Дарданеллы, чтобы не зависеть в торговле от других, так же Вена хочет себе устье Дуная, — возразил я Горчакову. — Наши войска на Дунае словно пальцы, сжатые на горле австрийской морской торговли… И ради того, чтобы избавиться от этих оков, торговцы и банкиры Вены пойдут на многое. Так стоит ли загонять их в угол еще больше?

— Не думаю, что капитану стоит рассуждать о таких материях, — Горчаков попробовал меня осадить, но, к счастью, рядом были те, кто был готов обращать внимание на мои слова.

Николай просто поднял руку, и генерал замолчал, признавая, что уже не ему рассуждать, кого стоит слушать великим князьям… И мы еще какое-то время обсуждали возможные точки высадки. В районе Дунайских княжеств, на Кавказе — тот же Батум, который пока принадлежал Турции, выглядел очень привлекательно. Обсудили и более дерзкие варианты. Учитывая, что времени до начала навигации было достаточно, мы могли замахнуться и на что-то на самом деле серьезное.

В целом, теперь было над чем работать, и я вышел с собрания готовым к новым свершениям. То ли предстоящее дело так вдохновляло, то ли губы Анны Алексеевны… Я не заметил, как снова улыбнулся, и именно в этот момент в меня чуть не врезался Дубельт.

— Григорий Дмитриевич, — генерал встретил меня хмурым взглядом. — Кажется, вы были правы.

— Что?

— Мы начали проверять связи Юлии Вильгельмовны, я пригласил ее на разговор, и… Она исчезла. Поручик Зубатов лично проверял: ни ее самой, ни всех ее личных вещей больше нет в городе!

— Значит, она… — мне почему-то до последнего не хотелось верить, что шпионом оказалась именно Стерва. Да, мы с ней не ладили, она хотела изменить самодержавие, но… В то же время мне казалось, что в этой своей борьбе она никогда не опустится до того, чтобы стать настоящим врагом России.

Видимо, я ошибался. Как там порой говорят про меня местные? Слишком молод, слишком наивен…

Юлия Вильгельмовна лежала со связанными руками на грубых досках. На голове мешок, вокруг плещутся волны. Вчера ее оглушили, связали, теперь куда-то везут по морю… А она не имеет ни малейшего представления, кто все это устроил. Еще и голова кружится. Как же больно!

— Гриша… — тихо прошептала девушка и закрыла глаза.

Санкт-Петербург, Зимний, 14 марта 1855 года

— Читай, — Николай придвинул к Константину расшифровку телеграммы. — Пришло сегодня из Севастополя.

За эту зиму они успели очень много. В том числе протянуть телеграфную линию на юг России. В обычное время для такого большого проекта пришлось бы ждать, пока не сойдет лед на реках, а так с перевозкой кабеля помог первый построенный на воздушных верфях столицы «Кит». Точная копия «Севастополя» Щербачева, когда-то взбаламутившего всю столицу. «Севастополь» взбаламутил, хотя и Щербачев тоже…

До сих пор город крутит, никто не может вернуться к привычным делам. Царь вспомнил, что с декабря не принял ни одного смотра[95] — все некогда. Великий князь Константин Николаевич тем временем закончил читать сообщение.

— Ничего не понимаю, — честно признался он. — Они пишут, что Черноморский флот выполнит отданный ему Вашим императорским величеством приказ. По моему плану выполнит…

— И какой план морской министр согласовывал для Черноморского флота? — Николай с интересом следил за сыном.

За эти месяцы он изменился. Чтобы запустить все, что ему передал капитан, Константину приходилось время от времени ночевать на новых заводах, и это хорошо прочистило мозги великому князю, который до этого частенько плавал в каких-то своих эмпиреях. Сейчас, поработав на земле, он стал проще. Отдалился от старых друзей-болтунов. А еще… Исчезла у него обида на капитана, который как будто отодвинул Морского министра от его славы. А всего-то и нужно было понять, как много тот сделал. Причем не под Санкт-Петербургом при поддержке казны, а где-то в далеком Крыму исключительно на энтузиазме поднявшегося на защиту своего дома флота.

Черноморский флот… Николай до сих пор не решил, что делать с этим феноменом. На юге не было так любимой им стальной дисциплины, но в то же время там точно были энтузиазм и лихость, которые позволяли остановить натиск сразу двух великих держав. Возможно, на море только так и должно быть…

— Государь, — глаза Константина расширились. — Как ты знаешь, Черноморский флот взял себе Александр Сергеевич, и я не трогал его. Но была одна операция, в разработке которой я участвовал вместе с ним и уже покойным адмиралом Лазаревым.

— Штурм Босфора, — кивнул царь. В глубине души он почему-то не сомневался, что ученики Лазарева да в компании с Щербачевым на меньшее и не решатся. Впрочем, если им удалось уговорить Меншикова, то их план точно имеет смысл, иначе Александр Сергеевич не дал бы рисковать людьми.

— Штурм Босфора и выход в Мраморное море, без него закрепляться на севере нет смысла. Выбьют, — дополнил царя Константин.

— Кажется, ты хорошо помнишь тот план, — Николай улыбнулся. — Вот и расскажи мне все детали. Подумаем, чем это может закончиться и что нам теперь стоит предпринять.

— Но… — Константин вскинул голову. — Может, остановить их? Телеграмма будет в Севастополе уже сегодня, и даже если флот уже вышел в море, какой-нибудь «Кит» сможет его догнать!

— Догнать и найти? В темноте? — царь покачал головой. — Тем более, я почти уверен, что нам это сообщение отправили в последний момент, чтобы не дать и шанса себя остановить.

— То есть сегодня… Уже идет бой?

— Думаю, прямо сейчас, — царь на мгновение нахмурился. — Но все же что вы придумали?

Царь на мгновение задумался, как так получилось, что развитие России оказалось завязано на два узких прохода между Европой и Азией. Ведь в тридцатые годы 2 миллиона четвертей хлеба вывозилось через Балтику, а на Черное море приходилось всего 700 тысяч, почти в три раза меньше. И как все изменилось всего за двадцать лет! Перед войной уже через Босфор и Дарданеллы проходило 5 миллионов четвертей русского хлеба, а Балтика, перекрыть которую гораздо сложнее, все так и держалась на тех же цифрах, что и двадцать лет назад.

Что это? Объективное развитие рынков или же влияние врагов, планомерно загоняющих русского медведя в этот капкан? И не его ли, Николая, это ошибка, что не смог увидеть его раньше?

— У нас на тот момент было 13 линейных кораблей и 7 фрегатов, — Константин принялся рассказывать. — На них же, даже без привлечения десантных судов, можно было посадить около 5 тысяч солдат, чтобы потом закрепиться на земле. А дальше уже можно было подвести основные силы в размере 20 тысяч человек.

— Подожди с землей и людьми, — царь поднял руку. — Я помню, как мы это обсуждали, но… После того, как в два раза больше кораблей Англии и Франции не смогли ничего поделать с Севастополем, а был ли у нас шанс?

— Был! Константинополь, как бы странно это ни звучало, укреплен хуже Севастополя. Слишком привыкнув полагаться на силу своего положения, на возможность помощи от средиземноморских держав, османы очень давно не занимались этими укреплениями. Так, стоящие на входе в Босфор Фанараки и Попас-Бурну просто не добивают до центра пролива. А конструкция Пойраса, Керибдже и Фил-Бурну просто устарела. Они совершенно не защищены от продольных выстрелов. То есть мы могли бы подойти к ним вдоль берега, а они стреляли бы по нам только теми орудиями, что сумели бы развернуть и дотащить к узкому краю форта вручную.

— Как наши внешние бастионы Севастополя, если бы адмиралы не прикрыли их двумя дополнительными батареями, — задумался Николай. — Кстати, я в прошлый раз так и не спросил, но откуда все эти детали о турецких укреплениях?

— Лазарев… Когда он ездил в Константинополь, то на обычной лодке отплывал и осматривал каждую из крепостей. Если хочешь, я могу передать его записки, там все детально описано.

— Не нужно. Что дальше?

— Первое узкое место и крепость Анадоли-Кувак. Головной корабль, который бы на нее пошел, фактически приносился бы в жертву, чтобы остальные под его прикрытием смогли уничтожить батареи османов. Тут и сразу же в старом Генуэзском замке с другой стороны пролива.

— Дальше, — царь еще больше нахмурился.

— Дальше еще сложнее. Самое узкое место Босфора, которое прикрывают сразу две крепости. С одной стороны Анадолу-Хисар, с другой — Румели-Хисар, которую построил еще султан Мехмед II за год того, как взял Константинополь. Крепости старые, но большие и многоуровневые. То есть, чтобы поразить верхние батареи, придется опасно задирать пушки. К счастью, в них всего по тридцать орудий… Было, когда мы готовили этот план пять лет назад. В любом случае если подойти близко, то можно подавить их огнем всех наших кораблей.

— В чем еще наше преимущество помимо количества орудий и мощи залпа?

— Большая часть орудий на уровне моря и легко подавляется, — принялся перечислять Константин. — Крепости не имеют фланговой обороны, словно османы готовились только обстреливать идущие по центру пролива суда и совершенно не представляли, что кто-то сможет обстреливать в ответ их самих. Укрепления небольшого размера и сделаны из непрочного камня, который даже от близкого попадания будет сечь орудия и прислугу. Также все они открыты со стороны берега и легко могут быть подавлены высадившимися войсками. Собственно, так мы и должны были брать это место. Десант у Буюк-Дере и совместная атака с моря и суши.

— А когда эти крепости падут?

— Флот идет и занимает бухту Золотого Рога, выстроившись от Серая до Перы, и демонстрирует готовность к обстрелу столицы. Если враг сдастся — хорошо. Нет — на следующий день флоту нужно идти дальше, потому что обстрел Константинополя ничего не даст, если скоро через Дарданеллы придет флот союзников. Но тут время работает на нас. Мы будем на месте уже на второй день атаки, а Франции и Англии при самом лучшем раскладе потребуется не меньше недели, чтобы подвести туда же свои корабли. Ну, и Дарданеллы гораздо лучше защищены со стороны Эгейского моря, чем со стороны Мраморного.

— Что ж, кажется, у меня остался только один вопрос, — царь внимательно посмотрел на Константина. — Возможно ли провернуть что-то подобное, используя лишь те немногие корабли, что остались у Черноморского флота после прошлого года? Провернуть, зная, что потрепанная, но все же боеспособная эскадра союзников есть и в Черном море?

— Невозможно, — Константин покачал головой.

— И на что же тогда они рассчитывают?

— Возможно, на новинки капитана Щербачева? — предположил Константин, и в его голосе на этот раз не было ни капли заносчивости. Только интерес. — Если подключить к атаке «Волков», чтобы обеспечить преимущество первого удара… Если использовать летающие машины… Нет, я все же решительно не понимаю, на что он может рассчитывать.

Окрестности Константинополя, Босфор, 14 марта 1855 года

Я зевал и медленно цедил горячий чай из крышки термоса. Кстати, это я его в этом времени придумал. У нас до него дошли только в начале 20 века, а ведь идея простая как котел. А нам как раз для него нужно было придумывать стенки похитрее, чтобы тепло терял подольше. Заодно и термосы отлили, и… Нашим, кому они достались, теперь завидовал весь город. И бог мне судья, но иногда почему-то кажется, будто часть добровольцев, что отправились с нами в этот поход, сказали «да» только для того, чтобы получить свой термос.

— Григорий Дмитриевич, высадка завершена, — доложил лейтенант Лесовский, как-то незаметно ставший моим адъютантом.

— Что Степан? — спросил я про героя первого этапа операции.

Мы ведь посчитали и сразу поняли, что прорываться мимо крепостей с нашими силами — это загонять себя в тупик. Поэтому я позволил казаку, наконец, сделать то, о чем он так давно мечтал. Новый улучшенный «Кит», который мы назвали «Адмиралом Лазаревым» в честь понятно кого, был всего на тридцать метров длиннее «Севастополя», зато его грузоподъемность выросла в три раза. А всего-то и нужно было… Впрочем, о деталях не сейчас.

Главное, мы смогли посадить на «Адмирала Лазарева» целую роту штурмовиков, которые после двух месяцев почти круглосуточных тренировок смогли спрыгнуть на спящие турецкие крепости и без единого выстрела привести их к нам в руки. Только холодное оружие, пинки и крики турецких солдат что-то про «илахи рухлар». За ночь получилось сделать целых три захода по всем более-менее крупным фортам. А небольшие крепости на азиатском берегу смогли взять и обычным десантом с кораблей.

И вот начало Босфора было за нами, а у Анадоли-Кувак разгружался «Кулевчи», чтобы поставить там наши батареи и прикрыть спину…

— Степан жив, у них лишь четверо раненых, — доложил последние новости Лесовский.

После высадки мы уже могли не скрываться, и в небе парили сразу четыре связные «Ласточки», передавая информацию между отрядами, участвующими в операции.

— Штурмовики опять включили фонарь, — Лесовский заметил новые вспышки. — Говорят, что готовы высадиться еще разок.

— Нет, пусть отдыхают, — я покачал головой. — Следующие крепости слишком большие, чтобы взять их тихой атакой. Так что пошумим. И что у адмиралов?

— Нахимов и Новосильский ждут открытия прохода к Золотому Рогу. «Волки» капитана Иванова отошли обратно в Черное море. Если Парсеваль-Дешен решится на атаку, они его задержат.

Дешен — это французский адмирал, временно оказавшийся старшим по эту сторону Босфора. В Средиземном море тем временем англичанин Эдмунд Лайонс собирал новый флот вторжения. В том числе и новые броненосные батареи Наполеона III. Интересно, что они все подумают, когда осознают, что их силы разрезали на две части, а экспедиционный корпус, который огромным напряжением усилий за зиму довели до ста тысяч, снова оказался без еды и снаряжения. Но… Не стоит радоваться, пока мы не довели дело до конца.

Тем временем бронированные платформы Руднева при поддержке Владимирского полка под командованием Онуфрия Александровича Квицинского заканчивали зачистку Буюк-Дере и, не теряя времени, строились в колонны, чтобы двигаться дальше к нашей главной цели. Крепостям Анадолу и Румели… Быстро управились, хорошо работает Онуфрий Александрович. После Альмы генерал-лейтенант перестал лезть вперед, но так даже и лучше. Теперь он мог следить за всем боем и добавлять напора именно там, где нужно.

Жалко, что таких командиров в нашем корпусе всего трое. Квицинский, Хрущев и Липранди… Вот и все пехотные генералы, решившие поддержать флот и меня в атаке на проливы. Выглядит глупо, но, как оказалось, в это время любой генерал мог отказаться выполнять приказ. Конечно, в других обстоятельствах это могло привести к неприятным последствиям, вплоть до отставки, но, кажется, Меншиков тоже до конца не верил в наш план. Он не стал давить, а сплотившиеся вокруг Горчакова генералы заявили, что не будут рисковать своими солдатами. Естественно, все ради самых благородных мотивов…

А у нас теперь помимо моряков только 8 тысяч пехоты, но это лучшая пехота этого времени. С такой технической поддержкой, которая другим и не снилась, так что мы справимся. Обязательно справимся!

* * *

Мы шли по европейскому берегу Босфора. Рывок от Буюк-Дере до Анадолу-Хисар занял около часа, а сама крепость сопротивлялась и того меньше. Один залп по броневикам Руднева, осознание, что те даже с ходу не сбились, и над крепостью появился белый флаг. Очень оперативно. Успели даже раньше, чем капитан доложил, что две машины получили повреждение котлов. Ничего, у нас есть кому и с помощью чего быстро вернуть их в строй.

Пострадавшие броневики остались ждать техников, а я поднялся на башню еще недавно грозной крепости. Сейчас с нее было видно, как вдоль правого берега вперед уходит наш флот. Со стороны Румели-Хисар пробовали стрелять, но процент попаданий на семистах саженях был не слишком высок. Несколько пробитий — это приемлемая цена, чтобы дойти до Золотого Рога на час-другой раньше. Вот было бы у нас больше сил, чтобы ударить сразу по обоим берегам Босфора без риска где-то не дожать, но… Я уже успел высказать все, что думаю по этому поводу.

Мы просто выбираем самые важные направления, и этого должно хватить. Должно!

Я поднялся на верхнюю башню Анадолу-Хисар, с которой открывался лучший вид на окрестности. Из-под облаков, конечно, было бы еще лучше, но я считал, что пока больше принесу пользы именно тут. На земле.

Впереди можно было рассмотреть цветные пятна самого Константинополя. Даже на таком расстоянии выделялись мечети и, конечно, Святая София. Где-то на левом краю бухты должен был находиться еще и дворец султана, но вот его разглядеть никак не получалось.

— Кораблей мало, мы должны справиться, — рядом со мной замер Лесовский.

— Должны, — я насчитал всего два линейных и столько же фрегатов. Недешево выдалась эта война и для Османской империи. — Вот только пока лишь мы делали свои ходы. Да, каждый раз успешно, но враг еще ни разу не ответил, не огрызнулся. Есть ли у него что-то кроме старых крепостей, кораблей и пеших полков, которые еще и собрать сюда надо будет?

— Ну, а что у него еще может быть… — Лесовский не договорил, потому что в небе над западной оконечностью турецкой столицы появились черные точки.

— «Призрачные огни», почти сотня, — я первым узнал врага. — Кажется, англичане нашли кому продать свои недо-ласточки после неудачи под Керчью. Интересно, что же они придумали для себя?..

Я не додумал. Оставил Лесовского передавать информацию, а сам бросился вниз, туда, где уже строились ракетчики Сашки Алферова, устанавливая направляющие и проверяя ракеты, которые должны были обеспечить безопасность нашего флота. В небе набирали высоту «Адмирал Лазарев» и «Севастополь», уходя от возможных атак и заодно готовясь пострелять по врагам с недосягаемого расстояния.

— Разделяются, — Сашка вместе со мной следил за турецкими «Ласточками». — Часть ударит в лоб, а часть хочет зайти на корабли с азиатской стороны. Как думаете, капитан, а те сплетни, что англичане придумали какую-то горящую смесь, это правда?

— Мы будем считать, что правда, — я тоже вспомнил последние слухи, добытые Дубельтом. Да и уж больно уверенно летели турки почти на верную смерть.

К счастью, мы были готовы. Как только врага заметили, пилоты под командованием Лешки Уварова, разгрузившиеся у Буюк-Дере еще час назад, начали собирать наши «Ласточки». Меньше минуты ушло у них, чтобы оторваться от земли, и теперь три десятка наших пилотов должны будут встретить врага над Босфором.

— Может?.. — Сашка собрался было напомнить о других наших козырях, но я покачал головой. Рано, не стоит показывать все наши возможности раньше времени.

А тем временем корабли под андреевским стягом достигли траверза Золотого Рога. Сотни торговцев постарались забиться куда-то вдаль, кто-то даже на берег выбрасывался. Боевые корабли османов отошли под защиту фортов, заодно прикрывая дворец султана, но Нахимов и Новосильский начали бы бой лишь тогда, если бы кто-то пошел на прорыв. А так корабли только рассредоточились, а потом вдоль побережья неспешно поползли пароходы Бутакова.

Медленно, со странным скрежетом, который далеко разносился по водной глади, а каждые шестнадцать саженей в воду падали странные стальные бочки. Полминуты они качались на волнах, а потом с тихим плеском скрывались в морской пучине. Первая атакующая минная постановка в этом мире началась!

Перед началом Босфорской операции капитан Щербачев довел до пилотов новую структуру. Так Лешка Уваров, получив всего лишь лейтенанта, стал фактически командовать первым авиационным полком. Анекдот, конечно. Тут бы самому Григорию Дмитриевичу полковника получить наконец, но… Меншиков был не очень доволен их авантюрой: не останавливал, даже помогал, но и все награды решил придержать до успеха.

А успех будет! В этом Лешка не сомневался. Вот даже появление «Призрачных огней» прошло точно так, как они и ожидали.

— Первая, вторая, третья и шестая эскадрильи. В небо! — лейтенант объявил начало своего первого самостоятельного воздушного сражения.

Врагов — сотня. Много, но османы, как варвары, летят одной неорганизованной толпой. У них же — все по науке. В авиационном полку шесть эскадрилий. В каждой эскадрилье 4 звена, в каждом звене 4 летающие машины, которые в свою очередь разбиты на пары. Ведущий, более опытный пилот, и ведомый — новичок. Но из лучших, других бы они просто не взяли в такой поход.

Лешка сам занял место в головной «Ласточке». Первый полк, первая эскадрилья, первая «Ласточка» — он гордился этими единицами больше, чем всем остальным, что было в его жизни.

— Лейтенант Уваров, «пигалицы» тоже готовы к запуску! — почти перед стартом к нему прибежал старший техник. — Паровая платформа закончила расчистку взлетной полосы, так что, если прикажете…

Это они тоже обсуждали. Решать будет он, но капитан Щербачев просил, если первый враг будет не очень силен, постараться не показывать сразу машины второго поколения. И сотня «Призрачных огней» выглядела совсем не страшно.

— Не нужно, — Лешка покачал головой.

Техник не стал спорить и поспешил отбежать, чтобы не мешаться. Вовремя, на ближайшем холме как раз показалась фигура с флагами. Взмах — кажется, это мичман Яблоков — и теперь они знали, куда дует ветер не только у земли, но и чуть выше. И хорошо, что проверили! Как оказалось, там поток резко менялся, и теперь нужно было срочно разворачивать «Ласточки», чтобы на взлете поймать именно его.

Техники справятся, но время… Пилоты начали волноваться, и Лешка понял, что ему как командиру нужно что-то сказать.

— Друзья! Товарищи! — молодой лейтенант не умел красиво строить предложения, еще и от волнения в горле пересохло, но нужно было продолжать. И он продолжил! — Мы с вами были первыми, кто поднялся в небо!

Сказал, и сразу стало легче на душе. Да и остальные, видно, вспомнили, расслабились.

— Мы — первые пилоты России! Мы — первые пилоты мира! Тем не менее, скоро мы столкнемся с теми, кто попытается отобрать у нас это звание. И не знаю, как вы, а я буду драться за него до последнего! Но сегодня еще не тот бой. Сегодня нам нужно не просто победить, но и скрыть нашу силу. Поэтому «Пигалицы», в смысле «Чибисы», пока подождут своего часа, а нам… Разве нам не хватит наших верных «Ласточек» для победы?

— Хватит! — дружный рев был Лешке ответом.

Получилось, его услышали. Все, как учил капитан — смотри, что чувствуют те, кого ты ведешь в бой. Если они слишком самоуверенны, то опусти их на землю, нельзя недооценивать врага. Если же, наоборот, чувствуешь сомнения, то просто напомни, что такое быть русским пилотом, пусть вспомнят себя в небе… Вот Лешка и вспомнил, а потом попробовал поделиться с другими.

— Готово! — техники закончили разворот «Ласточек».

— Первая эскадрилья, вперед и сразу занимаем высоту!

Лешка потянул рычаг ускорителя — уже как несколько месяцев его не нужно было поджигать вручную — и пороховой заряд рванул «Ласточку» вперед. Поймать поток ветра, чтобы усилить этот рывок — земля словно разом прыгнула вниз. Лешка покрутил головой — рядом, не отстав ни на мгновение, выстроилось ромбом его звено.

Выдерживая общую форму клина, свои места заняли и остальные «Ласточки» — тридцать машин впереди, и две сверху. Это дозор. Никогда нельзя быть уверенным, что враг ничего не задумал, и Лешка хотел бы знать об этом заранее, поэтому и включил в вылет 6-ю эскадрилью, которая как раз специализировалась на разведке.

— Выставить дистанцию триста, — Лешка три раза нажал на кнопку желтого сигнального фонаря.

Три вспышки — это расстояние атаки. Все увидят и все поймут. Есть еще и красный фонарь, но это для экстренных ситуаций, пока, слава богу, до этого не дошло. Все по плану.

Дальномер показывал 700 метров до «Призрачных огней» противника. Лешка проверил дистанционные трубки в закрепленных на каркасе «Ласточки» ракетах — триста метров. Правая как будто чуть выступала — парень довернул ее на пол-оборота и проверил прицел.

Его он выставил на триста тридцать метров. Удивительная конструкция, которую капитан привез из своей поездки в Санкт-Петербург. Выбираешь расстояние между зеркалами, и враг отобразится в левом только когда окажется на нужной дистанции. А там тридцать метров запаса: как раз чтобы Лешка успел нажать пуск, чтобы порох вспыхнул, чтобы ракеты Константинова, начиненные каким-то новых порохом, долетели до цели.

Лешка до последнего ждал, что османы попробуют совершить хоть какой-то маневр, но те только жгли ускорители и мчались вперед, рассчитывая добраться до кораблей. Даже посчитать не удосужились, что не успевают… И вот красные крылья «Призрачных огней» оказались уже совсем близко. Словно стая причудливых птиц, вроде тех, что иногда привозили из Африки. Ярких, но совершенно не приспособленных к нашей природе…

— Огонь! — Лешка знал, что его никто не услышит, но все равно заорал, нажимая рычаг и поджигая свои ракеты.

По правилам нужно было сначала их сбросить, чтобы резкий рывок не повредил «Ласточку», но так уж повелось, что опытные пилоты сперва давали ракетам немного ускорить себя, заодно убеждаясь, что те идут точно в цель, и, если что, немного подправляя полет рулями планера. Вот и сейчас… Лешку ускорило, вжимая в ложе пилота, но он все равно сначала проверил, что правильно выбрал цель, и только потом потянул еще и рычаг сброса.

Черные тени на фоне облаков… Ракеты, словно голодные болотные змейки, рванули вперед, а потом взорвались ровно там, где и должны были — посреди вражеского строя. Новый порох оказался мощнее старого, осколки спрятанных в ракетах гранат разлетелись во все стороны, сбивая за раз не меньше пяти «Призрачных огней». И точно так же по своей линии фронта ударили и остальные «Ласточки».

Мгновение назад на них летели пятьдесят вражеских планеров — половина, что заходила на наши корабли со стороны Босфора — и вот от них осталась всего пара. Остальные бесформенными кучами дерева и ткани летят к земле.

— Преследую врага, — Илья Алехин, старший второй эскадрильи, просигналил остальным, заходя на одного из выживших.

Лешка посмотрел на берег. Там ракетчики Алферова уже расправились со второй половиной «Призрачных огней». Быстро и без шансов. Осталось добить последних выживших, и можно возвращаться. В этот момент турок, удирающий от Алехина, что-то задел, и его планер неожиданно вспыхнул, охваченный тяжелым черно-красным пламенем. Хорошо, что рядом никого не было, и… Хорошо, что враги так и не смогли дотащить до кораблей эту гадость, чем бы она ни была.

Лешка еще несколько секунд смотрел, как горят отлетающие от «Призрачного огня» капли, как даже после попадания в воду они продолжают чадить… Он встряхнул головой и все-таки скомандовал возвращение.

— Цепь сорвалась!

Крик командира четвертого «Медведя» долетел до Руднева. Обидно, но не страшно: все мехводы знают, что делать в таких ситуациях. Повернуться к стреляющему врагу носовой проекцией, где стоит самая толстая броня, но немного под углом, чтобы техник мог работать в относительной безопасности.

Все-таки часто рвутся цепи, даже с новой, удивительно крепкой сталью, часто! Но это цена, которую броневикам Руднева приходится платить за проходимость. Сначала-то на них стояли самые обычные скрытые внутри кузова колеса, как на повозках Гернея. Но Щербачев приказал отправить машины в поле, и даже небольшие горки с ямами стали неодолимым препятствием. Тогда-то они и решили перейти к цепям.

Нет, сначала Щербачев пытался сделать какие-то гусеницы, но не получилось. И вот цепи! По три на каждую сторону броневика. Внутри шесть колес: четыре опорных, еще по одному ведущему, запитанному от паровиков, спереди и сзади. Колеса крутятся, цепь едет и тащит «Медведя» хоть по полю, хоть по горкам. Тут лишь бы пара хватало, чтобы сдвинуть с места поршень.

— Четвертый в строю! — еще один крик.

Значит, ничего серьезного. Заменили порванное звено, подтянули остальные, и можно ехать дальше. До Константинополя хватит, а ночью техники уже нормально откалибруют.

Сам Руднев, возможно, сразу бы попробовал доехать хоть до самого султанского дворца, но план был более осторожным. Щербачев очень опасался отправлять «Медведей» на узкие улочки старого Константинополя, поэтому по плану войска должны были просто занять позиции на границе города. Где-то здесь, на краю Перы, северного района турецкой столицы, должен входить в город водопровод, и эта вода была нужна армии.

— Впереди церковь. Русская! — Руднев сверился с картой, которую подготовили для них люди Дубельта.

Из ворот небольшого храма, будто приклеенного к склону одного из множества местных холмов, как раз вышел облаченный в простую холщовую одежду священник и, словно не увидел ничего необычного, перекрестил идущие прямо на него машины.

— Батюшка, — Руднев быстро поклонился, когда проезжал мимо, но тут священник помахал ему рукой. — Какие-то новости?

Капитан приказал мехводу чуть притормозить.

— В старом городе греки готовы выйти на улицы и помочь освободить их от власти султана, — священник смотрел сквозь них. Странный он все-таки.

— Много их?

— Нас много, но самим нам не справиться.

Взгляд священника остановился на капитане. Только сейчас тот понял, что батюшка говорит с заметным акцентом. И пусть на карте Дубельта написано, что церковь русская, но сам священник точно грек. И именно их считает своими… Руднев вспомнил, как они готовили эту операцию.

Как радовался Дубельт, когда вышел на греческое подполье, и как ругался Щербачев, когда отказывался проливать русскую кровь за чужую свободу и чужое счастье.

— Век будут помнить, — попробовал тогда настоять на своем шеф жандармов.

— Как австрийцы? На сколько хватило их вечной благодарности? На пять лет? — иногда капитан словно совсем не верил в людей.

Но именно здесь и сейчас Руднев осознал, что полностью с ним согласен. Он видел горящую вражескую машину, падающую с небес. А что, если его «Медведей» зажмут на узких улочках и закидают этим греческим огнем? Нет, умирать за своих он готов. Но умирать за чужих, подставляя своих, тех, кто рассчитывает на его силу, на его броневики — нет, этого не будет.

— Так я могу передать нашим, что вы идете? Когда наступление? — священник продолжал смотреть на капитана.

— Не могу знать, — Руднев спрятался за армейской дисциплиной. Все-таки порой с ней намного проще. — Наша задача взять и удерживать водопровод. И… Если кто-то захочет отойти из города в нашем направлении, мы их пропустим и защитим.

— Думаете, на этот раз вы сможете больше, чем прибить щит на ворота Царьграда? — священник словно бросил вызов капитану. Мол, смотри, ты не Вещий Олег.

— Сможем, конечно, — ответил Руднев. В голове капитана мелькнула мысль, что это мог быть какой-то шифр, но… Потом он обо всем расскажет Дубельту и Щербачеву, а пока надо доделать то, что должно.

Позади уже было слышно рев труб и грохот барабанов. При всем параде Владимирский полк во главе с генералом Квицинским подходил к северной окраине Константинополя.

Павел Степанович никогда и никому об этом не говорил, но после смерти адмирала Лазарева ему казалось, будто все кончено. Владимир Алексеевич старался подхватить его знамя, но Корнилов — это не Лазарев, и все это понимали. Ему не хватало решительности и авторитета своего учителя. Нахимов это чувствовал, но не мог сказать, и поэтому они порой просто ругались с Корниловым… До осады! Война все расставила по своим местам. Что важно, что нет.

И Корнилов снова смог стать тем боевым офицером, за которым хотелось идти. Иногда Нахимову казалось, что за Владимиром Алексеевичем словно поднимается тень их общего учителя. А кто помог в этом? Кто подарил надежду, когда казалось, что ее уже нет? Простой капитан, тогда еще поручик… Но он не сдался сам и помог не сдаться им. И вот теперь Павел Степанович, как мечтал всю жизнь, ведет эскадру по Босфору.

— Не решились! Отводят корабли! — висящий на «Ласточке» наблюдатель доложил о движении турецкого флота. Несколько бригов и один фрегат на внешнем рейде сумели ускользнуть в Мраморное море в сторону Дарданелл, но ни у кого изначально и не было иллюзий, что до них получится добраться тайно.

А вот у Константинополя они воспользовались внезапностью по полной. Нахимов не боялся турецкого флота, более того, он был уверен, что смог бы повторить Синоп, уничтожив его без потерь, но… Сколько кораблей тогда пострадало, а сейчас им был нужен каждый парус, каждый винт, чтобы довести дело до конца. А на турок хватит и мин. Мимо как раз проходил один из малых пароходов, переделанных специально под них. На корме ворота, перед ними горка, а по ней прямо в воду уходят рельсы, по которым сползают минные комплексы.

Это когда-то давно Павел Степанович думал, что мина — это просто плавающая под водой бомба. На самом же деле это сложная машина. Но какая же полезная! Нахимов вспомнил, как смотрел первую тестовую постановку, устроенную Щербачевым. Сначала им показали, какую пробоину мина оставляет в борту наплывшего на нее судна. А потом пошли детали: скорость установки, расположение мин относительно друг друга, стратегии в атаке и защите.

Знатно тогда пришлось поскрипеть мозгами, но одно в тот момент Павел Степанович усвоил твердо. Если он и будет планировать какие-то операции, то теперь только с минами. И вот первая постановка закончилась… Были опасения, что турки все же постараются им помешать, но те так увлеклись подходящим к городу пехотным полком, что совершенно не обратили на них внимания.

— Здесь закончили! Идем к Дарданеллам! — Нахимов бросил еще один взгляд в сторону северной окраины Константинополя.

Как же мало там солдат — один полк — но все равно именно они сейчас атакуют, а турки только и думают, что об обороне. Правы оказались Щербачев и Квицинский, когда уверяли, что держать Константинополь в осаде будет проще, чем отходить к крепостям вдоль Босфора и уже самим садиться в оборону. Вот только долго ли продлится это замешательство?

Никто не знал.

Сижу на холме, смотрю на спящий Константинополь. Огромный красивый город, чьи миазмы добираются даже до столь отдаленной окраины. Рядом сидит Степан. Ночь… Снова время его отборным ребятам показать себя, и сегодня я иду вместе с ними.

— Может, надо было сесть на корабли и поплыть дальше вместе со всеми? — казак не боялся, а просто спрашивал.

Понимаю его. Мне и самому непривычно от осознания того, сколько вокруг врагов и что будет, если они все разом навалятся. Хотя… Что будет? Будем отступать. Но это если они соберутся, а мы постараемся не дать им такой возможности.

— Если бы уехали, турки бы захватили обратно все свои крепости. Ты же видел, там со стороны суши никаких укреплений, как раз на такой случай… И все, в следующий раз так легко подобраться уже не получилось. Так что надо держаться, пока наши не возьмут еще и проход в Эгейское море.

— А что турки могли бы сделать, чтобы нас остановить?

— Войска бы подтянули, деньги вложили не во взятки, а в пушки… И это еще не самое печальное. Боюсь, после такого Англия с Францией могли бы продавить султана на введение своих военных контингентов в проливы, а это было бы хуже, чем поражение.

— Кстати, в Пере стоит английское посольство, — Степан кивнул на ближайший к нам район столицы. — Владимирцы говорят, что видели флаг. Его сняли, чтобы не привлекать внимание, но дом они приметили.

— Если сегодня получится, то и к ним тоже наведаемся.

Рядом с нами опустилась огромная черная тень. «Адмирал Лазарев» готовился принять на свой борт десантную партию для самой дерзкой авантюры, какую только можно было придумать, но я еще сомневался. Провести «штурм дворца Амина» с нашими силами было возможно. Конечно, не настоящий «Шторм 333», но захватим дворец, пленим султана, а после этого можно будет подать сигнал Рудневу и Квицинскому, чтобы подтягивали войска. И все. У Турции не останется выбора, кроме как признавать поражение и выходить из войны.

Вот только в этом плане было столько рисков… Именно поэтому на общем совете мы его так и не приняли. И я бы даже не вспомнил о нем, если бы не Михаил. А вот и он. Великий князь, четвертый сын Николая, тоже пожелавший стать частью операции, незаметно подошел к нам.

— Спасибо, что решились, Григорий Дмитриевич, — он пожал мне руку. — Я понимаю, как это опасно. Но столько русских жизней можно спасти сегодня одной-единственной атакой, и мы просто обязаны попробовать.

В этом он прав. Сколько жизней можно спасти… Да, надо пробовать!

— Грузимся, — кивнул я Степану, а тот махнул рукой своим головорезам.

Степан проводит последний разбор перед высадкой. Перед нами макет, на котором неизвестным мастером в масштабе вылеплен дворец султана или Топкапы, Пушечные ворота. Название очень простое — каждый раз, когда повелитель Османской империи куда-то выезжает, должна выстрелить пушка.

— Внутри дворец состоит из четырех дворов, — напомнил Степан. Повторение никогда не бывает лишним. — Главные ворота или ворота Повелителя, Баб-ы Хюмаюн. За ними самый большой двор, куда могут пройти просители, янычары или иностранные послы. Считается, что все эти люди выступят живым щитом перед любым возможным вторжением.

— Но мы туда не пойдем! — подал голос кто-то из моряков.

Вообще, изначально Степан хотел набрать к себе в десант только казаков, но я это социальное расслоение пресек на корню. Сказал, чтобы проводил конкурс и брал лучших. Меня обозвали Сперанским в погонах, но все сделали, и удачно вышло. Моряки оказались лучше в использовании ракет и других технических новинок, казаки были впереди всех, когда доходило дело до рубки. Одни прикрывали других, и это делало отряд лишь сильнее.

— Правильно, мы не пойдем во внешний двор, — кивнул Степан. — Но вот за вторые ворота Баб-ус Селям или ворота Приветствия высадиться придется. Там находится казна султана, и мы должны проследить, чтобы ее растащили. Четвертое отделение, не подведите!

— Есть не подвести! — рявкнули пятнадцать глоток.

Как и в авиации, в десантном взводе мы сразу навели порядок. Итого с учетом грузоподъемности «Адмирала Лазарева» в него входило 60 человек. Они в свою очередь были разбиты на 4 отделения во главе с ефрейторами. Одним из них стал мой старый знакомый еще по Владимирскому полку Николаев, еще одним — инженер из Севастополя, и двое новеньких.

— Третьи ворота, — Степан тем временем продолжал, — скрывают гарем султана. Именно поэтому они называются вратами Счастья. Можно подумать, что нам нужно дальше, но на самом деле покои султана располагаются здесь же. За библиотекой и сокровищницей древностей. В них можно пройти через тайную дверь из гарема или же через Шимширлик, дворик самшитовых деревьев. Именно его будет проще всего заметить сверху, и именно там мы будем высаживаться. А теперь повторим задачи остальных отделений. Третье, ефрейтор Николаев.

— Прорваться во внутренние покои, захватить султана и отходить вслед за остальными.

— Второе отделение, ефрейтор Мельников.

— Прокладываем путь к четвертым воротам и берем башню Башлала как самое высокое здание в дворцовом комплексе. После этого зачищаем остатки местных и присоединяемся к первому отделению.

— Первое отделение во главе со мной и капитаном Щербачевым берет врата Счастья, — Степан подвел черту под обсуждениями. — Если все справятся, то в одной точке мы сможем контролировать всех, кто захочет пробраться на контролируемую нами территорию.

— Я слышал, что турки не очень верный народ, — заметил один из моряков. — Что помешает им бросить султана и просто посадить на трон нового?

— На самом деле хороший вопрос, — я ответил за Степана. — Но для этого мы захватываем еще и сокровищницу. Без денег вряд ли кто-то захочет идти на переворот, да и трон не так сладок, если за ним стоят одни проблемы. В общем, для успеха нам нужно, чтобы каждое отделение довело свое дело до конца. Одна ошибка, и все может пойти прахом. Но… Кто мы?

— Мы — первый десантный взвод его Императорского величества! — рявкнули разом улыбавшиеся штурмовики.

Когда-то Ильинский услышал эту нашу перекличку, отвел меня в сторону и на пальцах объяснил, что подобное звание надо еще и заслужить. Правильно на самом деле. Вот только отказывать ребятам в том, что они уже считали своим, я не стал. Ведь в чем проблема? Надо заслужить — заслужим!

— Тогда по местам! — Степан стукнул кулаком по стене, и алюминиевый бок гондолы ответил приятным гулом. Не весь бок целиком, только ребро жесткости, больше мы просто не потянули, но и каркас из еще недавно самого дорого металла в мире — это уже было чем-то невероятным.

Чего нам стоило довести процесс выплавки алюминия до приемлемых объемов, наверно, не понимаю до конца даже я сам. Но мы справились на шесть лет раньше, чем это должно было случиться и случилось в моем мире. Где-то повезло, где-то взяли упорством…

— Гриш, — шепот Степана отвлек меня от мыслей. — Ну что, с богом?

— С богом!

Стрелка на часах шагнула на единицу, и в ту же секунду на северной окраине города раздался грохот взрывающихся ракет. Турки весь день подтягивали к нашим позициям свои войска, и вся эта стоянка разом утонула в пламени и взрывах. Еще бы — туда должны были выпустить целую сотню 6,5-дюймовых ракет, начиненных новым порохом… Жарко вышло. Красное зарево поднялось над горизонтом, и его было видно даже сквозь облака, над которыми мы пока прятались.

— Опускаемся, — отдал я приказ.

И «Адмирал Лазарев» пошел вниз. Мы спускались с неработающими двигателями — только насосы, запитанные от гальванических элементов, нагоняли воздух в баллонеты, делая нас тяжелее воздуха. Не очень быстро, но очень тихо. Словно огромная тень, которая спряталась в отблесках далекого пожара, мы подобрались к самому дворцу. Наверно, нас сейчас было видно из порта, но кто из живущих там бедняков захочет предупредить султана? А даже если и захочет, то вряд ли он доберется до него быстрее нас…

— Четвертое отделение! — рявкнул Степан за несколько секунд до того, как мы пролетели над вторыми воротами.

В тот же миг пятнадцать солдат во главе с ефрейтором Домановым спрыгнули вниз. Серые парашюты раскрылись в считанных метрах от земли и смягчили удар. Их скрутили — очень быстро, быстрее, чем на любой из тренировок или даже на зачете — а потом серые тени исчезли в одном из проходов.

Я сжал кулаки — хотелось верить, что карты, добытые Дубельтом, окажутся верными.

— Самшитовый сад, наша очередь, — Степан перекрестился сам, а потом перекрестил идущих мимо него солдат. — Не вздумайте умирать!

Попросил, а потом самым последним прыгнул вниз. Вернее, самым последним был я. Как главный, как тот, кто принял решение об этой операции. И почему у меня такое нехорошее предчувствие?

— Ваше благородие! — стоящий на штурвале Лесовский заволновался, что мы отлетим слишком далеко. — Все в порядке?

— В порядке! Работаем по плану. Держи полтора километра высоты, а мы держим связь через тебя.

Больше нельзя было терять ни мгновения, и я выпрыгнул наружу. В лицо ударил воздух, а земля помчалась навстречу с огромной скоростью. Очень захотелось выпустить пораньше парашют, но нельзя. Открою слишком высоко, и какой-нибудь случайный янычар меня просто подстрелит… Земля была все ближе. Кажется, я уже мог разглядеть рисунок на листьях самшита. Пора!

Лямки парашюта ударили в грудь, дыхание на мгновение сбилось. Но тренировки не прошли зря — несмотря на боль, я успел сгруппироваться и смягчить удар. Перекат, чтобы погасить инерцию — кажется, ничего не сломал. Десантники уже успели уйти дальше. Третье отделение грохотало по коридору, ведущему в гарем, а второе неслось на галерею, чтобы перекрыть проходы к воротам. По мине перед кварталами Ондерун, где располагалась школа чиновников, и Кафес, где жили наследники престола. Раньше времени взрывать их не будем, но если кто-то решит прорваться с той стороны, его будет ждать неприятный сюрприз.

Неожиданно в воздухе пахнуло чем-то неприятным, я закрутил головой и только потом понял, что это так любимый султанами самшит. Очень специфический запах, кажется, из-за каких-то особенных эфирных масел. На мой взгляд так просто вонь. И это не считая того, что само растение еще и частично ядовито.

Красивое и ядовитое. Я почему-то вспомнил Стерву. С тех пор как она сбежала, от нее не было ни слуху ни духу… И плевать на нее! Я собрался и бросился вслед за остальными к воротам. Уже через минуту мы вместе ударили в штыки попытавшихся остановить нас турок. Сине-зеленые мундиры, красные фески и черные узкие усики. Сразу становилось понятно, кого копировал Абдул-Меджид, когда начал свою военную реформу.

— Вылитые французы, — один из казаков прошелся по раненым, добивая их.

Не зря, один из врагов только притворялся убитым. Увидел, что происходит, начал кричать, что он эфендик, что он все сделает, но… Тишина была важнее языка. Не зря же мы до сих пор ни разу не использовали огнестрел внутри дворца, только холодное оружие.

— Дальше! — махнул рукой Степан, и наше отделение продолжило свой бег.

Пока все тихо, ни одного выстрела. Ни у нас, ни у остальных. Мы снова столкнулись с небольшим отрядом турок, и на этот раз даже мне достался один. Неужели удача сегодня на нашей стороне? Подумал… И в тот же миг где-то в стороне взлетела вверх сигнальная ракета. Красный дым… Его мы смогли добиться, добавив в сигнальную смесь нитрат стронция. Для зеленого цвета — нитрат бария, и, если бы 3-е отделение взяло султана, оно бы запустило именно такую ракету.

А красный — значит, что-то пошло не так, причем настолько, что секретность перестала играть хоть какое-то значение.

— Все равно берем и перекрываем ворота! Ждем деталей от «Адмирала Лазарева»! — я перехватил командование.

Ефрейтор Николаев — опытный мужик, он точно знает, что мне понадобятся детали, так что, уверен, кто-то из его отряда уже сидит с фонарем, и как только наверху сообщение примут, его тут же перешлют нам. Эх, жалко, что мы так и не успели довести до конца опыты с радио, насколько все было бы быстрее. Чертовы лампы, кто бы знал, что в такой простой идее столько подводных камней!

— Может, отступим? — Степан выглянул за угол и показал на пальцах, что там собрался почти целый взвод защитников дворца.

— Отступим — зажмут, — я покачал головой. — И под вражеским огнем никакой «Адмирал Лазарев» нас не заберет. Так что брать ворота и держать периметр. По-другому никак!

Судя по плану дворца, чтобы обеспечить безопасную посадку дирижабля, нам придется не только третьи или вторые ворота взять, а добраться аж до первых… Хотелось верить, что до этого не дойдет.

— Ракету? — Степан еще раз выглянул за угол. — Они построились, всю стену перегородили.

— В лоб полезем, подстрелят стрелка, — задумался я. — Может, снизу?

Почти все сражения в это время происходили на плоскости, и планировать атаку или защиту в трехмерном пространстве пока было просто не принято. На тренировках это часто помогало моим отрядам, но сейчас… Лучше положиться на мнение настоящего боевого офицера.

— А ведь точно, — Степан рубанул рукой. — Пахом, Игорь, давайте вниз.

Два казака закрепили на спинах по одной из взятых с собой мин. Для них тем временем скинули веревки, и две беззвучные тени скользнули вниз. Я хоть и следил за ними, но уже через пару секунд упустил казаков из вида, словно те растворились в сумраке дворца. Несколько минут ожидания, и вот стену тряхнуло. Все собравшиеся перед нами охранники дворца оказались погребены под завалом. Из сотни выжило меньше десятка, и их мы, уже не скрываясь, сняли из винтовок.

— Молодцы! — поблагодарил я вернувшихся Пахома и Игоря.

— Спасибо, господин капитан! — тут же вытянулись парни.

— Как так удачно подорвать получилось?

— Мы сначала хотели на стене мины закрепить, как на тренировке. Но там сточная канава шла прямо под кладкой, ну мы и решили, что так даже лучше будет.

— Правильно решили… Но это еще не конец.

Пыль после взрыва начала оседать, открывая путь дальше, и мы снова рванули вперед. Турки попытались укрепиться в какой-то тонкой высокой башне, но и ее мы тоже взорвали. Впереди были ворота, и там уже стояли наши. Четвертое отделение заметило сигнал, что у группы захвата все пошло не по плану, и решило отступить. Не с пустыми руками. Пять огромных сундуков, забитых чем-то тяжелым, стояли у стены, радуя глаз и наполняя сердце теплом. Наверняка ведь золото, и если удастся его вытащить…

— Ваше благородие, «Адмирал Лазарев» передает сообщение, — мичман Глотов, отвечающий в нашем отделении за связь, упал на колени, чтобы удобнее было фиксировать в специальном блокноте каждый символ кода.

— Что там? — спросил Степан и принялся распределять людей по позициям.

— Султан… Султан сбегает из дворца в стороны Кадырга Лиманы!

Я тут же представил карту. Кадырга Лиманы — это бывшая гавань Юлиана, через которую из дворца можно было выйти прямо в Мраморное море. Получается, все это время мы шли в одну сторону, а Мехмед IV в другую.

— Думаешь, успеем догнать? — Степан повернулся ко мне. Эти новости все меняли!

— Взрываем ворота, только не чтобы расчистить, а чтобы завалить проход, — решил я. — Пойдем за султаном.

И мы побежали. Так быстро, как не бегали, наверно, никогда в жизни. Где-то позади раздался грохот обрушившихся камней — уверен, оставленные казаки справились с задачей, и теперь хотя бы какое-то время можно не бояться удара в спину. Быстрее! Если успеем, то сколько жизней спасем!

По пути нас попытались обстрелять откуда-то со стороны гарема. Но расстояние и темнота сыграли в нашу пользу. Мы пробежали все центральные постройки, обогнули возведенную специально для султанов Малую Софию и выскочили на южную стену. Отсюда было видно вьющуюся внизу змейку дороги, спешащую по ней вереницу людей и… Подходящий к гавани корабль. Я даже узнал его обводы. Винтовой шлюп «Миранда»: 60 метров в длину, 200 человек экипажа, 600 лошадиных сил и 15 пушек. Кажется, мелочь, но именно он в 1854-м сжег Колу на севере, а в этом году должен был устроить погром в Азовском море. Теперь не устроит, но и без этого дерзкий корабль собирался утащить у нас самую ценную добычу.

Не отдадим!

— Веревок до земли хватит, но там настоящие дебри. Нужно искать дорогу, — Степан тоже не хотел упускать султана.

— Надо искать проход, — я принялся раздавать приказы. — Простукивайте стену с внутренней стороны, да просто землю под ногами. Если услышите пустоту, то можно будет обойтись без двери — просто взорвем проход…

Я мысленно скрестил пальцы, чтобы, если до этого дойдет, проход оказался пошире, и мы бы завалили его не полностью. Стараясь не думать о шансах, я подозвал мичмана Глотова и приказал передавать на «Адмирала Лазарева» новый приказ. Если не справимся мы, то хотя бы они должны попробовать достать «Миранду».

— Ваше благородие! — неожиданно из боковой анфилады показалось отделение ефрейтора Николаева. Отправив нам сообщение, они тоже попробовали встать на след султана и даже успели найти проход.

В отличие от нас они могли не просто полагаться на удачу, но еще и идти по следам. Именно так они добрались до скрытой в толще внешней стены неприметной двери. Но вот вскрыть ее уже никак не получалось.

— Не было мин, ваше благородие, — закончил свой рассказ Николаев.

— У них есть, — я заметил, как на нас вышло еще и второе отделение. Теперь весь десантный взвод был в сборе. — Один вопрос! Кто сможет взорвать дверь так, чтобы не завалить проход? Понимаю, что мы этому не учились, но… Вы лучше меня знаете свои силы, так кто сможет?

— Я, — вперед выступил командир второго отделения, Александр Васильевич Мельников.

У меня в памяти разом прокрутилась его история, которая была возможна, наверно, только в это время. Штабс-капитан инженерных войск, один из первых помощников Тотлебена. Он так увлекся идеей высадки прямо в сердце вражеских укреплений, что отказался от чина, чтобы пойти к нам. А ведь до этого за противостояние вражеским минерам именно он получил прозвище «обер-крот», и в осажденном Севастополе это звучало совсем не как шутка.

— Сможешь, Крот? — я подошел к минеру и посмотрел ему прямо в глаза.

— Смогу, Капитан, — ответил тот, а потом распотрошил последнюю взятую нами мину, уменьшив на треть стандартный заряд.

Мы все ждали. Мельников тоже на мгновение замер перед дверью, его губы беззвучно шевелились. Еще несколько мгновений, и он решился. Позвал пару парней, чтобы помогли выкопать небольшую траншею вдоль двери, и именно в нее — ниже поверхности земли и чуть в стороне от дубовых створок — установил заряд. Кажется, я понял замысел. Взрывная волна должна пойти вдоль стены, чтобы не разрушить ее, но в то же время выдавить дверь. Но как же можно было рассчитать, чтобы ударной волны точно хватило?

Возможно, я спрошу об этом позже… Мельников активировал взрыватель, и во все стороны полетели комья земли. Что-то треснуло! Дым от пороха еще не до конца развеялся, когда вперед бросился Степан, подцепил штыком покосившуюся дверь и, доломав ее, откинул в сторону.

— Вперед! — заорал он.

— Вперед! — заорал я вслед за ним, и мы побежали по подземному переходу.

Потом по вихляющей горной тропе. Порт с нашей добычей, казалось, уже так близко, я даже видел отдельных людей, спешащих к кораблю. Группа в дорогих одеждах — это, похоже, султан и его свита. Группа военных — генералы и охрана. Несколько десятков гражданских, священник, почему-то в христианских одеждах, и… Четыре человека с капюшонами на головах. Пленники? Причем настолько ценные, что их не стали бросать даже в такой ситуации.

До порта оставался один поворот, мы как раз выскочили на холм, и я на мгновение задержался, чтобы оценить обстановку. Не готовят ли нам встречу?.. И именно в этот момент один из пленников начал вырываться. Его приголубили ударом винтовки, но скрывающий лицо капюшон слетел, и я чуть не замер. Конечно, расстояние было большим, но я готов покляться, что этим пленником… Этой пленницей оказалась не кто иная как Ядовитая Стерва!

Ей снова надели на голову капюшон, и мне начало казаться, что все это могло быть просто совпадением. Ничего, вот сейчас догоним и во всем разберемся… Увы, враг оказался не так прост. С обратной стороны холма нас ждали. Не самая выгодная позиция, но вражеский командир решил пожертвовать этим преимуществом, чтобы мы до последнего не увидели, что тут кто-то есть.

Целая рота турецких солдат и батарея из шести легких полевых пушек. Еще и окопались, чтобы ракетой просто так не достали… А тут еще и в крепости заиграл барабан. Там тоже нашелся способный взять на себя командование офицер, а значит, уже скоро нас зажмут уже с двух сторон. Кажется, в итоге оказался прав я, а не Михаил. Не надо было сюда лезть.

Анне Алексеевне сегодня не спалось. Несмотря на удачное наступление, раненых было много, и она весь день провела на ногах, разгребая приходящий поток. Кого-то отправить к сестрам, кого-то сразу на операцию, кого-то просто опросить и вернуть в часть. Несколько раз пришлось отчитывать солдат, которые что-то не то запомнили на курсах первой помощи. Большинство делали все как надо, но встречались и такие, которые могли затянуть жгут ниже раны или не записать хотя бы примерное время, когда остановили кровь.

Что удивительно, когда она указывала на ошибки, солдаты не спорили. Кивали, обещали исправиться, а потом смотрели на нее с такими добрыми улыбками, что даже неловко становилось. Когда-то Анна думала, будто это из-за того, что она спасает их жизни, но потом поняла, что дело в другом. Каким-то образом солдаты чувствовали, что между ней и их Капитаном что-то есть. Капитаном — они называли его именно так, с большой буквы.

А у них… На самом деле ничего не было. Тот поцелуй после возвращения Григория Дмитриевича из Санкт-Петербурга так и остался единственным. Возможно, самой Анне и хотелось бы продолжить — да кому она врет, точно хотелось — но она знала, что есть вещи, которые выше желаний. И долг был одной из них. А долг капитана перед Отечеством сейчас занимал все его время, и девушка не собиралась ставить его перед выбором.

Она отступила, чтобы незаметно остаться рядом и поддерживать там и так, как может только женщина. И вот сегодня она чувствовала, что Григорию Дмитриевичу нужна ее помощь. Почему? Она попыталась вспомнить все, что видела и слышала за день — так учил ее отец. Что именно навело ее на мысль об опасности? Сражение? Нет. Уход эскадры? Тоже нет. Может быть… Михаил! Анна вспомнила, как мельком заметила на его лице странное выражение. Одновременно растерянное и удовлетворенное.

Надо найти его.

— Что ты натворил⁈ — она никогда так не говорила с великими князьями, но сегодня, ворвавшись в палатку Михаила, Анна Алексеевна кричала.

— Что вы себе позволяете? — тот попытался сделать вид, будто ничего не понимает, но одно то, что Михаил стерпел такое обращение, говорило о многом.

— Григорий! Что ты с ним сделал⁈

— Капитан Щербачев на операции! И ее тайна совершенно не касается гражданских.

— Ты отправил его туда? Решил подставить, убить?

— Я не… Это его собственное решение, я просто предложил. И не забывай, мы — друзья, а не враги! — Михаил отвернулся, а потом резко и зло ударил кулаком по своему рабочему столу.

— Можешь врать мне, но не себе! — Анна не собиралась отступать. — Будь ты другом, ты бы сразу сказал, что присоединишься к походу, и тогда генералы бы не посмели играть в обиженных патриотов, которые не бросят осажденный город ради славы. Красиво они придумали, да?.. И ты никого не осадил. Наоборот, выжидал до последнего, словно давая шанс всему провалиться, и лишь в последний момент, когда это уже ничего не меняло, запрыгнул на корабль. И для чего? Чтобы тут же направить Григория на верную смерть?

Михаил молчал.

— Куда он пошел? Есть ли шанс его вернуть? Спасти?

Девушка дрожала от осознания того, на кого подняла голос, но по-другому просто не могла. Отец учил ее, что нужно бороться за то, во что веришь. И как когда-то граф Орлов ходил в атаку на каре декабристов, так и Анна сейчас боролась за ту Россию, которой помогал поднять голову молодой капитан. Боролась… Неожиданно девушка поняла, что сейчас она сражается и за великого князя, за его душу. И тот словно почувствовал эту поднявшуюся внутри нее теплоту.

— Он… — Михаил повернулся к Анне. — Он отправился вместе с десантом во дворец султана. Хочет захватить Мехмеда и вывести Турцию из войны.

— Чтобы спасти людей. Понимаю, как ты смог поселить эту мысль в его голове. Какие у него шансы?

— У него есть план дворца и его десантный взвод, но… Там тысячи солдат, султан в случае чего попробует укрыться в тайных ходах и… Шансы очень малы.

— Ты можешь помочь? — Анна смотрела прямо в глаза четвертому сыну царя.

В них, словно два дракона, боролись былое благородство и какая-то непонятная обида.

— Ты же хочешь помочь… — Анна протянула руку и коснулась ладони Михаила. — В глубине души ты ведь такой же, как и он.

Она чувствовала, что кожа великого князя холодна, словно перед ней стоит живой мертвец. Но вот что-то изменилось, она почувствовала тепло, ощутила пульс.

— А ведь ты ошиблась, — неожиданно тихо сказал Михаил. — Я не такой, как он, но… Мне бы на самом деле хотелось таким быть. Я не знаю, что именно можно сделать, но я попробую. Попробую исправить все, что натворил.

— Спасибо, — Анна отпустила руку Михаила и медленно вышла из его палатки. Она сделала что могла, теперь все зависело от других. А она… Будет ждать. Будет ждать Григория Дмитриевича и еще одного шанса сделать все, что можно.

Рисую схему дворца и известные нам укрепления османов. Плевать уже на султана: достанут его с неба, хорошо, нет — бывает. Главное, что меня сейчас волнует: как вытащить и спасти 60 десантников, что пошли сегодня в этот бой. И еще немного плечо саднит — один из взрывов еще в Топканы зацепил дверь, и я заполучил длинную деревянную щепу в плечо. Хорошо, что неглубоко. Вытащил, намотал повязку с зеленкой и постарался забыть до возвращения к своим.

— Ваше благородие, мы можем тут закрепиться, — подал голос Степан. — А вы попробуйте пробраться к городу. Если греческие контакты Дубельта хоть чего-то стоят, то вас выведут.

— Помолчи. Сам бы бросил своих ребят? — посмотрел я на казака, но тот ни капли не смутился.

— Я бы не бросил, но и мое спасение им бы не помогло. А вы ведь, если выберетесь, еще сможете что-то придумать. Как нас вытащить.

Остальные десантники закивали, соглашаясь со словами своего командира. И мне самому так захотелось к ним присоединиться. Согласиться и выжить. Вдруг и в самом деле смогу собрать силы и пробиться сюда… Нет! Я решительно тряхнул головой. Кого я обманываю — сколько займет побег, сколько придется прорываться, да и… Не отправлю я сюда никого через весь город. Иначе кровью умоется не только десантный взвод, а вся армия.

А значит…

— Вместе. До самого конца, братья, — я протянул Степану руку.

Тот сначала выругался, но тут же широко улыбнулся и крепко сжал мою ладонь.

— Все-таки ты настоящий воин, Григорий, — казак сгреб меня в медвежьи объятия. — Вместе до конца, братья!

Мы потратили еще пару минут, чтобы прикинуть свои шансы, а потом просто сделали то единственное, что нам оставалось. Защищаться — верная смерть. Только движение вперед оставляло надежду. И мы пошли, вернее, сначала поползли. Ударили вражеские пушки. Картечные снаряды разорвались, казалось, прямо над головой. Меня что-то ударило по кирасе. Проверил рукой — просто земля.

— Вперед! Вперед! — я поднялся на ноги и, пользуясь перезарядкой вражеских орудий, перебежал вперед метров на двадцать.

После этого рывка сердце, казалось, решило выскочить из груди, но кто ж его отпустит. Мне оно еще нужно. Рядом рухнул добежавший до меня Степан. А вот его зацепило уже осколком. Прямо по центру груди в броневой пластине кирасы выделялась крупная вмятина.

— Вернемся — напою твоих инженеров за такую сталь, — Степан только договорил, как по нам снова выстрелили.

Сначала картечь, потом ружейный залп — вражеский командир решил подловить нас на забеге, но просто не учел, что в этот раз мы просто не сможем подняться так быстро. Повезло. Иногда война — это везение!

— Вперед! — на этот раз первым вскочил Степан.

Рядом с ним просвистела пуля какого-то замешкавшегося турка — мимо. Казак только рассмеялся и побежал навстречу вражеской позиции. 60 русских солдат против двух сотен турецких. Они с пушками, мы — без, но именно мы сейчас бежали в атаку. Первым Степан, за ним я, потом все остальные.

— Ура! Ура-а-а-а! Ура-а-а-а-а!!! — в уши ударил нарастающий крик, и я тоже в него нырнул.

Тело словно наполнила какая-то волшебная сила, и враг не выдержал. Турки просто сломались. Не должны мы были пережить такой обстрел, не должны были атаковать, а мы были живы и бежали на них. А тут еще и ефрейтор Мельников смог обойти вражескую позицию и положить последние наши ракеты прямо им во фланг. Убил не так много, все-таки турки неплохо окопались, но это оказалось соломинкой, переломившей спину верблюду.

— Илахи рухлар! — заорал кто-то, бросил винтовку и побежал.

Турецкий офицер с неожиданно белым для турка лицом попытался остановить труса, но тут его самого ударили в спину прикладом, и уже все стоящие напротив нас роты развернулись и бросились прочь. Так на их плечах мы и ворвались в гавань Юлиана. Поздно! «Миранда» с султаном уже ушла в море, кораблей у причалов, чтобы мы могли что-то захватить — не было. А еще недавно паникующие турки начали снова строиться. Кажется, им придал уверенности еще один военный корабль, приближающийся к гавани.

— Кажется, теперь точно конец, — выдохнул рядом со мной Степан.

— Может, хотя бы султана достанем, — я смотрел в небо, где стоящий за штурвалом лейтенант Лесовский вел «Адмирала Лазарева» наперерез «Миранде». Сможет ли он что-то придумать?

Я так и не успел ничего додумать, потому что с кормы корабля с убегающим султаном по дирижаблю неожиданно ударил последовательный ружейный залп. Нет… Все выстрелы шли из одной точки, да и слишком много их было для одиночного корабля, словно там каждому члену экипажа и гостю выдали по винтовке. И тогда… Картечницы. Это было единственным возможным объяснением того, что я увидел, и того, что наши враги могли бы изобрести и отлить в стали в ближайшее время.

— Что за адская машина? — выругался Степан, сжимая кулаки и пытаясь понять, насколько пострадал наш дирижабль.

К счастью, выстрелы быстро прекратились. Кажется, у турок или забравших их англичан что-то переклинило, и «Адмирал Лазарев», хоть и зиял множеством пробитых отверстий, смог уйти в сторону. Только бы лейтенант сумел дотащить его до наших позиций. Но даже так: отступающий дирижабль — это уже потеря репутации. Еще одна потеря из-за моей глупой вылазки.

— Кажется, это была новая французская митральеза, — ефрейтор Мельников неожиданно точно опознал вражеское оружие.

И ведь он прав! Если брать историю, то последовательность была примерно такой. Залповые орудия — десятки обычных винтовочных стволов на одной раме. Потом митральеза — отдельные стволы заключались в общий корпус и перезаряжались все разом с помощью специальной плиты, которая вставлялась сверху, как хлеб в тостер. И лишь после этого в Америке, чтобы не платить по французским патентам, придумали свою версию подобного орудия — ту самую картечницу Гатлинга, которую я изначально вспомнил.

Если первые митральезы разом выпускали все свои пули, то картечницы крутили ствол, стреляя последовательно. Так было проще управлять огнем, да сталь меньше грелась и изнашивалась. Что в свою очередь позволило увеличить скорость, заменив человека, крутящего ручку, на электрический привод.

В общем, вариантов орудий, способных за раз выпустить больше пуль, было достаточно, но ровно до того момента, пока не появился первый пулемет. Перезарядка за счет отдачи разом оставила позади всех конкурентов, и все митральезы с картечницами остались в прошлом. Для всех, кроме французов: они просто перенесли старое название на новую машину, как будто ничего и не случилось. И кого после этого еще будут называть главным консерватором в Европе?..

Странно, конечно. Впереди и позади собираются враги, с моря заходит корабль, который своими пушками не оставит ничего от любых наших укреплений. А мы стоим, болтаем, думаем о чужих и своих изобретениях, ничего не делаем, и драгоценные мгновения улетают в трубу. Словно все уже решено, и нет смысла тратить силы на какие-то предсмертные конвульсии… Нет! Я не сдамся!

— Может, пушки подтащим и попробуем хотя бы корабль потопить? — Степан тоже хотел если не победить, то подороже продать наши жизни.

— Корабль… — тихо прошептал я. — Нет, полевые 6-дюймовки ему что слону дробина. Но вы посмотрите на его скорость. Он не останавливается и идет прямо к пристани! Кажется, нас решили взять живьем!

— Значит?.. — Степан и Мельников переглянулись.

— Атакуем тех турок, что возле причала. Если нас не расстреляют вместе с ними, а попробуют помочь своим…

— Бросаем все и прорываемся к кораблю, — Степан улыбнулся, показав залитый кровью рот. Кажется, ему досталось сильнее, чем я думал.

Следующие несколько минут мы изображали смертников, которые собрались вокруг захваченной батареи, чтобы подороже продать свои жизни. А потом пришел тот самый момент… Та единственная секунда, когда не рано и не поздно.

— Вперед! — заорал Степан и снова первым бросился на вжавшихся в край пристани османов.

Сколько я ругал местных за такие атаки, но сейчас важны были только скорость и ярость.

— Ура! — я побежал следом.

Нас было всего шестьдесят человек, уже пятьдесят. Раненые в прошлой атаке остались позади прикрывать наш рывок. Рядом свистели пули. Что-то принимали на себя доспехи штурмовиков, что-то все равно добиралось до тел. Я видел, как упал ефрейтор Доманов. Как Николаев прикрыл собой какого-то молодого парня, так похожего на него самого, и завалился на землю. Видел, но не мог остановиться.

Вперед!

Как же мало нас добежало, не больше половины, но это только придало ярости тем, кто добрался до врага. Мой штык ударил с такой силой, что вскинувший винтовку турок отлетел назад сломанной куклой. Его сосед попробовал меня достать, но я врезал по его оружию на обратном замахе. Прием, который пытался использовать против меня Николай во время нашей тренировочной дуэли… Руки турка не удержали винтовку, и штык вонзился ему в грудь. Теперь приподнять, чтобы тело не соскользнуло и прикрыло от других атак, пока ты пытаешься понять, что происходит. Это уже прием, показанный ефрейтором Николаевым… Я сжал зубы! Скинул врага сразу в кучу отступающих турок и прыгнул следом.

Где-то в стороне раздался треск досок. Не сразу понял, что это врезался в причал вражеский корабль, а значит… Я отпрыгнул назад, чтобы разобраться, где будет лучше на него попасть, но… Толпа вражеских моряков даже не стала скидывать веревки или доски — просто перепрыгнула на берег и полетела на нас. Какие эти крупные! И знакомые… Это же не турки, а наши!

— Наши! — заорал я. — Наши пришли!

— Наши! — повторил клич Степан, чтобы кто-то в горячке боя не зацепил подмогу.

И сражение как-то разом остановилось. Еще живые турки побросали оружие, а ко мне тяжелой уверенной походкой двинулся командир наших спасителей. Даже в этой короткой схватке ему уже досталось, кровь залила пол-лица, наверно, шрам останется, но он словно не замечал этого. Сиял улыбкой и какой-то искренней настоящей радостью.

— Михаил Николаевич, — поприветствовал я четвертого сына царя. — Не ожидал встретить тут великого князя, но, скажу правду, если бы не вы, то нам конец!

Михаил ничего не ответил, а просто подошел, сгреб меня и прижал к себе. И ведь пацан еще совсем, а держит так, что не вырваться. И чего это он?

— Значит, враг освоил не только незатухающие огненные бомбы, но еще и, как вы сказали, митральезы… — Михаил сидел в углу медицинской каюты, где собрались все наши раненые.

К моему удивлению и облегчению, большая часть тех, кто показался мне погибшим во время последней атаки, смогли подняться. Выжившие и приведенная Михаилом группа поддержки помогли им доковылять до корабля, и вот мы возвращались на свою территорию. А специально обученные Пироговым военные медики, не теряя ни минуты, по только недавно доведенной до ума технологии обрабатывали все огнестрельные ранения.

Сначала рассечение, чтобы уменьшить риск столбняка и гангрены, потом полученный на основе анилина сульфаниламид, он же стрептоцид, и, наконец, повязки с катетерами из промытого в спирте каучука для выхода гноя. Его я, кстати, привез из столицы и еще у купцов в Ростове нашел партию: хотел использовать для прокладок в котлах, но в итоге половину пришлось пожертвовать. Иначе, как считал Пирогов, рану пришлось бы еще несколько дней держать в открытом виде, а это еще сотни и тысячи смертей. Так что буду, где можно, и дальше обходиться паклей.

— Кстати, Григорий Дмитриевич, как вы думаете, почему у Англии и Франции в последние годы появляется столько нового оружия? — Михаил нашел самый главный для себя вопрос и повернулся ко мне.

— Все просто, они борются за жизнь, — ответил я. — Все эти наработки… Горючие смеси, новые виды орудий — про них ведь писали в научных журналах уже лет 5 так точно. Но раньше никто не хотел тратить лишние деньги, считая, что и так справится. А теперь поняли, что нет. Вложили все, что можно, и тащат на поле боя то, что в обычной жизни появилось бы лет через десять, а может, и того позже.

— То есть, чем больше мы сопротивляемся, тем сильнее будет враг? И так без конца?

— У всего есть конец. Даже у металла есть предел прочности — усталость, достигнув которой, он может просто рассыпаться пылью. Так же и наши враги. Пока они как вампиры тянут силы из всех, кто им служит, пытаясь удержаться на краю, но рано или поздно ничего не останется…

— Считаете, что мы крепче? Лично мне кажется, что многое сейчас держится только на ваших изобретениях.

— И это ошибка. Вы же были в Севастополе, видели его защитников. Неужели вы верите, что такие люди могли бы сдаться? Нет, они бы отступили, только если бы им отдали приказ, если бы предали… — я вспомнил концовку осады в моей истории.

Смерть Николая, приказ Александра идти в атаку, и гибель тех, кто еще долго мог бы сдерживать удары союзной армии. Но даже так город не пал. Оставшиеся защитники отступили на северную половину и были готовы начать все заново. А вот враг нет, и эта безысходность, эта пиррова победа, которая ничего по факту не дала, стала одним из аргументов, с помощью которых заключенный графом Орловым мир оказался не таким болезненным, каким мог быть…

— Предательство… — Михаил отвел взгляд в сторону. — А ведь это я отправил вас на эту вылазку, почти на смерть.

Две истории неожиданно оказались так похожи. Там — генерал Горчаков пошел в сражение у Черной речки по приказу царя и лишил город половины защитников. Здесь — я полез в самоубийственную вылазку, потеряв восемнадцать своих лучших штурмовиков и веру в непобедимость наших летающих машин. Вот только Александр тогда так и не вмешался, словно сторонний наблюдатель, которого ничего не касается. А Михаил пришел…

Вправляю мозги царскому сыну. Надеюсь, он сможет меня услышать.

— Да, это вы нас сюда отправили, — кивнул я Михаилу. — А потом пришли, сами сунув голову в самое адское пекло. Так что пусть этот шрам, — я указал на рану над правым глазом великого князя, — всегда напоминает вам, что вы кто угодно, но не предатель.

— Я… Спасибо! — почему-то мои слова оказались очень важны для Михаила, и он крепко сжал мою руку, и вся неловкость, которая в последние месяцы висела между нами, исчезла без следа.

Дальше мы уже со спокойной душой принялись рассказывать, кто и что сегодня успел сделать. Михаил выдал, как собрал всех, кого смог, залез на один из уцелевших в Буюк-Дере турецких кораблей и поплыл поддерживать нас со стороны моря.

— А если бы мы не пришли на пристань? — спросил я.

— А у меня с собой были все наши «Ласточки», — гордо поделился планом великий князь. — Вышли бы на связь, долетели до ваших позиций во дворце и обратно планировали уже парами.

Я кивнул, это действительно могло бы сработать. И в будущем нужно обязательно учитывать подобный способ эвакуации… Сделал себе мысленную пометку и рассказывал уже о наших подвигах в резиденции султана.

— И прям на три роты с пушками пошли? — удивлялся Михаил. — А почему не выкопали укрепления? Или не подползли, как вы это на тренировках делаете? Я же видел.

— Время и особенности противника, — ответил я. — Когда бросались на турок во дворце, то спешили, надеялись, что еще успеем взять султана, чтобы все было не зря. А тут, возле гавани, наше единственное преимущество было в силе воли. Наша армия же столько раз била турок, что те просто не могут не думать об этом. Знаете, что они кричали, когда мы доходили до них и брали в штыки? Илахи рухлар.

— Что это значит?

— Божественные духи. Вот есть шайтаны — демоны — их можно победить доблестью и честной сталью. А есть илахи рухлар — и против них уже ничто не поможет. Вот и приходилось нам быть этими духами, чтобы враг ни на мгновение не задумался, не осознал, насколько он сейчас сильнее. А то зажали бы нас и смели…

— Немыслимо, — Михаил покачал головой, а потом неожиданно добавил. — Кстати, о вас Анна Алексеевна волновалась. Невероятная женщина.

И столько искреннего восхищения было в его голосе… Я понял, что ревную. Но к чему? После того поцелуя у нас с Анной были только рабочие разговоры, мы оба решили, что дело прежде всего. А вот закончится война…

— Григорий Дмитриевич, а куда сундуки девать? — Степана закончили перевязывать, и он тут же решил заняться делами.

— Какие сундуки? — осторожно уточнил Михаил.

— Да из сокровищницы султана прихватили, — я почесал затылок. — Мы их перед каждым прорывом бросали, но потом… Каждый раз что-то шло не так, приходилось задерживаться. Ну и глупо было бы не захватить их дальше, если находилась свободная минута. Вот и на корабль затащили, когда поняли, что там свои.

— И что внутри?

— Мы надеемся на золото, — гордо улыбнулся Степан, забыв, как жутковато после раны смотрится его улыбка.

— Нет, золото вы бы не унесли, — покачал головой великий князь. — Оно же тяжелое, обычный мешочек с ним весит больше пуда. А если брать дорожный ящик, то туда пудов 300–400 поместится.

Сразу стало видно, что человек в отличие от нас имел дело с золотом и понимал, что оно собой представляет. А ведь на первый взгляд и не скажешь, что тут все не так просто. Пуд — это 16 килограммов, а минимальные 300 пудов, названные Михаилом — это 5 тонн. Да, такое в две руки на сундук мы бы точно не утащили[96].

— Тогда что там? — кажется, сейчас было совсем не до разбора добычи, но…

Я не мог забыть ни одного из наших, что сегодня погибли, постоянно думал о новом оружии врага, о подбитом дирижабле — долетел или нет — и нужно было хоть как-то отвлечься, чтобы не сойти с ума.

— А можно и мне посмотреть? — ефрейтор Николаев тоже закончил перевязку и, немного смущаясь, отошел от кровати спасенного им солдата.

— Сын? — как будто одним взглядом спросил я.

— Сын.

— Настоящий солдат.

Я не врал, на самом деле видел, что этот парень не праздновал труса ни в одной из схваток и всегда поднимался одним из первых. Надеюсь, все созданные нами лекарства и методики лечения окажутся не зря, и он встанет на ноги…

— Спасибо, господин капитан, — молодой солдат приподнялся на кровати и попытался отдать честь. Вот же!..

— Спасибо, господин капитан, — ефрейтор постарался украдкой вытереть слезу.

У меня сжались кулаки. Как же легко двигать на карте безымянные батальоны, но как же тяжело вести в бой тех, кого ты знаешь в лицо. Каждого! После такого просто нет никакого права на ошибку.

Я кивнул ефрейтору, благодаря за слова и предлагая присоединиться. Так мы вчетвером и пошли. Я, Михаил, Степан и Николаев. Возле захваченных в сокровищнице султана сундуков стоял караул из двух казаков, которые при нашем появлении вытянулись по струнке. Но лишь на мгновение, уже через пару секунд парни вместе с нами ждали, что же окажется в той единственной добыче, что нам удалось захватить.

Степан спрыгнул куда-то в трюм и через пару мгновений вылез обратно с тяжелой кувалдой, которую когда-то использовал местный плотник. Удар, тяжелый замок жалобно хрустнул, но удержался. Еще удар, замок отлетел, и я помог Степану поднять крышку. Сундук был наполнен опилками, чтобы защитить содержимое от влаги, а под ними лежали четыре простых меча и аккуратно сложенный зеленый халат. Словно мы не в реальности вынесли сокровищницу султана, а в какой-то фантастической книге.

— Эх, а я рассчитывал хотя бы на пару мешочков золота, — вытер пот Степан и хотел было идти к следующему сундуку.

— Подождите, — голос Михаила звучал напряженно.

Двигаясь очень осторожно, словно перед ним величайшая ценность, он присел перед сундуком и коснулся сначала мечей, потом зеленой ткани.

— Это не просто вещи, — великий князь поднялся. — Учитывая, где вы это взяли, я почти уверен… Перед нами священная мантия пророка Мухаммада и четыре меча, что когда-то принадлежали его ближайшим сподвижникам: Абу Бакру, Умару ибн аль-Хаттабу, Усману ибн Аффану и Али ибн Абу Талибу[97].

Я бы такие имена в жизнь не запомнил… А вообще, интересно. Какие-то простые слова, что используют турки, Михаил не знал. Но вот в истории их правящего дома или реликвиях пусть и чужой, но веры, разбирался. Причем не просто что-то когда-то прочитал, но и уважал. Это было видно по тому, как он смотрел на нашу добычу.

— Подождите, — я неожиданно вспомнил, как однажды был в Стамбуле в будущем. — Не буду ничего говорить про мантию, но мечи… Я слышал, что они украшены тысячами драгоценных камней. А эти совсем простые.

— Когда пророк начинал свой путь, ему точно было не до драгоценностей, — улыбнулся Михаил. — Дорогие ножны могут радовать глаз его потомков и впечатлять доверчивых гостей, но настоящая история всегда немного проще.

Вслед за первым сундуком мы вскрыли и остальные. Там, на радость Степана, действительно нашлось несколько десятков мешочков с золотом и серебром, но большую часть нашей добычи составили исписанные завитушками свитки. Расписки, как пояснил Михаил, и в рамках общения с османами они могли принести даже больше пользы, чем настоящие деньги. Золото еще ведь нужно потратить, чтобы добиться нужного результата и не привлечь внимания… А правильная расписка в руках правильного человека поможет растоптать тех, кто выступит против нас, не привлекая никакого внимания.

— Спасибо, — Михаил еще раз обвел взглядом палубу, остановившись на сундуке с реликвиями. — Вы совершили то, что в свое время не смог сделать даже Вещий Олег — дали бой врагу внутри самого Константинополя и вернулись с добычей, которую порой не могут взять целые армии. Я лично буду просить отца о награде для вас, но прямо здесь и сейчас хотел бы выделить по тысяче рублей каждому из своих личных денег.

Повисла пауза. Тысяча рублей — это огромные деньги. Возможно, не для меня, но для простых солдат так точно. Теперь после завершения службы перед ними будут открыты любые дороги, и каждый сможет заняться совершенно любым делом. Настоящая свобода и настоящая награда. Учитывая, что великий князь отдал нам сейчас половину своего годового содержания, тем она ценнее.

— Ура! — заорал один из казаков-охранников. — Ура великому князю Михаилу Николаевичу!

— Ура Михаилу Николаевичу! — искренне присоединился я.

И именно под эти крики связист получил сообщение о том, что «Адмирал Лазарев» благополучно пришвартовался к временной мачте у Румели Хисар. Ничего непоправимого не случилось, а новое оружие врагов… Главное, теперь мы о нем знаем и сможем придумать, как лучше ему противостоять.

— Капитан, — когда все разошлись, Михаил придержал меня. — Наш груз нужно будет доставить в столицу. Вы сможете без вреда для операции выделить для этого один из «Китов»?

— Если с «Адмиралом Лазаревым» не случилось ничего серьезного, то уже через пару дней можно отправить на север «Севастополь».

— Пара дней… Наверно, так даже лучше, — кивнул Михаил. — Заодно смогу рассказать отцу и о том, чем все закончилось при Дарданеллах.

Когда мы пристали к берегу, первой, кого я увидел, была Анна Алексеевна. Словно призрак в своих белых медицинских одеяниях, она показалась у причала на несколько мгновений и исчезла. В груди защемило, я вспомнил слова Михаила о девушке и впервые задумался о ее роли в таком своевременном появлении великого князя… А потом мысли невольно перескочили на Стерву. Ее я видел или нет? И если ее, то не означает ли это, что мы с Дубельтом ошиблись, записав девушку в шпионы?

Увы, шеф жандармов остался в Севастополе, но, как только Михаил отправится в столицу, обязательно передам через него записку со всеми вновь всплывшими подробностями… Я дошел до развилки. Дальше можно было пойти на север, в сторону крепости, куда повели и понесли всех наших раненых. Им могла бы помочь моя компания, а еще там была Анна Алексеевна… Или можно пойти на юг.

Там стоянка дирижаблей. Возле них сейчас собираются те, кто пережил захват Топканы, с ними будет команда «Адмирала Лазарева» и техники, которые смогут сказать, сколько займет его восстановление. Еще одно место, где мне будут рады, но… Как и в госпитале, никто и не удивится, если я не приду.

Я развернулся и пошел обратно в порт, прямо на звуки стучащих топоров и рев пил — это привезенные нами мастера вручную и на паровых станках восстанавливали поврежденные во время прорыва корабли. Наши и турецкие, что уже скоро можно будет поставить в строй, потому что союзный флот в Черном и Средиземном морях еще никуда не делся.

— Можно на пять минут? — я подошел к мастеру, стоящему за токарным станком. Кажется, для ремонта корабля от него не так много пользы, но это если забыть, что помимо корпуса нам нужно восстанавливать еще и оснастку.

— Конечно, капитан, — мастер дернулся, не ожидая меня увидеть, и отошел в сторону.

— Как тут у вас? — я внимательно осмотрел его. Кажется, бывший солдат: мог бы вернуться к себе в деревню или же получить технику и землю рядом с заводами Обухова, но предпочел остаться поближе к морю.

— Машина работает хорошо, — мастер кивнул на паровик, а потом прошелся по всему остальному. — Генератор тоже. Гудит, но свет дает ровный, даже ночью, как сейчас, можно работать.

Да, за эти месяцы мы довели до ума тот мой экспромт с генератором и лампочкой, и оказалось, что это дело весьма полезно не только для гражданской жизни, но и для армии. Переносная печь, запас угля да воды — и вот за сутки хоть под открытым небом можно развернуть мастерские. Ради такого даже не жалко бессонных ночей, которыми мы мучились над лампочками.

Сначала мы ведь просто грели графитовую нить, потом пробовали заменить ее на вольфрам — вот только где его взять хоть в сколько-то приличном количестве. А там и новые направления появились, где без него не обойтись… В общем, на освещение я его запретил тратить. Вернулись к графиту, и тут помог визит Якоби. Старик заглянул в гости на неделю вместе с одним из полетов «Севастополя» и предложил не греть нить, а пускать искру между двумя наконечниками под напряжением.

Учитывая, что напряжения паровая машина создавала с запасом, так было и проще, и ярче. Одна проблема — графит быстро выгорал. Я думал подобрать какой-то переходник между его кончиками, чтобы решить вопрос. Якоби предлагал поставить человека, чтобы просто их подкручивать по мере выгорания. А потом Леер однажды не затянул крепления, удерживающие стержни, и те повернулись. Стали не концами друг к другу, а параллельно — и все равно светили. При этом все наши проблемы исчезли на корню. Да, графит все так же выгорал, но какое это теперь имело значение, если обе нити уменьшались одновременно, а расстояние между ними не менялось.

Так у нас появились постоянные лампочки. А еще прожекторы — искра в отличие от нагретой нити светила гораздо ярче, и мы еще далеко не добрались до ее предела. Мощность можно было увеличивать и дальше. Оставалось только придумать, как сделать так, чтобы графит сыпался не сразу, но я был уверен, что рано или поздно мы и с этим справимся.

— Циркулярный станок, — мастер тем временем продолжал, — работает хорошо. Но некоторые круглые пилы не совсем круглые. Поставишь такую, и она все визжит, пытается сорваться.

— Номера партий записываете? — мои глаза недобро сверкнули. Я ведь не первый раз работаю с людьми и понимаю, что все идеально сразу не будет. И стараюсь не просто что-то делать, но и продумывать, а как поступать, когда все пойдет не так. Именно поэтому на каждом производстве были отделы качества, и теперь нужно было разобраться, как мимо них, да и самих рабочих прошел настолько очевидный брак.

— Записываем, — закивал мастер. — И номер партии, и номер проверяющего.

— Вот и хорошо, — на моем лице появилась кровожадная улыбка.

Пожалуй, даже не буду ждать своего возвращения в Севастополь, а сразу добавлю эти списки в письмо к Дубельту. Пусть займется, и отдельно попрошу: если окажется, что это не случайность, а чей-то умысел, то никакого снисхождения.

— Господин капитан, а что вы хотите сделать? — к нам начали подтягиваться и другие мастера, что сейчас были на перерыве.

— Заколку, — ответил я и показал длинную покрытую кровью щепку. — Эта штука раньше была частью двери в Царьграде, вот я и подумал, что с такой историей было бы жалко ее выбрасывать.

— А кровь? Ваша?

— Моя, — кивнул я. — Ну да мы же ее сейчас стешем, а если что и останется, так не страшно. Подарок-то тоже будет мой.

— Это правильно, — суровые мужики заулыбались, а потом помогли мне закрепить заготовку.

О том, как из щепки сделать заколку, они даже не спрашивали. Успели привыкнуть, что иногда я делаю то, что обычно не принято, и просто ждали продолжения. Ну, а я обточил свою добычу и придал ей форму вытянутого стилета со скрытой рукоятью из оплетающих лезвие ветвей. Сначала хотел сделать просто палку с цветочками в японском стиле, но потом понял, что раз эта щепка успела попить крови, то форма просто обязана это отразить.

Один бы не справился, но мастера были не против помочь, а я не стеснялся спрашивать. Потом осталось только покрыть получившееся украшение лаком, и вот теперь можно и в гости. Спать хотелось просто невероятно, но на один короткий визит меня должно хватить.

Анна Алексеевна плакала.

Давно она не позволяла себе такой слабости, но сегодня… Да, ее Григорий Дмитриевич вернулся, и она была рада. Но в то же время было понятно, что он ничего не знает. Михаил бы точно не рассказал об их разговоре, а самому как о таком догадаться? Нет, она помогала не ради признательности… Девушка вытерла слезы. Но все равно так хотелось, чтобы он узнал, чтобы пришел, чтобы обнял.

— Анна Алексеевна! — в комнату к молодой графине заглянула одна из Крестовоздвиженских сестер. Некоторые из них оказались очень романтичными особами, но вот другие, вроде Татьяны Павс, были сделаны из другого теста. Вульгарные, грубые, они делали свое дело, но в то же время было видно, что их главная и единственная цель приезда на войну — это найти себе достойную партию. И, как рассказывала Татьяна, даже у нее, бывшей мещанки, уже была пара достойных вариантов.

— Что? — девушка не повернула голову, чтобы ее слезы остались незамеченными.

— Там к вам пришли. Капитан какой-то, — Татьяна ушла, гордо вскинув подбородок. Для нее «какой-то капитан» был совсем не тем уровнем, на который она рассчитывала. И то, что ее более знатные подруги тратили время на столь невысокие чины, казалось ей страшной глупостью.

— Капитан? — Анна вскочила на ноги, сполоснула лицо холодной водой, надеясь, что это хоть немного скроет следы слез, а потом вышла на улицу.

Чуть в стороне от главной медицинской палатки стоял капитан Щербачев. Действительно, его мундир смотрелся грязным и мятым — да он же еще не переодевался после возвращения! И что делал? Зачем пришел именно к ней? Анна медленно двинулась вперед. В это время до Румели Хисар доползла незаметная в ночи тучка, и окрестности начал накрывать теплый весенний дождик. Все быстрее и быстрее… Девушка совершенно его не замечала.

Она шла навстречу капитану, который так часто снился ей по ночам.

— Вы ко мне? Почему вы пришли? — Анна Алексеевна сейчас думала совсем не о том, но и сказать правду казалось таким немыслимым.

— Вот… — капитан тоже казался растерянным. На дворец султана напал, а перед ней робеет. — Хотел сделать вам подарок и сказать спасибо.

— За что? — девушка заметила в его руках выточенную из дерева азиатскую заколку в виде кинжала. Немного воинственно, но романтично… Кто-то мог бы даже обидиться на такой подарок, но девушка читала «Повесть о Гэндзи» и прекрасно понимала, что может скрываться за столь простым на вид украшением.

Очень-очень-очень стараюсь не зевнуть. Сколько я уже не спал? И о чем меня только что спросила Анна Алексеевна?

— Вот… — я снова протянул заколку девушке.

Похоже, ее вопрос оказался не так уж и важен, и она просто улыбнулась и забрала подарок. Правда, закалывать волосы не стала, но и за поясом деревянный кинжал смотрелся неплохо. Пятна крови на платье девушки-медика сразу стали выглядеть по-другому.

— У меня смена до утра, но я могу отпроситься еще на полчаса. Раненых оказалось гораздо меньше, чем мы думали, — Анна то ли просто так это сказала, то ли что-то предложила. Спать…

— Что мои? — несмотря на жажду сна, об этом я не забыл.

— Десантники? Проверили повязки и надрезы, что им сделали на месте. Пока все хорошо, а точно можно будет сказать уже только завтра.

Завтра… Это слово ударило словно обухом по голове. Я впервые подумал о том, как буду отвечать за вчерашнюю вылазку, за смерти, за потерю «Адмирала Лазарева». А ведь уже утром надо лететь к Дарданеллам. Рассказать о сбежавшем султане — вдруг еще перехватим, о новом оружии — чтобы не попали в ловушку, да и просто — по плану положено… В районе шести начнется штурм, и Нахимов с Новосильским будут рассчитывать на поддержку с воздуха.

Сейчас не до любви. Опять.

— Я понимаю, — Анна Алексеевна мягко коснулась моей щеки.

— Если бы не было завтра…

— А давайте представим, что его и не будет. Буквально на минуту.

Девушка прикрыла глаза, а я даже про сон забыл. Сжал ее изо всех сил, а потом поцеловал. Как мягко, как сладко, как спокойно. Завтра не наступит… Я поверю в это только на одну минуту. Или на десять. Я подхватил девушку на руки и занес в палатку, из которой она только что вышла.

Я сплю…

Вчера мы решили, что завтра не наступит, и вот оно все же пришло. Мы с Анной Алексеевной отпустили друг друга только через полчаса, а потом, словно подзарядившись, я бегал до самого утра… Надо было проверить, что говорят мастера по «Адмиралу Лазареву», и когда те подтвердили, что чуда не будет, и он несколько дней никуда не полетит, пришлось переходить к плану «Б».

Укрепили расчищенную еще вчера взлетную полосу и выгнали на старт машины нового поколения. Крылья как у «Ласточек», но сам каркас полностью закрытый. И жесткий! Мы сделали его из алюминия, как у новых дирижаблей. И покрыли сверху фанерой. Пока так, но уже скоро мы и до сплошных корпусов дойдем.

А жесткий каркас — это не только надежность, но еще и возможность поставить более мощный двигатель. Пока еще обычный паровик, но винт он крутит с достаточной скоростью и… Боже, а сколько с винтами-то оказалось проблем! Когда мы их поставили сзади дирижабля, то те сразу начали работать. А на самолете спереди? Сразу вылезло три проблемы, о которых я даже не думал раньше.

Первая — реактивный момент. При разбеге винт старался накренить самолет, а при полете развернуть. Вторая — закручивание струи воздуха, которого просто было больше с той стороны, куда крутился винт. Кажется, мелочь? А то, что из-за этого менялась подъемная сила крыльев? А то, что хвостовые плоскости по-разному начинали работать? Хорошо, что сначала испытывали все это в аэротрубе и смогли выявить проблемы заранее, а то ведь разбились бы.

Кстати, третья неприятность вылезла только во время полета. Маневры… Как оказалось, при изменении высоты или при повороте воздух начинал по-разному давить на разные стороны винта. И это тоже приходилось держать в уме… А то повернешь немного штурвал, а тебя закрутит словно кленовую крылатку. И это еще ничего. Если слишком резко пойти вниз, то можно легко сорваться в пикирование, так что пришлось ставить прямо в приборной панели плоский поплавок и отмечать красными линиями запретные углы.

В общем, будь у нас время, я бы наших «Чибисов» еще хотя бы полгода погонял, но… Началась навигация, и выбор был прост. Либо союзники снова первыми нанесут удар, либо мы их опередим. И все равно я до последнего сомневался. Надеялся, вдруг удастся обойтись пусть уже устаревшими, но надежными «Ласточками» да дирижаблями. Но после вчерашних потерь выбора не было. «Севастополь» будет нужен для координации сил Квицинского и Руднева — увы, с его грузоподъемностью сейчас это максимум, на что он способен. А «Ласточки» просто не пролетят триста километров над Мраморным морем…

В общем, выгнали ночью машины, проверили. Мотор на сто десять лошадей работал ровно, скорость на последнем прогоне показал расчетную. Сотня при ровных оборотах, сто тридцать, если выжать из машины все, что только можно. Хотелось бы, конечно, чего побольше, но… Для этого пришлось бы ставить дополнительные блоки цилиндров, загонять в систему больше пара и, соответственно, воды, угля. А это не только мощность, но и вес. Точно бы вылезли за тонну, а так смогли уложиться вместе с пилотами и топливом в восемьсот килограммов и 4 часа полета.

Очень хорошие результаты! Если брать немецкие «Фоккеры» времен Первой Мировой, то у них двигатели были помощнее и скорость побольше, зато мы благодаря экономичности и лучшей аэродинамике держались в воздухе в два раза дольше. А это было критическим условием для всей операции: чтобы «Чибисы» могли с аэродромов под Константинополем добираться до Дарданелл и Эгейского моря. И они могли! Надежные получились машинки, настоящие рабочие лошадки, а прозвище свое хулиганское получили за отблески на ветровом стекле. Как увидишь их на рассвете или закате — действительно, словно птицы с яркими хохолками.

— Вот же пигалицы! — сказал на показе Меншиков. И прижилось.

Правда, для серьезности поправили на официальное название. Пигалица — это ведь не только мелкая, но бойкая девица, а еще и самая обычная птица. Чибис.

Но это все уже так давно было, а сейчас Лешка Уваров отобрал пилотов, и полетели. Один за штурвалом, второй на месте стрелка-связиста. Мне вот место сзади досталось, где я сразу и уснул, пропустив и взлет, и большую часть полета. Впрочем, то, что проснулся хотя бы до Дарданелл, уже хорошо.

— Лешка, — я поднял шланг с воронкой для разговоров между первым и вторым местами. Тоже мелочь, а без нее услышать хоть что-то, когда вокруг ревут и ветер, и винт, и мотор, просто невозможно.

— Капитан! — обрадовался бывший мичман. — А я хотел уже вас будить!

— Сколько до цели?

— Примерно одиннадцать минут. Но нас могло немного снести ночью, так что узнаем, только когда увидим берег.

Я знаю, что так бывает, мне не нужно объяснять такие мелочи. И Лешка знает, что я знаю. Но после молчаливого полета ему просто нужно выговориться.

— Как «Чибис» себя ведет? Не сваливается в сторону?

— При маневрах нужно докручивать штурвал, а при обычном полете — подобрал положение закрылок, и хорошо.

— А внизу что-нибудь видели? «Миранду» с Султаном? Или наших?

— Никого. Ночь была темная, а низко лететь я не решился.

— И это правильно… — я не договорил, заметив где-то за линией горизонта клубы черного дыма.

Тут же посмотрел на часы — половина шестого. Еще слишком рано для начала нашей атаки, но что тогда означает этот дым? Кто-то решил начать свою игру? Лешка тоже увидел следы разгорающегося пожара и замолчал. Следующие десять минут нам оставалось только ждать… На самом деле можно было снизиться и пораньше, но я на всякий случай приказал до последнего держаться за облаками.

И вот время пришло. Вся эскадрилья отправилась вниз, мы вынырнули из-за облаков и увидели картину сражения. Наши… Все-таки это наши с удачным ветром добрались до Дарданелл раньше срока и решили не терять времени. С ходу ворвались из Мраморного моря в пролив и пошли брать стоящие там крепости.

Исторически сложилось, что укрепления Босфора готовились отражать атаку с севера, а укрепления Дарданелл — с юга. Так, в 1915 году Англия и Франция попытались повторить опыт Крымской войны, но почти беззубая Турция при поддержке ограниченного немецкого контингента сумела отбиться от в разы более мощного флота. Стоит только представить соотношение сил… С одной стороны 3 линкора, с другой — 1, у одних 33 броненосца, у других — опять 1. Зато вот крейсеров у турок было целых 3… Против 23, приведенных союзниками. И это не считая подводных лодок, авиации и дредноута «Королева Елизавета» с его 15-дюймовым главным калибром, чьей разрушительной мощи хватило даже для следующей мировой войны.

В общем, с юга Дарданеллы готовились к осаде, кажется, все свое существование, а с севера никто не ждал удара. К нашему появлению первые три форта — Дегерман, Анатоли Меджидие и Нагара — уже были сожжены, этот дым мы и увидели издалека. Дальше начинались Узости — официальное название самой узкой части пролива. Кстати, а Босфор-то в этом плане поопаснее выглядел, расстояние между Румели и Анадолу-Хисар точно меньше было! И здесь реклама.

— Капитан, почему они не стали ждать? И почему идут так близко к берегу? — в трубке раздался голос Лешки.

Он обратил внимание, что наши линейные корабли, следуя за «Императрицей Марией» с флагом Нахимова на мачте, атакуют практически вдоль берега.

— Ветер, — я увидел бегущие вслед за кораблями барашки волн. — Он сейчас добавляет им не меньше трех-четырех узлов, поэтому понимаю, почему адмиралы не стали отказываться от такого преимущества ради графика. А вот расстояние…

В этот момент головной корабль поравнялся со следующим фортом. В Узостях было аж 7 небольших крепостей, но вот пушки в них оказались совсем старыми. Кажется, готовясь к войне с нами, османы перетащили все что можно на север, а тут оставили один неликвид. Всего пара 32-фунтовых, а большинство — 24-фунтовое старье. Лишь несколько ядер пробили корпус «Императрицы Марии», а вот ответный залп из сорока орудий правого борта, произведенный почти вплотную, не оставил от батареи и следа.

— Вот это красота! — выдохнул Лешка.

— Все равно рискуют. Если бы у турок была хоть пара бомбических орудий про запас…

— Они не были бы турками, — у мичмана было очень хорошее настроение.

И в этот момент нашу линию кораблей попытались достать из Гамидие и Альдис. Накаркали — там вот точно были крупные калибры, ну да мы для того сюда и летели, чтобы поддержать своих.

— Заходим на батареи, — я указал на те, откуда летели ядра не меньше 40 фунтов. — Действуем как готовились.

Лешка не ответил — похоже, забылся и только кивнул.

— Лейтенант Уваров, подтвердите, что услышали приказ, — повторил я.

— Есть действовать как готовились! — Лешка начал заходить на цель.

Его задача — разогнаться и идти с максимально возможным для конструкции «Чибиса» углом атаки. Моя — подготовить и запустить ракеты. Бомбы были бы лучше, но, сколько бы мы ни старались, точно сбрасывать их у нас так и не получилось. Попадания плюс-минус километр могли бы пригодиться разве что для устрашения, вот только я предпочитал делать ставку на уничтожение врага.

А подвесы для ракет на крылья мы подготовили еще для «Ласточек». Электрический запал, оптический прицел, единственный минус — тут рукой до ракет не дотянуться, чтобы выставить дистанцию подрыва, но контактные взрыватели были почти готовы. Вернее, уже готовы, однако сразу ставить их на вооружение, не прогнав через пару сотен тестов, я не решился…

По нам начали палить. Редкие выстрелы в небо — почти без шансов.

И опять накаркал — совсем как с бомбическими пушками. Подумал, что в нас сложно попасть, и тут же одна из пуль пробила правое крыло. Та же «Ласточка» после такого просто расползлась бы на части, а вот «Чибис» благодаря жесткому каркасу выдержал. Что-то начало свистеть, но даже динамика полета почти не изменилась.

— Выпускаю пар, — предупредил Лешка.

Перед поверхностью нам все равно нужно было затормозить, и идея заодно скрыть себя в белом облаке приносила двойную пользу. Уменьшала обороты и отвлекала внимание. Облако-то белое, большое — вот оно. А то, что самолет серой тенью вылетел из него уже через мгновение — это еще разглядеть нужно.

Так нас и потеряли из виду. Винтовки замолчали всего на несколько секунд, но их нам и хватило. «Чибисы» вышли на дистанцию атаки, и все наше звено выпустило по две ракеты в оказавшуюся столь опасной крепость. На несчастье турок, они совершенно не прикрывались сверху, и разрывы накрыли не только орудия, но и стоящую в крепости роту. И склад боеприпасов — опасности с этой стороны можно было не ожидать.

Второе, третье и четвертое звенья отстрелялись по остальным крепостям, затянув небо над Узостями черным дымом. Возможно, не у всех атака прошла столь же успешно, но тут важнее было то, что мы отвлекли турок на себя. А потом до крепостей добрались и наши корабли, довершая разгром.

С палубы флагмана долетело сигнальное спасибо, и мы снова начали набирать высоту.

— Что с топливом? — спросил я у Лешки.

— На ускорении потратились, но минут двадцать у нас еще есть.

Я уже хотел было напомнить флоту о том, что нам понадобится их помощь. Но Бутаков, главный по пароходам и всему, что они тащили, меня опередил. Григорий Иванович недавно получил капитана первого ранга и горел энтузиазмом. Как оказалось, он сразу, едва заметив наше появление, отправил на берег возле Анатоли Меджидие целую команду. Трактор для расчистки полосы, матросов для погрузки угля с водой и техников с ракетами, чтобы в случае чего мы смогли быстро вернуться в небо.

Молодец Григорий Иванович, не зря он в моем времени стал контр-адмиралом. С таким тылом совсем не страшно сходить еще в одну атаку. И мы, обгоняя спешащий занять вход в пролив флот, двинулись к границе Эгейского моря. Самое неприятное, что могло бы сейчас случиться — это если бы нас опередил враг. Занял бы позиции между Седд-аль-Бахр на европейском берегу и Кум-Кале на азиатском. И вся операция разом бы потеряла смысл.

Пока мы не прикроем Дарданеллы минами, пока не поставим свои пушки на границе Европы и Азии, нас слишком легко будет скинуть назад.

— Пока чисто, — Лешка, как и я, вглядывался в горизонт.

Утром небо чистое, а на границе суши и моря воздух такой разреженный, что, кажется, если бы земля не уходила за горизонт, то можно было бы разглядеть, что там на другом конце моря. Кстати, что? Пирамиды?

— Все пушки с короткими стволами. Старые, — мы облетели правый берег, и я передал информацию флоту.

— На левом есть что-то крупное, — Лешка заметил скрытую позицию тридцатьшестерок. И опять турки прятали их повыше, чтобы сложнее было достать с кораблей, и фактически подставляли под удары с неба. Грех не попасть.

Закончив, мы помахали крыльями нашим и полетели в сторону Анатоли Меджидие. Пора было перезаправиться…

* * *

Посадка прошла мягко. Самолеты приземлялись один за другим: сел, сразу отвернул в сторону, освобождая дорогу другим. Сколько мы это отрабатывали в Севастополе, и теперь понимаем — все было не зря. Мы с Лешкой шли последними. Как командиры и как самые опытные пилоты. По конец котел даже пару раз чихнул, ему уже не хватало давления, но на посадку это не повлияло.

— Видел, как вы отстрелялись! Орлы! — меня встретил Ильинский. Именно он взял на себя подготовку летного лагеря.

Выбрал место для полосы, разровнял ее и утрамбовал с помощью переделанной под трактор платформы Руднева. Его моряки так даже уже начали рельсы укладывать, чтобы проще было развозить уголь и остальные припасы. Дорога, конечно, получалась временной, и раз в неделю ее пришлось бы перекладывать, но так точно было лучше, чем таскать руками. А Ильинский уже научился у меня: что можно делать с помощью техники, ею же и должно делаться. Для умного же человека всегда найдутся задачи поважнее и посложнее.

Я подошел к нашему крылу, пробитому пулей. Сквозная дыра, которая, к счастью, не зацепила каркас. Техники споро вытащили поврежденную фанеру и заменили на новую. Так же быстро они поставили и новые ракеты, а вот с углем пришлось подождать. Некоторые вещи при всем желании можно делать только долго и грязно. Вот и моряки долго и грязно закидывали уголь в специальное отделение «Чибиса», откуда он будет скатываться в топку котла. Давление опускается, створка поднимается. Выравнивается — и все встает на место.

Все регуляторы — механические. Надежные как лом, но вот точности, конечно, не хватает. Поэтому я так и жду, когда…

— Григорий Дмитриевич, готово, — техники закончили с моим самолетом и оттолкали его к краю взлетной полосы. — Четверть отсека, как вы и сказали.

Четверть — это час полета. Нам его точно хватит, зато вернуться в небо сможем пораньше. А еще с меньшим весом проще будет маневры крутить и ускоряться, если опять придется на кого-то заходить.

Дождавшись, пока подготовится все первое звено, я забрался на место пилота. Теперь Лешка будет вторым номером, а я поведу… Проверил давление — мы его не спускали после посадки, и цилиндры продолжали все так же ровно стучать. Потянул рычаг, подключая винт к приводу, и «Чибис» плавно заскользил по взлетной полосе, набирая скорость. Еще и еще немного — штурвал на себя.

Небо прыгнуло навстречу, и через пару секунд мы летели в сторону последних турецких крепостей в проливах. Туда, где по-прежнему грохотали пушки. Еще издалека я увидел, как наши линейные корабли встали у берега, помогая высадившемуся десанту. А пароходы Бутакова уже медленно ползли по дуге пролива, расставляя первые мины. Теперь, даже если враг появится на горизонте, мы должны справиться.

Я переключился с моря на сушу. Тут вроде бы все тоже шло как надо. Пехоту высадили с пушками. Сначала работает артиллерия, и только потом вперед идут штурмовики. Именно штурмовики — все укрепления берут ребята в кирасах с прикрытием отрядов ракетчиков. А вот и «Медведи». Я не сразу заметил два броневика Руднева, которые почему-то оторвались от своих и залезли чуть ли не в центр вражеских укреплений.

Нет, они отвлекли на себя внимание, помогая всем остальным подобраться поближе, но кто же так подставляется? Прямо в этот момент одному из броневиков подбили цепь, и он закрутился на месте. Тут же с соседних крыш на него прыгнули несколько смертников с кувшинами, и машину охватило черное чадящее пламя. Горели турки, горели и наши — из такого огня просто не выбраться.

Я сжал кулаки. Кто бы ни послал «Медведей» на верную смерть, ему придется за это ответить. Я направил самолет вниз, надеясь спасти хотя бы второй броневик. За спиной Лешка бесконечно передавал приказ отвести броневики под прикрытие пехоты, но… Слишком поздно. Вторую машину тоже подбили и подожгли. Чертова война!

Во мне все так кипело, что я посадил «Чибиса» на обычную дорогу, благо они тут со времен Римской империи были широкими и крепкими. В общем, легкий самолет выдержали без проблем, и через минуту я уже размашистым шагом двигался к группе офицеров, наблюдающих за штурмом Кум-Кале. Кажется, в тот момент я даже дышал яростью.

— Григорий Дмитриевич, — Хрущев, руководящий этим флангом атаки, первым заметил меня. — Прошу, успокойтесь.

— Успокоиться⁈ — меня только еще больше накрыло.

Похоже, лишь недавно получивший генерал-лейтенанта Хрущев уже успел позабыть, что такое быть солдатом. И где его привычная последовательность, когда даже для небольшой вылазки он не стеснялся копать укрепления и проводить отвлекающие маневры?

— Не понимаю, почему вы потратили столько времени на сигналы про «Медведей» вместо того, чтобы передавать действительно важную информацию. Еще и эта посадка, которая, как мне кажется, вышла весьма рискованной. Но вам нужно вспомнить главное. Сейчас война, и машины капитана Руднева выполнили свою задачу: вскрыли вражескую позицию и позволили нам ее захватить.

Хрущев был уверен в своей правоте, и это стало самым страшным открытием. Передо мной стоял один из лучших генералов обороны Севастополя, и даже он совершенно не понимал, как правильно использовать новую технику. И ведь это только моя ошибка… Вместо того, чтобы гнаться за вылизыванием деталей и проводить тренировки только со своими командирами, надо было проследить, чтобы хотя бы минимум тактики был передан действующим офицерам. И если они не захотят слушать меня, так есть у меня возможности через кое-кого заставить их принять новую информацию.

— Представьте легкую кавалерию, — я успокоился. — Сможет ли она прорвать пехотный строй противника?

— Ну, шансы есть, если выбрать правильный момент.

— А теперь представьте, что вашей кавалерии выдали дорогущие мушкеты, а вы вместо того, чтобы использовать их потенциал на полную, все равно отправили кавалерию в рубку ближнего боя.

— Это не одно и то же! — из-за спины Хрущева выступил полковник Еропкин.

Все такой же, вылитый Денис Давыдов, но сейчас его лицо шло красными пятнами. Кажется, именно он был непосредственным командиром, принимавшим решение об атаке «Медведями», и, кажется, он уже понял, что ошибся… А Хрущев в чем-то и молодец. Сам вышел вперед и прикрыл подчиненного.

— Разве? — я прищурился. — Ну, здравствуйте, Василий Михайлович.

— Здравствуйте, капитан, — полковник не удержался и напомнил о моем звании.

Глупо. Он бы еще великих князей начал попрекать чином… А я сейчас чем-то на них похож: просто капитан, но при этом каждый, кто отправился в этот поход, знает, кто именно тут все организовал и сделал возможным.

— Скажу еще раз прямо. Те машины, что стоят сейчас в воротах Кум-Кале, были потеряны зря. Люди, которые в них сгорели, умерли страшной смертью не потому, что так было нужно. А потому что мы ошиблись. Вы ошиблись, отправив их на смерть. Я ошибся, разрешив разделить отряд капитана Руднева. Это наш общий грех, и нам его исправлять.

Удивительное дело. Еще мгновение назад Еропкин был готов до последнего стоять за свою правоту, даже сам понимая, что натворил. Но стоило мне вспомнить Библию, и прошедший через века ритуал помог решить проблему. Есть ошибка — ее надо искупить. И не надо думать о том, кто больше виноват, топить слабых и валяться в ногах у сильных. Который раз уже замечаю, как работает эта традиция, и начинаю жалеть, что именно эту часть веры не удалось сохранить в наше время.

— Я готов, — полковник тряхнул вихрами. — Но что вы предлагаете?

— Да, Григорий Дмитриевич? — присоединился к вопросу Хрущев.

— Тактические игры, — ответил я.

Никогда не видел, как их проводят в настоящей армии, но мне ведь просто нужно вбить в головы генералов хотя бы базовые приемы управления новыми видами войск. Понимание их сильных и слабых сторон в разных ситуациях, а дальше… Вот тогда уже можно будет и подумать. А пока я предложил что-то похожее на привычную для этого времени карту с фигурками отрядов и дополнением в виде правил из настольных игр вроде «Подземелий и драконов».

— То есть мы устраиваем имитацию сражения, говорим, какому отряду куда двигаться? А вы отмечаете на карте, что из этого получится? Насколько это может быть точно?

— Добавим масштаб, и тогда для каждого отряда можно будет учитывать результаты и точность стрельбы с учений. Прикажете открыть огонь с 300 саженей, поражение будет только 10 процентов, подведете ближе — показатель вырастет, но и врагу будет проще. Посчитаем количество командирских действий, которые вам можно будет делать за ход, и посмотрим, что из этого получится.

— Думаю, если вы покажете на практике, то мы разберемся. Я не против попробовать, — кивнул Хрущев.

— Я тоже, — повторил за ним Еропкин. — А когда вы будете готовы, Григорий Дмитриевич?

— Сегодня мы будем хоронить тех, кто погиб, да и других срочных дел будет немало. А вот к завтрашнему вечеру, думаю, я уже успею все подготовить.

На этом мы и расстались. Солдаты тем временем закончили зачистку уже давно замолчавшего Кум-Кале и вывели всего десяток пленных турок. Остальные предпочли умереть, но не сдаться. Я прошел мимо них, лишь мазнув взглядом, и присоединился к команде, которая занималась нашими ранеными и убитыми.

«Медведи» как раз начали догорать. Мы помогли им водой и песком, а потом аккуратно вытащили тела. Четыре человека в каждом броневике. Мехвод за штурвалом, наводчик орудия, он же командир, и два рядовых-заряжающих. Старшим в первом танке был незнакомый мне мичман, а вот из второго мы достали Димку Осипова. Как ему нравились машины Руднева, как он хорошо себя проявил с ними, и вот капитан доверил бывшему мичману право командовать отдельным соединением…

— Ваше благородие, — рядом раздался тихий шепот солдата из похоронной команды. — А почему они не вылезли? Да, через огонь сигать неприятно, но хотя бы шанс был.

А действительно хороший вопрос. Я запрыгнул на машину и проверил запирающий винт люков «Медведей». Сейчас он ходил нормально, хотя и туже, чем обычно… А когда нагрелся — мало того, что его было не удержать, так сталь еще и расперло… Я обратил внимание на лежащую рядом треснувшую винтовку.

Они не сразу умерли. Пытались выбраться, но не смогли. Какая же ужасная смерть!

— Димка… — в этот момент к нам подошел Лешка Осипов.

Сначала надо было заглушить и застопорить «Чибиса», и вот он освободился только сейчас. Парень подбежал к обезображенному телу друга, с которым они когда-то вместе решили перевестись ко мне. Как бы сложилась их судьба, если бы мичманы остались в своих старых частях? Возможно, мирно жили бы себе в Севастополе… Нет!

Я запретил себе жалеть. Да, Димка погиб, но теперь будут жить сотни — нет, тысячи! — новых танкистов. Мы доделаем машины, учтем все ошибки, сделаем их более безопасными. Да Димка уже спас жизни! Сколько рядовых солдат, что сейчас смотрят на нас чуть издалека, погибли бы при штурме, если бы не принявшие главный удар броневики!

— Поможете выкопать могилы? — крикнул я.

— Поможем, — среди солдат неожиданно оказался и батюшка. Без оружия, но это не помешало ему ходить в атаку, помогая раненым и отпуская грехи тем, кому уже нельзя было помочь.

И мы копали могилы. Для Димки, для других танкистов, для всех, кто сегодня погиб при штурме последней турецкой крепости в проливах. Их было не так много, но тем обиднее было прощаться с каждым из них.

— Прощай, друг. Я передам твоим все, что ты просил, — Лешка перекрестился над могилой товарища.

Я сначала попрощался молча, а потом подумал… Генералы и адмиралы еще скажут самые верные и правильные слова. Для всех, как и положено. А здесь и сейчас я могу сказать то, что сейчас лежит на душе у меня самого.

— Друзья! Товарищи! — я обвел взглядом собравшихся вокруг солдат. Их как будто с каждой минутой становилось все больше. — Эта война началась с того, что мы грудью прикрыли тех, кому нужна была помощь. Без единого выстрела! И тем обиднее и неприятнее это стало для наших врагов! Турция, которая могла бы стать нашим другом и партнером на юге, предпочла продаться Англии и Франции, превратившись в удавку на наших плечах. Они повышали пошлины на нашу торговлю, они могли полностью перекрыть проливы, лишая нас связи с миром. На то, что это приводило к голоду, на то, что из-за этого могли погибнуть и гибли тысячи крестьян, им всем было плевать. И тогда мы сделали то, что должны были! Нанесли удар — потому что врагов принято бить! Про это иногда забывают в Новом завете, но в Старом бог-отец никогда не подставлял вторую щеку!

Кажется, я сказал что-то лишнее — бросил взгляд на священника, но тот лишь улыбнулся. То ли не обратил внимание, то ли на его взгляд это была не такая уж и неправда.

— Сегодня! — я вернулся к речи. — Сегодня мы сражались за будущее России! За жизнь тех, кто ждет, кто верит в нам! За то, чтобы любой враг теперь тысячу раз подумал, прежде чем бросить нам вызов. Возможно, вы еще этого не понимаете, но сегодня мы изменили мир. Враг еще обязательно попытается вернуть все на круги своя, на ту колею, что вела нас в бездну, но кто же им позволит! Я буду сражаться с ними ради будущего, ради России, ради ребят, что уже отдали жизни за все это. Я буду… А вы?

Мне ответил дружный рев. Никто не понимал, что именно положено отвечать в такой ситуации — не принято в армии такое спрашивать. Я даже подумал, что все испортил… Но тут опять сработали инстинкты — не всегда нужны слова. И словно тысячи лет назад сразу над границей двух континентов поплыл какой-то древний утробный клич.

После той речи у Кум-Кале я еще грустил о погибших, но больше в этом не было жалости или разочарования. Только грусть, легкая и светлая, которая не тяготит, а, наоборот, помогает. Наверно, сработало то, что выговорился…

И это хорошо, потому что времени предаваться печали точно не оставалось. Нужно было разобраться с делами, которые касались только меня. В смысле, с авиацией. Проверить машины, пилотов, припасы. Выбрать место для постоянного аэродрома на Дарданеллах и начать его постройку. При этом мне нужна была не просто ровная площадка.

Нет, куча требований. Первое: нужно учесть прикрытие от ветра для «Китов». Второе: будущий аэродром должен находиться не так далеко от моря, чтобы быстро доставлять туда грузы. Третье: находиться все же достаточно далеко, чтобы до меня было сложно добраться вражескому десанту или авиации. Про огонь артиллерии, которая скоро начнет бить за десять километров, и не говорю. И это только обязательные условия. Из необязательных — чтобы рядом был теплак для взлета «Ласточек», которые мы пока используем, и возвышенности для организации обороны, если нас все же совсем зажмут.

— За Узостями есть пара подходящих равнин, — доложил Лешка Уваров, когда мы собрались вечером. Он еще не пережил потерю друга и иногда замыкался в себе. Вот и сейчас больше думал о безопасности аэродрома, чем о том, как мы будем возить туда уголь и все остальное.

— Места для разгрузки транспорта там есть? — спросил я, разглядывая отметки на карте.

— Нет, но порт будут строить на внешнем рейде. Вот с азиатского берега и станем возить. Железку проложим.

Да, железные дороги мы наловчились строить быстро. Благо железа достаточно, паровые машины помогают — в общем, варианты есть.

— Что насчет европейского берега? — спросил Нахимов, заглянувший на собрание. Он как раз закончил с флотскими и хотел о чем-то со мной переговорить. Ну и заодно включился.

— Там узкий Галлипольский полуостров, — пояснил я. — Сотни мест для высадки, откуда опять же почти до любой точки, какую бы мы ни выбрали для аэродрома, добраться будет несложно.

— Думаешь, и наши крепости окажутся под ударом?

— Не настолько все плохо. Опять же из-за особенностей местности большой десант, чтобы ударить по базе флота, там высадить сложно. Уж точно не быстро. Ну, а для нашего аэродрома может хватить и небольшой группы.

— Понятно, — Нахимов кивнул. — Тогда чего думать? Мы в Кум-Кале будем расширять крепость. И для вас место найдем — никто не подберется незамеченным.

— А если флот придет?

— Так вы и поможете с ним разобраться…

Я понял, что и Нахимов тоже до конца не представляет все сложности и потребности авиации. А ведь он в отличие от многих регулярно просит у меня летный устав, чтобы изучить последние записи и учитывать их в своих планах.

— Мне кажется, капитан говорит о том, что если крепость возьмут в полноценную осаду, то при ее малых размерах у них просто не будет возможности взлететь. Лично я бы поставил на флангах ракетные отряды и те новые французские митральезы, и все — в небо прорвутся лишь избранные счастливчики, — к нашему небольшому собранию присоединились пехотные генералы.

И Павел Петрович Липранди меня в самом хорошем смысле удивил. Как минимум, он подумал о том, как противостоять авиации. И что нужно сделать, чтобы никто не смог противостоять нам.

— На самом деле не все так плохо, к подобным условиям мы тоже готовились, — я улыбнулся. — Но хотелось бы обойтись без крайностей.

— Тогда… Если авиация будет рядом, мы сможем быстрее ее использовать, — задумался Липранди.

— Передача светового или электромагнитного сигнала займет времени не больше, чем гонец по городу. Иногда даже меньше… — я невольно вспомнил столицу, и как бесконечно долго там нужно было ждать, чтобы хоть с кем-то встретиться. — Время же подлета из дальних точек составит не больше пары минут. Плюс у нас будет возможность сориентироваться в ситуации сверху и выбрать лучший ракурс для атаки.

— Тогда о чем разговор? — Нахимов обвел всех взглядом.

— А как проговорили, так сразу стало и понятно, что все очевидно, — я отложил карту с отмеченным мной самим местом. Чуть в стороне от залива, где когда-то стояла древняя Троя. Было бы, конечно, красиво и символично, но эффективность важнее.

В общем, место выбрали и утвердили. Лешка отправился заниматься организацией процесса на месте. Мне же пришлось задержаться.

— Скажу честно, — первым заговорил Павел Степанович, оглядев собравшийся вокруг нас совет. А ведь тут почти все первые лица нашей экспедиции. — Когда мы начинали готовить эту операцию, я… не верил. Очень хотел, готов был умереть, но не верил. Казалось, что нас остановят еще на входе в Босфор. Ну, край у Румели Хисар… Когда же мы блокировали Золотой Рог и Константинополь, когда наши мины перегородили вход в Мраморное море, а мы пошли дальше, я все равно не мог поверить. Казалось, что это сон. Только во сне ведь может все получаться, даже течение и ветер возникали именно тогда, когда они были нужны.

— Два года назад мы не смогли взять какую-то Силистрию, — продолжил за адмиралом Липранди. — Казалось, что война изменилась. Оборона на долгое время стала сильнее атаки, и укрепленные позиции можно было удерживать годами. Это показал и Севастополь, и хоть я был рад нашим успехам, но не мог не думать, а что дальше. Как теперь воевать. Единственное, что приходило в голову: игнорировать сильные укрепления, бить по слабым и рассчитывать победить не на поле боя, а развалив вражескую экономику и их веру в себя.

Генерал замолчал, а я снова поразился, насколько он тонко чувствует движение времени. Ведь именно так и начали в моем времени действовать союзники. Обожглись под Севастополем и пошли на крохотную Керчь. Новые броненосные плавучие батареи Наполеона III, разрекламированные газетами и историками — несмотря на всю их мощь, никто даже не подумал о том, чтобы подвести их к уже истекающему кровью Севастополю. Да, они показали себя под Кинбурном, где опять же не было современной артиллерии. Но стоило им приблизиться к Николаеву, как лишь несколько выстрелов крупных калибров заставили их отступить.

— Война ударов по слабым точкам… — заговорил я. — Так было бы. Но теперь мы успели занять настолько выгодную позицию, что Англии и Франции не останется ничего другого, как бить именно сюда. Как бы хорошо мы тут ни укрепились, у них не будет другого выбора. Малые победы где угодно еще, сколько бы о них ни писали газеты, больше не сработают. Только здесь мы либо устоим, либо отступим. И это определит исход войны.

— Капитан… Григорий Дмитриевич, — Хрущев задумчиво покрутил усы. — Вы так уверенно говорите, но… У нас тут восемь тысяч солдат, а на Дунае сотни тысяч. Еще столько же на севере — ну как, право слово, мы можем решать судьбу войны?

— Вы правы, — согласился я, но только чтобы уточнить. — Если мы проиграем, еще ничего не будет кончено. Но если мы победим всего восьмью тысячами… Нет, если просто выдержим удар, то разве Англия и Франция решатся продолжать?

— Вы еще молоды и верите в благородство и благоразумие врага, — Нахимов покачал головой. — Если мы выстоим, это будет тяжелым ударом для союзников. Одним своим существованием мы станем угрозой всей их торговле на Ближнем Востоке и Средиземном море. Но они не сдадутся, потому что поражение — их всех против одной России — что это будет значить? Что они больше не великие державы?

— Почему же, — я покачал головой. — Они все равно будут сильны и будут великими, но мы покажем, что шагнули на следующую ступень.

— И какая же она? — заинтересовался Хрущев.

— Сверхдержава. Рано или поздно одна или несколько стран должны были шагнуть за эту грань. Стать теми, кто поодиночке может защищать и продвигать свои интересы и справедливость по всему свету. И я могу представить мир, построенный на справедливости по-английски — если Англия победит, то именно она и станет определять будущее… Но каким будет мир, построенный по нашим правилам?

Мы все невольно переглянулись. Уже через минуту каждому из нас нужно будет снова заниматься простыми делами, без которых вся наша операция может пойти ко дну, но сейчас… Мы все думали о будущем. Каким мы его можем сделать.

Николай Иванович уже несколько лет ничего не видел, что и не удивительно, когда исполняется 63 года, а вся твоя жизнь проведена за чтением книг и написанием формул при тусклом свете масляных ламп. Вот только раньше он думал, что последним его делом станет «Пангеометрия», которую запишут за ним его ученики, но… Этой зимой в Казань прибыл летающий аппарат.

Если честно, Николай Иванович не поверил в рассказы дворовых, но его ученик, Александр Федорович Попов, сменивший старого ученого на кафедре чистой математики Казанского университета, описал все так детально и последовательно, что это просто не могло быть выдумкой. Еще и этот рев паровых двигателей, которые было слышно за несколько кварталов.

Сам Николай Иванович всю жизнь старался смотреть на привычные теории шире, чем принято. Так и родилась его тригонометрия неевклидова пространства, которую мало кто мог понять и принять. И вот он узнал, что где-то есть люди, которые выходят за привычные грани не только в теории, но и на практике. У Николая Ивановича не было больших надежд — кому нужен старый слепой ученый, которого даже из родного университета уже прогнали. Но командир странной летающей машины совершенно не удивился просьбе взять его с собой.

Наоборот, как оказалось, это была одна из задач прибывшей команды. Развозить по крупным городам России новые паровые машины, чтобы люди могли смотреть, на что они способны, и делать заказы, а заодно чтобы собирать тех, кто хотел бы проверить себя на острие науки. Так Николай Иванович Лобачевский и оказался в осажденном Севастополе и здесь же впервые поговорил со своим новым нанимателем, капитаном Щербачевым.

— Вы же знаете основу геометрии: две параллельные прямые никогда не пересекутся. Если же через точку на второй прямой провести еще одну, то рано или поздно она столкнется с первой. Простейшее следствие, которое на самом деле является очень сильным упрощением привычного пространства. И ведь всего лишь надо допустить, что мы живем в мире не прямых углов, а окружностей.

Николай Иванович без особых надежд набросал схему, отражающую его представление о геометрии. Без глаз рисовать не так просто, но даже тут можно было достигнуть успеха упражнением… Через одну точку было проведено сразу три прямых, которые никогда не пересекутся с четвертой линией.

Обычно на этом месте любые другие слушатели начинали теряться, но капитан Щербачев только присвистнул и пробормотал что-то вроде «это что, сейчас была почти теория относительности»? А потом принялся засыпать старого математика вопросами. Сначала общими. Можно ли применить эту модель искривленного пространства для космоса? Может ли быть той самой искривляющей силой гравитация различных тел? Удивительные вопросы, которые, только прозвучав, продвинули Николая Ивановича на годы вперед… А капитан тем временем перешел к практической плоскости. Можно ли будет рассчитать с помощью этих формул движение электронов в лампочке? Или же идеальные формы для движения механических аппаратов в жидкой либо воздушной среде?

И плевать ему было на то, что Николай Иванович ничего не видит. Сам математик прекрасно ориентировался на слух, ну и зрение было совсем не нужно, чтобы писать формулы. Единственная сложность заключалась в том, от чего Лобачевский давно отвык — самому понимать чужие идеи и задачи. Но и тут капитан нашел выход. Для математика делали модели того, о чем они говорили, и тот мог ощутить их с помощью рук.

Николаю Ивановичу иногда становилось стыдно от того, сколько времени на него тратят, и пару раз он сказал об этом капитану. Но тот только рассмеялся, перечислив все то огромное множество вещей, которые он сумел улучшить благодаря точной науке. Так, расчеты Николая Ивановича пошли на поиск формы для новых печей, он же проводил вычисления для весьма вежливого офицера Петрушевского, занимающегося каким-то новым порохом. Ну и работа с собственным учеником Александром Федоровичем Поповым, которого старый математик рекомендовал за его исследования в области электромагнетизма и создаваемых им волн.

— Что скажете? — в кабинет Николая Ивановича зашел молодой матрос, только недавно прошедший курсы техников при ЛИСе, и протянул старому математику пахнущую деревом свежую заготовку.

Еще одно условие, на котором настоял капитан. Если Лобачевский помогал что-то изобрести, ему давали этого коснуться. И вот сейчас в руках у Николая Ивановича лежала новая, похожая на саблю, лопасть винта. Именно он рассчитал ее с учетом прочности доступных им металлов и воздействия воздуха на летательные аппараты. Капитан сказал, что это возможно. Он попробовал, нашел решение, и теперь все боковые заносы, которые так мешали «Пигалицам» — в смысле «Чибисам»! — станут в разы меньшей проблемой.

— Красиво, — выдохнул математик, закончив осматривать лопасть.

— Да, жалко, нашим сейчас приходится летать без них. Это надо же… — моряк хотел сплюнуть, но сдержался. — Приходилось ставить почти морские винты на самолеты. Но ничего, мы тут не зря хлеб едим, соберем «Пустельги» даже раньше срока!

И он погрозил кулаком неизвестному врагу. Николай Иванович этого не видел, но почувствовал движения воздуха и улыбнулся. Приятно было работать с такими людьми, которые горят своим делом. И в такой атмосфере, когда даже недавний нижний чин разбирается в небе и небесных машинах больше, чем лучшие умы в одном из крупнейших университетов страны.

— Обязательно соберем, — Лобачевский кивнул своему собеседнику.

Пора было возвращаться к работе. Ее оставалось еще много, и это было прекрасно.

* * *

Вчера мы взяли Босфор и Дарданеллы, угольной пыли им в глотки!

Вечером была эйфория и растерянность, утром меня отчитали за эпопею с султаном — обидно, но справедливо. А теперь мы все снова работаем. Надо распределить наши небольшие силы так, чтобы сдержать удар, с какой бы стороны он ни пришел. Из осажденного Константинополя, из турецкой глубинки, где, так и не покинув проливы, высадился Мехмед IV, или же со стороны моря. Тут я не мешаю нашим генералам и адмиралам — должны справиться. А мне самому нужно, чтобы наша техника в полном составе вернулась в строй и выполнила свою задачу.

Поэтому сейчас я вернулся к нашей стоянке у Румели-Хисар и вместе с Рудневым проверял каждый из броневиков. Капитан мрачен и не настроен болтать — новости про погибшего Димку и сожженные машины выбили его из колеи — вот только нет у нас времени на душевные терзания!

— Что с подшипниками? — мы сняли цепи и теперь изучали, как сказался день настоящих боевых действий на подвеске.

— Держат, — Руднев медленно, но все же переключился на любимых «Медведей». — Идея поставить два шарика в ряд в подшипнике вроде бы несложная, но насколько крепче она все сделала.

На самом деле два шарика в ряд — это только верхушка айсберга. Зимой стало понятно, что перебор уже готовых подшипников — это не выход. Их просто не хватало под наши нужды. Пришлось вспоминать, как все это могло бы работать в мое время, и восстанавливать технологическую цепочку. Сколько крови она мне попила!

Кажется, каждый видел подшипник — а как его сделать? Выточи шар… А как? Причем не один, а тысячи, да так, чтобы они идеально совпадали друг с другом по размерам. В итоге пошли маленькими шагами: для начала, как разделить металл по объему и придать частичкам хотя бы похожую форму? На такой уже простой вопрос решение нашлось быстро — стали тянуть проволоку нужной толщины, резать ее на цилиндры, а потом обжимать их на прессе. Получались маленькие «Сатурны» с ободком по центру — еще далеко до нужного результата, но это уже был хороший первый шаг.

Дальше стачивали «пояс астероидов», потом загоняли в шлифовальный станок… Десять-двенадцать часов работы давали вполне приемлемый результат. Казалось, вот они идеальные шарики для подшипника, но… Он были слишком мягкими. На этом этапе подключили Обухова и Лобачевского. Первый помог подобрать подходящий сплав — до этого-то мы искали сталь, чтобы та выдерживала высокие температуры, а тут нужна была устойчивость к физическому истиранию. А второй рассчитал усадку металла после термической обработки, а еще предложил использовать для тяжелой техники не шарики внутри подшипников, а цилиндры.

Для самолетов и дирижаблей это было бы лишним весом, а вот для «Медведей», где надежность была на первом месте, подошло идеально. В общем, колеса держались сами и держали нагрузку. Эх, поскорее бы вышли паровики нового поколения. Они должны будут дать при сходных размерах уже почти двести лошадей, и тогда нам точно хватит мощности, чтобы потянуть нормальные гусеницы. Ну, и броню, думаю, уже нужно будет улучшать…

— Да, удачно получилось с подшипниками, — согласился я. — А что пушки?

— Работают! — Руднев даже воодушевился. — Ваш инженер Петрушевский очень хорош. Когда он впервые рассказал о пищали Федорова 1661 года, я не поверил. Но есть все же польза и от музеев!

Иван Григорьевич сейчас говорил об Оружейной палате в Московском Кремле, которую всего 4 года назад специально для коллекции старинного оружия построил Константин Тон. Я вот, если честно, уже привык смотреть на местные пушки как на данность. Иногда ставил в планы подумать про заряд с казны, но без конкретного примера не решался отвлекать людей. А тут Петрушевский вспомнил, нарисовал схему клинового затвора, и дело пошло.

Сначала собранные мной инженеры предлагали что-то вроде затвора Варендорфа 1861 года. Это когда затвор закрывается и фиксируется цилиндром, проходящим сразу и сквозь него, и сквозь ствол. Звучит надежно, но сразу понятно, что плотно такую штуку не сделать, и пороховые газы при выстреле будут вырываться наружу. А это и опасно, и мощность у выстрела крадет. Вторая идея была в классических клиньях — вроде вставили двухсоставную железку, повернули, чтобы каждая деталь вошла в свой паз, и готово. Это уже напоминало ранние пушки Круппа. Час подумали, а шагнули на 5–10 лет вперед. И это был еще не конец!

Третья идея заключалась в использовании винтового поршня. Попробовали рассчитать нагрузку и ведь почти отказались, уж больно длинным он выходил, но тут опять помог наш математик. Предложил использовать нарезку винтов двух и более диаметров и добавить между ними промежуток вообще без резьбы. На первый взгляд звучало странно, но сработало и открывалось почти так же быстро, как клиновый затвор, давая при этом гораздо более равномерное распределение газов внутри ствола[98].

В общем, пушка нового образца была придумана и должна была дать фору любым современным изобретениям наших противников, но… Пока мы сумели изготовить ствол только для одной такой, и сейчас он стоял на «Медведе» Руднева. Ну да ничего, если дальше все пойдет так же, то уже через месяц из Севастополя привезут новые стволы, и мы переоборудуем все броневики. Благо платформа изначально рассчитывалась под модернизацию вооружения и паровых машин.

— Как точность и мощность? — я продолжил расспрашивать Руднева.

— Хватает, — вот капитан и улыбнулся. — Серьезно! Если бы мне кто-то сказал еще год назад, что 18-фунтовая пушка будет бить как 36-фунтовая, я бы не поверил.

— Думаю, даже еще мощнее…

Я мысленно кивнул, вздыхая про себя. Тоже еще одна невидимая борьба. Вернее, даже несколько. Первая — я и инженеры уже мерили пушки по диаметру ствола в миллиметрах, а офицеры еще называли по-старому, по весу снарядов, что получалось в них засунуть. Так, 18-фунтовая пушка была на 136 миллиметров. Вторая вечная борьба — это сражение за вес, на земле и в небе, и мы смогли уменьшить нагрузку от установленного на «Медведя» ствола до семисот килограммов. Мелочь? Нет, это запас по скорости, проходимости и возможному усилению брони. И, наконец, третья борьба — это мощь. Мощь, которую мы смогли даже преумножить за счет нового пороха.

Жаль, что и тут все еще было далеко до идеала. И это при том, что нам даже не нужно было изобретать технологию. Только копнули и сразу нашли работы наших, академика Гесса и полковника Фадеева, о свойствах пироксилина за 1846 год. Тогда же немец Шейнбейн представил это вещество в Базельском обществе, он же и дал ему название. В общем, нам нужна была сущая мелочь — придумать, как делать, использовать и хранить новый порох в достаточном объеме.

Начали мы с хлопка. Именно из него делают нитроцеллюлозу, ставшую основой пороха 20 века. Длинные волокна подаются на барабаны, обдаются смесью из азотной кислоты, кислота стекает, волокна перетягиваются на следующий барабан — и новое промытие. Собственно кислота и делает обычную целлюлозу нитро. Нам же нужно было только отслеживать, чтобы процесс дошел до нужной стадии.

Дальше. Сушка нитроцеллюлозы: тут, к счастью, «придумать» простенькую центрифугу и промывку спиртом — да, он тоже сушит — было несложно. А потом новый выбор. Мои познания о порохах были не сильно велики, а местные научные журналы пока не особенно исследовали практические варианты рецептов. Большинство смотрели на вопрос так: бахнуло и ладно. Мне же нужен был нормальный стабильный результат.

К счастью, над проблемой работал не только я. Собирающий таланты «Севастополь» привез не только Лобачевского, но еще и множество менее известных ученых и просто горящих наукой офицеров. Они и подкинули варианты. Первый — смешивать два вида нитроцеллюлозы разной степени нитрации[99], второй, предложенный Петрушевским — смешивать один из видов с нитроглицерином[100]. На нем мы в итоге и остановились. Я помнил, что был еще пирроколодий, придуманный Менделеевым, но ничего похожего никто так и не предложил.

Тем более что оставалась еще одна проблема. Главная и старая, как этот мир.

Что такое старый порох — это 15% хорошего, не забитого золотой и смолой угля, 10% серы и 75% селитры. Селитра как основа для пороха была топливом любого противостояния за последние столетия. Есть селитра — воюем, кончилась — ну, пора подводить итоги. Недавно из-за нее, как оказалось, была целая война. У нас ведь как ее собирали — по отхожим местам, ну или в специальных ямах выращивали годами. А тут в Южной Америке нашли гуано. Оно же слежавшееся за века птичье дерьмо — на скалистых островах рядом с Боливией, Чили и Перу его были тонны.

И вот в 1840-м французский химик Александр Коше открыл способ получения нитрата натрия из гуано. А к нему оставалось добавить только соли, и вот уже готовая селитра. В моей истории в 1856 году, как только узнали об этом, в США даже приняли «Акт о гуано», который позволял их гражданам занимать любые острова со столь ценным ресурсом, а самим Штатам защищать имущество своих граждан. Но это дело будущего, а пока…

Кажется, раз мы уходим в бездымные пороха, то селитра — это уже прошлое, кому она нужна, но вот какая проблема. Чтобы нитрировать целлюлозу, нужен азот. А азот сейчас получают только из селитры. Вот и весь сказ. Именно поэтому у меня пока так мало нового пороха, и именно поэтому часть всех наших усилий сейчас направлена на поиск возможности промышленного получения азота.

С одной стороны, это даже неплохо: если получится, азот — это еще и удобрения, которые в местные голодные годы будут очень и очень кстати. Возможно, не меньше пушек или новых летательных аппаратов! С другой стороны, хрен его получишь! Я вот помню немца Габера, который за свою установку по получению азота — кстати, как раз для пороха — получил Нобелевскую премию в 1918-м. Так там, пусть температура и невысокая, но давление нужно под 170 атмосфер и катализатор из урана. В общем, пока мы были в тупике, но друг Лобачевского, Попов, хотел попробовать извлечение азота из атмосферы с помощью электрических разрядов. Звучало странно, но вдруг получится… В общем, ждем. И продолжаем работать над тем, над чем можно работать.

Оставив Руднева, я отправился к летным мастерским, по пути невольно бросая взгляд в небо. И ведь «Севастополь» с Михаилом улетел только сегодня утром, раньше чем через неделю и думать нечего об ответе из столицы на наши новости. Но все равно ждешь.

— Господин капитан, господин капитан! — мне навстречу бежал незнакомый нижний чин в форме Владимирского полка. — Там ваша «Пигалица» того!

— Взорвалась? — почему-то в голову пришло только это.

— Нет! Сашку Петрова убила! Он ее пнуть хотел, чванился… А она его словно молнией!

Не взорвалось ничего, но ситуация выходила ненамного лучше. Удар молнией — это явно статическое электричество после полета на высоте. Обычно мы его собираем на разрядники — по факту, резисторы — готовимся защищать будущую электронику, да и в целом неприятно, когда тебя постоянно током щекочет. Но во время боя что-то могло повредиться, и тогда неизвестный дебошир получил бы полноценный разряд.

Мог он убить? Мог, но, возможно, еще не все потеряно. Я перешел на бег.

21 марта 1855 года

Михаил отправил отцу телеграмму еще из Севастополя. Значит, тот уже 4 дня как в курсе их авантюры, но подробности сможет узнать только от него. Молодой великий князь в предвкушении смотрел на немного подзабытый ландшафт столицы. Всего шесть утра, город еще не проснулся… Он не успел ничего додумать, потому что из Петропавловской крепости донесся звук выстрелов. Три штуки, ровно в шесть утра. Все как и положено по Печальному ритуалу.

По спине Михаила побежали мурашки.

Иногда память выкидывает странные фортели. Ты лишь пару раз читал памятки по первой помощи, но тут, увидев, лежащее без движения тело и услышав, что человек только-только перестал дышать, сразу же вспомнил, что делать. Каждое движение вспыхнуло, словно отпечатанное в мозгах огненными письменами.

— Давить на грудь, чтобы она ходила примерно на 5 сантиметров. Ритм — чуть больше 2 толчков в секунду… — я говорил, чтобы точно все вспомнить, и сразу делал. — Тридцать ударов и два вдоха.

Первый подход, второй…

— Ваше благородие, — меня попытались остановить.

— Невместно мертвого мучить, — на плечо даже легла чья-то рука.

И тут тело получившего разряд солдата снова выгнулось дугой. Глаза распахнулись, расширились, и он вдохнул полной грудью. Закашлялся скопившейся в горле слюной и дальше задышал уже обычно, осторожно.

— Сашка! Вернулся!

— Капитан вернул Петра с того света!

Вокруг все громче раздавались перешептывания. Еще бы, в реальной истории подобный массаж впервые показали только в 1903 году. Стоп, а почему солдата называют то Сашкой, то Петром? Решив, что это хороший повод сменить тему, я и спросил его об этом.

— А это прозвище, — голос солдата еще хрипел. — Меня иногда так называют, потому что я всегда в церковь хожу, если есть возможность. Темные, не понимают, что близость к богу — это часть каждого русского человека. Про это сам министр просвещения граф Уваров говорил!

Так я узнал, что Сашка — не крестьянин, а наследственный мещанин, который, запомнив знаменитую триаду Уварова про самодержавие, православие и народность, начал считать себя немного выше всех остальных. Обычных, необразованных и грубых. Вот только эти крестьяне в отличие от образованного Сашки на самолет не кидались.

— Зачем «Чибиса» пинал? — убедившись, что парень окончательно пришел в себя, я продолжил расспросы.

— Ой, — Сашка сразу покраснел.

А потом выдал такое, от чего уже я серьезно задумался. Как оказалось, он по своей привычке посещать храмы и здесь решил пробраться в церковь. Воспользовался тем, что у турок не было нормальных укреплений на границе Перы, смешался с толпой, а потом сходил на службу. Вот только его все равно заметили, к счастью, не стража или солдаты султана, а местный батюшка. Он почти час расспрашивал Сашку про все, что творится у нас в лагере и армии в целом, а потом как бы невзначай поделился своими подозрениями о том, что летающие машины — это явления, противные божьей воле.

— … и так на меня посмотрел. Словно спрашивая, а понимаю ли я тогда, чье это творение? — Сашка волновался. — Ну, я понял, конечно. Пообещал, что буду все рассказывать о дьявольских машинах, а потом пришел, увидел и не удержался. Пнул, а меня словно божественная молния ударила. Это что значит, ваше благородие? Что ошибся священник?

— Ошибся, — просто ответил я.

Про себя же добавил, что ошибся константинопольский грек, когда решил, будто может вмешиваться в мои дела. И тут еще вопрос, что это больше — излишнее церковное рвение или осознанная работа на врага?.. В нашей истории всегда говорилось, что Николай зря не использовал потенциал греков, которые хотели бы выступить против турок. Вот только, а сколько из них на самом деле были готовы сражаться после веков службы? А сколько искренне склонили голову перед новым господином — и неважно, где он сидел, на османском троне или во дворцах Лондона и Парижа?

Приказав доставить пострадавшего в больницу, я пошел обратно к Рудневу, заодно отправив одного из солдат к Квицинскому. Если я прав, и все это не случайность, то нам стоит ждать появления врагов раньше, чем мы думали.

На следующий день мы начали патрулировать территорию, добавив к облету ближайших окрестностей и дальние рейды. Несколько «Пигалиц» отправились вдоль побережья, мы же с Ильей Алехиным в качестве второго пилота летели вдоль реки Марицы. Запаса топлива точно должно было хватить до Адрианополя и, если повезет, до Пловдива. А если где турки и будут собирать крупные силы, чтобы снять осаду со столицы, то в европейской части страны это возможно было только там.

— Господин капитан, — Илье надоело лететь молча, и он позвал меня через переговорную трубу. — А почему туркам нужно собираться именно в крупных городах? У меня есть знакомый в Дунайской армии, так они у какой-то деревни стоят, и ничего.

— Тут дело в управляемости, — ответил я. — Наша армия, если раскидать ее по множеству направлений, сможет собраться после этого в единый кулак. Вернее, так думают наши генералы, хотя лично я считаю, что правильнее было бы по-суворовски не разделяться, а просто быть там, где нужно, сразу всеми силами.

— То есть турки не могут делиться, потому что разбегутся?

— Вряд ли прям разбегутся. Для многих из них служба — это билет из голода и нищеты, но… Чтобы организованно собраться в войско, у них уйдет немало времени.

— А если сразу собираться всем вместе, но не в городе?

— И это было бы хорошим решением, если бы у них были магазины[101], как у нас. Взять ту же Дунайскую армию, она ведь пришла туда не просто так, а сначала полгода Паскевич готовил там припасы, чтобы ей было чем сражаться и что есть. Турции такой организации не хватает, и это ограничивает их в маневре.

— Получается, чем ты слабее, тем проще тебя предсказать.

— Именно.

На какое-то время мы замолчали, переключившись на виды под нами. Мне по воспоминаниям из будущего казалось, что Турция — это пустынная страна, но сейчас… Несмотря на раннюю весну, под нами раскинулись сотни садов. И ведь точно. В прошлом тут была Фракия — одна из житниц Восточной Римской империи, в будущем Болгария, которую пустынной никто не назовет. Вот и сейчас в больших городах Османской империи царила грязь, а тут были покой и красота…

— Господин капитан, — Илья снова меня позвал. — А вы того священника нашли? Ну, который солдата подговорил самолет пнуть?

— Он не подговаривал, — поправил я. — Наоборот, предпочел бы, чтобы тот солдат сидел тихо. Но не учел, какая у нашего Петра широкая натура. Там вообще переплетение случайностей. Что я прилетел именно когда он возвращался и еще не успел успокоиться, что поврежденный в бою разрядник не заменили, что удар пришелся именно на открытый металл и…

— Провидение.

— Что?

— Божественное провидение. Местный священник предал веру, и бог от него отвернулся.

О такой трактовке вчерашних событий я даже не думал, а вот Илья говорил уверенно, словно уже не раз успел это обсудить. Ох, как бы это все не закончилось новыми неприятностями. А то ведь это в России церковь плотно контролируется Священным синодом и не идет против того, что полезно государству и делает его сильнее. А тут… То ли действительно вера, то ли священник решил просто защитить тех, с кем удобнее.

В Турции ведь христианам — богатым христианам — живется не так и плохо. Взять ту же военную службу. Для мусульман есть ежегодный призыв, когда общины должны выставить 25 тысяч солдат в возрасте от 20 до 26 лет. А христиан в армию не берут, не достойны — конечно, нужно платить специальный налог, но так а где налогов нет? В общем, некоторые греки уже привыкли к своей жизни и не хотели ничего менять.

Марица внизу тем временем сделала большой изгиб, и мы увидели окраину Адрианополя. Это после войны 1877−78 годов он придет в запустение, а сейчас это довольно оживленный город, где живет почти 50 тысяч человек. Вот только… Я ожидал чего угодно. Мирной жизни, огромной армии, которую соберет под свои знамена сбежавший султан, но ничего этого не было. Город казался замершим, а над зданием дворца Эдирне вился французский флаг.

— Что тут происходит? — Илья вытащил подзорную трубу и принялся вглядываться в городские улицы, пытаясь разобраться, что же тут случилось.

— Кажется, Адрианополь берут все, кому не лень, — я вспомнил, что Николай уже захватывал этот город во время прошлой русско-турецкой войны, но потом оставил, решив не обострять.

— Тут на самом деле французы. Посты стоят по всему городу, их тут не меньше полка, — Илья продолжил докладывать. — Может быть, подлетим поближе?

— Не будем спешить. Или ты забыл про митральезы? Не хотелось бы попасть под их огонь. А то ведь и зацепят, чего доброго.

В итоге мы обогнули город по дуге, приметив еще несколько гарнизонов, а стоило нам приблизиться к Пловдиву, как нас встретили уже английские флаги. Рассмотреть что-то детально мы не смогли — местный гарнизон в отличие от французов оказался усилен воздушными машинами. И нам навстречу взлетели десять «Призрачных огней» и… Что-то новенькое!

Конструкция чем-то похожа на «Ласточку», но с двумя толкающими винтами позади корпуса. Снизу киль, сверху несущая балка для растяжки полотна крыльев, на которой по нашему образцу были закреплены ракеты.

— Отступим? Их много, — на всякий случай спросил Илья, но я слышал, как он уже шуршит, настраивая дальномер и проверяя дистанционные трубки на ближайших ракетах.

— Наоборот, проверим, на что они способны! — я довернул штурвал, чтобы мы шли прямо на летящую к нам армаду.

— Идиоты! — обрадовался за спиной Илья. — Даже не разлетаются, да я их всех парой ракет достану!

— Никаких лишних разговоров в бою, — напомнил я.

Нам сейчас нужно не просто победить. У нас две другие важнейшие задачи: проверить, на что способен враг, и показать, что мы, несмотря ни на что, на несколько корпусов впереди. Тут ведь в чем главная опасность? Конструкция с толкающими винтами — это попытка идти своим путем, показательное желание снова оказаться впереди всех, и чем жальче окажется результат, тем лучше… Итак, я столько копался в самолетах в последние месяцы, что просто обязан растоптать это творение какого-то островного гения.

И ведь, правда, гения. Толкающие винты дают хорошую подъемную силу, они лишены минусов с потоками ветра, которые били по корпусу самолета с нашим тянущим винтом. Но есть и нюансы… Смещенный назад центр тяжести, точка управления позади, как у машины с задним приводом, уменьшают скорость реакции на команды и управляемость в целом. А еще… Я оценил почти плоский фюзеляж вражеского самолета и расплылся улыбке.

Мы их не подорвем, мы их просто уничтожим!

Примерно на четырехстах метрах от противника я немного повернул влево, и англичане разом врубили свои ускорители. Решили, что мы уходим, и постарались не упустить. Я повернул вправо… Сам не раз летал с ракетами под пузом и прекрасно знаю, что после ускорения изменить направление полета практически нереально. Ну, или очень долго. А если ты еще и толпой летишь… Вот кто-то слишком сильно выкрутил рули, попав при этом в ускоривший его вертикальный поток, и первые две машины выбыли из игры.

А я продолжил полет к новым самолетам.

— Я прочитал надписи на крыльях, они их назвали «Харрикейн», — Илья, чтобы не думать о ракетах, взялся за трубу и вот, сразу же принес пользу. Значит, будет сражение «Чибиса» против «Ураганов».

— Хорошо. Гоняем дальше островитян!

Я продолжил полет. Самый сложный момент — подлететь к ним поближе, чтобы при этом не попасть под ракетный залп. Я не верил, что враг уже украл наши дальномеры, но ведь подбить могут и случайно. В итоге сыграл на управляемости: как только отвлек «Огни», сбив их с курса, начал забирать вверх и в сторону. «Ураганы» пытались довернуть, но — в чем и минус прицеливания всем корпуса самолета — не успевали.

А я тем временем пытался решить уравнение. Если максимальный угол пикирования — 28 градусов, а я поднялся на сто метров выше врагов, то с какой дистанции можно идти вниз? А-а-а-а-а! Не математик я, тем более в бою! Надавил на штурвал, доверившись интуиции, и мы, ускоряясь все больше, полетели прямо на врагов. Те попытались увернуться, но куда там. «Пигалица» пронеслась в считанных метрах над «Ураганами», и воздушная волна раскидала их в стороны.

Жаль, сейчас было не обернуться. Я тратил все силы, чтобы выровнять полет — без усилителей приходилось напрягаться гораздо больше, чем на современных самолетах…

— Капитан! — сзади раздался восторженный крик.

Все стало понятно.

— Да?

— Мы сбили их! Вы сбили их! Просто полетели, а их в штопор и… Не вырулили! Но как?

— Дома расскажу. Тебе и заодно всем нашим! Если враг сделал много этих «Ураганов», то будете знать, как сбивать их даже с потраченными ракетами!

* * *

— Коммандер Золотов, как это понимать? — лорд Лукан, командующий отдельной бригадой, выдвинутой в глубину турецкой территории, смотрел на своего подчиненного.

И ведь как просто все казалось. Прогулка по живописным территориям вдали от холодного негостеприимного русского Крыма. Напоминание союзникам, чтобы Турция не вздумала сдаваться и тем более менять сторону, а мысли об этом после двух лет войны все чаще мелькали у султана.

— Не понимаю ваш вопрос, — новоявленный английский подданный выглядел дерзко.

Еще бы, сам он в момент сражения находился с тренировочной ротой на другом конце города и не смог принять в нем участие. А Джон Уотсон, инженер, когда-то работавший со Стрингфеллоу, и офицер, прибывший на замену русскому предателю, не справился. Еще и глупо погиб: даже не от вражеских пуль или ракет, а просто рухнув вместе с самолетом.

— Я спрашиваю, почему так произошло. Вы вместе с коммандером Уотсоном хвалили «Харрикейны», и вот враг обрушивает их на землю, просто пролетев рядом. Что это? Неизвестное оружие? Божественное провидение?

— Мне кажется, — Золотов кашлянул, — что это проблема винтов. Так было во время тренировочных полетов. Если самолет полетит через ямы или резкие потоки ветра, то воздух к винтам поступает неравномерно. Их шатает, и машину может сорвать в штопор.

— Хотите сказать, что неизвестный русский пилот с одного взгляда понял эту нашу слабость? Мало того, что понял, так еще и решил поиздеваться? — Лукан не находил себе места.

Вся эта война шла неправильно. Русские держались, колонии и союзники с каждым месяцем позволяли себе все больше. Хорошо, что враг заперт в лужах Черного и Балтийского морей. Пока он не выберется на океанские просторы, как бы он ни сопротивлялся, у него не будет шанса. Одни-то против всего мира — кто сможет выстоять в такой войне?

А когда это случится… Лукан позволил себе улыбку, представив, как расправится с Кардиганом, который в последнее время стал уж слишком много на себя брать. Кажется, что-то мелькнуло в глазах аристократа, и дальше Золотов продолжал уже гораздо вежливее.

— Мой лорд, — он отвел взгляд в сторону. — Это лишь догадка, но на этом летающем аппарате был не только андреевский стяг, но и капитанская звезда. Думаю, это мог быть сам Щербачев.

— Тот капитан… — Лукан поморщился и только в этот момент впервые задумался, а что наглый русский выскочка тут делает. Что вообще русские делают так далеко от своих территорий?

Кажется, ему нужно было срочно добраться до телеграфа. И на фоне этих новостей его небольшое поражение не будет иметь совершенно никакого значения.

* * *

Вечером мы собрались обсудить последние новости. Я, Квицинский, Руднев и Новосильский, принявший на себя командование блокирующим Константинополь флотом.

— … итого в море на день пути от Босфора вражеских кораблей нет. Султан себя не проявляет, никаких слухов о сборе им армии для возвращения столицы тоже нет. В целом, ситуация выглядит относительно спокойной.

— Это с учетом движения английских и французских сил? — Руднев иронично посмотрел на меня.

— Мы видели не больше роты. В нападении против наших укрепленных позиций у них нет и шанса. Более того, они не могли бы выдвинуться так быстро, реагируя на нашу атаку, так что все эти отряды пришли заранее и не по нашу душу.

— Думаете, чтобы напомнить османам, кто их хозяин? — старик Квицинский в спокойном климате проливов начал выглядеть гораздо лучше. Или это наши успехи так его вдохновили?

— Возможно, — я пожал плечами. — Нам нет смысла гадать. Главное, можно спокойно продолжать готовить линию укреплений. Разведка будет летать регулярно, так что о любом изменении ситуации мы узнаем заранее.

— И все же не нравится мне этот город, — Руднев кивнул в сторону сияющего даже в сумерках Константинополя. Столица в первые сутки притихла, словно проверяя, чего от нас можно ждать, но теперь не выдержала и окунулась обратно в свою привычную жизнь.

— Два корабля сегодня пытались пройти мимо мин. Взорвались, пришлось пустить миноносцы еще на один заход, — как бы между делом добавил Новосильский.

— Что за корабли? Военные? Хотели вырваться? — подобрался Квицинский.

— Торговцы, — Новосильский не удержал серьезное выражение лица и улыбнулся. — Узнали, как выросли цены в Константинополе, и решили подзаработать. Кстати, сначала они пытались дать взятку мне, чтобы я разрешил им высадиться.

— Вот не зря мне казалось, что этот город как гнойная рана, — Руднев вернулся к своей речи. — И эта зараза расползается на других. Вот сегодня мы отказались от денег. А завтра кто-то из офицеров решит отдать долги и пропустит торговца. И что? Вешать его? А у него два георгиевских креста, между прочим!

— Иван Григорьевич! — остановил я капитана. — Мы пока никого не собираемся вешать! Но если что, мое мнение — кем бы ты ни был, если нарушил закон, надо отвечать.

— А если кляузу на героя написал известный подлец? Вот я знаю, что он мечтает о нашем поражении, все знают, но доказательств пока нет. А наш герой раз оступился, и его сразу же отправляют гнить в тюрьму. Где справедливость?

— Иван Григорьевич, вы о ком-то конкретном?

— Нет, но… Нельзя жить рядом с заразой и надеяться, что она обойдет тебя стороной. Надо брать Константинополь и выжигать оттуда всю грязь каленым железом!

Определенный смысл в словах капитана имелся.

— Вы, безусловно, правы в человеческом плане, — немного грустно ответил Рудневу Квицинский. — Но вот в военном мы не можем позволить себе эту авантюру.

— Мои броневики возьмут все сложные места! Тем более мы захватили склад с тем греческим огнем. Будут где сопротивляться, сожжем!

— И все равно будут потери, будут смерти… Не так! — Квицинский закашлялся, но потом все же продолжил. — Даже если мы возьмем город без потерь, нас слишком мало, чтобы удержать его. Представьте тысячи трупов, которые никто не убирает. Кровавый хаос, в который погрузятся улицы. И соблазны, которых не станет меньше. Наоборот, они будут со всех сторон. Ведь господь искушает нас не только жадностью.

Было видно, что Руднев хотел продолжать спорить, но последние слова генерала заставили его задуматься. И меня… Прав ведь Квицинский. Сейчас кто-то может польститься на золото торговцев, а если взять Константинополь, то сколько будет новых соблазнов! Убить беззащитного, взять чужое золото или женщину, предать друга…

— Мы это обсуждали и раньше, — напомнил я. — Пока мы не взяли город — это угроза для наших врагов. Как только возьмем — из угрозы Константинополь сразу же превратится в обузу. Ничего… Придет помощь из Севастополя, и как только будет хватать сил, сразу же прижмем тут всех к ногтю!

— Скорее бы, — согласно кивнул Руднев, и его взгляд прошелся по лежащей перед нами карте, почему-то остановившись на кавказских горах.

А там ведь тоже идет эта война…

Кавказ

Не дышу, смотрю на тени, думаю… Будут меня сейчас убивать или соблазнять? Потому что при всей скорости, с которой тень спряталась, одно я разглядел точно — она была женской. Анна Алексеевна? Если это она, а я подниму тревогу, будет очень глупо. А если там очередной убийца, а я не подниму, то будет еще глупее.

— Считаю до трех и зову ближайший патруль, — я отступил на шаг и положил руку на пистолет. Обычный однозарядный… По идее, с пары метров не промажу, но на будущее стоит взять один из трофейных кольтов. У местных у офицеров их было достаточно.

— Стой… — голос хриплый, незнакомый. Но все-таки женский. — Не нужно никого звать.

— Кто ты?

— Не узнали, Григорий Дмитриевич?

Я действительно не узнал голос, но эти ехидные нотки…

— Юлия Вильгельмовна? — я и не подумал убирать руку с пистолета.

С одной стороны, я, конечно, буду рад, если девушка каким-то чудом смогла сбежать из плена. С другой, сколько случайностей должно было бы для этого сложиться? Не бывает таких совпадений!

— Вы, кажется, не рады?

— Видел вас в компании султана, поэтому не могу даже представить, как вы оказались тут.

— А чего сложного? — Стерва не смутилась. — Думаете, султан в восторге от ситуации? Ему очень и очень хочется договориться, и я предложила свои услуги.

— Тогда, пожалуй, вам не ко мне, а к Павлу Степановичу.

— Так и планировалось, — Стерва откинула полог и вышла на улицу. Выглядела она в тусклом свете горящей внутри палатки лампочки как самое настоящее привидение. Не поймешь, живая или нет, впрочем, одежда у нее была вполне приличной и чистой.

— Тогда что вы делали в моей палатке? — я встряхнул головой, прогоняя лишние мысли, и продолжил допрос.

— Знала, что сюда точно никто не заглянет до вечера, — впервые с начала разговора в голосе Стервы мелькнула фальшь. — А еще меня узнали пилоты и согласились провести. Они хорошие мальчики, не наказывайте их.

Я с трудом разжал кулаки. Кто бы из хороших мальчиков из каких бы самых лучших побуждений ни нарушил устав, уже завтра он отправится домой. Я молчал…

— Гриш… Григорий Дмитриевич, — голос Стервы снова изменился. — Я знаю, что ты не пытался спасти именно меня, но… Если бы не вся эта безумная авантюра с проливами, то мне бы вечно сидеть в казематах султана. Спасибо.

— Очень многие люди не умеют говорить это слово, — я опять по-новому посмотрел на девушку. — Пожалуйста и… Если твоя история подтвердится, то мне бы хотелось знать, кто именно тебя похитил.

Вопрос со шпионом до сих пор висел в воздухе.

— Я не видела лица, — Стерва погрузилась в воспоминания. — Но это точно был мужчина. Слишком силен для женщины. Еще он открыто передвигался по улицам, значит, не чужой в городе человек.

— Что-то еще?

— Руки. Я запомнила его руки и, если увижу снова, узнаю.

Слова той, кого и саму считали и считают шпионом — не самое надежное обвинение. Но точно лучше, чем ничего…

— Григорий Дмитриевич, Юлия Вильгельмовна, не может быть! — в нашу сторону быстрым шагом шел Нахимов.

А рядом с ним семенил сияющий Лешка Уваров — вот значит кто в этой истории хороший мальчик. Бывший мичман и мой лучший пилот до сих пор искренне считал, что все сделал правильно.

Сегодня впервые за много дней Юлия спала в свой собственной кровати. И ей пришлось побороться, чтобы в ней оказаться. Нет, в чем-то ей повезло, когда Мехмед IV сам вызвал ее и начал задавать вопросы про новые машины и тактики русской армии. Тогда-то Юлия узнала, что устроил Григорий Дмитриевич: захватил проливы, и пусть не ради нее, но она воспользуется эти шансом.

Так девушка сначала убедила султана, что как посол она будет ценнее, чем как пленница. Она же расписала и предложение, которое могла бы передать от его имени. Нейтралитет султана в грядущем противостоянии великих держав.

— Глупая женщина, неужели ты не понимаешь, что мне уже никто не даст остаться в стороне? Ни чужаки, ни свои! — они говорили в походе, без лишних ушей, и султан мог позволить себе гораздо больше, чем обычно в Топканы.

— Нейтралитет не обязательно объявлять, достаточно лишь не очень спешить со сбором армии. Вон, Австрия держится в стороне, и уже без единого выстрела получила твои Дунайские княжества. Пруссия заработала на поставках и еще крепче привязала к себе Германский таможенный союз.

— Не объявлять… — султан задумался, пропустив мимо ушей слова о чужих успехах. Или не пропустив. — Нет! Не имеет смысла держаться в стороне. Россия теперь не уйдет из проливов, а Османская империя не имеет права их отдавать.

— Россия не уйдет, вы правы. Но в каком качестве она останется? Как единоличный владелец, как захватчик, которому придется еще несколько десятилетий держать тут огромную армию? Или же как партнер, который, возможно, получит равные права по контролю проливов и даже поставит пару своих крепостей?

— Невозможно!

— Если Россия проиграет, то да. Но если выиграет, будет ли уже у вас выбор?.. — Юлия смотрела прямо в черные, как грозовые тучи, глаза султана. — Разве не лучше, если в такой момент именно у вас окажется на руках какая-то предварительная договоренность? Выбор… Умереть вместе со страной, что оставили вам предки, или же сохранить лицо и империю.

— Твой острый язык — что жало змеи. Его нужно отрезать и… — запал султана пропал так же быстро, как и появился. — Ты сможешь добиться того, о чем говоришь?

— Высадите меня рядом с русским лагерем. Я передам командиру экспедиционного корпуса предложение о нейтралитете, и ваше желание мира будет зафиксировано в истории перед будущими переговорами. А они будут, любая война рано или поздно заканчивается именно ими…

Они говорили еще долго, но в итоге султан согласился. После этого смуглый молодой пилот уложил девушку рядом с собой на краснокрылого «Призрачного змея», и они полетели в сторону заката. Английский планер двигался гораздо жестче, чем русские «Ласточки», но он летел, скрадывая за четыре сожженных ускорителя не меньше пяти верст. Потом посадка — на постоялом дворе, рядом с небольшим гарнизоном, или просто на опушке леса. Но в любом месте их ждали и передавали новые ускорители. Пилот закреплял их и снова вез Юлию дальше.

— Итого вышло 22 посадки, и только пять раз нам пришлось немного подождать, чтобы довезли задержавшиеся ускорители, — рассказывала она уже Нахимову и остальным генералам, оставившим сон ради ее истории.

— Больше 100 километров, — оценил Щербачев, впрочем, он оказался способен не только на умножение. — А еще мне кажется, что этот полет был посланием от султана. Показателем его силы и власти. Вы посмотрите: больше десятка станций для дозаправки, а там, где их не нашлось по пути, сообщение передали другим способом, и пилота с Юлией Вильгельмовной все равно встретили. И довели почти до нашего лагеря!

— Кажется, мы контролируем окрестности меньше, чем думали, — кивнул Липранди.

— Нужно будет усилить патрули, — согласился Хрущев.

— И решить, что делать с посланием, — добавил Нахимов. — Сами мы не сможем его принять, но будет ли султан ждать, пока его сообщение уйдет на север и вернется обратно? Несколько недель… За это время тут уже все будет кончено, так или иначе.

— А ему и не нужно слово царя, — снова все понял Щербачев. — Думаю, если мы напишем, что оценили его мирные намерения и широту власти, то это будет и в рамках наших полномочий, и Мехмед IVполучит здесь и сейчас то, что ему нужно. Гарантии признания его вклада в будущий мир.

— Не нанесем ли мы тем самым вред России? — задумался Нахимов. Эх, адмиралу бы в обычной жизни его решимость, с которой он всегда действовал на поле боя.

— Лично я на самом деле впечатлен тем, как туркам удалось организовать перелеты на дальние расстояния с учетом несовершенства переданных им «Огней». В каждой стране есть люди, готовые за нее бороться, и если такие еще рождаются на землях Османской империи, то, может, они еще сумеют стать полезным союзником. В любом случае я бы оставил это решение Николаю.

— Кхм, — Юлия напомнила о себе. — Мне кажется, вы сейчас все рассуждаете как военные. Тут же нужно смотреть дипломатически. И с этой точки зрения султан уже рискнул, показав свою готовность к миру, уже сделал шаг вперед. Нам сейчас всего-то и нужно, что не отталкивать его.

Кажется, ее услышали. В отличие от переговоров с султаном тут все решили гораздо быстрее. Юлию отправили спать, Нахимов пошел писать официальный ответ, а остальные… Тоже разошлись.

Девушка лежала под одеялом, и пусть ей раньше казалось, что после такого она сразу уснет, вот только не получалось. Плеск волн, тихие переговоры патрульных — она лежала и слушала все, не давая себе расслабиться. Что это? Страх? Или ожидание, что рядом раздадутся знакомые шаги? Девушка не хотела признаваться в этом даже самой себе.

Неожиданно рядом с палаткой мелькнула тень, полог поднялся, и внутрь кто-то зашел.

— Юлия… — ее позвали, но голос был не тот. Захотелось заплакать, но девушка сдержалась.

— Анна, — вместо слез она мило улыбнулась старой знакомой по госпиталю.

Та как раз зажгла висящий на поясе странный фонарь без язычков пламени, а потом подскочила и изо всех сил обняла.

— Ты жива! Как же я рада! — шептала Анна Алексеевна.

Юлия не отвечала. Пока ее крепко сжимали, она невидящим взглядом смотрела на деревянный кинжал, висящий на поясе ее соперницы. Кинжал-заколку, рисунок которой она видела в палатке Григория Дмитриевича. И тогда получается, что эти двое… Впервые с момента похищения девушка не выдержала и заплакала. Слезы текли сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее.

— Поплачь, станет легче, — Анна ничего не понимала и лишь гладила ее по голове.

Не думать! Решение принято, и оно должно быть исполнено.

Я хлопнул ладонью по борту «Чибиса», желая машине удачного полета. Сидящий за штурвалом Лешка Уваров был бледен и, кажется, до конца не понимал, что происходит.

— Ваше благородие, прошу вас! Не отправляйте меня назад! Тут же вы, самолеты, ребята! Как я смогу сидеть в Севастополе, зная, что вас ждет новая осада?

— Ты нарушил устав, — напомнил я. — Привел постороннего в лагерь. И ладно нарушил, но ты не доложил мне! Как я могу после этого доверить тебе других пилотов?

— Но Юлия ведь своя!

— В тот момент ты этого не знал. Это был посторонний человек, который не должен был находиться на базе. В уставе же прописывали подобные ситуации! И мы не раз их проговаривали. Да просто представь себя на такой же базе врага не со связанными руками — что бы ты смог там натворить? Поджечь самолеты… Или незаметно повредить, чтобы неполадка вылезла только в небе… Или ты уже забыл случай с мичманом Кононенко?

— Не забыл, — Лешка сглотнул. Кажется, он и в самом деле представил, что смог бы устроить на чужом аэродроме с его-то знаниями, что и как можно портить.

— Тогда удачного полета! Передашь машину и почту в лагерь у Румели-Хисар. А дальше уже на корабле домой.