Сахар – уроженец Юго-Восточной Азии. До маленьких белых кристаллов додумались не сразу – лишь к третьему веку до нашей эры в Индии начали кристаллизовать сахар. Сладость многим пришлась по вкусу, а если есть спрос, то есть и предложение – сахар расползается по свету по торговым маршрутам. Вскоре о товаре узнают европейцы.

Тем более необычно, что античные авторы определяют сахар исключительно как медицинское средство. Отношение к сахару как к лекарству сохранится в Европе на долгие годы, а после падения Западной Римской империи о сладком песке с Востока и вовсе забудут. Вспомнят о нем лишь в эпоху Крестовых походов.

В 1095 году папа римский Урбан II объявляет Первый крестовый поход. Спустя долгий период изоляции Европа вновь сталкивается с Востоком. И пусть цели очередного «знакомства» двух миров не слишком мирные, послужат они и делу культурного обогащения. Среди новых ценных товаров крестоносцы в Иерусалиме находят и сахар. Арабы очень ценили сладкую приправу и культивировали ее по всему Южному и Восточному Средиземноморью. Крестоносцы тоже быстро осознали ценность «сладкой соли» и начали засылать грузы с сахаром в родные страны. И с этого момента в Европе начинается настоящая сахарная мания.

Один из летописцев эпохи Крестовых походов писал: «Сахар – драгоценнейший продукт, очень необходимый для пользы и здоровья человечества». Реклама оказалась удачной – сахар действительно стал нужен в европейских феодальных дворах.

Первыми, кто решился заработать на новом товаре, стали венецианцы. Первые пункты по производству сахара появились около Тира – на территории нынешнего Ливана. Оттуда сахар распространялся по всему христианскому миру.

Работа на сахарных плантациях тогда была сущим адом. Тростник – не тонкая трава, и, чтобы получить из него сок, работникам приходилось разламывать 10-сантиметровые стебли. Руками такую работу было делать практически невозможно, поэтому появились специальные мельницы для измельчения. Затем сок надо было вскипятить, причем кипятить приходилось долго – иногда уходили целые сутки. Логистика тоже хромала – сырой сахарный тростник занимает кучу места и много весит.

Длинной очереди из желающих для такой работы не было. Поэтому, когда производство сахара перенесли из Тира на Кипр и Крит, там почти сразу же начали использовать рабов. Рабов использовали и арабы – еще до Крестовых походов невольники из Африки восставали против адских условий труда на плантациях в районе современного Ирака, но именно европейцы сделали процесс массовым.

Причем рабы были не из Африки или арабских стран – ими становились те же европейцы, которым очень сильно не повезло. Внушительная часть рабов была из Греции, Болгарии и с черноморского побережья.

К XVI веку Кипр становится основным поставщиком сахара в Европе. Чтобы представить, насколько был ценным товар, посмотрим на цифры за 1532 год: на Кипре произвели около 33 тонн сахара. Если перевести на сегодняшний курс, на венецианских рынках сахаром торговали по 172 доллара за килограмм. Сегодняшние расценки сахара – это примерно 44 цента за килограмм. Таким образом, сахар в XVI веке был в 390 раз дороже, чем сейчас! Настоящее белое золото.

Cахар на курорте

Cахар, прежде чем покорить Новый Свет, совершил еще одну остановку – известные среди россиян-туристов Канарские острова и португальская Мадейра с радостью приняли рождающуюся сахарную промышленность. Вместе с ее рабами.

Выращивание тростника сулило золотые горы любому. Но у европейцев была проблема – сахарному тростнику было холодно даже в Италии, что уж говорить об остальной Европе. Вопрос поставлен ребром – где взять подходящую землю? Когда европейцы нашли новые теплые девственно чистые края, стало понятно, что они отдадут эти земли под сахар. Поэтому, когда наступил век Великих географических открытий, европейцы отлично понимали, что им делать с этой новой землей. Отправляясь в Новый Свет, первооткрыватель Америки Христофор Колумб взял с собой и сахарный тростник. Для проверки.

1493 год – дата, когда в Америке начали выращивать тростник. Оказалось, что на Карибских островах выращивать пшеницу и ячмень не только нерентабельно, но и невозможно – климат и почвы не подходили. Зато вот бананы и сахар там отлично прижились. Родные для сахара индийские джунгли крайне похожи на условия Кариб. Сахарные плантации разворачиваются на Эспаньоле – острове, который потом станут называть Гаити. Время расцвета этого острова еще не настало – он станет центром сахарного производства лишь к XVII веку уже под французским правлением.

Испанцы, несмотря на развитый миф об их кровожадности (продукт англо-голландской пропаганды XVII века), зверьми отнюдь не были. Более того, Испания первая среди других европейских держав предложила отменить рабство. Королева Изабелла Кастильская сразу обозначила, что не допустит рабской эксплуатации индейцев. Вместо этого появилась система, которую назвали энкомьенда. В переводе с испанского – попечение или покровительство.

Но адекватным решением проблемы рабства это не стало – на местах индейцев продолжали нещадно эксплуатировать. На господина, хозяина плантаций, наложили обязанность приобщать нехристианских работников к «Свету Божьему» и европейской культуре, но вопросы труда часто упускались из виду, если некому было о них напомнить.

Испанскую корону это не устроило. Были приняты законы, которые полностью запретили рабскую эксплуатацию индейских народов. Плантаторы лишились своей рабочей силы и решили по старому обычаю поднять восстание против короля. Но Средние века давно закончились. Королевские войска подавили восстание, а лидеров восставших казнили. Индейцы больше не рабы. Сахарная индустрия испанцев продолжила хронически страдать от нехватки рабочих рук. И тут возник вопрос, кто будет работать на плантациях.

Решение «подсказали» соседи-португальцы – можно завозить рабов из Африки. Этот способ использовался еще на Мадейре, но тут у черной рабочей силы появилось еще одно преимущество.

Индейские племена, которых португальцы, в отличие от испанских коллег, в рабство забирали, всегда могли взять и сбежать в родные джунгли. Индейца в бегах на родной земле найти было трудно. Африканцы были чужими для этой земли людьми, бежать им было некуда. Проводя аналогию, оказавшийся на тонущей лодке пловец-индеец возьмет и прыгнет за борт, а вот белый и черный пассажиры плавать не умеют и воды боятся.

Испания хоть и не ассоциируется с массовым завозом рабов, но за счет своего размаха и могущества, ей удалось привезти в Новый Свет 22 % всей темнокожей рабской силы.

Заметим, что рабство в Европе после падения Западной Римской империи считалось немного устаревшим. Никаких серьезных возражений насчет рабства не возникало, но в Северной Европе оно не было экономически оправданным. В Средиземноморье ситуация была другой. Рабство не везде, но использовалось, а рейды за рабами были излюбленным занятием торговцев-мореплавателей из Генуи и Венеции. В то же время идея об эксплуатации себе подобных вызывала скорее отторжение. Христианство рабство не запрещало, но прививало дух «равенства и братства перед Богом».

Но вот когда речь заходила об иноверцах, такой принцип работать уже не мог. Неожиданно, но Библия в создании расистских принципов косвенно помогла. Там рассказывается история про Сима, Хама и Иафета. Эти три сына ветхозаветного Ноя были родоначальниками различных людских рас. Хам, будучи настоящим «хамом», увидел своего отца голым, рассмеялся и позвал своих братьев на это посмотреть. За это неуважение к отцу его и прокляли вместе с его родом, из которого и рождается черная раса. Более того, в книге Бытия в отношении одного из сыновей Хама, Ханаана, существует следующая цитата: «Проклят Ханаан; раб рабов будет он у братьев своих». Чем не серьезный аргумент для сторонников дискриминации темнокожих.

На самом деле Ханаан – родоначальник доеврейского населения, проживавшего на территории Палестины, а остальных братьев на такое не проклинали, но машину морального обоснования рабства нельзя было остановить. Знакомство с черной цивилизацией Западной Африки, которая находилась на более низком уровне развития, лишь подогревало веру в собственное превосходство. Постепенно эта позиция трансформируется в отношение «черный – не человек, а товар, скот». В советской экранизации романа Жюля Верна «Пятнадцатилетний капитан» герой по имени Негоро представляется как «Себастьян Перейра – торговец черным деревом». Рабы числились таким же товаром, как древесина.

Все это было бы невозможным и даже ненужным, если бы в XVII веке в мире не сложилась так называемая «треугольная торговля». Сначала торговцы из Европы отправлялись к берегам Западной Африки. Там они продавали текстиль, порох и оружие, а у местных правителей закупали рабов. Затем они везли невольников в европейские колонии в Новом Свете, где их продавали, а на вырученные средства покупали колониальные товары – в первую очередь, сахар или производимый из сахара ром. Этими товарами потом торговали в Европе.

Схема была крайне выгодной: в середине XVII века африканский раб стоил 3 фунта стерлингов, а его продажа в колониях приносила в семь раз больше – около 20. К концу XVIII века баланс несколько изменился – покупка «черного дерева» стоила 20 фунтов, но «маржинальность» упала в два раза – перепродавали их по 75 фунтов. Переводя на современные деньги: раб из Африки в XVII веке стоил 360 тысяч рублей, а спустя 150 лет – 1,5 млн рублей. При такой зашкаливающей доходности после пары-тройки рейсов через Атлантику можно было сколотить капитал на всю оставшуюся жизнь. В этом деле главное было быть максимально предприимчивым.

Таким был и Люк Коллингвуд – владелец рабовладельческого судна «Зонг». В ноябре 1781 года работорговец приказал выбросить за борт 132 раба. Причина простая – он хотел получить за них деньги от страховой компании. В трюме оставались другие невольники, поэтому он заявил, что из-за нехватки воды был вынужден сбросить человеческий балласт, чтобы спасти корабль и остальных рабов.

Страховая компания отказалась возмещать убытки, но отнюдь не из-за гуманизма. Выяснилось, что рабы болели и их смерть по естественным причинам не была бы признана страховым случаем. Поэтому выгоднее оказалось их просто утопить и тем самым нажиться на крови.

Важно понимать, что европейцы занимались отловом рабов чужими руками. Прибрежные африканские государства и народы устраивали набеги на своих врагов ради получения рабов для продажи. Четыре миллиона потенциальных рабов погибло еще на стадии транспортировки из-за бунтов, побегов и адских условий перехода.

Это был удар не только по демографии Африки, но и по экономике. Исследователи часто пишут на тему «ресурсного проклятия» – положения, когда государство, которому очень повезло с ресурсами, прекращает развивать остальную экономику. Африканские страны стали жертвой именно такого «проклятия».

Наиболее ярким примером становится королевство Конго. Из прибывших в Новый Свет рабов почти 40 % были из региона близ этого государства. Конго не имело развитого производства, зато за счет поставок оружия из Европы смогло создать относительно современную армию и использовало ее для рейдов за рабами. Похожим путем пошли и другие государства побережья. Рабство напрочь убило необходимость Африки в развитии: все ушло в жертву примитивной бизнес-модели: забрать у соседа сына и продать его белым, чтобы он выполнял для них план по добыче сахара.

Сегодняшние проблемы Африки во многом родом из эпохи рабства. Вражда между этносами коренится еще в тех самых рейдах работорговцев. Даже спустя сотни лет эти народы остаются врагами и с большой охотой устраивают соседям резню. Традиционная экономика разрушена, многие поколения сильных, работоспособных мужчин навсегда отрывались от своего дома. Шансов на нормальное развитие экономики в таких условиях просто не было. Именно такую, отсталую и раздробленную Африку европейцы и начали колонизировать в XIX веке.

Франция вошла в колониальную гонку с опозданием. Первые попытки французской экспансии завершились провалом. Испания и Португалия пресекали их попытки основать колонии в Америке. Франция была вынуждена или колонизировать то, что было мало интересно другим, вроде Канады, или забирать свое силой. Но следующая сахарная столица мира – Гаити – была получена третьим путем.

Эспаньола, или Гаити, – небольшой остров в Карибском море. Именно этот остров станет играть громадную роль в сахарном экспорте. При испанском господстве Эспаньола была на задворках – потоки колонистов шли в Мексику и на Кубу, мимо уплывали и деньги.

В итоге западная часть острова становится центром интернациональной пиратской братии. Настоящей базой для них оказался островок у северного побережья Эспаньолы. Сегодня почти все его знают по фильмам и рассказам про пиратов – это остров Тортуга.

Среди пиратов Тортуги основными национальностями были две – англичане и французы. Конфликты между двумя соседями по Ла-Маншу перенеслись и в среду зарабатывающих разбоем. Победу в борьбе одержат именно французы. Результат – островок продали Франции.

Французское влияние на острове становится подавляющим. Если испанскими плантациями управляли своего рода чиновники на окладе у короны, то французы поступили иначе. Они сделали ставку на частную инициативу – плантаторов и землевладельцев привлекают для выращивания тростника и индиго – естественного красителя. Вскоре западная часть Эспаньолы была официально признана французской колонией под названием Сан-Доминго.

Пока сахарная империя в Бразилии пребывала в упадке, во Франции все было совершенно иначе. Страна переживала свой золотой век. На престоле был король-солнце – Людовик XIV, – и он не жалел средств на развитие своих владений. Налоги, которые он брал с народа, часто становились невыносимыми, но об этом чуть дальше.

Неудивительно, что Сан-Доминго становится наиболее прибыльной колонией во всем Новом Свете – ее называют «жемчужиной Антильских островов». Чтобы был понятен масштаб: небольшой остров экспортировал 72 млн фунтов сахара-сырца и 51 млн фунтов рафинированного сахара. На 8 тысячах плантаций производилось больше половины европейского и американского потребления сахара. 40 % внешней торговли Франции обеспечивали товары с Сан-Доминго.

Среднегодовые «поставки» рабов в конце XVII века достигли 30 тысяч в год. В условиях, когда на острове не так много белых колонистов, это приводило к серьезному дисбалансу. К моменту Французской революции на острове проживало 40 тысяч белых, 28 тысяч свободных цветных и… 450 тысяч цветных рабов (в основном темнокожих).

Кроме этого, разрыв был и в правах. Хотя многие свободные цветные были влиятельнее и богаче, их ущемляли в правах. Они не могли участвовать не только в общефранцузской ассамблее, но и в местных. Недовольны были и белые низы (так называемые «малые белые») – им закрывали дорогу для участия в политике. Сахарные плантаторы установили жесткий ценз на участие в ассамблеях – не менее 20 рабов в собственности.

Похожий разрыв существовал и в самой Франции, но еще более укорененный в традиции – третье сословие буржуазии и торговцев было поражено в правах в сравнении с духовенством и дворянством. Именно этот конфликт привел к революции во Франции. Этот же конфликт начал революцию на Гаити: по словам одного из богатых креолов острова, «в мире не было колонии столь богатой и управляющейся с умом и в то же время настолько созревшей для катастрофы». Катастрофы было не избежать.

Публикация Декларации прав человека и гражданина в 1789 году в метрополии произвела эффект разорвавшейся бомбы в колонии с почти полумиллионом рабов. Документ провозглашал равенство всех сословий перед законом. Как это равенство должно работать в условиях колонии, никто не понимал.

Плантаторы отреагировали – они начали призывать к независимости острова и провозглашению республики, чтобы не допустить распространение законов из Франции на Гаити. Помимо этого, их интересовало сокращение торговых барьеров для сахара. «Малые белые» тоже не хотели давать права цветному населению.

В ответ свободные представители цветных воззвали к полному равенству всех свободных перед законом, став опорой французской власти на острове.

Рабы, как ни парадоксально, и вовсе поддерживали короля. Помимо неприятия идей независимости, они верили, что при прошлых просвещенных монархах их жизнь была свободнее и сытнее.

Победу одержали сторонники метрополии – французское правительство даровало гражданство всем свободным цветным. Плантаторы решили саботировать исполнение этого указа, и это стало последней каплей.

Параллельно с началом перехода к республике во Франции на Гаити вспыхивает восстание рабов. 450 тысяч человек жгут, грабят и убивают своих бывших хозяев. Более тысячи белых погибает в первые дни восстания. Начинается война всех против всех – белые против белых, черные против мулатов. В 1793 году ситуацией пытаются воспользоваться Британия и Испания. Они начинают интервенцию. Попытка французов заставить белых объединиться и защитить колонию ни к чему не приводит – в итоге, в целях обороны, Франция вооружает 12 тысяч рабов для борьбы с белыми плантаторами и интервентами.

Тут на историческую сцену выходит Франсуа Туссен-Лувертюр – вольноотпущенник, который повел за собой рабов в борьбе за свободу. Сначала рабы разбивают бывших хозяев-плантаторов, а затем и британских и испанских интервентов.

Лувертюр стал пожизненным генерал-губернатором Гаити, а остров был провозглашен автономной частью Франции. Свои письма к Наполеону Бонапарту он подписывал: «от первого среди черных первому среди белых». Но Наполеону не нужен был равный. В своем приказе верным генералам он пишет: «Освободите нас от этих просвещенных африканцев». В результате боев армия Лувертюра была разбита, а рабство на Гаити восстановлено.

Спустя еще несколько лет на острове начинается резня белого населения – и так немногочисленное белое население подлежало полному уничтожению. Исключение составили лишь польские дезертиры, немецкие поселенцы и врачи. Гаитяне признали поляков «белыми неграми Европы».

В ходе резни на Гаити были убиты от 3 до 5 тысяч оставшихся белых. Бывшие рабы полностью взяли власть в свои руки. Эти события потрясли европейцев – торговые и дипломатические связи были разорваны. Франция вынудила Гаити выплатить репарации за потерю острова и ущерб населению. Долг окончательно был закрыт лишь в 1947-м – спустя 120 лет. Многие считают, что именно этот долг обратил бывшую богатейшую жемчужину Кариб в страну третьего мира. Сахарная промышленность на острове рухнула, а за ней мировой рынок сахара.

Гаитянская сахарная революция оказала колоссальное влияние на историю. Белые стали с гораздо большей осторожностью относиться к темнокожим рабам – в начале XIX века США и Британия запрещают экспорт рабов. Франция, потерявшая Гаити навсегда, очень боялась восстания рабов в Северной Америке. Париж был вынужден оставить и свою главную колонию в этом регионе – Луизиану.

Для американцев резня белых на Гаити стала не меньшим шоком. Плантаторы Юга видели эти реки крови, но делали из этого свои выводы. Главный – рабов не должно становиться слишком много.

Вы, скорее всего, слышали про государство Либерия. Бедное, неспокойное государство в Западной Африке. Но во флаге этой страны уже заложена подсказка – в чем это государство необычно. Флаг концептуально копирует американский, и это не просто так: Либерия – колония темнокожих американцев. Часть американского общества решила, что завоз рабов был ошибкой, которую нужно исправлять, – и здесь противники рабства и плантаторы-рабовладельцы объединились. Они основали Американское колонизационное общество, которое пропагандировало среди свободных темнокожих идеи возвращения в Африку, откуда их увезли ради добычи сахара.

Еще до появления плантаций на территории Америки сахар играл важную роль в местной экономике. В рамках «треугольной торговли» Северная Америка специализировалась на переработке сахара в ром. Этот напиток недаром стал частью образа любого пирата – это важнейший элемент жизни Нового Света того времени. Ром из американского Род-Айленда был настолько ценен, что в Европе его одно время использовали как валюту, пусть это и трудно представить. В работорговле ром тоже был платежным средством – за одного раба давали 18 литров рома.

Именно ром на основе сахарного тростника был главным богатством Штатов в период их становления. Но британские власти хотели жестко контролировать этот рынок. Сначала они придумали закон о сахарной патоке с заоблачными пошлинами. Когда они поняли, что все новые правила игнорируют, британцы придумали специальный закон о сахаре. Он уменьшил пошлины, но контроля становилось еще больше.

Эти законы сильно ударили по американской экономике – чтобы сварить много рома, нужны были поставки из Франции, а они в прежних объемах были невозможны. На этом фоне желание платить налоги британским властям сильно поубавилось – давления на бизнес много, а политические запросы колонистов игнорируют. Именно закон о сахаре многие считают важной причиной начала американской Войны за независимость. Но война прошла, США к началу XIX века успели подчинить себе большие территории на Юге страны и стали из страны – импортера сахара страной-производителем.

Когда французы продали американцам Луизиану, они передали и свои сахарные плантации. Вместе с плантациями на территории Штатов оказалось и большое количество бывших колонизаторов с Гаити. Именно в Луизиане они планировали делать новые деньги своим старым надежным способом. К началу Гражданской войны доля рабского населения штата Луизиана, который стал американским центром сахара, составляла почти половину населения. Каждый четвертый мешок с сахаром в мире к середине XIX века был из Луизианы.

Но ради этого пришлось жертвовать многим. В отличие от Гаити или Бразилии, США уверенно двигались в индустриальный век. И пусть Север страны всегда был впереди, на Юг, где выращивали тростник, новые технологии тоже проникают: гигантские испарители и центрифуги становятся частью крупных плантаций. Создаются целые заводы по переработке сахарного тростника, требования к квалификации рабов растет. К 1850-м годам ожидаемый доход от труда каждого раба составлял пять бочек сахара и 1130 литров патоки.

Те, кто оставался на полях, не разгибая спины должны были обеспечивать безостановочный цикл. В сезон сбора сахара работа шла круглосуточно, а одна смена длилась 18 часов.

Все это приводило к катастрофической смертности. Рабы с сахарных плантаций жили гораздо меньше, чем те, кто добывал хлопок. По подсчетам, при постоянной переработке раб выдерживал лишь семь лет такого труда. Технический прогресс не сделал жизнь рабов лучше. Поэтому неудивительно, что Луизиана стала центром восстаний чернокожих рабов: в 1811-м вспыхнуло «восстание германского берега» – крупнейший бунт рабов в истории США. Все происходило именно на сахарных плантациях.

Отношение к рабству в США становилось с годами все хуже – страна буквально разделилась на две части. Как результат, ухудшается отношение и к сахару. Американские борцы с рабством вводят бойкот сахара, но полный отказ от него уже невозможен. На Севере в качестве заменителя начинает распространяться кленовый сироп – современный символ Канады. Появляются и другие способы решения проблемы. Например, производство сахара из свёклы.

Тема свекольного сахара крайне обширна. Сегодня он – основа сахарного рынка в СНГ, но его история более прозаична, нежели у более «естественного» тростникового собрата.

В свекольном сахаре и в Америке видят замену тростнику, но результаты разочаровывают – «свободный сахар», как его называли, оказался сложнее в производстве, дороже, и – самое главное – он не всем пришелся по вкусу. На этом поле прекрасно сыграли британцы – владея пригодной с точки зрения климата Индией, они начали продвигать свой сахар под лозунгом «не сделанный рабами». Положение индийцев в Британской империи тоже было тяжелым, но этого хитрого маркетингового приема было достаточно. Индийский сахар начал быстро завоевывать популярность на Западе. Однако ясно было одно: глобальной замены тростнику как не было, так и нет.

И даже после Гражданской войны в США, которая положила конец рабству в южных штатах, далеко не все плантаторы решили отказаться от старых методов. Кто-то, конечно, попытался встроиться в новый, индустриальный мир. Но многие избрали путь эмиграции.

Русские Гавайи

Планы подчинить себе Гавайи имели не только британцы с американцами. Россия крайне активно действовала на островах в начале XIX века и даже успела построить крепость. Проекту было не суждено реализоваться – влияние России на Тихом океане было крайне ограниченным.

Привычка – дело серьезное, поэтому до 40 тысяч американских плантаторов с юга перебрались в Бразилию, где рабство отменят лишь в 1888 году – спустя более чем 20 лет после США. Плантаторы были готовы ехать хоть на край земли. Без привычного образа жизни и уровня доходов они себя не мыслили.

Американские плантаторы принесли с собой и новые технологии, и принципы ведения хозяйства. И понятное дело, укрепили местную сахарную промышленность. В итоге именно Бразилия до сих пор занимает первое место по производству сахара в мире.

Американцы занимались сахаром не только в Бразилии – на Тихом океане оставалось одно очень красивое место, где европейцы еще не укоренились к XIX веку, – это Гавайи.

Гавайские острова находятся на пути из Азии в Америку, и поэтому привлекают большое внимание европейцев. Особенно начиная с XIX века. Местное население – полинезийцы – к людям из-за моря относились максимально настороженно. Знаменитый капитан Кук погиб именно на Гавайях во время конфликта с местными жителями.

Практически сразу после активного проникновения чужеземцев острова подпадают под зависимость: сначала британскую, а затем и от американцев. Американские бизнесмены прибывают на остров и разворачивают свой сахарный бизнес. Вместо рабов из Африки на острова привозят свободных рабочих из стран Азии. Начало было положено.

Сахарозаводчики оказываются теневыми правителями острова. Гавайи становятся своего рода наркоманом на сахарной игле, не имея возможности с нее соскочить. В середине XIX века, под влиянием западных промышленников, происходит глобальный передел земли на островах. Раздел шел так:

● 1/3 земли полагалось королю,

● 1/3 местной аристократии,

● 1/3 шло простому люду.

Но в действительности все было гораздо хитрее. Чтобы закрепить землю за собой, надо было сперва заявить о своих правах на владение в официальные органы. Естественно, коренные жители, владевшие землей по праву традиции сотни лет, ничего не знали о каких-то юридических правах и поэтому проигнорировали распоряжение. В результате местное население просто сгонялось, а формально ничейная земля продавалась американским поселенцам или сахарозаводчикам. Окончательно сформировалась «Большая пятерка» – пять крупнейших агрохолдингов острова, главная сила на Гавайях.

Положение местного населения становится критическим – если на момент прихода европейцев на острове проживало свыше 120 тысяч полинезийцев, то в результате эпидемий местное население сначала упало до 50 тысяч, а к началу XX века еще в два раза. Даже сегодня коренные гавайцы составляют около 10 % от общего населения острова – это результат сахарной колонизации.

На фоне вымирания местных жителей сахарные компании массово завозят японцев и китайцев: за вторую половину XIX века на остров прибыло около 200 тысяч азиатов. Большинство возвращались домой по окончании контракта, но многие оставались на островах. Коренные гавайцы в своем собственном государстве стали бесправным меньшинством без земли. Властью на острове давно был не король, а «большая пятерка» сахарозаводчиков, которые защищали свои интересы.

Сахарное лобби продавило выгодные договоры о торговле с США – они просто отменили все пошлины в обороте сахара. После непродления договора со стороны США сахарозаводчики, чтобы не нести убытки от пошлин, просто поддержали переворот белых, которые аккуратно передадут остров в руки США в 1898 году.

Иными словами, даже без рабства сахар был способен полностью перевернуть жизнь на отдельной точке на карте. Свободные полуфеодальные острова посередине Тихого океана после появления сахарных плантаций превратились в колонию белых олигархов. Сахарозаводчики из США о демократии слышать не хотели – они устроили на Гавайях жесткую централизованную власть для максимизации прибыли. В 1903 году генеральный прокурор Гавайев Эдмунд Пирсон Дойл сказал: «На этой территории существует правительство, централизованное до степени, неизвестной в Соединенных Штатах, и, вероятно, почти такое же централизованное, как это было во Франции при Людовике XIV».

Лишь в середине XX века, в результате борьбы государства и заводчиков, сахарная промышленность на архипелаге начала умирать. Это бы не стало значимой проблемой для США. У них были другие возможности для экспорта, если бы не одно «но» – Кубинская революция.

Еще с колониальных времен Куба была центром сахара, но не таким значимым, как соседний Гаити, – сказывалось испанское господство. После восстания рабов на Гаити испанцы решили воспользоваться шансом и стать следующими «сахарными королями», и Куба им в этом должна была помочь.

Промышленная революция сделала производство сахара действительно массовым. Если в прошлые века сахар был эксклюзивным товаром, то в XIX веке его выработка начинает расти в геометрической прогрессии. Давайте посмотрим на цифры. Весь мир на 1820 год делал 400 тысяч тонн сахара. К концу века объем вырастет до 7 миллионов тонн, а после Первой мировой цифра взлетит до безумных 25 млн.

На Кубе тоже произошел монструозный рост производства сахара: 20 % всего сахара в мире в 1925 году выдавал маленький остров на Карибах. Безусловно, это не те доли, которые были у Гаити или Бразилии, но эпоха подобных монополий отдельных стран уходила в прошлое.

Куба превратилась в новую сахарную столицу мира, а нужда в дешевой рабочей силе никуда не делась. Рабство на Кубе сохраняли аж до 1886 года, когда весь цивилизованный мир от этого давно ушел.

Испанская империя, которая разлагалась и теряла силы с каждым годом, чудом удерживала остров в подчинении. Местные борцы за независимость плотно взаимодействовали с американцами и выжидали, когда на горизонте появится звездно-полосатый флаг. Час настал в 1898 году, и в течение полугода испанцы потеряли контроль над Кубой. США учредили временную администрацию на острове, и за четыре года успели плотно связать местную экономику со своей.

Куба, лакомый кусок для любых колонизаторов, стала страной – сателлитом Соединенных Штатов. Правовой основой американского влияния на Кубе становится «поправка Платта». Она зафиксировала за американцами всю собственность за годы оккупации, а еще разрешила вводить войска США на Кубу по собственному желанию. Подобные законы вызывали среди простых кубинцев лишь ненависть.

В начале XX века США вливают гигантские инвестиции в кубинскую сахарную промышленность и инфраструктуру. Куба получала льготы для экспорта своего сахара на американский рынок. 20 % всей земли на Кубе захватывают сахарные гиганты. Со всего Карибского бассейна свозились мигранты ради работы на плантациях. Ни о какой индустриализации страны не могло идти и речи – это было неинтересно ни кубинской власти, ни американской. Если есть такое количество «коротких» денег, то зачем?

В начале 30-х кубинский режим вновь начал трещать по швам – на фоне протестов происходит военный переворот, подготовленный сержантом армии Кубы Фульхенсио Батистой. Временное правительство попыталось заручиться поддержкой населения и облегчить доминирование американцев.

Но, став де-факто главой страны, Батиста очень быстро договорился с иностранными сахарными гигантами. При нем США окончательно присвоили себе всю отрасль. 70 % пахотной земли принадлежало иностранцам, но сама Куба превратилась в страну-противоречие. Судите сами: на африканские колонии или Гаити ее положение было мало похоже – Куба занимала первое место по потреблению мяса, по количеству автомобилей и телефонов во всей Латинской Америке. Страна по своим показателям находилась близко к группе развитых. В то же время каждый четвертый кубинец существовал без работы. Пока жители Гаваны, столицы страны, купались в роскоши, сельские жители страдали от нищеты и болезней.

Такой уровень неравенства вызывал возмущение у населения. Батиста многими воспринимался как марионеточный генерал-губернатор, поставленный для угнетения коренного населения. Полицейские методы вроде жесткого подавления протестов и убийства политических конкурентов не могли навести порядок до конца – на месте одной отрубленной головы появлялось две новых. В этих условиях массовое восстание казалось делом времени.

И тут на историческую арену выходит Фидель Кастро. В контексте нашей темы интересна его биография. Если Батиста провел свое детство, работая на сахарных плантациях, то будущий лидер коммунистического восстания Фидель был сыном разбогатевшего сахарного плантатора. Классическая история, когда социалистические взгляды гораздо успешнее распространяются среди детей элиты. 2 декабря 1956 года яхта «Гранма» с революционерами на борту пристает к кубинскому берегу – революция Фиделя началась. В итоге Батиста бежал из страны, а Кастро стал главой новой социалистической Кубы и звездой революции.

Нельзя пройти мимо другой сакральной для кубинской революции фигуры. Речь про Че Гевару – одного из символов левого движения по всему миру. Его знаменитый портрет видел, пожалуй, каждый человек на Земле. Именно Че стал автором аграрной реформы, которая запретила иностранцам владеть сахарными плантациями. После своего назначения на должность главы Центрального банка Кубы Че отметился с сахаром еще раз – в выходные он вместе с работниками банка выходил на плантации и сам собирал тростник.

Помимо ситуативных популистских шагов, руководству Кубы надо было решить, что делать с сахаром и как спасти страну от краха. Принимается решение разнообразить кубинский агросектор и начать индустриализацию страны, чтобы хоть немного сделать ее самодостаточной. Старые торговые связи с США были разрушены, сахар национализирован, Америка ввела санкции. К 1962 году попытка индустриализации проваливается, и кубинцы вернулись к делу, к которому привыкли, – работе на плантациях. Зависимость от Америки сменилась на такую же зависимость от СССР – сахарная промышленность переориентировалась на экспорт в Советский Союз.

В 60-е СССР покупал у Кубы сахар по 1 доллару 13 центов за килограмм по современному курсу. Что характерно, выше мировой цены почти в два раза. И вплоть до момента развала СССР Куба будет полностью зависима от экспорта сахара в Союз.

Даже после освобождения от американской зависимости Остров свободы от ресурсного проклятия так и не освободился. Сахарная игла очень притягательна и напоминает иглу нефтяную. Куба смогла уйти от сахара как основной статьи экспорта только через потерю ключевого рынка сбыта, когда развалился Советский Союз.

Развалился СССР, но не сахарный рынок – всегда можно проверить собственный рацион и понять, что сахар все еще правит людьми. Сахар на протяжении веков был символом рабства и угнетения людей – сладкие кристаллы приводили к несладкой жизни тех, кто их добывал. Сахар – один из ранних примеров «ресурсного проклятия» – он убивал необходимость в развитии для государств, которые владели бескрайними зарослями тростника. Будучи отнюдь не предметом первой необходимости и выживания, сахару удалось свести с ума целый мир, и пока что избавление от этого сумасшествия не прогнозируется.

История картофеля начинается в Южной Америке. Индейцы познакомились с ним еще в 5-м тысячелетии до н. э. в высокогорных районах Анд. Когда картофель начал «окультуриваться», никаких развитых цивилизаций в мире еще не было и в помине: до первых династий Египта оставалось как минимум полторы тысячи лет. Однако, если народы, жившие в долинах Нила, Тигра, Евфрата и Хуанхэ с Янцзы, активно развивались, торговали и, наконец, перенимали опыт возделывания сельскохозяйственных культур, то в Андах время тянулось гораздо медленнее.

Отчасти цивилизация в Южной Америке возникает именно благодаря картофелю – в I веке н. э. в Андах придумали картофельный налог. Протогосударства собирали картошку с крестьян и распределяли ее со складов и амбаров по рабочим бригадам, которые строили знаменитые индейские дороги и храмы. Такой налог сохранится и после прихода испанских завоевателей.

В начале XIII века инки начинают свое победоносное шествие по континенту и всего за два столетия покоряют все соседние народы. В период своего расцвета империя инков простиралась от центральной части Чили до Южной Колумбии. Население «сверхдержавы Нового Света» составляло от 9 до 15 млн человек.

Очевидно, такое количество людей нужно было чем-то кормить. Одним лишь картофелем сыт не будешь. На помощь пришла кукуруза – маис. Эта сельскохозяйственная культура прибыла из Центральной Америки и быстро завоевала признание инков. Священный напиток из кукурузы – чича – был символом плодородия и богатства. Но несмотря на это, у кукурузы был один значительный недостаток – она не могла расти на высокогорьях Анд. Маис испытывал большие сложности на высоте двух с половиной тысяч метров, в отличие от картошки, которая чувствовала себя вполне вольготно. Даже сегодня в Андах широко используются древние сорта, которые дают прекрасный урожай на высоте 4000 м и выше. Картошка вчистую обыграла кукурузу в условиях холодного горного климата.

Была она и объектом почитания: наиболее яркий образ – богиня Аксомамма [1][1] – «мать картофеля» на местном языке. Будучи дочерью матери-земли Мачамаммы, она стала важнейшей частью культа, «отвечая» за картофельные урожаи.

Клубни картофеля были сакрализованы – среди инков ходило поверье, что картофель особенно странной формы был священным и мог считаться признаком хорошего урожая.

Помимо этого, картошка была частью похоронного ритуала. Если древние греки давали своим покойникам монеты, дабы они заплатили за переправу Харону, то инков в последний путь отправляли вместе с парой картофелин – еда, по мнению инков, после смерти была важнее денег.

Но что еще более интересно, древние жители Анд мерили время не в часах, а в циклах варки картофеля. Срок, необходимый для того, чтобы картошка полностью сварилась (у инков на это уходило около часа), считался универсальной единицей измерения времени. Сейчас нам это может показаться забавным – представьте себе вопрос: «Сколько варок картошки вы тратите в день на чтение?»

Когда испанские конкистадоры высадились на берегах Нового Света, казалось, что дни картофельной культуры сочтены. Первое описание картофеля было сделано конкистадором Хуаном де Кастельяносом. Его отряд добрался до северных отрогов Анд в 1537 году, где встретился с местными жителями и познакомился с их кулинарными привычками:

«Все дома были забиты кукурузой, бобами и трюфелями – сферическими корнями, которые, когда посеяны, дают стебель с ветвями, листьями и несколькими цветками нежно-фиолетового цвета. К корню этого растения высотой около трех ладоней прикреплены под землей те самые трюфеля размером с яйцо: некоторые круглые, некоторые продолговатые. Они белые, пурпурные и желтые. Эти корни хорошего вкуса, лакомство для индейцев и изысканное блюдо даже для испанцев».

Несмотря на позитивное впечатление, картофель среди испанцев все-таки не прижился. Ностальгия по хлебу оказалась сильнее. Перед завоевателями стояли две простые задачи, помимо добычи ресурсов: распространять христианство и приобщать туземцев к европейской культуре. Параллельно с внедрением европейского образа жизни погибает местная культура – индейцы становятся жертвами бесчисленных заболеваний, завезенных испанцами. Очевидно, что картофель вполне мог исчезнуть вслед за инками. Его спасло неутомимое желание колонизаторов на всем экономить.

Незваные гости из Европы эксплуатировали индейцев на тяжелых работах – золотые и серебряные шахты инков сулили несметные богатства. Наиболее богатыми и значимыми стали шахты на юге современной Боливии в местечке под названием Потоси. Условия на них были невыносимыми, невообразимый холод и голод. К многочасовой каторжной работе в шахтах добавлялся еще один важный фактор – разреженный горный воздух, которым было сложно надышаться. Индейцы умирали сотнями, если не тысячами. Понятно, что в таких условиях кормить «расходный материал» дефицитным хлебом никто не собирался, да и сами индейцы предпочитали родную еду. Так картофель, священная пища инков, оказался в поле зрения европейцев и, став едой бесправных рабочих и варваров, начал экспансию в Европу.

Если конкистадоры картофель так и не оценили, то моряки сочли его крайне полезным продуктом. Они поняли, что картошка довольно вкусная и ее просто хранить, а что может быть важнее во время долгого перехода через океан?

В путешествие брали даже не обычный картофель, а индейское изобретение – чуньо. Это промороженные высушенные клубни, которые не были такими горькими, как ранние сорта картофеля. К тому же срок хранения чуньо стремился к бесконечности.

Если в Новом Свете картофель был едой рабочих на шахтах, то, оказавшись в Европе, он стал изысканным подарком. Король Испании Филипп II торжественно преподнес клубни папе римскому, а тот, в свою очередь, отправил часть ценного подарка своему легату в Нидерланды.

В странах Северной Европы полюбили не сами клубни, а цветки картофеля, в результате чего он надолго прописался в европейских ботанических садах. В то же время в Англии, из-за ассоциаций между картошкой, католицизмом и самим папой римским, стала популярной присказка «Нет картошки, нет папизма!». Прожила она вплоть до XVIII века.

Любопытна история проникновения картофеля в Англию. Решающую роль в ней сыграл сам вице-адмирал ее величества и один из известнейших мореплавателей Фрэнсис Дрейк. Вернувшись из кругосветного плавания в 1580 году, он привез на родину множество диковинок – в том числе картофель. Тщательно изучив клубни, знаменитый английский ботаник Джон Джерард стал автором первого научного описания картофеля в Европе. В немецком городе Оффенбург установили памятник, призванный подчеркнуть эпохальность события – Дрейк с цветком картофеля в руке. На постамент нанесли надпись: «Сэру Фрэнсису Дрейку, распространителю картофеля в Европе. Миллионы людей, возделывающих землю, благословляют его бессмертную память». Когда к власти в Германии пришли нацисты, их не устроило, что в рейхе стоят памятники представителю одной из наций-противников. Монумент снесли.

Если европейские элиты считали картофель диковинкой, то в простонародье «иммигранта из Америки» приняли крайне настороженно – если продукт не упоминается в Библии, значит, Бог не хочет, чтобы его употребляли в пищу. На проповеди наложилось отсутствие привычки – крестьяне не знали, что именно нужно есть. Часто они съедали «семенные яблоки» картофеля и травились. В результате картофель получил народное прозвище «яблоко дьявола», которое надолго станет его вторым именем.

Картофель: сладкий или классический?

В XVII веке картофель получил репутацию афродизиака. Любопытно, что произошло это совершенно случайно – его просто спутали с крайне похожим внешне бататом. Тому за сладкий вкус досталась роль усилителя полового влечения, а картошке досталось «на сдачу».

На этом злоключения не закончились – картошка стала жертвой визуальных ассоциаций. До появления развитой науки продукты зачастую наделялись свойствами объектов, визуально на них похожих. К примеру, если грецкий орех похож на человеческий мозг, значит, он полезен для его работы. Картошку, «покореженную» и бугристую, подозревали в том, что она вызывала проказу – страшную болезнь, весьма распространенную в ту эпоху. Проказа оставляла малопривлекательные следы на теле человека, которые напоминали картофельные «узоры». По этой причине парламенты французских провинций Франш-Конте и Бургундия запретили выращивание картофеля в XVII веке.

Были у картофеля и плюсы, которые возникли в результате суеверного страха простых людей. Если в деревню в континентальной Европе заходили вражеские войска, то амбары с зерном опустошались едва ли не моментально. Картофель трогали редко, опасаясь непредсказуемых последствий для организма, поэтому он постепенно стал частью рациона питания европейских крестьян. Историк Уильям Макнил указывал, что «каждая военная кампания на европейской земле примерно после 1560 года приводила к увеличению посевных площадей под картофель, вплоть до Второй мировой войны». Известный философ Дени Дидро в своей Энциклопедии назвал картошку едой тех, кто «ест ради того, чтобы не умереть». Вскоре это стало важнейшим фактором в картофельной истории.

В XVII–XVIII веках планета вступила в активную фазу малого ледникового периода. Если раньше на южных побережьях Балтики и Англии можно было выращивать виноград, а викинги посещали Гренландию и могли наблюдать зеленые поля до горизонта (недаром ее так и назвали – «зеленая земля»), то начиная с XIV–XV веков началось глобальное похолодание. Заморозки были нередким явлением в теплых средиземноморских странах, что уж говорить о севере Европы. Климатические катаклизмы не могли не повлиять на ход истории.

К XVIII веку похолодание достигает пика – Темза и Дунай замерзают, а на ледяной корке рек проходят ярмарки. В 1708 году замерзает Босфор – пролив между Европой и Азией. Очевидно, что такие экстремальные погодные условия не могли не повлиять на сельское хозяйство.

И без учета похолодания европейский крестьянин вечно жил на грани голодной смерти. Зерновые культуры, особенно полюбившаяся Европе пшеница, крайне привередливы к погодным условиям. Заморозки нередко приводили к гибели урожая. Историк и антрополог Алан Макфарлейн подсчитал, что в теплой и плодородной Северной Италии с 1451 по 1767 год на 16 хороших урожаев пришлось 111 голодных лет!

Жизнь крестьянина в ту эпоху походила на генератор случайных поворотов судьбы. Каждый раз погода словно подбрасывала монетку: если выпадал теплый год – значит, голодная смерть, скорее всего, никому не грозила. Историк Альфред Кросби отмечал, что «Европа с тем сельским хозяйством, которым она обладала, не могла прокормить свои низшие классы, а также поддержать амбициозные планы своих высших классов».

Европейские монархи, которые были кровно заинтересованы в сохранении своего населения, начали думать о том, как остановить эту череду катастроф. Генное модифицирование и селекцию растений еще не изобрели, поэтому новые сельскохозяйственные культуры пришлось внедрять почти насильно. Государство «залезало» к людям на грядки, решая за них, что выращивать и что подавать на стол. Это были явные признаки современной ролевой модели государства с его активным надзором и порой слишком активной гиперопекой над населением.

Наметилось два базовых подхода к госпропаганде картофеля: Пруссия и Франция подошли к решению вопроса с присущими им культурными особенностями. Начнем с любителей порядка и «железной руки» пруссаков.

Пруссия – немецкое государство на северо-востоке нынешней Германии. Середина XVIII века – один из величайших периодов в истории будущего государства – объединителя немецкой нации. Страной тогда правил самый известный из прусских королей, Фридрих II, получивший прозвище Der Grosse – Великий. Многим он запомнился другим своим прозвищем – Der Kartoffelkönig – Картофельный король.

Заинтересованный в сохранении сильного и здорового населения, Фридрих II решил, что нет ничего лучше, чем заставить жителей выращивать картофель. В 1745 году он издал указ, который обязывал крестьян отводить под картофель одну десятую своих земель. В случае неисполнения полагались штрафы и тюрьма. Помещиков, знаменитых прусских юнкеров, он заставлял рассказывать крестьянам о пользе картофеля, а своим генералам и офицерам приказывал выращивать картошку в поместьях. Катаясь на своем экипаже по стране, Фридрих лично наблюдал за соблюдением наказов, не стесняясь наказывать виновных.

Картофельная война

Пруссия, помимо активного распространения картофеля, успела поучаствовать в другом «картофельном» мероприятии. Война за баварский престол между Австрией и Пруссией получила название «картофельной» из-за крайне активного поедания пруссаками запасов картошки. Для австрийцев, которые картофелем на тот момент еще не прониклись, война была «сливовой».

Население не всегда воспринимало политику Фридриха с пониманием. Жители города Кольберг в Померании жаловались на картошку: «Она не имеет ни запаха, ни вкуса, даже собаки ее не едят, так что нам от нее пользы?» Но король был непреклонен.

Именно так – из-под палки и под жестким контролем – Пруссия массово перешла на картошку. Последующие неурожаи их почти не затронули. Сегодня представить немецкую кухню без картошки невозможно: картофельный салат, картофельный штрудель, кнёдль и прочее. На могиле Картофельного короля Фридриха до сих пор можно найти пару картофелин – знак признательности от немецкого народа.

В середине XVIII века происходит еще одно важное событие в мировой политике – дипломатическая революция. Старые альянсы рушатся и замещаются новыми. Австрия конфликтует с Великобританией, а Пруссия разрывает связи с Францией. Народы начинают вражду, которая продлится пару веков.

Франция сильно отличалась от Пруссии. Просвещение, утонченность и ни намека на муштру или военно-приказной порядок. Отношение к картофелю было более щепетильным – во Франции его ели или бедняки, или свиньи. Местная знать была уверена, что нормальный человек это есть никогда не будет. В 1748 году, когда Пруссия уже вовсю копала картошку, парламент Парижа запретил ее выращивание. Дескать, картофель вызывает болезни, от проказы до водянки. Но скоро все поменяется – именно противостояние пруссаков с французами приведет к внедрению в стране картофеля. В 1756 году началась Семилетняя война.

Эту войну заслуженно называют «Нулевой мировой» – воевали не только по всей Европе, но и в американских колониях. Основными противниками были Франция, Россия и Австрия – с одной стороны и Пруссия с Великобританией – с другой. Дряхлеющий «картофельный» Фридрих все еще был на троне и называл своих противников «союзом трех баб»: Мария-Терезия на венском престоле, Елизавета Петровна в Петербурге и фаворитка Людовика XV, мадам Помпадур, в Париже.

Но нас интересуют не монаршие особы, а простой французский фармацевт Антуан Огюстен Пармантье. Он тоже воевал и попал в плен. Оказавшись в плену у любителей картошки из Пруссии, он приготовился к голодной смерти. Просидев в плену три года на картофельной диете, он, к своему удивлению, не умер, вдобавок избежав проказы. После освобождения Пармантье решил заняться пропагандой картофеля. В 1774 году он опубликовал работу «Examen chymique des pommes de terre», где убедительно доказывал питательную ценность картофеля.

Удачно совпало, что во Франции в то время объявили конкурс на тему «Еда, способная сократить ущерб от голода». Наш герой понял: вот он шанс, за который надо цепляться. Работа картофельного адепта Пармантье выиграла конкурс, а он сам ворвался в элиту французского общества.

Конкурс проводился не просто так – страна не могла вырваться из череды голодных лет. Историк Фернан Бродель подсчитал, что между 1500 и 1800 годами во Франции более 40 раз, чаще чем каждые десять лет, наступал голод. В XVIII веке страна жила в условиях перманентного продовольственного кризиса. Цены на муку постоянно росли: батон хлеба подорожал в четыре раза. Бедняки такое ярмо тащить были не в силах. Начались восстания, получившие общее название «Мучная война» – толпы людей громили рынки и хлебные лавки. Хлеб порой просто растаскивался, но иногда бунтовщики пробовали наладить централизованное планирование, устанавливая цены, которые считали справедливыми. Государство не сидело сложа руки и где штыками, где при помощи манипуляции ценами смогло погасить беспорядки. Тем не менее низы окончательно разочаровались в правительстве и усомнились в его способности обеспечить подданных хотя бы хлебом, что стало последней каплей. За ней последовала Великая французская революция.

Несмотря на угрозу бунта, французский монарх не хотел и слышать о «плебейской» картошке. Неутомимый Пармантье настаивал на своем и продолжал бороться с предрассудками. Спустя 10 лет король Людовик XVI все-таки сдался. Произошло это во время празднования его очередного дня рождения, на которое Пармантье явился с букетом белых цветов. Это были не розы и не лилии, а цветки картофеля. Жена короля – Мария-Антуанетта – букет оценила и заплела цветки в волосы. Почти все блюда на том званом вечере были приготовлены из картошки. Существует легенда, что на празднике присутствовал Томас Джефферсон – 3-й президент США и один из отцов-основателей. Ему настолько понравилась картошка, что он купил несколько книг Пармантье и начал популяризировать картофель в Северной Америке.

Элиту удалось убедить – оставалось договориться с простым народом. С этим возникли большие проблемы. Люди чуяли подвох и не доверяли французским властям. Тогда Пармантье пошел на хитрость, которая стала легендарной.

Он попросил у короля разрешения выращивать картофель на большом поле около Парижа. Получив добро, Пармантье выставил по периметру солдат, которые днем охраняли грядки, а ночью уходили. У людей сработала простейшая логика: «если от нас что-то охраняют – значит, это что-то должно быть очень ценным». Парижане и местные жители стали воровать картошку и повсеместно ее выращивать. Людовик XVI оценил достижения Пармантье и произнес знаменитую фразу: «Франция когда-нибудь поблагодарит вас за то, что вы нашли хлеб для бедных». Именем Пармантье во Франции назвали классическую картофельную запеканку. Как и в случае с Фридрихом II, на его могиле лежат картофелины.

Французы еще долго будут опасаться массово внедрять подземный корнеплод. К 1815 году Франция производила 2,1 млрд литров картофеля, а к 1840 году уже 11,7 млрд. Но уже в середине XX века философ Ролан Барт в своем сборнике «Мифологии» провозгласит, что картофель – это элемент «французскости».

В Россию картофель впервые попадает вместе с другими голландскими заимствованиями Петра I. Картофельный бум в Нидерландах начался как раз во время Великого посольства русского монарха, и естественно, что картошка, наряду с другими популярными на Западе товарами, Петру понравилась. Русская знать, пытаясь угодить капризам первого российского императора, уплетала картошку за обе щеки. У народа было другое мнение – русские крестьяне называли картофель «дьявольским яблоком», «картохой проклятой» и «проклятым зельем». Чтобы его не разводить, они были готовы идти на каторгу – в народе ходили слухи, что картофель истощает землю. Крестьяне испокон веков ели брюкву и репу и о чем-то новом слышать не желали.

Старообрядцы, ненавидевшие императора, презирали и «его» картошку. Запрету на потребление и выращивание картофеля поспособствовал апокриф «Сказание от книги, глаголемыя Пандок…». Старообрядцы настаивали, что картофель произошел от растения, которое выросло на могиле блудницы. В результате при Петре I попытка внедрить картофель провалилась.

Недовольны картошкой были не только крестьяне. Часть национально настроенных аристократов считали, что этот продукт угрожает традиционному русскому образу жизни. Авдотья Голицына, одна из деятелей славянофильского движения, утверждала, что картофель – враг и погибель русского духа, а выращивание «немецкого овоща» подрывает достоинство русского человека.

Репа была почти священным овощем для защитников национальной идентичности. В ней как будто бы находилась частичка души русского крестьянина. С другой стороны, у репы есть два серьезных недостатка. Ее сложно выращивать – надо часто полоть, обильно поливать и крайне тщательно за ней ухаживать. Кроме того, репа растет так же, как морковь, – из одного семечка вырастает один корнеплод. Из одной картофелины вырастает до восьми новых – преимущество очевидно.

Если в Европе не хотели разводить картошку из-за того, что она не соответствует рациону аристократов, то у нас ее клеймили за «нерусскость». Картофель считался чем-то инородным на нашей земле.

Самые известные российские монархи-реформаторы то и дело увлекались картофельным вопросом. Екатерина Великая закупила картофель в Ирландии, но все испортила погода – картофель в пути перемерз – из восьми тонн до России в удобоваримом виде добралось лишь 100 кг. Оставшиеся плоды высадили на окраинах нескольких городов. Императрица, может, и продолжила бы свою картофельную миссию, но ее внимание отвлек Пугачевский бунт, и о картошке снова забыли.

Одним из ярых апологетов картофеля на Руси становится Абрам Ганнибал – «арап Петра Великого» и прадед Александра Пушкина. Ганнибал увлекся выращиванием картофеля в имении под Петербургом и доказал на своем примере, что картофель – это вкусно и полезно. Соседние помещики по его примеру тоже начали сажать картошку. Пушкин обожал этот продукт – его няня Арина Родионовна частенько подавала на стол запеченную картошку.

Для русского крестьянства время картофеля наступит позже – благодаря императору Николаю I, который хотел прекратить постоянные вспышки голода.

В XIX веке было три типа крестьян:

● Государственные крестьяне жили на казенных землях и были свободными.

● Помещичьи крестьяне принадлежали своим владельцам (когда вы слышите про издевательства над крепостными – речь именно о них).

● Удельные крестьяне – их было немного – принадлежали непосредственно царской семье.

В 1834 году удельных крестьян обязали отдать часть полей под картошку на случай неурожая. Впрочем, большинство из них к тому времени избавились от предрассудков и сажали картофель добровольно. Одного желания мало – крестьянам никто не выдал нужного количества клубней для посадки. К тому же был запущен слух, что царских крестьян, которые засеяли угодья картошкой, отдадут помещикам. Никто в здравом уме не хотел для себя такой судьбы. Крестьян пытаются заставить сажать клубни – они отказываются. Саботажников наказывают, но это приводит к еще большему ожесточению. Начинаются восстания, в дело вмешивается армия. Наиболее активных бунтовщиков накажут, причем очень жестко – им полагался прогон через строй солдат с побиванием шпицрутенами (ивовыми прутами). Многие после такой экзекуции погибали.

Урок был выучен, но ситуация не изменилась – в 1840 году снова случился голод. Никакие картофельные угодья удельных крестьян не могли исправить ситуацию. Теперь уже государственным, свободным крестьянам (30–35 % всех селян) был спущен указ – выделяйте часть земель под посадки картофеля. Но в этом случае палку перегнули писари. Они и без того раздражали сельское население – сказывалась любовь писарей к барским кафтанам, блестящим пуговицам и излишне комфортной жизни. Когда они начали фальсифицировать подписи крестьян, якобы согласившихся выращивать картофель, деревня взбунтовалась.

Писарей поднимали на вилы, посаженную картошку беспощадно уничтожали. Ошибкой будет считать, что это был бунт против власти в общепринятом смысле этого слова. Крестьяне были уверены, что они возвращают порядок, а писари – устраивают хаос. Пришли люди некоего «Министрова» (люди думали, что это чья-то фамилия, а не должность министра) и пытаются оторвать их от родной земли. К чиновникам более высокопоставленным, чем несчастные писари, относились с должным почтением. Подробных разъяснений от высоких чинов обычно хватало для прекращения насилия, но в некоторых селах бунтарские настроения были слишком сильны. В Вятскую губернию пришлось вводить войска, а 12 крестьян, восставших против картофеля, были убиты.

Показательно, как крестьяне отнеслись к неминуемому наказанию. Когда они осознавали, что пошли не против каких-то жалких писарей, а против воли царя, то искренне просили прощения. Однако многим все равно пришлось сполна заплатить за беспорядки: крестьян поделили на две группы, в зависимости от степени вины. Тех, на ком была кровь писарей, сразу отправили в остроги. Остальных ждал уже знакомый путь из шпицрутенов. Крестьянская община – структура коллективная, вина общины – это вина каждого. За участие в бунте пороли каждого десятого.

Подавив крестьянские волнения, которые получили название «картофельных», Российское государство перестало полагаться исключительно на приказную систему и начало поощрять крестьянские общины за выращивание картошки. К концу XIX века она получила почетное и очень душевное народное название, популярное до сих пор, – «второй хлеб».

Пока русские крестьяне разбирались в достоинствах картошки, на другом конце Европы люди расплачивались за свою доверчивость.

1588 год. Испания собирается нанести окончательное поражение своему главному противнику – Англии. Для этого был собран флот такого масштаба, которого никогда не видел свет. Его назвали Непобедимой армадой. Не дойдя до берегов Англии, армада попала в шторм и потеряла значительную часть кораблей. Остатки испанского флота решили обогнуть Британские острова, но у берегов Ирландии снова угодили в шторм, во время которого еще с десяток кораблей разметало по скалам. Вместе с картошкой. Так, согласно ирландским сказаниям, картофель попал на остров.

Если в остальной Европе продвижению картошки помогали указы монарших особ, то в Ирландии она распространялась стихийно. Островной климат оказался идеальным для выращивания этой культуры. Пока на земле хозяйничала оккупационная английская армия, под землей шла другая экспансия – картофельная. Англичане забирали у ирландцев все ресурсы – 85 % населения жило в полуземлянках, а картофель позволял и заплатить за аренду земли, и отложить немного на жизнь. Бедный крестьянский остров почти забыл, что такое голод, хоть и попал в полную зависимость от картофеля – 40 % ирландцев не ели никакой другой пищи. Ирландский священник Джон Грэм написал стихи, которые очень точно передают ирландскую картину мира:

С конца XVII до середины XIX века население Ирландии выросло, благодаря картофелю, в четыре раза: с двух миллионов до восьми. Однако сейчас на острове проживает всего семь миллионов человек. Что могло произойти такого, что численность населения Ирландии находится на уровне XVIII века? Произошла катастрофа.

11 сентября 1845 года в местной газете The Freeman’s Journal вышла примечательная заметка. В ней говорилось об ирландском фермере, собравшем новый урожай, который сгнил всего за одну ночь. Весь труд фермера оказался напрасным. Виноват был фитофтороз – грибковое заболевание картошки.

Эпидемия фитофтороза стремительно распространялась по всему острову. Начался страшный голод, люди умирали от истощения. Ситуация вышла из-под контроля властей. Британское правительство то ли не могло помочь, то ли не хотело – было принято решение выдать в течение года три миллиона тарелок супа восьми миллионам жителей острова.

Каждому ирландцу – меньше половины тарелки супа в год.

Англичане поступили с Ирландией как с рядовой колонией – они просто сделали вид, что проблемы массового голода нет. Британский парламент пошел дальше, не только не запретив вывоз с острова зерна, которое могло сохранить много жизней, но и не позволив другим странам помогать Ирландии. Тем не менее турецкий султан в обход британского правительства сумел отправить несколько кораблей с припасами к берегам Ирландии. В память об этом на гербе ирландского города Дроэда до сих пор изображены полумесяц, звезда и корабль.

Британский парламент затягивал принятие решений, которые могли бы переломить ситуацию. В январе 1847 года в Ирландии вступил в силу закон о бедных. На местных землевладельцев была возложена обязанность создавать бесплатные кухни, чтобы кормить обездоленных. Но вместо того, чтобы помогать нуждающимся, местные рантье стали массово выгонять фермеров и крестьян за долги. Известен случай, когда сразу 700 человек были выкинуты на улицу всего за один день. Плач женщин, крики, ужас, перепуганные дети. По словам очевидцев, наблюдавшие за всем этим офицеры, некоторые из которых имели боевой опыт, плакали, как дети, видя страдания ирландцев. По разным подсчетам, за пять лет голода жилья лишились около 200 тысяч человек.

Британские газеты писали о голоде у соседей как о каком-то рядовом событии. Газета The Times в сентябре 1846 года, когда люди уже массово умирали, писала, что это «грустное стечение обстоятельств», но всем членам ирландского общества важно внушить, что ничего особенного в их отчаянной ситуации нет. Журналисты The Economist утверждали, что голод ирландцы спровоцировали «собственным злом и глупостью».

Наиболее показательным было мнение не газетчиков, а людей, принимавших решения. Чарльз Тревельян, главный администратор казначейства в Лондоне, считал, что экономическая структура Ирландии безнадежно устарела и не вписывалась в капиталистический мир. Простые ирландцы благодаря высокой урожайности картофеля жили припеваючи и не задумывались об индустриализации и уходе в город. Крах картофельной модели, по его мнению, должен был уничтожить архаичные ирландские землевладельческие хозяйства и сделать оставшихся без земли и еды ирландцев новыми пролетариями-рабочими. Тревельян оправдывал гибель миллионов ирландцев тем, что это необходимая жертва на пути к социальному прогрессу.

Самое страшное испытание началось в 1848 году. Помимо гибели очередного урожая картофеля и наступившего голода, в Ирландии началась эпидемия холеры, от которой ежедневно умирали тысячи людей. Те, кто жил на побережье, чтобы выжить, ловили рыбу и разных морских гадов. Тем, кто жил в глубине острова, повезло меньше – ирландцы, как коровы, были вынуждены есть траву.

Хронология картофельного голода в Ирландии

1845 – эпидемия фитофтороза, голод.

1846 – отсутствие посевов, голод, эпидемия тифа.

1847 – новая волна фитофтороза по свежему урожаю, страшный голод.

1848 – начало эпидемии холеры.

1849 – новый неурожай и эпидемия холеры.

1850 – окончание картофельного голода.

Один из очевидцев событий, американский волонтер Уильям Фостер, так описывал свой опыт пребывания в Ирландии:

«Бедствие было ужасающим, не поддающимся описанию. Я был быстро окружен толпой мужчин и женщин, больше похожих на голодных собак, чем на людей, чьи фигуры, взгляды и крики говорили о том, что они страдают от страшного голода. В одной лачуге лежали двое истощенных мужчин на земляном полу, в рваной одежде, слишком слабые, чтобы двигаться, фактически от них остались кожа да кости. В другой юноша умирал от дизентерии; его мать заложила все, чтобы сохранить ему жизнь; и я никогда не забуду смиренный, безропотный тон, которым он сказал мне, что единственное лекарство, которое ему поможет, – это еда. В самой жалкой хижине на берегу моря, в которую мы едва смогли заползти, мы нашли бедного ребенка, еще живого, но лежащего на влажной глине в темноте, неспособного встать, в рваном тряпье. После смерти матери девочка питалась едой и водой, которую приносили к двери».

Следующий год, 1849, добил Ирландию новым неурожаем и новой волной эпидемии холеры. Ситуация понемногу улучшалась, но живые скелеты вместо людей все еще бродили по улицам. Британское общество продолжало игнорировать проблему и развлекалось карикатурами, на которых ирландец-нахлебник сидит на спине английского рабочего.

Все закончилось лишь через год. Картофель, так долго кормивший ирландцев и давший людям надежду на светлое будущее, в одночасье их предал. Это предательство обошлось в 1,5 млн жертв.

Великий голод в Ирландии не забыт. Местные борцы за независимость однозначно трактовали эту трагедию как геноцид, то есть умышленное уничтожение ирландского народа. Философ и современник голода Джон Стюарт Милль писал: «За исключением полного обезлюдевания или прямого порабощения жителей, почти все было сделано для того, чтобы ирландцы проклинали завоевателей».

За время картофельного голода заметно выросла отрасль трансатлантических перевозок. Ирландцы всеми силами пытались вырваться из ловушки и были готовы на все. Здесь пригодились старые корабли, перевозившие рабов. Предки американских ирландцев попадали в Соединенные Штаты на тех же судах, что и чернокожие рабы, добывавшие сахар. Уровень смертности по пути в Америку был сопоставимый – люди продолжали голодать и болеть. Из 10 человек до США доплывали семеро. Более миллиона ирландцев оставили свою родину во время голода и еще два миллиона присоединились к ним до конца XIX века.

В результате массового переселения в США сформировалась гигантская ирландская диаспора. Они внесли колоссальный вклад в появление той Америки, которую мы знаем сегодня: Уолт Дисней, Генри Форд, Джон Кеннеди – все они потомки ирландских переселенцев, которые спасались от картофельного голода.

Мы бы никогда не увидели Микки-Мауса, конвейер по сборке Форда и высадку американцев на Луну без этой ужасной катастрофы. Сгнившая картошка образовала 32-миллионную диаспору – потомков ирландцев в Америке сейчас в шесть раз больше, чем самих ирландцев на их исторической родине.

Англиканский священник и ученый Томас Мальтус сформулировал очень важную мысль: вся история человечества – это борьба со своей природой, пока не будет достигнут определенный потолок. Когда человек находится в комфортных условиях, он склонен ускоренно размножаться. Количество земли ограничено, равно как и урожаи. Но в обществе всегда наступает момент, когда еды на душу становится настолько мало, что появляется развилка: или голодать, или идти воевать за расширение жизненного пространства. Эта ситуация называется «мальтузианской ловушкой» по имени автора идеи. У человечества есть очевидный потолок, и, когда мы в него упираемся, начинаются проблемы и конфликты.

Мальтус недооценил один важный фактор – прогресс. Еще при его жизни в Великобритании начинается индустриализация. Овцы со старых пейзажей уступают место заводским трубам. Растущее производство требует рабочих рук, а где их брать, если не в деревне?

Картофель обладает значительными преимуществами перед зерновыми культурами благодаря урожайности и питательности. С одного акра земли картошка дает в три раза больше калорий, нежели зерновые. Картошка как элемент питания рабочих стала топливом индустриального прогресса. В период с 1750 по 1850 год население Европы выросло со 140 до 266 млн. Растущий пролетариат нужно было чем-то кормить, желательно быстро и дешево, – картофель оказался отличным вариантом. Жители рабочих районов Лондона в основном питались картошкой, а не хлебом, который был слишком дорогим из-за пошлины на зерно. В муку даже подмешивали картофельный крахмал.

Адам Смит в своей книге «Богатство народов», опубликованной еще в 1776 году, назвал кукурузу и картофель «двумя наиболее важными улучшениями, которые сельское хозяйство Европы получило благодаря значительному расширению торговли и мореплавания».

Картофель начал проникать в искусство. Французский художник Жан Франсуа Милле на картине «Анжелюс» изобразил бедных крестьян, которые буквально молятся на корзину с картошкой, ставшей для них чуть ли не «подземным Богом». Любопытная трансформация всего за 100 лет – от «дьявольского яблока» до божественного спасения. Картина Ван Гога «Едоки картофеля» тоже про бедность и про историческое значение этого продукта. Картофель – неотъемлемая часть жизни бедняков, которые будто состоят из него и поэтому даже внешне похожи на свою еду на великом полотне.

Бедность одних резко контрастировала с богатством других. Публицист Уильям Коббетт негодовал, что на одной ферме он видел в четыре раза больше еды, чем требуется для жителей всего церковного прихода. При этом те, кто выращивал пшеницу, делал сыр, производил говядину и баранину, сами были вынуждены жить впроголодь на одном картофеле. Такую Британию описывали и критиковали Маркс с Энгельсом – страну, где богатые пользовались результатами труда бедных. «Богатые становятся богаче, а бедные – беднее», – возмущался Маркс.

Ситуация стала резко меняться практически сразу после выхода «Капитала» – первый этап капитализма к тому времени был уже пройден. Во второй половине XIX века общество постепенно забывает про голод, холод и становится потребительским по своей сути. Однако на самом тяжелом, голодном этапе пути именно картофель позволил обществу не угодить в очередной раз в мальтузианскую ловушку. Именно благодаря ему промышленная революция не привела к голодным бунтам. Такого мнения придерживался и другой сторонник революционных преобразований – немецкий философ Людвиг Фейербах, который заявлял, что «картофельная кровь» ослабляет немецкий народ и отсрочивает революцию, которую он с нетерпением ждал.

Эпидемия фитофтороза ударила не только по Ирландии. Европейские революции 1848 года тоже во многом были спровоцированы картофельной гнилью. Прибывший из Нового Света грибок в 1845 году оказался в Бельгии, а оттуда распространился по всей Европе.

Во Франции из-за гибели урожая начались голодные бунты, которые переросли в борьбу с аристократией и коррупцией. Воспользовавшись голодом, к власти пришел племянник Наполеона Бонапарта – будущий император Наполеон III. В Германии нехватка картофеля и рост цен чуть не привели к Картофельной революции. Люди громили Берлин, чтобы получить немного картошки. Через несколько месяцев, весной 1848 года, Германию сотрясет Мартовская революция – неудачная попытка объединить страну на либеральных принципах. В Австрии голод сначала ударил по польскому населению страны, а затем привел к настоящей этнической войне, которая была «потушена» лишь благодаря решительным действиям «жандарма Европы» – российского «картофельного императора» Николая I.

Сотни лет картофель культивировался и подстраивался под нужды человека, в результате чего он стал подвержен многим заболеваниям. Крайне высокая гомогенность картофеля стала причиной такого ущерба от фитофтороза. Годы селекции усугубили ситуацию – представить масштабы и последствия новой эпидемии было невозможно.

Молодое Советское государство в 1920-е годы столкнулось с сильнейшей вспышкой голода. Голод в Поволжье 1921–1922 годов стоил шести миллионов жизней и шокировал весь мир.

Страну к тому моменту покинуло большое количество специалистов и ученых. Оставшиеся и выжившие вдруг оказались востребованными. Среди них был ботаник-генетик Николай Вавилов.

Получив прекрасное российское и заграничное образование (шутка ли, перед войной он работал в лабораториях величайших биологов того времени Уильяма Бетсона и Эрнеста Геккеля), он был готов к решению вопросов мирового масштаба.

Одной из важнейших задач, стоявших перед советской властью, было недопущение голода, а поскольку его, хоть и частично, могли спровоцировать растения, этот вопрос надо было решать безотлагательно.

Вавилов создал учение об «иммунитете растений». Согласно ему, растения, как и животные, вырабатывают иммунитет, который зависит от места их произрастания. Почти весь мировой картофель тогда происходил всего от одного сорта, завезенного из Южной Америки, поэтому катастрофа фитофтороза вполне могла повториться снова.

Пригодилось и другое открытие Вавилова – учение о происхождении культурных растений. Наибольшее генетическое и видовое разнообразие растений следует искать не где-нибудь, а на их родине. В случае картошки – в Андах. Сильно позже, в 1995 году, перуанско-американская исследовательская группа обнаружила, что семьи в одной из горных долин центральной части Перу выращивали в среднем 10,6 традиционных сортов. Все они генетически далеки друг от друга – в отличие от гомогенности того, что несколько веков назад попало в Европу.

Задача была ясна – усилить генетический код картофеля и других важных растений за счет скрещивания с разными изначальными сортами.

Вавилову удалось сделать невозможное – его экспедиции были просто фантастикой в условиях тогдашней жизни СССР. Стремительно закрывавшееся государство, понимая важность научной задачи, отпускало его куда угодно. Нужно в США – значит, в США, надо в Германию или Сомали – всегда пожалуйста. Вавилов привез из поездок столько семян разных растений, что его коллекция стала крупнейшей в мире. К 1940 году в ней насчитывалось более 250 тысяч экземпляров.

Но в дело вмешалась идеология. Партия дала Вавилову четкое задание – сократить сроки создания новых, более урожайных и устойчивых сортов растений с двенадцати до пяти лет. Вавилов понимал, что это невозможно, и просил больше времени, но у него был конкурент, которого звали Трофим Лысенко.

Вавилов изначально симпатизировал этому молодому агроному – его идеи казались любопытными и заслуживающими внимания. Были у Лысенко и другие козыри в руках – он импонировал советским руководителям своим «народным» происхождением. Когда Вавилов заявил о невозможности сокращения сроков создания новых видов растений, Лысенко сказал, что сможет их вывести даже не за пять лет, а за три года.

Лысенко заявил, что картофель в южных регионах необходимо сажать поздним летом, чтобы предотвратить ускоренное гниение клубней. Когда необходимый результат так и не был достигнут, он предложил их заново закопать, утверждая, что это снизит потери от гниения. Но закапывание клубней в траншеи привело к еще большим потерям урожая, поскольку гниение лишь усиливалось.

Лысенко был крайне предусмотрительным человеком – на съезде колхозников-ударников в 1935 году он, на волне поиска шпионов и вредителей, заявил, что такие есть и в науке. Когда его аппаратный вес достиг пика, Лысенко развернул активную кампанию по уничтожению советской генетики. Под репрессии попали многие его коллеги, в том числе и Вавилов.

Николай Вавилов был арестован в 1940 году и через 11 месяцев признан виновным в участии в правом заговоре, саботаже советского сельского хозяйства и шпионаже в пользу Англии. После нескольких минут обсуждения суд приговорил его к смертной казни. Позднее расстрел был заменен десятью годами лишения свободы. Выйти на свободу ему было не суждено – он умер от болезней и дистрофии в 1943 году. Человек, который создал основы будущего бескризисного продовольственного благоденствия, умер от голода. Его научным преемникам удастся создать более устойчивые к заболеваниям сорта картофеля.

Картофель прошел путь, обратный многим героям этой книги – не из Старого Света в Новый, а из Америки в Европу. Благодаря ему человечество смогло вырваться из ловушки вечного голода. Люди перестали каждый год пересчитывать семена зерновых, надеясь дожить до следующего урожая. Сегодняшнее пищевое изобилие зародилось на картофельных полях.

С другой стороны, когда картофель все же подводил человека – как это было во время эпидемии фитофтороза, – результат был страшный: голод, смерти и революции.

Тот же фитофтороз заставил многих задуматься о генетике – когда проблема разнообразия генетического материала выходит из пыльных кабинетов ученых на бурлящие улицы городов, она действительно становится острой. Роль русской и советской генетики в решении этой проблемы бесспорна.

Наконец, картофель незаметно изменил общество – его продвижение со стороны власти была одним из первых в истории примеров новой государственной политики. Элиты поняли, что отвечают за выживание народа, и озаботились питанием простых людей. Сегодняшние пенсии, социальные пособия и субсидии – это продолжение курса, который когда-то появился благодаря картофелю.

Человек знаком с золотом с каменного века – его находили в местах пребывания людей, живших около 42 тысяч лет назад. С тех пор человечеству, по самым грубым подсчетам, удалось добыть 200 тысяч тонн золота. Если представить этот объем в виде куба, его грани будут равны 22 метрам – высота шестиэтажного дома. Не так много – примерно столько же в России ежедневно производится стали.

В Древнем Египте золоту отводилось особое место. Это был металл богов и их божественных воплощений на земле – фараонов. Простолюдины не имели права носить золото на своем теле. Впрочем, тогда особого статуса это еще не придавало – средством обмена у древних египтян был не драгоценный металл, а ячмень. Но даже несмотря на это, именно египтянам принадлежит первый известный обменный курс золота: около 3100 года до н. э. один из первых фараонов по имени Менес установил, что одна мера золота равняется двум с половиной мерам серебра.

Сегодня сложно воспринимать золото в отрыве от его основной функции – меры стоимости. Если сейчас провести уличный опрос, золото почти у всех будет ассоциироваться с деньгами и богатством. Измерителем стоимости товара оно стало во многом случайно.

В Африке, Индии, Китае и других частях Евразии вплоть до XIX века в качестве валюты использовали ракушки каури, а в Японии очень долго эту функцию выполнял рис. Для того чтобы стать всеобщим эквивалентом, соответствующий предмет должен быть как минимум удобен в обмене.

Золото соответствовало этому условию. Первыми его начали массово добывать жители Лидийского царства, находившегося на территории современной Турции. Там появилась денежная система, которую мы сегодня знаем.

Многие слышали фразу «богат как Крез» – легендарный царь Лидии. Греки записали в его предки мифического царя Мидаса, который одним касанием превращал предметы в золото.

«Отец истории» Геродот описывает лидийцев как людей, очень похожих на греков, но более предприимчивых. Если Мидас все превращал в золото, то жители Лидийского царства превращали все в товар – даже своих женщин. Лидийки охотно зарабатывали проституцией, причем имели право оставлять деньги себе. В обществе наблюдался высокий уровень женской эмансипации по меркам той эпохи – лидийки финансово мало зависели от мужчин.

Монеты лидийцев очень привлекали внимание всех соседей по региону. Богатство страны было несоизмеримо ни с какой другой державой. Но когда на землю царя Креза пришли персы, все это богатство оказалось бесполезным. Вся роскошь Лидии досталась персидским «царям царей». Когда и Персидской империи пришел конец, ее сокровища перешли к молодому, но очень талантливому выскочке с Запада – Александру Македонскому. По разным оценкам, золотые запасы Александра составляли около 5500 тонн золота.

Греки были основной опорой империи Александра, но на родине у них были большие проблемы с золотом – его не хватало. Пришлось искать баланс между религиозным мышлением и свойственным грекам прагматизмом. Золото не только говорило о высоком статусе его владельца, но и считалось божественным металлом. Знаменитая статуя Афины в Парфеноне была одета в золотое платье – на это ушла значительная часть золотого запаса Афин, но это не было бессмысленной тратой. Золотые элементы статуи считались запасом на «черный день». В III веке до н. э. афинский тиран Лахар решил «раздеть» богиню, переплавив ее золотой наряд в монеты, чтобы расплатиться со своими солдатами. Однако просто так забирать золото у богов было нельзя: тогда люди боялись божественного гнева, золото необходимо было потом вернуть, причем с процентами. Таким образом, греческие боги были своего рода одними из первых банкиров-заимодавцев.

Современные традиции

Ассоциация золота с олимпийскими медалями – традиция, которая не имеет ничего общего с античными играми. В древности наградой был венок из дикой оливы.

Именно греки распространили золото как меру стоимости по всему миру, который они на тот момент могли объять, – от Индии до Иберии.

Знаменитая легенда про гусей, которые своим гоготом разбудили стражу и спасли Рим от галлов, напрямую связана с золотом. По версии Тита Ливия, эти гуси были посвящены богине Юноне и только поэтому не были съедены, несмотря на царивший во время осады голод. Позднее в храме Юноны Монеты на Капитолийском холме (от лат. moneo, monere – предупреждать) начали чеканить первые деньги, которые стали называть монетами.

Золото у римлян было в постоянном дефиците. Плиний Старший упоминает, что в IV веке до н. э. в римской казне золота было в два раза меньше, чем в Парфеноне.

Однако со временем расходы местного бюджета начали расти. Один из величайших специалистов по римской истории Эдвард Гиббон отмечал: «Император Домициан увеличил годовое содержание легионеров до 12 золотых монет». Переводя на современный курс, это около 100 тысяч рублей в год. Без учета того, что легионерам давали кров и еду.

Все военачальники начиная с Гая Мария, жившего во II–I веках до н. э., прекрасно понимали, что они и есть настоящая власть, которая держится на гладиусах (древнеримских мечах) легионеров. Вознаграждать солдат внеплановыми премиями было нормой. Из знаменитой галльской кампании Юлий Цезарь привез трофеями столько золота, что смог выплатить все долги Рима и вдобавок наградить всех легионеров премией в 200 монет.

Цезарь прекрасно понимал ценность золота. Чтобы добраться до вершины власти в республике, ему нужно было очень много денег. Став пропретором (наместником) Испании, он собрал достаточно испанского золота, чтобы привлечь к себе внимание как к одному из перспективных лидеров, но недостаточно, чтобы стать единственным. Ему пришлось договариваться о сотрудничестве с двумя другими честолюбивыми римскими гражданами. Так родился знаменитый триумвират Цезаря, Красса и Помпея.

Из этой троицы нас интересует больше всего Красс – один из богатейших людей Рима. Заработав большие деньги на проскрипциях[2], он организовал первую в Риме пожарную команду с весьма любопытными методами работы. Он тушил пожары только в случае предоплаты хозяина недвижимости. Если владелец не платил и здание сгорало, Красс просто выкупал за бесценок руины и потом либо восстанавливал их, либо строил новое здание. Таким образом он заполучил огромное количество домов – причем не простых, а многоквартирных. Красс массово их скупал, ремонтировал и сдавал в аренду за немалые деньги. Алчность Красса не знала границ: помимо недвижимости, он давал деньги под проценты, скупал серебряные рудники, земельные наделы и рабов.

Сумасшедший доход, получаемый Крассом с активов, позволял ему подкупать чиновников. Это, в свою очередь, давало возможность приобретать конфискованные поместья по заниженным ценам. Он был настоящим бизнес-гением – если бы в Риме издавался журнал Forbes, Красс точно был бы на его обложке.

Были у него и военные подвиги – именно Красс подавил знаменитое восстание Спартака. Но по сравнению с Цезарем и Помпеем, подарившими Риму Галлию и Восток, его достижения были ничтожно малы.

Тогда Красс решил заслужить настоящую славу полководца и отправился в поход на Парфию – полукочевую империю, находившуюся на территории современных Ирака и Ирана. Однако там алчный Красс попал в плен, а парфяне, наслышанные о его жадности, залили ему в горло расплавленное золото – символ его неуемной жадности.

Золото убило не только Красса – Римская империя, которая пришла на смену республике, в каком-то смысле тоже стала его жертвой. Несмотря на свои размеры и богатства, империя не смогла решить проблему дефицита золотых запасов. При Цезаре запасы Рима составляли 5000 тонн – меньше, чем у Александра Македонского, хотя расходов у римлян было гораздо больше. Содержание легионов обходилось особенно дорого. Император Каракалла в ответ на сомнения в финансовой стабильности империи говорил: «Пока у нас есть меч, у нас не будет недостатка в деньгах». Как только Рим перестал расширяться, эта, казалось бы, очевидная истина перестала быть актуальной.

Императоры постоянно занимались порчей монеты – уменьшением ее веса либо снижением доли золота или серебра при сохранении прежней номинальной стоимости. Это подрывало доверие к валюте. К IV веку масштабы порчи достигли таких размеров, что люди повсеместно начали отказываться от денег. За 40 лет с 260 по 300 год из-за дикой инфляции цены выросли в 20 раз! Рим не только отказывался от золотых монет, но и переходил на натуральный обмен. Такой хаос в экономике привел к остановке сложных производств и исчезновению некоторых видов ремесел. Пока варвары подтачивали границы Рима снаружи, империя из-за нехватки золота гнила изнутри. Попытки починить экономику при императоре Константине I Великом при помощи введения новой золотой монеты и разграбления языческих храмов лишь отсрочили неизбежное – в конце концов Рим пал.

Но римское золото уцелело – деньги последних императоров заложили фундамент денежной системы варварских королевств. Римские монеты можно сравнить с сегодняшним евро – вместе с латынью они стали основой единого европейского средневекового пространства.

В IX веке ситуация меняется – на арену выходит империя Каролингов. В качестве денег там используется серебро, а золото ходит от случая к случаю. Начинается период, получивший название «Каролингское возрождение», во время которого расцветают литература, искусство и живопись. Монастыри копят богатства и тратят их на книги. Престижным становится написание книг для богослужений золотыми и серебряными чернилами. При этом золота больше не становится.

Дефицит золота оставался серьезной проблемой на протяжении всего Средневековья. В Европе повсеместно принимались законы об ограничении использования золота. Английский король Эдуард III в 1363 году подписал Закон о роскоши, который запретил мелкому дворянству и придворным носить золото. В 1380 году в Кастилии был введен еще более жесткий закон – все, кроме королев и принцесс, были лишены права носить золотые украшения. Неудивительно, что тяга к золоту в какой-то момент стала непреодолимой, и если его нельзя было добыть традиционными методами – из земной тверди, значит, необходимо было найти другие источники. Так появилась алхимия.

Важнейшей целью алхимиков на долгие годы стал поиск философского камня. Джоан Роулинг в своем знаменитом цикле о Гарри Поттере достаточно неплохо объяснила его суть. Согласно легендам, камень нужен для создания эликсира бессмертия. Другой важной задачей философского камня было преобразование в золото любых других металлов. Золото считалось основным действующим веществом эликсира бессмертия, которому приписывалась способность лечить все болезни и омолаживать организм.

Несмотря на то что поиски философского камня закончились ничем, алхимики внесли неоценимый вклад в развитие науки. Такие процессы, как дистилляция и очистка, были открыты именно алхимиками. Экспериментируя с ртутью, серой и мышьяком, они открыли царскую водку – состав, способный растворять золото.

Пока на Западе расцветала алхимия, а золото видели лишь феодалы и князья, в арабском мире все было иначе. Товары из Индии и Китая там продавались на рынках за звонкую монету, а в Багдаде и Каире было полным-полно ювелирных лавок.

Арабские дирхемы встречаются не только на Ближнем Востоке и в бассейне Средиземного моря, но также на Руси и в Скандинавии. Это богатство обеспечивалось известными со времен Древнего Египта нубийскими золотыми копями и эфиопскими приисками.

Золотые месторождения Западной Африки играли ключевую роль. Местные цари принимали ислам и охотно торговали со своими северными соседями, арабами. Отправляя на север золото, рабов, слоновую кость и соль, цари взамен получали знания, необходимые им для строительства собственных империй. 700 лет назад древний город Тимбукту в Мали находился на немыслимо высоком уровне развития по сравнению с нынешним положением этой африканской страны. Крещеный андалузец по прозвищу Лев Африканский описывал Тимбукту XVI века как город, улицы которого вымощены золотыми слитками, а в богатейших домах живут мудрецы и ученые. Помимо этого, Лев Африканский писал следующее: «У богатого царя много пластин и скипетров из золота, некоторые из них весят 1300 фунтов; у него всегда под рукой три тысячи всадников и большое количество пеших, которые стреляют отравленными стрелами, сопровождая его». Это не было преувеличением.

Одним из таких правителей был Манса Муса. В 2012 году сайт CelebrityNetWorth поставил его состояние на первое место в истории. Они оценили его активы в $400 млрд. Для сравнения, нефтяной магнат Джон Рокфеллер, по данным этого же сайта, обладал лишь $340 млрд.

Муса, в строгом соответствии с исламской традицией, был большим меценатом, но однажды он явно переборщил.

Одним из столпов ислама является хадж – путешествие к святым местам в Мекке. Каждый мусульманин по мере возможностей и сил должен хотя бы раз коснуться Каабы и увидеть места пророка.

Манса Муса подготовился к хаджу по-королевски – по сообщениям арабских хронистов, Мусу сопровождало до 14 тысяч одетых в шелка рабынь, а всего в его свиту входило от 60 до 80 тысяч человек. Как эта толпа прошла через Сахару – непонятно; мы можем допустить, что летописцы преувеличили, но представьте, какой шок испытывали люди, наблюдавшие эту процессию.

Золотая катастрофа

Путешествие Манса Мусы привело к тому, что стоимость золота рухнула во всем регионе. Сработал простой закон экономики – на рынок хлынуло слишком много золотого металла, и его цена упала. Чтобы оправиться от этого решения, экономике потребовался как минимум десяток лет.

Помимо всего прочего, Муса вез с собой самое ценное – около 30 тонн золотого песка, которые были переправлены через пустыню и с помпой представлены жителям Каира. Подарки сыпались на людей как из рога изобилия. Арабский хронист XIV века Аль-Омари писал, что «во всем султанате не было ни одного придворного или другого чиновника, который не получил бы от него подарка золотом».

Свою долю получил и султан Египта – ему преподнесли около 50 тысяч динаров.

Сконвертировать в рубли эту сумму невозможно, но известно, что султан в ответ подарил Мусе один из дворцов, а в качестве бонуса – большое количество лошадей и верблюдов вместе с проводниками для дальнейшего путешествия.

Муса добрался до Мекки, исполнил все обряды и вернулся домой. Расходы в дороге оказались настолько огромными, что на обратном пути ему пришлось влезть в долги и вернуть султану тот самый дворец.

В конце XV века будущая Испания – союз Кастилии и Арагона – завершала Реконкисту, процесс вытеснения мусульман с полуострова. Под властью королевской четы Фердинанда Арагонского и Изабеллы Кастильской оказалась бедная страна, которая на протяжении последних 500 лет жила в состоянии постоянной войны. За пять веков сформировалась значительная прослойка людей, для которых война была единственно возможным и потому естественным образом жизни.

На историческую арену выходит Христофор Колумб из итальянской Генуи со своей идеей фикс найти западный путь в Индию. Помимо очевидного желания пристроить слишком воинственных идальго на новом месте, монархи рассчитывали на этом заработать. Торговля с Индией сулила гигантские доходы, тем более что ходили слухи, что там можно найти главный источник роста богатства – золото.

Когда Колумб отправлялся в путь, он обещал своим королевским покровителям, помимо «обращения в святую веру большого количества народов», заняться поисками золота. Но если взглянуть на его дневники, становится ясно, какая из двух задач была для него важнее. Золото Колумб упомянул 114 раз, а Бога – всего 26.

При первой высадке в Америке Колумб написал: «Из-за великой жары, от которой я страдаю, страна должна быть богата золотом». В те времена считалось, что в жарких странах благородный металл встречается чаще, чем в холодных. Любопытно, что это суеверие дожило до конца XVIII века: в 1789 году испанцы решили обосноваться в окрестностях современного Ванкувера. Британские колонисты опешили, отреагировав на такое «соседство» крайне агрессивно. Дело едва не дошло до войны. Конфликта удалось избежать лишь потому, что король Испании Карл IV посчитал, что золота в Канаде не может быть в принципе – все-таки северный край. Узнай король, что в будущем золото найдут даже за полярным кругом, он бы удивился.

Но на этот раз поверье европейцев не обмануло – на местных жителях были золотые украшения. Дело было за первопроходцами – конкистадорами.

Король Арагона Фердинанд, напутствуя конкистадоров, сказал: «Добудьте золото по возможности гуманно, но любой ценой добудьте его». Пожелание было исполнено.

Когда известный конкистадор Эрнан Кортес добрался до империи ацтеков, он придумал для туземцев совершенно невероятную легенду, суть которой сводилась к тому, что он и его люди страдали от некой страшной сердечной болезни. Вылечить ее можно было только золотом. Испанцы были готовы на все не из-за врожденной алчности. У них были четко поставленные монархом KPI. Причем королевская чета предложила конкистадорам выгодные условия – 20 % золота шло короне, а остальное доставалось тем, кто его добыл.

Туземцы не могли не отметить невероятную жадность испанцев. «Даже если бы снега Анд превратились в золото, чужаки все равно не были бы удовлетворены», – заметил один из инков, столкнувшийся с другим конкистадором – Франсиско Писарро.

Конкистадоры отметились крайней жестокостью в отношении местных этносов, при этом факт невероятной кровожадности ацтеков и инков принято отодвигать на второй, если не третий, план. Когда конкистадоры Эрнана Кортеса высадились в Мексике, большинство индейцев из других племен увидело в них своих «спасителей». Ацтеки не только угнетали народы Центральной Америки, но и регулярно устраивали «цветочные войны» – конфликты с соседями, цель которых была исключительно в сборе пленников для жертвоприношений и пролитии крови. Инки – гегемоны Южной Америки – тоже считались достаточно жестокими завоевателями и угнетателями жителей большой части современного Перу, Эквадора, Боливии и Чили.

Они собирались дождаться завершения переговоров с конкистадорами и во время пира захватить Писарро в плен. Часть европейцев они намеревались кастрировать, а остальных – принести в жертву богу солнца, от которого, по преданию, произошли императоры инков. Инки свято верили, что золото им даровал именно этот бог. Но конкистадоры напали первыми.

Жертвами завязавшегося сражения стали более семи тысяч воинов-инков. Большинство погибло в страшной давке, а не от рук конкистадоров. Правитель инков попал в плен.

Писарро лично обратился к императору: сколько сокровищ тот готов отдать испанцам, чтобы выкупить свою свободу. Главный инка простодушно ответил, что в качестве выкупа может до краев заполнить свою комнату золотом. Комната была семь метров в длину, пять в ширину и два с половиной в высоту. Свое слово он сдержал – в пересчете на сегодняшний курс в комнате поместилось $11,5 млрд. Испанцы были довольны. Главного инку казнили. На этом история империи, державшей в страхе всю Южную Америку, закончилась. Началась история испанской колонизации, но условия игры изменились.

Теперь золото приходилось не просто забирать у местных, но и добывать самим. Заработала система под названием «мита» – индейским деревням предписывалось отправлять 1/7 всего мужского населения на работы в шахты. Испанцы не изобрели ничего нового – они переняли систему, созданную инками. Разница была в том, что инки еще возводили храмы и строили дороги, а испанцев интересовали только природные ископаемые.

Работать в шахтах было невыносимо. Индейцам приходилось вкалывать по 12 часов в день с часовым перерывом в полдень. Шахты уходили глубоко под землю, и на глубине воздух становился практически непригодным для дыхания. Смертность среди шахтеров зашкаливала. От участия в мите индейцы бежали из деревень куда подальше. Аборигенов начал преследовать голод, а европейские болезни их добили.

Система мита никуда не ушла ни через 100 лет, ни через 200. Эту рабовладельческую схему отменят только в 1812 году.

За период с 1503 по 1660 год из колоний в Америке испанцы вывезли 185 тонн золота. Примерно 20 % всего золота в Европе на тот момент.

Золото вместе с серебром возили на знаменитых испанских галеонах. Так называемый «Серебряный флот» занимался монопольными перевозками золота и серебра. Именно на эти корабли охотились как знаменитые пираты, так и английские каперы (по сути, легальные пираты), вроде сэра Фрэнсиса Дрейка.

Золото Нового Света шло на войны испанцев с французами и турками, немецкими князьями и голландцами. Историк Эрл Гамильтон отмечал, что «американское золото и серебро раздували пламя габсбургского империализма».

Вдобавок золото разгоняло инфляцию. Очевидно, когда металла на рынке становится все больше и больше и из него делаются деньги, то со временем их ценность снижается, а стоимость товаров растет. Однако то, что сейчас известно любому студенту экономфака, было совсем не очевидно в XVI веке. За 100 лет инфляция составила 300 %.

В 1550 году один испанец сокрушался, что в недавнем прошлом «основные товары, продукты питания и все другие предметы первой необходимости были столь дешевы, а цены столь низки, что за один реал того же веса, что и сегодня, когда-то можно было купить то, что сейчас нельзя купить ни за десять, ни за пятнадцать, ни за двадцать реалов».

Если остальные державы как-то пережили трехкратную инфляцию, то для Испании она едва не оказалась фатальной. Всем – от королевской семьи до последних крестьян – приходилось влезать в долги. Голландские и немецкие банковские кланы значительно разбогатели на процентах. Испания была разорена: воины, крестьяне, ремесленники превращались в авантюристов и бездельников, на которых легко наживались иностранные купцы.

Испанский двор в те времена был живым воплощением «пира во время чумы». С одной стороны, расцветает искусство – Веласкес, Эль Греко, Вега. Все они или творили при дворе, или фиксировали придворную жизнь. С другой стороны, кризис добрался и до королевского двора. Когда королева пожаловалась, что ей перестали подавать пирожные, которые она так любит, ей ответили, что торговец прекратил поставки, потому что ему перестали платить.

Разорившийся королевский двор Испании стал, по словам историка Грегорио Мараньона, «повергающим в уныние национальным бедствием». Ситуация казалась безвыходной.

Вся дальнейшая история Испании – это борьба с убивавшим страну золотым ресурсным проклятием. Изначально путь в Америку казался решением проблемы бедности. Золото нашли, но вместо развития собственных мануфактур, страна решила спустить огромное состояние на бесконечные войны. Золото Америки не смогло удовлетворить все желания испанских монархов. Страна из колониальной империи превратилась в вечного должника и европейскую провинцию.

К моменту, когда Англия решила активно участвовать в разделе колоний, почти вся Южная и Центральная Америка были заняты испанцами, португальцами и французами. Легкодоступные источники золота разобрали, и англичанам надо было что-то с этим делать. Они остановили свой выбор на торговле.

Британия обладала очень важным ресурсом, который пользовался спросом, – овечьей шерстью. Не зря при казнившем своих жен Генрихе VIII крестьян сгоняли с земель ради пастбищ для овец.

Благодаря торговле шерстью и пиратству Англия смогла сколотить достаточно большое состояние. Но у них была та же проблема, что и в Риме, – порча монеты. Обыватели отрубали или отпиливали от монет небольшие кусочки для своих нужд. Причиной тому было серебро, из которого были сделаны английские монеты. Порча доходила до того, что вес самых ходовых монет снижался на треть от изначального. Пришла пора золота.

Король Карл II ввел новую монету из золота – гинею. При создании монеты применялись инновации – ее производили не вручную, по старинке, а чеканили с помощью специального механизма. Помимо улучшения качества чеканки, монеты были защищены от порчи – на их гуртах (ребрах) появились рельефные засечки. Возьмите в руки любую современную монету, и вы обнаружите эту хитрую выдумку от порчи.

Помимо финансовых вопросов, Карл интересовался золотом и с точки зрения алхимии. Он пытался делать его из ртути. В итоге высокая концентрация опасного вещества в организме серьезно подкосила его здоровье.

Пришедший к власти после Славной революции Вильгельм Оранский нуждался в деньгах для войны с Францией. К 1697 году долг Вильгельма превысил £20 млн. Налоги, кредиты и лотереи помогли увеличить доходы, но денег все равно не хватало. Для кредитования государства был создан банк Англии – на ближайшие 200 лет он станет самым престижным финансовым институтом в мире.

Несмотря на появление новых монет, проблема никуда не делась – в обороте оставалось огромное количество старых, порченых монет.

В 1696 году старые монеты просто перестали принимать. У владельцев был только один выход – сдавать их в монетный двор. Туда несли так много денег, что с людьми приходилось расплачиваться чеками. Лошадей, приводивших в движение прессы монетного двора, было столько, что лишь навоза пришлось вывезти на общую сумму в £700 – 32 млн рублей на сегодняшние деньги.

Ситуация была взрывоопасной. Современник писал: «Арендаторы не могут платить арендную плату. Производители зерна ничего не могут заплатить за то, что у них было, и больше не будут торговать. Многие самоубийства случаются в маленьких семьях из-за нужды, и все выглядит очень трагически, и, если малейший случай приведет толпу в движение, никто не может сказать, чем это кончится».

Государство отреагировало адекватно, продлив сроки обмена монет и открыв дополнительные монетные дворы по всей стране. Более того, спустя пару месяцев после Великой Перечеканки (именно так назвали это событие) на пост главы монетного двора пригласили нового руководителя. Им стал… Исаак Ньютон.

«Последний маг», как назвал Ньютона великий английский экономист Мейнард Кейнс, активно боролся с фальшивомонетчиками, но запомнился на этой должности он другим. Ньютон создал золотой стандарт – денежную систему, при которой валюта страны равна определенному весу золота. Именно Ньютон придумал, что фунт должен обмениваться по курсу £4,25 за унцию чистого золота. Это решение откроет новую эпоху мировой экономики, когда золото будет безраздельно править финансами мира, потеснив серебро.

Он сделал фунт валютой империи, над которой никогда не заходит солнце. Но если над Британской империей оно взошло в XVII веке, то для ее молодой и дерзкой дочери – Америки – эта пора настанет два века спустя.

В середине XIX века Западное побережье США мало напоминало пейзажи, которые мы привыкли видеть на фотографиях и в кино. Сан-Франциско и Лос-Анджелес, по европейским меркам, и городами-то не считались. Бесконечные леса и горы, не тронутые человеком, – вот как выглядело Западное побережье 170 лет назад. Мексиканская власть там существовала лишь формально, а настоящими хозяевами земли были индейцы, которых там было около 150 тысяч.

В 1839 году на территорию современной Калифорнии прибывает Джон Саттер – уроженец Швейцарии и авантюрист. В США он бежал за новой жизнью и избавлением от долгов.

Довольно быстро он смог договориться как с мексиканской администрацией о создании поселения, так и с русской колонией Форт-Росс, всю собственность которой Саттер затем выкупит.

Он основал поселение и назвал его в честь далекой родины – Новая Гельвеция. Гельвеция – старое название Швейцарии. К 1846 году в колонии насчитывалось 60 зданий, в том числе пекарня, казармы, кожевенный завод и фабрика по производству одеял, а также 12 тысяч голов крупного рогатого скота: более 10 тысяч овец и 2 тысячи лошадей и мулов. На полях выращивалось более 2 тысяч тонн пшеницы в год. Вот он рай – бесконечные фермы, принадлежавшие ему и его колонистам. Саттер был счастлив.

Но тут случилось неожиданное. В реке при строительстве мельницы нашли золото. Удивительно, но Саттер был этому не рад. Он только наладил размеренный сельский быт, а драгоценный металл мог все испортить. Саттер до последнего скрывал новость про найденное золото, но спустя три месяца тайное стало явным. В Калифорнии началась золотая лихорадка.

Люди и раньше, открыв богатые месторождения, занимались массовой стихийной добычей золота – первая золотая лихорадка произошла тоже в Новом Свете, но в Бразилии. Тогда более 400 тысяч свободных старателей и около полумиллиона рабов прибыли на юго-восток страны в поисках богатства. Однако самой известной стала калифорнийская лихорадка.

Калифорнийцы не могли думать ни о чем, кроме золота. Газета San Francisco Californian писала: «Вся страна от Сан-Франциско до Лос-Анджелеса и от побережья до подножия Сьерра-Невады оглашается гнусным воплем: золото, золото!» Одну из школ в Сан-Франциско пришлось закрыть, потому что на поиски золота ушли и учителя, и ученики. Помешательство было всеобщим.

Уютный мир швейцарца Саттера был разрушен – все его планы потерпели крах. Рабочие покидали фермы и убегали в направлении золотых приисков. Повсюду селились сквоттеры – так называли незаконных захватчиков земли. Всего в Калифорнию хлынуло более 100 тысяч человек, а годовая добыча золота приблизилась к 95 тоннам.

Саттер был вне себя от горя: «Моя собственность была выставлена напоказ и отдана на милость черни. Я был один, и не было закона». Вся его жизнь пройдет в поисках компенсации за разрушение его рая.

Параллельно с золотой лихорадкой начнется геноцид коренного населения американского Запада. В 1851 году губернатор Калифорнии Джон Макдугал заявил: «Война на истребление будет продолжаться до тех пор, пока индейская раса не вымрет».

Индейцы мешали добывать золото, а рабами становились далеко не все. В результате резни, голода и рабства коренное население Калифорнии сократилось со 150 до 30 тысяч за каких-то пару десятков лет.

Эксплуатации подвергались и другие народы. Мексиканские горняки были связаны по рукам и ногам долгами, поэтому кредиторы свободно распоряжались ими по своему усмотрению. На приисках работали и чернокожие, половина из которых были рабами.

Если в Калифорнии всего за 10 лет было добыто почти 850 тонн золота, то из Перу и Мексики испанцы за 160 лет вывезли лишь 185 тонн. Какое-то время в Калифорнии добывалось две трети всего золота в мире.

Быт золотоискателя Калифорнии

Чтобы добыть одну унцию золота, старателям приходилось проводить по 12 часов в сутки в воде. За одни сутки средний золотодобытчик вымывал 160 ведер грязи. По словам одного из золотоискателей, они были «больше похожи на животных, чем на людей».

Вслед за калифорнийским последовали новые «золотые бумы» – в 1896 году золотая лихорадка перекинулась на Аляску. Число старателей, работавших на реке Клондайк, зашкаливало, а само слово «клондайк» в переносном значении стало означать несметные богатства.

Благодаря приискам безлюдный Запад страны стал новым центром Соединенных Штатов. Именно в те годы были заложены основы будущего мирового гегемона. Золотая лихорадка со всеми ее потрясениями привела к тому, что в мире наконец-то появилось достаточно золота для того, чтобы сначала в Англии и ее колониях, а потом в Португалии, Бразилии, Германии и США возник золотой стандарт. В 1897 году он будет введен и в Российской империи.

Россия долгое время оставалась на задворках золотой гонки. Месторождений на территории Восточно-Европейской равнины не было. Вместо золота в стране были соболя и норки – их называли «мягкое золото». Золотые месторождения в империи открыли лишь к концу XVIII века – на Урале и в Западной Сибири.

К началу XIX века запасы золота в Южной Америке начали истощаться, а о калифорнийском золоте тогда не слышали. В этот момент Российское государство решило дать волю частной инициативе – в год вторжения Наполеона Сенат принял указ, объявивший свободу добычи. Это было дорогое предприятие, абы кто золотым промыслом заняться не мог.

Дела у старателей пошли в гору. По всей Сибири начали открываться месторождения. Одним из ярких персонажей был горный мастер Лев Брусницын. Ему в 1814 году удалось найти первое рассыпное месторождение золота на Урале. Он начал колесить по Уралу и Сибири, став пионером российской золотодобычи. Помимо поиска месторождений и отладки производства, он занимался разработками методов добычи. В Калифорнии золото отделяли от остальных пород с помощью простых мисок – золото тяжелее и, значит, быстрее тонет, поэтому при определенной сноровке его можно легко отчищать от примесей. Брусницын сконструировал машину, которая автоматизировала этот процесс. Изобретение Брусницына оказалось настолько удачным, что его начали внедрять повсеместно.

К 1847 году в России добывали более 60 % мирового золота. Сибирь быстро богатела, и своя золотая лихорадка там тоже случилась. Народ прибывал в регион, селился и начинал заниматься промыслом, но массовости, как в Штатах, не было и в помине. Общество было крестьянским. Большинство людей не слышали, да и слышать не хотели о каких-то золотых приисках за Уралом. Им нужно было землю пахать, а не ерундой заниматься. Крепостное право тоже было сдерживающим фактором – нельзя было все бросить и уйти со своей земли. Наша золотая лихорадка заинтересовала влиятельных купцов и, конечно, государство, а не тех, кто мечтал разбогатеть в одночасье.

Копаясь в замерзшей породе, русские горняки не распоряжались своей судьбой, а были наемными рабочими, мало чем отличаясь от крепостных. Трудовой график жестко регламентировался – рабочий день с пяти утра до восьми вечера шесть дней в неделю. Зарплаты были мизерными, не считая вознаграждений за особо крупные золотые самородки. Старателям не принадлежали продукты их труда – все уходило или в казну, или тому, кто зарабатывал на них сверхприбыли.

Отражением той реальности считается роман Мамина-Сибиряка «Золото». Помимо страданий героев, в нем описан и быт золотодобытчиков. Воровство, дурость начальства, семейные дрязги – в книге содержался полный набор социальных и личных проблем. К XX веку мало что изменится.

За пять лет до событий 1917 года в России произошло событие, всколыхнувшее все общество и напрямую связанное с золотом. Рабочие из европейской части России приехали на Ленские золотые прииски. Им обещали золотые горы. Что они увидели на деле: часть зарплаты, пусть и не маленькой – около 50 тысяч по современному курсу, выдавали продуктовыми талонами либо выплачивали не полностью. Рабочий день официально длился 11 с половиной часов, а по факту все 16. Условия труда ни к черту – спуск в 50-метровые шахты по обледенелым лестницам, а работать приходилось по колено в воде. Неудивительно, что семь из десяти работников не выдерживали такую нагрузку. Компенсации покалеченным положено не было.

Жить рабочим приходилось в промерзших бараках, которые напоминали загоны для скота. Затем общественная комиссия придет к следующему выводу: «Нам остается одно: посоветовать рабочим поджечь эти прогнившие, вонючие здания и бежать из этого ада куда глаза глядят».

Контролировала шахты частная английская компания Lena Goldfields. Условия труда их не волновали. Задача была простая – добывать максимум золота при минимальных издержках. В итоге это превратилось в натуральное издевательство над рабочими, и к марту 1912 года их терпение лопнуло.

Началась стачка – к 3 марта рабочие оформили свои требования: заменить продуктовые талоны на деньги, оплатить уволенным дорогу до ближайшей станции, ввести восьмичасовой рабочий день и улучшить жилищные условия. Однако компания отказалась идти на уступки и донесла властям о том, что рабочие ведут леворадикальную агитацию.

Часть рабочих арестовали, а с остальными решили в дальнейшем не церемониться. 17 апреля рабочие вышли на митинг. Их уже ждали – местный ротмистр от жандармерии отдал приказ открыть огонь. В результате Ленского расстрела около 150 рабочих было убито, а 200 ранено.

Общественность бурно отреагировала на эти события. И большевики, и либералы, и социал-демократы – все обрушились с критикой на власть. Лишь консервативные издания превозносили подвиг солдат, которые остановили погромщиков.

В таком ключе рассуждал и министр внутренних дел Макаров: «Когда, потерявши рассудок, под влиянием злостной агитации толпа набрасывается на войско, тогда войску не остается ничего делать, как стрелять. Так было – и так будет впредь».

Рабочие не хотели, чтобы так было впредь. По промышленным центрам России прокатилась волна забастовок, по размаху сравнимая с 1905 годом. В результате Макаров был отправлен в отставку, и возмущение удалось остановить.

Расстрел спровоцировал новую протестную волну, разбившуюся лишь о Первую мировую и патриотический подъем по всей стране, на время притушивший революционные настроения. Именно благодаря Ленскому расстрелу взошла политическая звезда молодого юриста Керенского, который возглавлял общественную комиссию, расследовавшую Ленский расстрел.

Поэтому «Ленин»?

Согласно ряду источников, именно из-за этой трагедии Владимир Ульянов стал Лениным. Но это миф – как «Ленин» Ульянов подписывался еще в начале века, например в газете «Искра».

По результатам трагедии доля компании Lena Goldfields в собственности месторождениями была снижена с 66 до 17 %. Англичане лишились ключевой роли на приисках. Но они еще вернутся к управлению при большевиках. В 1925 году, в соответствии с декретом о концессиях, компания вновь получила право вести работы на сибирских (включая Ленские) золотых месторождениях сроком на 30 лет.

Когда Февральская революция 1917 года уже свершилась, первые декреты Временного правительства привели к тому, что армия, которая готовилась к новому наступлению и, по сути, к завершению войны, оказалась еще больше дезорганизована.

В этих условиях вопрос о защите золотого запаса России от немцев стал одним из ключевых. Золото постепенно вывозилось на Восток – подальше от фронта. Основной точкой сосредоточения ценного металла оказалась Казань. Из общего золотого запаса в 1330 тонн в Казани было сосредоточено более половины.

После октября 1917 года выяснилось, что чем дальше от Петрограда и Москвы, тем менее очевидна была власть большевиков. Неудивительно, что золото, попавшее в Казань, никуда не перемещалось. Попытки коммунистов вывезти его поближе к контролируемым территориям тоже обернулись крахом. Судьба гигантских богатств зависела от случая.

Случай наступил в августе 1918 года, когда белые взяли Казань и, вместе с ней, золотой запас. 507 тонн золота оказались в руках генерала Каппеля. В будущем именно эти запасы получат название «золото Колчака».

Пришедший к власти адмирал Колчак с крайней неохотой прикасался к золотому запасу – он считал, что не имеет на него никакого права. Идеологией большей части Белого движения в ходе Гражданской войны было «непредрешенчество» – убеждение в том, что судьбу России и ее богатств народ сам решит после окончания смуты.

Но война заставила поступиться принципами – Белое движение нуждалось в поставках вооружений. Россия тогда обладала самым большим после США золотым запасом. Подобные богатства манили к себе не только простых смертных, которым довелось прикоснуться к золоту Российской империи, но и целые страны. Японские дипломаты просили «Русское правительство в Омске соблаговолить отнестись благосклонно к просьбам японских банкиров относительно покупки золота».

В итоге на закупку вооружений было затрачено ровно 30 % золотого запаса. Через иностранные банки они осели в уютных ячейках. Как оказалось, навсегда.

Колчак так и не увидит закупленного оружия – оно не успеет прибыть к моменту падения его власти. Со взятием Иркутска и расстрелом адмирала охраной золотого запаса никто толком не занимался и золото начало пропадать.

Наибольший урон был нанесен атаманом Семеновым, в результате нападения которого пропало 33 тонны золота. Под Читой он перехватил вагоны, которые шли во Владивосток. Но даже в его руках это золото не задержалось – японцы настойчиво попросили передать им золото, и Семенов не смог отказать. Именно Японии досталась большая часть вывезенного из Российской империи золота, которое до сих пор, пусть и не все, лежит в хранилищах местных банков.

Значительная часть золотого запаса все же осталась в России. Золотые вагоны Колчака были остановлены под Иркутском и захвачены красными – таким образом, больше 319 тонн, или 60 % казанского золота, достались большевикам.

Меры предосторожности на случай ограбления были приняты серьезные – «золотой состав» доставили в тупик и опутали проволокой. Позади поставили паровоз, который постоянно был в состоянии готовности – в случае необходимости он бы тронулся навстречу «золотому составу» и, врезавшись, сбросил бы его с путей.

Изъятое большевиками золото пошло не на восстановление экономики, а на экспорт революции. По данным комиссии сената США, коммунисты с 1920 по 1922 год отправили за границу более 500 тонн золота – в два с лишним раза больше, чем было вывезено белыми. Толку от этих инвестиций в мировую революцию не было никакого – пролетарии европейских стран так и не смогли объединиться и устроить мировую революцию.

Первая мировая нанесла удар не только по нескольким поколениям европейцев, но и по золотому стандарту. Необходимо было срочно прекратить обменивать золото на деньги, которые всегда можно допечатать. После войны золотой стандарт пытались восстановить – Уинстон Черчилль, будучи главой британского казначейства, в 1925-м вернул его – экономике от этого легче не стало. Последней крупной страной, отказавшейся от стандарта, стали США, боровшиеся с последствиями Великой депрессии.

В 1944 году всемирную известность получил небольшой горный курорт к северу от Бостона, Бреттон-Вудс. Там собрались представители стран – участниц антигитлеровской коалиции. Вопрос на повестке дня стоял наиважнейший – как будет выглядеть мировая экономика после войны.

Решением стала золотовалютная, или, как ее еще называют, Бреттон-Вудская система – по сути, второй золотой стандарт. Все страны устанавливали обменные курсы своих валют относительно доллара, а у золота была фиксированная цена – $35 за унцию. Для всего мира это означало признание зависимости от американской финансовой системы.

Вдобавок часть запасов европейского золота в ходе войны была вывезена в США. Вернуться в свои страны ему было не суждено – слитки так и хранились в Штатах, а взамен странам выдавались доллары – бумага, обеспеченная этим золотом. США получили право распоряжаться золотом большей части развитых стран. В середине XX века им принадлежало 70 % всего мирового запаса золота. Однако ситуация поменялась в начале 1960-х.

В США приближались выборы – Джон Кеннеди против Ричарда Никсона. Шансы Кеннеди на победу после первых в истории США теледебатов выросли многократно. Цена на золото подскочила до $40 за унцию – система начала давать сбой.

После победы на выборах Кеннеди попытался вытащить экономику страны из семилетней рецессии. Делал он это в духе Рузвельта, президента, отменившего золотой стандарт. К моменту президентства Кеннеди стало понятно, что валюта едва ли обеспечена имеющимся в распоряжении Америки золотом. Доллар превращался в обычную бумагу, которая жила на честном слове администрации Белого дома. За пять месяцев до своей гибели Кеннеди издал малоизвестное правительственное распоряжение № 11110 от 04.06.1963, наделившее американское Министерство финансов полномочием «выпускать серебряные сертификаты против любого серебряного слитка, серебра или стандартных серебряных долларов в Министерстве финансов». По сути, это было прямое нарушение золотовалютного стандарта – планировался выпуск новых, серебряных долларов.

Сегодня многие конспирологи уверены, что именно из-за этого решения и конфликта с ФРС Кеннеди и убили – версия как минимум сомнительная, но сам факт ее появления говорит о многом. Золотой стандарт нуждался в реформах, а убийство Кеннеди поставило крест на попытках внести в него косметические изменения.

4 февраля 1965 года президент Франции и герой войны Шарль де Голль собрал в Елисейском дворце журналистов. Тема выступления заранее не анонсировалась. Выйдя на сцену, генерал заявил о необходимости возврата к золотому стандарту XIX века. Он напомнил аудитории, что «превосходная ценность, приписываемая доллару, утратила свою первоначальную основу, которой было владение Америкой большей частью мирового золота». Возразить ему было нечего.

К началу 1965 года запас монетарного золота в США упал до самого низкого уровня с 1937 года. Доля США в мировых запасах золота сократилась с 70 до менее чем 50 %. К концу 1960-х она будет ниже 30 %.

Де Голль заявил, что в международном обмене существует высший закон, золотое правило – обязательство обеспечивать равновесие платежного баланса разных валютных зон путем действительных поступлений и затрат золота. Это был бунт против американской гегемонии.

Более того, де Голль объявил о возвращении французского золотого запаса домой – из США во Францию отправилось 825 тонн золота. Удар, причем не столько по американским запасам, сколько по престижу страны – кто мешал после этого остальным странам вывезти свое золото из Штатов?

К счастью для США, бунт де Голля никто особо не поддержал – остальные страны компенсировали ситуацию валютными интервенциями на рынке золота и тем самым остановили новое падение курса. Это было на руку двум странам – лидерам экспорта золота – Советскому Союзу и ЮАР, с которыми Запад к тому моменту успел рассориться.

Спасти золотой доллар так и не удалось. 15 августа 1971 года президент Никсон объявил о прекращении обмена доллара на золото. Золотой стандарт де-факто умер. Событие получит название «Никсоновский шок».

Золотой гонорар

Знаменитая американская актриса и певица Бетт Мидлер, собираясь в 1970-х в европейское турне, потребовала, чтобы ее гонорар в размере $600 000 был выплачен южноафриканскими золотыми монетами, а не долларами.

Никто к такому повороту не был готов. Резкий рост спроса на золото как на средство защиты от инфляции привел к тому, что сначала цена пробила $50, а в 1973 году преодолела отметку в $100 за унцию. К моменту ввода советских войск в Афганистан золото стоило уже $500, т. е. почти в 15 раз дороже, чем в 1944 году!

Бреттон-Вудская система, задачей которой было поддержание гегемонии доллара, постоянно находилась в состоянии кризиса. Американские золотые запасы, собранные со всей Европы, быстро истощались, а количество долларов росло. Золото банально не могло обеспечивать растущую как на дрожжах денежную массу. Попытки реформировать систему успеха не принесли – было очевидно, что ее необходимо сворачивать, что в итоге и было сделано.

Нефть известна людям с древнейших времен по одной простой причине – ее месторождения соседствовали с самыми первыми цивилизациями планеты. На территории современного Ирака нефть просачивалась на поверхность – не заметить ее было невозможно.

Но роль нефти была достаточно ограниченна. Жители Месопотамии использовали ее в строительстве и для гидроизоляции лодок: в «Эпосе о Гильгамеше», древнем литературном памятнике человечества, местный корабль-ковчег для спасения народа от потопа был обмазан битумом – одним из наиболее известных нефтяных продуктов.

Библейская история тоже не обошлась без битума. Он упоминается при описании строительства Вавилонской башни, падение которой приведет к смешению языков: «И сказали друг другу: наделаем кирпичей и обожжем огнем. И стали у них кирпичи вместо камней, а земляная смола вместо извести».

Знания же европейцев о нефти еще очень долго были крайне смутными. Нефть так и не попала на территорию Европы в эпоху Античности, и вся информация черпалась из путевых заметок и слухов. Римские естествоиспытатели подметили, что, когда лошади пили черную «маслянистую воду», они становились дикими и абсолютно неуправляемыми. У людей употребление нефти вызывало куда более тяжкие последствия – рвоту, повышение температуры и потерю сознания.

Если с тем, что пить нефть нельзя, разобрались довольно быстро, то найти ей применение в хозяйстве долго не могли – даже ученые. Например, известный эрудит Плиний Старший жестко просчитался, написав, что жидкая нефть непригодна для использования, потому что очень огнеопасна. Он даже не догадывался, что это не недостаток, а преимущество. Зато уже в Средние века великий путешественник Марко Поло в путевых заметках рассказывал, что кавказская нефть – крайне полезный продукт: «Его нехорошо есть, но он хорошо горит и полезен для лечения чесотки у людей и животных, а также для лечения зуда и чесотки у верблюдов. Люди приезжают издалека, чтобы принести это масло, и во всех землях вокруг они не жгут другого масла, кроме этого».

Восток о нефти никогда не забывал – арабы с персами додумались наливать ее в зажигательные снаряды. Когда в 1168 году крестоносный король Иерусалима Амори I осадил Каир – столицу арабского государства Фатимидов, визирь Египта приказал эвакуировать город и сжечь его с помощью «20 тысяч горшков с нафтой и 10 тысяч молниеносных бомб». Пожар продолжался 54 дня.

Багдад был столицей арабского мира и крупнейшим городом раннего Средневековья. На узких улочках было не протолкнуться из-за торговцев со всего света – от Испании до Индии. Уже тогда под ногами торговцев был асфальт – еще один нефтепродукт. Все значимые дороги Багдада были асфальтированы. Причем нефть для строительства дорог использовали не местную, иракскую, а везли ее с севера – с месторождений, которые потом назовут бакинскими.

Персидским опытом вдохновились греки-византийцы. У них появилось секретное оружие – «греческий огонь». Корабли греков подходили к флоту противника и сжигали его дотла из некоего подобия средневековых огнеметов. Местный «напалм» изготавливался в Константинополе особым корпусом тщательно охраняемых рабочих и мастеров. Секрет греческого огня считался необходимым условием сохранения величия Византии. Император Константин VII Багрянородный в поучениях для своего наследника писал: «Прежде всего вы должны быть осторожны и внимательно следить за жидким огнем, который пускается с помощью трубок; и, если кто-нибудь спросит вас, как мы делаем его, вы должны ответить, что этот огонь был показан и явлен ангелом великому и святому первому христианскому императору Константину». Другими словами, с помощью религии греки пытались скрыть секрет использования нефти в военных целях.

Самое необычное применение нефти нашли в Северной Америке. Индейцы решили, что нефтепродукты идеально подходят для использования в магических обрядах – например, для нанесения боевой раскраски.

Как мы видим, долгое время способов применения нефти было совсем не много, но благодаря развитию науки и промышленности все быстро изменилось.

С началом XIX века прежние источники освещения вроде факелов и свечей ушли в прошлое, и особое место заняла ворвань. Ворвань – это, чаще всего, китовый жир. Его заправляли в лампы практически во всем цивилизованном мире. Масло, сделанное из жира кашалота, считалось «маслом королей» и было самым дорогим, поэтому китобои всего мира за ним охотились. Вот почему в знаменитом романе Германа Мелвилла «Моби Дик» матросы корабля «Пекод» гонялись за белым кашалотом. Дело не только в потерянной после прошлой встречи с китом ноге капитана судна.

Китобойный промысел процветал на протяжении веков. Индустриальная эпоха не только требовала как можно больше топлива для искусственного освещения, но и превратила охоту на китов в их повальное истребление. Тактика китобоев была отточена до совершенства: когда кит поднимался подышать воздухом, китобои быстро и метко кидали специальные копья в его жизненно важные части тела. В считаные минуты млекопитающее истекало кровью и погибало. К моменту изобретения гарпунной пушки во второй половине XIX века китов уничтожили почти во всей Северной Атлантике. Но нет китов – нет и жира для ламп, а нет жира – значит, нет света. Нужно было срочно что-то менять, иначе все города Европы и Америки могли погрузиться во тьму.

Решение нашел канадский геолог Абрахам Геснер. Он сделал себе имя, разъезжая по стране и изучая геологию и минералы родной Канады. Типичная жизнь интеллектуала того времени. Он бы так и продолжил описывать камни в Восточной Канаде, если бы не увлекался источниками энергии. В 1846 году Геснер устроил эксперимент, чтобы понять, что получится, если перегнать особый канадский асфальт в жидкое состояние и дистиллировать его. Результат был поразительным. Жидкость, которую он таким способом получил, не только прекрасно горела, но и не дымила и не имела отвратительного запаха, в отличие от других нефтепродуктов или ворвани. Долгожданное решение было найдено – изобретение назвали «керосин».

Производить керосин научились и в Европе – подданный Австро-Венгрии Игнаций Лукасевич довел до ума технологию изготовления керосина и изобрел керосиновую лампу.

Именно изобретение керосина запускает процесс создания монстра под названием «нефтяная промышленность». Появляются первые современные нефтескважины – в США, России и Австро-Венгрии. Добыча растет – за один год в американском штате Пенсильвания с 1,2 тысячи баррелей в сутки она скакнула до 5 тысяч. Сырья хватает, цена на керосин падает, и, на радость китам, города переходят на керосиновые лампы. Люди настолько обрадовались керосину, что начали лечить им все подряд – от вшей до гнойников при ангине.

Судьба китов

Благодаря открытию керосина спрос на ворвань резко упал. В 1861-м журнал Vanity Fair опубликовал карикатуру, на которой киты устраивают бал в честь открытия новых нефтяных месторождений.

Кстати, именно нефтепромыслы Пенсильвании подарят нам известную меру нефти – баррели – это бочки объемом 159 л, которые были типичными для американского рынка.

У новой нефтяной экономики появляются лидеры и даже короли. Первого нефтяного короля звали Джон Рокфеллер.

Двадцатилетний мелкий предприниматель из набожной семьи Джон Рокфеллер в 1859 году основал небольшой торговый дом – так начался его путь к богатству. Он успешно занимался поставками зерна, мяса и сена для армии северян во время Гражданской войны, как вдруг разразился керосиновый бум.

Химик-самоучка Сэмюэл Эндрюс попросил Рокфеллера инвестировать $4000 в строительство нефтеперерабатывающего цеха, который тогда казался лишь небольшим побочным проектом. Однако ему повезло – в 60-е годы XIX века в Пенсильвании активно развивались месторождения нефти, которым на долгие годы было суждено стать крупнейшими в мире. Именно там Рокфеллер начал строить свою нефтяную империю.

В 31 год Рокфеллер создал Standard Oil – нефтяную компанию, которая станет монополистом на американском рынке. Он понял, что дьявол кроется в логистике. Весной 1868 года он заключил секретное соглашение с железнодорожным магнатом Джеем Гулдом. Благодаря участию в проектах Гулда Рокфеллер получил 75-процентную скидку на перевозку своей нефти по железной дороге. С нефтью, как позже объяснил Рокфеллер, железные дороги получили доступ к «большому, регулярному объему бизнеса, такого, какого до сих пор не было с другими дорогами». Владельцы железных дорог стали союзниками Рокфеллера и помогли ему добиться монополии на продажу нефти в Штатах. Пока все остальные нефтедобытчики перевозили баррель нефти за 35 центов, Рокфеллер платил всего 10.

В таких условиях у конкурентов Standard Oil было две опции – или продавать свой бизнес Джону Рокфеллеру, или банкротиться. Большинство выбирали первый вариант.

Благодаря своим навыкам Рокфеллер стал одним из богатейших людей в истории: его состояние на момент смерти составляло $1,4 млрд, или 1,5 % ВВП США. С поправкой на инфляцию, сегодня у него было бы около $340 млрд, о чем мы писали в прошлой главе. Неудивительно, что его опасалось даже государство – решением Верховного суда США его огромную корпорацию разделили на 34 самостоятельные компании. Современные ExxonMobil и Chevron – осколки империи Рокфеллера.

Нефть в России знали и использовали с давних времен. В русском Лечебнике XVII века было написано:

Первой «столицей российской нефтянки» станет Ухта. В 1741 году будет проведена первая местная перегонка нефти, а четыре года спустя архангелогородец Федор Прядунов построит один из первых в мире нефтеперегонных заводов. Но бизнес окажется убыточным – кому нужна нефть в эпоху дворцовых переворотов?

Другой попыткой начать нефтяной промысел стала добыча братьев Дубининых. В 1823 году крестьяне Дубинины на Кавказе начали активно экспериментировать с нефтепродуктами. В результате их завод стал производить два вещества: светлую прозрачную жидкость, которая по свойствам напоминала керосин, и густую грязно-черную жижу, получавшуюся из отходов производства. Находчивые русские крестьяне за 30 лет до канадского ученого Геснера открыли способ производства керосина и мазута. И как всегда, идея была заброшена из-за неактуальности – не было механизмов и инструментов, которым бы требовались изобретения Дубининых.

Одним из пионеров новой индустрии станет Джавад Меликов – он был настоящим провидцем и увидел в нефти нечто большее, чем просто черную грязь. В 1863 году он построил в Баку керосиновый завод, где применял передовые методы переработки, однако, не выдержав конкуренции, он, как и многие другие гении и визионеры, умер в нищете. К настоящему расцвету российскую нефть в конце XIX века приведут совсем другие люди.

В 1801 году в Швеции в семье врача рождается Эммануил Нобель. Он получает архитектурное образование, открывает строительную компанию, но прогорает и, будучи должником, сбегает от кредиторов в Россию. На русской земле Эммануил решает начать все заново и запускает литейный завод. Будучи технически подкованным, Нобель-старший берется за выпуск морских мин. Во многом благодаря минам Нобеля на Петербург в ходе Крымской войны не упадет ни один снаряд. Многочисленные госзаказы от царского правительства делают его очень богатым человеком. Расплатившись с долгами, он вместе с младшими сыновьями, Альфредом и Эмилем, возвращается в Швецию, где продолжает заниматься взрывчатыми веществами. На хозяйстве в России остаются два старших брата – Роберт и Людвиг. Именно они станут королями русской нефти.

Во время путешествия по югу России Роберт обращает внимание на нефтяные промыслы Баку, и уже через шесть лет, в 1879 году, появляется компания «Товарищество нефтяного производства братьев Нобель».

Это было передовое предприятие – они взяли на себя не только добычу и переработку нефти, но и ее транспортировку. Именно братья Нобель создали первый в мире танкер и нефтепровод.

Альфред Нобель, который прославился как химик и учредитель той самой Нобелевской премии, активно работал вместе с братьями. Именно его слово стало решающим при создании компании. Деньги от производства динамита, прославившего Альфреда, пошли на развитие нефтяного дела в России.

Были у Нобелей и конкуренты. Ключевой – дом Ротшильдов, семья знаменитых на весь мир банкиров. Они быстро скупили большое количество нефтяных месторождений и начали диктовать волю рынку. Несмотря на конкуренцию внутри России, Нобели и Ротшильды легко объединялись перед угрозой новых игроков. Как только на горизонте возник Рокфеллер, он потерпел поражение в России – Нобели с Ротшильдами полностью его переиграли и выдавили из страны.

К 1901 году Россия занимала больше половины мирового рынка нефти. 20 % российской нефти добывали Нобели. Ротшильды контролировали больше 40 % бакинских месторождений.

Российские нефтяные компании тоже существовали – одним из крупнейших нефтяных магнатов России был Александр Манташев. Он разбогател на скупке убыточных скважин и стал важным игроком на рынке каспийской нефти, но был несравнимо менее влиятельным, чем Нобели.

Крайне популярно мнение, что зарубежный капитал только и делал, что грабил Россию, за бесценок скупая российские природные ресурсы и эксплуатируя народ. Однако братья Нобели были не чужими для России людьми – они провели в стране большую часть жизни. Сыну Людвига – Эммануилу-младшему – высочайший указ Александра III даровал российское подданство.

Братья оплачивали образование своих сотрудников, старались поощрять самых способных, не жалели средств на открытие школ для рабочих. Нобели были уверены, что никакие иностранные специалисты не в состоянии поднять русскую промышленность, и народу надо надеяться прежде всего на самого себя.

Пока большинство рабочих на бакинских нефтепромыслах ютились в грязных, холодных бараках и работали по 16 часов в день за гроши, рабочие Нобелей жили в добротных, просторных домах. Рабочий день был строго девятичасовой. Помимо школ, Нобели строили больницы. В петербургском Нобелевском городке – районе, созданном для рабочих, – были театральный зал и библиотека, где проводились публичные лекции по истории и естествознанию. Сегодня это станция метро «Выборгская». На берегу Черного моря работали санатории для работников товарищества и заводов, а Марта Нобель – дочь Людвига – была попечителем дома для детей со слабым здоровьем.

Нобели показали, как выглядит человеческое отношение к работникам, и доказали, что социально ответственный бизнес – это не выдумка, а вполне реальная практика многих предпринимателей прошлого и современности.

В начале XX века сердце мира начинает перекачивать нефтяную «кровь».

Ключевым изобретением становится двигатель внутреннего сгорания. Он был известен давно – еще в 1794 году Роберт Стрит запатентовал двигатель внутреннего сгорания на жидком топливе и построил рабочий прототип, однако работал он на малоэффективных источниках энергии и потому не получил распространения. А вот благодаря бензиновому двигателю немцев Даймлера и Майбаха и мотору Дизеля техника сделала невероятный скачок вперед – появились самолеты, автомобили, дирижабли.

Нефть проникает в повседневную жизнь человека: помимо керосина, бензина и мазута, начинают применяться резина, краски на нефтяной основе и, конечно же, пластмасса. Но древняя лекарственная функция нефтепродуктов не была забыта. Основа аспирина, салициловая кислота, синтезируется из нефтяных продуктов.

Мир вошел в эпоху бензина. В конце XIX века бензин использовался лишь как растворитель и очиститель в типографиях. В керосиновую эпоху его чуть ли не выливали (настолько он был бесполезен), а теперь именно он, а не керосин, стал ключевым продуктом нефтепереработки.

В 1885 году немецкий инженер Карл Бенц изобрел первый автомобиль, а к 1908 году Генри Форд создает свою знаменитую «Модель Т» и делает автомобили не просто игрушками для богатеев и аристократов, а настоящими «рабочими лошадками» нового мира. Если, как в свое время говорили в Англии, «овцы съели людей», то в XX веке «нефть съела лошадей».

Нефть захватывала не только сушу, но и небо. 17 декабря 1903 года Орвилл Райт совершил первый в мире управляемый полет на самолете «Флайер–1» с двенадцатисильным двигателем. Благодаря нефти человек поднялся в небо.

Нефть оказалась в совершенно уникальной ситуации. Никакой другой товар прежде не имел такого статуса на Западе. В обиход даже вошел термин «Big Oil» («Большая нефть»), что говорит о масштабах влияния нефти, которое вышло за пределы национальных границ и перестало вписываться в модели ценообразования на мировом рынке.

Через несколько десятилетий после начала нефтяного бума битва за сырье стала напоминать мировую гонку вооружений. Что еще более важно, международные корпорации, добывавшие нефть по всему миру, приобрели такое влияние, которое другим производителям не снилось. Постепенно противоречия между гигантами нефтепромысла, Royal Dutch Shell, Standard Oil of New Jersey (осколок империи Рокфеллера и будущая компания Exxon) и Англо-персидской нефтяной компанией (будущая British Petroleum), начали сглаживаться. В 1928 году эти компании заключили свой первый договор о сокращении конкуренции. Позднее к ним присоединились другие крупные игроки, в результате чего образовался альянс «Семь сестер», который контролировал нефтяной рынок вплоть до 1970-х.

Почти бесполезный когда-то продукт стал залогом процветания и национальной безопасности ведущих государств. Однако напряжение между странами в погоне за нефтью и другими, менее ценными ресурсами росло с каждым годом.

В 1914 году началась Первая мировая – война, во время которой весь мир был сломан, разбит и собран заново, чтобы потом снова разлететься вдребезги. В войну страны вступали верхом на лошадях, однако ими все не ограничивалось.

В сентябре 1914 года немецкая армия, в результате быстрого наступления, вышла к Парижу. Артиллерия могла спокойно обстреливать город, и казалось, что город скоро падет. Железные дороги уничтожены, перебрасывать войска на фронт не было никакой возможности. Но тут на помощь пришла служба такси.

Перед войной в Париже было около 10 тысяч машин такси. В мирное время они были конкурентами, а на войне стали спасением для столицы Франции. Полицейские и солдаты получили приказ останавливать всех таксистов, высаживать пассажиров и направлять машины прямиком на фронт.

Тысячи и тысячи солдат таким образом были переброшены на передовую. Это надломило хребет немецкой армии под Марной. Война, которая должна была закончиться к Рождеству, превратилась в четырехлетнюю мясорубку. И все это произошло лишь из-за нескольких тысяч машин такси.

Байки из французского такси

Таксисты с иронией относились к фронтовой ситуации.

«Как будут платить? – спросил один водитель лейтенанта, остановившего его сигналом флажка. – За пробег или фиксированно?»

«За пробег», – сказал лейтенант.

«Хорошо, поехали», – ответил таксист, не забыв включить счетчик, прежде чем тронуться.

В ходе войны у стран Антанты было уникальное преимущество – они сосредоточили в своих руках основные запасы нефти. Во время Первой мировой стали широко применяться самолеты, танки и бронеавтомобили – все они потребляли топливо, с которым у России, Британии и Франции проблем не было. Это позволяло наращивать военный потенциал. Так, британская армия начала войну с 250 самолетами, 26 тысячами автомобилей и 827 мотоциклами, а к концу 1918 года их количество увеличилось до 55 тысяч самолетов, 56 тысяч автомобилей и 34 тысяч мотоциклов.

Германия и ее союзники испытывали дефицит нефти. Британский флот, который благодаря усилиям молодого Черчилля перешел на мазутные двигатели, оказался быстрее. А немецкий флот на «медленных» угольных котлах не смог прорвать британскую блокаду.

Спустя 10 дней после окончания Первой мировой в Британии состоялась Межсоюзническая конференция по нефти. И там прозвучали крайне важные слова французского сенатора Анри Беранже: «“Кровь земли” была “кровью победы”. Германия слишком полагалась на свое преимущество в чугуне и угле и проглядела наше преимущество в нефти». В следующей войне, Второй мировой, Германия это учтет.

Но до этой войны тоже кое-что произошло. С середины 1920-х Италией управлял фашистский режим под руководством Бенито Муссолини. Фашисты хотели построить из Италии новую Римскую империю, но собирание земель они начали с государства, никогда не входившего в состав Рима, – Эфиопии.

Во время войны никто не стремился соблюдать Женевскую конвенцию – итальянцы абсолютно не стеснялись в методах ведения боев. Они устанавливали на самолеты специальные опрыскиватели, распылявшие над обширными территориями боевое отравляющее вещество – иприт. Солдаты, женщины, дети, скот, водоемы и пастбища постоянно заливались этим смертоносным дождем. Чтобы наверняка отравить земли эфиопов, итальянское командование заставляло пилотов пролетать над ними снова и снова. Дождь из иприта вызывал страшные ожоги и слепоту, а те, кто пили отравленную воду или ели зараженную пищу, подвергались не менее ужасным страданиям.

Все это можно было легко предотвратить. Итальянские запасы топлива, поставлявшегося из Ливии, были ограниченны – достаточно было ввести эмбарго, чтобы остановить убийство африканцев, но французы выступили против. Это стало решающим фактором. Гитлер усвоил и этот урок.

Нацисты сделали ставку на синтетическое топливо. IG Farben, конгломерат химической промышленности Германии, успешно синтезировал для немецкой армии топливо из угля. К 1940 году производство синтетического топлива резко возросло, достигнув 72 тысяч баррелей в день, что составляло 46 % от общего потребления нефти. Около 95 % всего авиационного бензина Германии было получено на предприятиях этой компании. Весь блицкриг с вереницами грузовиков и танковыми клиньями был бы невозможен без деятельности IG Farben. Их бизнес был построен на крови – на предприятиях конгломерата широко использовался труд узников концентрационных лагерей. Печально известный газ «Циклон Б», который также производился IG Farben, убил миллионы заключенных на фабриках смерти.

Расходы топлива на войну были чудовищными – только за одну польскую кампанию вооруженные силы Германии потратили 64 % всей нефти Третьего рейха.

Важнейшей концепцией нацистского руководства была идея о «жизненном пространстве». Речь шла о территориях на востоке Европы, включая СССР. Помимо живой силы, которую планировалось использовать на рабских условиях, в области экономики у Гитлера была еще одна навязчивая идея – нефть. В июне 1941 года Гитлер заявил: «Невозможно произвести все, чего нам не хватает, с помощью синтетических процессов». Тем самым он признавал – топлива, производимого IG Farben, не хватало – Германии нужна была советская нефть. Считалось, что, как только месторождения на Кавказе и черноземные районы Украины окажутся в составе рейха, нацисты сразу станут экономически неуязвимы. Министр вооружений Альберт Шпеер в 1945 году признавался на допросах, что «потребность в нефти была основным мотивом» для вторжения в Советский Союз. Нефть оказалась одной из ключевых причин, положивших начало Великой Отечественной войны, которая унесла жизни десятков миллионов жителей страны.

На Востоке свое «жизненное пространство» рассчитывала расширить и Япония. Вместо термина «Вторая мировая война» в Азии часто используется термин «Пятнадцатилетняя война», поскольку она длилась с 1931 по 1945 год. Уже с начала 1930-х Япония медленно, но верно расширяла свои владения в Азии.

К концу тридцатых японцы попали в парадоксальную ситуацию – они усилили армию и флот, расширили свои владения в Китае и попытались захватить новые нефтяные месторождения, но зависимость от американского топлива при этом только увеличилась. К 1938 году Япония добывала так мало нефти, что ее хватало для удовлетворения лишь 7 % внутренних, в том числе военных, потребностей страны. При этом 80 % импортировалось из США, а 10 % из Голландской Ост-Индии.

Отношения со Штатами портились, и рыболовный флот, один из важнейших источников продовольствия, получил распоряжение отказаться от использования топлива и полагаться исключительно на силу ветра – это в XX веке. Американские эксперты отмечали: «Природные ресурсы Японии заметно сократились. Нехватка жидкого топлива, в частности, нанесет смертельный удар по нации».

Чтобы исправить положение, Япония начала операцию по оккупации Индокитая, где находились небольшие запасы нефти. Именно этот шаг стал последней каплей для правительства Рузвельта – в июле 1941 года японские амбиции натолкнулись на нефтяное эмбарго.

Обсуждение планов подготовки Японии к войне постоянно сводилось к вопросу о нефти, запасы которой таяли на глазах. Времени оставалось еще меньше. Стенограммы неформальных заседаний в Токио ясно дают понять – фактор нефти витал в зале совещаний, словно демон. Объявление войны Штатам считалось единственным способом побороть этого демона.

Атака на Пёрл-Харбор, сотни тысяч погибших в войне на Тихом океане и атомные бомбардировки Хиросимы и Нагасаки – все это результаты борьбы Японии за нефтяную независимость.

Раз за разом мы видим одну и ту же картину – страны, нуждавшиеся в нефти, то и дело вступали в конфликт со странами, имевшими огромные запасы топлива. После Второй мировой именно манипуляции с нефтью станут причиной новых потрясений во всем мире.

После победы над Гитлером мир вступил в эпоху нефтяного дефицита. Несмотря на то что крупнейшие месторождения пострадали несильно, цены на нефть серьезно выросли. Американские заводы переключили внимание с танков и военных грузовиков на легковые автомобили и начали производить их в огромных количествах. Если в 1945 году в Штатах было около 26 млн машин, то через пять лет их стало уже 40. Спрос на бензин за пять лет скакнул на 42 %.

Наличие нефтепродуктов стало вопросом выживания для стран Запада. В пополнении запасов им помогал Ближний Восток – когда-то нищий регион расцвел и стал важнейшим элементом мировой экономики. Первой из ближневосточных стран на сцену вышла Саудовская Аравия.

Саудовская Аравия до сих пор остается абсолютной монархией. Запасы нефти, открытые в межвоенные годы, позволили ей стать важным игроком в будущей большой игре. К 1949 году нефтяная индустрия страны заработала на полную. Компания ARAMCO (Арабско-Американская нефтяная компания) заложила основу зарождавшейся нефтяной промышленности, при этом она на 100 % принадлежала американским компаниям.

Обстановка в конце 1940-х была очень тяжелой. Европа в разрухе, там энергетический кризис. Сталин не горел желанием поставлять Западу нефть, а богатая месторождениями Румыния попала в советскую сферу влияния. Британия на волне кризиса навсегда потеряла Индию. Но более важным фактором оказывается даже не она, а Палестина. В 1948 году на подмандатной британцам территории независимость провозгласил Израиль, чем вызвал ненависть и жесткую реакцию со стороны всего арабского сообщества.

Саудовский король Абдул-Азиз, как и все арабские лидеры, был жестким противником сионизма и Израиля. В разговоре с президентом США Гарри Трумэном он пригрозил, что поддержка Израиля будет смертельным ударом по американским интересам в арабском мире. Если еврейское государство станет реальностью, арабы «будут держать его в осаде до тех пор, пока оно не умрет от голода». Более того, король мог по своей воле лишить американцев контроля над компанией ARAMCO и тем самым обречь Европу на энергетическую катастрофу. Именно поэтому изначально Израиль был поддержан только Советским Союзом, а страны Запада не решались это делать. Все боялись перспективы остановки нефтяных поставок.

В 1950 году саудитская нефть наконец-то потекла по завершенному трубопроводу в Ливан, а оттуда по морю в Европу. Европа была спасена, но Запад показал свою уязвимость и зависимость.

Другой важной точкой на карте была не страна, а Суэцкий канал, важнейший элемент мировой логистики. Когда в марте 2021 года канал был заблокирован застрявшим сухогрузом Ever Given, это обошлось мировой экономике почти в $10 млрд. В 1950-е через него шло 2/3 всех поставок нефти в Европу.

Каналом тогда совместно распоряжались Британия и Франция, и отказываться от своего актива они не собирались. Тем временем в Египте к власти пришло панарабистское правительство во главе с Гамалем Абдель Насером. Ему очень не нравилось, что доходы утекали из Египта, которому нужны были деньги. Он начал готовиться к захвату канала.

Переговоры ни к чему не привели. В июле 1956 года Насер национализировал канал. Причем танкерам с нефтью он мешать не собирался – его интересовали в первую очередь деньги.

Франция и Великобритания видели в этом угрозу – причем Францию больше интересовал престиж, ведь канал был построен французом Фердинандом Мари де Лессепсом, и поэтому должен был оставаться французским. Британские интересы были сугубо прагматическими. Премьер-министр Энтони Иден во время переговоров с советской делегацией за пару месяцев до суэцких событий заявил, что Британия не может без нефти и будет за нее драться. Иден боялся, что президент Египта не остановится на Суэце и при поддержке СССР ударит по английским союзникам в Персидском заливе. В Британии в то время была настолько тяжелая финансовая ситуация, что ей хватало денег только на три месяца импорта нефти. Нужно было срочно что-то делать. И выход нашелся – из-за нефти снова вспыхнула война.

Британия, Франция и поддержавший их Израиль атаковали Египет. Насер в ответ топит десятки судов, груженных щебнем, цементом и бутылками из-под пива. Кроме того, сирийские инженеры по указанию Насера остановили работу насосных станций на нефтепроводе. В результате этих действий Суэц был заблокирован, а поставки нефти прекращены.

Казалось бы, США должны были поддержать союзников – помочь нефтью или осудить Египет. Но все произошло с точностью до наоборот. Америка посчитала канал анахронизмом – пережитком колониальных времен, хотя сама сильно зависела от поставок нефти через канал. Вашингтон поступил вразрез с логикой холодной войны и отказался продавать нефть своим союзникам по НАТО.

СССР также занял сторону Насера, то есть СССР и США формально оказались на одной стороне – невероятная ситуация для того времени.

Тем временем в Европе электростанции переходили с жидкого топлива на уголь. Вводились нормы потребления бензина. В Бельгии запретили поездки на личных автомобилях по воскресеньям. Было ощущение, будто вернулись времена Второй мировой.

Однако кризис продлился недолго. США сменили гнев на милость и начали поставлять нефть в Европу. И опять возникают аналогии со Второй мировой – грузовые корабли поплыли через Атлантику, чтобы помочь союзникам ресурсами. Правда, в этот раз обошлось без немецких подводных лодок.

Суэцкий канал окончательно стал египетским, кризис закончился, на Западе начали привыкать к относительно сытой и спокойной жизни.

Наступили 1970-е. Хиппи, война во Вьетнаме и протесты против нее. Мощные машины – маслкары – стали символом эпохи. Западные страны вовсю наслаждались новомодным обществом потребления.

Потребление нефти в Америке продолжало расти бешеными темпами. Его уже давно нельзя покрыть внутренней добычей, и США сняли импортные барьеры для нефти: если в 1970 году импорт составлял 3,2 млн баррелей, то к лету 1973 года он удвоился. Зависимость от нефти с Ближнего Востока стремительно усиливалась. Такая ситуация не могла не привести к проблемам.

6 октября 1973 года, в иудейский праздник Иом-кипур, Египет и Сирия при поддержке остальных арабских стран начали войну Судного дня. Министр обороны Израиля Моше Даян сказал премьер-министру Голде Меир: «Третий храм рушится», намекая на то, что это вновь ставит под угрозу существование Израиля как независимой территории на карте мира. Арабы собирались уничтожить еврейское государство и его граждан.

США срочно начали поставлять Израилю оружие, но только в ночное время, поскольку опасались реакции арабов. Тем не менее арабские страны вскоре узнали о поставках и применили «нефтяное оружие». Арабы ввели эмбарго на поставку нефти в США. Более того, они начали сокращать добычу. Послевоенный нефтяной статус-кво окончательно был уничтожен.

Цены на нефть взлетели ввысь: в середине декабря Иран для проверки состояния рынка провел широкий аукцион. Предложения были неслыханными – свыше $17 за баррель – то есть 600 % от цены, которая была до применения нефтяного оружия. «Это был энергетический Пёрл-Харбор», – как выразились советники президента Никсона.

Простые американцы не понимали, что происходит. У них были большие прожорливые машины, которые потребляли десятки литров бензина, а на заправках либо не было топлива, либо собирались огромные очереди. Так многие американцы узнали, что их страна не добывала нефть, а у кого-то ее покупала.

7 ноября к нации обратился президент Никсон. Он предложил гражданам снизить температуру в жилых помещениях и ограничиться одним автомобилем на семью. Американцы, в свою очередь, решили, что правительство тем самым посягает на их права и свободы. Они привыкли к низким ценам на бензин, и дешевая нефть казалась им едва ли не естественным правом, гарантированным конституцией.

Этот кризис ударил не только по США, где президент Никсон досиживал последние дни на своем посту из-за Уотергейтского скандала, разразившегося за год до эмбарго. Проблемы возникли и у американских союзников – эмбарго было введено против Португалии, помогавшей поставлять грузы в Израиль, и Нидерландов, которые всегда находились в дружеских отношениях с еврейским государством. Остальные страны Европы тоже получили жесткий удар по своим экономикам. Великобритания, Германия, Италия и другие страны запретили полеты и езду на автомобилях по воскресеньям. В Нидерландах давали тюремный срок тем, кто потреблял слишком много электроэнергии.

Наибольшие проблемы возникли у Японии – страна уже выходила из периода бурного роста. Не имея богатых природных ресурсов, японцы добились огромного экономического роста за счет импорта нефти, 90 % которой они получали как раз с Ближнего Востока. В стране царила паника. Инфляция достигла 9 %.

Советское предложение для Японии

Советский Союз решил воспользоваться ситуацией с ценами на нефть. Москва пообещала помочь с топливом, если Токио откажется от претензий на Курилы. Япония сказала «нет».

Страны Ближнего Востока не имели ядерного оружия. Сверхдержавами их тоже назвать было нельзя. Но в их руках оказался рычаг, который сделал их мощнейшими игроками на мировой арене. Это было «нефтяное оружие», суть которого сводилась к сокращению добычи и/или ограничению экспорта. По словам знаменитого госсекретаря Генри Киссинджера, это оружие «бесповоротно изменило послевоенный мир». Цена на нефть за полгода поднялась с $3 до $12 за баррель – в четыре раза! В марте 1974 года эмбарго отменили, но цены больше никогда не возвращались к границам докризисной эпохи. Советский Союз считал, что для него ситуация с ценами на нефть сложилась как нельзя лучше.

1960-е годы в нашей стране принято вспоминать с ностальгией – полеты в космос, последние аккорды хрущевской «оттепели» и начало эпохи Брежнева, которую позднее назовут «периодом застоя». Выходят знаменитые комедии Гайдая. На советских дорогах появляется знаменитый «Москвич–412». Советское общество начинает богатеть. И тут нефть тоже сыграла ключевую роль.

Еще при Никите Хрущеве, в начале 1960-х в районе озера Самотлор под Нижневартовском, начинают искать нефть. После череды неудачных попыток геологам наконец-то повезло – в Западной Сибири открыли Самотлорское нефтяное месторождение, седьмое по величине в мире. Химическая промышленность и «нефтянка» стали для Хрущева не только приоритетными направлениями, но и локомотивом научно-технического прогресса, базой развития государства. К 1970-м СССР начал экспортировать нефть в Западную Европу, причем даже в самые тяжелые периоды холодной войны эти поставки не прерывались.

Параллельно с этим Союз взял курс на диверсификацию и усиление рыночных элементов. Ключевым здесь стал план реформ главы советского правительства Алексея Косыгина.

Основной идеей той реформы было создание такой экономической системы, где начальники и коллективы на госпредприятиях смогли бы сами распоряжаться своими доходами. Не полностью, но тем не менее. Часть доходов должна была оставаться в их распоряжении. Появлялась возможность платить сотрудникам премии и модернизировать оборудование. Исчезал важнейший недостаток плановой системы – отсутствие мотивации работников.

Три «С» косыгинской реформы:

1. Самоокупаемость

2. Самофинансирование

3. Самоуправление

Реформы постепенно внедрялись на различных предприятиях по всей стране, причем некоторые эксперименты оказались более чем удачными. В 1969 году в голой казахской полупустыне появился совхоз под названием «Акчи». Он состоял из звеньев – рабочих групп, – в которые входили механизаторы, строители, управленцы. Звенья работали на полном хозрасчете, а все вопросы решались гласно и вполне демократично на совете хозяйства, которому подчинялся его директор.

Производительность труда в «Акчи» была в шесть раз выше средней по республике, а зарплата выше в два-три раза. Необычно высоким было и качество самой продукции совхоза – травяной муки. Если обычно содержание каротина в травяной муке составляло 180 единиц, то в «Акчи» оно достигало 280.

Одновременно с этими реформами в 1968 году пришла Пражская весна. В Чехословакии рыночные свободы шли рука об руку с политической либерализацией, а в московском политбюро взволновались, что эта волна захлестнет все страны восточного блока и ослабит влияние на страны-союзники. В Чехословакию ввели войска, Пражская весна сменилась заморозками, в СССР победили консерваторы. Они увидели, к чему приводят реформы даже в экономической сфере, поэтому косыгинские преобразования быстро свернули.

В 1970 году эксперимент с «Акчи» закрыли, причем самым варварским способом. Вот как это происходило, по словам одного из очевидцев: «Все было похоже на разбойное нападение. В середине дня наряд конной милиции окружил наш завод по производству травяной муки. Людей в буквальном смысле слова стаскивали с тракторов, отгоняли от работавших на заводе агрегатов. Со стороны могло показаться, что идет облава на крупных преступников».

Стало очевидно, что партия не хочет делиться властью над экономикой, поскольку это ставит под угрозу всю политическую конструкцию. И вот тогда на выручку пришла нефть.

Нефтяное эмбарго из-за войны с Израилем оказывается настоящим подарком СССР. Принимается простое и очень понятное на тот момент решение – откатить ключевые реформы и спокойно жить на нефтяную ренту – доходы от продажи нефти за рубеж.

Это сегодня кажется очевидным, что народ должен был поддержать косыгинский курс, ведь он позволял развиваться и зарабатывать больше. Увы, это не так. Модель нефтяной ренты была более предпочтительна для большинства трудящихся на советских предприятиях. Только наиболее рисковые руководители и рабочие-трудоголики были в выигрыше от реформ. Рента позволяла расслабиться и ни о чем не думать: ни власти, ни директорам заводов, ни рабочим и служащим.

1970-е – это золотое время для тех, кто ностальгирует по советскому прошлому. Ностальгирующие вспоминают дешевые авиабилеты, хорошие зарплаты, уверенность в завтрашнем дне и бесплатные квартиры. Но, по сути, за все это пришлось заплатить отсутствием технологического развития.

В начале 1980-х, из-за высоких цен на нефть, США и Запад начали все больше ее ценить. После Иранской революции цены на нефть шагали с $40 до $60 за баррель. Началось сокращение потребления – импорт нефти в США с 1977 по 1983 год снизился с 46,5 до 28 %. В Европе происходил то же самое. В результате на рынке образовался переизбыток сырья, а нефтяные страны начали сокращать добычу, чтобы остановить падение. Советский Союз в ОПЕК не входил и ничего останавливать не собирался.

Первую скрипку сыграла Саудовская Аравия – она как ведущий экспортер нефти взяла на себя серьезные обязательства по ограничениям, и экспорт в США к середине 1980-х практически прекратился. Однако саудитов волновали не только цены на нефть, но и собственное положение в мире. Революция в Иране и приход к власти шиитских исламистов, ярых противников суннитской абсолютной монархии, жестко били по авторитету и безопасности страны. В северо-восточных регионах Аравийского полуострова проживали такие же мусульмане-шииты, которые могли поддержать своих единоверцев. Вдобавок саудиты понимали, что их обманывают с квотами на нефть – остальные страны их постоянно нарушали, а платить за все приходилось им. В итоге они решили максимально увеличить добычу, невзирая на снижение цен, что сильно ударило по валютной выручке Советского Союза.

Существует конспирологическая теория, что президент США Рональд Рейган договорился об этом с Саудовской Аравией, чтобы уничтожить Советский Союз, – версия вполне правдоподобная, но недоказуемая. Кроме того, обвал цен бил и по самим Штатам – техасские месторождения, владельцы которых почти всегда поддерживали республиканцев, к которым относился и Рейган, едва сводили концы с концами.

В 1985 году главой СССР становится Михаил Горбачев, планировавший реформировать экономику. Но если генсеку Брежневу с нефтью повезло, то генсека Горбачева ждало фиаско. Уже через год цены на сырье обваливаются, погребая под собой советскую экономику. В стране возникает тотальный дефицит, экономический кризис потянул за собой политические и социальные проблемы, на окраинах вспыхнули межэтнические конфликты.

Экономического кризиса можно было избежать, если бы прибыль от продажи нефти вкладывалась в диверсификацию экономики, как это делалось в других странах. Однако тогда об этом никто не думал.

Декабрь 1989 года. На острове Мальта Михаил Горбачев и Джордж Буш – старший официально заявляют об окончании холодной войны. Период противостояния двух блоков закончен. Наступает мирная эпоха. По крайней мере, так казалось на первый взгляд.

Спрос на нефть снова рос. Вместе с ним росло и влияние стран-экспортеров – в первую очередь государств Персидского залива.

Ираком тогда правил Саддам Хусейн. Саддам был во многом диктатором старой формации. Пока большинство стран, включая Китай и СССР, отказывалось от культа личности правящего вождя, Саддам Хусейн восторгался политикой Сталина и насаждал собственный культ. «Саддам Хусейн должен присутствовать в каждой капле молока, которым кормят детей, в каждой чистой новой рубашке, которую носят в Ираке», – говорил он. Все прекрасно знали, как он расправлялся с политическими оппонентами, – по всему Ближнему Востоку передавали видеокассеты, на которых убитых оппозиционеров вешали на крюки и выставляли на всеобщее обозрение.

Тем не менее Запад закрывал на это глаза. Более того, во время его конфликта с Ираном Саддама поддержали и США, и Советский Союз – еще один крайне редкий случай единения сверхдержав. Но вот шаг, на который Саддам решился в августе 1990 года, ему не простили.

Ирак вторгся в соседнее нефтяное арабское государство – Кувейт. В течение первой недели боев Ирак торжествовал. Война обходилась малой кровью, и Западу придется проглотить свои претензии. Так считал Саддам.

Но Запад думал иначе. Он увидел серьезную угрозу нефтяным поставкам. Хусейн напрямую контролировал 20 % мировых запасов нефти и мог дальше угрожать соседним странам, включая экспортеров нефти. Ирак стал господствующей державой Персидского залива, хорошо подготовленной к возобновлению войны с Ираном. У Хусейна появилась экономическая независимость, позволявшая ему предпринять и более серьезные шаги. Саддам угрожал применением нового «нефтяного оружия», как это делали до него правители арабских государств в 1973 году.

Джордж Буш – старший так описал свое видение ситуации: «Пострадают наши рабочие места, наш образ жизни, наша собственная свобода и свобода дружественных стран во всем мире, если контроль над самыми крупными запасами нефти перейдет в руки Саддама Хусейна».

Однако угрозы применения «нефтяного оружия» не сработали – страны-экспортеры всерьез отнеслись к угрозам и предприняли необходимые меры. Начавшийся рост цен купировали за счет наращивания добычи. Это был сигнал, что страны Персидского залива заодно с Западом и не поддерживают изменение Ираком статус-кво. Глобального кризиса удалось избежать. Вместо него началась война.

В январе 1991 года армия коалиции во главе с США начала операцию «Буря в пустыне». Силы Хусейна были быстро подавлены массированными ударами с воздуха, после чего по деморализованным войскам ударили сухопутные силы. Операция по деоккупации Кувейта заняла всего 100 часов.

В результате США и союзники не допустили появления на рынке нефти сверхсильного игрока с большими амбициями. Более того, война показала, что с 1970-х в мире многое изменилось – если раньше воля арабских стран была едина, то теперь у них могли возникать разногласия. Молодые монархии Персидского залива стали крайне важными игроками, и их влияние только росло.

Именно ОАЭ, Катар и Саудовская Аравия считаются сегодня символами нефтяного благополучия. Мы видим небоскребы Дубая, стадионы, построенные в Катаре к чемпионату мира, и не можем поверить, что каких-то 50 лет назад на их месте не было ничего – только песчаные барханы. Все изменила нефть. Но только ли она?

На самом деле все эти чудеса монархий Персидского залива не такие уж и чудеса – страны имеют самый высокий в мире уровень приезжего населения, которое и занимается всей черной работой. Из примерно 10 млн жителей ОАЭ коренными эмиратовцами являются лишь 10 %. Все остальные проживающие в стране не имеют гражданства и не пользуются всеми благами жизни. Похожая картина наблюдается в Катаре, где граждан чуть больше – около 20 %, и в Кувейте, где граждан уже целых 30 %. Большинство мигрантов живут в тяжелых условиях, а их заработки не превышают $150–200 в месяц.

Нефть действительно стала кровью современного общества – экономика всех стран зависит от нефтепродуктов, и эта зависимость пока непреодолима, несмотря на заявления и действия сторонников возобновляемых источников энергии. По прогнозам ОПЕК, доля нефти в мировой энергетике к 2045 году сократится с 3 до 29 % – мизерное изменение.

Самолеты, автомобили, пластик, лекарства – вот лишь малый список того, без чего невозможно представить современное общество. Все это – детища нефтяной промышленности, которая ускорила мир и сделала его более комфортным.

Но иногда этот комфорт оказывался избыточным – целые государства становились и становятся заложниками своих нефтяных месторождений. Некоторым, в первую очередь странам Персидского залива, удалось успешно использовать свои запасы. Но чаще всего от ресурсного проклятия избавиться невозможно. Богатство тоже может быть проблемой.

Homo Sapiens с момента своего появления принципиально отличался от остальных живых существ – он обладал развитыми интеллектом, речью и стремлением к самовыражению. При этом рационы древнего человека и братьев его меньших долгое время были весьма похожи.

Люди, как и звери, были вынуждены постоянно искать пищу: животных, грибы, ягоды и растения. По подсчетам ученых, человечество существует около 200 тысяч лет, и 92 % этого срока люди занимались охотой и собирательством. Пока около 11 тысяч лет назад случайно не произошла революция.

Однажды внимательный собиратель съедобных растений на Ближнем Востоке заметил, что, если бросить семена в грунт и немного присыпать их землей, они, скорее всего, прорастут. Первым таким растением стала пшеница – вид из семейства злаковых, который сегодня в том или ином виде почти все мы употребляем в пищу.

Несмотря на революционность открытия, переворот в сознании человека произошел не сразу – мысль о выращивании собственной еды начала воплощаться в жизнь лишь восемь тысяч лет назад. Надеяться на случай и удачу в поисках пищи больше было необязательно. Наконец появилась возможность остановиться, построить дом и жить только земледелием. Так человек перешел к оседлому образу жизни.

Человек позднего каменного века не остановился на одной только пшенице. Он начал экспериментировать с ячменем, рожью, овсом и сорго.

Что люди делали с зерном? Хлеб появился не сразу – он стал результатом длительных экспериментов. Французский историк кулинарии Магелонн Туссан-Самат разбила процесс «изобретения» дрожжевого хлеба на четыре этапа.

Все эти секреты зернового дела знали уже древние египтяне. Ячмень там долгое время выполнял роль денег, а пиво и хлеб стали основой рациона. На раскопках в Египте до сих пор самой популярной находкой остаются миски для выпечки хлеба.

Платили хлебом не только строителям пирамид – в эпоху Среднего царства (XXI–XVII вв. до н. э.) зарплата квалифицированных рабочих (тогдашних инженеров) составляла несколько сотен буханок хлеба в день. Экономика работала на основе хлебного бартера – неудивительно, что это потребовало государственного регулирования. Египетские фараоны ввели стандартную рецептуру хлеба, чтобы каждый подданный получал одинаковый по своей ценности продукт. Зерно стало не только средством пропитания, но и одной из причин возникновения цивилизации.

Злаки, по сути, привязали человека к земле. Уйти ему теперь было нельзя – нужно следить за посевами. В то же время начал меняться размер человеческих общин. Если охотники и собиратели жили группами по 20–30 человек, то земледельцы могли собираться в гигантские сообщества. Об этом нам говорит т. н. «зерновая» теория цивилизаций. Согласно ей, именно из-за одомашнивания зерна человек научился работать в коллективе, а затем смог создать общество и сформировать культуру.

Почему именно зерно, а не, например, бобовые вроде гороха?

Элементарно – зерно удобно в обмене. Урожай зерновых легко поделить и оценить, его легко хранить и потом отправить в пункт назначения. У других агрокультур есть изъяны, которые не позволили им стать мерой вещей.

Девять тысяч лет назад на территории современной Турции существовал город Чатал-Гуюк. Выглядел он так: дома стояли вплотную друг к другу, а передвигались люди не по улицам, а по крышам. Через отверстия в кровле входили и выходили из домов. В городе жило около 10 тысяч человек, и все это было бы невозможно без зерновых – пшеница и ячмень составляли основу питания этих жителей.

Трагической эту историю сделали массовые захоронения детей, обнаруженные в Чатал-Гуюке. Почти все они умерли от недоедания. Было бы ошибкой думать, что переход к оседлому образу жизни привел к продовольственному изобилию. Вплоть до XIX века житель земледельческого общества балансировал на грани голодной смерти.

Питание перестало быть разнообразным. Если в рационе кочевого человека были мясо, коренья, разнообразные растения, то после перехода к земледелию люди практически полностью переключились на зерновые. Как сказали бы диетологи, углеводы заменили белок. Здоровье ослабло, появилось множество заболеваний, связанных с дефицитом питательных веществ.

В итоге организм все равно к этому приспособился, а развитие пищевой промышленности помогло разнообразить питание, но наши зубы до сих пор не могут свыкнуться со странной зерновой диетой, на которую человек добровольно согласился 10 тысяч лет назад. Многие наши проблемы с зубами – отголоски зернового выбора наших предков.

Охотник и собиратель был своего рода фрилансером. Он не был привязан к какому-то конкретному графику, месту и цикличной рутине. Жизнь земледельца же стала настоящим «днем сурка». Отдых, работа, праздники и даже деторождение были подчинены главному расписанию – календарю работ на земле. Вся жизнь человека сводилась к циклу выращивания злаков, с тем чтобы потом испечь из них хлеб.

Египетский календарь

Египтяне рассчитывали свой год на основе сельскохозяйственного цикла – 12 месяцев были поделены между тремя сезонами с говорящими названиями:

● «Потоп» – Нил затоплял луга и удобрял почву илом.

● «Прорастание семян» – период сева и активного роста растений.

● «Урожай зерна» – время сбора урожая и подготовки к новому разливу Нила.

В современной науке нет единой точки зрения по поводу причин перехода человека к земледелию. Часто это происходило отнюдь не от хорошей жизни. Есть мнение, что крестьяне занимались своим делом исключительно из-за экономической необходимости или в результате принуждения.

Немецкий экономист Карл Бюхер выдвинул более любопытную идею. Он полагал, что люди создали ритмическую музыку, которая стала основой большинства современных композиций, чтобы хоть как-то скрасить тяготы работы на земле. Исторические подтверждения этому есть – например, на древнегреческих амфорах нередко изображались замешивавшие тесто женщины и игравшие для них флейтисты. Вся работа с зерном велась в определенном ритме, иначе ее было сложнее довести до конца. Музыка не только услаждала слух, но и помогала достигать аграрных целей.

Вместе с этим государство все больше проникало в жизнь людей – и это не всегда воспринималось как добро. Для вольных хлебопашцев государственные люди с их налогами и угонами людей на строительство каналов или дворцов часто воспринимались как предвестники катастрофы. Крайне популярным стало бегство человека от такой цивилизации – человеку приходилось делать осознанный выбор в пользу варварства.

Этот тренд сохранялся долгие тысячи лет. Кочевые общества вплоть до XVII века будут демонстрировать успех и военное преимущество над оседлыми. Кочевник дольше жил и не был прикован к земле. Без вольницы они считали себя ослабленными и ограниченными в принятии смелых и независимых решений. Оседлые цивилизации то и дело перенимали инновации и культурные традиции кочевников, а сами кочевники сохраняли зависимость от оседлых обществ, которые стали для них источником предметов роскоши.

Итак, как только человек переключился на выращивание зерновых культур, его жизнь в корне поменялась. Но не всегда в лучшую сторону. Люди переставали принадлежать сами себе и становились зависимы от системы или даже нескольких систем одновременно – будь то цикл сбора урожая, сельская община или государство.

Что мы представляем, когда думаем о природе Греции?

Горы, скалы, пляжи с туристами. Мы точно не думаем о бесконечных полях пшеницы, уходящих за горизонт. Это верное представление – греческие почвы как сегодня, так и три тысячи лет назад были скалистыми и малопригодными для выращивания злаков. Греки, которые традиционно были животноводами, к труду на земле относились с презрением. Небольшая группа земледельцев могла прокормить городское население и содержать всех тех философов, политиков и поэтов, чьи имена и работы мы знаем и цитируем сегодня.

Когда греческие города-государства стали по-настоящему большими, возник вопрос – как прокормить такое количество городских жителей. Леса все вырубили и засеяли, но этого все равно было мало. Найденное греками решение превратило их цивилизацию в главную экспортную модель Античности. Они начали колонизировать соседние земли.

Часть населения полисов занялась поиском мест, подходящих для создания колоний. В колониях постепенно налаживалось сельское хозяйство, производство и начались поставки в метрополию зерна, материалов и всего того, чем была богата местная земля. Знаменитые греческие колонии Причерноморья, такие как Пантикапей (современный город Керчь в Крыму), были важными поставщиками пшеницы в Элладу.

Был и другой источник зерна – уже известный нам Египет. Греки активно торговали с египтянами и подробно описывали свои впечатления от этой страны. Именно благодаря грекам мы так много знаем о египтянах – названия многих египетских древних городов и имена фараонов дошли до нас в греческой интерпретации.

К концу VI века до н. э. отношение греков к сельскому хозяйству изменилось. Распространился культ Деметры – богини плодородия. Согласно мифам, ее дочь Персефона была украдена Аидом и стала царицей мира мертвых. Деметра, убитая горем, перестала следить за растениями – в итоге в стране начались засуха и неурожаи. Смерть и голод на земле заставили царя богов, Зевса, вмешаться в ситуацию. Был найден компромисс – две трети года Персефона будет жить с матерью, а на одну треть отправляться в царство своего мужа Аида. Этим мифом греки описали полноценный сельскохозяйственный цикл – периоды, когда надо сеять и собирать урожай, и смену времен года. Зимой Деметра скорбит о своей дочери, а летом все расцветает и возвращается на круги своя.

Все земледелие греков, от пахоты до выпечки хлеба, находилось под протекцией культа Деметры. Считалось, что каждый, кто хоть как-то участвовал в севе или приготовлении хлеба, совершал религиозное служение. Это сразу облагораживало их репутацию в обществе, где тяжелый полевой труд многие века считался постыдным. Через такую сакрализацию процесса грекам удалось сделать выращивание зерна почетным занятием.

У римлян богиня Церера к периоду поздней республики стала банальной калькой с Деметры. Римская богиня плодородия приобрела еще одно свойство – она была самой почитаемой у римского простонародья, плебеев. Если патриции почитали Юпитера, Минерву или Юнону, то богиня земледелия стала покровительницей тех, кто был проще остальных и ближе всех к земле.

Помощники Цереры

У богини Цереры было 12 божеств-помощников, которые отвечали за разные этапы сельскохозяйственной деятельности и распространения зерна. Вервактор отвечал за пахоту, Серритор – за вскапывание, Промитор – за раздачу зерна и т. д.

Рим так же, как и греческие полисы, долгое время жил за счет малых ферм вокруг города. Семьи плебеев обеспечивали горожан зерном – пшеницей и ячменем – и могли прокормиться сами. Однако вскоре римляне столкнулись ровно с той же проблемой, что и греки, – плодородной земли под хлеба мало, а население растет.

Выращивать зерно стало сложнее – зато пастбища, виноградники и оливковые рощи заполонили все вокруг. Сегодняшний культ итальянского вина и оливок – это результат эрозии почв, которая не позволяла выращивать пшеницу.

Патриции решили подсуетиться – они скупали землю плебеев, объединяли хозяйства и начинали выращивать нужные культуры. Зерно в этот список не входило. Они сеяли то, что было максимально ликвидным на рынках Рима, а не то, что было необходимо для выживания простых людей. Латифундии – так назывались эти хозяйства, – были настоящей каторгой. Рабы под пристальным взглядом надсмотрщиков гнули спину на полях. В результате в Риме постоянно вспыхивали восстания рабов.

Вновь обострился вопрос, откуда брать хлеб.

Помогли завоевания новых территорий – Рим постоянно расширялся. Знаменитые войны с Карфагеном были, в числе прочего, нацелены на обеспечение стабильных поставок продовольствия. Если сегодня территория Туниса (где находился Карфаген) и Алжира практически непригодна для зернового сельского хозяйства, то две тысячи лет назад там была настоящая хлебная житница. Из Испании, Северной Африки и Египта хлеб расходился по всему Римскому государству. Окраины часто недоедали, но хлеб все равно вывозили – ради благополучия Вечного города.

Особую роль играли пекари – такой профессии не существовало вплоть до II века до н. э. Люди самостоятельно покупали зерно и делали хлеб на дому. Но вскоре появились целые гильдии пекарей, которые объединились под названием «Корпус Писторум». Это была крайне влиятельная структура.

Сказать о ком-то «Он делает хороший хлеб» звучало так же весомо, как будто вы обосновываете, почему этого человека стоит избрать на муниципальную должность. Например, печально известными Помпеями управлял Пакий Прокул, который принадлежал к гильдии пекарей. Крупным политикам тоже было важно наладить контакты с пекарскими гильдиями – от этого зависела их карьера.

У граждан Рима было так называемое «право на хлеб». Хлеб был не просто пищей римлян, но и признаком принадлежности к гражданскому обществу. Юлий Цезарь и император Август раздавали бесплатный хлеб для 320 тысяч граждан каждый месяц. Каждый свободный человек получал 34 кг пшеницы ежемесячно. Этого хватало, чтобы прокормить большую семью. Тогда римский поэт и оратор Ювенал и написал знаменитое «Дайте народу хлеба и зрелищ, и они никогда не восстанут». Власти Рима отлично это понимали – хлеб стал инструментом влияния на общественные настроения.

Пекарни становились все более и более централизованными, поэтому Римское государство брало их под контроль как жизненно важный ресурс. В Риме возникла номенклатура распределения, которая местами напоминала советскую систему. Сначала хлеб шел императору и его приближенным, потом патрициям и затем всем остальным. Только потом хлеб можно было «выбрасывать» в свободную продажу.

Пока Рим занимался централизованным распределением, хлеб дальше набирал популярность. Варварские племена, перенимая римскую культуру и традиции, обращались и к земледелию. Поля в Галлии и даже Британии начали стремительно засеивать.

На всех захваченных территориях устанавливался такой же порядок землевладения, как и в Италии. Крупные латифундисты скупали всю доступную землю и разоряли мелких собственников. Один римский эрудит написал: «Великие землевладения разрушили Италию». Его слова оказались не преувеличением, а даже преуменьшением – крупные латифундии, среди прочих факторов, повлияли на крушение империи.

Ненасытный Рим расширялся в поисках земель, подходящих для выращивания зерна. Провинции, пригодные для земледелия, понимали свою важность. Местные сельскохозяйственные элиты расправляли плечи, чувствуя, что могут диктовать свою волю центру. Еще более значимой проблемой стала защита границ от варваров – если ты не защитишь Галлию, то Рим будет обречен на голод. В конце концов Рим не смог сохранить контроль над своей «пшеничной империей», и она рухнула.

Во времена ранней империи Рим жестоко эксплуатировал окраины, выкачивая зерно во вред местному населению, а императоры использовали хлеб как инструмент политической борьбы. Таким был мир, когда на свет появился Иисус Христос.

Евангелисты, которые подарили нам описание его жизни, постоянно использовали символику сельского хозяйства. В евангельских текстах слово «хлеб» используется около 90 раз. Символизм присутствует не только в текстах – Иисус родился в городе под названием Вифлеем, что буквально означает «дом хлеба».

Иисус был сыном плотника, но в своих проповедях он проводил аналогии не с бревнами, щепками и другими элементами плотницкого быта, а с процессами пахоты, сева, жатвы и выпечки хлеба. Народ прежде всего волновал хлеб, и знакомые обороты в проповедях находили отклик и в головах, и в сердцах.

Папий, один из апостольских мужей, вкладывал в уста Иисуса следующие апокрифические слова о Царстве Божьем: «Так и пшеничное зерно произрастит десять тысяч колосьев, и в каждом колосе будет по десять тысяч зерен, и в каждом зерне по десять мин[3] лучшей, чистой муки».

Единственное чудо, кроме Воскресения Господня, которое встречается во всех Евангелиях, – это «Чудесное насыщение». Имея всего пять ячменных хлебов, Иисус смог накормить пять тысяч человек. Он велел своим ученикам отломить кусок, съесть часть, а остальное передать кому-нибудь рядом, пока все не насытятся телом и духом.

В православии принято считать, что ингредиенты хлеба – пшеничная мука, соль, дрожжи и вода – это символы воскресения. Хлеб преломляется подобно тому, как тело Иисуса страдало на кресте, а хлеб в печи поднимается подобно его воскрешению. Но с этим элементом не все так просто. Именно вопрос о том, каким должен быть хлеб для евхаристии (причастия), разделил христианский мир на две части. Католики и православные не смогли договориться, какой хлеб надо использовать.

Православные были уверены, что хлеб церковный не должен ничем отличаться от хлеба насущного, поэтому можно и нужно использовать дрожжи. Католики с этим не согласились – они опирались на иудейские традиции. В праздник Песах дрожжевой хлеб и во времена Иисуса, и сейчас запрещено употреблять в пищу. Это нарушение заповеди. Католическое духовенство уверяло, что Иисус просто не мог отдать предпочтению хлебу на дрожжах во время Тайной вечери и точно выступал за вариант без дрожжей.

На протяжении веков примирения между враждующими церквями так и не случилось, а вопрос о том, какой хлеб преломил Господь на Тайной вечере, оставался одним из важнейших.

После падения Римской империи у священников возник другой насущный вопрос: как привести новых хозяев Европы – варваров – к христианской вере?

Хлеб был важной частью и варварского мира тоже. Современное слово «лорд» происходит от англосаксонского «человек, раздающий хлеб», а «леди» называли женщину, которая замешивает тесто. Земледелие у варваров не было настолько значимым, как у римлян, но ценность хлеба и зерна они понимали отлично.

Даже после принятия христианства верования варваров были часто далеки от христианских канонов. Многие оставались язычниками по образу мышления. Яркий пример – культ святого Мартина. Изначально святой Мартин считался солдатом, и однажды, встретив замерзающего нищего, он разорвал свой плащ надвое и часть верхней одежды отдал бедняку.

Святой Мартин приобрел среди бывших язычников черты их богов, и это было неизбежно. В его священный день в октябре все христиане ели хлеб святого Мартина, но, когда изумленные священники интересовались, зачем верующие сохраняют куски этого хлеба на целый год, крестьяне отвечали: «Чтобы бог-громовержец не ударил по дому!» Новая вера элегантно прикрывала старые традиции.

Похожие истории происходили и у славян.

Слова священников про мельницу, которая «делает ваш хлеб, а хлеб – это Христос», трактовались очень специфически. Среди восточных славян существовало поверье, что осколок мельничного колеса может исцелить детские болезни. Сербы, южные славяне, были убеждены, что вода с мельницы способна вылечить язвы и даже корь.

Постепенно проповеди священников про хлеб плотно засели в головах паствы, и этот продукт приобрел культовый статус. Странные хлебные поверья и приметы раздражали священнослужителей, но сделать с этим они ничего не могли – оставалось махнуть на языческие замашки рукой.

Христианская церковь не только подняла религиозный статус хлеба на новый уровень, но и смогла сохранить римские традиции земледелия. Усиление церкви возвращало зерну роль важнейшего продукта для европейцев. Но этого не хватало, чтобы сделать жизнь средневековых людей сытой.

Упадок Рима был не просто уничтожением большого государства – это был распад целой системы. Торговые связи между провинциями разрушались, забывались многие культурные традиции.

Менялся быт людей. Если раньше существовала широкая прослойка людей, не занятых ни в каких производственных отраслях (к ней принадлежали политики, ораторы и философы), то в Средние века она серьезно сузилась – монахи заменили всю разношерстную компанию мыслителей прошлого. В каком-то смысле мы знаем о Средневековье меньше, чем о римлянах, потому что у большинства людей не было ни времени, ни сил, чтобы тратить их на философию или писательство.

Жизнь сельского населения тоже менялась. При позднем Риме сформировалось сословие зависимых крестьян, которые жили на земле владельца и платили ему за аренду продуктами своего труда. Та крохотная часть зерна, которая оставалась после уплаты всех налогов, перемалывалась в муку господскими мельниками. На этих людей был направлен весь поток людской злобы.

Ненависть к мельникам не знала границ и процветала по всей Европе. В Нормандии ходила пословица: «Ни один мельник не может попасть в рай». Испанцы соглашались с нормандцами и расширяли список «позорных» профессий: «Сто портных, сто мельников и сто ткачей – триста воров».

Отрицательный образ мельника не ограничивался пословицами и поговорками. Большой популярностью по сегодняшний день пользуется отрывок из пьесы английского драматурга Исаака Бикерстаффа «Любовь в деревне»:

Я живу на своей мельнице, да благословит Бог ее!

Она родственница, ребенок и жена;

Я бы не поменял свое положение ни на какое другое в жизни;

Ни один юрист, хирург или врач не получил от меня ни гроша;

Я ни о ком не забочусь, нет, не обо мне, если никто

не заботится обо мне.

Откуда появилась такая нелюбовь к мельникам?

Если рыночные площади были центром европейских городов, то мельница была центром деревни. Сначала строилась мельница, а потом уже вокруг нее селились люди. Мельники своими хозяйствами обычно не владели – слишком дорого. Они арендовали мельницы у общины или феодала.

Европейские народы эпохи Средневековья были убеждены, что каждый мельник ворует. Бессмысленно было издавать законы, запрещающие мельнику воровать. В Мюнхене мельников заставили разрешить своим покупателям еще раз взвешивать сырье перед помолом и брать зерно с мельницы своими руками. Но мельники XIII века не обращали внимания на такие законы. Они закрывали дверь перед крестьянами и пекарями и без зазрения совести их обвешивали. Крестьянская община отвечала по-своему – одной из любимейших забав был самосуд над мельником.

Но никто не протестовал против мельника яростнее, чем его коллега-пекарь. В социальном плане пекари стояли намного выше мельников. В отличие от мельников пекари жили в городах и владели собственностью. При этом пекарь не считался злодеем по умолчанию.

Однако большой любви между теми, кто печет хлеб, и теми, кто его ест, тоже не было. Все усилия по спасению соседей от голода разбивались об обвесы: «Когда бедняк плачет, пекарь смеется». По мнению средневековых горожан, каждый мельник непременно воровал муку и зерно, а пекари продавали хлеб по завышенной цене. В Лондоне простой люд с удовольствием приставлял нерадивых пекарей к позорному столбу. Доходило до того, что пекарям вешали на шею хлеб и волокли по улицам.

Правда, у булочников было одно значимое преимущество – связи во властных кругах. Снова видим забытый со времен Рима сюжет: всегда можно договориться с чиновниками и подкупить их в обмен на право обвешивать народ. За пекарей, в отличие от мельников, было кому заступиться.

Неудивительно, что власти часто вмешивались в процесс приготовления хлеба. Уже в Средние века появились законы, защищавшие покупателей хлеба от обмана. Периодически вводилось прямое регулирование цен на зерно – в Англии с начала XIII века цены зачастую фиксировались на несколько лет.

Кстати, Лондон однажды крайне сильно пострадал из-за пекарей. В 1666 году большая часть города сгорела дотла. 13,5 тысячи домов были полностью уничтожены. Виновным оказался пекарь Томас Фарринер. Однако к XVII веку пекари перестали быть главными «козлами отпущения», поэтому вместо пекаря был казнен француз-католик.

Причина такого внимания средневекового люда к обвесам и обманам, связанным с хлебом и мукой, банальна – вечный голод.

В течение тысячи лет большая часть жизни людей проходила впроголодь. В античные времена голод был ограничен по времени и территории, где он случался. В Средние века все изменилось. Голод наступал повсеместно и регулярно. Он попеременно возникал то в Англии, то в Германии, то во Франции. Как только голод, казалось, покидал одно место, он сразу начинался в соседнем регионе, напитывался смертями и снова возвращался в оставленную землю. Никакого спасения от этого не было.

Восточные нравы

В Османской империи XVIII века наказания для пекарей были крайне жестоки. За продажу некачественного товара хлебопека могли прибить за ухо к дверному косяку магазина. Другим крайне распространенным наказанием для пекарей стало повешение. Однако пекарь всегда мог откупиться и предоставить вместо себя своего помощника в качестве жертвы.

В этих условиях менялось мышление людей – люди были готовы есть что угодно. К примеру, в Швеции хлеб эпохи голода на 90 % состоял из… сосновой коры и соломы и только на 10 % из зерна.

Голодающие европейцы подмешивали в тесто любые растения, какие только можно вообразить. Все, что было похоже на зерно, шло на хлеб. В Венгрии, Германии и Дании крестьяне собирали солому со своих крыш и добавляли ее в тесто. Другие голодающие не могли дождаться, когда высохнет трава, и, как коровы, ходили по лугам, ели сырую траву и, естественно, умирали от дизентерии.

Растрата хлеба стала святотатством. В Европе ходил миф про балтийский город Винета. Он был настолько богат хлебом, что крысиные норы местные жители затыкали булками. За это Бог их проклял, и город вместе со всеми жителями ушел под воду.

О чем нам говорит этот миф? Хлеб – это святое. Даже сегодня во многих семьях Восточной Европы сохранилась традиция целовать упавший кусок хлеба. Люди понимали, что альтернатива хлебу – голодная смерть.

Каннибализм во Франции и Германии впервые упоминается летописцем Родульфом Глабером в 793 году. Банды каннибалов набрасывались на одиноких купцов и ремесленников. Семьи жонглеров, которые перемещались между городами, убивали вместе с детьми. Их резали как скотину, варили мясо и продавали на ближайшем рынке. На крестьян, в отличие от гастролеров, нападали реже – по сугубо рациональной причине. Крестьян хорошо знали в округе, поэтому их внезапное исчезновение вызвало бы большой переполох среди родственников.

Эта волна людоедства продолжалась на протяжении двух сотен лет. Но даже в XIV веке в Англии были люди, которые от голода тайком поедали собственных детей. Только к началу Ренессанса голод начнет отступать – он будет беспокоить множество стран, но не будет приводить к катастрофе. Стало проще обрабатывать поля – технологии и ремесла приведут к распространению железного плуга. Так, благодаря обработке зерновых культур, развивалась другая отрасль – металлургия.

В середине XVIII века знаменитый французский мыслитель Вольтер написал о своей родной стране: «Нация, пресыщенная романами и пьесами, обратила внимание на хлеб».

Многие знают про короля-солнце – Людовика XIV, его прекрасный Версаль и пышные церемонии. Таким мы представляем золотой век Франции, но, если бы из дворцовых залов мы отправились на сельские улицы того времени, можно было очень быстро протрезветь.

Бесконечные войны и балы опустошали французскую казну, поэтому приходилось постоянно повышать налоги. Крестьяне были на грани разорения – на пике славы Людовика в предместьях городов часто можно было встретить людей, которые ели крапиву и падаль. Женщин и детей находили на обочинах дорог мертвыми, причем рты у них были набиты несъедобными сорняками.

В 1698 году от губернаторов разных регионов страны пошли тревожные новости: Франция начала умирать от голода. К 1715 году треть населения страны – шесть миллионов человек – умерла.

Один епископ описывал следующую картину: крестьяне пытались спрятать остатки своего зерна и отдавали в залог все вплоть до подушек. Но когда приходили сборщики налогов, у людей изымали даже столы, стулья и белье.

По подсчетам ученых, средний французский крестьянин XVIII века съедал в день около 1,3 кг хлеба. Альтернатив зерновому продукту еще не существовало. При этом свыше 50 % средств крестьянина после уплаты налогов уходило на покупку хлеба.

С годами ситуация сильно лучше не стала – за период с 1690 по 1720 год Франция пережила 182 голодных бунта. Тут-то слова Вольтера и стали актуальными – просвещенная свита, чей смысл жизни был воплощен в нахождении при дворе короля, начала задавать вопросы. Почему простые люди гибнут от голода, если серьезного дефицита хлеба нет?

Этой проблемой заинтересовался и французский врач Франсуа Кенэ. Он считал так – есть классы производящие и непроизводящие. Производящим объявлялось крестьянство и только крестьянство – городские ремесленники из этой формулы были исключены.

Пусть едят пирожные

Почти все слышали про слова королевы Франции Марии-Антуанетты – в ответ на нехватку хлеба у населения она якобы произнесла: «Пусть едят бриоши (пирожные)». Фраза – не более чем миф, придуманный республиканцами для борьбы с монархией. Но от казни королеву это не спасло.

Голод во Франции, как полагал Кенэ, возникает из-за обнищания фермеров. У них нет ни скота, ни плугов, потому что скот у них давно зарезан, а плуги развалились. Им приходилось трудиться руками. Неизбежным результатом стало снижение урожайности.

Идеи французского экономиста, получившие название «физиократия», упали на подготовленную почву – в моде у высшей публики был Руссо с его идеализацией простой сельской жизни.

Благородные месье начали вступать в Сельскохозяйственное общество, основанное министром Бертеном на деньги правительства. Общество осушало болота, строило образцовые фермы и новые дороги.

Но все это была лишь игра, макет реальной жизни. Цены на зерно продолжали расти – за 50 лет пшеница и овес подорожали на четверть. Налоги все еще отнимали у крестьян до трех четвертей урожая. Один из советников короля Людовика XVI по экономике, Жак Тюрго, не побоялся предостеречь монарха: «Не лезьте в хлеб». В воздухе запахло революцией.

За несколько месяцев до взятия Бастилии парижане стали здороваться друг с другом запретным приветствием: «Хлеб поднимается». Так звучал старый призыв к восстанию против власти, известный со времен Жакерии, крестьянской войны XIV века.

Но как известно, чтобы хлеб действительно поднялся, нужна хорошая закваска. Этой закваской стали слухи о том, что спекулянты хлебом состоят в некоем тайном обществе. Это была старая добрая конспирология про шайку торговцев, которая договорилась с правительством заморить голодом всех французов.

14 июля 1789 года народ, разъяренный «хлебным заговором», восстал и взял штурмом Бастилию. Некоторые историки рассказывают, что бунтовщики несли колосья. Это вряд ли было так, но очевидно, что хлеб был одной из первопричин народного гнева.

Хлеб еще не раз сыграет ключевую роль в событиях Великой французской революции – в октябре 1789 года шесть тысяч французских женщин прошли в Версаль, чтобы потребовать хлеб по справедливой цене. В результате король был вынужден пойти на уступки и проехать вместе с семьей в Париж. Француженки плясали и пели: «Мы везем пекаря, пекаршу и маленького пекаренка!»

Хлеб и голод сыграли ключевую роль во Французской революции – веками копившиеся проблемы спровоцировали население на бунт, который уверенно возглавили образованные революционеры. Хлеб стал настоящим смертельным оружием для власти в руках революционных движений.

Ключевое отличие российских предпочтений в хлебе от западных – в том, какой хлеб на Руси любили больше всего.

Если Западная Европа предпочитала белый хлеб (в первую очередь из пшеницы), то на Руси с XII века в рацион входит «черный», ржаной хлеб. Произошло это при необычных обстоятельствах.

На русских полях рожь изначально появилась среди посевов пшеницы как обычный сорняк. Однако крестьяне очень быстро поняли, что этот злак лучше выдерживает холода и непогоду. Когда погибал урожай пшеницы, рожь спасала земледельца от голода. «Пшеничка кормит по выбору, а матушка-рожь всех сплошь».

Тем не менее ржаной хлеб – это не российское ноу-хау. Помимо России, рожь полюбили в восточной части Германии, Дании и Швеции.

Для писателей и ученых, которые жили несколько столетий назад, рожь и пшеница стали полем риторических баталий. Миссис Битон, автор первой поваренной книги в истории, писала: «Всем известно, что лучший хлеб получается из пшеничной муки. Ржаной хлеб вязкий, твердый, плохо растворяется желудочным соком и не так богат питательными веществами».

Ученые приводили и другие аргументы. Одни указывали на то, что русские и немцы, выросшие на черном хлебе, обладают лучшим телосложением, чем западноевропейцы. Другие утверждали, что те, кто ест ржаной хлеб, с годами тупеют. Так рассуждали ученые в XIX веке. На практике это разделение на рожь и пшеницу похоже на разделение регионов Европы на винные и пивные – все привязано исключительно к климату.

И все же именно в России ржаной хлеб стал настоящим брендом страны. Хотя приезжие иностранцы от русского хлеба были не в восторге. По описанию одного из таких гостей, русские ели хлеб, будто это «превосходнейшая халва», но на вкус и запах продукт напоминал гостям уксус. Мы не знаем, какой был на вкус тот ржаной хлеб – в XIX веке рецептура изменилась, и он стал гораздо менее кислым.

Кстати, разделение на муку высших и низших сортов возникло чуть ли не со времен царя Алексея Михайловича. Всего было несколько десятков сортов ржаной и примерно столько же пшеничной. Белый и черный хлеб часто распределялись по сословному признаку. Многие крестьяне ели пшеничный хлеб один раз в год – это был пасхальный кулич. В учебных заведениях пшеничные булки давали ребятам из благородных семей, а всем остальным раздавали куски черного хлеба.

Но это не значит, что черный хлеб ели только бедняки. Его любило и высшее дворянство – граф Шереметев в своем письме из-за границы писал Пушкину, что жить в Париже плохо, есть нечего – ржаного хлеба-то нет.

Рожь стала настолько привычной частью русского быта, что переход с черного хлеба на белый мог приводить к неожиданным проблемам.

Во время одной из Русско-турецких войн XVIII века российские войска выдвинулись в направлении Крымского ханства. В пути обозы снабжения задержались, и солдатам пришлось питаться местным хлебом – белыми лепешками. Позднее один из командиров писал, что солдаты от новой диеты ослабли – они не могли привыкнуть к пресному пшеничному хлебу, и боевой дух снизился.

Хлеб влиял не только на привычки наших предков в еде. Российская культура сельского хозяйства оказала громадное влияние на формирование житейских практик.

Один наглядный пример. Как мы обычно делаем тот или иной проект? Постепенно, шаг за шагом, чтобы успеть к моменту сдачи работы? Обычно все делается за максимально сжатый срок в диком аврале. Это отражение аграрного цикла на Руси – если в условной Франции для работы в поле есть 10 месяцев, то где-нибудь на Тамбовщине снег будет лежать до апреля. Четыре с половиной месяца на всё про всё, чтобы потом всю зиму копить силы. Хлеб формировал модель поведения для целого народа, которая передавалась и передается из поколения в поколение.

По-настоящему хлеб прославит Россию в XIX веке. После Наполеоновских войн Российская империя стала по-настоящему великой державой, равной Британии и Франции. Торговые связи развивались, а пустующий после войны рынок зерна в Европе нуждался в поставках. С этого момента началась зерновая гегемония Российской империи.

В 1847 году, в разгар картофельного голода в Ирландии, к берегам острова прибыл непривычный для местных груз из далекой России. Мало того что это был не картофель, так еще и зерно было «неправильное» – рожь. Это был хитрый план петербургского купечества – помимо помощи голодающим, купцы рассматривали ситуацию как отличный повод для популяризации ржаного хлеба и выхода на новые экспортные рынки.

Вскоре выяснилось, что ирландцы совершенно не умеют печь ржаной хлеб. Вместо знакомых нам булок у них получались сырые, невкусные и с трудом перевариваемые бездрожжевые лепешки. Купцы решили не останавливаться на полпути и отправили на остров еще и десяток русских пекарей, дабы обучить местных всем премудростям.

Этот хлебный десант привлек живое внимание британской прессы, не упустившей возможности покритиковать российский продукт. Газета Times, со слов бывавшего в России джентльмена, писала, что «русский» хлеб «менее питателен, экономичен и съедобен», чем привычный господам пшеничный.

Зерновые культуры надо было менять. Ради увеличения экспорта в польских и малороссийских губерниях отказались от выращивания ржи. Пшеница и белый хлеб постепенно становятся значимой частью русской жизни.

Вплоть до середины XIX века российское лидерство на рынке зерна в Европе было единоличным. Отмена крепостного права не помешала росту хлебного экспорта – в 1870-х годах зерно стало основной статьей дохода страны. К концу XIX века Россия была на первом месте в мире по производству хлеба. Свыше половины выращенной в мире ржи и пятая часть всего урожая пшеницы были российскими.

Российский народ регулярно страдал от неурожая. В конце правления Александра III по стране прокатилась волна голода, которая наложилась на эпидемию холеры. Ослабленный от недоедания организм не был способен справиться с болезнью. По словам очевидца событий, великого русского писателя Льва Толстого, люди не умирали на площадях, не ели траву на лугах, как коровы, а тихо болели и умирали по избам и домам. Голод унес жизни около полумиллиона человек.

Правительство организовало продовольственную помощь крестьянам, списав все продовольственные долги. На рубеже XIX и XX веков на помощь пострадавшим от неурожаев выделили гигантскую сумму – около 500 млн рублей. Для сравнения, расходы на создание нового флота после Русско-японской войны оценивались в 430 млн.

Это не помешало части общества воспринять действия власти как провальные. Именно после очередной вспышки голода начинает усиливаться революционное движение. Чувствовалось, что страна находится на переломе.

До сих пор популярен миф о так называемом «голодном экспорте» – мол, российское правительство вывозило из страны хлеб, оставляя крестьян ни с чем. Один из свидетелей жизни крестьян в начале XX века писал, что англичанин умер бы, если бы хоть неделю питался, как житель русской деревни.

Известна цитата министра финансов Вышнеградского – «Сами недоедим, а вывезем». Но, судя по всему, цитата была вырвана из контекста. Цифры нам говорят другое. Экспорт хлеба из России рос, но росли и урожаи. В результате столыпинских реформ экспорт вырос на 35 %, а урожайность на 45 %. В таких условиях обеспеченность страны зерном должна была скорее расти, а не падать.

Но все это перестало иметь какое-либо значение в 1917 году. Страна воевала на полях Первой мировой уже третий год, множество взрослых здоровых мужчин ушли из родных деревень на фронт. В крупных городах появились карточки на хлеб, а во всех остальных снова начался голод.

Слухи о предстоящем введении карточек в Петрограде привели к образованию очередей за хлебом в столице империи. Одни историки утверждают, что хлеб действительно начал кончаться, другие говорят о проблемах с подвозом. Как бы то ни было, 6 марта по новому стилю народ вышел на улицы.

Требование хлеба быстро сменилось на лозунг «Долой самодержавие!». К восставшим присоединились солдаты, которые были в тылу, и ситуация вскоре вышла из-под контроля. Монархия обрушалась. Хлеб вновь напомнил о себе как о мощной силе, способной низвергать династии и престолы. Приход к власти большевиков с их популистским лозунгом «Мира! Земли! Хлеба!» идеально ложился на сознание крестьянского большинства того времени – вечный недостаток плодородной земли не позволял жить так, как мечтали простые люди. Многие крестьяне пошли за большевиками не из-за идейных соображений, а поверив в то, что им дадут землю для свободного выращивания хлеба.

В XX веке при растущем продуктовом разнообразии значимость хлеба никуда не делась. Даже в отдельно взятой России хлеб стал спутником множества тяжелых событий – новые вспышки голода, коллективизация, блокада Ленинграда, когда люди оказались в совершенно нечеловеческих условиях и все, что у них было, это продуктовые карточки. Это были карточки не только на хлеб, однако именно хлебные были самыми важными и на этом хлебе люди пытались выжить.

В XX веке были и попытки заменить пшеницу на кукурузу, и эксперименты с селекцией. Но ни в одной из масштабных вспышек голода в XX веке в нашей стране фактор неурожая зерна не был ключевым – на первом месте будет человек, его ошибки, просчеты и порой злой умысел.

Сегодня нам кажется, что хлеб перестал быть дефицитом – научно-технический прогресс вытащил нас из бесконечной ловушки голода. Это взгляд человека, живущего в развитой стране, где все в порядке с продуктами. Треть населения планеты до сих пор лишена доступа к нормальному питанию.

Хлеб как оружие революций остается актуальным – для примера далеко ходить не придется.

В 2010 году Москву затянул густой смог горящих торфяников – все климатические максимумы были побиты, центральная часть страны изнывала от жары.

Это незамедлительно сказалось на урожае. Чтобы гарантированно обеспечить хлебом собственное население, Россия приняла решение, которое изменит историю всего Ближнего Востока. Правительство РФ ввело запрет на экспорт зерна на пять месяцев.

К тому времени Россия уже была важным игроком на хлебном рынке. По данным на начало 2010 года, Россия находилась на третьем месте в мире по экспорту зерновых. Неудивительно, что запрет экспорта ударил по странам, наиболее зависимым от закупок зерна.

Государства Ближнего Востока – с точки зрения климата и структуры сельского хозяйства, уже совсем не те, что были в Античности. Египет, Тунис, Алжир – это больше не «хлебная корзина» мира, а государства, отчаянно нуждающиеся в импорте зерна. Мало того что цены на зерно в мире выросли с $50 за бушель[4] до $70, так еще и страх неотвратимого голода заставил египтян и других жителей арабских стран закупаться зерном впрок.

Цены на пшеницу на внутренних рынках арабских стран за короткий срок взлетели более чем на 50 %. Это ожидаемо ударило по кошельку потребителей. Начала расти бедность, запустившая эффект домино – экономика Египта и других стран Ближнего Востока стала трещать по швам. Вскоре произошла «Арабская весна» – волна революций, переворотов и гражданских конфликтов, которые привели к свержению режимов по всему исламскому миру. Наиболее известной сегодня жертвой «Арабской весны» считается Муаммар Каддафи – правитель Ливии, лишившийся власти и жизни в конце 2011 года. Поднявшаяся из-за экономических трудностей и политических катаклизмов волна миграции в Европу из этих стран продолжается по сей день. Важнейшую роль сыграли именно цены на зерно и, как результат, стоимость хлеба. Ливанский политик и бизнесмен Амаль Абу Зейд настаивает, что лозунг «Свободы и хлеба», который двигал протестами в ходе «Арабской весны», вполне актуален и сегодня.

История о том, как именно были открыты чудодейственные свойства кофе, окутана туманом. Авторы XVII века, например Пьетро Делла Валле, утверждали, что настоящий кофе – это смесь вина и зерен под названием «непенф» из Одиссеи Гомера.

Протестантские богословы Георг Пасхиус и Пьер Луи Дюмон искали корни напитка в Библии – первому кофе представлялся как один из даров второй жены Давида Авигеи, а другой и вовсе утверждал, что кофе был красной похлебкой, за которую Исав продал свое первородство. В Новое время работала простая логика. Как и с картофелем, по отношению к кофейным зернам работал принцип «чего нет в Библии, то не достойно употребления». Кофе в каноническом тексте не было, поэтому его ценители старались вписать напиток в библейские сюжеты ради придания ему более «богоугодного» вида.

Уже в более позднее время, в начале XX века, Уильям Харрисон Укерс опубликовал знаменитую книгу об истории тонизирующего напитка. Назвал он ее просто – «Все о кофе». Укерс прямо заявляет – кофе появился в Йемене в VII–VIII веках.

Гораздо более веселый вариант генезиса кофе дают легенды. На территории современной Эфиопии когда-то давно жил пастух. Однажды, во время выпаса коз, он решил вздремнуть под деревцем. Когда же он проснулся, то сильно испугался – его козы куда-то подевались. Но его испуг стал еще больше, когда козы нашлись. Они стояли на одинокой полянке посереди зарослей, жевали какие-то зерна и танцевали на двух ногах!

Ужасу пастуха не было предела. Он взял зерна странного растения, которое приглянулось козам, и понес их в ближайший монастырь (Эфиопия – страна христианская). Аббат монастыря решил, что они ничем не хуже коз, танцы Господь не запрещает, поэтому надо проверить эффект волшебных зерен на себе. В итоге они получили такой заряд бодрости, что остальным монахам настоятельно рекомендовали пить отвар из этих странных зернышек перед ночной службой. Весть об очень бодром монастыре быстро разнесли по окрестностям, и волшебные зерна вскоре распространились по всей Эфиопии. Со временем кофе оценили и другие народы Востока.

Именно Эфиопия стала тем местом, откуда мир начал знакомство с кофе. В VI веке н. э. Аксумское царство с эфиопских нагорий устроило завоевательный поход через узкую полоску Красного моря – на территорию современного Йемена. Аксумиты правили Йеменом всего 50 лет, но за этот короткий срок успели привить местным жителям любовь к странным тонизирующим зернам. Они назвали зерна «кахва», от чего и произошло название кофе.

VII и VIII века стали расцветом арабской цивилизации. Именно арабский мир сохранил наследие античных авторов в наиболее полном объеме. Традиции Гиппократа и других врачей прошлого заставляли исламских ученых обращаться к старым медицинским трактатам, а часто и дополнять их.

Примерно этим занимался и Абу Бакр Мухаммад ар-Рази, более известный как Разес. Разес описал кофе как продукт, обладающий как полезными, так и нежелательными свойствами. Он писал: «Этот напиток полезен тем, у кого горячая натура, но снижает либидо».

Подарок ангелов

Одна из легенд о происхождении кофе связана с исламом.

Когда пророк Мухаммед заболел и уже прощался с родными, к нему явился архангел Джабраил (Гавриил). Он протянул пророку сосуд с темной жидкостью, которая излечила Мухаммеда и позволила ему продолжить свою работу по государственному строительству.

Ибн Сина, также известный нам под латинизированным именем Авиценны, тоже обращал внимание на кофе. В своем «Каноне медицины» он заявил, что зерна очищают кожу, высушивая влагу, которая под ней находится, и придают превосходный запах всему телу. Помимо этого, он советовал чашку черного кофе тем, кто страдает от рвоты. Правда, великий врач допустил серьезную ошибку – он считал, что кофе делается из корней.

Но даже в эту эпоху кофе оставался, в лучшем случае, настойкой из зерен. Чаще всего зерна ели сырыми. Лишь к XV веку – через 500 лет – ситуация изменится. Кому-то – имя этого человека достоверно неизвестно – пришло в голову не просто обжарить зерна, но и приготовить из них напиток.

С этим связана еще одна легенда – муфтий из йеменского города Аден по имени Гемаледдин после долгого путешествия почувствовал недомогание. В качестве лекарства для себя он попросил не какое-нибудь известное и проверенное средство, а популярный эфиопский напиток – кофе, который, к удивлению всех окружающих, позволил муфтию оправиться от болезни.

Муфтий, очевидно, был человеком уважаемым и влиятельным, а если что-то становится популярным среди элиты, то жди скорой популярности в народе. Кофе, в том виде, в каком мы его знаем, наконец появился на свет.

Легенда о муфтии Гемаледдине раскрыла еще одно свойство кофе – тонизирующий эффект. Даже если из-за жаркой погоды или по другой причине вы чувствуете вялость и недомогание, напиток быстро приведет вас в чувство.

На кофе в исламском мире быстро нашелся спрос, особенно среди последователей мистического течения в исламе, суфизма. Его хвалили за «пробуждающие свойства, которые побуждали их к мистическому восторгу во время исполнения длинных и повторяющихся декламаций». С новым напитком никакие ночные бдения были не страшны.

Хотя сначала кофе считали лекарством или неким зельем, применяемым в религиозных церемониях, вскоре он стал проникать в повседневную жизнь. Состоятельные люди оборудовали в домах специальные кофейные комнаты, предназначенные для церемониальных кофепитий.

Профессор истории Жаннет Фрегулия выделяет три группы исламского населения, благодаря которым мы сегодня поголовно пьем кофе.

Первая группа: путешественники. Мусульмане активно путешествовали по всему миру, однако наиболее распространенным маршрутом был хадж – путешествие к святым местам в Мекке. Паломники знакомились с тонизирующим напитком и увозили его с собой на родину.

Вторая группа: купцы. Арабские купцы очень быстро осознали ценность кофе. Если паломники могли привезти домой лишь ограниченное количество зерен и заразить любовью к напитку только своих знакомых, купцы продавали кофе всем желающим без ограничений.

Третья группа: ученые и религиозные лидеры. Интерес муфтия Гемаледдина, Разеса и Авиценны к кофе не мог остаться без внимания. Благодаря одобрению таких людей, как аденский шейх, кофе распространился по всему Йемену. Люди понимали, что кофе им не враг и не «игрушка шайтана».

По всему арабскому миру начинают возникать кофейные церемонии. Постепенно кофе уходит из частных посиделок дома в общественное пространство. На Ближнем Востоке возникают кофейни, которым суждено было стать важнейшим пластом мировой культуры.

Но сначала все пошло не по плану.

Арабские кофейни казались правителям и их приближенным греховным местом. В кофейнях люди заключали сделки, давали деньги в долг, играли в азартные игры и пользовались услугами проституток. Весь этот греховный набор сильно раздражал духовенство. А потом произошло совсем возмутительное.

Правитель Мекки Хайр-бек в 1511 году узнал, что какому-то баламуту показалось уместным написать про него сатирические стихи. Более того, был установлен источник распространения политической сатиры – он располагался в одной из кофеен священного для мусульман города. Терпеть такое пренебрежение к своей персоне правитель не стал. При поддержке юристов и ученых употребление кофе было официально запрещено впервые в истории. Запрет обосновали незатейливо – кофе, как и вино, изменяет сознание человека и одурманивает его разум, а это – вне закона.

И тут на сцену выходит Османская империя. Местное кофейное лобби начало требовать отмены запрета. Неофициальная партия сторонников кофе вступила в богословский спор с противниками напитка и, к удивлению многих, вышла из него победителем. В открытых и честных дебатах они смогли доказать, что кофе не делает сознание человека более мутным, а ровно наоборот – проясняет его. Это допинг для ума, который позволяет почувствовать прилив энергии и сил без явных побочных эффектов. В 1524 году запрет на кофе был отменен.

Однако противники кофе не успокоились. Другие арабские правители и религиозные лидеры продолжили свои нападки. В османском Каире в 1532 году разгромили кофейни и кофейные склады. Религиозные мотивы отходили на второй план – важнее была политика и попытка сдержать народное недовольство.

Османские султаны и великие визири периодически воевали с кофейнями. Наиболее ярким случаем стала политика великого визиря Мехмеда Кёпрюлю. Он имел привычку ходить по улицам в простой одежде и слушать разговоры простых людей. Однажды он отправился по кофейням, чтобы своими ушами услышать, что говорят о власти. Неизвестно, что именно он там услышал, но по возвращении во дворец он приказал кофе запретить. Любого, кого ловили за чашкой кофе, жестоко избивали. Нарушителей-рецидивистов, которых поймали за кофе во второй раз, зашивали в кожаные мешки и бросали в Босфор. Несмотря на это, люди не боялись. Запретный плод сладок – многие любители продолжали тайно пить кофе, и в конце концов запрет был снят. Мы видим, что раз за разом кофе оказывался сильнее желаний властей его запретить.

В кофейнях люди собирались не только для праздных бесед и развлечений. Там проворачивались гигантские торговые сделки, которые влияли на всю Османскую империю. Кофейни становились центрами культурной жизни – сюда стягивались поэты и музыканты, которые находили под крышами кофеен место, где можно было творить без угрозы осуждения.

Турецкий исследователь Угур Кёмечоглу утверждает, что в османском обществе благодаря кофейням родилось явление «публичной сферы». Кофейни, по его словам, быстро «стали основным институтом общественной сферы, а также ареной, связывающей социокультурное с политическим».

Со временем у жен в Османской империи появилось право на развод, если мужья не могли обеспечить их необходимым количеством кофе. После такого в Турцию должны были хлынуть тонны зерен.

И османы добились своего – в 1536 году они захватили Йемен – главный центр кофейного промысла. Зерна кофе становятся одной из важнейших статей османского экспорта. Йеменский порт Мокка – ключевая точка на карте мировой торговли. Отсюда кофе расходился по всему миру без каких-либо конкурентов на протяжении без малого двух веков. Название сорта «Мокко» берет начало именно отсюда.

Турки до смерти боялись конкурентов и ревностно хранили секрет кофе. Допустить, чтобы его выращивали в других краях, было равно изощренному самоубийству. Они и так начали упускать ключевое свое торговое преимущество – путь из Индии в Европу, между которыми располагалась Османская империя, переставал быть единственной золотой жилой из-за Великих географических открытий. Поэтому ягоды кофе не разрешалось вывозить из страны, если их предварительно не прокипятили или частично не обжарили, чтобы они еще где-то не проросли.

В 1585 году венецианский дипломат при османском дворе Джанфранческо Морозини в своих депешах на родину писал: «Почти постоянно сидя, турки для своего удовольствия публично пьют в магазинах, а также на улицах… черную жидкость, настолько обжигающую, насколько они могут ее терпеть, извлеченную из семени, которое они называют хавэ, которое, по их утверждению, обладает свойством бодрить людей». То есть для венецианского посла в конце XVI века кофе был в новинку.

Есть и более раннее свидетельство знакомства европейцев с кофе. Во время осады турками Мальты в 1565 году европейцы заметили, что пленные турки не могут жить без странного горьковатого напитка. У многих янычар при себе были специальные ступки для помола кофе. Трофейный продукт мальтийцам понравился.

Но тут в дело вмешалась религиозная логика. Разве можем мы пить странное «зелье неверных»? Поначалу церковь восприняла кофе как очередную дьявольщину, но ни у кого не хватало авторитета официально запретить кофе. Подобной властью обладал лишь один человек – папа римский.

Католические священники обратились к папе Клименту VIII с просьбой запретить напиток. Дескать, кофе для христиан – ловушка, которую поставил сам Сатана. Но папа римский оказался человеком прагматичным. Он решил сам проверить на себе действие кофе. Результат был неожиданным – осушив кружку, папа Климент сказал, что этот, как утверждали его подчиненные, «сатанинский» напиток настолько восхитителен, что было бы преступлением отказываться от него из-за иноверцев. Следует обмануть Сатану, освятить кофе и сделать из него истинно христианский напиток. Кофе был официально благословлен самим папой римским – случай для истории неслыханный.

Одним из центров кофейного дела стала итальянская Венеция. По улицам перемещались продавцы напитков: алкоголь, лимонад и, начиная с XVII века, кофе всегда были у них в ассортименте. В 1683 году в Венеции открывается первое заведение общепита нового типа – кафе. Название происходит, разумеется, от слова «кофе».

Криминальные зерна

Еще до истории с отчетом о кофе посла Морозини в Венеции сталкивались со странными зернами. Османские купцы, торговавшие в городе, часто становились жертвами преступлений. В марте 1575 года в Венеции был убит турецкий купец Хусейн Челеби бин Хаджи Хизир бин Ильяс. Среди его вещей была найдена чашка (финкан) для кофе и сами кофейные зерна.

Однако роль главного пионера кофейной индустрии была отведена не Италии, а Великобритании.

Вплоть до XVII века Британские острова утопали в пиве. Дело не только в пристрастии англичан к выпивке – распитие спиртных напитков было связано с выживанием. Еще в глубокой древности египтяне и вавилоняне предпочитали пиво, греки и римляне выбирали вино. Чистую воду пили крайне редко. Простую воду было опасно пить – можно легко умереть от кишечной палочки. Благодаря этиловому спирту резко снижалась угроза кишечных инфекций, поэтому наши предки охотно пили слабый алкоголь и чаи на кипяченой воде.

И вот на острове, где народ привык напиваться до беспамятства, появился напиток, который не туманит разум, а наоборот – прочищает его. Если раньше работники и подмастерья были с самого утра немного подшофе, то теперь они были вполне бодры и готовы к упорному труду. Историк Жюль Мишле описал появление кофе как «революцию времени, великое событие, создавшее новые обычаи и даже изменившее человеческий темперамент».

Впрочем, сами английские кофейни скорее походили тогда на обычные кабаки и пабы. Современник писал, что типичная кофейня напоминает «крысиный рой в разоренной сыроварне» с постоянной текучкой людей, горячими спорами и табачным дымом.

Кофейни постоянно открывались при университетах. Джон Эвелин, ученый из Оксфорда, записал 20 мая 1636 года в своем дневнике: «В мое время в Коллегию приехал некто Нафанаил Конопиос из Греции, от Кирилла, патриарха Константинополя. Он был первым, кого я видел пьющим кофе; этот обычай пришел в Англию только через тридцать лет». Именно в Оксфорде откроется первая в Англии кофейня.

Кофейни нарушали вековую монополию на знание – любой профессор или мыслитель мог прийти в заведение и найти там благодарную аудиторию. Именно в кофейнях по всей Европе формировался интеллектуальный пласт, благодаря которому общественный и технический прогресс шел вперед.

В Англии происходил тот же процесс, что и в османской Турции за век до того, – формировалась «публичная сфера». Именно кофейня стала центральным институтом новой Европы, который позволял людям объединяться по интересам и взглядам. В кофейнях велись дебаты о политике и экономике, об искусстве и литературе. В будущем эту роль унаследуют салоны, которые мы ассоциируем с Францией, но на раннем этапе именно кофейни показали европейцам общественную жизнь.

К тому же кофейни становились местами проведения финансовых и торговых операций. В Лондоне была открыта кофейня Ллойда, которая со временем превратилась в банковскую группу Lloyd's – одного из самых известных мировых игроков на рынке банковских и страховых услуг. Другая кофейня – «Джонатан» – стала центром финансовых сделок. Именно в здании Джонатана будет основана Лондонская фондовая биржа. Кофейни как точка притяжения деловой активности людей, которые любят и умеют зарабатывать деньги, настолько изменили привычный быт, что могут сами, отдельно от напитка, считаться выдающимся явлением в истории человечества.

Однако тут тоже нашлись недовольные. В Англии компанию чиновникам, которые были не в восторге от кофеен, составили женщины. Женщины были убеждены, что кофе забирает у мужей их «мужскую силу». Известна даже петиция конца XVII века, в которой англичанки требуют от властей мер по ограничению продажи кофе: «В последнее время мы наблюдаем очень заметный упадок этой истинной староанглийской силы. Никогда еще люди не носили бриджей большего размера и не носили в них меньше своей природной силы».

Леди раздражались еще и из-за того, что английские кофейни были закрытыми мужскими клубами. Женщине попасть в кофейню было невозможно. На континенте подобные запреты вводиться практически не будут, а вот в Англии гендерный вопрос стоял остро.

В 1675 году в наступление на кофейни перешел сам король. Карл II Стюарт мало интересовался потенцией своих подданных – как и на Востоке, завсегдатаев кофеен подозревали в заговорах и борьбе с легитимной властью, а Стюарты больше всего опасались новых революций. Страна только недавно вышла из тяжелой гражданской войны. Отцу Карла II – Карлу I – мятежники отсекли голову.

Кофейни начали прижимать и поддавливать. Король издал Прокламацию о запрете кофеен. Лондон был вне себя от ярости. Через неделю стало казаться, что монархию снова могут снести – и все из-за чашки кофе. За два дня до того, как прокламация должна была вступить в силу, король отступил.

На континенте путь кофе тоже был любопытным. В 1683 году османская армия осаждала Вену. Казалось бы, спасения нет, но тут на помощь прибывает польская армия во главе с королем Яном Собеским и его крылатыми гусарами.

Турки были разгромлены и бросили свой обоз. В руки европейцев попали верблюды, рис, золото и пятьсот огромных мешков, наполненных странными зернами. Когда жители Вены решили, что это просто корм для верблюдов, они стали их просто сжигать. Но тут бывший запорожский казак Юрий Кульчицкий, проживший много лет в исламских странах, понял, что австрийцы совершают огромную ошибку. Он остановил это безумие и открыл в Вене первую кофейню под названием «Синяя бутылка». Именно Кульчицкому, по легенде, принадлежит идея добавлять в кофе молоко.

Любовь южных европейцев и арабов к черному кофе и претензии к любителям добавлять молоко историк Ян Берстен связывает с непереносимостью лактозы. Жители Ближнего Востока и южные европейцы чаще от нее страдают, в отличие от немцев и англичан.

Кофе с молоком стал частью образа Вены. В течение нескольких десятилетий главный город Австрии превратился в кофейную столицу Европы. Писатели и музыканты собирались в изысканных заведениях, где обсуждали искусство, спорили до крика и, конечно, демонстрировали свои шедевры. Золотой век австрийской культуры не состоялся бы без кофе.

Другим путем пошел северный сосед Австрии. Пруссия короля Фридриха Великого воспринимала кофе как своего врага. В 1777 году великий реформатор и воин Фридрих решает, что кофе следует запретить. Причин называлось множество – от желания прекратить импорт дорогостоящего товара из-за границы до презрения к напитку для элиты. Фридрих настаивал: немцы должны пить пиво.

Казнь через кофе

В Швеции XVIII–XIX веков кофе считался страшным ядом. Чтобы доказать вред кофе, был проведен эксперимент – приговоренные за преступление к смертной казни близнецы были переведены на пожизненное заключение. За это один из братьев должен был пить в день три кружки кофе, а второй – три чашки чая. В итоге братья пережили врачей и умерли глубокими стариками.

Вскоре король немного смягчился, и разрешил обжаривать зерна, но только в специальных государственных точках обжарки. В результате немцы, не имея доступа к кофе, начали заваривать цикорий, сушеный инжир и прочие заменители. По городам часто ходили специальные агенты правительства, которых прозвали «нюхателями зерен». Они могли вычислить нарушителей закона и вменить серьезный штраф. Но кофе и там пробился через жесткие ограничения.

Такая, казалось бы, мелкая вещь, как кофейное зернышко, оказала гигантское влияние на европейское Просвещение. Но одна проблема оставалась нерешенной – Европа как наркоман сидела на поставках кофе из Османской империи. Европейцы, которые мнили себя хозяевами этого мира (не без оснований, надо заметить), терпеть такое положение не захотели.

1699-й – важнейший год в истории кофе. Голландцам тайно удалось вывезти из Йемена кофейные зерна под посадку. Османская монополия официально закончилась.

Голландцы решили использовать в качестве локации для выращивания кофе остров Ява – территория современной Индонезии, – и вскоре он покрылся бесконечными кофейными плантациями, которые остались там по сей день.

Нидерландская Ост-Индская компания, владевшая индонезийскими колониями, обладала важным преимуществом. В рабочей силе тут недостатка не было. Если в колониях в Западном полушарии у европейцев вечно возникала проблема нехватки рук, то густонаселенные острова в Юго-Восточной Азии были в этом плане настоящим раем. Раем для голландцев, но не для местных жителей.

Жители Явы были вынуждены каждый день в любое время года подстригать кофейные деревья, собирать ягоды. Изнуряющая тропическая жара не была поводом для поблажек – Европа нуждалась в товаре. Очевидцы говорили, что, пока на Яве крестьяне трудились не покладая рук, их белые господа шевелились от силы несколько часов в день. Никакой заботы о местных Ост-Индская компания не проявляла. Другой очевидец – английский купец Фрэнсис Тербер – писал, что местное население было «ужасно бедным, невежественным и деградировавшим».

Так продолжалось 150 лет, пока голландский чиновник Эдуард Деккер, известный также под своим псевдонимом Мультатули, не написал роман «Макс Хавелаар». Главный герой романа – сотрудник голландской администрации, наблюдая страдания простых людей, встает против несправедливости и начинает борьбу за свободу.

Роман произвел невероятный фурор в Нидерландах. Колониальная политика королевства под общественным давлением начала меняться. Одновременно с этим на местах, в том числе на Яве, начало набирать ход антиколониальное движение, которое в итоге привело Индонезию к независимости. В 2002 году Общество нидерландской литературы провозгласило книгу величайшим произведением всех времен, написанным на нидерландском языке, а имя главного персонажа романа, Макса Хавелаара, считается в Нидерландах нарицательным.

Но Ява – это Юго-Восточная Азия. В наши дни большая часть кофе экспортируется странами Латинской Америки. То, как туда попал кофе, – одно большое приключение со шпионской подоплекой и предательствами.

В 1714 году голландцы подарили французскому правительству здоровое кофейное дерево. Подарок по статусу можно сравнить с пандами, которых сегодня Китай присылает в зоопарки различных стран. Ровно как китайцы считают своими панд, настолько голландцы считали своим кофе.

И тут в нашей истории появляется французский морской офицер по имени Габриэль Матьё де Кльё. Кофе был его страстью, и он загорелся идеей выращивания собственных деревьев в Америке с ее благодатным климатом. Согласно одной версии, де Кльё через сложные придворные интриги смог получить саженцы для исполнения мечты. Другая версия говорит, что офицер банально украл ростки из Королевского ботанического музея.

На своем пути офицер столкнулся с корсарами, от которых чудом ушел живым и даже смог сохранить груз. На этом неприятности не закончились. Де Кльё попал в безветренную погоду более чем на месяц.

В результате де Кльё добрался до Мартиники, где кофейное дерево пустило свои корни. Поразительно, но есть вероятность, что большая часть всех кофейных деревьев Нового Света – это потомки того самого саженца де Кльё. Не офицер, а кофейный Адам.

Остальные европейцы с настороженностью смотрели на успех французов. Португальцев это не на шутку раззадорило – они не собирались оставлять в руках французов кофейную монополию в Америке. Бразилия, будучи португальской колонией, нуждалась в новом экономическом буме – сахар потерял свое первоначальное значение. Португальское правительство отправило чиновников во что бы то ни стало раздобыть пригодные кофейные зерна.

Никто отдавать зерна просто так им не собирался, и чиновникам приходилось включать природное обаяние. Португальский деятель по имени Франсишко де Мело Палета смог покорить жену французского губернатора Мартиники. Прекрасно проведя с ней время, он добился согласия на участие в коварном плане. В момент отъезда португальца с острова жена губернатора преподнесла ему красивый букет, внутри которого были спрятаны кофейные ягоды. План сработал. Привезенные ягоды из букета дали всходы, которые стали основой бразильской кофейной гегемонии.

Сегодня Бразилия – мировой лидер по производству кофе. За подобными достижениями обычно стоит долгая и тяжелая история с многочисленными жертвами.

Сахарная промышленность Бразилии к приходу кофе находилась в серьезном упадке. Но ничто не проходит бесследно – по территории страны уже были разбросаны плантации – фазенды. Плантаторы с рабами никуда не делись. Всего лишь надо было поменять тростник на кофейные деревья.

Однако новый товар требовал бо́льших площадей, что в сочетании с ростом производства привело к настоящей природной катастрофе.

В мае, июне и июле (по сути, зима для Южного полушария) бригады рабочих собирались у вершины холмов на рубку деревьев. Выбиралось самое тяжелое и большое дерево, его срубали и сбрасывали вниз по лесному склону. Все, что оказывалось на его пути, уничтожалось. Происходящее можно сравнить со снежным комом. Из-за подобных зверских методов Бразилия сохраняет леса лишь в глуши Амазонии.

Кофе окончательно закрепился в Бразилии к концу XVIII века – цены на сахар упали, а на юге страны были найдены прекрасные места для кофейных посадок. Рио-де-Жанейро и Сан-Паулу состоялись как гигантские мегаполисы благодаря кофейным плантациям.

Параллельно страна наращивала закупку рабов. Ко второй четверти XIX века объем импорта рабской силы из Африки достиг 44 тысяч человек в год. Одной из причин такого бешеного темпа стала невероятная смертность. В среднем раб на плантациях в Бразилии жил семь лет.

Даже после запрета на ввоз рабов на законы всем было наплевать. В 1848 году показатели торговли людьми достигли страшной отметки в 60 тысяч человек в год. В конце концов британцы устроили охоту на бразильских рабовладельцев. Корабли с живым товаром останавливались, а рабы изымались.

Кофейная рабыня

Многие помнят сериал «Рабыня Изаура» про несчастную девушку, которая так стремится найти свое счастье.

Сериал основан на книге бразильского автора Бернарду Гимарайнша, сюжет которой несколько отличается от сериала – если в телеверсии дело происходило на сахарных плантациях, то в книге рабы собирали кофе. В остальном же быт рабов и их страдания переданы в полном объеме – как и то, чем там занимались плантаторы.

К этому моменту на территории страны оставалось более двух миллионов рабов. Рабство никто отменять не собирался. Плантаторы так богатели на кофе, что со временем обрели мощные рычаги власти в Бразилии. Никакие законы не могли быть приняты или отменены без их ведома.

Нормы человеческого общества на рабов практически не распространялись. Один из рабовладельцев говорил своему сыну, что рабы – это звено в цепи между одушевленными существами и дикими животными.

Несмотря на всю свою власть и влияние, владельцы кофейных угодий очень сильно боялись своих рабов. Плантатор почти всегда ходил с ружьем – чтобы защитить себя в случае бунта. Но долго так продолжаться не могло. В итоге в 1871 году император Бразилии Педру II подписал так называемый «закон свободной матки». Любой ребенок, родившийся на территории страны после принятия указа, считался свободным.

Кофейных плантаторов это не устроило. Один из землевладельцев и член бразильского парламента заявил: «Бразилия – это кофе, а кофе – это негры». И все же, как бы рабовладельцы ни сопротивлялись, как бы они ни пытались сэкономить огромную часть выручки на бесплатной рабочей силе, тренд было не переломить. Рабство отмирало.

На первый план снова вышли холодный расчет и математика. Оказалось, что платить мизерную зарплату бывшим рабам стало гораздо выгоднее, чем содержать ораву озлобленных и малоэффективных невольников.

Прикрываясь лозунгами борьбы с рабством, бразильские кофейные магнаты ликвидировали империю и провозгласили республику. Вплоть до 1930 года страной будут поочередно управлять кофейные магнаты из Сан-Паулу и молочные олигархи из соседнего штата Минас-Жерайс. Такую политическую систему назовут «кофе с молоком».

Экспорт кофе стал главным смыслом существования Бразилии. Чрезмерная зависимость от одной отрасли всегда заканчивается плачевно. Причем страдает не только уровень благосостояния населения, но и политический режим. Не в последнюю очередь смена власти в стране произошла как раз из-за обвала цен на кофе.

В начале 1930-х страна угодила в кризис. Журналист Генри Якоб записал свой разговор с бывшим производителем кофе, предприятие которого обанкротилось. Бразилец прямо сказал: «Кофе – наша национальная беда». Он достал маленькую коробочку со стеклянной крышкой, в которой лежал кофейный мотылек – бабочка, способная уничтожать кофейные посадки.

«Не нужно противостоять натиску мотылька, – сказал он. – Если правительство действительно хочет спасти страну, оно возьмет яйца этого жука и с самолетов разбросает их повсюду по плантациям».

И сегодня кофейная зависимость Бразилии никуда не ушла. Многие обычные сельскохозяйственные культуры, которые можно было выращивать помимо кофе, импортируются из-за рубежа, и люди вынуждены переплачивать за то, что вполне могут выращивать сами. Слишком сильная фиксация на кофе приводит к большому дисбалансу. Но система функционирует благодаря спросу. А самый большой спрос на бразильский кофе обеспечивают США.

Английская кофейная мания к началу XVIII века угасала. Вместе с завоеванием Индии англичане получили гигантские чайные плантации, а чай оказался гораздо более практичным напитком. За чайные листья, в отличие от кофейных зерен, не нужно было платить голландцам или португальцам. Кофеманы-британцы стали главными любителями чая в мире.

Американские 13 колоний, будущие США, тоже поначалу ориентировались на лондонские тренды. Кофейни закрывались, на их месте возникали чайные дома. Но сегодня кофе в Америке пьют больше чая. Причина – в налогах.

Английский король Георг III отчаянно нуждался в деньгах. Он ввел высокие налоги на множество товаров – реакция парламента была незамедлительной: они отменили все пошлины. Все, кроме налога на чай.

Американцы в ответ объявили бойкот английскому чаю. Кофе для американцев стал символом сопротивления Британии. За шесть лет до «Бостонского чаепития» один из отцов-основателей США Бенджамин Франклин призывал своих земляков к умеренности. Он выступал против борьбы с Британией, отразив это в газетной статье под названием «Ответ ораторам кофейни». Франклин заявил, что «кафе зазвенели лживыми сообщениями о том, что Америка находится в состоянии мятежа».

Венцом этой истории стало знаменитое «Бостонское чаепитие», когда переодетые в индейцев белые американцы прорвались на корабли британской компании и сбросили в море весь товар. Отсюда и «чаепитие».

На этом античайная истерия не закончилась – Континентальный конгресс принял резолюцию против употребления чая. Второй президент США Джон Адамс писал, что чай должен быть отвергнут повсеместно, и чем скорее, тем лучше.

Было у кофе и еще одно преимущество, помимо политического. Это логистика. Зерна выращивали сравнительно недалеко от Северной Америки – в Америке Южной, – а чай везли из далекой Азии, что означало иной порядок расходов.

Хотя в городах уже были кофейни, большинство американцев пили кофе дома или варили его на костре по пути на Дикий Запад. К середине XIX века кофе стал неотъемлемой частью рациона этих отчаянных людей. Как тогда говорили, «дайте жителю фронтира кофе и табак, и он будет терпеть любые лишения». Параллельно росло потребление – к началу Гражданской войны в США среднему американцу нужно было три с половиной килограмма кофейных зерен в год.

Любовь американцев к кофе и желание побыстрее освоить новые земли стали идеальным топливом для кофейной промышленности. Сегодня из 10 крупнейших кофейных компаний мира семь – американские.

Англо-бельгийский предприниматель со звучными именем и фамилией Джордж Вашингтон в 1906 году догадался, что процесс приготовления напитка тоже можно серьезно ускорить. Так родился известный многим растворимый кофе.

Кофе не имел ни запаха, ни вкуса, ни даже консистенции настоящего кофе, но получившийся напиток был горячим и содержал кофеин. Большего широким народным массам и не требовалось – остальную работу сделала реклама. Но сильнее всего на популярность растворимого кофе повлияла война.

Вступление США в Первую мировую поставило перед военными задачу обеспечить солдат продуктами первой необходимости. Кофе было в их числе, но варить его не всегда удобно в полевых условиях. Здесь растворимый кофе Вашингтона и пригодился. Военные скупили всю продукцию предпринимателя. Кофейный бренд не мог этим не воспользоваться – они повсюду рекламировались как компания, которая «отправилась на войну», хотя, по сути, они просто продали свою продукцию армейским снабженцам. Но все было не зря. Помимо роста продаж за счет патриотичных американцев, растворимый кофе покорил души солдат. Один из них писал домой: «Есть один джентльмен, которого я собираюсь найти в первую очередь после того, как помогу победить кайзера, и это Джордж Вашингтон из Бруклина, друг солдат».

Один американский генерал сказал, что растворимый кофе стал продуктом, который помог союзникам выиграть мировую войну. Новый мир, построенный на обломках великих империй, полюбил кофе всей душой. Все 20-е годы XX века прошли в бесконечном кофеиновом угаре.

США показали всему миру, как целая страна может подсесть на кофе. Гигантские кофейные компании, сетевые кофейни, мода на бумажные стаканчики (которые не совсем бумажные, иначе кофе протек бы на вашу одежду) – все это пришло к нам из Америки. Но мы с вами столкнулись с этой культурой только после распада СССР.

В XVII веке придворный врач русского царя Алексея Михайловича был англичанин Сэмюель Коллинз. Неудивительно, что в качестве лекарства от насморка и головной боли уроженец Британии предлагал именно кофе.

История кофе в России до начала XX века крайне скудна – для русского человека всегда напитком номер один оставался чай. Однако периодически кофе попадал в исторические анекдоты.

Однажды светлейший князь Потемкин, повелел слугам принести кофе. Как только метрдотели и адъютанты, сбившись с ног, принесли ему напиток, Потемкин немного обиженно отвернулся и сказал: «Не надобно! Я только хотел чего-нибудь ожидать, но и тут лишили меня этого удовольствия». Даже из этой небольшой истории видно – кофе воспринимался всеми как нечто очень редкое. Как продукт, который не найти за пять минут.

Лишь в начале XX века кофе начал распространяться по России. Появлялись первые кофейни. Как и в случае с остальной позитивной дореволюционной статистикой, пик кофейного импорта пришелся на 1913 год – стоимость одной чашки кофе в Петербурге составляла две копейки. Переводя на современный курс – около 19 рублей. Более чем подъемная цена.

Первая мировая кофейную манию оборвала. Для многих горожан напиток стал недоступным. К Февральской революции из-за пошлин на экспорт предметов роскоши цена на чашку кофе скакнула до 30 копеек (то есть 285 современных рублей).

Революция все расставила по своим местам – кофе признали буржуазным излишеством и его поставки в Страну Советов практически остановились. Лишь небольшое количество предпринимателей времен НЭПа могли позволить себе чашечку кофе в 1920-е годы. Нэпманы понимали, что заработанные деньги в любой момент могут отобрать – именно этим и объяснялся их разгульный образ жизни. Если ты можешь потерять все в любой момент, то есть ли смысл думать о завтрашнем дне?

Роскошью кофе перестал считаться только через 10 лет после Октябрьской революции. И даже несмотря на это, потребление кофе на душу населения в 1938 году было минимальным.

Многие советские люди тогда просто не понимали, что такое кофе и как его надо пить. Причем не только рядовые граждане, но и представители политической элиты. Очень показательная история случилась с будущим наркомом общепита Анастасом Ивановичем Микояном. Когда в 1921 году ему на встрече с другим известным большевиком, Цурюпой, подали кофе, молоко и лимон, он сначала закинул в чашку лимон, а потом залил молоком. Когда молоко свернулось, Микоян виду не подал, но почувствовал себя максимально неловко.

Кофе в Великую Отечественную войну

В годы войны найти кофе в тылу было практически невозможно. Государство внесло его в перечень стратегического сырья, а меру потребления строго нормировало.

На фронте же кофе снабжали только летчиков и то в минимальных количествах – 30 граммов в месяц.

Кофе, в отличие от чая, был в дефиците. Ответ, почему так вышло, на поверхности – кофейные деревья не могли расти ни в одном из районов необъятной Советской страны, а торговля с зарубежьем еле дышала. Если чай хотя бы выращивали на Кавказе, то кофе там никак не приживался. Вот и получалось, что вся надежда была на кофейный экспорт из-за рубежа.

На прилавки магазинов кофе начали выставлять во времена Никиты Хрущева. На дворе была холодная война – США и СССР боролись за влияние по всей планете. Москва активно поддерживала антиколониальное движение в странах третьего мира, снабжала их деньгами, оружием, а те взамен, помимо искренней благодарности, могли предложить лишь бартер – например, часть урожая. Так кофе проник в Советский Союз.

Правда, объемы поставок были мизерными – советским гражданам, как пруссакам времен Фридриха Великого, приходилось довольствоваться различными заменителями кофе. Самым популярным стал, пожалуй, цикорий. Многие пьют его и сегодня. Если при Сталине продавался «ячменный кофе», в котором кофейных зерен не было вообще, то при Хрущеве появился кофе «Наша марка», в котором кофе было 35 %, а остальное – желуди, каштаны и цикорий.

Лишь при кофемане Брежневе кофе окончательно и бесповоротно вошел в жизнь советского человека. Тонны зерен начали поступать из Бразилии и дружественной Индии. Однако, наверное, самым ярким «брендом» стал кофе «Пеле» – очевидно бразильский продукт. Местная компания заключила с главной футбольной звездой XX века Пеле большой рекламный контракт – по масштабу этот альянс можно сравнить с партнерством Nike и Майкла Джордана. Нападающий сборной Бразилии активно участвовал в продвижении продукта. Пеле был популярен во всем мире – Советский Союз не был исключением, игрока знали и любили, поэтому одноименный кофе активно покупали. Особенно за неимением альтернатив.

Причем, выбирая между молотым и растворимым, советский человек обычно предпочитал именно растворимый. В народе даже ходила частушка:

Растворимый кофе привезли на базу —

Растворимый кофе растворился сразу.

Только при Брежневе начали появляться первые кофейни и стала формироваться культура потребления напитка. Интеллигенция Прибалтики, Еревана, Ленинграда и Москвы часто проводила время в заведениях за чашечкой кофе. Именно представители образованной прослойки населения стали основными посетителями кафе. Роль кофеен как места для встреч интеллигенции не менялась ни в XVII, ни в XX веке и сохраняется даже в новом тысячелетии. Многие советские музыкальные группы 1980-х рождались именно за чашечкой кофе.

Пожалуй, самым культовым местом стало ленинградское кафе с неофициальным названием «Сайгон». Здание на углу Невского и Владимирского проспектов стало точкой притяжения для творческой интеллигенции и неформалов. На улице рядом со входом толпились молодые люди, а в самом «Сайгоне» витал дух молодецкого раздрая. Сергей Довлатов, Виктор Цой, Михаил Шемякин – кого там только не было. Сегодня кафе со знаменитыми петухами на окнах уже нет, но мы знаем о нем из воспоминаний тех, кто туда любил захаживать. Писатель Довлатов называл «Сайгон» «непрерывно творимой легендой, продолжением петербургского мифа». Правда, отмечал он, кроме кофе там вовсю пили портвейн.

Петербург такой Петербург.

Одним из первых мест, где соль начали использовать по назначению, стал Древний Египет. Самая распространенная функция соли – это консервация пищи, чтобы продлить ее срок годности, и египтяне это прекрасно понимали уже тогда.

Соленую рыбу и птицу находили в египетских гробницах, которым больше четырех тысяч лет. К нашему времени засоленные продукты уже испортились, но это произошло на несколько лет позже, чем было бы без соли.

Кроме того, египтяне придумали соус на основе рассола с уксусом под названием «оксальме». Удивительно, но этот соус переживет не только фараонов, но и римское господство. В XVI веке соус все еще использовали, правда в медицине – для лечения язв, инфекций и ядовитых укусов животных. Даже сегодня некоторые традиционно мыслящие ветеринары используют эту смесь для заживления ран.

Особой популярностью у египтян пользовались соленые овощи. Это были те самые соленья, которые у нас любят закручивать в банки и ставить в темный шкаф или погреб. На одном древнем папирусе была обнаружена достаточно банальная истина: «Нет лучше еды, чем соленые овощи».

Какой вам приходит в голову образ, когда вы думаете о Древнем Египте? Пирамиды, боги с головами животных, фараоны и… мумии. И вот последнее явление нас интересует больше всего. Для создания мумии необходимо удалить всю влагу из тела. Для богатых, знатных мумий использовался родственник соли – сода. Ее даже называли «божественной солью». Сода для богатых, а что делать, если деньгами и происхождением ты не вышел?

Ответ дал историк Геродот. Он описал обряд мумификации для бедных. Во время его дорогую и редкую соду заменяли обычной солью: мертвеца засаливали, как будто это ведро огурцов, – тело просто бросали на 70 дней в солевой раствор.

Любопытно, что тема «соленых» мумий не заканчивается на процессе их бальзамирования. В XIX веке египетское законодательство было очень неповоротливым, а число энтузиастов-египтологов росло как на дрожжах. Когда египетские чиновники увидели потоки исследователей древностей в своей стране, они решили на них нажиться. Чиновники не придумали ничего лучше, чем обложить мумии налогами! Чтобы доставить мумию в город, археологам приходилось платить специальную пошлину. По документам, мумии, которые облагали налогом, проходили как «соленая рыба».

Египет с его засушливым климатом полон соленых минеральных озер. Многие из них в процессе опустынивания пересохли. Вода ушла, а соль осталась. Египтянам оставалось просто подойти и собрать соль.

Соль шла не только на стол и на сакральные нужды. Она была важной статьей древнеегипетского экспорта. Поставки в государства Восточного Средиземноморья росли год от года. Причем соль редко экспортировали саму по себе – в основном как элемент засолки других пищевых продуктов. И тут была спрятана торговая хитрость. Если ваш товар был не обычным, а соленым, цена на него росла. Уже не говоря о том, что многие из товаров без засолки бы просто не доехали. Засоленные рыба и бобы пользовались бешеной популярностью в Финикии и, уже позднее, в Греции.

Кстати, о Финикии. Древняя страна на территории современного Ливана славилась не только лучшими в мире моряками и торговцами, но и невероятным богатством. Одним из главных брендов всего Древнего мира был пурпур – краска фиолетового цвета. Долгое время секрет изготовления пурпура хранился финикийцами в строжайшем секрете. Но когда тайна была явлена миру, то и здесь нашлось место для соли. Оказывается, пурпурная краска – это побочный продукт засолки иглянки – вида морских моллюсков.

Согласно греческой легенде, краситель был обнаружен, когда Геракл (ну кто же еще) пошел гулять с собакой по берегу Средиземного моря. Геракл следил, как пес носится и играется в воде, и тут заметил, что собака что-то ест. Пес нашел на берегу какого-то моллюска, укусил его, и его пасть вдруг приобрела странный темноватый цвет. Так что иногда псы не просто хватают с земли какую-то дрянь, а совершают открытия в области химии.

Ключевую роль в древней истории соли сыграл, конечно же, Рим. В Италии соляных месторождений хоть отбавляй. Многие италийские поселения были основаны возле солеварен. В VII веке до н. э. римляне построили солеварни в местечке Остия, которое позже станет «морскими воротами» Рима.

Другие месторождения были гораздо дальше. Тут римлянам помогло другое их любимое занятие – строительство дорог. Первая из знаменитых больших дорог была там построена, чтобы возить соль в Рим. Дорога получила название Via Salaria, или Соляная дорога. Она вела от Рима на восток, к Адриатическому побережью Италии.

Неужели все дело только в том, что соль использовали как консервант? На самом деле нет. В Древнем Риме ее чуть ли не боготворили. Самые влиятельные спикеры того времени не сдерживались в комплиментах. Известный историк Плиний Старший писал, что самое большое удовольствие в жизни не может обойтись без соли.

Другой великий римлянин, Марк Порций Катон, тот самый, который любил заканчивать свою речь фразой «Карфаген должен быть разрушен», был еще и прекрасным писателем. Он выпустил практическое руководство по сельской жизни, куда, помимо прочего, включил первый в мире задокументированный рецепт салата. Рецепт был элементарным: нарезать капусту и засыпать ее солью с уксусом. Катон утверждал, что это одно из полезнейших блюд на свете. Само название блюда – «салат» – это производное от латинского «саль», то есть «соль».

Великие римляне не стеснялись отвешивать ей комплименты. Юлий Цезарь писал, что человек может обойтись без золота, но не без соли. Существует даже теория, что именно солью часто расплачивались с римскими легионерами. Отсюда выводят русское слово «солдат», современное английское слово «зарплата» – salary – все это осколки тех самых выплат солью. Историю про оплату солью мы знаем от уже упоминавшегося Плиния Старшего, но прямых доказательств этого нет. В главе про историю хлеба мы касались того, как римские императоры и диктаторы поддерживали свою власть через раздачу бесплатного хлеба. Отличный приводной ремень для контроля общественных настроений. С солью поступали аналогичным образом – она была постоянным элементом работы с населением. Искусственное понижение цен на соль было одним из эффективных способов угомонить толпу.

Отдай мне свои деньги и одежду

Римские власти старались держать цены на соль на доступном для населения уровне, но иногда приходилось затягивать пояса. Во время Пунических войн, которые выжимали из римлян все ресурсы, налоги на соль росли в зависимости от удаленности покупателя от соляных шахт. Чиновнику, который придумал такую схему, даровали почетный титул «сальтинатор». В итоге развалины Карфагена солью и засыпали.

Раздача соли тоже работала отлично. Перед решающим сражением с Марком Антонием и Клеопатрой Октавиан Август, будущий император Рима, постановил раздать своим солдатам побольше соли и оливкового масла. Воины, от переизбытка благодарности, дрались в гражданской войне с удвоенной яростью и привели Октавиана к победе.

В Китае, со всей его любовью к древности, первые следы использования соли были обнаружены 8 тысяч лет назад. Тогда ни о какой цивилизации нигде еще не было и речи.

Китайская мифология относит начало потребления соли к мифическому императору, а по совместительству отцу всех китайцев – Хуан-ди. Согласно легендам, Хуан-ди стремился установить контроль над соляным озером и ради этого увлекся изобретением разнообразного оружия.

Во времена уже исторической династии Шан, примерно с 1600 года до н. э., добыча соли началась в астрономических масштабах. Соль широко продавали в глиняных кувшинах, которые служили даже в качестве валюты и стандарта веса.

Ценность соли для китайцев была не только в засолке. Они считали ее очень полезной. Древний китайский трактат о фармакологии уделяет гигантское внимание теме соли – посвященный ей раздел занимает наибольшую часть книги. И понятное дело, почти в каждой фразе говорится о невероятной ее пользе для здоровья.

Неудивительно, что Китай стал местом инноваций в солеварении. Добыча шла не только на море или минеральных озерах, но и на суше, в шахтах. На территории современной провинции Сычуань губернатором был известный инженер Ли Бин. Он заметил, что некоторые водоемы становятся солеными из-за подземных месторождений, и решил применить абсолютно новую технологию.

Для добычи подземной соли китайцы разработали специальные буры, из которых соленая вода переправлялась для варки по бамбуковым трубам. Технологии Ли Бина станут настолько универсальными, что в дальнейшем будут использоваться и на других бурильных проектах, например на нефтяных. Кстати, в Древнем Китае, пока искали соль, нашли первую нефть. Такая вот неожиданная встреча.

Естественно, китайские власти достаточно быстро додумались, что соль – это настоящая золотая жила и на ней можно зарабатывать. Как зарабатывает государство? Естественно, собирая налоги. Первые упоминания солевых налогов приходятся на XX век, но не нашей, а до нашей эры! Даже древнейший иероглиф соли показывает нам, насколько пристально государство занималось этим товаром. На иероглифе изображены три элемента: соль, сосуд и… чиновник. Государственная бюрократия быстро догадалась, в чем соль.

Тема соляных налогов становится ключевой для китайской философии. Для некоторых влиятельных мыслителей главным было благополучие государства. Их называли легистами. Как только сторонники легизма приходят к власти, законы ужесточаются, а налоги растут. Трактат о соляном управлении Гуаньцзы закрепил следующий порядок: цена товара должна быть выше закупочной, чтобы государство могло импортировать соль и продавать ее с прибылью. На частный бизнес можно было не обращать внимания – главное, что могло богатеть государство – конечно, за счет населения. Вводилась настоящая монополия на продажу соли.

Главным противником соляных налогов и легистов станет второй учитель конфуцианства по имени Мэн-цзы. Некоторые источники утверждают, что когда-то он сам торговал рыбой и солью и прекрасно понимал, о чем говорит. Последователи Конфуция видели в таких налогах вред для населения – не пристало государству богатеть за счет ограбления подданных.

При китайском дворе велись настоящие экономические дебаты в духе спора сторонников госкапитализма и тех, кто выступает за свободный рынок без госучастия. Поразительно, но конфуцианцы частенько проигрывали в этом противостоянии. Это сейчас многим кажется, что Китай всегда был пронизан конфуцианской культурой, но так было не всегда. В результате соль обеспечивала внушительную часть государственных доходов до конца существования империи Хань.

Помимо этого, соль у китайцев плотно ассоциировалась с достатком. Самые модные аристократы демонстрировали свое богатство тем, что подавали к обеденному столу чистую соль. К тому же она была инструментом необычной казни – аристократу, которого приговорили к смерти, часто предоставляли право на благородный уход из жизни. В таком случае наиболее пафосным и дорогим вариантом было съесть полкило соли. Это было последнее, что съедал человек в своей жизни.

Но не нужно думать, что народ молча терпел невероятные цены на соль. Многие восстания в истории Китая начинались из-за монополии на этот товар. В 874 году толпа, разъяренная высокими ценами, восстала. Лидером восставших был нелегальный торговец Хуан Чао. Вооруженные отряды численностью более 100 тысяч человек прокатились по стране и сожгли обе столицы государства. Крестьяне пытали и казнили всех высших чиновников и перераспределяли собственность в пользу бедных. Но когда Хуан Чао решил стать императором, восстание сразу потеряло мотивацию и было правительством подавлено.

Впереди планеты всей

В XXI веке Китай до сих пор является крупнейшим в мире производителем и экспортером соли: в 2023 году было произведено 53 млн тонн соли. В основном для промышленных целей.

В будущем госмонополию на соль в Китае то отменяли, то вводили обратно. В 1931 году налоги на соль обеспечивали почти треть доходов государственного бюджета уже республиканского Китая. Монополия на соль в Китае была отменена лишь в 2016 году!

Книга Чисел Ветхого Завета, которая описывает многолетние скитания еврейского народа по пустыне, гласит: «Это завет соли вечный пред Господом, данный для тебя и потомства твоего с тобою».

Если попытаться кратко интерпретировать эту фразу, то для древних иудеев соль была символом, скрепляющим договор человека и Бога. Она своего рода печать, которая ставится на любом соглашении. Вечный союз. Такой же надежный, как соль в виде консерванта, надолго сохраняющая продукты.

В другой книге Ветхого Завета, Паралипоменоне, эта мысль раскрывается окончательно: «Дал царство Давиду над Израилем навек, ему и сыновьям его, по завету соли». Поэтому у евреев на Шаббат принято опускать кусочек хлеба в соль. Когда в Иерусалиме стоял храм, во время животных жертвоприношений, да и просто богослужения обязательно использовалась соль. А обеденный стол, символ гостеприимства в доме, – это, получается, прообраз алтаря в Иерусалимском храме.

Восприятие соли как символа, который навечно скрепляет клятвы, типично не только для евреев. Есть одна очень показательная мусульманская легенда.

Однажды бедный молодой парень, Якуб, решил ограбить сокровищницу своего правителя. Он пробрался во дворец поздно ночью и приступил к процессу, но вдруг заметил, что на полу что-то ярко сверкает. В суматохе он подумал, что нашел бриллиант, и немедленно его схватил. Каково же было его удивление, когда при попытке проверить его плотность он понял, что у него в руках кристалл соли. В ту же секунду молодой вор бросил награбленное и выбежал из сокровищницы.

Когда Якуб попал к правителю, он честно рассказал, что случилось той ночью. И правитель не только простил Якуба, но наградил его и приблизил к себе, дав службу во дворце. Царь был уверен, что теперь Якуб будет ему предан всю жизнь. Бедняк Якуб станет основателем династии Саффаридов, которая следующие 150 лет будет править Персией. Соль – это не только про доверие, это еще и про власть.

Для христиан соль тоже важный атрибут религиозной жизни. Новый Завет приводит слова Иисуса из Нагорной проповеди, где он обращается к своим верующим как к «соли земли». Он говорит о том, что если соль испортится, перестанет быть соленой на вкус – ну, например, после проливного дождя, то ее даже в качестве удобрения нельзя использовать. Приходится выбрасывать. Опираясь на эту метафору, богословы трактовали слова Иисуса так: если проповедники будут сохранять свет мира так же надежно, как соль сохраняет еду, то человеческие души под воздействием веры будут угодны Богу.

Соль для христиан – это еще и символ истины. Католики при крещении не только окунают ребенка в воду, но и кладут ему в рот щепотку так называемой Соли Премудрости.

Но была у соли и другая ипостась в Библии – соль «проклятия». Жители Содома и Гоморры были уничтожены гневом Господним, а жена праведника Лота была обращена в соляной столб за то, что ослушалась Бога. Соль – это и символ клятвы, и наказание за ее неисполнение. Города Содом и Гоморра находились там, где сейчас в Израиле Мертвое море, знаменитое своей концентрацией соли, естественным пилингом и возможностью лежать на спине прямо на поверхности воды, почитывая газету.

Нужно ли говорить, что европейская христианская культура соли не жалела? Один только образ защиты от нечисти чего стоит! В советском фильме «Вий» с Леонидом Куравлевым герой, чтобы защититься от темных сил, рисует круг мелом. Однако обычно такой круг делали из соли.

В культуре народов Европы она стала символом защиты от чертей, бесов и других подчиненных сатаны. Немцы, как и славяне, верили, что тот, кто рассыпает соль, возбуждает вражду, поскольку это прямое действие дьявола, нарушителя спокойствия. Французы наоборот – бросали за собой немного рассыпанной соли, чтобы попасть дьяволу в глаз. Это должно защитить от бед в будущем. Похожим занимались американцы. Они не просто бросают щепотку рассыпанной соли через левое плечо, но и залезают под стол и выходят с противоположной стороны.

После падения Римской империи соль, как и многие другие товары, стала практически недоступной для большей части населения. Ее потребление жестко регламентировалось социальным статусом и положением в обществе. Если ты богатый и при власти, соль в твоем распоряжении. Если бедняк, соленых блюд тебе не видать.

Это очевидно на примере типичного средневекового феодального пира. Пока дворяне и королевские особы сидели за высокими столами, да еще и на возвышенности, бедняки могли взирать на то, как едят господа, только снизу вверх. Когда приносили соль, то ее ставили на те столы, которые находились сильно выше, чем располагалось большинство представителей низов общества, если таких вообще допускали на пиршество. Это явление отразилось в устойчивом выражении из английского: «below the salt», ниже соли. И тогда, и сейчас так называют тех, кто находится ниже социально приемлемого уровня в обществе.

В Средние века по Европе начинает ходить одна народная сказка. По сюжету, дочка короля говорит отцу, что любит его так же сильно, как соль. Отцу это сравнение явно не понравилось – ну как можно уподоблять его каким-то бесцветным кристаллам. В итоге он изгнал родную дочь из королевства, но за это решение судьба его жестоко наказала. Сказки – это отражение неких стандартов поведения. Благодаря таким историям детям с детства показывали, что ценить нужно не только хлеб или воду, но и соль как жизненно важный элемент питания.

Понимая всю ее ценность, государи полуварварской Европы постоянно стремились к приумножению товара. Один из советников короля остготов в VI веке писал, что все усилия государства следует бросить на соляные промыслы. Вместо земледелия надо заниматься солью – ведь в ней все богатство. Все эти воззвания были не напрасны. Соль подстегивает развитие Центральной и Западной Европы. На месте крупнейших месторождений начинают возникать крупные города с характерными названиями – например, австрийский Зальцбург дословно означает «Соляная крепость».

Но более интересен пример Венеции. Сначала венецианцы тоже добывали у себя соль, но доход был не очень высокий и не позволял городу активно развиваться. Тогда жителям Венеции пришла в голову простая и гениальная идея: зачем добывать соль, если ее можно скупать у других, а потом перепродавать с наценкой?

Но для этого нужно было избавиться от конкурентов. Среди них был небольшой городок Комаккьо. Тамошние монахи спокойно занимались производством соли и продавали ее по всей Италии. Венецианцы решили, что бизнес важнее всего остального, напали на город и сожгли его вместе со всеми солеварнями. Конкуренты забились по норам. Иронично, но сегодня Коммакьо называют «маленькой Венецией».

В итоге к XI веку Венеция монопольно поставляла соль по всей Северной Италии. Рынок сбыта постоянно расширялся, и не просто так. Чтобы привлечь торговцев в свои порты, венецианцы ввели субсидии на выгрузку соли. Результат не заставил себя ждать. Соляная торговля сделала Венецию такой, какой мы ее знаем: архитектура, соборы, улочки. Город расцветал и богател.

В каком-то смысле Венеция – это не город на воде. Это город на соли. Откуда только в Венецию не стекался товар, соль везли из Африки, из Крыма. Через Венецию шла почти вся соль европейских дворов. К XII веку Венеция контролировала около 40 % всего соляного товарооборота в Европе.

Это может прозвучать парадоксально, но Китай тоже помог Венеции. Точнее будет сказать, что на руку итальянцам сыграло путешествие Марко Поло по Шелковому пути. Он привез с собой не только красивые рассказы о богатых новых землях, но и любопытные бизнес-схемы. Марко Поло подглядел, что правящая Китаем монгольская империя Юань стала такой успешной во многом из-за госмонополии на соль. Венецианцы все это проанализировали и поняли, что экономику можно солить еще обильнее.

Те, кто был в Венеции, возможно, помнят улицы, в названии которых есть слово fondamenta. Это не просто каналы с пешими проходами по бокам и россыпью ночных заведений с ресторанами. Название происходит от латинского fondamentum salinarum – «соляные котлованы». Вплоть до эпохи Ренессанса «город святого Марка» жил солью, называл в честь ее улицы и подстраивал всю экономику, торговлю и городской быт.

Но Венеция не была белой вороной. Помните римские соляные дороги? Такие прокладывали по всей Западной Европе – соль по трактам направлялась от мест добычи к местам потребления. Некоторые города на соляном пути становились настоящими торговыми хабами и невероятно богатели. В качестве примера можно назвать Мюнхен. Логично, что за солью плотно закрепляется имидж «белого золота».

Раннее Новое время стало настоящим веком открытий в отношении соли. Многодневные морские маршруты стали нормой. В таких условиях еда должна была сохранять свою свежесть как можно дольше, и лучшего помощника для европейцев, чем соль, в отсутствие холодильников, было не найти. Но была еще одна напасть, с которой надо было что-то делать, – это цинга.

Наверняка многие из вас помнят, как в школе или другой типовой столовой часто давали салаты из квашеной капусты и моркови. В следующий раз, когда поставите себе на поднос это блюдо, можете смело чувствовать себя настоящим моряком. Цинга, связанная с дефицитом витамина C, косила мореплавателей в невероятных количествах. Например, Васко да Гама во время своего путешествия в Индию потерял больше двух третей экипажа из-за этой болезни. Квашеная капуста, которую щедро солили, спасала моряков от кровоточивых десен и выпадающих зубов. Но не только их и не только от цинги.

XIV век стал одним из страшнейших в истории Европы – Старый Свет столкнулся с эпидемией бубонной чумы. Жертвы болезни быстро сгорали и умирали от мучительных болей в течение буквально пары дней. Чума пронеслась по континенту, собрав кровавую жатву в виде 75 млн жизней. Но были места, куда эпидемия так и не проникла. Одним из таких убежищ стала рыбацкая деревня Коллиур на юге Франции. Оказалось, что город был почти под завязку забит солью для засолки рыбы. Соль – один из сильнейших природных антисептиков, и местные жители уверяли, что она обеззараживала воздух, что позволило людям более-менее спокойно пережить напасть. Это качество соли лежит в основе галотерапии – практики немедикаментозного оздоровления, когда искусственно воссоздается микроклимат соляных пещер.

Таким образом, соль в Средневековье не потеряла в ценности, а только прибавила – дефицит, после развала римского торгового пространства, привел к расцвету новых городов. Если римляне засыпали землю солью, чтобы там ничего больше не выросло, то спустя века соль стала прекрасной почвой для подъема Венеции, Зальцбурга и многих других городов.

Что общего у долин Эльзаса, шикарных курортов побережья Окситании и прохладных берегов Бретани? Везде была соль.

В 1229 году Франция официально получает выход к Средиземному морю. Через 10 лет в районе устья реки Роны между Монпелье и Марселем будет заложен первый французский порт на Средиземноморье – Эг-Морт («Мертвые воды»). Почему так назвали – понятно: местное мелководье было просто переполнено солью.

Эг-Морт становится колыбелью французского флота – отсюда Людовик IX отправился в Крестовый поход на Святую землю, где заслужил прозвище Святой. Именно в честь этого Людовика французские колонисты потом назовут американский город Сент-Луис.

Крестовые походы короля Луи финансировались из соляных источников Эг-Морта. Если сегодня посмотреть на фотографии городка, то моря вы там уже не увидите – оно ушло дальше на Юг. Зато соляные озера на месте бывшего моря создают прямо-таки экзотический пейзаж.

Другой соляной столицей страны стала Ла-Рошель на Атлантическом побережье Франции. На первый взгляд, заурядный портовый городишко, никаких особых преимуществ. У него не было даже подходящей судоходной реки, чтобы возить грузы вглубь страны. Но к XV веку именно Ла-Рошель станет крупнейшим портом Франции на Атлантике. Все дело в треске – эта рыба становится важнейшей промысловой пищей, и, чтобы она быстро не портилась, ее нужно было солить сразу по прибытии. Тут и пригодилась Ла-Рошель. Рядом с городом нашли месторождения соли, которую, по сути, не надо было добывать – в заливе Бурнёф ее было так много, что Франция станет лидером соляной торговли мира на долгие века.

Из-за соли Франция пыталась присоединить последнее на континенте кельтское государство – Бретань. Получилось не сразу. Бретонские торговцы и рыбаки очень сильно зависели от соляного импорта из Франции. И вместо того, чтобы вводить дикие соляные пошлины для бретонцев, они предложили для них компромисс – все пошлины отменяем, но вы становитесь нашими вассалами. Бретонцы отказались, и ситуацию, как обычно бывает в таких случаях, пришлось решать при помощи войны и… брака.

Пошлины и налоги действительно были большими. Именно соляной налог – так называемый «габель», дико непопулярный, станет одной из ключевых статей дохода французского двора.

Габель ввели в начале XIV века. С той поры брать соль можно было только на государственных складах по завышенной цене. Жителям побережья было запрещено пользоваться морской водой под угрозой штрафа. Тем, кто жил рядом с солончаками, строго-настрого запретили добывать соль.

Условия дикие, но затем ситуация ухудшилась еще больше – чиновники-габелеры получили право отнимать у нарушителей закона имущество и подвергать людей унизительным наказаниям.

Причем сначала налог был не слишком высоким. Но с годами аппетиты королей росли, воевали они все чаще, и за соль приходилось отдавать все больше. А как известно, налоги имеют свойство расти, но не падать. Вплоть до XVI века габель обеспечивал больше половины доходов казны. Вводились совершенно адские законы, как, например, указ, по которому любой француз, которому исполнилось восемь лет, был каждый год обязан покупать как минимум 7 кг соли. Иными словами, ради пополнения казны вводилось принудительное потребление отдельного товара. Зачем могло понадобиться столько соли в хозяйстве, никого не волновало.

Нужно ли говорить, что такие условия обрекали большую часть населения на голодную смерть? Франция окончательно возненавидела габель.

Население Ла-Рошели, устав это терпеть в XVI веке, решило восстать. Причем взбунтовался почти весь город. Горожане лупили габелеров. Город впал в соляную анархию. В эпицентр восстания ринулись королевские войска.

Сопротивление восставших сломили, и король было собирался казнить виновников, но решил посмотреть по сторонам. А по сторонам он обнаружил, в каком состоянии находится город, из которого налогами высосали все соки. Сплошная непроходимая нищета. Габель просто грабил жителей, не оставляя им иного выбора. Тут разум королю не отказал, казни решено было отменить, правда, уже вскоре он снова повысил налог на соль – видимо, просветление монарха оказалось краткосрочным.

По ту сторону Ла-Манша

Англичане, как и их «заклятые друзья» французы, тоже стали большими любителями соли. Суффикс «wich» (–вич) в английских топонимах, таких как Миддлвич и Норвич, Ипсвич, связан с областями, где добыча соли была обычной практикой.

Четыре с половиной века Франция содрогалась от постоянных соляных бунтов и восстаний. По статистике XVIII века, тысячи французов, включая женщин и детей, оказались в тюрьмах или были казнены за неуплату габеля.

Именно Французская революция прикончит ненавистный налог. Страна вздохнет спокойно. Правда, ненадолго. В 1806 году Наполеон Бонапарт вновь введет налог – все деньги будут идти на содержание знаменитой французской армии.

Когда 13 изначальных американских колоний поднимались на восстание против монополии, у них обнаружились серьезные проблемы. И дело не столько даже в том, что британцы на своем легендарном флоте приплыли бы и разнесли восставших в пух и прах. Королевский флот мог даже ничего не делать – достаточно было установить блокаду. Американские колонии не имели большого количества соляных месторождений. Поэтому каждый килограмм «белого золота» был на счету.

Это знали и британцы. В 1777 году английский командующий лорд Хоу совершил рейд на обоз командующего американской армией и будущего первого президента США Джорджа Вашингтона. Все запасы соли были потеряны. Система продовольствия встала на край катастрофы, и избежать ее удалось за счет закупок у испанцев и напряжения всех сил американцев.

Уже независимые США о своей уязвимости не забыли. Они начали срочно искать способ достигнуть соляной независимости. А для этого нужно двигаться на запад – на не освоенные белыми земли индейцев.

Первым спасателем страны стал город со звучным греческим названием Сиракузы в штате Нью-Йорк. Здесь жили племена индейцев онондага. Однажды они рассказали соседям-поселенцам, что на их территории находится какой-то проклятый источник воды. Оказалось, он просто был соленым. Именно там и начнет строиться город.

Но одних солеварен Сиракуз было мало на большие Соединенные Штаты. Южным штатам с их рабовладельческим укладом жизни пришлось искать свои источники соли.

И они их нашли, перейдя горы Аппалачи. Оказалось, что в регионе под названием Канова находятся гигантские запасы соли. Причем они были еще и невероятно качественными. Солеварни более западных регионов обладали более слабым рассолом, чем Канова, и использовали древесину, а не уголь. Это сделало соль Кановы намного дешевле в производстве. Фактически даже при возмутительно завышенных ценах производители соли в Канове все равно могли продавать дешевле своих конкурентов.

Но дело было не только в качестве материала. Просто на солеварнях Кановы трудились рабы. Из-за того что дело происходило на территории рабовладельческого штата Вирджиния, рабство было на территории Кановы разрешено.

Более того, пока главное сокровище Вирджинии, табак, испытывало период упадка из-за преобладания рабского труда, на кановскую соль эти проблемы вообще не распространялись. Рабов начали перегонять на добычу соли. В итоге если в 1810-м в округе Канова было всего 352 раба, то через 40 лет их количество выросло больше чем в восемь раз – до 3 140.

Но приближался конец рабовладельческой системы – Гражданская война в США. Это была первая война новой эпохи – нарезные мушкеты, железные дороги, фабрики. Но зависимость армии от соли была так же актуальна, как и 50, 100 и 1 000 лет назад. Соль использовалась не только для производства еды, но и для дубления кожи, окраски одежды и прочего. Обе стороны старались лишить противника доступа к соли.