Вероятно, было бы проще бросить гранату в хижину и упасть ничком, но Дюк хотел захватить убежище неповрежденным. Нам нужно было изучить все, что можно о хторрах. Вспышка ЭМИ могла бы убить их, не разрушая ни их, ни купол.

Ларри снова махнул и Дюк проворчал: — Все в порядке, всем залечь. — Наверное, это была наиболее опасная часть миссии — нам надо было лечь в траву, чтобы минимизировать эффект случайной радиации от излучателя, но эта позиция делала нас уязвимыми, так как мы не смогли бы использовать огнеметы в случае неожиданного нападения.

Хенк залег с панелью дистанционного управления и пустил Моба катиться вперед. Он вжался в стереоприцел и теперь видел только глазами Моба. Сзади него Ларри нес неспокойную вахту. Двое других растянули защитный отражатель впереди всех четырех — антенна дистанционного управления была воткнута позади него — но майларовые распорки отказывались стоять прочно и людям приходилось держать их руками. Остальные были достаточно далеко, чтобы не нуждаться в отражателе, но мы тем не менее залегли.

Моб теперь был в куполе. Мы снова ждали. Минуты шли в напряженном ожидании. Двигались единственно лишь руки Хенка на панели управления Мобом. Он бормотал во время работы и Дюк слушал его комментарии в наушниках. Я не слышал, что он говорит.

Хенк с видимым отвращением остановился и что-то сказал Ларри. Ларри встал, тихо ругаясь. Хенк повернулся к своей панели, сделал что-то, потом присел. Другие бросили отражатель. Моб теперь выходил из хижины, действуя по собственной программе. Сработал излучатель? Нет, красный проблесковый фонарь все еще мигал. Хенк стукнул по панели и вывел Моба из боевого положения, огни погасли. Все остальные встали, отряхиваясь и проверяя оружие.

Моб определил, что червей нет в хижине — но Дюк ставил слово машины ни во что. Моб, бывало, ошибался. Может, черви холоднокровны, или они не излучают много тепла, пока находятся в спячке. Ларри войдет внутрь посмотреть.

Предполагалось, что в это время дня черви должны быть медлительны и Ларри успеет сжечь их, прежде чем они полностью проснутся и активизируются. Нам нужно было это убежище и любой кусочек червя, который мы могли бы достать. Поэтому он должен попытаться подпалить их легко — достаточно, чтобы убить, но не достаточно, чтобы разрушить. Это было слишком хитроумно и опасно и не рекомендовалось тем, кто хотел умереть в постели. В общем, если они там, Ларри должен прикончить их. Иначе…

Ну, именно поэтому остальные ждали с факелами снаружи.

Ларри надел кислородную маску, согнулся и вошел, еще один с гранатами прямо за ним. Страховка. Гранаты были с самоподрывом. Я не завидовал никому из них. Они низко склонились при входе в «фойе» и исчезли вправо за стеной духов.

Тишина. И снова мы ждали. Пчела — или что-то — жужжала у моего правого уха и я отмахнулся с досадой. Капля пота поползла из подмышки по боку. Насекомое зажужжало снова.

В бинокль я изучал растительность вокруг фундамента купола. Это были тощие группы чего-то похожего на полночный плющ, перемешанный с чем-то похожем на сладкий базилик или черную марихуану. Оба растения были цвета интенсивного пурпура, близко к черному, который почти невозможно увидеть ясно. Цвет плюща переходил почти в ультрафиолет и выглядел под ярким солнцем странно не в фокусе — словно каждый скрученный лист был обведен контуром расплывчатого красного неона. Плющ был в тонких венах белых сосудов, базилик — в красных пятнах. Мы были так близко, что насыщенный запах стал раздражающе едким. Я решил, что это запах растения, похожего на базилик. На близком расстоянии он должен быть непреодолимым.

Наконец Ларри и другой парень появились, сердито срывая маски. Лицо Ларри было белым. — Там пусто!, — прокричала он. — Там ничего нет!

Дюк сказал: — Проклятье, — и пнул камень. — Шоти, гляди в оба. Маккарти, пошли со мной. — Потом, бросив свою тщательно выбранную позицию, он зашагал к куполу. Я следовал за ним, стараясь быть рядом.

— Давно он пуст?, — спросил Дюк.

Ларри пожал плечами. — Я ни черта не знаю. Ты знаешь столько же об их гнездовых привычках, сколько и я. Но в ней пахнет теплом…

Засыпалось мне плохо. Я не мог справиться. Кто-то кричал в моей голове: Шоти мертв!

Я говорил сам себе, что мало знал его; не надо переживать так тяжело. Но болело все сильнее — о, черт, я не мог справиться, я начал снова плакать.

Я еще не спал, просто лежал, всхлипывая, когда пришел Тед. Он не включил свет, разделся в темноте и улегся тихо, как только смог.

— Что сказал Дюк?, — спросил я.

— Что? О, я думал, ты спишь.

— Не сплю. Не засыпается. Что сказал Дюк?

— Ничего. Я не говорил с ним.

— Тебя не было страшно долго.

— Ага, — сказал он. — Расскажу утром. Может быть. — Он повернулся к стене.

— Тед, — сказал я, — Шоти погиб, потому что я промедлил, да?

— Не знаю, — пробормотал он, — я там не был.

— Это моя вина, да?

— Замолкни.

— Но…

— Все решится утром. Будет слушание.

— Что?

— Расследование, дурак! Расследование. Теперь спи, черт бы тебя побрал!

Дом Бенедикта Арнольда для Своенравных Червей.

Нарушители будут съедены!!

Не допускаются жуки, вши, змеи, улитки жабы, пауки, крысы, воблы, ящерицы, тролли, орки, гули, политики, пожизненники, адвокаты, Новые Христиане, Откровенники и другие невкусные формы жизни. Да-да, это относится именно к вам!

Визиты только во время кормления.

Пожалуйста, уходя, пересчитайте пальцы.

Тед Джексон, Джим Маккарти, — владельцы.

Вертолетная площадка была в километре от горы. Доехать туда заняло пять минут. Дюк всю дорогу плотно сжимал губы. Что же такое было в Специальных Силах, что они не принимают тебя, пока ты не станешь окончательно гнусным?

Тед развалился на заднем сиденье Я сидел впереди, вполоборота к Дюку: — Э — э, Дюк?

— Помалкивай, — сказал он очень твердо.

Я заткнулся. И удивился, что же ест его теперь…

Внезапно Дюк сказал: — Слушайте, оба: вы принесли присягу и вам разрешено носить знак Специальных Сил. Я предпочел бы, чтобы этого не было.

— Сэр?

Выглядел ли Дюк раздраженным? Выражение менялось так быстро, что я не был уверен. Он сказал: — Вам надо знать, если вы носите эти знаки, то будете привлекать внимание людей, которые станут задавать вам вопросы, на которые вы не готовы отвечать. Для вас это может быть затруднительным. Или хуже. Поняли?

Я начал говорить: — Я не пони…. — но Тед ткнул меня в ребра. Сильно. — Понятно, — сказал он.

Я глянул на него. Он поглядел в ответ. Я вспомнил, о чем мы говорили днем раньше. — О, — сказал я.

Мы остановились на вертолетной площадке — на самом деле просто большом пустыре рядом с дорогой, выровненном бульдозером и снабженном автоматическими огнями и пластиковыми маркерами. Чоппера еще не было видно. Дюк посмотрел на часы: — Похоже, мы немного рано.

— Или они немного поздно, — сказал Тед. Он выпрыгнул из джипа и отошел повосхищаться видом.

— Дюк, — сказал я, — хочу поблагодарить тебя.

Он скептически посмотрел на меня. — За что?

— За то, что ты солгал мне.

— Что?

— Я нашел и перечел контракт. Я отношусь к «научному персоналу, присоединенному к армии, кроме военных обязанностей и функций.» Я вообще не в армии.

— Я не говорил тебе, что ты в ней. Я не лгал тебе, Маккарти. Ты сказал, что твой контракт требует повиноваться непосредственным начальникам, и я согласился с тобой. — Он улыбнулся. — Я просто не сказал тебе, что ни доктор Обама, ни я не входили в цепочку командиров. Исключительно из вежливости. По закону ты — независимый агент.

— Хм, — сказал я. — Что ж, спасибо, что обманули меня.

— Я тебя не обманывал. Ты обманул сам себя. Я сказал только: «если миссия военная — каждый является солдатом.» Это вообще не связано с твоим контрактом. Ты мог бы стоять на том, что ты «ученый», и я не смог бы ничего с эти поделать — за исключением, что ты никогда бы не увидел червя. Это все. В любом случае тебя бы отослали в Денвер — а сейчас: я хочу пожать твою руку. — Он протянул мне свою.

Пожатие было крепким. Я взглянул на него, его глаза блестели. Почти смеялись? Нет, возможно это был эффект солнца. Я смущенно отвернулся.

Потом чоппер появился вдали и Дюк привстал на сидении, чтобы видеть его лучше. — Кстати, — спросил я, — если ни ты, ни доктор Обама не имели права давать мне приказы, кто же имел?

Вглядываясь вдаль, он сказал: — Это тоже в твоем контракте.

— Этого нет, — сказал я. — Там ни слова, что я вхожу в цепь командиров.

Тогда он посмотрел на меня и улыбнулся. — Именно это я имел в виду. Ты сам по себе — и так весь присоединенный гражданский персонал. Но мы пытаемся удержать вас от понимания этого, иначе с вами трудно общаться. Я не мог давать тебе приказы, только рекомендации. То же и доктор Обама, и любой другой офицер. Взгляни на свои документы по дороге отсюда. На них надпечатка розовая, а не желтая, ты свободный агент, ответственный только за команду или задачу данную тебе. Но не петушись. Ты еще заслужишь право говорить с человеком из Специальных Сил.

Теперь мы уже слышали чоппер, далекое размытое пятно в воздухе. Дюк уже вылезал из джипа: — Пошли, я помогу вам с вещами.

К тому времени, когда мы выгрузили последнее, чоппер был уже над головой, двигатели визжали и подымали тучи густой пыли при снижении. Это был один из новых «Хью-Валькирия-111», с приспособлением для реактивного полета, его радиус был более двух тысяч миль — по меньшей мере, как специально отмечали все в армии. В частном порядке говорилось, что гораздо больше. Посадочное устройство освободилось и отошло, когда коптер поставил свой вес на землю, но его винты продолжали рубить воздух. Громоподобный рев реактивных моторов временно стих до нетерпеливого хныканья. Мы подобрали наши мешки и побежали к нему.

Тед оказался у трапа первым. Я врезался в него, когда он внезапно остановился у двери. Пилотом была безупречно выглядевшая рыжая в парашютном костюме и майорскими нашивками военно-воздушного корпуса. Я хотел бы, чтобы она была более дружественной. Она глядела сквозь нас, пока мы карабкались на борт с клетками образцов. — Положите ящики в хвост и выкатывайтесь. Я тороплюсь. — Нет, дружественной она явно не была.

— Э-э, — сказал я, — мы поедем вместе.

— Забудьте об этом — я не вожу пассажиров. — Она небрежно вышвырнула мой рюкзак сапогом за борт.

— Эй!, — заорал я, но она уже повернулась к Теду.

Тот расстегивал нагрудный карман. Он вручил ей наши приказы. Она, даже не взглянув, огрызнулась: — Я сказала — забудьте об этом.

Тед и я переглянулись.

Дюк позвал: — Что такое? В чем дело?

И я прокричал в ответ: — Нет проблем. Мы просто найдем другой транспорт, вот и все. Пошли, Тед, я возьму яйца, ты спустишь клетки.

— Брось это, Чарли!, — рявкнула она.

— Брось сама, — рявкнул я в ответ. — Мы тоже на службе! — Это подействовало. Она запнулась, но лишь на мгновение. — Вам лучше прочесть наши приказы, — сказал я очень спокойно.

Она взяла их у Теда и быстро пробежала. — Розовые!, — фыркнула она, возвращая их мне. — Это ничего не значит. Это просто рекомендации.

— Верно, — сказал я невинным голосом, тщательно складывая и рассовывая по карманам бумаги. — Нам рекомендовали доставить эти образцы. А вам рекомендовали взять нас.

Она покачала головой: — Никто не говорил мне об этом. Я возьму только это. — Она показала на клетки.

— Не выйдет. — Я прочистил горло и старался, чтобы голос не дрожал. — Если не поедем мы, это не поедет тоже. Дюк, подай мне рюкзак.

Она глянула на меня, потом посмотрела по-настоящему. Я пристально смотрел в ответ. У нее были очень яркие голубые глаза — и очень мрачное выражение лица. Она быстро сверкнула взглядом по Теду, потом снова по мне. Я уже поднимал свою сумку. Она сказала только одно слово, совсем не подходящее для леди, а потом: — Черт с вами — мне все равно! Воюйте потом с Денвером! Сколько весят ваши туши?

— Семьдесят три кило, — проворчал Тед. Он не выглядел счастливым.

— Шестьдесят четыре, — сказал я.

— Хорошо. — Она ткнула пальцем в меня. — Ты сядешь слева. — Теду: — Передвинь этот ящик на другую сторону. Второй тоже. Теперь пристегнитесь. — Она даже не посмотрела, со стуком захлопнула за нами дверь, закрепила ее и снова пробралась вперед. Она проверила, что Дюк отошел — я успел только махнуть ему, он в ответ кивнул — и рванула в воздух.

Гора быстро ушла вниз, потом стала боком и уплыла в сторону, когда мы описали острый поворот. Ускорение прижало меня к борту. Мы едва оторвались от поверхности — тут я верю своим глазам, желудка я больше не чувствовал — когда включились реактивные двигатели и второй пресс ускорения глубоко вдавил меня в кресло. Кабина круто накренилась и уши заложило, когда мы набирали высоту.

В окно не было видно ничего, кроме облаком, кургузые крылья коптера закрывали от меня землю, а выпуклости реактивного двигателя было недостаточно, чтобы удержать мой интерес. Тот малый кусочек поверхности в отдалении, который я мог видеть, был слишком далеко, чтобы производить впечатление.

Я понял, что пилот обращается к нам: — … будем в воздухе пару часов. Если проголодались, коробка с рационом вставлена в борт. Не съедайте все шоколадное мороженое.

Тел уже копался. Он вынырнул с парой сэндвичей и пакетом молока. Плотоядно улыбаясь, он прошел вперед и плюхнулся в кресло второго пилота.

Рыжая уставилась на него: — У тебя есть права?

— Ну, нет — но у меня есть разрешение. — Он попробовал на ней то, что походило на дружескую улыбку — она отнеслась к попытке, как к пустому месту.

— И-е-зус! Что с тобой, парень? Сядь на место для пассажиров.

— Эй, я только пытаюсь быть дружественным.

— Для этого есть стюардессы. В следующий раз летай на коммерческом рейсе.

— И, э-э, я хотел бы посмотреть, как эта штука летает, — добавил он неубедительно.

Она сделала что-то с панелью управления, щелкнула переключателем и закрыла заслонку. — Окей, — пожала она плечами, — смотри, если хочешь, только ничего не трогай. — Потом отстегнулась и прошла в хвост. Карточка на парашютном костюме гласила: «Л. Тирелли» — Что в коробках?, — спросила она, слегка подтолкнув ногой запечатанную.

— Яйца, — проворчал я.

— А здесь?

— Жуки, — сказал я. — Большие.

Она глядела с отвращением. — Верно. Жуки и яйца. Поэтому они отменили мой отпуск. О, да. Мне всегда достается хороший рейс. — Все еще бормоча, она переключила внимание на коробку с рационом. — Проклятие! Комкоголовый забрал все с цыплятиной! — Она кисло перебрала все оставшиеся сэндвичи.

— Э-э, я извиняюсь, — выдавил я.

— Забудь это. Везде есть дураки. Вот, возьми сэндвич. — Она выхватила наугад и сунула мне, прежде чем я смог отказаться. Другой взяла себе и упала в кресло напротив. — Что такого особого в ваших жуках и яйцах?

— Э-э, не знаю, можно ли это… — Я поглядел на Теда. — Мы — совершенно секретны.

— Что у вас тут — еще хторры? — На мой изумленный взгляд она сказала: — Не беспокойся. Это не секрет. Я привезла живого в Денвер месяц назад.

— Живого хторра?!

— Угу. Только маленького. Его нашли в Неваде, обезвоженного и слабого. Не знаю, как его поймали. Думаю, он был слишком болен, чтобы сражаться. Бедная зверушка. Я извиняюсь перед ним. Не думали, что он выживет, но я услышала бы, если б он сдох.

Тед и я переглянулись. — Мы все же ученые, — сказал я. — Нам ничего не сообщили.

— Что ж, так исчезла наша большая заявка на славу, — добавил он. — Мы думали, что только у нас живые образцы.

— Какая жалость, — сказала она ртом, набитым сэндвичем. — Но не тревожтесь. В любом случае вам не дали бы кредита.

— Спасибо за ободрение.

Она вытерла рот салфеткой. — Не благодарите меня. Это свободно. Стоит ровно столько, сколько уплатите. Я делаю это для каждого.

Она было пошла вперед, но я остановил ее: — Что значит Л.?

— Что?

Я показал на карточку с именем.

— О, это Лиз. Сокращенно от Лизард.[1] — Лизард? — Я поднял брови.

— Мне оно досталось в наследство. Понимаете?

— Прекрасно подходит.

— Лучше жуй свой сэндвич, — сказала она. — Ты совсем тощий. — А потом пробралась вперед в свое пилотское кресло. Тед с надеждой улыбнулся, но она просто ткнула большим пальцем в хвост и больше не обращала на него внимания.

Он вздохнул, ушел назад и пристегнулся к креслу, где сидел раньше. — Вью!, — прошептал он. — Я вспомнил ее. Она однажды столкнулась с «Титаником» и затопила его.

— О, я не знал. Я думал, она просто ужасна! — Не думаю, что она слышала меня, но кончики ее ушей порозовели. По крайней мере, мне так показалось.

Тед немного поворчал, устроился поудобнее в кресле и задремал Я закончил сэндвич и потратил остаток полета, думая о высокой острой аномалии на 5900 ангстремах. Захотелось к терминалу, чтобы изучать данные въявь, а не по памяти. Что-то в поведении тысяченожек — что-то столь очевидное, что я не замечал — смотрело мне прямо в лицо. Это раздражало до смерти, потому что я не мог не думать об этом! Это было ярко-красное видение, кроваво-окрашенная комната со столом в центре, на котором клетка, полная игривых активных тысяченожек. Почему? Я наклонил голову к окну, смотрел на облака и думал о розовых стеклах.

Чоппер накренился и солнце сверкнуло в глаза, оставив сияющий послеобраз. Я положил руку на глаза, закрыл их и наблюдал пульсирующий шарик химической активности на своей сетчатке. Вначале он был белый и желтый, потом алый, и выглядел как звезда — я Решил, что это Хторр и хотел взорвать его. Немного погодя он начал становиться голубым и истаял, оставив только память о себе и еще одну дюжину вопросов о возможном происхождении инвазии хторров. Колючки подозрений кололи меня. Более, чем раньше, я хотел вернуться к терминалу.

Чоппер снова накренился и я понял, что мы подходим к Денверу. И майор Тирелли готова продемонстрировать нам прием «стой и падай».

Она провела нас прямо над Скалами, не заботясь о глиссаде снижения, а теперь, когда мы были над городом, для глиссады уже не осталось пространства, по крайней мере без долгого кружения над Восточным Колорадо, для сброса десяти километров высоты. Поэтому взамен она включила винты, отключила реактивные моторы и заставила нас падать. Эта техника была развита десятью годами раньше, но никогда не применялась; армия хотела иметь способ быстро протолкнуть людей и снаряжение над вражеской территорией, не снижаясь настолько, чтобы быть в пределах досягаемости его переносных ракет земля-воздух. Это была еще одна вещь, за которую следовало благодарить пакистанскую войну. Даже если нервы выдерживали такое приземление, желудок нет.

— Вау, — задохнулся Тед, когда понял, что она делает. Мы падали несколько десятилетий, хотя мои часы утверждали, что прошло лишь две с половиной минуты. — Либо она по-настоящему горячая штучка, либо кто-то страстно торопится нас увидеть.

— И то, и другое, — отозвалась она спереди. Она все слышала по внутреннему автомонитору.

Тед выглядел пораженным, он не догадывался, что она может слышать нас.

Она включила радио, предупредить, что мы садимся. — Стентон, это Тирелли. Очистите площадку — у меня срочный груз, и я сяду прямо, где обещала.

Мужской голос отозвался немедленно: — Отказано, Тирелли. Твой приоритет увеличен вдвое. Им нужен чоппер для какой-то медной каски. Отворачивай и падай возле Лоури. Грузовик ждет тебя на севере ноль-шесть.

— О, черт, — сказала она. Потом начала включать двигатели, зажигая короткие выхлопы пламени, чтобы повернуть нас и замедлить снижение. Замедление было боковым. И неровным.

— Кстати, — добавило радио. — Отметь свой автомонитор для проверки. Мы потеряли несколько замеров расстояния прямо перед тем, как ты включилась.

— Нет, это я. Переключалась на внутреннюю.

— Черт побери, Лиз! Это не позволяется делать в воздухе.

— Расслабься, Джекки. Я была на твоем экране. Я слышала сигнал. Тебе не нужна была телеметрия или инерциальная проба. И я торопилась.

— Лиз, эта система работает для твоей безопасности…

— Верно. И оправдывает каждый цент. — Она улыбнулась. — Я не могу больше говорить, Джейк. Я должна уронить эту штуку. — Она выключила голосовую связь. Автомонитор продолжал мигать.

— Э-э, — сказал я, — похоже, я не понимаю…

— Ты прав, — оборвала она. — Не понимаешь. — Не отрывая глаз от управления она объяснила: — Моя отговорка — чепуха. На самом деле я отключила контрольные мониторы. Не хочу, чтобы он узнал, что я не использую шумоподавление — это забирает слишком много мощности двигателей.

— О, — сказал я. — А что же люди, живущие внизу?

— Я пытаюсь не думать о них, — сказала она. Потом добавила: — Ты предпочитаешь быть пятном красного желе на площадке — или хоть и неотесанным, но одним куском?

— Намек понял. — Я замолчал — Кроме того, — продолжала она, — любой, кто живет так близко к аэропорту, заслуживает этого — особенно теперь, когда полгорода пустует. — Чоппер попал в боковой ветер и мы соскользнули в сторону. На мгновение Мне показалось, что она просчиталась и мы не попадем на площадку, но она совсем не поправила снижение. Потом я увидел грузовик и понял, что она предусмотрела даже ветер. Нас сдувало по направлению к месту посадки.

Мгновением позже мы легко коснулись земли. Это было последней легкой вещью в Денвере. Прежде чем реактивные моторы заныли на остановку, рампа хлопнулась на место и дверь широко распахнулась.

Она вышла наружу со вздохом сжатого воздуха и скользнула в сторону. Почти немедленно майор с орлиным носом, красным лицом и глазами-бусинками закашлял в кабине: — Все в порядке, Лиз, где…

И тут он увидел меня и Теда. — Кто вы?, — потребовал он. — Он не стал ждать ответа, а набросился на майора Тирелли: — Черт побери, Лиз, не разрешается быть любому тупоголовому в этом полете. — Он носил наушники Сони с подключенным микрофоном. — Задержитесь на минутку, — сказал он в него.

— Мы не тупоголовые, — сказал Тед.

Он мигал на нас с досадою.

Тед толкнул меня: — Покажи ему приказы.

— Приказы? Какие приказы? — В микрофон: — Ждите. Я думаю, это накладка.

Я достал документы из кармана куртки и передал ему. Он нетерпеливо взял их и пробежал с растущей хмуростью. Позади нас двое рядовых среднего возраста, очевидно выбранных для переноски клеток с образцами, рассматривали нас с обычной смесью любопытства и скуки.

— Что за черт, — пробормотал он. — Поганая неприятность. Кто есть кто?

— Я — Маккарти, это — Джексон.

— Верно. Маккарти. Я запомню вас. — Он вернул приказы. — Окей, хватайте ваши клетки и тащите к тому крейсеру. — Он повернулся и вынырнул наружу. — Вы двое — свободны. Они прислали своих носильщиков. — У него был весь шарм сверлильного станка.

Тед и я переглянулись, пожали плечами и пошли к коробкам. Майор Тирелли закончила отключение двигателей, заперла консоль и протиснулась за нами к двери.

Когда мы топали за ней по рампе, я заметил, что двое рядовых расположились в офицерских креслах грузового автобуса, оставив места обслуги нам. Майор — я уже невзлюбил его — стоял под навесом, разговаривая с кем-то невидимым: — Да, это должно быть оно… Хорошо, найди место, где они будут спать, пока мы не поймем, что делать с ними — мне все равно, где… Что? Не знаю. Выглядят похоже. Подожди, я гляну для верности. — Он сердито осмотрел нас. — Вы не гомики, ребята?

— О, милочка!, — стал извиваться Тед. — Когда же вы научитесь? Правильное слово — голубые! Учат чему-нибудь в знаменитых восточных школах? — Прежде чем я отреагировал или отстранился, Тед взял меня под руку. — Джимми, у нас много работы по воспитанию здесь сознательности.

— Тед! — Я вырвался и гневно уставился на него.

— Да, так и есть, — говорил майор. — Расположи их где-нибудь подальше. Не дадим нашим друзьям из четвертого мира еще немного аргументов… Правильно. Отбой. — Он глянул на двух рядовых. — Двигайте! Устройте комнату для майора Тирелли! — Нам, все так же сердито: — Спрячьте это сзади! Вам придется заползти туда же, впереди мало места. — Он устроился рядом с равнодушным водителем.

Я вскарабкался за Тедом и попытался устроиться поудобнее. Ха! Этот автобус не проектировался для комфорта. Должно быть существуют армейские правила против удобства. Мы попрыгали по полю к далекому зданию.

— Что такое? — зашипел я на Теда.

Тед, улыбаясь, пожал плечами: — Не знаю. Сейчас выглядит неплохой идеей — Не для меня!

Тед наклонился и нежно похлопал мою руку. Я уставился на него. Он сказал: — Джимбо, оглянись вокруг. Прекрасный день. Мы снова в цивилизации! Даже армия не может это испортить!

— Я не гомик!

— Я знаю, дорогой, но майор ищет повода невзлюбить тебя и я не хочу его разочаровывать. Вау! Погляди на это небо! Добро пожаловать в Денвер!

Изучение живых хторров Только допущенный персонал

Автобусная остановка была рядом с аптекой. Пятнадцать-двадцать человек стояли и ждали, большинство было одето в вечерние платья или носили форму.

Никто не посмотрел, когда мы подошли. — Что такое?, — прошептал я.

Тед сказал: — Сейчас узнаю, — и нырнул в толпу, оставив меня стоять и смотреть.

Мы хотели поехать в город и зайти на шоу или в дискотеку. Я стоял на автобусной остановке, уставившись на большой настенный экран. Он помаргивал: «До следующего автобуса — 22 минуты». Мигающая точка на карте показывала наше местонахождение.

Я сунул руки в карманы и повернулся. И понял, что смотрю в лицо тонкой, бледной, маленькой девушке, которой не могло быть больше шестнадцати, может быть, еще меньше, она висела на руке громадного, надменно глядящего человека. Одутловатый, румянолицый и, очевидно, пьян, он был достаточно стар, чтобы быть ее отцом. На нем был клетчатый килт и мятая военная куртка. Я не понял его национальность, он мог быть откуда угодно от Австралии до Шотландии. Я бы назвал его полковником. Или шутом. Я как раз хотел улыбнуться девушке, когда он заметил, что я изучаю их. Он гневно уставился и я смущенно отвернулся.

Вместо этого я посмотрел на двух девушек из вспомогательного военного корпуса, по крайней мере мне казалось, что они оттуда. Так же легко они могли быть и шлюхами. Папа говорил, что легко различить «когда шлюхи одеваются, как леди, или леди одеваются, как шлюхи». Но я никогда не понимал, что он имеет в виду. Всегда думал, что шлюха и есть леди. По определению. Эти двое тихо перешептывались, очевидно, о том, что не заботило каждую. Они были элегантны и индифферентны, и, должно быть, ждали лимузин, а не автобус, однако — да, вся толпа была странным конгломератом. Может быть, они были с тремя японскими бизнесменами в костюмах от Сони, которые так горячо спорили о чем-то, пока четвертый, очевидно, секретарь, реферировал на речевом входе карманного терминала.

Четверо черных делегатов говорили на непонятном африканском языке, мне показалось, что это суахили, но не было способа проверить. Трое мужчин и высокая, поразительно красивая женщина с мучительно скрученными соломенного цвета жгутами волос на голове. Все были одеты в ярко-красные костюмы с золотом. Женщина перехватила мой взгляд, улыбнулась и отвернулась. Шепнула что-то одному из мужчин, тот повернулся и посмотрел на меня, потом повернулся к своему товарищу и оба тихо засмеялись. Мне стало жарко.

Я смутился. Повернувшись, я уставился в окно аптеки. Я так и стоял, глядя на выцветшие упаковки из-под мыла, когда улыбаясь подошел Тед и похлопал меня по руке: — Тебе понравится!, — сказал он.

Я повернулся от пыльного окна: — Что ты узнал?

— О-о, кое-что есть, — сказал он самодовольно.

— Например?

— Сориентировался. Знаешь, чем здесь занимаются?

— Изучением хторров, надеюсь.

— Даже лучше. Первая всемирная конференция по внеземной жизни со специальным упором на виды Хторра и частные задачи контакта, переговоров и сосуществования с ним.

— А как со сдерживанием?

— Думаю, это подразумевается. Есть подсекция оборонительных процедур и политики, но, похоже, она не в фаворе. В любом случае это большая попытка. Здесь пять сотен наилучших ученых…

— Наилучших оставшихся, — поправил я.

Тед игнорировал: — … в мире. Не только биологи, Джим-бой, но и психологи, экологи, антропологи, специалисты по космосу — они даже пригласили прибыть главу «Фонда Асенион».

— Кто это?

— Группа мыслителей и философов. Писатели, артисты, кинокритики, программисты, вроде твоего отца, и тому подобное. Люди с высоким уровнем идейного влияния. Люди, которые умеют экстраполировать, вроде футурологов или писателей научной фантастики.

— О, — сказал я. — Полупсихи. Я польщен.

— Ты пойдешь?

— Э-э, нас ведь не приглашали официально?

— Ну и что? Это ведь касается хторров, не так ли? А мы — эксперты по Хторру, правда? У нас такие же права быть там, как и у них. Пошли, автобус пришел. — Это был большой крайслер с гидротурбиной, один из регулярных челноков между базой и городом. Водитель включил все огни и большое чудовище светилось, как дракон.

У меня не было ни шанса возразить. Тед просто схватил меня за руку и потащил за собой. Автобус двинулся вперед прежде, чем мы нашлм свободные места, я хотел пройти в хвост, но Тед толкнул меня сесть рядом с ним, вблизи нескольких молодых, элегантно одетых пар; мы прогромыхали через въездные ворота до главного хайвея и мне представился ярко освещенный лайнер, полный пирующих, в центре темного и пустого океана.

Кто-то спереди передал фляжку по кругу и вечеринка началась. Большинство людей в автобусе, похоже, уже знали друг друга и перебрасывались шутками. Каким — то образом Тед внедрился в группу и через несколько минут шутил и смеялся с ними. Когда они прошли в салон в передней части автобуса, он помахал, чтобы я встал и присоединился, но я покачал головой.

Вместо этого я направился в хвост — и почти врезался в тонкую, бледную, маленькую девушку, выходящую из туалета: — Опс, извините!

— Да. Надо кое-что сделать.

— Ну, это подождет. Есть более важное. Тебе повезло, что я зашел сменить одежду. Можешь вернуться со мной, но поторопись!

Я сел на краешек постели: — Вернуться куда?

— Назад в отель. Первая сессия не начнется до десяти, но у меня встреча за завтраком…

— За завтраком?

— Ага. У тебя есть вытрезвин?

— Нету. Надо посмотреть…

— Оставь, найду в отеле. Вставай, одевайся…

— Подожди минуту… — Я сидел, протирая глаза. Голова болела. Я пожаловал ему временную приостановку казни, пока не выслушаю свидетельские показания: — О чем ты все? Где ты был всю ночь?

— Раскрашивал город голубым и зеленым. Пошли…. — он потащил меня за ногу, — … в душ со мной. У меня была вечеринка на ходу.

— Вечеринка на ходу?

— У нас что здесь, эхо? Ага, вечеринка на ходу: — Он стучал чем-то в душе. Вставай, снимай это — иначе ты попадешь под душ в белье.

— Подожди минуту!… — Я начал присаживаться на скамеечку.

— У нас нет ни минуты! — Он внезапно поднял меня в воздух, шагнул под душ и держал под бегущей водой. — Черт побери! — Теперь даже телефонный звонок от губернатора не мог спасти его. Все, в чем я нуждался, был горшок меду, муравейник и четыре колышка.

Мое бумажное белье размокло и свалилось. Он дал мне мыло, потом разодрал свою влажную майку. Он сбросил килт — настоящий — м выпихнул его ногой из душа на пол ванной.

— Я спросил: — Ты забыл его где-то?

— Забыл что?

— Свое белье?

— Никогда не ношу. Это традиция. Ничего под килтом. — Он глуповато улыбнулся. — Ну, он немного изношен этим утром, но дай мне пару дней — и все будет олл райт.

Я отвернулся, сунул голову под душ и просто стоял. О-о-о!

— Во всяком случае, — продолжал он, — пошел я на вечеринку. — Может, если я налью воду в уши, я перестану его слышать? — Только на этот раз у меня была цель. Я начал на первом этаже вестибюля с полковником Баствортом, помнишь его?

Того, с девушкой? С ним важно познакомиться — он ответственный за реквизиции, материальное обеспечение и транспорт для всего района Денвера. Он прекрасный бюрократ, у него бумаги идут быстро. Тем не менее — Джим, стань ближе к мылу! Мы торопимся! Тем не менее я оставался с ним достаточно долго, чтобы попасть на частную вечеринку в пентхаусе. Комитет конференции. Сидел в уголке с тремя председателями и слушал сплетни. Через пятнадцать минут я знал, кто в этой комнате важен, а кто нет. Еще пятнадцать минут, и они узнали, кто я — племянник сенатора Джексона из Мормонского университета!

— Что?…

— Заткнись и трись мочалкой — я еще не кончил.

— Тед, нельзя же так лгать…

— А как надо было говорить?

— Ты знаешь, о чем я. Ни конгрессменов, ни генералов, ни бог знает кто еще!

— Джим, это неважно. Никто их них не уделял никакого внимания ничему, кроме того, что выходило с их собственных ртов — или входило. И когда они собрались отплыть на другую вечеринку, я дрейфовал с ними. И попал еще в одну комнату полную народа и еще раз проделал то же самое. Слушал сплетни, отмечал самых важных — это нелегко, сплетни обычно грязные — и держался к ним близко, насколько мог. Так я прошел через семь вечеринок, одна лучше другой. Был прием в Объединенных Нациях только для дипкорпуса, ты знаешь, что здесь полмира? Дядя Сэм снял большой зал — я видел сенатора, спящего в салате — коммунистам расточали наибольшую заботу: им дали президентский номер. Я даже попал в Общество за Оптовую Агрессию — странная компания. Но полезная. Знаешь, как важны наемники для поддержания баланса мировых сил?

— Нет и не хочу знать. — Немного подумав: — Они устраивают убийства? И

много берут?

— Только репутацию — если ты задаешь подобные вопросы, значит не можешь себе это позволить.

Я начал выбираться из душа, но Тед схватил меня: — Подожди, ты не дослушал самое лучшее.

— Дослушал!

Нежным толчком он впихнул меня назад. — Ты красив, когда злишься…

— Отстань, Тед!

— … и я люблю, когда ты играешь твердо. — Но он меня выпустил. Я выскочил, кипя. Единственное, оставившее теперь Теодора Эндрю Натэниела Джексона в живых, была невозможность придумать подходящий способ разделаться с телом.

Я снова встал под душ — он размазал мыло по всей спине. Струи были между умеренно теплыми и горячими. — Хочется отрубить тебе это, Тед.

— Можешь не беспокоиться — все знают, что между нами все кончено. Я встретил прошлой ночью девушку и позволил ей «излечить» себя. О, я не хотел этого, Джим. Я пытался остаться верным — сказал ей, что дал торжественную клятву — но она убедила меня попробовать еще раз другим способом — и оказалась права. Именно в этом я и нуждался.

— Ужасно. Я очень счастлив за тебя. Ты не только убедил всех, что я педик — теперь я уже брошенный педик. А я даже не знаю, как все началось. — Я повернулся под душем, подняв руки, чтобы прополоскаться. Точно в этот момент струи стали ледяными — внезапный тугой удар чертовски холодной воды, целый поток из местного ледника. — А-а-а!, — сказал Тед. — Чувствуешь величие? Это разбудило тебя?

Я не ответил. Был слишком занят ругательствами — выскочил из душа и трясся в полотенце, пока от стен не исчезло эхо. Теперь я совершенно пробудился и меня совсем не заботило, есть ли у меня способ разделаться с телом, или нет.

— Открой дверь, Джим!

— Что?

— Дверь — слышишь, стучат?

Я недовольно вышел из ванной и накапал до двери. — Да?…. — рявкнул я.

Это была костлявая девица с глазами спаниеля. Почему она так напоминает кого-то? О, да, одна из тех, кто подливал Форману в стакан. Она ухаживала за ним весь вечер, теперь я вспомнил. — Хай, Джим!, — сказала она, — Нас не представили друг другу формально… — Она схватила моя руку и сильно сжала ее. — … меня зовут Динни. Парни, вы еще не готовы? — У нее были плохие зубы.

— Э-э, нет.

— Окей, я подожду. — Она пронеслась мимо меня и расположилась в единственном кресле.

— Э-э, хорошо. Подождите. — Я схватил немного одежды и отступил в ванную.

— Боже, — сказал Тед, выходя из-под душа. — Разве утро не чудесно? — И ткнул меня в ребра, проходя.

— Ага. Наверное, ни один судья страны не осудит меня. Я быстро напялил одежду.

Когда я вышел из ванной, Динни как раз вручала Теду ярко-коричневую майку с надписью: «Не просто еще одна любовная интрижка…» — Вот, — говорила она, от этого женщины обезумеют. Она подчеркивает твои мускулы.

— Особенно тот, что между ушей, — пробормотал я. Они меня игнорировали.

Тед улыбнулся, натянул майку и темно-красную ветровку. Он подхватил свою сумку и начал двигаться к двери. — Все готовы? Пошли.

Я схватил пиджак и двинулся следом. Когда мы вышли на утреннее солнце, я смахнул с глаз внезапные слезы. Не думал, что так ярко может быть в Колорадо днем. Тед уже свалился в водительское сидение длинного серебряного…

— Тед! Где ты взял это?

— Я говорил тебе. Полковник Бастворт — важный человек. Нравится?

— Тебе не кажется, что это немного… э-э, экстравагантно?

— Нет такого понятия, как небольшая экстравагантность, — ответил Тед. — Ты садишься? — Он повернул ключ и двигатель проснулся с гортанным ревом, от которого задрожали стекла на километр вокруг.

Я забрался на заднее сидение. Тед даже не подождал, пока я закрою дверь, просто врубил акселератор и ввинтился в воздух под углом, достаточным, чтобы выкатились монеты из кармана моих джинсов.

— Ввви-и-у!, — взвизгнула Динни с тщательно подготовленным энтузиазмом. Она аплодировала взлету и склонилась со своего кресла к пилоту. Может быть, это будет двойным убийством.

Тед перешел к менее крутому подъему. Динни повернулась ко мне: — Дядя Дэниел не был ужасен, Джим?

— Кто?

— Доктор Форман?

— Он ваш дядя?

— Ну, не как родственник. — Она показала носом вверх. — Он мой духовный дядя. Знаете, идеационисты все — одна большая семья.

— О-о, — сказал я.

— Ты встречался с Форманым?, — спросил Тед. — Те не рассказывал.

— А ты не спрашивал. Он, э-э, интересен. — Я спросил Динни: — Вы работаете на него?

— О, нет, но мы очень хорошие друзья. Я, наверное, знаю его лучше других. Этот человек — гений.

— Наверное. — Я бы не сказал. Для меня он выглядел просто, как еще один напыщенный осел.

Она сказала: — Парни от сохи не должны тянуть на пушку номер один. Вам повезло, что у него было хорошее настроение. Она объяснила Теду: — Джим, поспорил с ним.

— Джим? — Тед демонстрировал полное недоверие. — Наш Джимми?

— Я просто спросил его о… ну, неважно. — Мое лицо горело.

Динни повернулась ко мне: — Как вам Джиллианна?

— Что?, — сказал Тед. — Какая Джиллианна?

— Джим ушел с ней вчера ночью. Все обратили внимание.

— Я и не знал, что так… популярен, — пробормотал я.

— О, это не вы. Это Джиллианна. У нее та еще репутация. Был полковник ВВС, который умер в седле — «обширный коронарный инфаркт» — но это не остановило Джиллианну, по крайней мере пока она не закончила собственную скачку. На вас обратила внимание женщина с таким самообладанием. И взгляните фактам в лицо: с кем еще можно дотрахаться до того, что кровь потечет из ушей? — Динни глядела на меня искренними широко раскрытыми глазами. — Так, пупсик? Она была достаточно хороша, чтобы ваше сердце остановилось?

— Хм, — хмыкнул я. — Я ничем с ней не занимался. — Может мне следовало просто выброситься из машины?

— Таков наш Джимми, — сказал Тед. Я мог видеть улыбку даже на его затылке.

— Какое расточительство, — сказала Динни, снова поворачиваясь вперед. — Джиллианна так красива. Однажды она положила глаз даже на меня, но я ее завернула. Теперь бы нет, но тогда я дала клятву безбрачия на год. Просто доказать, что смогу. Было так много людей, пытающихся залезть в мои трусики. Матерь Божья! Свои я надеваю сама.

Что-то у меня в затылке сделало «цванг»! Прошлой ночью Тед занялся социальным восхождением — намеренно — и достиг вот этого!

Она чистосердечно продолжала: — Однако, хорошо, что я так сделала. Позволяет мне больше ценить эти вещи. Я имею в виду, что прошлой ночью я кончила по крайней мере одиннадцать раз. Я знаю, что ты кончил, — сказала она Теду. — Потом я потеряла счет.

Великий Боже! Я скрестил руки на груди и повернулся к окну. Мне действительно надо все это слушать? Внизу я видел обширные выжженные зоны — полосы почерневшего щебня, покрывавшие ровные марши улиц до самого горизонта.

Все было неподвижно. Ни машин, ни автобусов, ни пешеходов, ни велосипедистов — ничего. Я увидел трех собак, бежавших по середине улицы, и это было все. Безмолвие этого тихого ландшафта выводило из себя.

Кто-то вывел гигантское граффити на стене длиной в квартал. Буквы, должно быть, были метра три высотой, их можно было прочесть даже с воздуха: КУДА УШЛИ ВСЕ ЛЮДИ?

Пыль мелась поземкой в порывах желтого ветра, собираясь в кучи возле заборов, обочин и домов. Теперь здесь была пустыня — или что? Может быть, прерии потребуют обратно землю, почти в совершенстве сохранив записи последних дней нашей цивилизации для археологов далекого неведомого времени?

Что они получат от нас, эти любопытные глаза будущего? Я понял, что возмущаюсь ими. Как они осмелились раскапывать нашу трагедию?!

Динни сломала это настроение.

Одной рукой она откинула волосы на сторону, они были странного оранжевого цвета. — Так много людей просто не понимают, как он чувствителен; я-то понимаю. Этот человек слишком талантлив. Если б он не научился управлять своими чувствами, то был бы опасен.

Я поглядел на Теда — о чем он думает? — но он сейчас сидел без выражения. Временами он кивал или хрюкал, но его реакции были лишь уклончивыми подтверждениями. Динни, похоже, не замечала этого, а если замечала, то не обращала внимания. Великий Боже! Когда-нибудь ее язык загорит на солнце?

— Что у вас за встреча?, — спросил я Теда.

Он открыл рот ответить, но Динни сказала: — Всемирная ассоциация свободных спиралистов.

— Спирализм? Вы теперь перешли в спирализм? Я…. — я поперхнулся. — Впрочем, все равно, — я поднял руки, — это не мой бизнес. Каждый может катиться со своей сумкой.

— Там только завтрак, Джим…. — начал говорить он.

Динни пропахала прямо по нему: — Они действительно милые люди. И это у Рагамуффина, в одном из немногих мест, где знают, как приготовить приличный континентальный завтрак, хотя я не думаю, что их список вин очень хорош и поэтому не рекомендую его для чего-нибудь после позднего завтрака. Рассказать вам, как я однажды отправили назад соммелье?

Внезапно я больше не злился на Теда. Он обрел гораздо более подходящую судьбу, чем я мог ему запланировать. — Ну, это конечно звучит… э-э, интересно. И — не будут ли они этим утром пить кровь каких-нибудь благородных детей?

Я увидел, как Тед быстро глянул в зеркало заднего вида, увидел выражение моего лица и показал, какой длинный язык у меня за зубами. По крайней мере это были мои собственные зубы.

— Послушай, Джим, — сказал он серьезно. — Я оставлю тебя перед отелем. Но на самом деле это больше не отель. Дядя Сэм забрал его и использует как центр для конференций. На время. Что делает это постоянным. Во всяком случае я достал для нас обоих допуск по форме С — не задавай вопросов — так, что у тебя будет доступ на почти все пленарные сессии и большинство неформальных встреч. Я не знаю, включаются ли сюда секретные. Ты должен разнюхать это сам — но будь осторожен. Слушай, тебе нельзя допускать, чтобы твои верительные грамоты проверялись слишком дотошно, ты годишься, но только чуть, так что постарайся не вызывать подозрений, окей?

— Конечно, мне это нравится. Но как тебе удалось?

— Я веду свой род от длинной цепи разбойников. Теперь слушай — ты должен прежде всего зарегистрироваться. Набери CORDCOM REG — любой из терминалов может перезаписать твою карточку. О, кстати, твой допуск позволяет пользоваться транспортным пулом. Неограниченный доступ. Очень удобно. Не надо беспокоиться о бумагах. Можно почти все, кроме президентского лимузина и танка Паттон.

— А зачем бы мне лазерный танк?

Тед пожал плечами: — Покататься. — Приземлившись на дорогу, машина подпрыгнула и тяжело покатилась. Тед слегка тронул тормоза, чтобы сбросить скорость.

— Знаешь, ты мог бы получить его, если он действительно нужен. Потому что ты, э-э… военный. Спецвойска, помнишь? Вот откуда наши допуска. Все, что требуется — это пара часов тренировок. И подтверждение, что он в самом деле нужен.

— Спасибо, я пас.

— Ну, держи это в памяти. Можешь представить выражение лица у Дюка, или Оби, если бы ты прикатил на таком?

Я обдумал. Нет, не могу представить.

Тед развернулся у рампы и остановился у нужного входа: — Увидимся позже, окей?

— Конечно. Э-э, приятно было встретиться, Динни. — Я пошел, а они покатили. Спирализм?

Я сунул руки в карманы пиджака и направился в отель — эй? А это что? О, это коробочка доктора Обама. Я почти забыл, что ношу ее.

Я увидел ряд терминалов и нырнул в будочку. Набрать CORDCOM REG заняло секунду. Моя карточка исчезла в щели и вылезла назад с желтой полосой надпечатки. В правом верхнем углу была напечатана громадная буква С в красном квадрате. Вот оно?

Я сбросил экран и набрал DIR — подполковник Айра Валлачстейн.

На экране замигало: SORRY, NOT FOUND. (Извините, не найден.) Что?

Может, я ошибся клавишей? Я набрал снова.

SORRY, NOT FOUND.

Что ж, это было… несколько странно. Я вызвал PROJECT JEFFERSON, пытаясь найти список их персонала.

SORRY, NOT AVAILABLE. (Извините, не доступно.) Попытал счастья с каталогом военной зоны Денвера. Такого вообще не было в списке.

Секунду я сидел озадаченный, думая, что делать дальше. Поскреб голову. Почему доктор Обама дала мне посылку человеку, которого здесь нет? Или, может быть, этот полковник Валлачстейн уехал и не дал знать доктору Обама? Может, мне надо позвонить доктору Обама и спросить? Нет, что-то подсказывало мне, что так делать не надо.

Я вытащил коробку из кармана и разглядел. В ней не было ничего экстраординарного, просто нечто легкое. Закругленные углы. Никакой маркировки, только несколько кнопок и замок. Вообще не о чем говорить. Я подумаю над этим. Не хочу ее уничтожать. Пока. Это может оказаться ошибкой.

Я снова сунул ее в карман. Может, завтра, за бараками. Может, я пропустил что-то очевидное.

Я сбросил экран и вызвал расписание текущего дня конференции. Общая сессия о биологии и поведении хторров начинается в десять. По-видимому, это была недельная сессия. Я просмотрел остаток расписания, снял твердую копию, завершил сеанс и направился на поиски завтрака.

Я взял оладьи и клубнику с кремом. Я ел в одиночестве, но все же в лучшей компании, чем Тед.

Cлишком много пустых мест. Аудитория было заполнена лишь на треть.

Я поколебался в задних рядах. Присутствующие уже начали разбиваться на группки.

Военные сидели кучно, все по одну сторону. Я не знал, можно ли сесть рядом. В первых пяти рядах находились странные личности. Серьезные типы скучились в центре. Тюрбаны и бурнусы — их было здесь ужасно много — раздробились по бокам, болтая друг с другом быстро, как они могут, игнорируя хмурящегося человека на кафедре.

Зал гудел от шума тысяч отдельных разговоров — журчащий поток слов. Они не понимали, как громко говорят все вместе? Каждый кричал, чтобы быть услышанным, каждый повышал голос и остальные, соответственно, говорили еще громче. Не трудно догадаться, почему человек на подиуме столь несчастен.

Я нашел пустой ряд на полпути и занял место ближе к центру. Вставил свежую кассету в рекордер и положил его в карман.

Печальный человек подошел к краю возвышения и зашептал что-то помощнику, тот пожал плечами, человек стал еще несчастнее. Он проверил свои часы, я — свои: сессия опаздывала уже на пятнадцать минут. Он снова вернулся на подиум и пощелкал микрофон. — Джентльмены? Леди? — Он порчистил горло. — Будьте добры занять места, мы начинаем…

Не сработало. Шум разговоров только увеличился, когда каждый говорящий добавил голоса, чтобы быть услышанным на фоне системы трансляции. Я видел, что это займет определенное время.

— Делегаты? Будьте добры!… — Он попытался снова. — Я призываю сессию к порядку.

Никто не обратил внимания. У всех и каждого было такое важное для высказывания, что заменяло любое другое событие в аудитории.

Несчастный человек сделал еще попытку, потом достал крошечный деревянный молоточек и начал стучать по старинному корабельному колоколу, торчащему на верху подиума. Он быстро ударил в него четыре раза, потом еще четыре, потом снова и снова. Он продолжал и продолжал звонить в него, опять и опять, ровным ритмичным звоном, который нельзя было игнорировать. Я увидел, как он смотрит на часы. По-видимому, такое с ним уже бывало.

Группы начали таять. Разнообразные разговоры раскалывались и прекращались — не могли больше состязаться с колоколом — и участники двинулись по местам. Единственный разговор, продолжавшийся в полном объеме, шел между тремя глухими женщинами — может, это были переводчицы — на американском языке жестов.

— Благодарю вас!, — сказал наконец несчастный человек. Он нажал несколько кнопок на подиуме и экран позади него засветился официальными объявлениями. Они повторялись каждые пятнадцать секунд, каждый раз на другом языке: французский, русский, итальянский, китайский, японский, суахили, арабский — остальные я не смог распознать. Английская версия гласила: «Английские синхронные переводы идут по пятнадцатому каналу. Благодарю вас.» Он подождал, пока делегаты приладили наушники. Они зашелестели меж собой, заглатывая фразы, каждый — невыносимо долго.

Некто справа бросился мне в глаза: Лизард! Майор Тирелли! Она было под руку с высоким смуглым полковником, они смеялись и болтали меж собой, пока не уселись на три ряда впереди. Я подумал, не поздороваться ли, потом решил, что не надо. Это, наверное, только досадит ей и, кроме того, аудитория теперь была заполнена, это было бы заметно и, наверное, затруднительно. Я подумал, не занять ли пару мест для Теда и Динни — если не считать, что мне этого не хотелось — пока, наконец, вопрос не решился сам собой, когда темноволосая красивая женщина села справа от меня, а пара лейтенантов заняла два из трех кресел слева. Красавица была в лабораторном халате и несла клипборд. Открыла его и, не теряя времени, начала читать какие-то заметки.

Я вытащил свой рекордер из кармана, чтобы включить, и она тронула мою руку. — Не очень хорошая идея, — сказала она, — кое-что может быть секретным.

— О, — сказал я. — Благодарю. — И сунул его снова в карман, включив по пути. Не думаю, что она заметила.

Несчастный человек снова начал звонить в свой колокол. — Я думаю, теперь мы можем начать. Для тех из вас, кто не знает — я доктор Ольмстед, доктор Эдвард К. Ольмстед, — временно исполняющий обязанности директора группы внеземных исследований Национального Научного Центра здесь, в Денвере. Я рад представившейся возможности приветствовать всех вас на этой специальной сессии непрерывной международной конференции по внеземным проблемам.

Правила этой конференции требуют напомнить вам, что большинство из материалов, представленных здесь, обычно идет под грифом «для служебного пользования». Так как это относится ко всем зарегистрированным участникам и к соответствующему персоналу, мы хотим подчеркнуть, что весь материал предназначен только для вашего использования и должен рассматриваться как конфиденциальный. Мы еще не готовы распространить некоторые из этих данных для общего сведения. Причины этого будут обсуждены на завтрашней сессии о культурном шоке. Ваше участие весьма желательно. Благодарю вас.

Эта специальная субботняя сессия собрана для удобства тех делегатов, которые не были здесь при подготовке полного расписания конференции. Как всегда, эта сессия эта сессия идет в прямом эфире по каналу два. Если вам нужно больше информации по любому специфическому вопросу, то доступ, конечно, возможен по компьютерной сети проекта. Пожалуйста, входите в нее свободно. Если у вас еще нет номера допуска, справьтесь у столиков.

Как вы можете видеть в расписании, мы пытаемся представить весь научный материал в первые два с половиной часа и перенести более важные вопросы контакта и сдерживания на послеобеденное время — после соответствующего перерыва. Я уверен, что большинство из вас уже знает, что в здешнем отеле превосходнейший буфет. Завтра мы посвятим утреннюю сессию культурным и психологическим вопросам, а послеобеденная встреча будет рассматривать экономическую сферу. Мы приносим извинения за злоупотребление вашим временем и заранее благодарим вас за содействие. Так как, конечно, это рабочий уикэнд, поэтому я рад передать микрофон председателю нашей конференции доктору Мойре Цимпф.

Послышались хлопки вежливых аплодисментов, когда доктор Цимпф поднялась на возвышение. Это было полная женщина, слегка растрепанная, которая передвигалась тяжело, как водитель грузовика. Она заговорила четким, весьма деловым голосом: — Хорошо, приступим. — Положила свой клипборд на кафедру. — Я знаю, что большинство из вас больше интересуются поиском ответов, чем выслушиванием вопросов. К несчастью, все, что у нас есть сегодня — это только вопросы. У нас множество вопросов, — она выдержала эффектную паузу: — и немного осмысленных ответов, которые я разделю с вами.

Я хочу, чтобы вы представили себе рассыпанную головоломку — большая часть кусочков потеряно и нет картинки на коробке, чтобы помочь нам. Теперь представьте магазин, забитый похожими неполными головоломками. Перемешайте их все. Теперь найдем кого-нибудь, кто никогда в жизни не видел таких головоломок, посадим его в центре кучи перемешанных кусочков и попросим выяснить, что это такое. Когда он поймет, что это головоломка, он выиграет игру. Он решит труднейшую часть проблемы.

Я хочу, чтобы вы держали эту аналогию в памяти, потому что это все, что мы имеем на сегодня. Мы получили магазин, полный кусочков. Мы знаем, на что похожи отдельные части, но не знаем, на что похожи картинки — мы лишь знаем с уверенностью, что это магазин, полный неполных головоломок. Мы решили труднейшую часть. И мы расскажем вам об этом.

Далее, некоторым из вас не понравится, что вы услышите. Вам особенно не понравится подразумеваемое. Некоторые могут быть так расстроены представленным материалом, что могут оспаривать его правильность. Вы захотите отвергнуть наши заключения, потому что не сможете принять факты. Пожалуйста, не делайте такую ошибку.

Я хочу, чтобы вы знали, что с неприятным материалом все в порядке. Мы уверены в нем и с этим всем нам придется жить некоторое время. Просто не используйте дискомфорт как повод, чтобы спрятаться от крайней напряженности ситуации. — Она выдержала паузу, достаточно долгую, чтобы это запало, и осмотрела аудиторию, словно в поисках несогласных.

Никто не спорил. Пока нет. Доктор Цимпф кивнула и продолжила: — Хорошо. Поэтому мы собрались здесь сегодня показать вам некоторые из кусочков картинки, в которых мы уверены, чтобы потом пойти от них к большой картинке. Я не стану показывать вам все наши кусочки головоломки — у нас мало времени — но я покажу вам те, о большинстве которых знать надо.

Она открыла клипборд и начала с ним сверяться: — Прежде всего мы должны рассказать вам следующее. Земля, планета, на которой мы живем, испытывает экологическую инфекцию. Источник этой инфекции предполагается внеземным. — Она тронула скрытую панель управления на подиуме и экран позади нее пробудился к жизни, показывая два полушария Земли. Красные точки запятнали обширные районы. Было похоже на случай кори. Она продолжала: — Инфекция проявилась на всех пяти больших континентах: Азии, Африке, обоих Америках, и, в меньшей степени, хотя мы еще не знаем почему, в Европе. Мы еще не имеем никаких следов инфекции в Австралии или Антарктике. Пока свидетельства заставляют предположить, что она вообще ограничена некоторыми температурными зонами планеты, однако, теми самыми областями, в которых размещена основная часть человеческой популяции. Точнее, оставшейся человеческой популяции. — Она остановилась и оглядела зал. — Этот, э — э, кризис популяции будет обсуждаться на завтрашней сессии. Я настаиваю, чтобы вы присутствовали там. Мы дадим некоторые специфические рекомендации, но их надо выполнять немедленно. И я хочу привлечь ваше внимание к тому, что наша главная забота — не просто сохранить человеческие ресурсы, но привлечь их к работе таким образом, который принесет наибольший эффект. — Они искоса посмотрела в зал. И снова склонилась над клипбордом.

— Инфекция проявилась в нескольких различных формах, о которых мы знаем, и, вероятно, в нескольких других, которых мы еще не обнаружили. — Она остановилась, тронула панель управления и оглянулась убедиться, что экран показывает нужный слайд — некую разновидность красной слякоти, плавающей по озеру, — и продолжила: — Хотя большая часть внимания сфокусировалась на более, э-э, драматических аспектах этого вторжения, я хочу, чтобы вы осознали, что существуют значительное экологическое влияние также и в других областях. Например, мы исследовали события в микробиологических и ботанических сферах, которые весьма серьезны, хотя, возможно, не так заметны.

Я приведу вам только несколько примеров, чтобы продемонстрировать широту проблемы. Будьте уверены, что действительность гораздо хуже, чем заставляют предположить эти примеры. Первый их них — это разновидность водоросли. Она быстро разрастается, плавает на поверхности океана и умеренно токсична. Она склонна проявляться главным образом в открытом море, но была найдена также в тихих озерах и прибрежных водах. Как только она обоснуется, то имеет тенденцию удушать большую часть другой растительной жизни. Она не использует хлорофилл для фотосинтеза, что объясняет ее красно-пурпурный цвет. — Позади нее экран показывал грязно-малиновые волноломы, далеко выдающиеся в воду. Розовый песок был покрыт полосами слизи, напоминавшими свернувшуюся кровь.

— Как я сказала, она умеренно токсична, и я хочу уделить минуту объяснению. Эта тина, в частности, выделяет гадкий набор побочных продуктов, включающий некоторые интересные длинные цепи молекул, которые, похоже, предназначены для использования следующими организмами в ряду их экологии, но какие бы ни были эти организмы, они еще не объявили о себе. И я не знаю, благодарить за это или нет.

Пораженная тиной вода обычно масляниста — и от масла особенно трудно очиститься. Но если вы все же счищаете с себя масло, важно сделать это как можно быстрее, потому что оно весьма эффективно закупоривает человеческие поры и сокращает способность кожи к дыханию. И, кстати, масло также плохо пахнет — по крайней мере по этому признаку его можно обнаружить.

Если же вы, к несчастью, проглотили пораженную тиной воду, вы определенно раскаятесь в этом. Вы пострадаете от тошноты, диарреи и лихорадки. Если вы крепки, то выживете. Если нет, то нет.

Теперь я хочу, чтобы вы задумались о рыбе и растениях в той воде — в отличие от вас они не могут пойти полежать немного. Продолжительная экспозиция в тине для них всегда фатальна. Чем меньше организм, тем быстрее он погибает.

Где бы ни появилась красная тина, вначале исчезает планктон — потом рыба, которая питается планктоном, и хищники, которые питаются рыбой, и так далее, по всей пищевой цепи. Красная тина превращает океан в пустыню. Это приведет к гибели глобальной пищевой цепи, если не будет взято под контроль. Если умрут моря, умрем мы. Красная тина уже поразила три десятых процента мировых промысловых вод и эта цифра растет угрожающим темпом. Я знаю, сегодня три десятых процента не звучит как слишком большая величина, но если вы примете во внимание, что две трети Земли покрыто водой, тогда вы должны понять, что мы говорим уже о нескольких сотнях тысяч квадратных миль, а может быть, надо уже считать миллионами — мы не знаем наверняка. Но вы можете экстраполировать, исходя из этого. — Экран опять показывал карту мира. Красные полосы покрывали побережье Китая, Калифорнии, Бразилии и часть Африки. — Это зоны главного поражения, — сказала она. — С теперешней скоростью распространения в течении двух-пяти лет большинство богатейших продуктовых зон мирового океана будет потеряно.

Я хочу возбудить в вас тревогу — потому, что это может оказаться наиболее угрожающим аспектом инфекции. Пока что тина сопротивляется большинству наших попыток контролировать ее. Она не чувствительна к температуре и может выживать в широком диапазоне условий воды. У нас есть некоторые успехи в сдерживании роста тины с помощью жгутиковых бактерий, но это ограниченный успех. Не сегодня наши лучшие результаты получены выливанием сырой нефти в воду и поджиганием ее. Я уверена, что мне не надо много говорить о непреемлемости такого решения.

Она остановилась отпить воды, проверила заметки, потом вызвала на экран следующую серию картинок — некую разновидность жукоподобного насекомого, однако стоящего на двух ногах. Передние четыре ноги были очень короткими, они выглядели атрофированными, если бы каждая не заканчивалась очень мощно выглядевшими клешнями. Кузнечик в его жвалах устанавливал масштаб. Жук был размером с воробья. — Это не насекомое, — сказала доктор Цимиф. — Не попадайте в ловушку представления, что это насекомое, потому что делать так, значить быть слепым к возможности, что это создание обладает свойствами весьма отличными от насекомоподобных.

Следующая картинка показала жука стоящим в темном углу, словно в засаде. Он стоял выпрямившись, длинный черный раковиноподобный панцирь покрывал его, как пелерина. Форма его головы, как и поза, навела меня на мысль о Джеке — Потрошителе. — Мы назвали эту тварь ночным бродильщиком, — сказала доктор Цимиф. — Он обнаружен сравнительно недавно, поэтому мы не можем вам много рассказать о нем. Он ест большинство земных насекомых и не питает отвращения к случайной мыши, птице или лягушке. Этот экземпляр — еще маленький. Мы находили их величиной в двадцать сантиметров. Мы надеемся, что это их предельный размер. Мы не уверены. Они не ядовиты, но укус болезненный. Интересный факт об этом укусе — большинство хищных насекомых разжижают пищу для съедения, эта же тварь достаточно велика, чтобы не обеспокоиться этим. Он использует свои мандибулы, как зубы. Мы полагаем, что их переваривание в чем-то напоминает птичье, так что они могут глотать небольшие камешки, чтобы помочь перемалыванию пищи в желудке. Здесь хорошее место заметить, что он является серьезным соперником птиц в нашей экологии. Он прожорлив и без сомнения представит весьма мощную конкуренцию всем нашим небольшим хищникам.

Следующая серия картинок — на этот раз нечто розовое. — Мы еще не уверены, является ли это растением или животным. Мы назвали его: жук-сахарная вата. Он яркий, как одуванчик, и так же легко распространяется. Он не токсичен, съедобен, и, насколько мы способны были определить, не представляет опасности своему окружению. Это означает, что мы еще не можем установить природу этой опасности — я еще остановлюсь на этом пункте несколько позже.

— Сначала я хочу показать вам эту милую маленькую тварь… — Раздался вежливый смех, когда слайд появился на экране. — Мы называем ее жуком — трубочистом, потому что он выглядит, словно сделан из ершика. И опять, не заблуждайтесь тем фактом, что он выглядит как насекомое. Это просто экологическая ниша, в которой он живет. У него нет сегментированного тела, и его экзоскелет покрыт толстой кожей и этим мягким белым мехом, который вы видите. Это создание нюхает воздух всем своим телом. Теперь обратите внимание на его булочкоподобные ноги: эти подушечки тоже сенсорные органы, даже более чувствительные. Он не просто стоит на этом листе, он и пробует его заодно. Глаза создания расположены на верхушке этих двух антенн, и они способны регенерировать. Эта тварь ест жуков-сахарная вата, им питается ночной бродильщик. Я не могу рассказать вам много более этого. Мы не знаем ничего о способе его размножения. Мы можем сказать, что он двигается очень быстро и может съедать листьев ежедневно в количестве равным дважды своему весу. Мы ожидаем, что он будет встречаться гораздо чаще следующим летом. Или даже раньше.

Следующая картина показывала поле плюща с алыми листьями. — Мы называем это растение «красное кудзу» по очевидным причинам. Листья ярко красные с белыми прожилками. Растение любит болота и стоячие воды и размножается бешено, продвигаясь со скоростью двух метров в неделю. Пока что мы нашли его только в бухтах Луизианы, но ожидаем, что оно распространится по всему морскому побережью, если это не будет контролироваться.

Присутствующие начали волноваться. Созданий было слишком много.

— Теперь еще одна — она выглядит как земная тысяченожка, за исключением горбов на ее, э-э, плечах — мы не уверены, что она присутствует в каталоге. Есть свидетельства, позволяющие предположить, что это может быть земным животным, мы знаем, что несколько из них изучались в Африканском Экологическом Центре в Найроби более двадцати лет назад, но они были утеряны в огненном шторме, разрушившим город. Эти создания всеядны и способны на короткие перебежки по открытой территории. Мы думаем, что они служат мусорщиками в экологии Хторра. Мы видели их мало. Теперь следующее создание…

Как? Что же это? Она не сказала о тысяченожках ничего! И почему у хторров корраль заполнен ими?

— … выглядит похожими на москита анафелес, но снова, пожалуйста, не обольщайтесь сходством. Оно лишь поверхностно. Имеются значительные внутренние различия. Мы называем этот инсектоид — жалящая муха. Она питается кровью — предпочтительно человеческой кровью, но также счастлива с кошками, собаками, коровами, лошадьми — в общем со всем, что может найти. Она не разборчива и по этой причине, мы подозреваем, что она являлась главным переносчиком болезни… — Она сделала здесь паузу, в аудитории поднялся возбужденный гам. Через секунду она возвысила голос и продолжала поверх шума. — Мы подозреваем это, но мы еще не уверены. Еще слишком много вопросов осталось без ответов. Но, — теперь она наклонилась над подиумом, опираясь на руки, — мы смотрим на нее, как на наиболее приемлемый организм для внесения эпидемий чумы в человеческую популяцию. — Она была весьма уверена в последствиях этого заявления. Как и ее аудитория.

Она заговорила в полный голос: — Я хочу, чтобы вы осознали — пока это только теория! Мы знаем, что две чумы проявились в более чем одной форме — наподобие бубонной и легочной формах Черной Смерти. И они могли передаваться чиханием, прикосновением к зараженной чашке или одеялу. Поэтому мы рассматриваем ее, эту жалящую муху, не как главный переносчик, а как метод интродукции. Если это имело место. Однако, такое допущение приводит нас прямо к следующему пункту: к самой чуме.

Сегодня мы действуем на основе теории, что семь главных инфекций и девять второстепенных, которые провели децимацию человеческого вида, должны рассматриваться как часть общего плана экологической инфекции. Я хочу, чтобы вы поняли, что мы пришли к этому выводу не сразу. Когда вы посмотрите на перекрывающиеся рисунки болезни и вторжения, то их связь очевидна, но всего лишь несколько месяцев назад, когда большинство из нас еще шаталось от первоначального удара бедствия, у нас просто не было достаточно надежных данных для установления корреляции.

Э-э, я не вхожу здесь в политические и психологические сферы, но хочу привлечь внимание к причинам, по которым убедительная идентификация болезней, как внеземных, не произошла вплоть до начала этого года. Убедить наше правительство, — и я не считаю это высказывание критикой в его адрес, — что существует весьма реальное присутствие чужих на нашей планете, при данных обстоятельствах было труднейшей частью нашей работы. У нас было очень мало твердых доказательств и было очень трудно расслышать наши голоса во время, э-э, взрыва истерии. Мы не можем допустить, чтобы подобная путаница случилась снова! — Она остановилась. Очевидно, поняла, что сердится. Отпила воды и поглядела в свои заметки. Она, похоже, приготовила массу всего, чтобы справится с неудобной темой. Неудобной для себя или для аудитории? Я не был уверен. Когда она успокоилась, то снова оглядела зал.

— Позвольте сказать еще кое-что. Я хочу устранить некоторые спекуляции. В ранние дни чумы было множество обвинений со всех сторон, что это — орудие войны. В то время предполагалось, что причиной является содействие человека. Теперь мы знаем, что это не так. Опустошение коснулась всех нас равным образом, и ни одна нация на планете не выиграла от чумы. И конечно теперь биологические свидетельства тоже имеют место — поэтому мы должны отбросить недоверие и оставить подозрительность. Немедленно! Ситуация слишком настоятельна, чтобы рассеивать нашу энергию.

Она положила руки по обе стороны подиума. Осмотрела зал, словно заглядывала в глаза всем и каждому из нас. Она сказала: — Обвинение, что чума есть орудие войны недостаточно точно, потому что слишком близоруко. В действительности эпидемии являлись инструментом экологического манипулирования. Мы, как люди, можем быть в чем-то предубеждены против применения такого опустошительного орудия, но, как ученые, мы не можем не восхищаться искусством, с которым это конкретное средство было применено. Почти восемьдесят процентов представителей доминирующего вида нашей планеты было вырезано столь же изящно, как хирург вырезает лазером раковую опухоль. Если они смотрят на нас именно так, у них не должно быть моральных проблем с последующим применением — продолжая ту же метафору — хемотерапии. Мы увидим. Но если такова их цель, то они должны завершить большинство своих намерений за очень короткое время. Менее двух лет. — Она остановилась и вытерла лоб платком. Отпила еще глоточек воды.

Когда она заговорила снова, голос был ниже, медленнее и тверже. Суровость тона несколько уменьшилась, но она выглядела очень серьезной: — Мы говорим об этом, как об экологической инфекции, так как не можем доказать что-либо большее. Мы специально не называем ее вторжением, потому что не способны обнаружить силы вторжения. У нас нет свидетельств посадок инопланетян, нет наблюдений кораблей, нет свидетельств развитой технологии любого сорта. Если к нам вторглись, то где же агрессоры?

Одно время мы подозревали, что громадные пурпурно-красные создания, которые мы называем хторрами, и есть наши враждебные визитеры, но эта теория быстро приобрела дурную славу, потому что мы не способны доказать, что эти создания обладают хотя бы потенциальным разумом, пусть единственно теми возможностями, что необходимы для организации вторжения через гигантские расстояния в пространстве. Мы предполагаем конечно, что экологическая инфекция имеет источником планету в другой звездной системе, ибо она не может происходить ни с какой планеты нашей солнечной системы. За доводами в пользу такой позиции я отсылаю вас к анализу доктора Суэйла. Однако вопрос остается: где же агрессоры?

Я подхожу к ответу на этот вопрос — ответу в некотором смысле. Однако, это окольный путь. Вам придется немного потерпеть, потому что в поисках преступника нам надо внимательно обозреть улики.

Когда мы рассмотрим общий план — жалящих мух, ночных бродильщиков, красное кудзу, морскую тину, бактерии, вызывающие чуму, даже, э-э, самих хторров — мы находим, что имеется ярко выраженная тенденция к прожорливости, как если бы эти жизненные формы, развиваясь в гораздо более конкурентной экологии, не только выиграли, но и преуспели в своем окружении. Здесь, на Земле, без их природных хищников, без всех сдержек и противовесов стабильной экологии, эти жизненные формы не могут не стать дикими. Мы видим, что это происходит на всей планете.

Мы думаем, что никто из этих созданий не безвреден для земной экологии, особенно те, кто выглядит безвредным. Именно они представляют наибольшую опасность потому, что именно их более всего можно недооценить. Мы идентифицировали сто пятьдесят четыре новых вида, и, вероятно, есть гораздо больше таких, что мы еще не обнаружили. И все потому, что у нас нет людей. По разным практическим причинам большинство мировых экологических агентств перестало существовать. И это, в частности, делает нас вдвое больше уязвимыми перед таким видом экологической инфекции. Во-первых, потому что мы не знаем всего, что происходит здесь, и, во-вторых, потому что если бы даже у нас были наблюдатели в поле, у нас нет ресурсов для адекватного ответа. Нам необходимо перестроить эти агентства и без промедлений! Если мы мобилизуемся сегодня, еще есть шанс, что мы сможем создать сильный ответ на угрозу. Если нет, тогда давление на нашу экологию от этих ста пятидесяти четырех различных и прожорливых видов несомненно разобьет вдребезги все, что осталось от жизни, какой мы ее знали на нашей планете.

Все очень просто: нашу экологию атакует гораздо более успешная экология. Их родная планета, может быть, на пол-миллиарда — я сказала миллиарда — лет старше Земли, со всеми соответствующими преимуществами расширенной эволюции, которые подразумеваются для представителей видов экологии этой планеты. Подразумеваемый возраст этой экологии и их родной планеты может также быть ключом к тому, почему эта инфекция вообще имеет место. Наверное, их родная планета износилась. Или их солнце становится холодным. Все, что мы видим, очень может быть попыткой разумных видов пережить смерть их родной планеты.

И если мы правы в оценке возраста экологии Хторра, то именно поэтому мы не будем способны применить земные микроорганизмы против жизненных форм Хторра. Если жизненные формы Хторра, которые мы наблюдаем, есть продукты дополнительного бездонного количества миллионов лет эволюции, то это подразумевает, что они обладают накопленным иммунитетом против любой мутации любого микроба, который развивался на их родной планете. А это предполагает, что она будут обладать широким спектром устойчивости к неизвестным микроорганизмам. Наши микробы не будут представлять для них угрозы, потому что, по сравнению с их, наша экология проще, гораздо проще. Мы являемся большими рептилиями, которые смотрят на появление травы, цветковых растений и терапсидов в нашей экологии, и удивляются, что, к черту, происходит с нашим миров. Здесь у нас нет природной защиты.

Она наклонилась на подиуме, словно хотела заглянуть в лицо каждого в зале: — Если мы примем эту гипотезу — а я не вижу, как мы можем ее избежать — тогда мотив нашего инициативного собрания не является более вопросом. Есть только одна возможная интерпретация ситуации: мы на войне! На войне, не похожей ни на что виданное и даже предполагаемое в истории нашей планеты! — Она запнулась, словно смущенная собственной горячностью. Остудила ее, чуть пригубив воды, и продолжила: — Проблема в том, что у нас нет свидетельств о противнике, планирующем это вторжение. Он должен быть, но где? И снова мы возвращаемся к вопросу: где же настоящие хторры? — Доктор Цимпф позволила вопросу повисеть немного в воздухе. Она посмотрела в свои заметки и пощипала толстую переносицу.

Она подняла глаза и заговорила быстрым темпом: — В действительности мы, вероятно, задаем неверные вопросы. Нам надо посмотреть на ситуацию с точки зрения вторгающихся. Теперь я отсылаю вас к исследованиям Скотака-Олдерсона о колонизации планет. Конечно, в этих работах авторы говорят о Венере и Марсе, но излагаемые общие принципы приложимы к любому миру.

Коротко говоря, Скотак и Олдерсон разбивают процесс колонизации на части. Часть первая есть терраформирование, а фаза 1 первой части включает в себя создание атмосферы, в которой могут выжить земные организмы. Фаза 2 начинается интродукцией выбранных жизненных форм для создания благоприятной протоэкологии колонизируемого мира.

Теперь, возвращаясь к нашей собственной ситуации, очевидно, что некий разум проводит их фазу 2 здесь, на Земле. Они, если хотите, хторроформируют нашу планету.

Точно так же, как мы нуждались бы в образовании степей для прокорма нашего крупного рогатого скота, в зерновых полях для питания цыплят, в лесах для производства бумаги, строевого леса и пластмассы, в пчелах для опыления цветов наших растений, чтобы у нас были фрукты и овощи, то должно быть неизвестные хторровы плановики нуждаются в установлении поддерживающих видов, необходимых для выживания их цивилизации. Именно это происходит сейчас. И будет происходить далее.

Основываясь на взвешенном моделировании Скотака-Олдерсона, инфицирование Земли будет происходить в три, может быть, в четыре этапа. Каждый этап будет характеризоваться специфическим уровнем поддерживающих видов, интродуцируемых прежде, чем появится следующий уровень. Другими словами, они не привезут хторров эквивалент койотов, пока хторровы кролики не станут толстыми, и не привезут хторровых кроликов, пока не зазеленеют хторровы пастбища — в нашем случае, не заалеют — и не посадят пастбища, пока хторровы земляные черви не разрыхлят почву. Это ставит нас в невыгодное положение, потому что мы видим каждый вид вне контекста, не зная как соответствует один другому в рамках большого плана. Это так же трудно, как пытаться восстановить симфонию, когда все, что у нас есть — это ноты для ударных и третьего тромбона.

Вот почему мы еще не можем дать вам твердые ответы. Факты, которые у нас есть, еще несвязны. Мы можем дать вам лишь общий план, на который указывают все факты. Инфекция Земли есть их способ очистить почву. Самый легкий способ обойтись с местными жителями — выгнать их, прежде чем въехать. Предполагается, что мы уйдем далеко, прежде чем появятся новые жильцы. Если вы простите неприятную метафору, то все, что мы сейчас испытываем, это хторрова версия сноса трущоб. Проект совершенствования пригорода…

Она указала на экран позади нее. Он заполнился слайдами ночного бродильщика, тысяченожек, морской тины, красного кудзу, жалящей мухи, сахарной ваты, жука-трубочиста и целой группы других созданий, которых я не знал. Доктор Цимпф продолжила: — … и это — ударные части, передовые подразделения высоко конкурентной экологии, эти жуки и животные предназначены разрыхлить нашу планету для последующей экологии. Позвольте мне сказать еще раз: нынешняя инфекция — только первая волна гораздо большей и худшей инфекции, которая придет. Следующими придут животные, которые едят этих!

Она на мгновение склонилась к своим заметкам, нахмурилась, потом снова подняла глаза. Выражение лица помрачнело: — Не дайте ввести себя в заблуждение теми, кто хочет преуменьшить серьезность ситуации. Мы не нашли никакого легкого контроля за этой или последующей инфекцией. На этой планете у нас не было необходимого соперничества. Возможно, и мы — человеческие существа — недостаточно конкурентноспособны, недостаточно безжалостны и злы, чтобы собраться на необходимое усилие. Я надеюсь, что не права. Но я так не думаю. — Она сделала паузу, чтобы это хорошо запало.

— Мы должны понять с самого начала, что наша природная защита не будет работать. Наши единственно возможные контрмеры могут быть развиты нахождением слабостей в экологии Хторра. Мы должны изучить внутренние связи этих созданий м саботировать любым способом, каким сможем. Мы должны использовать вторгающуюся экологию против самой себя! Мы должны начать сегодня же! Это не будет легкой задачей! Это потребует массированной мобилизации — полной и тотальной мобилизации каждого человеческого существа на планете! И мы должны начать немедленно!

Она остановилась вытереть лоб. Началось сказываться напряжение того, что, видимо, было для нее трудной задачей. Я начал подозревать что-то в реакции аудитории против нее. Делегаты пришли сюда не для того, чтобы быть напуганными до полусмерти, но она пыталась сделать именно это. По их постоянному мешающему перешептыванию я предположил, что они пришли с мыслью увериться, что все под контролем, просто в следующем году надо увеличить ассигнования и ноу проблем, а потом мы все можем вернуться домой, назад к новообретенному богатству. Только это не прошло.

Доктор Цимпф говорила о конце света. И я видел враждебность на лицах некоторых слушателей.

Она продолжала: — … я не пытаюсь для вас смягчить проблему, не думаю, что опасность можно преуменьшить. Нам в лицо смотрит вымирание.

— К нам еще не вторгаются, — сказала она. — Еще нет.

Но — все идет к вторжению.

Как скоро это произойдет, мы не знаем. Как долго будет продолжаться текущая фаза, мы не знаем. Что за существа начали это, мы не знаем. Но я обещаю вам — мы узнаем это. Если останемся жить.

Это неизбежно. Все идет к вторжению. Чем-то. На следующем уровне их экологии. Жизненными формами, которые питаются этими. И кто бы ни пришел, какие

бы формы это ни приняло — неведомые твари будут более кокурентноспособны, злее, свирепее, опаснее, чем те, которых мы видим сегодня. Все, что вы видите здесь… , — и она снова показала на экран, рука вытянулась вверх и назад, палец как пистолет показывал на последний из слайдов, зияющую пасть громадного алого хторра, — … просто свеча перед огненным штормом!

Она закончила. Она не сказала: «Благодарю вас», но было ясно, что доклад окончен. Она закрыла клипборд и сошла с возвышения.

Аплодисментов не было.

— Вы не сможете нанять столько, сколько нужно.

— Я повышу налоги.

Это вызвало несколько стонов и немедленный ответ одного из парней, который не был выслан: — Где записывают в повстанцы?

— Вот потому у вас нет выбора, сказал Хэнк. — У вас нет налоговой базы.

— Вы правы, — сказал Уайтлоу, вернувшись на свое место. — Хорошо, тогда мы пришли к соглашению по данному пункту? То есть, если правительство не подотчетно своим гражданам, то граждане имеют право устранить это правительство силой, если в этом есть необходимость?

С этим были согласны все.

— Понятно. Лягаться следует в последнюю очередь. «Если в этом есть необходимость.» Очевидно, это включает открытое восстание. А как насчет терроризма? Как с убийством? И на какой основе вы решаете, что эти акции необходимы?

Пол Джастроу все еще сердился. Он сказал: — Когда для нас не остается другого образа действий.

— Хорошо, обсудим это. Ваше восстание было оправдано?

Всеобщее согласие.

— Потому, что я не хотел слушать, что вы говорите, верно?

Снова согласие.

Уайтлоу сказал: — Предположим, я устроил бы ящик для жалоб. Восстание еще было бы законным?

Каждый из нас задумался. Я поднял руку: — Что бы вы делали с жалобами из ящика?

Уайтлоу улыбнулся: — Выбрасывал в конце дня, не читая.

— Тогда, да, — сказал я. — Восстание было бы законным.

— А если бы я читал жалобы?

— И что бы делали с ними?

— Ничего.

— Оно было бы законным.

— Что, если бы я удовлетворял те, с которыми согласен? Все, которые не причиняли бы неудобства мне лично?

Я обдумал это. — Нет, это все еще недостаточно хорошо.

Уайтлоу смотрел с раздражением: — Что же народ хочет?

— Я не понимаю, — сказал я. — Утром я был для вас всего лишь занозой в заднице. Раздражением. Что изменилось?

— Мы поняли, как уравновесить активы и пассивы, вот и все.

— Да?

Он вежливо улыбнулся: — Вы не глупы, Маккарти. Когда сидите за терминалом. Но иногда вы не замечаете, что у вас под носом. Мне казалось, что теперь вы понимаете.

— Что ж, не понимаю.

— Похоже на то. Вы особо ценны. Вы знаете нечто, что никто не знает. Вы знаете, что иногда бывает четыре хторра в гнезде.

— Но никто мне не верит.

— Я верю, — сказал он. — И еще много людей. Очень важных людей.

— Что?

— Этот блок памяти. На вас был шлем, помните?

Прошла секунда, пока до меня дошло, о чем он говорит. — Но… Обама сказала, что блок сдох…

— Она защищала вас. Она не знала, важно это или нет. Она не могла оценить коллизию самостоятельно. Поэтому она передала блок по нестандартному каналу. Вы доставили его сами.

— Вы смотрели его?…

Он кивнул: — Все мы смотрели. И запись дознания. Хторр весьма страшен.

Некоторое время я не мог перевести дыхание.

— Вы в порядке?

— Нет, — сказал я. Я смотрел на него. Чувствовал, как бьется сердце. — Мне надо знать. Что показал блок? Мог ли я… успеть? То-есть, мог ли я спасти Шоти?

Он ответил тихо: — Да.

Я словно врезался в стену вины. Я сполз на пол, на колени. Мне было слишком больно, чтобы плакать. Я уперся в ковер руками, чтобы поддержать себя. Я чувствовал, что падаю. Голова горела, я был словно в западне. Меня тошнило. Желудок отяжелел и дергался. Я хотел умереть…

Я пришел в себя плача, уткнувшись в колени Валлачстейна. Он осторожно похлопывал по моему лицу прохладным мокрым полотенцем. Увидев, что я открыл глаза, он отложил полотенце. Мягко потрепал по волосам. — Как ты чувствуешь себя, сынок?

— Погано. — Слезы еще катились по щекам.

— Хорошо. Так ты и должен чувствовать. — Он продолжал гладить меня по волосам. Хотелось, чтобы это продолжалось. Это совсем не казалось странным.

— Я хочу домой, — сказал я. — Я хочу покончить с этим! Я не желаю так! — Я снова плакал. — Я хочу, чтобы мама сказала мне, что снова все хорошо!

— Да, — сказал Валлачстейн. — Я тоже хочу.

Тогда я начал смеяться. Слишком больно было снова плакать. Я мог только смеяться.

И плакать.

А потом снова смеяться.

Валлачстейн снова вытер мне лицо влажным полотенцем: — Как ты теперь себя чувствуешь?

— Лучше. Спасибо. — Я понял, как странно должна выглядеть эта сцена, и почувствовал себя неуютно. Попытался встать. Он удержал меня, потом сказал: — Ладно, вставай. Я хочу поговорить с тобой.

— Да, сэр. — Я встал.

— Мы знаем теперь, что что-то происходит с хторрами последние семь-восемь недель. Мы начали терять команды и не понимали, почему, просто они уходили на гнездо и не возвращались.

У нас были предположения, но не было доказательств, поэтому мы выслали

команды с камерами и радио. Потеряли две и все еще ничего не знали. Ваша команда — первая, которая вернулась. Ваш клип — нужный нам ответ. Мы уже обнаружили еще два гнезда с четырьмя хторрами. Оба нейтрализованы. Мы уже изменили наши процедуры. Вы спасли множество жизней.

— Хотелось бы, чтобы об этом сказали раньше.

Валлачстейн снова вытер мне лоб полотенцем. — Я думал, что вы должны были пересмотреть свои действия, после того, как прибыли, и найти ответ сами. Мы не были уверены в том, какого сорта клоуны вы с другом. Мы все еще не уверены в вашем друге, но он занят чем-то и держится в стороне, и мне кажется, что я по крайней мере должен быть ему за это благодарен. Возможно, я мог бы найти для него чего-нибудь, где он не мог бы натворить много хлопот.

Я пропустил все мимо ушей. Это ничего не меняло. — Я не спас Шоти.

— Верно. Он мертв, — ответил Валлачстейн, — и, похоже, таким и останется.

Я сел и глянул на него: — Весьма бездушно.

— Знаю, что это так выглядит, — сказал он. — Форман был прав относительно тебя.

— Форман?

— Как ты думаешь, о чем было интервью? Я хотел знать твое отношение к уничтожению хторров и насколько искренним я могу быть с тобой.

— Что он сказал?

— Что я должен сказать тебе всю правду и ничего больше. Он предупредил, что ты тяжело воспримешь ее.

— В самом деле?

— Да. — Он улыбнулся. — Ну и как, ты хочешь эту работу?

— Не знаю. Я снова буду на передовой?

— Тебе также повысят звание.

— Насколько?

— До лейтенанта.

— Вы шутите.

— Хотел бы. Только офицеры привлекаются к этим исследованиям. Поэтому, если мы хотим добавить члена команды, нам надо сделать его офицером.

— Я могу оставаться «прикомандированным гражданским персоналом»?

Он покачал головой: — Никакой невоенный персонал не допущен к операциям секции слежения. Так каков твой выбор?

— У меня есть время немного подумать?

— Ответ мне нужен сегодня вечером. Поэтому мы пришли к тебе так поздно. Нам надо было принять некоторые решения. Некоторые из них вызваны событиями этого утра. И ты — тоже часть этих решений. Мне пришлось выкручивать руки, чтобы взять тебя на борт. Теперь либо бери ее, либо уходи.

— Что если я уйду? Тогда что?

— Не знаю. Мы найдем для тебя, что делать. Я обещаю, что это тебе не понравится.

— Поэтому у меня нет настоящего выбора, правда?

Он выглядел одновременно раздраженным и извиняющимся: — Сынок, у меня нет времени для игр. Идет война. Ты хочешь участвовать в ней или нет?

Я глянул ему в лицо: — Да, хочу — просто я не получаю прямых ответов, поэтому вы понимаете, что я слегка скептичен?

Он не ответил. Он сказал: — Ты берешь работу?

— Вы сделаете меня старшим лейтенантом?

Он мигнул. Потом засмеялся: — Не дави на меня так сильно. Ладно, пойду на старшего. Но не согласен на капитана. — Он огляделся: Ты не выбросил Библию? Нет, вот она. Встань. Протяни свою правую руку. Повторяй за мной…

— Послушай, дурак. По условиям устава конференции предполагается, что это полностью гражданская операция. Военные только оказывают дополнительную помощь и держатся очень низко. Я приказываю вам уйти со сцены.

— Да, сэр. Вы дадите приказ в письменном виде, сэр?

Он заколебался. Потом сказал: — Послушайте меня, стеклянные стены этой клетки покрыты напыленными кремниевыми монокристаллическими волокнами. Вы всерьез думаете, что это животное сможет проломиться сквозь такие панели?

— Не имеет значения, что я думаю, сэр. Вы дадите мне свой приказ в письменном виде?

— Кто ваш командир?, — нахмурился он.

Я мог бы поцеловать его за вопрос. — Дядя Айра, — ответил я.

— Понятно…. — сказал он медленно. Я почти видел, как перекатывались шарики в его башке. — То есть это его приказ?

— Да, сэр.

— Что ж, — ему хотелось что-то сказать, — … включите предохранители. Мне не нужны никакие инциденты.

— Да, сэр.

— Хорошо. Благодарю вас. Займите свой пост.

Я вернулся к боку клетки. Как только майор покинул сцену, я снова выключил предохранители.

Через несколько минут мимо прошла доктор Цимпф. Она бросила взгляд на меня, на лейтенанта на другом конце сцены и нахмурилась. На момент она исчезла позади сцены, а когда вернулась, направилась прямо ко мне.

— Лейтенант?

Я поднял защитный щиток: — Мэм?

Очевидно, она не узнала меня в шлеме. Прекрасно. Она сказала: — Вы не против, если встанете за кулисами, где аудитория не сможет видеть вас?

— Мне кажется, вы говорили, что эти твари опасны.

— Я говорила и это действительно так. Но я хочу, чтобы вы не были на виду. Пожалуйста?

Я обдумал это. — Конечно. Нет проблем. — И передвинулся. Она пошла поговорить со Скоттом на другом конце и он сделал то же самое.

Доктор Цимпф помахала помощнику, им был Джерри Ларсон из секции Молли Партридж. Я удивился, что он делает здесь. Он помахал еще кому-то за сценой и лампы на ней переключились в тусклый красноватый цвет, а после нескольких замеров какими-то хитроумными светодатчиками доктор Цимпф была удовлетворена. Она кивнула Ларсену и тот с другим помощником начали отодвигать занавеси со стеклянной клетки с хторром.

Не раздумывая, я опустил щиток на глаза и включил лазерный луч. Красный свет сцены превратился в серый. Луч выглядел как сверхъестественная полоса мерцающего люминисцентного цвета.

Вначале они отодвинули занавес с другой стороны и я не видел хторра — только реакцию тех, кто смотрел на него. Их лица были цвета зеленой груши, выражение застыло. Она выглядели, словно зомби. Мне хотелось знать, как остальные участники конференции будут реагировать, когда поднимется главный занавес. Потом остаток занавеса упал со стекла на моей стороне и я тоже увидел хторра. Это был яркий серебристый червь. На отрегулированной картинке шлема его цвет был прекрасен. Он пылал.

Почти инстинктивно я поднял ствол винтовки. Мерцающий луч заиграл на мягкой шкуре хторра. Немедленно — словно он мог чувствовать луч — он повернулся и посмотрел на меня. Большие глаза без век сфокусировались на мне с бесстрастным интересом. Тот же взгляд, что на собак.

Вот это — последнее, что видел Шоти?

Я повел лучом ниже. Я не знал, может ли тварь чувствовать луч или нет, но не хотел раздражать его попусту. Хторр продолжал изучать меня. Он вытянул руки и оперся ими на стекло. Потом двинулся вперед и прижал лицо — если это можно назвать лицом — к холодной поверхности. Рама зловеще затрещала.

— Не волнуйся, она выдержит, — сказал кто-то позади меня. Я не обернулся. Просто поднял луч и упирал его в живот хторра, пока тот не отхлынул назад.

— Тррллл…. — сказал он.

Доктор Цимпф подошла к клетке, игнорируя хторра, и наклонилась проверить переднюю часть платформы. Она казалась встревоженной. Подняла край пыльной оборки и вглядывалась в опору. Подозвала Ларсена и оба наклонились посмотреть. — Мне кажется, я слышала треск, — сказала она. — На ваш взгляд, здесь все в порядке?

Он кивнул: — В порядке, — и посмотрел на часы: — Вам лучше начинать.

— Хорошо. — Она поднялась: — Пожалуйста, освободите сцену. — Повысив голос, она повторила команду: — Если у вас нет красного значка, вы не имеете права находиться здесь. — Она прошла на мой конец сцены и выглянула за краешек главного занавеса. Удовлетворившись увиденным, кивнула.

— Пересчитываете головы?, — спросил я.

— Что? — Она посмотрела на меня, словно удивляясь, что я могу говорить. — Просто проверяю заполненность зала. — Подхватив клипборд со стойки, где его оставила, она большим пальцем сделала жест Ларсену на другой стороне сцены и вышла к рампе перед занавесом.

Должно быть, ее осветили прожектором, потому что со своей стороны я видел, как яркое пятно трепещет на складках тяжелой ткани. За кулисами ее было ясно слышно: — Я не предполагаю сегодня делать большое введение, даже если наше собрание идет вне программы. Но после, э-э, горячей вчерашней дискуссии о том, насколько именно могут быть опасны гастропеды, мы подумали, что лучше показать вам нашего единственного живого представителя, чтобы вы могли судить сами.

Хторр снова смотрел на меня. Мне хотелось, чтобы он повернулся и посмотрел на парня с другой стороны. Он более мясистый, чем я.

— Теперь, перед тем, как мы поднимем занавес, я хочу предостеречь всех вас не делать снимков со вспышкой. Мы также просим, чтобы вы вели себя по возможности тихо. Мы выключим весь свет и осветим гастропеда прожектором. Мы не уверены, как он будет реагировать на большую аудиторию, поэтому будем отвлекать его светом. По этой причине крайне необходимо, чтобы вы не производили лишних звуков.

Хторра зачаровал голос доктора Цимпф. Он шарил глазами туда-сюда, пытаясь определить источник звука. Если у него были внешние уши, то я их не видел. Я предполагаю, что причиной была весьма плотная атмосфера Хторра. Она определенно связана с большей силой тяжести. Звуковые волны должны быть более интенсивными и ощущаться громче. Уши создания могли быть значительно меньше. Но стал бы на Земле его слух лучше или хуже? А может, ему вообще не нужны уши? Может, он мог слышать всем своим телом? Может, он мог даже видеть всем своим телом?

— Хорошо, теперь, — говорила доктор Цимпф, — помните, что надо вести себя очень тихо. Пожалуйста, поднимите занавес.

Он медленно поднялся, словно вход в ангар. Единственный розовый луч света лился в него, расширяясь, пока занавес шел вверх. Хторр повернулся посмотреть на луч. Я услышал вздохи изумления из тьмы.

Доктор Цимпф не говорила ничего. Присутствия хторра было достаточно. Он вытянул руки и начал исследовать переднюю стенку клетки, словно пытаясь добраться до света.

Я тронул регулятор контраста на шлеме и луч прожектора ослаб. Аудитория за ним была в глубокой зеленой тьме. Я повернул регулятор еще немного и яркие части образов ослабли, темные зоны стали ярче. Теперь я видел всю аудиторию. Присутствующие были очень взволнованы и неспокойны. Я видел, как они возбужденно перешептывались. Я слышал как они скрипели креслами.

Хторр скользнул вперед, подняв переднюю треть тела на стекло. Я услышал внезапный вздох аудитории. Зверь должно быть тоже услышал его, он колебался и вглядывался, пытаясь разглядеть пространство за светом. Он застыл в этом положении. В третий раз я видел хторра вот так встающим на дыбы: что означала эта позиция на телесном языке хторров? Вызов? Прелюдия к атаке?

Я снова осмотрел аудиторию. Я мог разглядеть лица в нескольких первых рядах. В дальнем конце переднего ряда сидела Лизард. Я не узнал парня рядом с ней, он был похож на полковника, которого я видел днем раньше. Рядом с ним сидел Форман, одетый в очередную глупо выглядевшую старомодную гофрированную рубашку. Все смотрелись странными бледно-зелеными тенями. Пока я наблюдал, помощник подошел к Лизард и склонился что-то шепнуть. Она кивнула и поднялась. Полковник поднялся с нею. Форман немного выждал, потом последовал за ними к боку аудитории. Я знал этот выход. Через эту дверь Валлачстейн вытолкал меня.

Хторр соскользнул со стекла. Он повернулся в клетке, изучая длину и ширину своими странно деликатными руками. Посмотрел на меня, потом повернулся и посмотрел на другого охранника. Понимал ли он, зачем мы здесь? Вполне возможно. Он снова обратил взгляд на меня. Я боялся смотреть ему в глаза. Он повернулся, изучаю присутствующих. Мигая, вглядывался сквозь свет прожектора. Я не мог слышать «спат-фат» через стекло. Он продолжал мигать и я удивлялся, чего бы это значило. Казалось, его глаза сжимались. Он снова уставился на присутствующих и на этот раз было похоже, что он видел их сквозь прожектор.

Теперь в аудитории было много пустых мест, в основном в концах рядов. Я больше не видел знакомых, разве что пару лиц. Сидел парень с запором, с которым говорил Тед. И Джиллианна. Было ли это плодом моего воображения или ее лицо действительно светилось несколько ярче, чем лица людей рядом с нею?

Хторр снова скользнул вперед, более обдуманным движением. Он все лился и лился вперед, подняв более половины тела на переднее стекло. Я нацелил луч прямо в его бок.

Пара человек в аудитории нервно встала, показывая на сцену. Некоторые даже стали выбираться в проходы. Я удивлялся, как близки мы к панике. Безмолвная презентация доктора Цимпф гораздо эффективнее запугала членов конференции, чем все другое, что можно было сделать. Краешком глаза я уловил движение. Доктор Цимпф подняла свой клипборд и сошла с подиума. Что она указала кому-то на

противоположном конце сцены?…

Я услышал кр-а-ак стекла, прежде чем понял что это.

Я повернулся вовремя, чтобы увидеть, как хторр падает вперед с дождем стеклянных фрагментов. Они сверкали вокруг него, как крошечные вспыхивающие звезды. Одним плавным движением он прошел сквозь стекло и упал со сцены в визжащую аудиторию. Он ударился в передние ряды, как лавина.

Я вел за ним лучом — поколебавшись полсекунды, я понял, что придется стрелять в переполненной аудитории — потом все же нажал крючок.

Хторр встал на дыбы с бьющейся женщиной в пасти. Он бросил ее и развернулся, и я увидел, что еще несколько человек корчатся под ним. Я выстрелил снова. Там, где луч касался его бока, я вырвал большие куски плоти — но даже не замедлил его! Я не мог сказать, работает ли луч другого охранника, не думаю, что так. Я видел, что он тоже стреляет — линия кроваво-черных дыр появилась на серебристом боку хторра, но он оставался яростным и бешеным. От второго стрелка было не больше толка, чем от меня. Хторр вертелся, раскачивался и набрасывался. Он подымался, падал и подымался снова, глаза шарили туда-сюда, челюсти работали, как машина. Даже на таком расстоянии я видел брызги крови. Зверь снова встал на дыбы с очередной жертвой в пасти. Другой охранник уронил свою винтовку и побежал.

Аудитория превратилась в визжащий сумасшедший дом. Зеленоватые манекены мчались к выходам. Толпы сваливались у дверей в большие клубки борющихся тел, застревая и топча друг друга. Хторр заметил это, его глаза сверкнули на тот и другой выход. Он бросил тело, свисающее из пасти, и двинулся. Хторр прыгнул через ряды и приземлился среди визжащих людей, сминая их на пол или пригвождая к креслам. Он перетек в проход. Он выхватывал людей и бросал их, он набрасывался на них, как на тех собак — но это была не еда! Он был в бешенстве убийства!

Я не сознавал, что делаю. Я побежал вперед, спрыгнул с края сцены, чуть не потерял равновесие, удержался, и помчался к серебристому ужасу. Я повернул бело — красно-голубой луч на него и нажал крючок, нажал крючок — пытаясь прорубить линию на плоти хторра, пытаясь перерубить бестию пополам. Вокруг него валялись люди. Большинство не шевелилось. Немногие пытались ползти. Я перестал задумываться, находятся ли они на линии огня. Это не имело значения. Их единственная надежда была в том, как быстро я смогу остановить эту тварь.

Я подскользнулся на чем-то мокром и меня развернуло в сторону. Я увидел, как луч резанул по стенам: — О боже! Вот оно! Но хторр даже не повернулся ко мне. Пока.

Я вскарабкался на ноги. Хторр был ужасающе близко. Он развернулся и опять пробивал свой путь в проход. Теперь я видел со страшной ясностью, как именно он убивал. Он высоко вздыбил переднюю часть тела и бросил ее прямо на жертву, на этот раз на члена китайской делегации, стройного молодого человека — нет, девушку! Ей было не более шестнадцати. Тварь пригвоздила кричащую девушку к полу зубастой пастью, потом, удерживая ее черными, странно двухсуставчатыми руками, хторр дернулся — но его рот был похож на рот тысяченожки, со многими рядами зубов, наклоненных внутрь. Он не мог остановиться жрать! Он не мог остановиться заглатывать что-нибудь, пока объект не будет насильно вырван у него из пасти! Вот почему тварь удерживала тела внизу — только так она и могла высвободиться.

В результате тело разрывалось так основательно, словно было пропущено через молотилку. Китаянка визжала, дергалась, тряслась — потом затихла. Хторр поднялся и начал поворачиваться, и я видел как человеческие внутренности свисали из его пасти. Вокруг валялись тела — страшно разорванные и искалеченные. Они умерли ужасной смертью.

Я тронул лучом плечи зверя. Руки прикреплялись к горбу на его спине. Если удастся не позволить ему удерживать людей, он лишится рычага и не сможет высвободиться. Он подавится одной жертвой! Я сильно нажал на спуск и вырвал куски мяса из серебристого тела хторра. Но отвратительные руки продолжали двигаться! И тварь стала поворачиваться ко мне…

Я продолжал огонь! Бок хторра превратился во взрывающуюся массу плоти. Внезапно рука упала и, болтаясь, повисла. Он неустойчиво дергался и черная кровь хлестала из раны. В адском видении шлема я различал ее поток в виде розового пара, подымающегося от серебристого тела. Остальной мир был серым, зеленым и оранжевым фоном этого ужаса.

Я не видел другую руку и не мог в нее стрелять — тело хторра блокировало выстрел. Я тронул лучом его глаза и нажал на спуск! Снова и снова! Винтовка дергалась у плеча, а хторр пронзительно кричал и ревел. Один глаз хторра исчез, оставив кровавую дыру. Целая гора плоти лопнула как желе.

Хторр теперь вздымался и вздымался, открывая испещренный темным живот — он хочет броситься на меня?! — и потом пронзительно закричал! Мучительный, высокий вой ярости! «Хторррр! Хторррр!» Не раздумывая, я подался назад, ноги скользили на кровавом полу аудитории. Ряды кресел были вырваны со своих мест весом чудовища, множество людей было задавлено ими. Зверь не обращал на них внимания. Он прекратил реветь и сосредоточился. Он посмотрел на меня и понял. На одно ужасное мгновение мы оба — человек и хторр — установили контакт без слов! Я понял этот крик ярости и боли: — Убей!

Мгновение кончилось.

А потом он пошел на меня. Он наклонил тело вперед и потек по сидениям, наплывая на меня, как река зубов.

Я уколол лучом другой его глаз и открыл огонь — попытался открыть. Ничего не произошло — кончились патроны — пустой магазин выскочил и загремел по полу. Я нащупал второй магазин и, отступая, вставил его на место. Когда я снова нажал на спуск, другой глаз чудовища взорвался дымящимся облаком.

Это даже не замедлило его! Даже слепой хторр еще мог чувствовать свою добычу! Он ощущал мой страх? Я теперь вопил, бессловный гнев богохульства, стена непристойной ярости, которую я воздвигал против ужаса! Я двигался по ту сторону страха, в состоянии, когда любое действие происходит в медленном темпе, так медленно, что я видел полет каждой капли, шевеление каждого мускула, но даже тогда я не мог двигаться достаточно быстро, чтобы избежать грозящей смерти.

Хторр снова вздыбился и на этот раз он был достаточно близок для удара. Я вонзил луч ему в пасть и рассек ее в кровавую кашу. Я отчаянно давил на курок и прочертил визжащую кровавую линию вниз и вверх по чудовищу. Серебристая шкура была исполосована красным и черным.

Хторр башней навис надо мной, содрогаясь от каждого попадания игл из винтовки, одна рука бесполезно болталась, другая бешено хватала воздух, глаза превратились в алый пудинг, в пасти судорожно дергались зубы…

Где-то в этой дергающейся массе плоти был мозг, центр управления — что-то! Я снова нажал на курок и второй магазин выскочил пустым. Я потянулся к поясу за очередным магазином — а потом хторр повалился вперед на меня и я отключился.

— Мемориал Рейгана.

Я повернул голову, посмотреть на нее. Она не выглядела так страшно, как мне запомнилось. Она все еще держала мою руку. — Хай, — сказал я.

— Хай, — ответила она. — Чувствуешь лучше?

Я кивнул. — Зачем ты разбудила меня?

— Правила. После операции под пентоталом всех будят, чтобы быть уверенным, что они управляют своим дыханием.

— О, — сказал я. Я был накрыт одеялами. И ничего не чувствовал. — Что произошло?

Она глядела печально: — Хторр убил двадцать три человека. Еще четырнадцать погибли в панике. Тридцать четыре ранено, пятеро — в критическом состоянии. Двое, по-видимому, не выживут. — Она критически осмотрела меня. — Если хочешь — спрашивай.

Я начал спрашивать: — Кто… — Но голос сорвался и я не закончил фразу.

— Что кто?

— Кто убит?

— Имена еще не огласили.

— О. Так ты не знаешь.

Я не понял выражения ее лица. Она смотрела со странным удовлетворением: — Ну, кое-что я могу сказать. Некоторые делегации от четвертого мира надо собирать заново. Мы заполнили ими два крыла больницы и морг. Они все сидели в пяти первых рядах. Червь прошелся по целой секции.

Что-то мне пришло на ум, но я не стал говорить. Вместо этого я спросил: — Как он вырвался?

— Для клетки взяли неверный сорт стекла. Думали, что стекло выдерживает стократную нагрузку. А оно выдерживало только десятикратную. Началось расследование, но похоже на какую-то ошибку в поставках. Никто не знает.

Я попытался сесть и не смог. Я был привязан к постели.

— Эй, не надо, — сказала Динни, мягко положив мне руку на грудь. — У тебя сломано пять ребер и проколото легкое. Тебе повезло, что не задеты большие сосуды. Ты был под хторром пятнадцать минут, пока мы вытащили тебя. Из этого по меньшей мере тринадцать минут ты был на кислороде.

— Кто?…

— Я. Тебе повезло, парень, потому что в этом я очень разбираюсь. Хорошо, что ты шагнул назад перед тем, как он упал на тебя, иначе я не подобралась бы к твоему лицу с маской, а к груди с тампером. Только всемером смогли откатить хторра. Хотели сжечь его, но я не дала. Поблагодаришь меня потом. Они не очень обрадовались этому. Однако, кто так сердит на тебя? Я никогда не видела так много злых людей с факелами. Но я не бросаю своих пациентов. Кстати, мне кажется, одно сломанное ребро — мое. Не спрашивай. Я не могла быть кроткой. О, у тебя еще разбита коленная чашечка. Ты был на столе пять часов. — Она

поколебалась, потом проговорила одними губами: — Нарочно.

— Что?

Она склонилась надо мной взбить подушку и прошептала мне в ухо: — Кто-то не хотел, чтобы мы спасли тебя.

— Что?

— Извини, — сказала она в голос. — Сейчас я взобью получше. — И снова зашептала: — Хотели, чтобы ты умер на столе. Но здесь ты под защитой медицины и никому не позволено видеть тебя без сиделки. То есть, без меня.

— Э-э… — Я закрыл рот.

Снова присев, она сказала: — Кстати, наверное, ты — герой. В том зале некоторые двери оказались заперты. Не говори, сколько людей эта тварь могла убить, если б ты не остановил ее перед тем, как появилась остальная кавалерия.

— О. — Я припомнил, как хторр повернулся и ринулся на меня, и внезапно мне стало тошно…

Динни бросила тревожный взгляд на мое лицо и мигом была рядом с тазиком. Мой желудок накренился, горло свело и холодные железные когти впились в грудь…

— Вот!, — она сунула мне в руки подушку и повернула меня так, что я повалился на подушку животом. — Наклонись сюда.

… ничего не получилось. Я дергался от приступов тошноты. Каждый раз боль терзала меня заново.

— Не беспокойся о швах — тебя хорошо заклеили. Я сделала это сама. Ты не

разорвешься.

Тошнота, однако, прошла. Боль все стерла.

Я взглянул на Динни. Она улыбнулась в ответ. И в этот момент я снова вознегодовал не нее. За такую фамильярность. А потом почувствовал вину за то, что требовал от нее так много. А потом вознегодовал за то, что из-за нее чувствовал вину.

— Как чувствуешь теперь?

Я произвел инвентаризацию: — Как дерьмо.

— Правильно. Ты и выглядишь так. — Она встала, подошла к двери и посвистела: — Эй, Фидо!…

Больничный робот РОВЕР вкатился и подъехал к постели. Она вытащила пригоршню датчиков из корзинки сверху — они выглядели, как покерные фишки — и начала прикреплять их к разным точкам моей груди, ко лбу, к шее и рукам. — Три для ЭКГ, три для ЭЭГ, два для давления и пульса, два для паталогоанатома, один для больничного счета и еще один на счастье, — сказала она, повторяя считалку медсестер.

— Для счета?, — спросил я.

— Конечно. Твой кредит автоматически проверяется, когда ты ложишься сюда, так что мы знаем, сколько записывать.

— А, ну конечно.

Она повернулась к РОВЕРу и изучила экран: — Ну, что ж, плохие новости для твоих врагов. Ты будешь жить. Но маленький совет: в следующий раз, когда ты захочешь трахаться с хторром, будь мужчиной. Сверху ты будешь гораздо сохраннее.

Она повыдергала датчики и бросила в корзинку: — Теперь я тебя покину. Сможешь уснуть сам или включить жужжалку?

Я покачал головой.

— Ужас. Я вернусь с завтраком.

И я снова остался один. С моими мыслями. Мне следовало подумать о многом. Но я заснул прежде, чем смог рассортировать темы.

Вертушка походила на товарный вагон, только была побольше. Она растопырилась посреди лужайки, как беременная корова на выгоне. Двойные винты вращались медленно и размашисто, словно оттачивая лопасти о воздух. Даже отсюда было видно, как высокая трава стелется по земле.

Я отвернулся от окна и спросил у Дьюка:

– Откуда, черт возьми, взялось это страшилище? Дьюк улыбнулся, не отрываясь от компьютера.

– Отрыжка Пакистана.

Он, не переставая, стучал по клавишам.

– Все шутишь? – Я хмыкнул.

Никаких пакистанов не существовало уже больше десятка лет. Я снова посмотрел в окно. Вертушка казалась исчадием ада и излучала злобное торжество. А я-то считал, что нет ничего тошнотворнее червей. В каждом из ее реактивных двигателей запросто размещался автомобиль, а крылья-обрубки напоминали плечи борца.

– Хочешь сказать, что ее готовили для пакистанского конфликта? – спросил я.

– Не-а, ее построили в прошлом году. Но сконструировали после Пакистана, – уточнил Дьюк. – Подожди минуту…

Он в последний раз размашисто шлепнул по клавише и наконец повернулся ко мне.

– Ты помнишь условия договоров?

– Конечно. Мы не имеем права на разработку нового оружия.

– Точно.

Дьюк встал, задвинул свой стул и начал собирать страницы, бесшумно выскальзывающие из принтера.

– И даже не можем заменять старое вооружение, – добавил он. – Однако в договорах ничего не сказано о научно-исследовательских и конструкторских разработках, верно?

Дьюк взял последнюю страницу, аккуратно выровнял стопку бумаг и подошел к окну.

– Да, Прекрасный образчик боевого корабля.

– Впечатляет, – согласился я.

– Возьми, прочти и распишись. Он вручил бумаги мне.

Я сел за стол и приступил к работе. Дьюк следил за моей рукой, заглядывая через плечо, и время от времени указывал места, которые я пропускал.

– Да, но откуда все-таки он взялся? Ведь кто-то дол-. жен был его построить?

Эта машина не давала мне покоя.

– Ну, разумеется. Вот, скажем, твой костюм; он сшит на заказ?

– Конечно, а разве бывает по-другому?

– Угу, какого еще ответа ждать от молодежи. Ты встаешь перед компьютером, он снимает с тебя мерку. Другой компьютер лазером кроит ткань, а потом полдюжины роботов ее сшивают. Если в ателье имеется полный комплект оборудования, то максимум через три часа ты получаешь новый костюм.

– Ну и что?

Я подписал последнюю страницу.

Дьюк вложил бумаги в конверт, запечатал, поставил на конверте свою закорючку и пододвинул мне, чтобы я тоже расписался.

– А то, – сказал он, – что если мы можем так шить костюмы, то почему нельзя точно так же собрать автомобиль, или дом, или… боевой вертолет? Именно этому научил нас Пакистан. Нас вынудили пойти на конверсию промышленности. – Он кивнул на окно. – Завод, где разрабатывался этот «Хью», незадолго до эпидемии переориентировали на выпуск автобусов. Но могу поспорить, что все эти годы чертежи, планы сборки и необходимое оборудование содержались в такой же степени готовности, как Бригада ядерного сдерживания – просто на случай, если в один прекрасный день они понадобятся.

Я расписался на конверте и отдал его Дьюку.

– Лейтенант, – ухмыляясь, объявил он. – Вы обязаны сесть и написать благодарственное послание нашим друзьям из Альянса стран четвертого мира. Так называемая победа справедливости, которую они одержали двенадцать лет назад, привела к тому, что Соединенные Штаты оказались самой подготовленной на планете страной для отпора хторранского вторжения.

– Не уверен, что они с этим согласны, – заметил я.

– Наверное, – ухмыльнулся Дьюк. – В странах четвертого мира налицо все предпосылки паранойи. – Он бросил конверт в сейф и захлопнул дверцу. – Ладно. – Дьюк внезапно посерьезнел. – С писаниной покончено. – Он взглянул на часы. – У нас есть десять минут. Сядь, тебе надо очиститься.

Он выдвинул на середину комнаты два стула и поставил их друг напротив друга. На один сел я, на другой Дьюк. Потерев ладонями лицо, он посмотрел на меня так, словно я был один на планете. Остальной мир и даже то, что предстояло нам сегодня, – все перестало существовать. Мне предстояло «позаботиться о душе», как именовал Дьюк эту процедуру. Коммандос, пренебрегавшие ею, обычно не возвращались с задания.

Дьюк подождал, пока я настроюсь, и мягко спросил:

– Что ты чувствуешь?

Я постарался понять «что», но в ответе не был уверен.

– Не надо ломиться напролом, – посоветовал Дьюк. – Может, поищешь вход с другой стороны? Итак, что ты чувствуешь? – повторил он.

– Раздражение, – предположил я. – Эта вертушка за окном меня пугает. Точнее, мне просто не верится, что такая громадина сможет оторваться от земли.

– М-да, – протянул Дьюк. – Это очень интересно, но я хочу услышать о лейтенанте Джеймсе Эдварде Мак-карти.

– Сейчас.

Я ощутил легкое беспокойство. Я знал, как надо очищаться: выбросить из головы все, что касается задания.

– Это было… – начал Дьюк. – Что же это было? Я понял, что он имеет в виду, и не смог скрыть это.

– Нетерпение. И беспокойство. Я начинаю уставать от постоянных изменений тактики. И разочарование… Потому что они, похоже, ничего не меняют.

– И… – подсказал Дьюк.

– И… – согласился я, – порой меня пугает ответственность. Иногда я хочу сбежать от нее. А иной раз возникает желание крушить все направо и налево. – Потом я добавил: – Иногда мне кажется, что я схожу с ума.

Дьюк внимательно посмотрел на меня, но не успел ничего ответить – запищал телефон.

Он вытащил его из-за пояса, включил и раздраженно бросил:

– Еще пять минут. – Потом положил трубку на стол и снова посмотрел на меня. – Что ты имеешь в виду?

– Ну… Я даже не уверен, происходит ли это в действительности… – осторожно начал я.

Дьюк бросил взгляд на часы.

– Не тяни, Джим, вертолет ждет. Я должен решить, брать тебя на борт или нет. О каком сумасшествии ты говоришь?

– Было… несколько случаев, – процедил я.

– Случаев чего?

– Ну, видений или чего-то в этом роде. Не знаю, стоит ли вообще говорить об этом. Может, лучше связаться с доктором Дэвидсоном?..

– Нет, ты должен рассказать мне об этом сейчас! – Теперь Дьюк не скрывал нетерпения и тревоги. – В противном случае я лечу без тебя. – Он начал подниматься со стула.

Я поспешно сообщил:

– Я слышу… вещи.

Дьюк опустился на сиденье.

– И еще вспоминаю вещи, – продолжал я. – В основном во сне. Но дело в том, что никогда раньше я не видел эти вещи и не слышал о них. Кроме того… Это меня смущает больше всего… Ты же знаешь, что многие видят во сне нечто подобное фильмам. Так вот, вчера ночью мне приснились звуки. Симфония. Музыка была холодной и призрачной, будто звучала из другого мира, из иного измерения. Мне показалось, что я умер. Я проснулся от страха мокрым как мышь.

Дьюк смотрел на меня, как на несмышленыша. Взгляд был пристальным.

– Значит, сновидения? Они-то тебя и тревожат?

Я кивнул. Дьюк помедлил с ответом. Сначала он посмотрел в окно, потом снова на меня.

– Знаешь, а ведь мне тоже все время что-то снится, – сказал он. – Точнее, снятся кошмары. Я постоянно вижу лица людей… – Он оборвал фразу на полуслове и посмотрел на свои руки, крупные, загрубевшие. Я лихорадочно размышлял, стоит ли говорить что-нибудь. И не успел: на меня уже смотрел прежний Дьюк. Но между нами остались тома невысказанного. – Я не позволяю себе расслабляться из-за этого. Джим, ты слышишь меня?

– Угу. Просто я… – Что?

Это было трудно объяснить.

– У меня такое ощущение, словно я вот-вот потеряю самообладание, – ответил я. – Эти звуки похожи на голоса… Мне кажется, если бы я понял, что они говорят, то знал бы, как ответить, и все стало бы хорошо. Но я никак не могу разобрать; они напоминают отдаленный шепот.

Вот и высказался. Теперь осталось ждать приговора Дьюка.

Кажется, он сильно расстроился. Похоже, мой товарищ не мог подобрать нужные слова. Он снова посмотрел на вертолет, а когда повернулся ко мне, то выглядел очень несчастным.

– По всем правилам я обязан отстранить тебя и отправить на медицинское обследование, – сказал он. – Если бы мог. Но ты необходим мне для выполнения задачи. Так всегда получается на этой проклятой войне. Среди нас не найдется ни одного, кто не заслужил бы несколько лет отдыха для поправки здоровья. Но мы никогда их не получим. Вместо этого нас постоянно швыряют из одной горячей точки в другую, и позаботиться о собственной психике мы можем, лишь пока стоим у светофора. – Он в упор посмотрел на меня. – Сам-то ты считаешь себя сумасшедшим?

Я пожал плечами:

– Не знаю, но, уж точно, не считаю себя нормальным. Неожиданно Дьюк улыбнулся.

– Отлично, дружище! На этой планете нет нормальных, Джим. Все чокнулись, понял?

Я кивнул:

– Знаю, но иногда мне кажется, что я чокнулся сильнее других.

– Правильно, и это тоже нормально. Если тебя беспокоит, на сколько градусов ты свихнулся, Джим, то все в порядке. Вот когда ты начнешь утверждать, что абсолютно здоров, тогда мы и запрем тебя под замок.

– Это очень старая шутка, Дьюк. Помнишь? «Если вы считаете, что находитесь в здравом уме, то, возможно, вы сумасшедший. Но если вы уверены, что находитесь в здравом уме, то вы точно сумасшедший». Я понял смысл парадокса. Ты можешь надеяться, что не спятил, лишь в том случае, если не слишком беспокоишься за свой рассудок. Потому что, если думать об этом слишком долго, действительно сойдешь с ума.

– Послушай, Джим, – мягко сказал Дьюк. – Отбрось все это на минуту. Зачем ты здесь находишься? Какая у тебя задача?

– Я здесь для того, чтобы убивать червей. Моя задача – остановить заражение хторранами Земли всеми возможными способами.

– Хорошо, – одобрил Дьюк. – Теперь позволь задать тебе следующий вопрос: должен ты быть абсолютно нормальным или просто психически соответствовать какому-то критерию, чтобы выполнять свою работу?

Я задумался. Поискал ответ и понял, что он будет отрицательным.

– Наверное, нет.

– Отлично. Итак, спятил ты или нет – не важно. С этим ты согласен? Теперь мне необходимо знать только одно: могу я положиться на тебя сегодня?

Наступила моя очередь улыбнуться.

– Да, можешь.

– Абсолютно?

– Абсолютно, – подтвердил я, подразумевая буквально все.

– Великолепно, – сказал Дьюк. – Хватай мешок – и вперед.

Я не двинулся с места – необходимо было выяснить кое-что еще.

– Что-то еще? – Дьюк удивленно оглянулся.

– М-м, не совсем. Просто хотел спросить. – Да?

– Дьюк, перед кем очищаешься ты?

Дьюк, похоже, не был готов к ответу. Он потянул время, пристраивая за поясом телефон, поднял вещмешок, но потом все же повернулся ко мне.

– Время от времени я очищаюсь перед хозяином. – Он ткнул большим пальцем в потолок. – Перед Богом. – И вышел из комнаты.

Удивленно покрутив головой, я пошел следом. Что ни говори, а Вселенная полна неожиданностей.

Я ошибался: несмотря на габариты, вертушка все-таки сумела оторваться от земли.

Она натужно ревела, ее бросало из стороны в сторону, как пьянчугу, но она летела и тащила столько людей и оружия, что хватило бы на переворот в небольшой стране. Мы получили в свое распоряжение три самые лучшие команды Специальных Сил – Дьюк и я тренировали их лично, – а также полностью укомплектованное научное подразделение и достаточно огневой мощи, чтобы зажарить Техас (ну, скажем, его приличный кусок).

Помоги, Господи, не вводить их в действие.

Я пробрался в хвостовой отсек и подсел к рядовым. Все, как один, добровольцы.

Только теперь их называли не так. Новый Военный конгресс США принял и уже успел пересмотреть – причем дважды – закон о всеобщей воинской повинности. Четыре года на казарменном положении. Никаких исключений. Никаких отсрочек. Никакой брони для «незаменимых» специалистов. А это означало, что, как только тебе стукнет шестнадцать, ты годен и до своего восемнадцатилетия обязан надеть мундир. Все очень просто.

Но на службу в Спецсилах могли рассчитывать немногие. Во-первых, надо было просить об этом, почти требовать. В Специальные Силы брали только добровольцев.

Во-вторых, помимо желания приходилось доказывать свою пригодность к службе.

Насколько суровыми были отборочные испытания, я не знал, потому что попал в эти войска случайно, еще до того, как ужесточили критерии отбора, и в дальнейшем только готовил других. Но, глядя на этих ребят, я мог догадываться, каковы испытания. К тому же поговаривали, что из начавших тренировки три четверти сходили с дистанции, не добравшись и до середины.

Эти победили.

Ни один не выглядел достаточно взрослым, чтобы участвовать в выборах. А две девушки, похоже, еще не нуждались в лифчиках. Но детьми их нельзя было назвать.

Меня окружали закаленные бойцы. То, что они не справили двадцатилетия, не имело никакого значения; они составляли самое опасное подразделение армии Соединенных Штатов. И это было заметно по лицам с одинаковым взглядом: в нем словно таилась туго сжатая пружина.

Они курили, передавая сигарету по кругу. Когда подошла моя очередь, я тоже затянулся. Не потому, что хотелось; я должен убедиться, что сигарета без травки. Вообще-то не думаю, что кто-то из моих подчиненных настолько глуп.

Такое случалось, конечно, в других командах, но только не в моей. В армии бытовало даже прозвище для офицеров, которые позволяли своим солдатам принимать наркотики перед боевым заданием; их называли кукловодами.

Ребята примолкли. Я знал, что их сковывает мое присутствие. Хотя мне всего на три года больше, чем старшему из них, все-таки я лейтенант, а значит, «старик». Кроме того, они боялись меня. Ходили слухи, что однажды во время охоты на червя я заживо сжег человека.

Рядом с ними я действительно чувствовал себя старым. Мне стало немного грустно.

Эти ребята – последние на Земле, кто запомнит «нормальное» детство.

Им бы сейчас учиться в старших классах или на первом курсе колледжей, развешивать воздушные шары в спортивном зале перед танцевальным вечером, мучиться мировыми проблемами или просто болтаться в торговом центре.

Они знали, что мир уже не тот, каким должен быть. Совсем не о таком будущем они мечтали, но другого у них уже не будет: есть работа, которую надо делать, и делать ее должны они.

Их выбор вызывал у меня уважение.

– Сэр!

Это произнес Бекман, темнокожий парень, долговязый и неуклюжий. Я вспомнил, что его семья перебралась с Гуама.

– Мы успеем вернуться к началу «Дерби»? – спросил он.

Я задумался. Мы направлялись на юг Вайоминга. Два часа лету в один конец плюс четыре часа на земле – это самое большее. «Дерби» показывали с девяти вечера. Ти Джей узнал, что Стефания возвращается из Гонконга. Теперь ему уж точно не останется ничего другого, кроме как обнаружить пропавшего робота прежде, чем это сделает Грант.

– Должны успеть, – сказал я, – если поднимемся в воздух не позже шести. – Я обвел взглядом остальных. – Ну как, парни, управимся до шести?

Все согласно закивали. Послышались голоса:

– Конечно.

– Меня это устраивает.

– Сделаем.

Я улыбнулся. Этому я научился у Дьюка – раздавать улыбки с таким видом, будто каждая стоит года жизни. Тогда солдаты из кожи вон полезут, чтобы заслужить ее.

Они так обрадовались, что я поспешил встать и пройти вперед, пока не лопнул со смеху.

Дьюк посмотрел на меня.

– Ну как они, в порядке? ~ Беспокоятся насчет пропавшего робота.

– Какого еще робота?

– Из «Дерби». Сейчас по телевизору идет сериал.

– Никогда не интересовался подобной чепухой. Она отбивает вкус к выпивке. – Дьюк взглянул на часы и, наклонившись вперед, легонько похлопал пилота по плечу. – Можете вызывать Денвер. Сообщите, что мы прошли рубеж готовности «каппа».

Пусть поднимают вертолет сопровождения. – Потом он повернулся ко мне: – Начинай прогревать двигатели машин. Я хочу открыть люки и десантироваться, как только коснемся земли. Мы должны высадиться за тридцать секунд.

– Будет сделано, – сказал я.

От цели до Уитленда было рукой подать.

На нее наткнулся, почти случайно, разведчик службы восстановления землепользования. К счастью, он знал, с чем имеет дело, а потому развернул свой джип на север и погнал как бешеный. Еще чуть-чуть – и ему удалось бы смыться.

Спустя сутки команда быстрого реагирования с воздуха обнаружила перевернутый джип. Десантники вынули из машины бортовую дискету, и видеозапись уточнила место заражения. Там находилось четыре червя: три детеныша и один взрослый. По инструкции гнездо полагалось выжечь или заморозить в течение сорока восьми часов – если только за это время в Денвере не найдут лучшего решения.

Дьюку и мне всегда доставалась отменная работа: теперь мы должны поймать целую семью хторран живьем!

Вертушка с зубодробительным грохотом плюхнулась на землю. В то же мгновение ее задний люк распахнулся и оттуда с металлическим лязгом вывалился трап.

Казалось, корабль распадается на куски. Первый вездеход уже соскочил с аппарели на спекшийся глинозем Висконсина. Вплотную за ним по трапу загромыхали роллагоны, а следом остальные машины конвоя.

Головной джип моментально развернулся на север; из-под колес брызнули фонтаны сухой земли и потянулось густое облако пыли, которое, впрочем, быстро исчезло – дул сильный ветер. Условия не из лучших.

Оставшиеся семь машин тоже взяли курс на север, растянувшись по прерии неровной линией. Мы с Дью-ком ехали в командном роллагоне – самой большой из машин. Он напоминал десантную баржу с конечностями как у сороконожки и колесами. Кроме нас и водителя в нем разместились два техника и десант: пришел их черед действовать.

А мы с Дьюком должны были сидеть смирно и помалкивать, пока нас не доставят к цели.

Мы располагали целым набором тактических приборов слежения. Наше передвижение отслеживалось на обзорной карте и на радаре, прочесывающем местность. Кроме этого, у нас был гироскоп с дисплеем для счисления пройденного пути и постоянная связь со следящим спутником. В двух километрах от цели Дьюк остановил роллагон и выслал боевые машины вперед на рубеж готовности «лямбда». А я запустил скайбол – управляемый зонд воздушного наблюдения, – чтобы в последний раз осмотреться, прежде чем двигаться дальше.

Изображение на экране опрокинулось и с вызывающей тошноту скоростью ринулось вниз, к земле, это взлетающий скайбол, словно поскользнувшись, завис в воздухе.

При сильном ветре он почти неуправляем, тем не менее через секунду изображение восстановилось и плавно заскользило по экрану.

Гнездо появилось неожиданно – приземистый коричневый купол со слегка выступающим круглым входом.

– Классика, – констатировал я. – Видишь красный налет на поверхности?

Дьюк раздраженно буркнул:

– Учи ученого.

Я кивнул и застучал по клавиатуре, опуская скайбол. Изображение медленно плыло по экрану – зонд кружил над гнездом. Я нажал на клавишу инфракрасного локатора.

Картинка окрасилась. Холодные места должны были стать голубыми, горячие – покраснеть, умеренно теплые – приобрести желтый цвет. Однако почти весь экран стал оранжевым. Пришлось уменьшить чувствительность – теперь он засветился зеленовато-желтым. Тусклый оранжевый след вел к куполу. Или – от него. След по меньшей мере часовой давности.

Я оглянулся на Дьюка. Его лицо было непроницаемо.

– Просмотри внутренность купола, – приказал он.

Мы знали, что у активного червя температура тела повышается. Но в самое жаркое время суток они впадали в оцепенение, и температура могла снизиться почти на десять градусов. Вот почему ранние модели передвижных детекторов не обнаруживали червей – для приборов они были слишком холодными.

Теперь мы поумнели.

В жару черви зарывались глубоко в почву и охлаждались. Ради того, чтобы выяснить это, погибло много людей.

Тем временем скайбол снизился, купол заполнил экран. Я нажал на клавишу сонара, и на инфракрасную картинку наложился ультразвуковой диапазон. Все верно, что-то внутри там сконцентрировалось – темно-голубая масса, переливающаяся различными оттенками. На сей раз черви закопались глубоко.

На экране вспыхнула надпись: «Четыре тонны в метрической системе мер».

– Солидная семейка, – заметил Дьюк. – Сможем их взять?

Меня это тоже беспокоило.

– Денвер ручается за качество газа. Его должно хватить, но впритык, – сообщил я.

– Ну и что будем делать?

– Я бы скомандовал: «Вперед».

– Присоединяюсь. – Он включил микрофон. – Всем подразделениям! Вперед.

Повторяю: вперед. Занять исходную позицию. Все. – Он наклонился и легонько похлопал нашего водителя. – Поехали!

Огромный роллагон заполз на пригорок и покатился по отлогому склону.

Я поднял скайбол повыше и задал программу сканирования с постоянной круговой траектории. Если в гнезде внезапно повысится температура, то сигнал тревоги сработает незамедлительно. У нас будет от десяти до пятидесяти секунд в зависимости от состояния червей. Я проверил наушники и микрофон. Наступил самый опасный этап операции – около гнезда спрятаться некуда.

Теперь я должен как можно быстрее просмотреть купол и решить, опасно ли приближаться к нему. Если да – точнее, если мне покажется, что да, я имею право остановить операцию. Мы вышли на последний рубеж готовности, и я был здесь единственным экспертом.

В наших частях охотно верили в мой сверхъестественный нюх. Разумеется, ничего подобного не было, и слухи эти меня раздражали. Однако солдаты хотели верить (хотя любой из них на моем месте справился бы не хуже), поэтому я не разрушал легенду.

Если честно, где-то в глубине души мне хотелось, чтобы это оказалось правдой.

Так было бы намного легче тащить груз ответственности – ведь на деле я почти ничего не знал.

Роллагон съехал с холма. Мне пришлось привстать, чтобы видеть все вокруг.

Впереди показался купол. Он выглядел обманчиво невзрачно – само гнездо скрывалось под землей. Мы не имели понятия, как глубоко могут закапываться черви, и не испытывали ни малейшего желания, чтобы какая-нибудь семейка хторров нам это продемонстрировала.

Я похлопал водителя по плечу:

– Стоп, ближе не надо; я пойду в «пауке».

Роллагон резко затормозил. Я опустился на свое место и, нажав клавишу, включил прогрев боевого «паука» армии США «Арак-5714».

Краем уха я слышал, как Дьюк командовал остальными машинами, занимающими позиции вокруг гнезда, но даже не поднял голову, чтобы посмотреть на них. Я и так знал, что экипажи высыпали из транспортеров с огнеметами на изготовку.

Теперь мы представляли собой восемь маленьких островков смерти. На каждом действовал один закон: выжить во что бы то ни стало. Мертвые сражений не выигрывают.

Загорелся зеленый огонек – «паук» был готов. Задвинув консоль с клавиатурой, я выдвинул приборы контроля и включил их. Надвинул на глаза очки, подождал, пока прояснится картинка, и сунул руки в перчатки управления. Как обычно, на несколько мгновений исчезло чувство реальности – и я оказался внутри механизма.

Я видел его глазами, слышал его ушами, мои руки стали его лапами. – Вперед, – приказал я, и на меня набежало изображение передней аппарели роллагона. Внешне безобидный холмик гнезда приблизился.

Теперь точка обзора была ниже обычной, а предметы казались меньше и более объемными – глаза «паука» расставлены шире. Следовало немного пройтись, чтобы привыкнуть к «паучьим ощущениям», вжиться.

Боевых «пауков» в спешном порядке переделывали из промышленных моделей. Мой имел черное металлическое тело, восемь голенастых лап – каждая заканчивалась большим черным когтем – и систему кругового обзора. Он продолжал функционировать, даже лишившись четырех лап, и любая их пара могла стать руками. Каждый коготь был оснащен тактильным датчиком.

Во время эпидемии «пауков» широко использовали там, где не мог – или не смог бы – работать человек. Они оказались очень полезны в больницах и в крематориях. «Пауки» позаботились о большинстве покойников.

– Не спеши, – скомандовал я. Мы приближались к отверстию купола. – Включай сканер…

Окраска картинки переместилась в длинноволновую часть спектра. Цвета изменились, потом изменились еще раз. Желтые и зеленые. Очень-очень слабые оранжевые.

– Переходим в ультразвуковой диапазон, – приказал я и сосредоточил все внимание на внутренности купола.

Голубую массу стало видно отчетливее. Я почти различал очертания четырех огромных червей, сплетенных в большой клубок. Но они по-прежнему были холодными.

– Ну?

Дьюк склонился над моим плечом.

– Все жильцы в гостиной. Гнездо новое: они еще не успели прорыть боковые ходы.

– Какого они цвета? – В его голосе сквозило нетерпение.

– Голубого. Прекрасного голубого, – ответил я. – Не скомандовать ли «Вперед»? – И распорядился: – Вперед.

Вот теперь обратного пути действительно не было. Мы миновали последний рубеж. «Паук» заполз внутрь купола.

Направо, наверх, назад и – в центральную камеру. Пригнись, проползи вокруг центральной камеры, загляни вниз.

Ничего нет?

Переключись на видимую часть спектра. Еще раз за-'гляни.

Черви были огромными. Их очертания – трудноразличимы. Временами они казались покрытой мехом однородной массой.

Огромная холодная голубая лепешка пудинга.

Интересно, как бы они выглядели, проснувшись? Но дожидаться этого мне не хотелось.

Ну, «паучок», ниже нос!

И я скомандовал:

– Газ.

Раздалось шипение. Цвет червей изменился…

Я высвободил руки из перчаток и сдвинул на лоб очки.

– Сделано.

Дьюк улыбнулся и похлопал меня по плечу.

– Отлично, малыш. – Потом повернулся к связисту: – Все в порядке. Передай, чтобы вертушка снизилась. Через тридцать минут начинаем погрузку. Пусть отделение раскопки подтянется и будет наготове, когда газ сработает. Остальным занять позиции на периметре.

Роллагон дернулся и снова пошел вперед. Дьюк победно оттопырил вверх большой палец. Он начал что-то говорить, но я не услышал. Над нашими головами раздался шум грузового вертолета. Ощущение было такое, словно Господь Бог застучал молотком, чтобы вызвать землетрясение.

Это прибыла вертушка, на которой червей отправят в Денвер.

Хотел бы я знать, влезут ли они туда.

Когда мы выдвинулись на позицию, я еще раз прикинул массу червей. Чересчур велики. Невольно закралась мысль, что я совершаю ошибку. Наверное, все-таки следовало на последнем рубеже отменить операцию.

Я чуть было не повернулся к Дьюку, но успел остановиться. Поздно. И так происходило всегда: в последнюю секунду я начинал искать иное решение. Сейчас мое мнение уже не имело значения. Обратного пути не было.

Повторно оценив массу червей, я заново пересчитал по уравнениям, составленным в Денвере, дозу газа, приходящуюся на единицу массы, и взорвал вторую таблетку.

Меня мучили сомнения, не взорвать ли еще одну. Пусть лучше они сдохнут, чем проснутся во время погрузки.

Мы выдержали червей в газе целых десять минут. Я сделал окончательную проверку – теперь черви приобрели великолепный темно-пурпурный оттенок, какого я еще не видел, – и только после этого вывел «паука» наружу.

Потом мы сорвали с гнезда купол. Зацепили основание «кошками», привязали их двумя канатами к джипу, и вездеход медленно подал назад. Холм раскололся, как яичная скорлупа. Хторры не делали его прочным – зачем?

Пришлось повторять операцию дважды: купол оказался слишком хрупким. Я чувствовал себя вандалом. Мы растащили его по кускам, а затем вскрыли пол верхней камеры.

Это было потруднее – пришлось заложить небольшие заряды и взорвать его. Верхний этаж хторры строят из того же материала, что и стенки купола, но здесь он плотнее и по прочности не уступает промышленному кевлару. Он должен выдержать вес всего семейства червей.

Они строили гнезда из пены, которую выделяли при пережевывании древесины, и, судя по всему, могли изменять состав слюны – из одного и того же исходного материала лепили ажурные прозрачные стенки и массивные полы. Поразительная способность!

Когда наконец обнаружился нижний этаж, появилась… неуверенность. Все столпились на краю ямы и молча смотрели вниз на червей.

Они были огромны. Одно дело следить за ними на мониторах, совсем другое – увидеть живьем. Самый маленький был с метр толщиной и метра три в длину.

Взрослые достигали двух метров в зоне мозгового сегмента и были вдвое длиннее, чем малыш. Я еще раз пожалел, что не взорвал третью таблетку.

Черви сплелись головой к хвосту, образуя замкнутый круг. Даже в полумраке гнезда их мех отсвечивал ярко-красными переливами. Картина зачаровывала.

Подошел Дьюк и заглянул вниз. Его лицо напряглось, но он промолчал.

– Похоже, мы помешали хторранской оргии, – заметил я.

Дьюк хмыкнул.

– Малыш весит около трехсот кило, – прикинул я. – А папаша потянет на всю тонну.

– Не меньше, – поддержал Дьюк.

Я чувствовал, что ему это не нравится. Он был подозрительно немногословен.

– Слишком большой? – спросил я.

– Слишком дорогой, – процедил он. – Ты видишь перед собой пятнадцать бычков, съеденных всего за неделю. А это целая куча гамбургеров.

Дьюк прищелкнул языком.

– Все в порядке! – крикнул он солдатам. – Спускаемся вниз – и за работу! – Он поманил связиста с радиотелефоном. – Скажи, чтобы с вертушки сбросили стропы.

Живо!

Во время погрузки пришлось пережить неприятный момент. Мы начали с малыша. Одно отделение спрыгнуло вниз, в то время как остальные два рассыпались по периметру ямы с огнеметами, гранатометами и зажигательными пулями наготове. – Малыш был слишком велик, чтобы закатить его в подъемную люльку вручную. Предстояло приподнять его и расстелить брезент.

Солдаты в яме быстро подсунули под детеныша прутья из нержавейки. Каждый прут с обоих концов прикрепили к двум длинным стальным брусьям, положенным по бокам червя. Малыш оказался лежащим на чем-то вроде лестницы.

Подлетел вертолет и завис над гнездом, грохоча и обдавая нас ветром. С него уже опускались стропы, но никто, не пытался поймать их на лету. Все выжидали, когда тросы коснутся земли и дадут нужную слабину. Затем солдаты схватили концы и бросились привязывать их к лестнице под червем. Бекман подал знак поднимать. На вертолете стали выбирать тросы. Они заметно натянулись, лестница задрожала и оторвалась от земли…

В то же мгновение детеныш начал сопротивляться. До сих пор он напоминал алый пудинг, как вдруг его оторвали от других червей и потащили куда-то вверх.

Оставшиеся в яме хторры зашевелились. Папа-червь тревожно зарокотал. Двое других захрипели и заурчали. Но хуже всех повел себя детеныш. Он скорчился, словно от боли, и испустил жалобный тоскливый вопль. Он выгибался и извивался, как дождевой червяк, разрезанный лопатой. Лестница под ним отчаянно раскачивалась, канаты потрескивали. Внезапно открылись и выкатились его глаза, огромные, темные и круглые. Они вертелись в разные стороны, оставаясь тусклыми и незрячими.

Солдаты в яме бросились врассыпную и прижались к стенкам гнезда.

– Не стрелять! – завопил я. – Не стрелять, черт возьми! – Не знаю как, но в этом кошмаре меня все-таки услышали. – Он без сознания! Это непроизвольная реакция!

И, будто подтверждая мои слова, малыш начал успокаиваться. Глаза, втянувшись, закрылись, червь свернулся – точнее, попытался свернуться – в огромный красный клубок, раскачивающийся над полом гнезда.

– О Боже… – выдохнул кто-то. – С меня довольно… Он полез вон из ямы. – Еще двое солдат явно заколебались…

Дьюк подавил панику в зародыше. Он спрыгнул в яму и принялся раздавать приказы направо и налево:

– Начали. Теперь положим этого толстяка на подстилку. Давай! – Он схватил солдата, начавшего паниковать, и толкнул прямо к червю. – Ты вылезешь отсюда только после него, Гомес. Вот и молодчина.

Гомес поплелся туда, куда его отправил Дьюк. Он хорошо знал, что так безопаснее.

– Шевелись! Взяли брезент! Заводи снизу! Снизу, черт побери! Я сказал – снизу!

Отлично! Готово… – Дьюк кивнул технику-радисту, продолжая бушевать и размахивать руками как сумасшедший. – Вниз! Еще ниже! – Затем снова: – Отлично!

Убрать брусья! Привязать концы! Скорее! Проклятье! Шевелись!

Солдаты метались как угорелые: отцепляли канаты от стальных балок и привязывали их к брезенту даже быстрее, чем Дьюк успевал выругаться. Они выдернули металлические перекладины из-под червя и моментально разбежались в стороны, освобождая путь грузу. Вертолет поднялся чуть-чуть выше, чтобы приподнялись края брезента. Червя завернули в него, обвязали канатами. Для укрепления брезентового кокона под канаты просунули две стальные балки, к концам которых привязали четыре троса. Все делалось больше для спокойствия самого червя. Этим тварям не следовало свободно перекатываться по полу вертушки. В полете они будут висеть неподвижно.

– Все в порядке! Вира! – крикнул Дьюк и помахал рукой.

Грохот вертолета заглушил его слова, а сверху обрушился шквал ветра от пропеллеров. Но Дьюк не смотрел наверх, он уже повернулся к следующему червю.

– Ну, чего рты разинули, растяпы? Подкладывай балки…

Следующие три хторра обошлись нам легче, правда ненамного. Теперь мы знали, что при расставании они могут сопротивляться, однако не просыпаются, так что справиться с ними можно. Солдаты заработали быстрее.

Над нашими головами кружил вертолет, завывая и грохоча моторами, и мы подавали червей по одному в его широкий грузовой люк. Чудовищных тварей, зловеще провисающих на потрескивающих тросах.

Страшная работа.

Ветер усилился, вертолет начало мотать из стороны в сторону. Я засомневался, стоит ли грузить на борт всех четырех, однако летчица развернула машину против ветра и распорядилась, чтобы мы продолжали. Я ее не знал, но по всему было видно, что это весьма опытный пилот.

Один раз червь в коконе ударился о стенку гнезда и издал ужасный стон, багровый крик отчаяния. Солдаты в яме повернулись и смотрели на него дикими глазами.

Чудовище рыдало, как женщина. Эти звуки парализовали волю и вызывали к нем; жалость. В следующий момент кокон с червем отошел от стенки и стал быстро подниматься в воздух. Дьюк снова начал командовать и размахивать руками.

Папа-червь был последним. Когда огромная туша показалась из ямы, его ярко-красный мех словно вспыхнул под лучами вечернего солнца. Он мерцал и переливался тысячами оттенков – казалось, хторр излучает неземное розовое сияние. Я поневоле засмотрелся. Такого прекрасного цвета я еще никогда не видел…

Существо вознеслось, как огромный розовый дирижабль. Я провожал его взглядом, пока он не исчез в чреве вертушки и широкий зев грузового люка не захлопнулся с лязгом.

Дьюк подал знак связисту, тот проговорил что-то в микрофон, и вертолет, с шумом развернувшись, пошел в южном направлении.

– Ну вот и все, – сказал Дьюк. – Полетели домой смотреть телевизор. Как ты думаешь, Ти Джей расскажет Стефании про робота или нет?

Стефания задержалась в Гонконге из-за срочной встречи с китайским послом, так что Ти Джей не смог сообщить ей о роботе. Грант выяснил, кто на самом деле отец ребенка, и обвинил Карен во лжи. Местонахождение робота по-прежнему осталось неизвестным.

Надеюсь, вы поняли, что мы вернулись вовремя. К концу фильма в зале появилась дневальная и что-то шепнула Дьюку. Тот встал и быстро вышел. Я все видел, но остался на месте. Если я понадоблюсь, он даст знать.

Через несколько минут дневальная вернулась и дотронулась до моего плеча.

– Дьюк хочет вас видеть.

Я поблагодарил и отправился в кабинет. Дьюк сидел перед компьютером и хмуро смотрел на экран. Его руки нерешительно зависли над клавиатурой.

– Что случилось? – осведомился я.

Он ничего не ответил, ударив по клавише, вызвал на экран новые данные и мрачно стал их изучать.

Я заглянул через его плечо: Дьюк просматривал варианты сегодняшней операции.

– Это же запасные цели, Дьюк. Планируешь еще один рейд?

Он отрицательно покачал головой.

– Просто смотрю. – Он убрал руки с клавиатуры. – Не пойму, в чем ошибка. Из всех вариантов мы выбрали самый безопасный. – Он повернулся ко мне: – Ты не согласен?

– Почему? Мы правильно выбрали гнездо.

Я ждал продолжения этого странного разговора. Дьюк спросил:

– Что ты думаешь о гнезде у озера Хатти? Стоит слетать туда?

– Слушай, ты можешь наконец объяснить, что случилось? Наши черви передохли от газа?

– Если бы так, – с горечью сказал Дьюк и откинулся на спинку кресла. – Наоборот, газ перестал действовать слишком рано. Черви проснулись в вертолете.

В десяти минутах лету до Денвера.

– Нет…

Я ощутил внезапную слабость. Подогнулись колени. Подвело живот. Живые черви в вертолете…

– Вертушка упала в горах, – добавил Дьюк. – Все погибли.

Некоторое время он внимательно смотрел на меня, словно пытаясь узнать, о чем я сейчас думаю. Потом развернулся к окну и уставился в темноту за стеклом.

Я не знал, что сказать. Ощущение было такое, будто меня вскрыли консервным ножом и мои внутренности вывалились наружу.

Дьюк продолжил:

– Если тебе от этого станет легче, то они до последнего мгновения думали, что случайно потеряли высоту.

– Нет, – ответил я. – Мне от этого не легче.

Я подошел к холодильнику и налил воды в пластиковый стакан. Пить не хотелось, но надо было занять себя хоть чем-нибудь.

– В нижнем ящике шкафа есть бутылка виски, – подсказал Дьюк. – Налей и мне.

Я передал Дьюку стакан, подвинул стул и сел напротив.

– Надо было довериться предчувствию, – заговорил я. – Когда я увидел их, мне захотелось взорвать еще таблетку. И надо было! Но вместо этого я следовал инструкциям.

– Давай вали все на Денвер, – отозвался Дьюк. – Говорят, человеку свойственно ошибаться. Но ему еще более свойственно винить в своих ошибках других. Рад, что ты – не исключение.

Я пропустил его сарказм мимо ушей, пытаясь восстановить события.

– Я следовал инструкциям, потому что так проще. Удобно думать, что в Денвере знают, как поступать. Но они не знают, ни черта не знают! И нам с тобой это хорошо известно! – Я начал терять контроль над собой, но Дьюк ни словом, ни жестом не пытался остановить меня. Я торопился высказать все, прежде чем выйдет весь пар. – Это же идиотизм, Дьюк! Они настолько далеки от передовой на этой войне, что ничего, кроме своих теорий, не знают. Но от них зависят все наши действия.

Когда их мудрость снисходит на нас, мы обязаны принимать смертельно опасные решения, исходя из их теорий, и надеяться, что они не ошибаются. Они действительно не ошибаются – иногда, – чтобы поддерживать нашу веру в их непогрешимость.

– Знаешь, это я уже слышал. Старо. Каждый лейтенант проходит через такое. – Дьюк взглянул на часы. – Идешь точно по расписанию.

Он отшлепал меня и был прав. Конечно, прав. Опять прав.

Я совсем запутался. Голова шла кругом.

– Дьюк. – Мой голос сел. Злости больше не было; она ушла, как сок из выжатого лимона. – Дьюк, я не знаю, что делать. Правда. Теперь все звучит для меня, как те бессмысленные голоса, о которых я говорил. Понимаешь, я больше не смогу подчиняться ничьим приказам. Если никто не знает, что делать, Дьюк, а я в конечном итоге несу ответственность, то я не должен сомневаться в себе. Но я сомневаюсь, вот и следую приказам – не потому что так безопаснее, а потому что ничего иного не остается! Однако и это не срабатывает. Люди по-прежнему гибнут – по моей вине. Я даже не был знаком с экипажем того вертолета. Я не знаю, как их звали…

– Вулфмен и Уэйн.

– Они погибли из-за меня. Что бы ты ни говорил, это так!

– И что же из этого следует? – осведомился Дьюк.

– А то, что мне это не нравится.

Заявление неосновательное, но, по крайней мере, правдивое.

Дьюк выслушивал излияния молча, с непроницаемым лчцом. Сейчас он посмотрел на меня как-то необычно.

– Я хочу кое-что тебе сказать, Джим. – Он вздохнул. – Что тебе нравится, а что не нравится, не имеет никакого значения. Я знаю, что тебе не нравятся даже мои слова, но все-таки послушай. Есть дело, которое надо делать. И ошибки при этом неизбежны, нравится тебе это или нет.

Дьюк замялся, подбирая слова. Глаза его затуманились. Когда он заговорил снова, голос звучал спокойнее.

– Я знаю, это нелегко. Всегда было нелегко и будет. Ты думаешь, я не прошел через это? Мы снова переживаем Пакистан, но теперь я понимаю, как глубоко можно вляпаться в дерьмо. Хочешь знать, что такое настоящий идиотизм? Почти вся наша тактика заимствована у войны, проигранной двенадцать лет назад. Вот уж действительно идиотизм… – Он пожал плечами. – Но, так или иначе, мы снова вернулись к исходной точке: у нас есть дело, которое надо делать.

– Не знаю, – возразил я. – Не уверен, что смогу работать и дальше.

Я не смел поднять глаза на Дьюка.

– Джим, не будь болваном. – В голосе Дьюка зазвучали металлические нотки. – Все прошли через это. Я. Шорти. Ты будешь ошибаться, по-другому не получится. Не ошибается тот, кто ничего не делает. Но ты не имеешь права из-за ошибок устраняться от дела.

– Ты не понял.

– Тогда ты не замечаешь очевидного. Если бы мы отправляли в отставку каждого мужчину и каждую женщину, когда-либо совершивших ошибку, то в армии США не осталось бы ни одного офицера. Меня, кстати, тоже – Да, но из-за моих ошибок гибнут люди…

– Из-за моих тоже. – Говорил он спокойно, но взгляд его был суровым. – Ты возомнил себя монополистом?

Я промолчал. И так уж выставил себя круглым идиотом – зачем усугублять?

Дьюк поставил стакан на стол.

– Послушай, Джим. Дело в том, что любая ошибка – это лишь еще одна возможность ее исправить, а вовсе не дубинка, которой следует колотить самого себя. Это еще одна возможность узнать что-то новое. Демобилизуют только за настоящий провал – если ты понапрасну загубил жизни. Те пилоты – Уэйн и Вулфмен – знали о риске и пошли на него добровольно.

– Они доверились моему заключению.

– Я тоже доверился. Ну и что?

– А если в следующий раз это будешь ты?.. Дьюк пожал плечами.

– С таким же успехом это можешь оказаться и ты, Джим. Я должен доверять тебе.

Ты должен доверять мне. Такова работа. Ну как? Будем продолжать жалеть себя или поработаем, как раньше? А может, ты больше не хочешь уничтожать червей?

– Не задавай глупых вопросов.

– Отлично. Будем считать, что сегодня ты научился проигрывать, собираться и идти дальше. Зачтем это как часть стажировки на капитанское звание. Ту часть, когда учатся брать на себя ответственность за решения, приносящие вред.

– Они приносят вред… – Я уже понял, что скажу глупость, но все-таки договорил: – А я не знаю, что делать.

– Ничего, – ответил Дьюк. – Здесь ничего нельзя поделать, Джим. Надо просто повторять без конца, пока не перестанешь. И не стоит драматизировать. Избавь меня от слез и соплей. Я видел их не раз. И выразительнее твоих. – И уже более мягко он добавил: – Я знаю, что ты совершаешь трагические ошибки, Джим. Я бы волновался, если бы этого не было. Постарайся твердо усвоить одно: совершать такие ошибки естественно.

К своему удивлению, я заметил в его глазах сострадание. И почувствовал… благодарность.

– Спасибо. Я отвел глаза.

– Это все? Ты мне больше ничего не хочешь сказать?

Я покачал головой.

– Нет, по-моему, все сказано. – Я допил виски и подумал, а не налить ли еще.

Сегодня вечером стоило бы напиться. Только я знал, что это не поможет. Да и надо кое-что переварить на трезвую голову. Проклятье! Кажется, я становлюсь чересчур практичным. – Ладно. – Я вздохнул и придвинул стул к другому терминалу. – Полагаю, лучше мне набросать план следующей операции. В конце концов, мы доказали, что можем доставать их живыми.

– Подожди, Джим. По-настоящему плохих новостей ты еще не слышал, Я оторвал пальцы от клавиатуры.

– Дела еще хуже? Он кивнул.

– Нас отзывают.

– Весь отряд?

– Нет. Только тебя и меня. Вертушка уже выслана, будет здесь через час.

– Куда летим? В Денвер?

– В Окленд,

– Окленд?! Какого черта мы не видели в Окленде?

– Мемориальный центр Гертруды Стайн. И многое другое. У тебя час на сборы. Будь на взлетном поле в 22.30. Инструкции получим в воздухе, Дьюк собрался уходить. Я не мог скрыть досаду – Но… я хотел отправиться на озеро Хатти!

– Если это тебя хоть немного утешит, Джим, я тоже. Он смял свой стакан и, выходя из комнаты, бросил в корзину. Стакан пролетел мимо и откатился в угол. Я отправил его в мусор. Чтоб они там все провалились!

В. Как хторране называют Сан-Франциско?

О. Пицца.

В. Как хторране называют Орегон?

О. Натуральные продукты.

В. Как хторране называют Южную Калифорнию?

О. Фруктовый салат.

Вертушка на час опоздала, и прошел еще час, прежде чем мы поднялись в воздух. А потом оказалось, что почти над всей Ютой свирепствует весенняя гроза, и пилот решил обойти ее с юга. Так что Калифорния ожидалась только к рассвету.

Единственным чтивом на борту была тетрадка с инструкциями, да и то неполными.

Чтобы прочесть их, хватило двадцати минут. Там содержалась только общая информация и ни единого слова о задании. Ничего нового для себя я не обнаружил: заражение червями шло быстрее, чем мы их уничтожали.

Впрочем, одно любопытное примечание в инструкции имелось. В данный момент в Окленде держали в неволе двух хторров, но не знали толком, что с ними делать.

Их поведение не укладывалось ни в какие рамки. Вот в примечании и говорилось, что необходим специалист по хторранам, знающий их нормальный образ жизни. 'Испытание Тьюринга – заочный диалог с неизвестным собеседником – человеком или ЭВМ. Предлагается определить, с кем вы беседуете. (Здесь и далее примеч. перев.) Я указал Дьюку на это словечко – «нормальный». Он тоже фыркнул.

– Чушь, если кого-то интересует мое мнение.

Затем закрыл глаза и, похоже, снова погрузился в сон.

Завидное хладнокровие. Сам я не могу спать в воздухе, только дремлю, постоянно просыпаясь от любого шума, малейшего стука или толчка; даже изменение гула моторов тут же будит меня. Из самолетов я всегда выхожу из– мочаленным.

Я смотрел в иллюминатор на отдаленные сполохи. Гроза разыгралась всерьез.

Громадные тучи высились как стены гигантского каньона. В лунном свете они переливались зловещей синевой. Каждые несколько секунд молния раскалывала клубящееся облако, освещая все небо. Прекрасное и жутковатое зрелище.

Интересно, что сейчас чувствуют люди на Земле? Если там, конечно, кто– нибудь еще остался. Мы – планета случайно уцелевших, отчаянно копошащихся, чтобы протянуть до следующего урожая. От семидесяти до девяноста процентов (точно подсчитать невозможно) человечества умерло за первые три года. Уже нельзя выяснить, сколько погибло от эпидемий, а сколько от сопутствующих катаклизмов.

По неподтвержденным слухам, кривая самоубийств по-прежнему ползла вверх.

Иногда я тоже об этом подумывал. Когда все потеряно и не из-за чего жить…

Хотел бы я знать, насколько близок к этому…

Полет затянулся. Поднимающееся солнце уже окрасило горизонт, когда вертолет пошел на посадку. Я устроился по левому борту, чтобы посмотреть на Сан-Франциско, но увиденное разочаровало – я ждал чего-то более страшного.

Говорили, что город по-прежнему в ужасном состоянии. Разумеется, я видел записи, но на экране все выглядит иначе. Мой отец умер в Сан-Франциско.

Ладно, пусть не умер, а пропал без вести…

На земле нас ждала машина, но сначала мы прошли обязательный обеззараживающий душ (кто знает, какие возбудители все еще витают кругом), а потом ждали, пока нам сделают прививки.

Словом, только через час мы оказались в джипе, направлявшемся на юг. Водитель отсутствовал – машина и так знала дорогу. На экране светилось стандартное приветствие, которое мы с Дьюком проигнорировали, в термосе был чай, в термостате булочки. Чай оказался чуть теплым, булочки – черствыми.

Джип доставил нас в офицерскую гостиницу Специальных Сил – бывший центральный оклендский отель «Холлидей Инн».

– Наверное, ничего хуже не нашлось, – прокомментировал Дьюк.

В гостинице нам не встретилась ни одна живая душа. Вся прислуга состояла из парочки терминалов, автоматической тележки-коридорного и безмозглого робота, шумно натиравшего пол в вестибюле. Пришлось обходить его, чтобы добраться до конторки.

Терминал пискнул, закудахтал, проверил наши удостоверения личности, выдал пластиковые карточки от номера и пожелал приятного времяпрепровождения. Да, еще он обозвал нас «мистером и миссис Андерсон».

Дьюк и бровью не повел.

– Наверное, он подслушал наш разговор, – объяснял я, пока мы шли следом за тележкой-коридорным. – Понимаешь, все эти машины постоянно болтают между собой, сравнивают полученные команды.

И осекся под косым испепеляющим взглядом Дьюка. Когда же я наконец усвою, что он терпеть не может подобные фокусы?

– Приведи себя в порядок, и побыстрее, – распорядился Дьюк.

– А поспать?

– После войны отоспишься, понятно?

Возразить было нечего.

Горячий душ и бритье как замена шестичасового сна уступают лишь сну восьмичасовому. Дьюк вручил мне распечатку инструкций.

– В десять ноль-ноль начинается коллоквиум по хторрам. О чем пойдет речь, тебе в общих чертах известно. Разберись, кто что знает об их поведении в гнезде.

Диски с записью нашей вчерашней операции уже доставлены. Выясни, успели их просмотреть или нет. Мне кажется, мы стали свидетелями перемены в поведении червей. Да, и будь предельно вежлив. Эти ученые ребята при виде мундира сразу начинают кипятиться.

– Будет сделано.

Как ни интересовала меня хторранская экология, я все-таки предпочел бы выспаться. Может, удастся вздремнуть во время докладов, если, конечно, меня не посадят в первый ряд.

Оклендское отделение Экологического агентства Соединенных Штатов пряталось за длинной грядой холмов. Джип натужно ревел, взбираясь по серпантину горной дороги. Когда он выехал на перевал, я увидел внизу здания – сплошь надувные бараки, укрепленные отвердите-лем. Большие, вместительные, они со стороны казались бесформенными. Два десятка блестящих роботов стригли газоны вокруг зданий. Газоны! Я не знал, смеяться над этой блажью или плакать из-за бесполезной траты энергии. Впрочем, густая зеленая трава выглядела неплохо.

В воротах я предъявил документы «церберу». Он про-сканировал их злобными глазками и пропустил меня. Впрочем, эти автоматы и не предназначались для радушного приема. До сих пор я не встретил ни одного человека.

Джип свернул к самому большому бараку, въехал внутрь и остановился перед высокими стальными дверьми и будкой с толстыми стенами и мрачным сержантом.

Джип просигналил. Что-то щелкнуло. Над дверью зажглись красные лампочки. Наружу выдвинулись камеры наблюдения и что-то еще.

Похоже, я их недооценивал. Сержант поднял голову, увидел, что прибыл офицер, и нехотя отдал честь. Потом поманил меня к будке и жестом приказал встать на белую платформу перед ней. После тщательной проверки он дозволил мне приблизиться на пару шагов и изложить свое дело. Сверившись с экраном, он кивнул и нажал на кнопку. Красные мигалки погасли, камеры убрались на место. Их примеру последовали и другие приборы, после чего я вздохнул с облегчением.

Относительным, конечно.

Сержант дотронулся до другой кнопки, и стальные двери с лязгом разъехались, открыв вход в залитый светом лабиринт коридоров, лесенок, площадок, узких лазов. Везде тянулись трубы, виднелись резервуары, выкрашенные в яркие цвета и помеченные буквами и номерами. Казалось, здание забыли разгородить внутри.

Я взглянул на сержанта с тем выражением, которое, по моему мнению, означало вопрос.

Сержант кивнул – стало ясно, что такое он наблюдает не впервые, – и разрешающе махнул рукой. Он указал на длинный безликий коридор и велел держаться красной линии на полу, которая вывела меня в приемную с двойными дверями и…

Дама в белом кителе подняла голову и неодобрительно посмотрела на меня.

– Вы?..

– Маккарти, Джеймс Эдвард. Лейтенант. Спеисилы. Она взглянула на экран терминала.

– В списке вас нет.

– Я прибыл всего пару часов назад…

– Надо проверить.

Она уже подняла трубку, когда я произнес волшебные слова:

– И к тому же я из группы дяди Аиры.

Дама аккуратно положила трубку и, сказав: «Хорошо», – встала из-за стола. Я увидел, что ходить она может только с палочкой.

– Пожалуйста, следуйте за мной.

Мы миновали еще одни двойные двери, потом прошли по коридору (напрасно они так волнуются по поводу безопасности, стерли бы все указатели, и любой шпион тут же заблудится) и попали в небольшой треугольный зал, построенный амфитеатром.

Верхний свет был уже погашен. Ряды кресел круто спускались к занавесу. Перед ним за кафедрой стояла молодая женщина в лабораторном халате. В зале сидело множество мундиров, белых халатов и мрачных физиономий. Я начал присматривать кресло поудобнее в последнем ряду, как вдруг женщина на сцене сказала:

– Садитесь поближе, лейтенант, здесь есть места. Ее лицо показалось мне знакомым.

Я поплелся в первый ряд. Проклятье!

– О-о, Маккарти! Спецсилы нельзя не узнать. Теперь я тоже узнал ее и улыбнулся в ответ, впрочем, довольно кисло. Ее фамилия была Флетчер, хотя однажды она представилась мне как Лукреция Борджиа. Имени я не знал. Она подождала, пока я усядусь, и сказала:

– Рада вас видеть снова, лейтенант.

Сосед с любопытством посмотрел на меня. От смущения я не знал, куда деваться.

– Ну ладно, – сказала Флетчер. – Продолжим. Доктор Аббато из Каирского университета поднял очень интересный вопрос, касающийся ниши гастропод в их родной экосистеме, что открывает весьма перспективное направление исследований.

Надеюсь, что наше сообщение, – тут она позволила себе улыбнуться, – окажется полезным для вас. 'Гастроподы – брюхоногие моллюски.

Я положил локоть на поручень кресла, оперся подбородком на кулак и постарался сделать вид, что не сплю.

Доктор Флетчер, длинноволосая брюнетка с высокими скулами, носила очки в тонкой оправе и выглядела не уродливой, не красивой, а обычной ученой дамой. Умной.

Мне даже показалось, что она нарочно выбрала такую маску.

– Доктор Аббато задался вопросом: какая окружающая среда могла породить существ, подобных хторран-ским червям? На что похожа их родная планета? Это отправная точка его рассуждений. На сегодня ответы таковы: на Хторре несомненно повышена гравитация. Мускулатура хторранских животных, плотность их раковин и скелетов, жесткость стеблей хторранских растений и так далее – все говорит о том, что либо среда их обитания более плотная, либо сила тяжести там больше, либо все вместе.

Всего несколько слов по поводу гравитации. Нам кажется, мы довольно точно оценили массу планеты Хторр, используя модифицированные уравнения Стернб-хаПроуберта, в которые мы подставили данные по адаптации хторранских видов к земному тяготению. Сила тяжести на Хторре на десять-пятьдесят процентов превосходит земную.

Верхний предел, скорее всего, немного завышен, но мы намеренно задали более широкие границы погрешности. Так мы поступаем всегда, когда дело касается Хторра.

Флетчер вернулась к конспекту.

– На Хторре должна быть более плотная атмосфера, но выяснить ее состав пока не удалось. Впрочем, хтор-ранские растения и животные на редкость успешно извлекают кислород из земной атмосферы, поэтому можно предположить, что в хторранском воздухе меньше свободного кислорода. Мы считаем, что звезда хторранской системы – красный гигант. Она очень старая и, возмож– но, находится накануне вспышки сверхновой. Хторран-ские растения, похоже, предпочитают красный свет, причем глаза хторранских животных лучше приспособлены к длинноволновой области красного спектра.

И наконец, мы думаем, что хторранская экосистема по крайней мере на полмиллиарда лет старше земной. Это означает – если, конечно, эволюция на Хторре шла тем же путем, – что тамошние аналоги земных млекопитающих, а может, и более прогрессивные организмы, уже ходили по поверхности Хторра, когда наша планета могла похвастать лишь бесформенными комочками слизи, не сохранившимися даже в ископаемом состоянии. Иными словами, в эволюционной гонке хторранская экосистема имеет фору в полмиллиарда лет.

Я старался подавить зевоту. Все это было мне известно. Доктор Флетчер повернулась ко мне:

– Через пару минут мы доберемся до более интересных вещей, лейтенант. Постарайтесь не заснуть.

Я вспыхнул. Флетчер продолжала:

– Если на Хторре действительно шли те же эволюционные процессы, то на планете должна была сложиться длинная и напряженная пищевая цепь. Взяв в качестве модели экосистему нашей планеты – а ничего другого у нас нет, – мы увидим, что эволюция представляет собой процесс постоянного прибавления новых звеньев к пищевой цепи. Так, пресмыкающиеся произошли от рыб, чтобы поедать их, а потом друг друга.

А что идет после млекопитающих? И после тех существ, которые следуют за млекопитающими? Что бы ни шло после, эти организмы, по всей видимости, правят Хторром. Какими бы эти организмы ни были, они должны занимать самую верхнюю ступеньку в их пищевой цепи. Такова исходная гипотеза. Я дам вам минуту, чтобы продумать ее. Отсюда вытекают интересные следствия. Одно из них развил доктор Аббато.

Некоторое время доктор Флетчер изучала заметки, потом подняла голову и улыбнулась.

– Следствие заключается в том, что верхнюю ступеньку пищевой цепи должны занимать мыслящие организмы. Иначе и быть не может. Судите сами, новые виды всегда появляются, чтобы кормиться старыми. А чем еще им питаться? Организмы, занимающие высокие уровни в пищевой цепи, должны быть хищниками. А у хищников как раз вероятнее всего можно ожидать появление разума. Наверное, всем знакомо известное выражение доктора Коэна: «Хищник обязан быть умным, а чтобы щипать траву, много мозгов не требуется».

Послышались вежливые смешки – шутка была с бородой. Но Флетчер не интересовала реакция аудитории. Она энергично продолжила:

– Ясно, что чем выше положение хищника в пищевой цепи, тем выше его интеллект.

Следуя логике, мы полагаем, что разум скорее всего мог развиться у всеядных самого высшего уровня. – Тут доктор Флетчер лукаво улыбнулась. – Разумеется, мы признаем, что были до некоторой степени пристрастны, когда сделали это допущение. Как-никак, мы с вами единственное тому подтверждение, других пока нет. Но, думаю, именно такими окажутся мыслящие организмы с Хторра… Когда мы встретим их. Ожидается, что это будут по меньшей мере самые хитрые и изощренные хищники из всех хторранских жизненных форм. И конечно же первое впечатление, которое мы можем на них произвести, учитывая дополнительные полмиллиарда лет эволюции и устройство нашей экосистемы, это впечатление жертвы – пищи для хищника более высокого уровня. А может, просто легкой закуски или в лучшем случае завтрака.

В действительности их преимущество в полмиллиарда лет дает нам основание предполагать, что и остальные представители хторранской экосистемы поведут себя подобным образом. Для них мы не более чем источник энергии… Возможно, не очень удобоваримый, точнее, не такой эффективный, как те, к которым они привыкли. И может, поэтому они вынуждены сжигать это топливо, то есть нас с вами, в таких больших количествах. Между прочим, ничто так не поражает в хторранских животных, как их прожорливость. Отсюда вытекает, что хторранская экосистема производит огромное количество корма для своих господствующих видов.

С учетом всего этого мы предположили – к такому же выводу пришел и доктор Аббато, – что те виды хторранских организмов, которые мы наблюдали до сих пор, являются лишь авангардом будущего широкомасштабного вторжения. Не важно, обладают агрессоры разумом или нет, но уже известные нам организмы служат для них источником жизни, мы не увидим следующей волны вторжения до тех пор, пока этот источник не будет внедрен основательно и надежно. К слову сказать, наша милитаризация направлена вовсе не на полное уничтожение пришельцев. Для этого пока не хватает ни средств, ни знаний. Может, когда-нибудь они появятся, а до тех пор мы будем стараться нарушить взаимосвязь между их видами. Впрочем, вновь вернемся к гипотезе доктора Аббато. Доктор ставит вопрос так: если все эти предположения верны, то каково место брюхоногих в хторранской пищевой цепи?

Какова их функция?

Сомневаюсь, что Флетчер знает ответ, а если и знает, то вряд ли мы доберемся до него сегодня. Я украдкой взглянул на часы.

– Это один из тех на первый взгляд безобидных вопросов, задумавшись над которым мы начинаем понимать, что на деле он влечет за собой смену парадигмы.

Заставляет заново переосмыслить все наши знания. Поэтому будьте внимательны.

Вы, лейтенант, тоже.

От нее положительно ничего нельзя скрыть! Отныне с первыми рядами покончено раз и навсегда.

– Мы предполагали, что черви – вершина хторранской пищевой цепи, по крайней мере известной нам части. До сих пор мы не встретили хищника, питающегося червями. Правда, учитывая прожорливость червей, лично я сомневаюсь в нашем желании встретиться с хищником следующего уровня. Ведь и сейчас неизвестно, как справиться с нашествием. Однако если черви являются высшим звеном пищевой цепи, тогда они должны быть разумными, что пока не подтверждается. Напротив, накопилась масса данных, говорящих об обратном. Таким образом, мы почти уверены, что пожиратель червей либо еще не появился, либо никак себя не проявил. И снова мы возвращаемся к вопросу доктора Аббато: что такое черви?

Между прочим, они, похоже, не укладываются в рамки своей родной экосистемы.

Например, чем они питаются?

«Людей жрут», – мысленно ответил я, но вслух ничего не сказал.

– Нам не удается установить виды, которыми они питаются, – продолжала доктор Флетчер. – Да, конечно, мы видели, как они пожирали тысяченожек и другие хторранские организмы – этого и следовало ожидать, – но в основном черви питались земными формами: коровами, овцами, лошадьми, собаками… и, увы, людьми.

Мы измерили потребность в белке червя среднего размера и подсчитали, сколько тысяченожек и прочих организмов он должен сожрать, чтобы синтезировать достаточное количество белка. Соотношение оказалось просто нелепым. Червь сдохнет с голоду, если будет питаться только тысяченожками, ползучими кустами и прочим. Эти формы занимают в хторранской пищевой цепи слишком низкое положение, чтобы служить основным источником пиши для червей; черви и эти виды не связаны отношением «хищник – жертва». И если пищевая цепь, как мы ее понимаем, в данном случае все-таки существует, то в ней пропущено несколько звеньев:

Невольно возникает вопрос: если черви – хищники, то где существа, которыми они должны питаться? Доктор Аббато выдвинул на этот счет очень интересную, хотя и неприятную для нас с вами гипотезу: эти существа – люди.

Ого! Я выпрямился в кресле. Доктор Флетчер подождала, пока шум в аудитории стихнет, потом обвела слушателей взглядом и быстро указала на кого– то позади меня.

– У вас вопрос?

Я обернулся и увидел высокого хмурого человека в форме полковника. Его губы были поджаты. Меня всегда интересовало, проходят ли полковники специальные курсы по усовершенствованию подобной мимики. Полковник спросил:

– У вас есть доказательства?

Доктор Флетчер кивнула и в задумчивости потерла ладонью шею. Казалось, она колеблется, как лучше ответить – кратко или развернуто. Она перевела взгляд на зал.

– Итак, вопрос: почему мы уверены, что задача червей – людоедство? Ответ: потому что именно этим они и занимаются.

– Я ждал совсем другого ответа, – заявил полковник. Флетчер согласно кивнула.

– Да, знаю, это звучит как отговорка. Прошу прощения. Но доктор Кимсей суммировал все многообразие поведения животных в одной фразе: «Неестественно только то, чего они не могут делать». Если бы черви не могли пожирать земные формы, они бы этого не делали.

Я вздрогнул. Все верно, даже чересчур. Осознав это, я почувствовал, как свело желудок.

– Доктор Аббато сделал очень интересный вывод из этого факта, закономерно предположив, что черви действительно созданы для расчистки высшего трофического уровня в земной экосистеме. Они специально нацелены на пожирание людей, уцелевших после эпидемий.

Желудок мой сжался до размеров булавочной головки. Следующих слов я почти не слышал.

– По мнению доктора Аббато, черви вряд ли являются пищей для следующей волны пришельцев. Любое существо, способное пожирать червей, должно быть настолько специализировано для этой цели, что оно не нуждается в разуме. Исходя из этого, доктору Аббато не оставалось ничего иного, как предположить, не являются ли сами черви теми разумными существами, которые стоят за вторжением?

Я покачал головой. Мне ответ был известен: ни под каким видом. Да, черви грозные твари. Но создатели звездных кораблей – едва ли.

Доктор Флетчер продолжала:

– Итак, большинство уже знает, что никаких данных в пользу этой гипотезы нет, но доктор Аббато просил нас хотя бы на минуту допустить такую возможность, ибо только так можно понять последствия. Допустим, что большинство брюхоногих, с которыми мы сталкивались, на самом деле – дикие хторры. Допустим, что эти неприрученные особи принадлежат к видам, обладающим гораздо более высоким уровнем интеллекта, чем мы предполагаем. Кроме того, мы можем проверить это здесь, в Окленде. Наблюдается очень широкий разброс в поведении червей, которых поймали живьем. Некоторые из них чрезвычайно сообразительны, тогда как другие, внешне идентичные, имеют настолько низкий уровень интеллекта, что кажутся задержавшимися в развитии. Таким образом, достоверно известно, что черви способны на весьма разумное поведение, несмотря на то… что в естественных условиях они его не демонстрируют.

Дикие хторры? Это новый поворот. Теперь я окончательно проснулся. Боже мой, какими же должны быть цивилизованные черви?

– Но, – громко сказала Флетчер, – то же самое относится к любому другому виду организмов, который, возможно, питается червями. Черви чересчур эффективны как хищники, чересчур специализированы. Они не нуждаются в разуме. Так что же, мы вновь вернулись на круги своя? Не совсем.

Для пущего эффекта она выдержала паузу. В зале стояла гробовая тишина, все замерли, боясь пропустить хоть слово.

– Доктор Аббато предположил, что черви являются видом-помощником и в конечном итоге выполняют некую вспомогательную функцию для настоящих захватчиков. – Флетчер снова помолчала, обведя взглядом аудиторию. – Вы понимаете? Черви – это домашние животные! По мнению доктора Аббато, они как бы аналог овчарки. Их задача – охранять собственность вида-хозяина.

Я скорчился в неудобной позе, не желая этого признать. Желудок разрывало от боли.

– Если это так, – сказала доктор Флетчер, – то червей можно приручить. – Она помолчала и посмотрела в зал. – Подумайте только, какие возможности открываются.

Если удастся… Возможно, мы сумеем превратить их в союзников. Может быть, даже сумеем использовать червей как первую линию обороны против тех разумных существ, которые их сюда заслали.

В этом я сомневался, но Флетчер полностью завладела моим вниманием. Сейчас меня не выбили бы из кресла ни хороший заряд динамита, ни боль в животе, ничто на свете.

–"Как приручить червей?" – спросите вы. Но давайте поставим вопрос шире: как вступить в контакт с червем? И возможен ли контакт вообще? Расширим вопрос больше: насколько разумны черви? Вот что необходимо выяснить в первую очередь. Это и будет главной целью сегодняшней демонстрации.

Что такое? Демонстрация? Неужели я что-то проспал? Флетчер перенесла кафедру в правый угол сцены.

– За занавесом находится особь, с которой мы сейчас работаем. Мы назвали ее Крошкой, но вы, разумеется, увидите совершенно противоположное. Надеюсь, эта демонстрация наглядно ответит на вопрос об уровне интеллекта червей.

Крошку поймали около Мендосено примерно год назад. В то время особь весила четыреста пятьдесят килограммов. Теперь – вдвое больше. Крошка – живое подтверждение феноменального темпа роста гастропод. Кстати, вы, наверное, заметили, что мы стараемся не употреблять местоимения «он» или «она», когда речь идет о хторрах. До сих пор у них не обнаружены половые признаки, и мы не хотим случайным словом навязать вам ложные представления.

Она дотронулась до клавиши на пульте кафедры, и занавес раздвинулся. Амфитеатр возвышался над просторным помещением, залитым розоватым светом.

– Мы подобрали нечто усредненное между земным дневным светом и предполагаемым освещением Хторра.

Доктор Флетчер нажала другую клавишу, и одна из панелей на дальней стене помещения отъехала в сторону, открыв темный проем.

– А вот и Крошка, – представила Флетчер, и из тьмы выполз среднего размера хторр, энергично принюхивающийся.

Он был толстый и красный, с четко обозначенным горбом мозгового сегмента на спине. Его глаза то выдвигались, то втягивались, перекатывались вверх и вниз, ощупывая все вокруг. Червь поколебался, моргнул и замер, уставившись на нас.

И прежде при демонстрации червей у меня складывалось впечатление, что они способны видеть сквозь стекло и знают о наблюдателях снаружи. Теперь появилось то же ощущение. Крошка явно недоумевал. Его длинные темные руки были сложены на мозговом сегменте; клешни слегка подергивались. Казалось, червь с нетерпением ждет чего-то.

– Надо сказать, – продолжила Флетчер, – что Крошка, по сути, еще ребенок, подросток и, как все дети, любит лакомства. Дельфинов мы прикармливаем рыбой, шимпанзе – виноградом, а Крошка любит кроликов.

Она нажала на клавишу, и на задней стене открылась еще одна панель. Там на уровне глаз Крошки в стеклянном ящике сидел жирный коричневый кролик. Под ящиком располагалась сложная система рычагов, зубчатых передач и задвижек. Перед ней находился пульт с набором рычажков и переключателей.

– Это специальное устройство, – пояснила Флетчер. – Головоломка. Каждый рычажок открывает часть замка. Если Крошка сумеет нажать их в правильном порядке, стеклянный ящик откроется, и он получит приз.

Крошка скосил глаза и посмотрел на кролика. Тот сжался в углу клетки. Хторр перекатил глаза и изучил зверька под другим углом. Теперь он походил на забавную детскую игрушку. Я бы улыбнулся, если бы не знал о коварстве червей.

Крошка изогнулся, изучая ящик, его запоры и панель с переключателями. Микрофоны доносили до нас задумчивое пощелкивание его жвал. Затем червь заворчал и придвинулся к пульту с рукоятками и рычажками.

Вот он расправил руки, согнул их дугой перед глазами и потянулся к механизмам.

Словно задумавшись, он поводил руками над панелью, прежде чем выбрать одну из рукояток.

– К вашему сведению, – прокомментировала Флетчер, – Крошка никогда не видел этой головоломки. В опытах мы используем и более сложные, но эта лучше других подходит для демонстрации – червь должен управиться быстро, самое большее за полчаса. Кролику осталось жить совсем немного.

Тем временем Крошка трудился вовсю, поворачивая переключатели и наблюдая за последствиями, поднимал и опускал рычажки, искоса поглядывая на запирающее устройство.

– Как видите, Крошка демонстрирует высокий уровень сообразительности, что, по нашему мнению, свидетельствует о хорошо развитом чувстве пространства. Правда, это опять-таки экстраполяция и не может считаться твердо установленным фактом.

– Можно вопрос? – подал голос тот же хмурый полковник.

– Пожалуйста.

– Сколько времени тратит человек на те же головоломки?

– Хороший вопрос, – поблагодарила Флетчер. – Прямое сравнение мы не проводили, но считаю, что человек тратит не менее сорока пяти минут даже на простейшие из головоломок.

– Вы хотите сказать, что хторры умнее людей?

– Не совсем так, полковник. Просто у них более развита комбинаторная способность. Они должны прекрасно управляться с разными инструментами. Однако, – добавила Флетчер, – на сегодняшний день у нас нет доказательств, что черви их используют. По крайней мере, в естественной обстановке.

Полковник разочарованно хмыкнул. Раздался звонок.

– Ну вот, Крошка справился. Стеклянный ящик открылся.

Крошка ухватил кролика своей темной клешней и высоко поднял. Тот завизжал. Я даже не мог себе представить, как отчаянно способны кричать кролики. Крошка затолкал зверька в открывшуюся пасть. Послышались чавканье и хруст… Червь, издав тихую довольную трель, огляделся в поисках добавки.

Я спиной почувствовал, как содрогнулась аудитория. Наблюдать трапезу хторра – удовольствие сомнительное, а у меня это вызывало еще и неприятные воспоминания.

Флетчер дотронулась до пульта управления. Панель с головоломкой закрылась.

– На решение задачи Крошка затратил двенадцать минут. Сейчас мы подготовили новую головоломку, которая займет у него около двух минут. Может, у кого-нибудь появились вопросы? Пожалуйста.

Поднялся смуглый мужчина. В его речи слышался индейский акцент.

– Я восхищен вашим поразительным исследованием, доктор Флетчер. Скажите, как размножаются черви?

– Извините, но я не могу предложить вам даже гипотезу.

– Доктор Флетчер, почему их называют червями? – спросил плотный румяный здоровяк. – Мне они больше напоминают гусениц. Клянусь, когда-то дома, в Амарильо, я снимал с розовых кустов гусениц и покрупнее.

В зале послышался громкий смех. Доктор Флетчер тоже улыбнулась.

– Впервые мы услышали о червях примерно за год до эпидемий. Вероятно, некоторые помнят – это произошло на севере Канады. Отряд скаутов путешествовал на лошадях. Одна девочка немного отстала от группы, чтобы подтянуть подпругу, и тут на лошадь напало какое-то чудовище. Друзья девочки услышали крики и повернули обратно. Они нашли ее на полпути. Девочка билась в истерике; ее никак не могли успокоить и добились только одного: чудовище напоминает гигантского темного червяка и все время хрипит: «Хтор-р-р! Хтор-р-р!»

Руководитель группы и двое ребят, – добавила Флетчер, – вернулись на место происшествия и нашли наполовину съеденную лошадь, но червя не видели и ничего не слышали.. Королевская конная полиция тщательно прочесала окрестности Скалистых гор, но ничего не обнаружила. Естественно, средства массовой информации превратили все в шутку. Лето выдалось не богатым событиями, поэтому Гигантский Червь Скалистых гор не сходил с первых полос газет несколько дней.

Конечно, когда разразились эпидемии, о нем забыли и не вспоминали до тех самых пор, пока не поняли, что это и ряд других происшествий – предвестники трагедии.

Теперь всем известно, что черви покрыты довольно густым мехом, так что их название не совсем удачно. Но мы полагаем, что мех – лишь один из результатов адаптации хторран к земным условиям. Первые замеченные людьми существа были почти голыми и действительно смахивали на червей. Но, по нашим наблюдениям, в течение трех лет их мех становился все длиннее и гуще. Чем это вызвано, я не знаю. В действительности это даже не шерсть, а антенны. Все существо покрыто нервными волокнами. Прошу прошения за каламбур, но, возможно, теперь мы наблюдаем более чувствительных червей. Хотя – вы правы – они в самом деле больше походят на гусениц.

Флетчер взглянула на дисплей.

– Ну вот, головоломка готова.

Крошка быстро занял место перед еще закрытой панелью. Похоже, его приучили к обязательной второй попытке.

Панель открылась. В ящике сидел новый кролик. Крошка быстро придвинулся и начал щелкать рычажками и переключателями. Теперь его клешни двигались намного увереннее, чем в первый раз.

Прозвенел звонок. Ящик открылся.

По аудитории пронесся вздох.

– Сорок три секунды, – сухо констатировала доктор Флетчер.

Тем временем Крошка с тошнотворным чавканьем пожирал кролика. Я сразу же вспомнил камеру для корм– ления червей в Денвере. И собак. И людей, которым нравилось это зрелище.

Доктор Флетчер подождала, пока Крошка насытится, потом нажала на клавишу, открыв ход в его клетку. Червь послушно заполз туда.

– Крошка оказался на удивление общительным и понимает, что такое дисциплина.

Флетчер убедилась, что червь освободил проход, закрыла клетку и опустила занавес. Затем повернулась к аудитории.

– Как мне кажется, вы получили достаточно исчерпывающий ответ на вопрос, насколько умен червь. Короче говоря, очень умен. К тому же, как вы видели, он поразительно быстро обучается. Наши эксперименты со второй особью доказывают, что поведение Крошки отнюдь не исключение из правил. Второй червь даже сообразительнее. Надеемся, что и другие особи, попав к нам, продемонстрируют те же способности.

В следующий понедельник мы приступаем к новой серии экспериментов, преследующих совершенно иную цель. Мы хотим выяснить, способны ли черви вырабатывать отвлеченные понятия. Концептуализация – ключ к общению. Если черви могут мыслить концептуально, то контакт с ними возможен. Хочу только предостеречь вас от смешивания способности к концептуализации с разумом. Даже собаке свойственны отвлеченные понятия – Павлов доказал это. И наверное, никто из вас не будет спорить, что собакам доступно общение на зачаточном уровне. Когда я говорю об общении с червями, я подразумеваю именно это – на уровне собаки. Речь идет о дрессировке.

Но здесь возникает другая проблема: как добиться того, чтобы червь захотел вступить в контакт? Иными словами, как его приручить? Ваши соображения по этому поводу будут приняты с благодарностью. – Флетчер посмотрела на часы. – Обсуждение доклада в 15.00. Председатель – доктор Ларсон. Благодарю за внимание. Я еле добежал до мужского туалета – меня вырвало.

Я нашел доктора Флетчер в ее кабинете. Услышав, что кто-то вошел, она оторвалась от компьютера.

– А, это вы, Маккарти. Спасибо, что не заснули на утреннем докладе. Хорошо себя чувствуете?

Все-таки заметила.

– Нормально, – отмахнулся я. – Просто небольшое расстройство желудка.

Она хмыкнула.

– Это случается со многими, когда они видят червяка за обедом.

Я пропустил колкость мимо ушей.

– У меня вопрос.

– Ответ будет: «Не знаю». Какой вопрос? Она посмотрела на часы.

– Вчера днем мы пустили газ в гнездо. Червей там было четверо, и они сплелись в кольцо, Флетчер кивнула.

– Видеозапись поступила вчера вечером.

– Значит, вы видели? Каждый раз, когда мы отрывали очередного червя, он вел себя так, словно мы резали по живому.

Флетчер нахмурилась, поджав губы. Потом отъехала в кресле от терминала и развернулась в мою сторону.

– Расскажите подробнее, как это выглядело.

– Казалось… они корчились от боли. И жутко кричали. А двое даже открыли глаза. На них было жалко смотреть.

– Еще бы. Что это, по-вашему?

– Как раз об этом я и хотел спросить.

– Сначала я хочу выслушать ваши впечатления.

– Ну… – Я замялся. – Они извивались так, что невольно возникла мысль о дождевых червяках, перерезанных лопатой. Только в гнезде был один гигантский червь, разрезанный на четыре части.

– М-м, интересно, – уклончиво протянула Флетчер.

– Что вы думаете об этом? Она покачала головой.

– Не знаю. Любой из наших специалистов в первую очередь связал бы это с половой функцией. Допустим, они спаривались. Тогда понятно, почему хторры реагировали так бурно. Как бы вы сами отнеслись к тому, что вам помешали?

Я вытаращил глаза.

– Разве у них четыре пола? Флетчер рассмеялась.

– Едва ли. По крайней мере, из их генома это не следует. Пока что все пробы тканей, которые мы исследовали, – настоящий кошмар для генетиков. Мы не знали, что искать, но все-таки сумели идентифицировать хромосомные структуры. И они, похоже, присущи всем особям. У них нет ни X, ни У-хромосом, ни их аналогов.

Судя по всему, у червей только один пол. Это очень удобно, так как шансы найти партнера удваиваются. Но… скучно. Хотя, конечно, хторране могут думать иначе.

– Но тогда возникает другой вопрос. Она снова взглянула на часы.

– Только покороче, пожалуйста.

– Я вас задерживаю?

– Вроде того. Мне надо в Сан-Франциско.

– Что? Я думал, город закрыт.

– Для большинства.

– Вот как?

– Я член Консультативного Совета, – пояснила Флетчер.

– Вот как? – растерянно повторил я. Флетчер окинула меня задумчивым взглядом.

– Кто-то из родственников? Мать? Нет, отец. Я не ошиблась?

– Отец. – Я кивнул. – Мы так и не получили никаких вестей, ни дурных, ни хороших. Я… э… понимаю, что это глупо…

– Нет, не глупо.

– Но мой отец… Он так любил жизнь. Я просто не представляю его мертвым.

– Вы думаете, он до сих пор жив и находится где-нибудь в городе?

– Мне… просто хотелось бы убедиться самому. Вот и все.

– Вы просто хотели бы попасть туда и увидеть все своими глазами. Надеетесь разыскать отца, верно? – Она в упор посмотрела на меня зелеными глазами. Ее чересчур прямолинейные манеры обескураживали.

Я пожал плечами:

– Пусть будет так.

– Не вы первый, лейтенант. Каждый раз я сталкиваюсь с одним и тем же: люди не хотят верить, пока не убедятся лично. Ну ладно, возьму вас.

– А?

– Вы же хотите попасть в Сан-Франциско? – Она придвинулась к терминалу и застучала клавишами. – Сейчас я оформлю пропуск. Маккарти… Джеймс Эдвард.

Лейтенант… – Она нахмурилась, глядя на экран. – Где вы получили «Пурпурное сердце»?

– В Денвере. Помните?

– Ах, это.

– Эй, – запротестовал я. – Что за тон? У меня остались шрамы. И колено болит! А главное, все произошло на следующий день после того, как я получил звание. Так что все по закону.

Она фыркнула.

– Тогда вы испортили отличный экземпляр червя.

– Но ведь он выжил!

– Еле-еле… – уточнила Флетчер. – Вы когда-нибудь имели дело с ранеными червями?

– Тысячу раз.

– Это разные вещи. Там были нормальные черви. – Ее пальцы бегали по клавишам. – Ого! – Она замерла. – Любопытно.

– Что?

– Да так… Я такое уже встречала: ваше личное дело частично засекречено.

Она продолжила работу.

– Да, верно. – Я догадывался, что это касалось дяди Аиры. Полковника Аиры Уоллакстейна, ныне, увы, покойного. Но объяснять ничего не стал.

– Все в порядке, – сказала Флетчер. – Вы допущены под мою ответственность. Не стоит напоминать, что и вести себя вы должны подобающе. Договорились?

– Конечно.

– Отлично. Мы еще сделаем из вас человека.

1 «Пурпурное сердце» – медаль США за ранение во время боевых действий.

Она стянула халат, бросила его в корзину для прачечной и осталась в темно-коричневом комбинезоне, великолепно подчеркивающем цвет ее волос. Я только не понял, сама ли она проявила такой вкус или это заслуга формы.

Я пошел за Флетчер к лифту. Она вставила контрольную карточку в сканер.

Прозвенел звонок, и двери лифта разъехались. Кабина пошла вниз. На какой этаж – я не знал, потому что цифры не высвечивались.

Флетчер пришлось предъявить карточку дважды, прежде чем мы очутились на эстакаде, ведущей в просторный гараж.

– Вон моя машина.

Она указала на один из вездеходов. Как она ее узнала, непонятно. По мне, все они одинаковы. Флетчер села в кресло водителя, я устроился рядом.

– Почему здесь такие строгости? Флетчер покачала головой.

– Думаю, из-за политики. Наверняка это как-то связано с Альянсом стран четвертого мира. Мы не можем допустить утечку информации до тех пор, пока они не откроют границы для наших инспекционных групп. Хотя, по-моему, мы сами себе ставим подножку. – Она отпустила тормоза и направила джип к выходу. Когда мы миновали последний контрольный пункт, она, понизив голос, добавила: – Все здесь стали чересчур… осторожными. Сейчас. Агентство и дальше готово сотрудничать с армией, особенно со Спецсилами, но подчас это утомляет. Как будто всех нас заперли в большом сейфе с надписью «Совершенно секретно».

Я задумался. К моей чести, она была на удивление искренна со мной. Мой ответ был осторожен.

– Конечно, как ученый вы правы. Мы должны обмениваться информацией, а не скрывать ее.

Флетчер как будто согласилась.

– Это все из-за доктора Зимф. Она начала свою карьеру с закрытой темы по биовойнам и всю жизнь проработала в обстановке секретности. Видимо, она и сейчас считает, что эти игры необходимы. Но знали бы вы, как это мешает работе!

– И неожиданно раздраженно добавила: – Порой мне кажется, что она ни перед чем не остановится. Я ее боюсь.

Доктор Зимф была председателем Экологического агентства. Я удивленно посмотрел на Флетчер.

– А мне казалось, вы ею восхищаетесь.

– Так было, пока она не превратилась в политиканшу. Мне она больше импонировала как ученый.

Я в замешательстве промолчал. Впервые я увидел доктора Зимф в Денвере и был покорен. Поэтому не хотелось слушать о ней такое.

Дорога повернула на запад, потом на северо-запад. Слева от нас металлом сверкал залив Сан-Франциско. Солнечные блики на поверхности воды вспыхивали разноцветными искрами.

– Чудной цвет, – заметил я.

– Залив заражен слизнями, – сухо ответила Флетчер. – Пришлось залить его нефтью и поджечь. Экосистема до сих пор не восстановилась.

– Вот оно что.

– Мы постоянно следим, не появятся ли слизни опять. По-видимому, они уничтожены под корень, но это лишь маленькая победа.

– М – м… Помните, мы говорили о том черве из Денве – ра и вы отметили его ненормальность? Поясните.

– А вы останетесь нормальным, если вас так изуродуют? Вы отстрелили ему глаза, всмятку разбили жевательный аппарат, сломали обе руки. Все это не способствует полноценному мироощущению. Ко всему прочему, у него облезла шерсть, и бедняга потерял всякое ощущение реальности.

– Облезла шерсть?

– Представьте себе. Отчет изъяли, и вы не могли его видеть. И в довершение всех напастей бедная тварь не могла принимать пищу – ее тошнило. Мы решили, что он подхватил какую-нибудь инфекцию, и стали вводить ему герромицин. Тогда его мех начал отваливаться кусками. Отвратительное зрелище: он действительно напоминал розового облезлого червяка, только гигантских размеров.

– Вылез весь мех?

Флетчер отрицательно покачала головой.

– Нет, только светлые волоски. Вы же знаете, что мех – это нервные волокна.

Позже мы разобрались, что произошло. Герромицин способен повреждать нервные ткани и у людей. По всей видимости, розовые щетинки наиболее чувствительны. Как бы то ни было, после этого интеллект гастропода стал не выше, чем у обычного земляного червя. Он просто лежал, дергаясь и извиваясь. – Она снова покачала головой, вспоминая. – От его вида тошнило.

– Почему мы не получили отчет? Ведь это могло стать новым оружием!

Флетчер вздохнула и процитировала:

– «Информация о способах борьбы или защиты от хторранского вторжения не должна быть доступной для любой недружественной нации или ее представителей». Это наша политика, и она будет такой до тех пор, пока Альянс не подпишет Объединенный Договор.

– Но это глупо.

– С точки зрения политиков – нет. Когда черви или что-либо иное станут для стран четвертого мира проблемой, с которой они не справятся самостоятельно, тогда подпись на бумажке может показаться им не слишком высокой платой за выживание. Вы удивлены?

– Вы с этим согласны? Флетчер покачала головой.

– Нет, но моту понять. Объединенные Силы проводят политику на грани войны. А что остается делать нам? Почитайте историю: требуется по меньшей мере двадцать лет, чтобы изжить синдром поражения. Есть люди, которые от всей души желают червям сожрать весь четвертый мир.

– А вторжение тем временем ширится?..

– Правильно. Некоторые не видят дальше собственного носа. Но как бы то ни было, – добавила Флетчер, – герромицин нельзя использовать как оружие.

– Почему?

– Вам не понравились бы его побочные эффекты. У червя спустя две-три недели мех начал восстанавливаться, но отрастали в основном красные, пурпурные и черные щетинки. Чем больше темнел мех, тем агрессивнее становился хторр, У него явно менялось мироощущение. В конце концов он стал таким буйным, что его пришлось умертвить. Мы боялись, что не справимся. – Она прищелкнула языком. – Вы, наверное, считаете червей злобными тварями? Накормите парочку герромицином – и увидите, что получится.

Я промолчал. Слишком многое требовалось обдумать. Я и раньше знал, что мех – разновидность рецепторов. На этом было основано действие нашего газа. Но почему поведение червя зависит от цвета нервных волокон?

– Кто-нибудь занимается «шкурой» червей? Флетчер помотала головой.

– Было бы здорово, но мы и так слишком разбрасываемся. Сейчас поставлено около пятнадцати проблем, которыми надо заняться в первую очередь.

– По-моему, это насущнее, если вы собираетесь их приручать.

– М-м-да, – согласилась Флетчер. – Вот почему мы так ищем альбиноса.

Тем временем джип снизил скорость у моста через Ок-лендскую бухту. Флетчер предъявила карточку сканеру, и заграждение разъехалось, пропуская нас. Над пустыми ящиками для дорожного сбора висела огромная предупреждающая надпись: 

ПО ПРИКАЗУ ВОЕННОГО ГУБЕРНАТОРА КАЛИФОРНИИ САН-ФРАНЦИСКО ОБЪЯВЛЕН ЗАПРЕТНОЙ ЗОНОЙ.

НАРУШИТЕЛИ НЕСУТ ЛИЧНУЮ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ ЗА ПОСЛЕДСТВИЯ.

– Вдохновляющее напутствие, – заметил я.

– Весьма полезное, – парировала Флетчер.

– Почему?

– Я же говорила, что вхожу в Консультативный Совет. Сегодня Сан-Франциско пригоден только для политических игр.

– Простите?

– Это еще одна блестящая идея Агентства. Сан-Франциско мог бы стать отличным островком безопасности – он окружен морем с трех сторон. Но, к сожалению, там очень много руин, которые требуют расчистки, а у нас чересчур много воинствующих ретроградов, готовых грудью заслонить каждый телеграфный столб.

Вот губернатор и запретил им появляться там. Мне ежемесячно платят три тысячи – только бы я клялась и божилась, что город по-прежнему остается эпидемическим очагом.

– Разве это не так?

– По правде говоря… так.

Мы перевалили середину моста, и перед нами открылся город, точнее, его останки.

Панорама была жутковатой. От Сан-Франциско остался только скелет, все остальное сгорело. Сломанным зубом торчал Транс-Америка-Тауэр, Койт-Тауэр уцелел, но почернел от копоти. Многих зданий я просто не нашел – на их месте лежали развалины и груды кирпичей.

– О Боже…

– Я вас понимаю, – кивнула Флетчер. У меня перехватило дыхание.

– Я видел видеозаписи. Но… даже не представлял… как это страшно.

– Все реагируют так, по крайней мере в первый раз. У меня до сих пор сжимается горло, когда я еду по мосту.

– Там… ничего не осталось.

– Над городом прошел огненный шквал. Эти слова объяснили все.

Флетчер повернула запор рулевого колеса, выдвинула его в рабочее положение и сама повела джип. Автопилот хорош на гладкой дороге, среди развалин он может растеряться. Мы съезжали с моста в зловещей тишине.

– Вы помните Сити-Холл? – спросила Флетчер.

– Да. Перед ним еще была площадь.

– Площадь по-прежнему на месте. Только от Сити-Холла мало что осталось.

Она лавировала по ущелью из стали и кирпича – бывшей Маркет-стрит. Здесь выгорело все, что могло гореть, а некоторые дома буквально расплавились от жара. Я заметил табличку «Управление Сан-Франциско по делам колдовства» и подумал, что едва ли во всей Калифорнии сохранился хоть один колдун.

Тогда мы думали, что эпидемии закончились. Мы спустились с гор, вылезли из своих щелей. Мы считали, что у нас есть вакцины. Правительство убеждало в их надежности. Словом, имелись все основания вернуться.

Но болезни не закончились, прививки помогали только в редких случаях, и города по-прежнему таили опасность. Эпидемии разразились с новой, не виданной дотоле силой. Началась паника. Вспыхнули пожары, превращаясь в огненный смерч. Когда он прошел, Сан-Франциско не стало. Казалось, мы ехали по кладбищу.

– Вы говорили, что здесь работали военные, – сказал я.

– Большая часть работ по-прежнему ведется за пределами зоны, – ответила Флетчер. – Многое делают роботы. – Неожиданно она махнула рукой: – Смотрите…

– Что там?

И тут я увидел. Притормозив, Флетчер указывала на зомби.

Кроме рваного одеяла, заменяющего пончо, на нем ничего не было. Изможденный, словно живые мощи, он выглядел столетним старцем: сероватая кожа, белые волосы, свисающие на плечи сальными прядями. Определить его истинный возраст было невозможно.

Казалось, его мимикой кто-то управляет: на удивление пустой взгляд, а выражение лица меняется с невероятной быстротой. Рот безостановочно жевал, по подбородку тонкой струйкой текла слюна. Как дебильный ребенок, он то высовывал, то втягивал почерневший язык; щеки надувались и опадали. Он напоминал рыбу в аквариуме.

Зомби обернулся и посмотрел на нас. На минуту показалось, что тот, кто жил раньше в этой телесной оболочке, изо всех сил пытается воскреснуть. Выражение лица на секунду стало осмысленным, ресницы удивленно дрогнули – и опять глаза стали пустыми. Казалось, он пытается зацепиться за что-то взглядом. К тому же зомби как будто потерял равновесие. Он схватился за передок джипа и уставился на нас сквозь стекло, покачиваясь из стороны в сторону и переводя глаза с Флетчер на меня. Изучая нас, он поморгал. Лицо его недоуменно сморщилось.

– По-моему, он пытается вспомнить нас, но не может, – шепнул я.

Флетчер кивнула.

– Отказала память. Прошлого для них нет. – Что?

– Для зомби существует только то, что они видят в данный момент.

Словно подтверждая ее слова, недоумение на лице зомби сменилось гримасой боли.

Казалось, он готов расплакаться, но забыл, как это делается. Он протянул дрожащие пальцы к Флетчер, потом ко мне. И тут же переключился на собственную руку, похожую на серую клешню, изучая ее, словно увидел впервые. Он уже забыл о нас и недоуменно моргал. Его рука упала, он повернулся и бесцельно побрел прочь, снова превратившись в неодушевленное создание. Он ковылял куда-то на запад.

Мне и раньше доводилось видеть их. Так ведут себя раненые, когда от отчаяния опускаются. Стоит им перейти рубеж – и обратной дороги нет.

Флетчер покосилась на меня, словно хотела возразить, но вместо ответа тронула машину с места.

На Маркет-стрит нам то и дело попадались зомби, все, как один, тощие и грязные, бредущие на запад, одетые в какое-то тряпье, а то и вовсе без ничего. Их движения были нескоординированными, отрывистыми, сюрреалистическими. Если бы не бессмысленное выражение на лицах, это напоминало бы исход заключенных из Освенцима, Бельзена или Бухенвальда. Но у узников концлагерей, по крайней мере, в глазах что-то теплилось – пусть даже только страх и безнадежность. В зомби не ощущалось и этого.

Они были… отрешенными. От всего на свете и даже от самих себя. Странное зрелище: взгляд быстро перебегает с предмета на предмет, ни на чем не останавливаясь, лица решительно ничего не выражают, конечности дергаются.

Флетчер притормозила, чтобы объехать кучу камней. По большей части зомби не обращали на нас внимания. Грязное существо, мужчина это или женщина – разобрать невозможно, – ковыляло рядом с машиной. Оно провело рукой по капоту; лицо его стало почти счастливым.

– Он выглядит так, словно накачался наркотиками, – заметил я.

Флетчер кивнула. Она славировала между двумя горами кирпичей и повернула на боковую улицу. В развалинах на левой стороне я узнал Брукс-Холл. Вместо афиши на нем была надпись: «Святой Франциск снова терпит мучения». Кто мог оставить здесь такое послание?

Мы выехали на широкое грязное поле. В противоположном его конце неясно вырисовывались руины, напоминавшие разрушенный замок, – все, что осталось от Сити-Холла. Еще угадывались широкие каменные ступени, а то, что когда-то было великолепной площадью, превратилось в пустырь, заваленный бетонными глыбами.

Здесь больше ничего не росло.

– Что дальше? – спросил я.

– Выйдем и немного прогуляемся. – Что?

– Не бойтесь, это безопасно.

Флетчер похлопала меня по руке и вылезла из машины. Оставалось только следовать ее примеру.

Площадь запрудили… люди.

Они выглядели не так изможденно, как те, которых мы видели на Маркет– стрит.

Тоже зомби? Не совсем. В основном молодежь от двадцати до тридцати лет.

Встречались и подростки, но детей и стариков почти не было.

В большинстве своем обнаженные или самым невероятным образом одетые, одежды своей они словно не замечали. Казалось, кто-то посторонний натянул на них случайные вещи или они сами нацепили то, что попалось под руку. Одежда их не грела, не соответствовала нормам приличия.

– Ну и что? – обернулся я к Флетчер. – Такое я видел и раньше. Это – спятившие раненые.

– Разве? – усмехнулась она.

– Ну конечно… – Я заговорил, но, взглянув на нее, осекся. – Что-то другое?

– Попробуйте выяснить, попробуйте поговорить с ними.

Я посмотрел на нее как на ненормальную. Поговорить с ними?

– Это совершенно безопасно, – заверила Флетчер.

Я окинул взглядом толкущиеся на площади фигуры. Они двигались без цели, но походка была нормальной.

Я остановил выбор на молодом парне лет шестнадцати, а может, и двадцати пяти – поручиться не могу. Длинные темные волосы свисали ниже плеч, а весь его наряд состоял из старой серой рубашки. У него были большие карие глаза и привлекательная внешность.

Подойдя, я дотронулся до его плеча. Он тут же повернулся с выражением, отдаленно напоминающим ожидание. Его глаза казались бездонными. Юноша недоуменно изучал мое лицо и, видимо не найдя в нем ничего интересного, собрался было уже отвернуться.

– Подожди, – попросил я. Парень снова повернулся ко мне.

– Как тебя зовут?

Он моргнул, уставившись на меня.

– Как твое имя? – повторил я. Его губы дрогнули и зашевелились.

– Мя, мя, мя? – Он безуспешно пытался повторить мои слова и улыбался, прислушиваясь к звукам. – Мя, мя, мя, мя, мя, – бормотал он.

Я положил руки ему на плечи и заглянул в глаза, стараясь установить контакт.

Парень отвернулся. Повернув его лицо, я снова заглянул в глаза.

– Нельзя, – твердо сказал я. – Смотри на меня. Он неуверенно заморгал.

– Кто ты? – Баб.

– Габ? Может, Боб?

– Баб, баб, баб… – Он расплылся в счастливой улыбке. – Баб, баб, баб, баб, баб…

– Нет, – сказал я. – Нет.

И снова внимательно посмотрел на него.

– Нет, нет, нет, – отозвался он. – Нет, нет, нет. – И снова: – Баб, баб, баб…

Баб, баб, баб…

Я отпустил его, и он пошел прочь, по-прежнему бубня себе под нос. Я повернулся к Флетчер:

– Ну что?

Она одобрительно закивала:

– Продолжайте в том же духе.

На этот раз я выбрал маленькую девочку в одних штанишках. Чем меня смущает одежда этих людей? Девчушка была очень худенькая и физически недоразвитая.

Может, это мальчик?

Я заглянул в ее лицо, такое же пустое, как у остальных.

– Кто ты? – спросил я. – Как тебя зовут?

– Меня зовут?.. – сказала она. – Меня зовут?

И моргнула с тем же выражением неуверенности и недоумения, что и парень.

– Правильно. Как тебя зовут?

– Меня зовут… Меня зовут… тетушка Верблюд. Меня пасут, меня несут, меня зовут, меня зовут… – Она весело щебетала и улыбалась мне, приняв условия игры. – Зовут-несут, несут-пасут, пасут-спасут…

Я отпустил ее и выбрался из толпы.

– Я понял. Они – не зомби. С ними можно общаться, но они почти разучились понимать смысл слов, так что это и не спятившие раненые. Значит – промежуточная стадия, правильно?

– Отчасти, – ответила Флетчер.

– Что это? Последствие эпидемий? Мозговая лихорадка?

– Разве после мозговой лихорадки выживают? – насмешливо напомнила она. – Если эго и последствие эпидемий, мы не знаем, какое именно. Видите вон того человека? – Она указала на высокого мускулистого мужчину. – Один из самых талантливых биологов в университете. Когда разразились эпидемии, он зимовал на Южном полюсе и уж точно не мог заразиться. Перед возвращением прошел полный курс прививок. Так что если это и последствие эпидемий, то, скорее, психического характера.

– Как он… попал сюда? – спросил я.

– Изучал их, – тихо ответила Флетчер и махнула рукой в направлении толпящихся на площади людей. – Он собирался выявить особенности их стадного поведения, как, например, у императорских пингвинов. Он провел здесь много времени, жил с ними, кочевал. Но однажды не вернулся. Когда мы переполошились и примчались сюда, то обнаружили его в толпе. Он превратился в одного из них.

Я задумался, но не успел задать следующий вопрос. Флетчер сказала:

– Для нас никакой опасности нет. Требуется провести здесь очень много времени.

– А… – только и выдавил я, не очень-то в этом убежденный.

Тем временем на площади собралось уже несколько сотен особей; я наблюдал за ними, пытаясь понять, почему они так притягивают внимание.

– В них что-то есть. Не могу разобраться, но здесь явно что-то происходит.

Достаточно понаблюдать минуту, и видишь, что чем-то они отличаются. Что это?

Скажите, кого они напоминают?

– Лучше сами скажите, – отозвалась Флетчер, – что вы видите?

– Вижу розовые тела. Не в этом ли часть разгадки? Они очень легко одеты.

– К лету они разденутся вообще, но дело не в этом. Сан-Франциско видел толпы обнаженных и раньше. На праздновании Дня независимости одежды на демонстрантах было еще меньше.

– Не могу судить. Отец не пускал меня туда.

– И зря. Однако нагота – лишь часть проблемы. Что еще?

– Э-э… Кожа. Когда я прикасался к ним, она показалась скользкой. Недостаточно влажной. Слишком уж гладкой. Словом, другой.

– М-м, но и это еще не ключ к разгадке. Если люди другие и вы это видите, не надо подходить и щупать их.

– Верно.

Я снова вгляделся в бестолково кружащуюся толпу.

– Хотите подсказку? – предложила она. – Чего у них не хватает?

– Не хватает? М-м-м. Разговоров. Они почти не говорят; лишь некоторые бубнят что-то, но тихонько и никого не обижая – совсем не так, как дамы на улице. Они бормочут, как младенцы, забавляясь звуками собственного голоса… Погодите! – Мысль начала оформляться. – В них нет… напряженности, зато есть какая-то наивность, чистота. Они как дети, верно? Словно забыли о том, каким надо быть взрослому человеку, и тем самым вернули себе невинность ребенка. Я не ошибся?

– Продолжайте, – попросила Флетчер.

Она улыбалась – значит, я был на правильном пути.

– Они могут испытывать боль или злость, но не копят их, как обычные взрослые люди. Мы неделями носимся с обидами, вымещая их на каждом встречном. Видели когда-нибудь передачу «Всюду и обо всем»? Однажды там показывали фотографии людей, случайно снятых на улице. Казалось, все надели маски – такими напряженными и неестественными были их лица. А у здешних людей – я думаю, что могу их так назвать, – лица расслаблены. Они распрощались с болью…

В этот момент я понял еще кое-что и замолчал.

– Что вы хотели сказать? – спросила Флетчер.

– М-м, ничего особенного. Просто я вдруг подумал, как, должно быть, грустно поменять свой разум на освобождение от боли.

Я посмотрел на Флетчер и пожалел о сказанном: она была готова расплакаться.

– Вы хотели, чтобы я это увидел?

– О нет. – Она шмыгнула носом. Вид у нее был неважный. – То, что я хотела вам показать,, еще не началось.

Придумайте сами хторранскую шутку.

Я снова посмотрел на площадь и спросил:

– Это стадо? Флетчер кивнула.

– Прошлым летом его численность превышала тысячу двести голов, зимой упала до трехсот. Сейчас она снова растет – их примерно семь с половиной сотен.

Крупнейшее поголовье в Северной Калифорнии.

– А что случилось с остальными?

– Большинство умерло, – уклончиво ответила она. – Каждую ночь кто-то уходил.

Все происходит примерно так: после шока наступает стадия «раненых». Процесс обратим, если немедленно начать лечение. В противном случае человек продолжает деградировать. Работает подсознание – люди ищут общения с себе подобными. Так что это, – она указала на толпу, – неизбежно. Раненые собираются в стада.

Думаю, у них возникает иллюзия безопасности. Но состояние некоторых настолько тяжелое, что они не могут выжить даже в стаде. Изгои становятся зомби. Тогда продолжительность их жизни не превышает шести недель. Я, правда, и этому удивляюсь.

– Вы занимались этим, да? Она кивнула.

– Сейчас вы, возможно, – наблюдаете будущее человечества. Судя по тому, как растет стадо, к июлю здесь скопится две с половиной тысячи. Если это произойдет, стадо распадется на два независимых. Видите вон там два грузовика?

Это – уж извините меня за терминологию – ковбои. Раньше мы содержали стадо в парке Золотых Ворот, но там каждую ночь поголовье слишком сильно убывало, поэтому его перегнали сюда, чтобы устраивать ночевки в Брукс-Холле.

Полуденное солнце припекало. Я заметил, что все больше членов стада избавляются от своих немудреных одежек. Флетчер проследила за моим взглядом.

– Да, – подтвердила она. – Это случается. Раньше мы нанимали старушек, которые только и делали, что подбирали одежду и надевали на владельцев. Вон одна из них. В конце концов и она примкнула к стаду.

Флетчер показала на маленькую сморщенную старушку, единственными украшениями которой были улыбка и варикозные вены, напоминающие атлас автомобильных дорог Пенсильвании. Старуха держала небольшой зонтик от солнца.

– Иногда мне кажется, что Дженни притворяется, – заметила Флетчер. – Но заставить ее признаться невозможно. Да и не стоит, наверное.

– Неужели кто-то из них прикидывается? – удивился я.

Флетчер отрицательно покачала головой.

– Долго притворяться невозможно. Время от времени сюда проникают здоровые в надежде воспользоваться преимуществами стадного образа жизни – им кажется, что они получат здесь полную свободу половых отношений. Но… Здесь с ними что-то происходит, и они остаются. Они могут какое-то время симулировать, но притворство – лишь первый шаг на пути приобщения к стаду. – Флетчер помолчала.

– Мы имеем дело с феноменом, которого пока до конца не поняли.

– Кажется, я начинаю улавливать суть, – сказал я. – Здесь действуют какие-то чары. Но чтобы попасть под их влияние, недостаточно стоять в сторонке и наблюдать. Это… как антропологическая черная дыра. Чем ближе к ней, тем больше вероятность, что вас затянет.

– Пожалуй, – кивнула Флетчер. – Но это лишь часть проблемы. Сначала здешнее стадо было самой многочисленной группой «раненых», а теперь оно притягивает и поглощает сторонних наблюдателей – любого, кто войдет с ним в достаточно близкий контакт.

Мы не разрешаем ковбоям работать больше одного дня в неделю, хотя надо бы еще меньше. – Она помолчала, потом добавила: – В общем– то из-за этого мы и закрыли город, не придумав ничего другого. Стоял даже вопрос об эвтаназии.

– Шутите?!

Она отрицательно мотнула головой.

– Ничуть. Я, конечно, выступила против. Здесь кроется нечто такое, что мы должны понять.

Она протянула руку.

– Пойдемте. – Куда?

– Потолкаемся среди них. Это неопасно. Я недоверчиво уставился на Флетчер.

– Только что вы втолковывали мне, что стадо чуть ли не каждый день засасывает людей, а теперь хотите, чтобы я туда пошел?

– С вами буду я.

– Признаться, это меня не вдохновляет. Она показала на часы:

– Заведите таймер. Если начнете терять контроль над собой, звонок приведет вас в чувство. Уверяю, требуется не менее часа, чтобы колдовство подействовало.

– Колдовство?

– Самое подходящее слово. Впрочем, сами увидите. Я проворчал кое-что по поводу благих намерений и занялся часами. Флетчер уже приближалась к толпе, и я поспешил за ней.

– Ш-ш, – удержала она. – Не бегите – они забеспокоятся. Мы однажды вызвали панику и давку. Ужас что творилось. Просто постойте минуту неподвижно и постарайтесь представить себя членом стада. Не разговаривайте. Только смотрите и слушайте.

Мы стояли бок о бок, медленно поворачиваясь и наблюдая за телами, кружащими вокруг с довольными ли-цами. Зрелище нервировало. Внутри нарастало беспокойство; подмышки взмокли от пота.

Солнце припекало вовсю; было почти жарко. Я расстегнул две верхние пуговицы на рубашке.

Передо мной остановилась обнаженная девушка с рыжими волосами и грязной мордашкой. Она вполне могла сойти за родную сестру Питера Пэна1. Девушка улыбалась, но как-то озадаченно. Она боязливо шагнула ко мне, протянула руку и дотронулась до моей рубашки. Пощупала ее, потом понюхала; подняла голову и понюхала меня. Дотронулась до моего лица, пробежала пальцами к подбородку, потом к груди, задержалась на пуговицах рубашки и стала их рассматривать. Чтобы понять, как устроена застежка, у нее ушло немного времени. Она расстегнула следующую пуговицу и улыбнулась, довольная собственной сообразительностью. 1 Питер Пэн – персонаж одноименной сказки Джеймса Барри, навсегда оставшийся ребенком.

Очередь дошла до моей руки. Она вертела ее и так, и эдак, потом понюхала.

Должно быть, запах понравился, потому что она лизнула мои пальцы. Потом потерлась о руку своей грудью, маленькой, с твердыми сосками.

Девушка оставила мою руку, но я не мог заставить себя отпустить грудь. Она снова внимательно ощупала мое лицо. Потом неожиданно отступила назад, опустилась на четвереньки и, повернувшись ко мне задом, призывно завиляла попкой.

– Ух… – выдохнул я и беспомощно посмотрел на Флетчер, чувствуя, что заливаюсь краской.

– Что же вы, давайте, – подбодрила Флетчер, – если есть желание. Это только первый шаг к приему в стадо.

– Спасибо. На этот раз – пас, – выдавил я.

– Большинство мужчин не отказываются. По крайней мере, в первый раз.

– Что вы хотите этим сказать? Флетчер пожала плечами.

– Весьма непосредственное общение, не правда ли? Мы к такому не привыкли. Его трудно проигнорировать, а забыть почти невозможно.

Девушка снова оглянулась, на сей раз – удивленно. Потом встала, обиженно посмотрела на меня и понуро побрела прочь. Я чувствовал себя виноватым, но минуту спустя она уже предлагала себя какому-то подростку. Тот пристроился сзади и быстро овладел ею. Девушка глубоко задышала и рассмеялась, смех подхватил паренек.

– С точки зрения антропологии… – начал я, но голос меня подвел. В горле запершило. Я откашлялся. – Прошу прощения. Мне кажется, мы стали свидетелями не совсем типичного поведения.

– Наоборот, – усмехнулась Флетчер.

– Я не о том… Допустим, мы изучаем стаю обезьян. У высших и низших приматов промискуитет встречается не очень часто, не так ли?

– Не так часто, как здесь. Но, может быть, для людей, превратившихся в приматов, такое поведение как раз типично? Откуда нам знать. Пока у нас слишком мало данных о человеческих стадах. Есть у меня собственная теория…

Флетчер внезапно замолчала. Подросток быстро кончил и потерял всякий интерес к партнерше. Он уже ушел, а она продолжала извиваться на земле и тихонько хихикать.

– Продолжайте, я слушаю, – напомнил я.

– Ну… – протянула Флетчер. – По моей теории, все, что мы видим здесь… квинтэссенция или, если хотите, отражение нашей собственной культуры, только возвратившейся на уровень приматов.

– Поэтому они так… возбудимы? Флетчер кивнула.

– Возможно. Наша культура тяготеет к гиперсексуальности. Эти… приматы… хорошо усвоили урок. – И добавила: – Но они по-прежнему демонстрируют нам издержки цивилизации – то, что было необходимо человекообразным для возникновения у них разума. И хотя эти люди, похоже, его лишились, они продолжают разыгрывать старые роли, повторять пройденное.

– Я не уверен, что понимаю.

– Ну хорошо. Попробуем с другого конца. Самосознание преследует собственные цели и для их достижения инстинкты. С точки зрения биологического вида все мы сумасшедшие, ибо подавляли свое естественное поведение людской стаи, стараясь стать разумными. Большинство из нас настолько увлеклись этим стремлением, что умышленно приспособили к этому свои тела и души. Мы разучились чувствовать себя. Так называемые цивилизованные люди ведут себя так, словно ими кто-то манипулирует с помощью дистанционного управления. Они действуют как механизмы.

То, что здесь произошло, по моей теории, своеобразная реакция. Эпидемии настолько повредили мировосприятие этих людей, что они утратили самосознание.

Разум больше не подчинялся им, и они отказались от него. Мы видим здесь реликт стадного поведения. Оно больше не нуждается в маскировке. У них нет ни прошлого, ни настоящего, никакого чувства времени. Они просто существуют, просто чувствуют. Когда им грустно, грустят… пока у них не возникает другой эмоции, и тогда они перестают грустить и предаются чему-нибудь другому.

Она немного помолчала.

– По-своему они счастливы. Когда к нам приходит печаль, мы носимся с ней всю жизнь. Большинство копается в могильнике своего прошлого. – В ее взгляде промелькнула грусть, но тут же растворилась в дежурно-бод-ром выражении. – Пойдемте. Сюда, пожалуйста.

На площадь выползли три огромных грузовика. Стадо начало стягиваться к ним, как скот к кормушке. Грузовики остановились. Задние борта открылись, и оттуда вывалились дюжины желтых глыб.

Я вопросительно взглянул на Флетчер.

– Обед, – пояснила она. – Не хотите попробовать? – Что?

– Идемте.

Она взяла меня за руку и повела в гущу толпы.

Проталкиваться сквозь тела не составляло никакого труда. Я почувствовал, что от них исходит сильный, немного прогорклый запах, и сказал об этом Флетчер.

– Запах стада, – объяснила она. – Я думаю, что это один из факторов, благодаря которому они держатся вместе. Скоро вы привыкнете к нему настолько, что сможете найти стадо с закрытыми глазами.

Мы протолкались к одной из глыб. Она состояла из желтого мякиша с запахом масла и привкусом дрожжей.

– Корм нашпигован витаминами, антибиотиками и еще бог знает чем, – сообщила Флетчер.

Тем временем вокруг глыбы собралась плотная толпа. Они отрывали куски, но не ели сразу, а уносили с собой. Лишь подыскав укромное местечко, садились и начинали медленно жевать. Их лица не выражали ничего. Столкновений из-за еды не было, все происходило в удивительной тишине.

Некоторые садились парочками или компаниями и кормили друг друга с рук. Я заметил мать, кормившую своего ребенка, – по крайней мере, мне показалось, что это ее ребенок. Две девочки-подростка, хихикая, делили свою порцию. Одинокий старик, присев на корточки, жевал с задумчивым видом.

Огромный, похожий на медведя мужчина тащил кусок, которого хватило бы на десятерых. Кто-то подошел и оторвал часть себе. «Медведь» не протестовал. Напротив, он даже присел, чтобы удобнее было поделить еду.

Никаких проявлений враждебности, жадности или нетерпения. Они вели себя как скотина. И жевали так же.

– Вы добавляете в корм какие-нибудь лекарства? – поинтересовался я.

Флетчер покачала головой.

– Однажды попробовали, но они стали просто сумасшедшими, еще более сумасшедшими. Нет, лекарства не нужны.

Один из ковбоев помахал нам рукой из кузова грузовика.

– Эй, Флетч! – крикнул он. – Ты опять здесь? Флетчер улыбнулась и помахала в ответ.

– Как дела, Джейк?

– Прекрасно, – ответил он. – Ты лучше следи за собой, а то, глядишь, и сама разоблачишься на солнышке, как остальные.

Флетчер расхохоталась.

– И не мечтай, пока твоя жвачка не станет чуточку повкуснее. А до тех пор – не желаю расставаться с бифштексами.

Ковбой оторвал от глыбы большой кусок.

– А ну-ка, попробуй. Мы опять изменили рецепт. Может, это так здорово, что ты присоединишься к стаду?

Он бросил нам кусок, похожий на хлебный мякиш. Я на лету поймал его и протянул Флетчер. Она отщипнула чуть-чуть и пожевала.

– Совсем неплохо! Но все же не филе индейки.

Остаток она протянула мне. Мягкий, теплый, несоленый и маслянистый… Жевать его было… приятно. Я откусил еще кусочек.

– Берегитесь, Джим. – Флетчер отобрала у меня остатки. – Так начинают многие.

Она отдала ломоть жалкому на вид мальчонке, крутившемуся позади жующей толпы.

Он просиял и, отбежав в сторону, приступил к трапезе.

– Это – Плакса Вилли, – представила Флетчер. – Предпочитает попрошайничать. Бог знает кем он был раньше. – Она печально покачала головой. – В стадо попадают разными путями. Обычно это происходит, когда человек устает влачить обыденное существование. Даже отвечать за самого себя иногда становится непосильной заботой.

– Она пристально посмотрела на меня. – Такая усталость – опасная штука. Она высасывает энергию. Опасно даже наблюдать за этим. Любое внимание, которое мы уделяем этому явлению, служит для него подпиткой. Это – разновидность социального рака. Он растет и пожирает все на своем пути, превращая нормальные клетки в больные, а для обслуживания больных клеток требуются здоровые клетки, и конца этому нет.

– Я читал отчеты, – заметил я.

– Есть еще кое-что, чего нет в отчетах, так как мы не знаем, что делать. Это я и хочу показать вам.

Она откинула прядь темных волос, упавшую на глаза. Вид у нее был мрачный.

– Хорошо, Когда же я увижу это «кое-что»?

– Скоро. Но лучше уйти из центра. Здесь может стать немного… неспокойно.

Она повела меня к джипу.

– У вас уже слегка остекленели глаза, – заметила она.

– Да?

– Ничего страшного. Постоим здесь. Расскажите анекдот. – Что?

– Я прошу вас рассказать анекдот, – повторила Флетчер.

– М-м, почему хторране пересекают дороги?

– Потому что так короче, чем в обход. Расскажите анекдот, которого я не знаю.

– Зачем?

– Я проверяю, все ли с вами в порядке. Юмор – неплохой тест, он требует напряжения умственных способностей. Ну, давайте.

– Хорошо. Э-э… Что делает хторранин, просыпаясь утром?

Она пожала плечами. – Что?

– Молится.

Флетчер усмехнулась и кивнула.

– Все нормально.

Только после этого она разрешила мне смотреть на толкущееся стадо.

– Ну и что дальше?

– Подождем.

Ждать пришлось недолго. Обед закончился, и наступило время развлечений.

Молодежь затеяла игру, отдаленно походившую на пятнашки. Они напоминали щенков: бегали друг за дружкой, догоняли, кувыркались, боролись. Но все происходило в полной тишине, если не считать какого-то подтявкивания. Слов никто не произносил.

Стадо заметно оживилось. Особи чаше вступали в контакты – в том числе и половые. Я обратил внимание, что они выбирают партнеров совершенно случайно, не обращая внимания на возраст и пол. Женщина среднего возраста развлекалась с подростком. Мужчина лет двадцати пяти держал за руку девочку. Встречались гомосексуальные пары.

Но здесь происходило и нечто другое, не имеющее никакого отношения к сексу.

Несколько детей кружились вместе и бормотали, обращаясь друг к другу: «Ба-ба-ба-ба-ба...»

Начали возникать группки по три, пять и более человек. Несколько здоровенных мужчин ходили по площади, сгоняя в центр отбившихся особей.

– Кажется, начинается? – спросил я. – Да.

Я зачарованно смотрел, как разбредшееся стадо превращается в монолит. Парочки, занимавшиеся сексом, прекращали свои игры и присоединялись к толпе. Стало трудно воспринимать членов стада как людей. Они были… розовыми приматами.

Животными.

Я содрогнулся. Внутри нарастало предчувствие какого-то кошмара. Я дотронулся до руки Флетчер.

– Это что-то… сверхъестественное. У меня такое чувство, словно я наблюдаю весь род человеческий со стороны.

Я не отпустил ее руку – мне необходимо было ощущать присутствие Флетчер. Стадо сгрудилось еще плотнее.

– Слушайте…

Сначала гул был какофоничным. Каждый в толпе что-то бормотал; отдельные голоса звучали сильнее. Но вот они начали сливаться, мириады звуков растворились во всепроникающем атональном хоре. Нельзя было подобрать определение – мелодия и ритм отсутствовали. Это был грандиозный, всепоглощающий звук. И он нарастал, зачаровывал, полный оттенков и значений. И раздражал, бессмысленный и бессодержательный.

Ровный по силе и глубине, но с оттенками. В нем слышался шепот, похожий на голоса из моих снов. Если бы только понять, что они говорят…

– Эти звуки напоминают шум машин из преисподней. Они напоминают…

Они напоминали песнь червей.

– Джим, если бы вы слышали сейчас свой голос!

– А что?

– Он дрожит – в унисон со звуком. Вы попали под его влияние. – Флетчер осеклась. – И я тоже. – В ее голосе слышалось нарастающее возбуждение.

– Но это же… невероятно!

– С вами все в порядке? Я кивнул:

– Да. Просто… я чувствую, как этот звук резонирует во всем моем теле. – Мы по-прежнему держались за руки. – Я чувствую, как он наполняет меня. Хочется вторить ему. Вы не ощущаете этого? Как будто мы тоже… причастны. Будто… мы частица человеческого стада, которая наблюдает самое себя. Мы члены стаи, по воле случая созерцающие ее со стороны.

– Но мы не можем вечно оставаться в стороне, ведь не можем, да?

Флетчер меня не слышала. Я отпустил ее руку.

– Этот феномен, – возбужденно говорила она, – дает нам возможность познать чувство дома. Понимаете, того дома, куда мы постоянно стремимся, но никак не можем отыскать. Может быть, это он. – Флетчер схватила меня за руку и заставила посмотреть ей в глаза. – Какое бы «пространство самосознания» ни возникло здесь сейчас – мы тоже принадлежим к нему! Просто наблюдать – означает стать частицей стада! И до какой степени мы узнаем самих себя в этой толпе, до такой же степени погружаемся в нее. Понимаете теперь, почему это так опасно?

– Опасно?..

Я недоумевал. Почему она кричит? Из-за чего переживает? Зачем беспокоится? Ведь здесь так хорошо. И стадо такое симпатичное.

– Наш разум – осознание своего "я" – позволяет нам оставаться в стороне. А хор голосов – это зов, Джим. Это подсознательное общение. Чтобы слушать его, надо отказаться от абстрактных понятий. Его надо… чувствовать. Но голоса действуют чересчур сильно! Они печалят, тревожат, захватывают, околдовывают. Они не могут не действовать на нас, они захлестывают. Мы просто… не можем позволить себе… себе… – Она начала запинаться. – Не можем допустить, чтобы мы сами…

Джим?..

Я обрадовался, когда она наконец замолчала. В конце концов, слова больше не имели никакого смысла. Они превратились в цепочку обычных звуков. Флетчер не давала мне сконцентрироваться на голосе стада. Они подняли невероятный, гам, подобный барабанному бою. Я уже слышал этот рокот раньше – еще до рождения. В нем слились все голоса мира, говорящие о чем-то с помощью слов, которые и не были словами, потому что речь еше не изобрели.

Мои губы шевелились в такт. Я бормотал что-то, стараясь… понять. Стараясь стать частицей целого…

Что здесь происходит? То и происходит. Слияние со стадом. Его зов.

Голоса пели. Смеялись. Юношеский хор. Хор девушек. Хор юношей и девушек. Хор человечества. Зов. Кто-то держал меня за руку. Я не мог шагнуть навстречу Зов нарастал.

– Что?

Кто-то тянул меня назад. Мои ноги шагали сами по себе, не останавливаясь. Я споткнулся. Кто-то подхватил меня, поднял. Кто-то говорил. Я знал эти звуки.

Все вокруг стало пурпурным.

«Шим! Шим!»

Голос звал меня… Внезапная боль обожгла лицо. Звон 'в ушах. Звук пощечины.

– Не «Шим», Джим! Это я. – Кто?

– Джим! – Кто?..

Мысль ускользала.

– Не покидай меня, – говорил голос. – Джим!

– Я должен знать, кто…

– Что кто?

– Здесь кто-то был. Я слышал… Кто-то звал меня…

– Я повторяла твое имя снова и снова.

– Нет, не ты. Кто-то другой. Кто-то из другого… – Я схватился за голову.

Тяжело. Я не мог найти слова, чтобы выразить свои чувства, зная лишь, что мое место не здесь. – Я почти…

– Джим!

– Если б я только мог…

– Джим, не уходи! Джим, посмотри на меня. Я поднял глаза на Флетчер.

– Я… притворялся, да?

– Ты ушел.

– Я… Простите. – Я моргнул и огляделся. – Где мы?

– На Маркет-стрит.

– Маркет… стрит?.. Она кивнула.

– О Боже. – Я спрятал лицо в ладонях, потеряв остатки самообладания. – Я даже не представлял себе, насколько сильно это действует. Господи… – Я оглянулся. – Они продолжают?

– Только что начали расходиться.

– О! – В моем голосе слышалась растерянность.

– Джим, не уходи. Останься со мной.

– Хорошо, хорошо.

– Что это было? Расскажи мне. – – Она заставила меня смотреть ей прямо в глаза.

– Ты можешь описать это?

– Мы… В нашем языке для этого нет слов. – Я махнул в сторону площади. – У них свои слова. Слова… Слова…

– Не покидай меня, Джим!

– То, что они делают… Делают… Я перехватил ее руку.

– Нет, не бей меня снова. Дай закончить. Те слова… они выше слов. Я знаю, что говорю нелепость, но вы бы поняли меня, услышав их.

Я замолчал, прислушиваясь к мыслям, которые роились в голове, как бы выплывая из тумана. Впрочем, туманом это не было.

Я сглотнул и сказал:

– Вы правы. Они общались невербально. – Я остановился перевести дыхание. Нужно поскорее найти слова, прежде чем они утратят смысл, надо торопиться, пока мысль не ускользнула. – Мы общаемся с помощью слов. Слово – это понятие. Символ. Мы обмениваемся симво-. лами. Они же разговаривают звуками. Нет… музыкой. Они создают музыку и подстраиваются под нее. Они… Может, это покажется невероятным, но я почувствовал. Они общаются в процессе поиска самого общения, все вместе создают фон общения и… как-то подстраиваются друг к другу… каким-то способом превращаясь в клетки… более сложного организма. В стадо.

И…

Боже, теперь я все понял!

– Они стали такими, потому что лишились собственного "я". Они потеряли способность помнить, а лишившись памяти, каждый утрачивает свою неповторимость. Они держатся вместе ради секса, ради пищи, но главным образом ради общего "я". О Господи, мы же наблюдаем зарождение нового человека!

Осознавать это было ужасно. По спине пробежали мурашки; меня передернуло.

– Здесь можно где-нибудь присесть? – спросил я, утирая пот со лба и смущенно оглядываясь. Голова кружилась.

Флетчер подвела меня к почерневшей каменной скамье, оставшейся от прежних времен, усадила и присела рядом.

– Почему вы не предупредили меня? – хрипло спросил я.

– Я не знала, – извиняющимся тоном ответила она. – На всех это действует по-разному.

Ее глаза повлажнели.

Я отвел взгляд и уставился в землю. Бетон был покрыт застывшими пузырями. Я проглотил ком и сказал:

– Мне сейчас плохо и очень грустно. – Лицо мое непроизвольно сморщилось. – Меня словно выпотрошили, вынули душу и выбросили. Хуже не бывает. Я чувствую себя так, будто навсегда потерял что-то очень важное…

Больше я не мог сдерживаться. Я рыдал, закрыв лицо ладонями, и не понимал, почему бегут слезы, но остановиться не мог.

– Ну как, получше? – спросила Флетчер и протянула носовой платок.

Я вытер глаза и покосился на нее.

– Как вам это удается? Как вы сопротивляетесь… притяжению?

Она пожала плечами.

– Я даже не чувствую, что сопротивляюсь. Просто считаю, что мое участие сводится к наблюдению, и пытаюсь все понять. Этим я занимаюсь всю жизнь – наблюдаю. Отхожу в сторону и наблюдаю. Может быть, поэтому я могу разгуливать среди них без всяких последствий.

Я вернул платок. Меня словно выпотрошили, выжали как лимон, лишили сил. Флетчер протянула руку, и я попытался встать. Она подхватила меня под локоть, подняла со скамьи.

– Пойдемте, – предложила она. – Просто погуляем. Пока она возилась со мной, я, искоса поглядывая, заметил, что ее губы плотно сжаты.

– Спасибо. – Я действительно был ей благодарен.

Мы направились к джипу. Стадо уже утратило сплоченность. Собрание закончилось, и его участники разбрелись по площади. Появились парочки, совокупляющиеся на засохшей лужайке.

Я поинтересовался:

– Так всегда бывает? Флетчер пожала плечами.

– По-разному. Иногда они впадают в настоящий экстаз. Случалось, накал достигал такой силы, что кое-кто умирал от разрыва сердца. А иногда все проходит вяло.

Сегодня, пожалуй, был средний уровень.

– Это происходит каждый день? Она сдвинула брови.

– Теперь примерно три-четыре раза в неделю. Поначалу такое случалось раз или два в месяц. Потом – все чаще и чаще, сейчас практически через день, а через месяц, скорее всего, ритуал станет ежедневным. Я думаю, это один из механизмов пополнения стада. С появлением ритуала оно растет быстрее, чем предполагалось.

Некие силы втягивают людей в стадо. Вы испытали это на себе.

Я кивнул.

– И еще я думаю, что это удерживает всех вместе, – добавила Флетчер. – В прошлом году были случаи, когда люди возвращались к нормальной жизни. Они были растерянны, нуждались в интенсивной терапии, но вновь обретали сознание. За этот год из стада не ушел ни один. Ни один – с тех пор как это началось.

– Расскажите о вернувшихся, – попросил я. – Как им удалось?

– Обычно уход связан с каким-нибудь потрясением. Например, один парень сломал ногу. Боль была такая сильная, что он начал кричать и неожиданно позвал доктора.

Была поставлена на карту жизнь, и ему пришлось как-то реагировать. Ни один из типов стадного поведения не подходил. Тогда он извлек кое-что из глубин своего мозга. К несчастью – для него, разумеется, – в его памяти всплыло все, связанное с травмой. Он был вынужден войти с нами в контакт, чтобы объяснить, где и как болит, так что пришлось ему снова воспользоваться самосознанием.

– Вы же можете разрушить стадо, – предложил я. – Переломайте им ноги.

Флетчер рассмеялась.

– Если бы все было так просто, Джим! Некоторым можно вернуть самосознание с помощью шока, но большинство этому не поддаются: они не желают вновь обретать свое "я".

– М-м, – только и выдавил я.

Эта мысль заслуживала всестороннего изучения. Я вертел ее так и эдак, пытаясь понять подтекст и вытрясти из него возможные следствия.

Я остановился и задумчиво посмотрел на стадо. Здесь было еше что-то, недоступное моему пониманию. Это «что-то» я не мог сформулировать, объяснить и потому злился.

Флетчер присмотрелась ко мне и осторожно спросила:

– Вы думаете об отце? По-прежнему считаете, что он жив? Что он в стаде?

Ее слова вернули меня к реальности. Какое-то время я размышлял, потом отрицательно мотнул головой:

– Нет. Я не могу представить отца потерявшим рассудок. Только не это. Лучше считать его мертвым, теперь я могу в это поверить. Спасибо.

Она погладила меня по шеке.

– Я знаю, Джим, для вас это потрясение. Но гораздо лучше, что вы…

Ее лицо окаменело – за моей спиной что-то происходило.

Обернувшись, я увидел, что к нам направляется высокий плечистый мужчина с широкой грудью, обнаженный, мускулистый, как Геракл. На загорелой коже блестели капельки пота. Настоящий жеребец. Точнее, бык. У него были светлые глаза и весьма решительное выражение лица. А еще он демонстрировал такую эрекцию, что не заметить ее было невозможно.

– Не ваш ли это пропавший ученый?.. – начал было я, но Флетчер оттолкнула меня.

Она шагнула навстречу быку, оскалилась и зарычала.

Он заколебался. Она зарычала снова. Бык начал сникать. Флетчер чередовала рычание со злым ворчанием. Бык попятился. Она ощерилась и закричала:

– На-на-на-на-на!

Бык повернулся и быстро пошел прочь.

– Очень эффективно…

Но тут я заметил, что лицо ее стало пепельным.

– Что случилось?

– Ничего.

– Чушь, – возразил я. – Вы не умеете лгать. Флетчер хотела уйти, но я схватил ее за руку.

– Вы никого не одурачите.

Она выдернула руку, повернулась ко мне спиной и закрыла лицо ладонями; плечи ее подрагивали. Нащупав платок, она вытерла глаза.

– Мы любили друг друга. Я до сих пор не могу спокойно смотреть на него.

Особенно… когда он ведет себя так. Простите.

Я не знал, что сказать, поэтому промолчал, взял Флетчер под руку и повел к джипу. Мы сели в машину, но она не заводила мотор.

– Поэтому вы интересуетесь стадом? Она кивнула.

– Я хочу знать, что с ним все в порядке. Я обязана делать это ради него.

– И еще?.. – подсказал я. Флетчер вздохнула.

– И еще я надеюсь понять стадо. И… вернуть его обратно.

Она потерла нос. Глаза ее покраснели.

– Он вам дорог? Она кивнула.

– Он был… не такой, как все. Настоящий мужчина, ласковый и безупречный, как джентльмен. – Она посмотрела на толпу – Иногда…

Фраза осталась незаконченной. Я проследил за взглядом Флетчер.

– Это ведь очень заманчиво. Они живут в своем мире. Наслаждаются и радуются. – И она добавила: – Они, наверное, единственные на планете могут себе это позволить.

– Хотел бы я знать, сколько они протянут, если о них перестанут заботиться.

Такие наслаждения – опасная роскошь. Не думаю, что мы с вами когда-нибудь позволим себе так радоваться жизни. Во всяком случае, не скоро.

Она не ответила – смотрела на стадо. Бык нашел себе партнера для дневных развлечений – подростка, не сводившего с него восторженных глаз. Но теперь бык не так возбуждался. Я искоса посмотрел на Флетчер: это была прежняя Флетчер, хладнокровная и решительная.

Джип завелся с пол-оборота, и мы покатили обратно в Окленд. Она молчала, пока мы не доехали до середины моста.

– Можете сделать мне одолжение? – попросила она.

– Конечно.

– Не говорите никому об этом.

– Я там не был.

Флетчер благодарно улыбнулась:

– Спасибо.

Теперь настала моя очередь.

– Между прочим, я бы не хотел, чтобы Дьюк знал о моей… реакции.

Она включила автопилот и оттолкнула от себя руль.

– Об этом он никогда не услышит.

– Спасибо.

Флетчер потянулась и похлопала меня по руке: мы заключили тайный договор.

Теперь все о'кей.

Она высадила меня у казармы, помахала на прощанье и пообещала внести мою фамилию в список для свободного входа в лабораторную секцию. Я смотрел ей вслед и думал о том, сколько раз в неделю она ездит в Сан-Франциско. Впрочем, это действительно не мое дело.

Дьюка дома не оказалось, но он оставил записку: «Ложись спать пораньше. Подъем в шесть». На койке лежали новые инструкции. Я пролистал их за едой.

Корректировка стрельбы? И ради этого нас выдернули из Колорадо?

Чепуха какая-то. Я лег расстроенный, всю ночь ворочался, слышал голоса. Но они так ничего и не объяснили.

Утро наступило досадно быстро. Я встал с койки, включил автопилот, покинул свою телесную облочку и пришел в себя уже в джипе – меня разбудил шум. Мы катили по маслянистому потрескавшемуся гудрону Оклендского международного аэропорта, где в конце взлетно-посадочной полосы ожидал полностью готовый «Банши-6» с уже ревущими двигателями.

Дьюк подогнал джип к самому вертолету. Зажав уши, я следом за ним взбежал по трапу. Едва мы ввалились, как люк автоматически захлопнулся. Пилот не стала ждать, пока мы займем места, и взялась за штурвал. Я бросил вещмешок и упал в кресло. Дамочка вознесла нас так шустро, что я не успел застегнуть привязные ремни.

Она говорила в микрофон: -… Ложусь на курс три-пять-два. Можете выпускать своих пташек. Мы подхватим их над заливом Сан-Пабло.

Нельзя не узнать этот голос. Лиз Тирелли. Я наклонился к Дьюку.

– Помнишь, как Тед и я улетали с «Альфа Браво»? – Дьюк кивнул. – У нас та же летчица.

Лизард включила автопилот и развернула кресло к нам. Она ничуть не изменилась, оставшись такой же хорошенькой, какой я ее запомнил. Жаль только, напялила этот шлем – мне нравились рыженькие.

– Я – полковник Тирелли, – представилась она. – Вы капитан Андерсон?

Дьюк кивнул.

– А это, конечно, лейтенант Маккарти. Я тоже кивнул.

– Поздравляю с повышением. Проигнорировав поздравление, Лиз обратилась к Дьюку:

– Полагаю, вы удивлены внезапностью своего перевода. Я специально просила передать вас обоих в мое подчинение.

Дьюк издал какой-то неопределенный звук. Полковник Тирелли пояснила:

– Мне понравилось, как чисто вы работаете. Район Скалистых гор контролируется сегодня только потому, что в прошлом году вы умело организовали дело.

– Там работа только разворачивается, – вставил Дьюк.

Я почувствовал недовольство в его голосе. Заметила ли это Лиз?

– Я знаю размеры территории – читала ваши отчеты. Но Скалистыми горами займутся другие. Вы нужны здесь.

Дьюк явно расстроился, но промолчал. Собственно, ему и не нужно было ничего говорить – Лиз, похоже, умела читать мысли не хуже, чем летать.

– Я все понимаю, капитан, но это задание – по линии дяди Аиры.

– О-о, – протянул Дьюк. Вопрос был закрыт.

Я встречался с полковником Айрой Уоллакстейном лишь однажды – за день до его гибели. Потом я прикончил убившего его червя. Не могу сказать, что мне понравился «дядя» Аира, однако он был крестным отцом Спецсил, и к его памяти следовало относиться с почтением.

Лиз перешла на более доверительный тон.

– Во время операции вы будете заниматься корректировкой. Инструкции получили?

– Только вчера вечером, – сказал Дьюк.

– Прочитали? Мы кивнули.

– Хорошо. Времени у вас, к сожалению, было мало, но скажите спасибо, что вообще получили их. Связь в паршивом состоянии и останется такой, пока мы не обеспечим безопасность наземных станций. Правда, когда до этого дойдут руки – бог знает.

– Она была раздражена и расстроена, но виду не подавала. – Ну да ладно. В лесах Северной Калифорнии обнаружено нечто вроде крупномасштабного заражения.

Необходимо его уничтожить, впрочем, имеются особенности. Гнезда на второй и третьей стадиях…

– Третьей? – воскликнул Дьюк.

Тирелли, недовольная тем, что ее перебили, хмуро кивнула.

Мы переглянулись. Неужели дошло до этого?

Мы видели гнезда на второй стадии, заснятые со скай-бола: один купол в центре и шесть вокруг. Такой план мог нарисовать любой ребенок, если ему дать компас и карандаш. Но третья стадия? Я не мог себе представить, как она выглядит.

Лиз снова прочитала мои мысли.

– Сразу узнаете, когда увидите. Капитан, займитесь левой стороной. Маккарти будет наблюдать с правого борта. Когда увидите что-нибудь красное, выстреливайте маяк. Команда расчистки будет следовать за нами с интервалом в тридцать секунд. Они сбросят соответствующие детергенты, а также короткоживущие нуклиды, таконитовую пыль, ядовитые микроорганизмы, биораз– лагаемые пестициды.

Огнеметы мы не используем. Скопления средних и больших куполов взорвут управляемыми зарядами, которые несут на борту корабли второй волны, следующей за первой с интервалом в шестьдесят секунд. Вопросы есть?

– Это далеко? – спросил Дьюк.

– Полтора часа лету. Дьюк удивился.

– Так близко?

– Дела обстоят еще хуже: в районе действуют ренегаты.

– Рядом с крупным заражением? – Дьюк удивился еще больше.

Лизард кивнула. Дьюк почесал затылок.

– Ну, если вы утверждаете… Хотя трудно поверить.

– Многие не верят, – сказала Лизард. – Все началось в прошлом году в Орегоне.

Там остались нетронутыми большие территории, и там же появились Племена.

Конечно, трудности следовало ожидать – ведь люди могут пойти на все, что, по их мнению, поможет выжить. Однако парочка Племен выбрала собственные правительства. Одно Племя, – продолжала Тирелли, – насчитывало около трехсот человек. Они провозгласили независимость, утверждая, что теперь договор между штатами утратил силу. – В ее голосе зазвучало презрение. – Они создали так называемое правительство намерений, чтобы выработать новое соглашение.

– И какие же у них были намерения? – поинтересовался Дьюк.

– Это выяснилось очень скоро.

– Все выглядит так, словно они добились какого-то преимущества, – вмешался я. – По крайней мере, такого, в которое поверили целых триста человек.

Лиз пожала плечами.

– Подобная чепуха годится для простаков, но не для меня. На мне по– прежнему зеленый мундир армии США, и она мне по-прежнему платит. Других предложений пока не поступало.

– Значит, были серьезные осложнения?

– Да, оба раза. – Лиз поморщилась и потерла нос. – Мы попросили их покинуть территорию для их же безопасности. Они отказались. Мы подчеркнули, что выбора нет. В ответ они отказались признать власть Соединенных Штатов. Как вам это нравится? Мне плевать, во что верят или не верят эти люди. Я выросла в семье дугар-чей – мои родители исповедовали Духовную Гармонию Человечества, – так что я способна понять любые убеждения. Если кто-то жаждет быть голубым или сожительствовать со слоном – на здоровье. Скажу вам по секрету, что некоторые Племена примерно этим и занимались. Беда заключалась в другом: они экспроприировали – попросту присвоили – собственность Соединенных Штатов.

«Во имя людей», – говорили они. Разумеется, были они сами.

– Какую собственность?

– Армейскую, конечно. Ситуация создалась скверная. Каким-то образом в их руки попало довольно серьезное вооружение. Пришлось нанести полномасштабный воздушный удар. Я участвовала в первой волне атаки.

Дьюк был ошеломлен.

– Разве не было другого выхода?

– У них имелись ракеты «земля-воздух», танки! А главное – они добирались до бункера с ядерным оружием.

Все верно – другого выхода действительно не было.

– Мне уже доводилось слышать, что Племена набирают силу, – заметил я. – Но чтобы дело зашло так далеко – я не представлял. Догадываюсь, какая была заварушка.

– Ваше счастье, что вас там не было, – сказала Лизард. – Они обучили детей стрельбе из пулемета. Вы представляете реакцию солдата, который вместо врага вдруг видит двенадцатилетнюю девочку? Словами не передать!

Дьюку разговор пришелся не по душе; он явно хотел переменить тему.

– Почему они держались рядом с зоной заражения? – спросил он.

– Думаю, рассчитывали на червей как на прикрытие, – ответила Лиз.

Я посчитал своим долгом уточнить:

– Вы хотите сказать, что они нашли способ сосуществования с ними?

Дьюк фыркнул.

– Существует только один способ сосуществования – в их брюхе.

– Все очень просто, – объяснила Лиз. – Зараженные территории находятся вне юрисдикции правительства Соединенных Штатов – по крайней мере, сейчас, – и, вероятно, такое положение сохранится еще долго. Племена понимают, что как только они выберутся из холодка, перешагнут оборонительные рубежи и попадут и любой из Безопасных Городов, то, помимо защиты, окажутся под властью правительства США. А это означает конец «независимости».

– Как же они защищаются от червей? – спросил я.

– Мы тоже хотели бы это знать.

– Разве вы не допросили пленных? – озадаченно поинтересовался Дьюк.

– Пленных не было. – Она произнесла это так, словно захлопнула перед нашим носом дверь.

Теперь Дьюк посмотрел на Лиз с уважением. Она холодно встретила взгляд – было ясно, что продолжать разговор на эту тему опасно. Дьюк опустил глаза и стал внимательно изучать днище вертолета. Кому, как не ему, известно, что пережила Лиз. Ведь он сам прошел через это, а как сказать ей об этом – не знал.

– Согласно одной из гипотез, хторранская флора достаточно развилась, и черви, возможно, предпочитают питаться продуктами родной экосистемы, а не земными организмами. Не исключено, что человек больше не числится первым в их меню.

Однако это лишь предположение. Лично я не собираюсь проверять, насколько оно верное…

Разговор прервали позывные радио, и Лизард поспешила выйти на связь:

– Тирелли слушает.

– «Банши-6», вы в пределах видимости. Следуем, за вами, как послушные детки.

Лиз посмотрела налево и назад.

– Эй, утята, сколько вас в воздухе? – спросила она.

– Крыло в полном составе, полковник.

– Почему же я вижу только двенадцать машин?

– Вторая волна только что стартовала. Мы соединимся к северу от Санта– Розы.

– Кому пришла в голову такая блестящая идея?

– Капитану Кэсуеллу, полковник.

– Ясно. Ну хорошо, мальчики, вы готовы к работе?

– Мы чисты и светлы, полковник, и готовы сеять смерть и разрушение до самого Орегона.

– Только в пределах цели, пожалуйста.

– Есть. Конец связи.

Я перебрался к Дьюку и заглянул в фонарь наблюдателя. За нами выстраивались в линию шесть боевых кораблей.

– Эй! Но это же «скорпионы»!

– Да, они, – откликнулась Лиз. – Есть вопросы?

– Еще бы. Мне казалось, что мы должны были затопить все боевые вертолеты в соответствии с Московскими договорами.

– И затопили. Все до единого.

– Но тогда откуда?.. – Я снова выглянул: все точно, «скорпионы».

Мое недоумение забавляло Лиз.

– Да, затопили, но предварительно покрыли акрилом. В нем они чудесно сохранились, даже не намокли. А в прошлом году, когда они потребовались снова, мы начали их поднимать. – Она посмотрела в иллюминатор и ухмыльнулась. – А ведь хороши!

Кто бы спорил – действительно хороши. Большие, черные, злобные, а с красными глазками габаритных огней они и вовсе казались зловещими.

– Пора ввести вас в курс дела, – сказала Лиз. – Я говорю о стратегической обстановке. Данные непроверенные, но смахивают на правду. Денвер становится слишком уязвимым. Военные снова собираются эвакуировать правительство.

– Куда? – вырвалось у меня. – Сейчас почти везде одинаково опасно.

– Только не на Гавайях, – возразила Лиз. – Ни на одном из островов до сих пор не замечено никаких признаков заражения. Мы надеемся, что такое положение сохранится и впредь. Для гарантии везде, включая искусственные острова и морские платформы, запрещено размещать любые исследовательские лаборатории.

Дьюк покачал головой.

– Не надо заниматься самообманом. Все это напоминает бегство.

– Это и будет бегством, если произойдет, – сказала Лиз.

– Гавайи слишком малы. Кого-то планируют бросить здесь?

– Острова – только первый этап. Следующий – Австралия и Новая Зеландия. Они пока тоже не заражены. Переговоры уже идут. Нас искренне рады принять, особенно вкупе с нашими технологиями – сколько сумеем вывезти морем.

Она потянулась к холодильнику рядом с креслом, достала кока-колу и бросила по банке нам с Дькжом.

– Но сейчас первостепенная задача – это полная централизация на полтора года.

Президент объявит о ней в конце месяца. Мы создадим цепочку Безопасных Городов, каждый из которых будет окружен десятикилометровым защитным поясом и сможет продержаться самостоятельно в течение года. Большую часть работ проделают роботы. После этого каждый город станет базой для военных действий в прилегающем к нему районе.

– А всю остальную территорию сдадите без боя, так, что ли? – спросил я.

Она отрицательно покачала головой.

– Нет, не так. Прежде всего мы спасаем людей. Нельзя же, в самом деле, вести войну, не имея передовой.

– Тогда при чем здесь Калифорния? – вставил Дьюк.

– Тихоокеанская автострада, – пояснила Лиз. – Она – становой хребет Западного побережья. Без нее не обойтись. Сиэтл и Окленд станут Безопасными Городами, Сан-Франциско, надеемся, тоже. Возможно, и Портленд, но по нему решение еще не принято. Мы должны защитить автостраду, поэтому хотим заложить вдоль нее несколько крепостей. Основные действия развернутся здесь. Для нас жизненно необходимо сохранить выход к океану – от этого зависит эвакуация на Гавайские острова и в Австралию. Теперь понятно?

Мы кивнули почти одновременно – чего уж тут непонятного.

– Вот и отлично.

Запищала радиостанция, и полковник Тирелли переключилась на радиопереговоры. Мы летели над Гейзер-виллом, где к нам должно было присоединиться второе крыло вертушек.

Я залез в фонарь наблюдателя на правом борту и стал смотреть вниз, на проносящуюся землю. Мы летели достаточно низко, и меня слегка мутило. Затем Лиз снизилась еще. Теперь вертолет нырял то вверх, то вниз, повторяя холмистый рельеф. Сверху калифорнийский ландшафт напоминает измятое одеяло.

Стоял апрель, и по всем приметам склоны холмов должны были зеленеть, но ничего похожего не наблюдалось. Деревья и кусты выглядели пожелтевшими и больными. На земле между ними виднелись розовые и красные пятна.

– Правда, похоже на лишайники? – заметила Лиз. – Но это разновидность морских слизней. Понятно, что продукты их жизнедеятельности не очень нравятся местным растениям. Особенно чувствительны мамонтовые деревья. Эта гадость быстрее всего размножается в лужах, поэтому самые яркие пятна – в низинах, еще не просохших после февральских ураганов. Если и дальше так пойдет, то к концу лета все вокруг покраснеет. Денвер уже испытывал здесь специальные пестициды, но, похоже, без толку.

– Спасибо, – вежливо поблагодарил я. – Чем еще порадуете?

– Дальше будет хуже, – предупредила она. – Внимание, приготовиться.

Приближаемся к озеру Клиар-Лейк. – Она включила радиопередатчик. – Эй, утята, говорит «Банши-6». Мы у цели. Следите за маяками.

Внезапно мы оказались над водной гладью – ярко-голубой, как небо, сверкающей серебряными бликами. Под нами неслась черная тень «банши», позади виднелись тени боевых вертолетов – более крупные и более зловещие. «Скорпионы» ревели, как драконы. С земли они, должно быть, выглядели устрашающе.

Промелькнул северный берег озера, и внезапно я столкнулся с кошмаром наяву.

Кошмар был настолько ярок, что слепил глаза. Растерянно моргая, я никак не мог понять, что вижу. Буйство переливающихся цветов напоминало пожар. Ничего ярче и ослепительнее я в жизни не видел. Нацепив темные очки, я снова опустил голову.

Очки не помогли. Преобладал красный цвет, а уж оттенков-то – не сосчитать: умбра, оранжевый, охра, фуксия. Казалось, краски парили над землей, не имея ни формы, ни очертаний. Глаза и мозг не справлялись с информацией. И все это творилось на фоне розового, почти телесного ландшафта.

Взгляд мой затуманился – земля показалась гигантским живым существом. Ее ярко-розовая кожа лопнула и разошлась рваными краями. Я смотрел прямо в глубокие кровоточащие раны. Я видел открытые гноящиеся язвы. Потоки теплой густой крови вытекали на поверхность, бежали ручьями и скапливались в ложбинах.

Я сдвинул очки на лоб, протер глаза и снова посмотрел вниз. Под вертолетом раскинулось дно преисподней. Ярко-оранжевые кусты тянулись вверху, как языки пламени. Высокие, окутанные красным туманом секвойи вздымались султанами алого дыма. Ниспадающие с деревьев каскады пурпурного пара походили на разорванную паутину Под ними в затененных местах извивалась черная поросль; ее побеги напоминали щупальца осьминога.

А земля выглядела так, словно ее покрыла какая-то плесень, напоминавшая сахарную вату. Холмы были горами этой ваты. Добро пожаловать в Страну чудес – или в рай для сумасшедших. Почву исчертили бледные голубые прожилки либо изъели круглые скопления желтых пятен непривычной формы. Определения давались с трудом. Возвышенности, словно простеганные пурпурными нитями – среди них встречались и белые, – казались пуховым, ядовитого цвета, одеялом.

Сосны, вернее, то, что от них осталось, застыли черными иглами, словно указуя на нас обвиняющими перстами. Казалось, что они заживо обуглились. Я разглядел руины домов – пустые коробки, покрытые шубой из алого плюша.

Мы вторглись в абсолютно новый мир. Мир, где не было места зеленому цвету – и всему остальному, связанному с зеленым миром, тоже.

Я смотрел и понимал, что больше не стоит переживать за враждебные Племена.

Впрочем, за человечество тоже.

Подо мной расстилалась картина будущего Земли. Когда оно наступит? Теперь это уже не важно, потому что человечеству там места не было.

Звук моторов «банши» изменился – вертолет снижался. Мы вышли на цель.

Почти сразу же мы увидели скопления гнезд. Многие – на второй стадии: один купол в центре и шесть вокруг, по углам воображаемого шестиугольника. Подобное встречалось и в Скалистых горах, но мы до сих пор не знали, сколько хторран они вмещают. Под одним куполом никогда не встречалось больше четырех червей. Тут – явно больше, но сколько? И здесь я впервые увидел завершенными все семь куполов.

Мы пометили несколько гнезд, а потом перестали это делать – их было слишком много.

– Берегите маркеры, – посоветовала Лиз. – Вы еще не все видели.

Дьюк закричал:

– Джим! Прямо под нами!

Внизу по земле ползло не менее дюжины огромных ярко-красных червей – такую здоровую компанию я видел впервые. Тот, что бросился в сторону от тени вертолета, был не меньше автобуса.

Промелькнула страшная мысль: чем больше масштаб заражения, тем крупнее становятся черви. Да и существует ли для них предел роста?

К горлу подкатил ком. До чего же мы ничтожны по сравнению с ними! И… какими мы кажемся им? Черви следили за нами и даже поднимались на треть своего грузного тела, чтобы получше рассмотреть нас. Они возбужденно размахивали руками, может быть, и кричали, но ничего не было слышно.

Беспорядочно разбросанные группы куполов встречались все чаще, словно теперь мы летели над деревней или небольшим городком. Виднелись загоны и забавные шпили.

Я вспомнил тотемный шест перед самым первым гнездом, которое мне довелось спалить. Может, там, внизу, есть такие же штуки? Хотел бы я посмотреть на них вблизи. Повсюду стояли недостроенные купола, расположенные либо змейкой, либо по кругу. В их композиции смутно просматривался какой-то общий план, но какой именно, понять было трудно. Интересно, как выглядит полностью завершенный хторранский город?

Однако по мере того, как мы летели дальше, упорядоченность построек уменьшалась. Количество гнезд увеличилось, число куполов – тоже, но строгая геометрия была словно смята. Строительный инстинкт как будто разрегулировался.

Вокруг центрального купола вклинивались лишние гнезда – иногда их число доходило до десяти. Они столь плотно прижались друг к другу, что потеряли круглую форму. Выглядело это как-то ущербно.

Раздались первые взрывы – «скорпионы» приступили к работе. На крупные скопления гнезд сбрасывались довольно мощные заряды. Черви под нами забегали как полоумные.

Хторранская паника? Они выползали из куполов и, выгнув горбом пушистые розовые тела, мчались вслед за нами с удивительной прытью. Мне почудилось, что я слышу хриплые визги, перекрывающие шум реактивных двигателей: «Хторрррр! Хторрррр!»

Вертолет настигла взрывная волна. Лиз что-то крикнула, и машина взмыла вверх. Я оглянулся и увидел уродливое желтое облако, поднимающееся над горизонтом.

Развернутый строй из двадцати четырех «скорпионов» поднимал за собой волну смерти. Было решено стерилизовать местность, сделав ее непригодной для червей или кого бы то ни было из их родичей.

Истина же заключалась в том, что мы не знали, насколько эффективными окажутся наши меры. Хторран-ские экосистемы восстанавливались слишком быстро. Как только распадались короткоживушие радионуклиды и разлагались пестициды, растения и насекомоподобные организмы возвращались к исходной численности в считанные недели. Они восстанавливались быстрее, чем любой земной вид. Эту территорию надо опрыскивать регулярно – до тех пор, пока мы не найдем более радикальные средства. В Денвере болтали языком гораздо дольше, чем действовали их препараты.

Лизард что-то кричала мне. Я наконец разобрал:

– Маккарти! Направление полвторого.

Что это, по-вашему? Оно раскинулось с моей стороны – крупнейшее скопление куполов, какого я еще не встречал! Всем гнездам гнездо! Вид упорядоченный: шестиугольники вторичных гнезд составляли более крупный. Настоящая хторранская мандала!1 Гнездо на третьей стадии! Здесь план просматривался четко – никакого сплющивания не ощущалось. Это было образцовое хторран-ское поселение, а те уродливые купола, что мы видели раньше, – жалкая попытка подражания. Их создатели почему-то сбивались.

Мандала хторров разрослась, захватив огромную территорию. Центральная группа куполов слилась в единый огромный купол, а по периметру закладывались новые шестиугольники – наращивалась новая окружность. 1 Мандала – схематичное изображение космоса, принятое на Востоке, в виде концентрических кругов и вписанных в них других геометрических фигур; глядя на мандалу, медитируют поклонники восточных верований.

– Все точно! – крикнул я Лиз. – Мы только что пролетели над хторранским Капитолием!

Я выстрелил в него маяком, потом для верности выстрелил еще раз и обернулся, желая посмотреть, как его взорвут. Черви хлынули оттуда такими потоками, что казалось – гнездо охвачено пламенем.

Земля извергала червей. Казалось, она кровоточит – так много их было. Всех размеров – крупные и мелкие, каких я раньше не видел.

И всех цветов – от огненно-оранжево го до темно-пурпурного. Хторры словно решили продемонстрировать все свое разнообразие – от розовых детенышей до гигантских ярко-красных тварей. Через секунду-другую уже нельзя было различить отдельных особей. По телесно-розовой земле неслись алые потоки, как языки степного пожара. Их было так много, что направления панического бегства можно было проследить лишь по потокам разлившейся под нами красной реки. Кругом царило безумие. Я отказывался верить своим глазам.

Весь лагерь пришел в движение, паника нарастала. Выползали все новые и новые черви. Ослепленные страхом, крупные особи отбрасывали мелких в стороны или давили, оставляя их корчиться на земле. Раненых животных подминали потоки обезумевших сородичей. Теперь я слышал их крики. Высокий скрипучий визг напоминал скрежет разрезаемого металла. Даже шум винтов и рев реактивной тяги не покрывали его.

Когда позади начал нарастать шум «скорпионов», алая река как будто наткнулась на препятствие и закружилась водоворотом. Визжащие черви бестолково тыкались в разные стороны, пока их не накрыло серо-желтое облако, выпущенное вертолетами.

Огромные черные машины с ревом проносились над ними, как мстящие ангелы смерти.

Внезапно земля внизу снова стала каменистой. Скопления куполов исчезли, как сон, – словно мы пересекли границу, установленную самими хторрами. Внизу больше не было красных ужасов. Последние из них пали жертвой гнева «скорпионов». Еще несколько миль – и гноящийся красный ландшафт тоже исчез, уступив место зеленым и коричневым холмам. Снова появились сосны, мамонтовые деревья, секвойи.

Какое-то время в вертолете стояла тишина. Кабину наполнял лишь свист лопастей и приглушенный рокот двигателей, но это не воспринималось как шум.

И тогда Лиз издала нечто среднее между рычанием и визгом. Это была разрядка – как свист котла, выпускающего пар.

Полковник Тирелли перевела дыхание и стала набирать высоту.

Дьюк смотрел в сторону. Он не хотел встречаться со мной взглядом. Черт бы его побрал! Стоило нам попасть в тупик, и Дьюк замыкался в себе. Это происходило всякий раз, когда нам напоминали, как сильно мы проигрываем. Он ни за что не поделится своей болью, будет переживать ее сам. В таком состоянии он пугал меня.

– Чертовы хторры! – Он не мог скрыть отчаяния.

Я знал, что Дьюк должен ненадолго уединиться, чтобы потом снова стать самим собой, а до тех пор будет мучиться и всем портить настроение.

А я… я чувствовал себя опустошенным. Каждая новая операция лишь укрепляла мою уверенность в бессмысленности нашей работы. На сей раз руки и вовсе опустились.

Я даже не понял, в чем заключалась моя роль.

Конечно, я боялся, но желание вытеснило страх: я хотел знать о них все.

И еще – непонятная тревога. Как будто я что-то знал, а потом забыл, но эхо этого «чего-то» по-прежнему звучит в голове, пульсируя красными вспышками.

Когда бы это ощущение ни накатывало, оно всегда вызывало у меня отвращение к собственным сородичам. Люди занялись чем-то более чудовищным, чем пришельцы.

Ведь мы убивали. Я знал, что некоторые смотрят на меня со страхом, потому что видят в моих глазах смерть, как я – в глазах Дьюка. У всех, кто сталкивался с червями вплотную, на лицах лежала печать смерти.

Мы превратились в машины для убийства. Единственная разница между хторранами и нами заключалась в том, что у них не было выбора, а у нас был. И мы выбрали убийство. Мы даже могли бы убить самих себя, если бы это повредило хторранам.

Опять что-то сжалось и заныло в груди. Рев двигателей вывел меня из оцепенения.

Мы набирали скорость. Я взглянул на Лиз. Если не считать того крика, она осталась образцовым боевым механизмом – придатком к штурвалу вертолета, а не живой женщиной. Да и вообще бывала ли полковник Тирелли когда– нибудь просто женщиной? Какие глупости лезут в голову! Ее лицо словно выковано из стали. Я не мог представить себе Лиз смеющейся или просто в игривом настроении, не говоря уже о более деликатных вещах. Ее одежда напоминала средневековые доспехи – неуместные и потому отталкивающие. Вообразить ее обнаженной и тем более в постели с мужчиной я был не в силах. Нет, она – такой же чудовищный автомат, как и мы все. Лиз проверяла полетное задание.

– Ладно, худшее позади. Теперь территорию будет расчищать флот. Но прежде чем лечь на обратный курс, я хочу взглянуть на Красный Мираж. Обратно полетим вдоль берега и по пути поищем морских слизней.

– Вы что, не запускали туда скайболы? – поинтересовался Дьюк.

Похоже, он поборол свою муку и снова был самим собой: голос твердый, лицо жесткое.

– Запускали. Но их что-то сбивает.

– И вы решили выяснить, что это такое? – недоверчиво спросил я.

Лизард не обратила внимания на мою реплику.

– У нас почти не осталось скайболов для обычного патрулирования. И не будет, пока «Локхид» снова не наладит их производство.

– Ну а спутниковые зонды?

– Они дают довольно большое разрешение, но ниже границы облачности работать не могут – становятся неуправляемыми. Надо выяснить, в чем дело.

Лиз включила передатчик.

– Все хорошо, утята. Это «Банши-6». Вы сработали на совесть. Беру курс на восток.

Увеличьте дистанцию и смотрите в оба.

– Вас понял. Следуем за вами.

Горизонт бешено накренился – Лиз заложила крутой вираж. Под нами снова расстилалась морщившаяся холмистыми грядами равнина.

– С виду она пока зеленая, – заметила Лиз. – Но на карте местность закрашена красным. Каждый день мы обнаруживаем здесь новые очаги заражения. Губернатору пришлось свернуть в этих краях все лесозаготовки. – И расстроенно добавила: – Мы постепенно теряем контроль над севером штата. Слишком дикие тут места.

Официально этого никто не признает, но лишь до поры до времени. Даже сохранять движение на шоссе становится чертовски трудно. Пока удается проводить колонны машин под конвоем, но что будет через пару лет – я не знаю. Проклятье! Мы даже не представляем, что произойдет с червями за два года. Да и со всем человечеством тоже. Пропади все пропадом!

Дальше мы летели молча.

Дьюк сгорбился и приник к стеклу наблюдательного фонаря, так что я мог видеть только его спину. Хотел бы я знать, о чем он сейчас думает. Но спрашивать было бесполезно.

Я повернулся к иллюминатору и тоже стал смотреть на землю. Отчаяние заразно для окружающих.

Склоны холмов стали более пологими, покрытыми густым лесом сочного зеленого цвета. Правда, некоторые деревья окутывала блестящая белая паутина. Я не мог разобрать, что это такое.

– Пора снова поворачивать на север, – – объявила Лиз, и вертолет накренился на левый борт.

Мне показалось, что уже пора появиться метеоритному кратеру, именуемому теперь Красным озером. Мы находились где-то поблизости. Пока вертолет ложился на новый курс, я подался вперед, стараясь заглянуть как можно дальше, однако горизонт на севере закрывала стена розовых облаков. «Скорпионов» тоже не было видно.

Я пробрался в нос вертолета и опустился в кресло второго пилота.

– А где остальные вертушки – по-прежнему следуют за нами?

Лиз посмотрела на датчики и постучала пальцем по экрану приборной доски.

– Видите красные точки? Они отстают от нас на пять минут. Все в порядке, просто им требуется больше пространства для маневра. Вот здесь они нагонят нас, – показала Лиз на экране. – Если хватит горючего, посмотрим, как обстоят дела вокруг Реддинга.

– Понятно. Спасибо.

– Не стоит благодарности.

– Могу я спросить вас кое о чем, полковник?

– Вы можете спросить о чем угодно, только я не обещаю ответить.

– Я о Денвере…

– Что о Денвере? – В ее голосе появилась настороженность.

– Ну… Понимаете, я думал, что в – Спецсилах все такие… Ну, безжалостные.

Она помедлила.

– Без этого нам не выиграть войну.

– Да, теперь-то я знаю. Порой мне даже кажется, что мы недостаточно безжалостны. Но я хотел поговорить не об этом. Вы были одной из первых, кто… э… проявил доброту ко мне. С присущей вам резкостью, но все-таки доброту.

Хотелось бы знать: почему?

– Даже не могу припомнить… – Она замолчала и насупилась, вглядываясь в приближающуюся стену облаков. – Наверное, в тот день у меня было плохое настроение. – Она пожала плечами. – Мне пришлось натаскать слишком много слепых щенков, прежде чем я поняла, что все они без исключения вырастают сукиными сынами. – Она покосилась на меня. – Еще вопросы есть?

Э… Нет. Спасибо. Впредь буду умнее. Солнечный свет стал розовым. Все небо затянуто необычайно яркими облаками.

– Мы летим прямо в дождь?

– Нет – Лиз, похоже, сама не понимала, в чем де-ло – Метеослужба обещала безоблачное небо и сильный восточный ветер, – Она взглянула на приборы. – Все что угодно, только не дождевые облака – слишком плотные.

– Может, морские слизни, подхваченные ветром – предположил я.

– Нет. Так далеко к северу слизни не живут. Подошел Дькж и встал в проходе, облокотившись на наши кресла.

– Песчаная буря?

– Откуда она возьмется? Весь север штата – сплошные леса и луга, – растерянно ответила Лизард.

Теперь стена пушистых облаков была всего в несколь-ких километрах. Они катили навстречу, как буьдозер Земля внизу погружалась в сумрак. Облака были огром-. ными, плотными и чересчур розовыми.

– Мне не нравится цвет, – пробормотал Дьюк – Похоже на сахарную вату.

Лиз поколдовала над радаром и взглянула на экран.

– Что бы это ни было, они чертовски высокие.

– Мы сможем перескочить сквозь них? – спросил я – Придется взять немного покруче…

– Нет, – тихо сказал Дьюк. – Поворачивайте назад! Быстро!

– А?

Дьюк протянул руку к стеклу.

– Смотрите…

По стеклу обтекателя что-то забарабанило, и на нем появились пятнышки – красные и клейкие на вид.

– Вы правы.

Лиз бросила вертолет в сторону, круто разворачиваясь. Желудок у меня подпрыгнул к самому горлу. Я ухватился за привязные ремни.

На стекле появлялось все больше пятнышек. Край облаков уже накрыл нас.

– Что это? – воскликнула Лизард. – Насекомые?

– Вряд ли…

Я наклонился к стеклу, чтоб рассмотреть их получше. Пятнышки состояли из однородной массы – мелкие красные лепешки, расплющенные на поверхности стекла, но они не стекали, как дождевые капли. В считанные секунды стекло покрылось сплошной пеленой из красных точек и стало непрозрачным.

Моторы пронзительно взвыли. Перед Лизард замигал красный сигнал, и послышался электронный голос: «Перегрев двигателей». Что-то запищало. Лиз выругалась и ударила по штурвалу.

Реактивные двигатели смолкли, и машина резко клюнула.

Лиз выровняла ее. Секунду мы висели неподвижно. Лопасти винтов с натугой рассекали воздух.

– Не знаю, как мы выпутаемся без движков. – Она проверила показания приборов. – Я хочу поискать место для посадки…

На крыше что-то затрещало и – трах! – лопнуло. Машина завалилась набок.

– Вот дерьмо! Мы потеряли несущий винт. – Лиз потянула на себя штурвал, задрав нос вертолета в небо. – Необходимо еще хоть немного высоты!

Взревели реактивные двигатели, меня вжало в спинку кресла. Было слышно, как Дьюк, кувыркаясь, покатился в хвост вертолета.

Лиз повернула аварийную рукоятку, нажала на первую под ней красную кнопку.

Дальнейшее произошло одновременно. Бам! Сверху отлетела отстреленная крышка парашютной системы. Лопасти винтов закувыркались в воздухе. Ф-ф-х-х! Из правого бокового двигателя вырвались языки пламени.

Внезапно пламя окутало машину Воздух стал оранжевым и горячим. Сбоку донесся испуганный голос Лиз:

– Какого дьявола?..

В то же мгновение она ударила по аварийной кнопке.

Трах! Вертушка дернулась, как от прямого попадания снаряда. Я было решил, что взорвались баки с горючим, но это мы лишь отстрелили моторы. Последовал еще удар, послабее – отлетели крепежные болты хвостового двигателя.

Мы падали! От испуга я не мог даже кричать. Лиз высвободила парашют – я слышал, как вытягивается купол со стропами. Потом – ф-ф-фу-у! – парашют наполнился воздухом, огромная невидимая рука подхватила нас, и мы медленно поплыли в красном тумане, снижаясь по пологой кривой.

– Дьюк! С тобой все в порядке? Ответа не последовало.

– Позаботимся о нем позже! – резко сказала Лизард. – Лучше следи, нет ли где просвета. – В следующую секунду она уже говорила по рации: – Утята!

Поворачивайте назад! Держитесь подальше от розовых облаков! Говорит «Банши-6»! Мы падаем! Повторяю: поворачивайте назад! Держитесь дальше от розовых облаков! Они состоят из какой-то пыли! Пыль забивает моторы и вспыхивает как порох! Конец связи. Переключайтесь на прием!..

Я смотрел на приближающуюся землю.

– Похоже, дюны.

– Неплохо, – откликнулась Лиз. – Держись крепче!

Она резко развернула машину и нацелилась на пологий склон. И тут я увидел, что дюны вовсе не песчаные, а розовые! Мы врезались в них с грохотом, треском и шипением…

Потом все стихло. И стало розовым. Сквозь розовые стекла пробивался розовый свет Вертушка лежала носом вниз на склоне. Она ударилась брюхом о гребень розового бархана, подпрыгнула, еще не погасший парашют потащил ее дальше. Она снова ударилась о землю и скользила по склону, пока не зарылась носом, наткнувшись на какое-то препятствие. Хвост, двигаясь по инерции, задрался вверх. Хорошо еще, что мы не опрокинулись.

Сердце стучало, как отбойный молоток. Глупо уцелеть в авиакатастрофе, чтобы тут же загнуться от сердечного приступа. Я сосчитал до десяти, потом еще раз и еще…

Запахло чем-то сладким. Хотел бы я знать, во что мы вляпались. Тишина стояла неправдоподобная, словно мы въехали в розовое суфле. Звук собственного дыхания казался мне неестественно громким.

– Полковник?

– Со мной все в порядке. Как вы?

– Нормально.

Я отпихнул от себя наполовину надутый аварийный амортизатор. Из него с шипением вышел воздух.

– Дьюк! – позвал я. Он не отвечал.

– Можно включить хоть какой-нибудь свет?

– Подождите. – Защелкали тумблеры. Лиз шарила руками по приборной доске. – Попробуем это…

Не знаю, что это было, но оно сработало. Приборы ожили, на панели загорелись лампочки, экран снова замерцал. Запищало сразу несколько аварийных датчиков.

– Да заткнитесь вы! – Лиз нажала на какие-то кнопки, и писк прекратился. – А теперь примем кое-какие меры на случай пожара…

Послышалось шипение, и неожиданно воздух стал влажным. Запахло ментолом. Лиз включила радиопередатчик.

– Утята, говорит «Банши-6». Мы сели и пока целы. Один из членов экипажа, возможно, ранен. Не следуйте за нами и не пытайтесь нас выручать. Розовые облака опасны.

Вы меня слышите?

Несколько секунд передатчик трещал от помех, потом прорвался по-военному четкий голос:

– Вас слышу. – И менее официально добавил: – Как вы себя чувствуете, полковник?

– Немного злюсь.

– Вас понял. Не отключайтесь, мы пеленгуем вас. Что произошло?

– Мы врезались в плотные облака.

– Да, мы их видим. Они ползут к югу и похожи на огромный розовый ковер. Спасибо за предупреждение. Чтобы не столкнуться с ними, летим над океаном. Что это за чертовщина такая?

– Пока не знаю, но от нее взрываются двигатели. Мы потеряли несущий винт и оба движка. Пришлось спускаться на парашюте. – Поколебавшись секунду, Лиз добавила:

– Сообщите в Денвер, что именно эта штука сбивает скайболы. Они как бы налетают на стенку из сахарной ваты. – Она принюхалась. – И пахнет она как сахарная вата.

– Хорошо. Мы засекли вас. Как только ватные облака пройдут, сразу вышлем спасательный корабль.

– Благодарю. Приемник будет работать на этой волне, пока не кончится питание.

Конец связи.

Она пошарила под креслом, удовлетворенно крякнула и протянула мне что-то. Это оказался фонарь.

– Посмотрите, что с Дьюком. И аккуратнее. Круто очень. Попробую включить аварийные энергетические установки.

Вертолет действительно так круто накренился вперед, что я не смог развернуть кресло. Крен был не меньше тридцати градусов. Я расстегнул привязные ремни и сразу же чуть не ткнулся носом в приборную доску.

– Аккуратнее, я же предупредила.

– Хорошо, попробую.

Изогнувшись, я направил луч фонаря в хвост. Дьюк растянулся в правом фонаре наблюдателя, как в лузе. Его голову я не видел – она свисала ниже уровня палубы, да и весь он лежал вверх тормашками. Я пополз туда.

Карабкаться наверх было трудно. Сначала я опирался на пилотские кресла, потом нащупал скобы, расположенные на бортах для крепления грузов. Примерно на полпути вертолет вздрогнул и слегка сдвинулся. Корпус заскрипел. Мне показалось, что Дьюк вздохнул. Я замер…

– Под вашим весом хвост опустился, – заметила Лиз. – Ползите дальше.

Теперь я двигался осторожнее. Вертушка снова скрипнула и шевельнулась, потом застыла.

– Все в порядке, – подбодрила Тирелли. – На этот раз она встала устойчиво.

Я уменьшил крен градусов до пятнадцати. Глаза Дью-ка были закрыты. Я вытащил его из фонаря и положил на палубу. Из носа и глубокого пореза на лбу текла кровь, но он дышал.

– Дьюк!

– Там, на полу, есть красная крышка, – подсказала Лиз. – Под ней – аптечка первой помощи.

В углублении лежали три пластиковые коробки. На одной было написано «Вода», на другой «Пища», на третьей нарисован красный крест.

Я вынул ампулу с нашатырем и разломил ее под носом у Дьюка. Мгновение он не реагировал, потом отвернулся и закашлялся. Приступ длился несколько секунд. Он откашлялся и посмотрел на меня. Затем поднял голову и обвел взглядом полутемный вертолет, отыскал глазами Лиз, снова посмотрел на меня и вдруг заявил:

– Надеюсь, она трахается так же лихо, как летает.

Я испуганно оглянулся – не дай бог услышит Лиз. Но она прижимала руками наушники и к чему-то внимательно прислушивалась. Слава Создателю!

Я наклонился к нему и шепнул:

– Расскажу, когда выясню. В ответ он ухмыльнулся.

– Это я тебе расскажу, когда выясню. Я сел рядом.

– Хотел спросить, все ли с тобой в порядке? Теперь вижу, что все.

Дьюк ненадолго закрыл глаза, словно что-то припоминая.

– Инвентаризация прошла успешно, – сообщил он и открыл глаза. – Все на своих местах.

– Ты уверен? Вид у тебя – как после хорошего мордобоя.

Он хотел приподняться.

– Да, немного ушибся, если ты об этом. Но лучше бы… – В его взгляде мелькнула тревога. – Ого, кажется, я обделался.

– Вот и славненько. А то я боялся, что придется рассказать тебе об этом.

К нам присоединилась Лиз. Она присела на корточки рядом с Дьюком и приложила пальцы к его сонной артерии.

– Пульс хороший. – Она вытащила из нагрудного кармана фонарик-карандаш и посветила Дьюку в глаза. – Зрачковый рефлекс тоже нормальный. Дайте-ка санитарную сумку, лейтенант.

Дьюк насупился, когда она стала крепить у него на лбу электроды. Датчики напоминали миниатюрные покерные фишки.

– А без этого нельзя? – обиженно буркнул он. Полковник Тирелли молча продолжала наклеивать электроды. Потом расстегнула рубашку и пристроила еще три штуки на его груди. Я передал ей прибор.

– Ш-ш. – Она приложила палец к губам и, нажав на кнопку, внимательно посмотрела на экран. Затем с уважением оглядела Дьюка. – Если не считать нескольких царапин, вы в отличной форме.

Дьюк сухо ответил:

– Я мог бы сказать вам об этом без всяких приборов.

– Конечно, но выслушать мнение постороннего не помешает, правда? – Она встала.

– Там, в хвосте, есть чистые комбинезоны. Я принесу.

Дьюк посмотрел на меня и покачал головой.

– Я не в восторге от подобной заботливости.

Он сел и, морщась, стал отклеивать покерные фишки.

Лиз вернулась с гигиеническим пакетом, новым комбинезоном в пластиковой упаковке и баллончиком дезодоранта. Затем молча удалилась в кабину.

– Тебе помочь?

Дьюк так посмотрел, что я сразу же пожалел о своих словах.

– Ладно, – сказал я и ушел следом за Лиз.

Хотя крен стал меньше, сидеть в кресле второго пилота было по-прежнему неудобно – мне все время казалось, что я вот-вот вывалюсь.

– А как вы себя чувствуете? У вас ничего не болит?

– Задета только моя гордость, – хмуро ответила Лиз, проверяя приборы. – Первый раз в жизни я разбила корабль.

– Да ну? – вырвалось у меня, прежде чем я успел прикусить язык.

Она подняла бровь:

– У вас сложилось другое впечатление?

– Э… простите, – смутился я и кивнул на приборную доску. – Что, плохо дело?

– Мы сломали киль, а там проходят основные кабели. Свет остался только в носовой части, хвостовая полностью обесточена. Если понадобится, я могу протянуть шнур к выходному люку или открыть его вручную. Что еще стряслось, пока не знаю.

Она потерла глаза и на какой-то миг показалась мне страшно усталой. Бедолага!

Когда я разбил свою первую машину всего через две недели после покупки, жить не хотелось. Может, она так же относится к вертушке? Я деликатно отвернулся.

Действительно, как ее утешить? Гораздо лучше оставить ее в покое. Я уставился в иллюминатор.

Теперь, когда нос вертолета приподнялся, можно было смотреть сквозь обтекатель.

Перед нами расстилался Розовый зимний пейзаж. Деревья и кусты в розовом инее, Розовые сугробы. Мир напоминал пухлый праздничный торт наподобие тех вычурных сюрпризов, что на Валентинов день готовила моя матушка. Мы никогда не знали, что скрывается под толстым слоем взбитого розового кре-Ма. Мы ненавидели их, потому что считали несъедобными. Вот о чем напомнили мне розовые сугробы.

По-моему, каждый из этих внешне аппетитных холмиков должна украшать мараскиновая вишенка, что, в свою очередь, навело меня на мысль о женской груди, и я задумчиво посмотрел на Лиз. Она изучала развертку радара. А у нее неплохая грудь. Я не против ею заняться.

Лизард подняла голову и перехватила мой взгляд.

– О чем задумались?

– Э… как вы думаете, долго нам еще ждать?

– Все зависит от мощи облачного слоя и направления ветра. Мы грохнулись, едва столкнувшись с облаками, так что придется ждать, пока пройдет вся масса. Я запросила данные с метеоспутников, но снимки ничего не добавили к тому, что уже известно. Думаю, нас вытащат не раньше чем завтра.

– Мы продержимся столько времени?

– Конечно. Машина уже не полетит, но большая часть оборудования по– прежнему работает. В ней мы не пропадем. – Лиз нежно погладила приборную доску. – Малышка отлично сделана. – Потом снова повернулась ко мне: – Спасательный вертолет поднимет вертушку и доставит в Окленд, где с нее снимут все приборы.

Остальное пойдет на переплавку. – Она похлопала ладонью по стенке. – В основном это вспененный кевлар. Корпус изготовить проще всего. Во время пакистанского конфликта «Локхид» гнал их на десяти линиях. В день там штамповали двести сорок корпусов, почти две тысячи машин в неделю. Просто невероятно! Каждая обходилась дешевле пятисот тысяч. Такого воздушного флота еще ни у кого не было. А какие воздушные бои! Эти птички легкие, дешевые, мощные, а главное – их можно быстро делать. Большая часть деталей – модули, которые соби-рают роботы. Последнее особенно важно, потому что потребуется много таких машин, и очень скоро.

– Почему вы так думаете?

– Хотя бы поэтому. – Она кивнула в сторону иллюминатора. – Во-первых, хторранским облакам, похоже, не по вкусу реактивные двигатели. А во-вторых, машины понадобятся, чтобы предотвратить расползание заражения. Те гнезда, что мы разбомбили, восстановятся через какие-нибудь несколько недель. Если мы хотим сдержать червей, необходимо в десять раз больше машин, чем сейчас. А это еще не самое крупное заражение.

– Тогда не хватит пилотов. Лиз покачала головой:

– Да, не хватит. Вероятно, мы будем вынуждены запускать беспилотные самолеты-снаряды, но их можно запрограммировать. Хороший летчик в состоянии вести целое крыло. Я уже долблю им об этом целый месяц, – добавила она с досадой. – Может, сегодняшняя история их убедит. – Она выключила экран. – Ладно, здесь мне все ясно. Надо проверить, что снаружи.

Мы вскарабкались в хвост вертолета. У люка к нам присоединился Дьюк, застегивающий новый комбинезон. Лиз откинула крышку на обшивке люка, взялась за рукоятку, толкнула ее и… поморщилась.

– Черт! Кажется, заклинило.

Она снова налегла на рукоятку. Та слегка повернулась, потом с громким щелчком встала на место.

– Ладно, попробуем по-другому.

Лиз закрыла крышку и ребром ладони ударила по большой красной кнопке, расположенной рядом. Люк с лязгом распахнулся. Он отошел вперед и вверх, освободив проход. Наружу выехал трап и утонул в пушистой розовой пыли.

Поднялось розовое облако.

Мы посмотрели вниз. Интересно, какая толщина у этого слоя розовой пудры? В воздухе стоял сладкий густой запах масла.

– Напоминает запах свежего хлеба, – нарушила молчание Лиз.

– Нет, – отозвался Дьюк. – Слишком отдает сахаром. Скорее, торт.

– Ну? – спросил я. – Кто желает стать первопроходцем?

Ни Лиз, ни Дьюк не отозвались. Однообразный розовый пейзаж пугал. Сугробы плыли, обрушиваясь под собственной тяжестью. Мы стояли посреди розового океана.

Нет, все-таки это не сугробы. Скорее они напоминали клубы дыма или комки нежнейшей паутины. Розовая пудра была такой мелкой, так сверкала и искрилась на солнце, что казалась наваждением. Разглядеть очертания дюн было невозможно. Они были настолько яркими и нереальными, что глазу было не за что зацепиться.

В воздухе плясали мельчайшие пылинки. Глаза у меня начали слезиться. А что, если это?.. Идею стоило проверить.

Я спустился по трапу на три ступеньки, потом шагнул на четвертую и, нагнувшись, зачерпнул пригоршню розовой пудры. На ощупь она напоминала тальк – мягкая и рассыпчатая, – но при этом непривычно шелковистая и чуть влажная.

Я растирал ее, пока между пальцами почти ничего не осталось.

– Немного напоминает песок. Должно быть, в ней есть и более крупные частицы, – Я лизнул кончик пальца: сладкая. Лиз и Дьюк вопросительно смотрели на меня. – Вкус такой же приятный, как и запах.

Зачерпнув новую пригоршню, я дунул на нее. Вещество разлетелось, как дым, как пух одуванчика. Моя догадка оказалась правильной.

Вернувшись в вертолет, я стряхнул с ладоней остатки пыльцы.

– По-моему, я знаю, что это, – неуверенно начал я. Разгадка ошеломляла.

Лиз и Дьюк молча смотрели на меня.

– Помните выступление доктора Зимф на той конференции? Она перечисляла хторранские организмы. Так вот, это пуховики. Вернее, то, что от них осталось. Они осыпаются, как одуванчики.

– В таком количестве? – изумилась Лиз, снова посмотрев на розовое покрывало.

Я пожал плечами.

– Наверное, они поднялись в воздух одновременно. Просто случайно совпали необходимые условия: тепло, солнечный свет, ветер, еще бог знает что – и получились пуховики. Они почти целиком состоят из белка. Если хотите, можете их есть; вещество абсолютно безвредно.

– Только не для сложной техники, – возразила Лиз. – Черт побери! Единственная приличная штука среди хторранских гадостей, да и та сбивает вертолеты.

– У вас есть комплект для анализа? – спросил я. – Хочу взять несколько проб.

– Да, подождите минуту.

Она открыла еще одну крышку в хвостовом отсеке и достала пакет. Я вернулся к люку с пластиковым мешком.

– Фу, гадость, – закашлялся Дьюк, пропуская меня. – Без масок не обойтись.

– Уже несу, – отозвалась Лиз. – И очки тоже.

– Пуховики рассыпаются, коснувшись земли, – доложил я, спускаясь по трапу.

Теперь в воздухе кружились очередные их партии – над нами проходил следующий фронт облаков. Некоторые пуховики были размером с абрикос, но такие нежные и прозрачные, что их было трудно разглядеть. Настоящие шары-призраки, лопающиеся, как мыльные пузыри.

– Они не выдерживают собственного веса! – крикнул я. – И вероятно, уплотняются с каждым новым слоем.

Я начал наполнять мешок.

– Вернитесь и наденьте маску, – подсказала Лиз, высунувшись из люка. Я поднялся по трапу, и она вручила мне кислородную маску, очки и баллон. – Пыль очень мелкая, – пояснила она. – Лучше дышать так.

– Неплохая мысль, – согласился Дьюк. Он уже натягивал маску. – А как насчет оружия?

– Что предпочитаете?

– А что у вас есть?

– Посмотрим.

Донесся лязг откидывающейся крышки, потом свист Дьюка.

– Боже милостивый! Эта вертушка оснащена лучше, чем мужик с тремя яйцами!

– Люблю предусмотрительность, – ответила Лиз.

Я не удивился, поскольку помнил ее еще по Денверу. Не женщина, а машина. Меня удивило бы другое – если бы знаменитую Тирелли застали врасплох. Я надеялся никогда этого не увидеть. Тогда уж точно можно считать себя трупом.

Я снова вылез и осмотрелся. На противоположной стороне холма, сразу же за розовым кустиком, шевелилось что-то маленькое. Мне показалось, я вижу глаза.

Лицо. Я хотел было позвать Дьюка, но побоялся спугнуть, привидение. Я шагнул еше. Медленно. Лицо не двигалось. Глаза моргнули. Хотелось бы знать, куда запропас-тились Лиз с Дькжом. Надо предупредить их, чтобы не шумели.

Еще один шаг. Очень медленно я поднял руку, засло-нив глаза от солнца и сверкающей пыли. Из-за куста на меня смотрели большие золотистые глаза на розовом пушистом лице. Не червь. У них нет лиц – только два глаза, вернее, нечто похожее на глаза, и некое подобие рта. А морда не более выразительна, чем у улитки. Это. же – явно лицо. Почти… человеческое. Я не мог разо-брать, покрыто оно розовым мехом или просто припоро-шено пылью. Но если держать пари, поставил бы на по-следнее.

Я шагнул и теперь стоял на последней ступеньке трапа. Еще один шаг…

… И тут в люке появился Дьюк.

– Что предпочитаешь, Джим: огнемет или фризер? Глаза пропали. Я успел лишь заметить, как мелькнуло пушистое тельце, и все исчезло. Осталось лишь розовое облачко.

– Черт!

– Что стряслось? – спросил Дьюк.

– Там что-то вроде гуманоида. – Где?

– Да вон там, наверху!

Я спрыгнул с трапа и провалился по грудь в розовую пудру, подняв целую тучу пыли. Не обращая на это внимания, я направился к кусту, за которым пряталось маленькое создание. Пудра была легче сахарной ваты и тоньше паутины.

– Джим, погоди! Вдруг это хторр.

– Что я, червя не узнаю? Это гуманоид!

– Стой! Возьми фризер. – Дьюк остановился на последней ступеньке трапа, держа длинную трубку и два небольших баллона с жидким азотом. Трубка, размером почти с меня, соединялась с баллонами жестким серебристым шлангом. Мне уже приходилось работать с такими штуками. Я быстренько приладил все ремни: баллоны оказались у меня за спиной, а в руках трубка, с помощью которой направлялась струя замороженного аэрозоля. Чудесный способ для отбора проб.

Дьюк пошарил за спиной и достал огнемет.

– Ладно, пойдем посмотрим. Появилась Лиз с лазерной винтовкой. Дьюк махнул рукой.

– Нет, вы останетесь в машине. Включите передатчик и держите его наготове.

Всякое может случиться.

Я знал, что он имеет в виду. Мы могли не вернуться, но обязаны были успеть передать ту информацию, за которой отправлялись.

Лиз согласно кивнула.

– Я прикрою вас отсюда.

– Отлично. Пошли, Джим.

Мы двинулись, увязая в пудре почти по плечи. Я оглянулся и помахал рукой.

Ответила ли Лиз, не знаю – надо было смотреть под ноги.

Нижние слои пудры уплотнились, но тем не менее с каждым шагом мы увязали все глубже и глубже. Стоило ли вообще затевать экскурсию? Я поднял раструб фризера над головой, и тут меня осенило.

Отрегулировав фризер на широкую струю, я направил его вперед и слегка нажал на спусковой крючок. Из раструба со свистом вырвалось белое облако; в воздухе прокатилась волна обжигающего холода. Розовая пыль затрещала, зашипела и затвердела.

– Славно поджарило! – закричал я.

– Что? – не понял Дьюк.

– Горячая штука, говорю, этот жидкий азот! Я шагнул на хрустящий лед.

Дьюк с ворчанием следовал за мной.

– Жидкий азот может быть каким угодно, но только не горячим.

– Ты же понимаешь, о чем я.

Он пробормотал что-то неразборчивое. Я не стал переспрашивать.

Под действием жидкого азота пудра сверху покрылась хрупкой морозной коркой, а на глубине сверхзаморозка превратила зыбучую пыль в нечто напоминающее сухой снег – идти стало легко. Ноги не вязли, мерзлая пудра поскрипывала. Через каждые несколько шагов я останавливался и обрабатывал очередной участок. Позади в высоких розовых сугробах оставалась глубокая борозда.

Кроме них, ничего не было видно. Сугробы возвышались с обеих сторон как стены.

Скорее всего, мы оказались в неглубокой ложбине, по-видимому высохшем русле реки. Мы были полностью лишены обзора, конечно, если кроме розовой мути там находилось что-нибудь достойное внимания.

Куст, к которому мы направлялись, рос на холме. Поднимаясь в розовой завесе, мы обнаружили, что постепенно выбираемся из пыли. Теперь она доставала только до пояса и продолжала быстро убывать.

Вероятно, мы шли по крутому западному берегу, но сказать наверняка было трудно.

Некоторые поймы в Калифорнии в ширину достигают километра. Мы словно попали в настоящую пустыню. Или в лунный кратер. Или на чужую планету. Интересно, есть ли такое на Хторре?

Вокруг клубился розовый дым. Ветер поднимал в воздух небольшие завитки пудры.

Пелена густела. Небо порозовело еще больше.

Горизонт исчез; все расплывалось. Небо и землю было трудно различить, однако солнце пока еще проглядывало ярким розовым пятном.

Я оглянулся. Вертолет оставил в розовых дюнах длинную неровную траншею – отсюда были видны их сбитые верхушки. Края глубокого следа уже оплыли, засыпая борозду. Машина лежала, наполовину зарывшись носом в самый высокий из холмов.

На его склоне раскинулся шелковый купол парашюта, запорошенный розовой пыльцой; строп уже почти не было видно.

А по ту сторону вертолета… расстилалась та же однотонная равнина с холмами из розового крема, светлым розовым небом, уходящим в гнетущее ярко– розовое марево.

Мы поднялись на вершину холма – пудры здесь было всего по колено – и обошли куст.

– Видишь? Вот следы.

– Напоминают отпечатки ласт, – заметил Дьюк. – Четыре конечности. Две – подлиннее. – Он измерил пальцами ближайший отпечаток. – Мелкий паренек, кто бы он ни был. Я могу закрыть след ладонью.

– Он убежал вон туда. – Я направился к деревьям.

– Джим, на твоем месте я бы не торопился.

– Почему? – Я оглянулся.

– Лучше не отходить далеко от вертушки,, – сказал Дьюк. – Если заблудимся, то обратную дорогу не найдем никогда.

– Мы вернемся по своим следам. Дьюк покачал головой.

– Смотри… – Розовая пыль уже засыпала нашу тропинку. – Мы поднимаем вокруг себя облака пудры, но, если присмотреться, пыль ложится все гуще. Вон та туча, – он показал на небо, – вывалит весь свой груз прямо на нас. Сьерру этим облакам не перевалить. Похоже, они разрядятся здесь.

– Э, черт, – выругался я. – Тогда надо поторапливаться. Пошли.

– Эта тварь может быть где угодно.

– Надо попытать счастья. Что это за зверь? Можешь вернуться, если хочешь.

Последние слова я говорил, уже шагая в глубь розового леса. Существо, петляя между кустами, пропахало почти такую же борозду, как и мы.

Дьюк поворчал – и двинулся следом за мной. Мы кружили между розовыми деревьями, Дьюк тихо бранился препоследними словами.

– Вот расплата за то, что я согласился взять тебя к себе.

– Ты сам меня выбрал. – Этот аргумент я уже приводил.

Дьюк отмел его:

– Ты был меньшим из двух зол. Твой конкурент – морально недоразвитый психопат, взорвал своего командира гранатой. Его не расстреляли только потому, что не смогли доказать вину. А к таким подчиненным у меня, честно говоря, не лежит душа. – И уже серьезно Дьюк продолжил: – Послушай, что бы это ни было, оно появится снова, и кто-нибудь другой его выследит. Не строй из себя героя, который должен переловить всю их фауну. Кроме того, этот малый, должно быть, так перепугался, что чешет сейчас по холмам со всей скоростью, на какую способны его коротенькие жирные ножки.

– Не думаю, – ответил я, в очередной раз сворачивая за следом. – Он подсматривал за нами. Это не просто животное – у него осмысленный взгляд. А там, где есть один, могут оказаться и другие. Возможно, они сейчас отовсюду наблюдают за нами. Смотри, я прав: вон другой след.

Вторая полоса более свежих отпечатков пересекала первую. Я свернул туда.

– Эта существа, похоже, не любят прямые пути, – заметил я.

– Вероятно, они произошли от политиков, – предположил Дьюк.

– Или от киносценаристов.

Я обошел дерево, бывшее когда-то, по-видимому, сосной, и застыл. Дьюк остановился рядом. След, по которому мы шли, вел на широкую поляну, от центра которой расходился уже веер пересекающихся следов. Друг от друга они не отличались.

– Проклятье! – высказался Дькж. – Так я и знал.

Я взглянул на него, но под очками и кислородной маской выражение лица разглядеть невозможно.

– О чем ты? – спросил я. – Это же грандиозно! Здесь, наверное, колония этих существ.

– Если только твой друг не запутал свои собственные следы.

– Зачем?

– Чтобы сбить нас. Ты ведь запутался, да?

– Э… Нет, кажется.

– Ну-ну. – Дьюк насмешливо посмотрел на меня. – И как же нам выбраться?

– Вон там.

– Ты уверен?

Я с интересом посмотрел на него:

– Ты что-то знаешь?

Он медленно повернулся, внимательно осматривая холмы.

– Помнишь Шорти? Мы вместе воевали в Пакистане. Тамошние «черные пижамы» пользовались точно таким же трюком. Кто-нибудь из них нарочно позволял засечь себя и, как только его замечали, тут же нырял в заросли. Всегда находился хоть один болван, который бросался в погоню. Его жертва оставляла извилистый и запутанный, но всегда заметный след. А когда преследователь углублялся в заросли так далеко, чтобы уже не найти обратной дороги, след внезапно обрывался. Здесь охотника и поджидали. Мы потеряли так кучу молокососов.

Я испуганно оглянулся. Все кругом было розовым. Ни горизонта, ни неба, ни земли – одна розовая муть. Несколько голых кустов на ветру, дюны – и больше ничего.

По спине пробежали мурашки. Розовый морозный пейзаж почему-то больше не умилял.

Я повернулся к Дьюку и спросил:

– Думаешь, здесь то же самое? Он хмуро посмотрел на меня:

– Не знаю. Я не видел твою тварь и не представляю себе, чего она хочет и как вообще работают ее мозги. К тому же здесь не Пакистан. Но одна мысль не покидает меня. Прости, сынок, но я могу сравнить все это лишь с одним – с пакистанской рулеткой.

Дьюк называл меня «сынком», только когда говорил о чем-нибудь очень важном и хотел, чтобы я прислушался к его словам.

– Возвращаемся, – решил я.

– Я знал, что ты согласишься. – Он показал направление: – Нам туда.

– Иди первым.

Я поплелся за Дьюком. След вился между кустами. Я даже не представлял, что мы столько раз поворачивали. Внезапно Дьюк остановился и показал вперед:

– Смотри.

Траншеи с отпечатками ластоногих снова и снова пересекали наш след, пока не затоптали совсем. Кто-то все время шел за нами по пятам.

Дьюк медленно поднял огнемет и поводил им из стороны в сторону, держа на прицеле кусты.

– Хорошо… Теперь им известно, что мы знаем об их присутствии. – Его глаза под очками прищурились. – Если они собираются напасть, то сейчас самое время.

– Только не надо стоять здесь и дискутировать. Пошли дальше!

– Одну минуту. – Дьюк снял с ремня маленький пластиковый диск. – Без пеленгатора не обойтись. – Полсекунды он изучал диск, потом шагнул в другую сторону. – Не отставай, Джим.

Розовый снег падал все гуще. Его частицы стали крупнее – большие розовые шарики, крутящиеся в полете, напоминали одуванчики. Я попробовал поймать один, но он рассыпался и исчез, едва коснувшись моей ладони.

– Мы попали в эпицентр пурги, – сказал я.

– Да. Ветер поднимается. Лучше поспешить. Воздух в баллонах на исходе.

Я кивнул. Видимость становилась все хуже и хуже. В двадцати метрах ничего не было видно.

– Джим, становится глубоко. Пора снова замораживать.

– Хорошо. – Я поравнялся с Дьюком и выпустил морозное облако. Жидкий азот парит на открытом воздухе. Пудра хрустела и рассыпалась, наст скрипел под ногами.

Дьюк сверился с пеленгатором и показал направление. Я опять выстрелил из фризера. Мы осторожно двинулись дальше.

– Как ты думаешь, они могут напасть в такой вьюге? – спросил я.

– Это естественная среда их обитания, – ответил Дьюк. – Похоже, здесь они свободно ориентируются. Пока не окажусь внутри вертушки, я не буду чувствовать себя в безопасности. – Он взглянул на пеленгатор. – Чуть левее, Джим. Мы уже почти дошли до спуска…

– О! – Я остановился.

– Что там?

Дьюк подошел и вгляделся в розовый сумрак. Их было трое. Они напоминали кроликов с болтающимися ушами. Или щенков. Коротенькие толстые тельца покрывал блестящий розовый мех. А может, его припорошило пудрой – поди разбери.

Большие круглые лица с короткими тупыми рыльцами. Подробности терялись под слоем розового искрящегося пуха, ни носов, ни ртов не было видно, а глаза щурились от пыли узкими щелочками. Пыль покрывала их с головы до ног. Словно китайчата на фабрике сахарной ваты.

Кроличьи уши. Щенячьи мордочки. Это не вязалось с моими представлениями о пришельцах из космоса. И уж во всяком случае, с представлением о разумной жизни на Хторре.

Их лица не выражали ни доброжелательности, ни враждебности, ни любопытства. Но в том, что мы находимся в центре их внимания, сомневаться не приходилось.

Покосившись на Дьюка, я вздрогнул: еще пятеро подкрадывались к нам сзади.

Я резко обернулся. Из кустов выходили все новые и новые кроликособаки.

Они шли отовсюду. Мы попали в окружение.

Дьюк первым нарушил молчание и очень ласково сказал:

– Ну вот, опять ты втянул меня в историю. Я взглянул на него.

– Для пострадавшего вы держитесь весьма неплохо. Дьюк не ответил, он изучал кроликособак, пытаясь выявить вожака. Потом спросил:

– Ты вроде бы считаешься ученым. Как по-хторран-будет «друг»?

– Единственное хторранское слово, которое я знаю, переводится как «жратва».

– Тогда не стоит начинать, пока мы не выясним, что они едят.

– Они… нетравоядные.

– Откуда ты знаешь?

– Глаза расположены на лицевой части черепа. Хищникам необходимо стереоскопическое зрение, чтобы выслеживать жертву. А жертве положено иметь глаза по бокам головы, чтобы вовремя заметить хищника. По крайней мере, на нашей планете принято так. Я могу ошибаться, но… Если они едят мясо, то, вероятно, обладают интеллектом.

– Почему?

– Много ли надо мозгов, чтобы щипать траву? Дьюк немного подумал и кивнул.

Кроликособаки не двигались – просто сидели и смотрели на нас.

– Держу пари, – добавил я, – что эти существа всеядны. Согласно теории Коэна, интеллект в первую очередь развивается у охотников, но сохраняется лишь у тех из них, кто не зависит от охоты целиком.

– Ну? – поинтересовался Дьюк. – Так грозит нам опасность или нет?

– Оружия у них нет… А если они разумны, то должны быть удивлены не меньше нас с тобой.

Дьюк медленно повернулся, рассматривая кольцо ма-леньких, на удивление терпеливых китайчат.

– Неверные предпосылки, Джим.

– Чем же они неверны? – Я тоже изучал зверюшек.

– Ты заранее предполагаешь, что эти существа разум ны. А если нет? Чем не волчья стая?

Мысль ошеломила меня. Дьюк был прав. Я без всяких на то оснований с одного взгляда очеловечил кроликосо-бак, вполне естественно предположив, что любое гума-ноидоподобное существо обязано быть разумным.

– К сожалению, ты прав, Дьюк.

– Извиняться будешь потом. Сначала надо выбраться отсюда.

Одна из фигурок шевельнулась и апатично почесала ухо задней лапой. Точь– в-точь кутенок. Черт возьми! Эти зверюшки выглядят слишком забавными, чтобы таить опасность.

Я взглянул на Дьюка:

– Ты по-прежнему считаешь их волчьей стаей?

– Сейчас не до гипотез, – осадил он меня и с хрустом пошел по мерзлой пудре.

Кое-где она уже растаяла, и там его ботинки чавкали, как по грязи.

Дьюк отошел немного и остановился. Две кроликосо-баки, сидевшие прямо на его пути, поднялись и, возбужденно кулдыкая, замахали лапками. Дьюк оглянулся на меня. Что делать?

Кроликособаки тоже переглянулись и заверещали, как бурундуки, только тоном ниже. Одна скакнула к другой и принялась махать руками, как руководитель группы поддержки на стадионе. Она кулдыкала и пищала, обращаясь к соседке, заламывала свои маленькие обезьяньи лапки, сплетала кисти и трясла ими, словно смешивала мартини, подпрыгивала, поднимая клубы розовой пудры, а потом схватила себя за щеки и растянула их в странной смешной ухмылке.

Ее соседка строила забавные гримасы и лепетала что-то в ответ. Все это напоминало жаркий спор. Вторая кроликособака потрясала сжатыми кулачками, ворчала и топала, поднимая еще большие клубы розовой пыли.

Первая кроликособака сильнее выразила свое неудовольствие. Она ухватила спорщицу за щеки и растянула их, перекосив ее мордочку набок. Потом отпустила щеки, и они с громким шлепком приняли нормальную форму. Но вторую кроликособаку это не впечатлило. Она погрозила первой пальцем, извивающимся, словно щупальце.

Спор возобновился. Тембр голосов изменился, будто на магнитофоне увеличили скорость воспроизведения.

А потом все вдруг стихло. Кроликособаки превратились в любовную пару: гладили друг друга, ворковали, как голуби, прижимались рыльцами к щекам. Поговорив еще немного, уже более спокойным тоном, они замолчали и повернули мордочки к нам.

– И я должен воспринимать их всерьез, да? – осведомился Дьюк. – После такого представления?

Я пожал плечами.

– Нас двое, а их – туча. – Я оглянулся. Кроликосо-бак стало значительно больше.

Все время подходили новые. – Сейчас или никогда, Дьюк.

– Согласен.

Он шагнул вперед…

На этот раз заверещали все сразу. С писком и кулдыканьем зверьки подпрыгивали на месте – зрелище смешное и страшное одновременно.

– Охлади-ка немного их пыл, Джим, – предложил Дьюк. – Может, тогда нам дадут пройти.

Кивнув, я прицелился в середину пустой полосы между нами и кроликособаками и, легонько коснувшись спуска, выпустил клуб морозного пара.

Они бросились назад, испуганно вереща, но панике не поддались и не разбежались.

Существа принюхивались к воздуху, болезненно морщась от холода, потом поскакали на исходные позиции.

– Я могу заморозить парочку, – сказал я. – Но вряд ли это пойдет на пользу будущим контактам.

Дьюк подумал и покачал головой.

– Пожалуй, немного огня будет кстати. Он поднял огнемет.

Краем глаза я уловил какое-то движение.

– Дьюк! Постой.

Дьюк замер. Сквозь розовую пыль приближалось что-то большое и темное. Я уже знал что. Вот зачем нас держали здесь – ждали его.

Это был огромный червь. Пять метров в длину и около двух в обхвате. Глаза его были прикрыты – для защиты от пыли.

И тут я увидел на черве кроликособак. Самая крупная сидела на вершине мозгового сегмента и погоняла червя, чирикая и похлопывая по спине. Толстощекое существо вело себя как заправский водитель автобуса. Сзади расположились еще три кроликособаки. Ни дать ни взять туристы, только видеокамер не хватает. Если бы они не сидели на двухтонной всеядной твари, можно было бы посмеяться.

Хторр плавно остановился, повернул морду к нам, моргнул и издал тихую трель: «Трллп?»

Потом снова закрыл глаза и, казалось, задремал.

Я посмотрел на Дьюка. Мне еще не доводилось видеть такого покорного червя. Дьюк поймал мой взгляд и пожал плечами, но огнемет держал по-прежнему наготове.

Кроликособаки, оседлавшие червя, что-то спросили у тех, которые окружали нас.

Те заверещали в ответ. Несколько полезло на спину хторра, чтобы держать совет с вновь прибывшими.

Дьюк чуть-чуть опустил огнемет.

– Джим, как тебе это нравится?

– Не знаю. Хочется думать, что эти кролики все же наделены интеллектом, пусть более низким, чем у червей. Черви – хозяева, кроликособаки – свора, а мы, так сказать, почетные гости на их сегодняшней охоте.

Дьюк внимательно меня выслушал.

– Сейчас нам надо побыстрее шевелить мозгами. С одним червем мы справимся. Но все семейство нам не одолеть.

Я кивнул.

– Собираешься пустить в ход огнемет?

Дьюк не ответил. Он поудобнее перехватил оружие и Расставил ноги пошире. Червь внезапно проснулся. Его глаза выкатились наружу и уставились прямо на Дькжа. В то же мгновение все кроликособаки с тявканьем спрыгнули на землю. Я пытался понять, что происходит.

Червь пробулькал: «Хторрллпп?», вопросительно посмотрел на Дьюка и пополз вперед.

«Не-е-т!»

… Дьюк выстрелил. Влажность – только она спасла Дьюка, уверен. Та влага, что осталась в воздухе после жидкого азота.

На какую-то долю секунды огненная струя зависла, а затем рванулась назад и окутала Дьюка. Не успел он вскрикнуть, как вдруг превратился в пылающий оранжевый факел.

Виновата была пыль. Она оказалась такой мелкой, что не горела, а взрывалась.

Даже порошкообразный водород не столь опасен.

Не раздумывая, я направил фризер на Дьюка и выстрелил. Пламя исчезло почти мгновенно. С шипением и треском в воздух поднялись огромные клубы холодного пара. Где-то внутри находился Дьюк.

Я обязан был это сделать, иначе целый океан пудры взорвался бы и превратился в огненный смерч – у меня не было выбора. На месте Дьюка показалась черная обугленная фигура. Она повалилась ничком. Кроликособаки исчезли, словно растворились в розовом мареве. Червь тоже. Я даже не заметил, когда они убрались. Остались только мы с Дьюком посреди еще тлеющего черного кратера. У меня наступила разрядка.

– Ах ты, сукин сын! – кричал я, шлепая к нему по грязи. – Я же кричал: «Подожди!»

Тебе что, никто не рассказывал о зерне на элеваторах? О пыли? Кретин, упрямый осел! – Я снял с Дьюка баллоны с горючим и перевернул на спину. Он был еще жив и дышал отрывисто и хрипло. Маска и очки спасли лицо и легкие. Значит, у него оставался шанс. Может быть, оставался…

Я приподнял Дьюка за ремни амуниции, намотал один из них на руку и потащил.

Нести командира в этой пыли мне было не под силу. Ругался я не переставая.

Все кругом вдруг потеряло очертания, стало неясным и расплывчатым. Даже солнце исчезло. Небо и земля слились. Я не видел собственных рук. Если я выпущу Дьюка, то уже не найду.

Я слышал о белой мгле в Антарктиде, но сейчас угодил в переделку покруче – в калифорнийскую розовую мглу.

Я не знал, где нахожусь. Но что еще хуже – я не знал, где находится вертолет.

Я замер. Надо идти дальше – но куда? Я полностью потерял ориентировку и боялся сделать хоть шаг из страха, что пойду не туда. Вертушка могла находиться всего в Нескольких метрах от нас, но разглядеть ее было невозможно.

Неправильный шаг означал смерть. Я стоял, парализованный страхом, и дрожал от понимания собственной беспомощности. Надо что-то делать! Дьюк нуждался в безотлагательной помощи, да и воздуха у нас оставалось совсем немного.

На вертушку я просто наткнулся. Как нашел люк – не знаю. Просто начал шарить по обшивке и, не переставая, стучал и кричал. Машина зарылась в пудру так глубоко, что пришлось колотить по крыше.

– Лиз! Открывай свою чертову дверь!

Люк неожиданно распахнулся прямо перед носом, и я упал в него, даже не успев ничего понять – просто упал, провалился, потянув за собой Дьюка. Сверху полетела пыль. Кто-то потащил меня вперед. Послышалось:

– О Боже…

– Позаботься о Дьюке! – крикнул я. – Я в порядке. Займись Дьюком!

– Подожди! Я закрою люк! – крикнула в ответ Лиз. – Пыль летит внутрь.

Она закашлялась и исчезла.

Я лежал, прислушиваясь к биению своего сердца, непрерывному завыванию сирены и собственным всхлипам. Не мог пошевелить и пальцем, но обязан был встать. Встав на четвереньки, я услышал, как с шипением закрывается люк. Звук мне не понравился, но я по-прежнему ничего не видел, разве что теперь все вокруг было не розовым, а серым и расплывчатым. Я протер очки.

– Не снимай маску! – Лиз оказалась рядом. – Мак-карти, слышишь? Ты понял? Не снимай маску.

Я сумел кивнуть и выдохнул:

– Воды.

Она вложила мне в руку пластиковую бутылку, я жадно присосался к ней. Жидкость была сладкой. Все вокруг – тоже. Я вдруг снова почувствовал запах пудры, свежеиспеченных булочек, жевательной резинки, зефира, батата, безе и сахарной ваты. Она была повсюду.

– Маккарти! Я не могу закрыть люк, пыль забила пазы.

– Черт! – Я на четвереньках пополз на голос. – Ни черта не вижу. Где фризер?

Лиз сунула мне что-то округлое и холодное.

– Направьте дуло на дверь и отойдите в сторону. Дью-ка тоже уберите!

Я почувствовал на плечах ее руки. Она развернула меня.

– Подождите минутку! – сказала Лиз; по полу проволокли что-то тяжелое. – Все в порядке.

Я выстрелил. Хлопок был слишком громким, а холод слишком сильным. Что-то хрустнуло. Не самый остроумный выход, конечно. Я чувствовал, как вокруг клубится холодный пар. Жидкий азот всегда сильно действует при комнатной температуре.

Лиз прошла мимо меня в нос вертолета. Снова послышалось шипение люка. Его сопровождал треск ломающейся и даже взрывающейся при соприкосновении с теплым металлом пудры.

Люк захлопнулся, секундой позже Лиз выключила сирену. Все вокруг стало черным и тихим.

– Здесь есть хоть какой-нибудь свет? – завопил я. – Ничего не вижу!

– Оставайтесь на месте. Сейчас.

Я слышал, как Лиз возится в носу корабля, и через несколько секунд увидел перед глазами проблеск.

– Вы что-нибудь видите?

– Смутно. Вижу огонь. Он двигается.

– Это фонарик. – Она протерла мои очки. – Не снимайте маску. А теперь что вы видите?

– Стало светлее.

– Расслабьтесь. Пыль стоит столбом, а вентиляторы включить нельзя – их сразу забьет. Потерпите минутку. Похоже, из-за фризера пыль оседает.

– Кажется, возвращается зрение, – сказал я. – Кошмар.

– Да уж, забавнее не бывает. – И тут Лиз взвизгнула: – Боже мой! Что с Дьюком?

Я напряженно всматривался в него, но ничего не мог понять, Дьюк превратился в мумию, обугленную и припорошенную розовой сахарной пудрой.

Он лежал на полу и хрипло дышал.

У меня тоже горели легкие. Несмотря на маски, мы вдохнули, наверное, килограммы пыли. Двигаться не хотелось. Лечь бы на пол и умереть. Но я был жив. Пока жив.

А поэтому пополз на карачках за коробкой с красным крестом. Лиз направилась за мной. Что-что, а порядок мы знали.

Комбинезон Дьюка пришлось разрезать. Местами он был прожжен, местами все еще заморожен. Вместе с тканью отходили куски обгоревшей кожи. Сверху все припорашивала пыль.

Насколько сильно пострадал Дьюк, понять было трудно. Мы сняли с него рубашку и начали прикреплять к груди покерные фишки датчиков. Последние три я наклеил на лоб и на виски. Потом мы завернули его в стерильное одеяло. Я отыскал еще один электрод и пристроил на сгибе локтя. Туда же я прикрепил капельницу-экструдер, ввел Дьюку пол-литра искусственной крови и заправил капельницу глюкозой и антибиотиками.

Покончив с этим, я снял с Дьюка очки и маску. Глаза его отекли, из носа шла кровь. Лизард осторожно промокнула ему лицо влажным полотенцем. Я нашел новую кислородную маску и аккуратно надел. Мы наткнулись на вертушку как раз вовремя: его баллон с воздухом был почти пуст.

Надпись на экране медицинского компьютера свидетельствовала, что Дьюк в шоке.

Ультразвуковой сканер, вмонтированный в одеяло, выдал нечто невнятное, но затем вспыхнула красная надпись: «Нуждается в помощи».

При этом мозг Дьюка посылал устойчивые импульсы. Это был хороший признак.

Сердце тоже работало нормально.

Я стянул маску и зашвырнул ее подальше. Упав, она подняла небольшое розовое облачко.

По-прежнему хотелось умереть.

– Дайте мне полотенце.

Лиз бросила мне гигиенический пакет. Я развернул полотенце и зарылся лицом в его прохладную свежесть.

– Спасибо! Спасибо за полотенце. Спасибо за сирену. Спасибо за то, что оказались на месте. Спасибо за то, что спасли жизнь Дьюку. – Я сам толком не знал, кого благодарил – Лиз или Господа. Скорее всего, обоих. – Спасибо вам.

На последних словах мой голос сел. Лиз вложила мне в руки еще одну бутылку с водой.

– Что произошло? – спросила она.

Прислонившись спиной к переборке, я молча пил воду. Лиз сняла маску. Лицо ее, за исключением глаз и рта, было в розовой пудре – отталкивающее зрелище. Мы выглядели сейчас пародией на людей. Она устроилась у противоположной переборки.

Я перевел дыхание. Грудь жгло, говорить не хотелось.

– Вы видите перед собой величайшего кретина на Земле. Так по-идиотски еще никто не поступал…

– Вводную часть можете опустить, сомнений на сей счет у меня никогда не было, – перебила Лиз. – Расскажите о том, чего я не знаю.

– Простите. Я завел нас в ловушку. По крайней мере, так считает Дьюк, хотя сам я до сих пор не уверен. Впрочем, все равно. – Я присосался к бутылке. Боже, как хочется пить! Из-за этой пудры, что ли? Я взглянул на Лиз и тихо продолжил: – Как бы то ни было, мы видели необычных существ. Они походят на маленьких пушистых человечков, сбежавших из Диснейленда. У них круглые мордочки, узкие глаза и висячие уши. Они пищат, как бурундуки, и переваливаются, как утки. При разговоре гримасничают и машут руками. Словом, достаточно смешные, чтобы не воспринимать их всерьез. Эти человечки окружили нас и не давали пройти. Потом оказалось, что они задерживали нас для червя. Трое, нет, четверо приехали верхом на папе-черве. Прибывшие посовещались с теми, что окружили нас. А потом червь пошел на Дьюка. Вроде бы он и не нападал, но Дьюк выстрелил, и его огнемет взорвался. Вероятно, из-за пыли – она настолько мелкая, что воспламеняется мгновенно.

Я еше покопался в памяти. Продолжать не хотелось – о дальнейшем я предпочел бы умолчать.

Лиз не торопила меня. Она выжидала.

Я не знал, как вести себя дальше. Когда мы ввалились в вертушку, мне хотелось разрыдаться, выплакаться на чьей-нибудь груди. На женской груди, ибо любая женщина может утешить отчаявшегося – по крайней мере, я считал, что женщины должны быть такими. Наверное, потому, что всегда был обделен женской лаской.

Но здесь нельзя рассчитывать даже на сочувствие Здесь была Лиз. Солдат, а не женщина. Жесткая, как новенькая банкнота. Я боялся ее.

Я снова присосался к бутылке, но она уже опустела. Лиз порылась в запасах и вручила мне еще одну. Пока я пил, она тихо спросила:

– Испугался?

– Странно! Я действительно испугался, но теперь, а не когда это случилось. – Я вытянул руку. – Видите, дрожит.

Она кивнула.

– Знакомое ощущение. Те, кто никогда не переживал такого, называют это храбростью.

– Да какая там храбрость. Просто… просто я выполнял свой долг – времени, чтобы подумать, у меня не было.

Ее взгляд слишком глубоко проникал в душу. Я отвел глаза, уставился в пол, потом на стенки, на потолок. Понимает ли она, как близок я к истерике? Она снова тихо заговорила:

– Однажды я видела взрыв в ангаре. Огонь занялся метрах в десяти от меня.

Сначала он казался маленьким. Загорелась мусорная корзина – какой-то идиот бросил туда горящий окурок. Но внезапно пламя выплеснулось на стену. Я поворачивалась к двери в тот момент, когда огонь коснулся перекрытия. Пыль там копилась, наверное, не меньше полувека. Пламя мгновенно обогнало меня, занялся весь потолок. Я услышала чей-то крик и побежала. Из дверей меня вытолкнуло горячим ветром. Я выскочила на улицу, промчалась метров двадцать и, оглянувшись, увидела, как лопается стена. Я припустила дальше и обернулась еще раз, когда крыша здания поднималась на оранжевом шаре пламени. Все заняло меньше десяти секунд. Даже сейчас меня трясет при воспоминании об этом. Но я не помню, чтобы испугалась тогда.

Я отставил пустую бутылку.

– То же самое случилось и со мной. У меня не было времени на раздумья, а сейчас я не могу не думать об этом. В голове словно крутится видеозапись и все время заедает на середине. Никак не могу от этого избавиться. Перед глазами стоит пламя, и пыль, и червь, и кролико-собаки. Постоянно ищу, что я упустил.

– Так что же все-таки случилось?

– Струя пламени пошла не в червя, как полагается, а в обратную сторону. Дьюк вспыхнул с ног до головы. Я не успел ничего подумать – просто облил его из фризера жидким азотом. Огонь исчез почти мгновенно. Червь и кроликособаки тоже.

Не представляю, как они сориентировались в этом хаосе. Я растерялся. Схватил Дьюка и поволок его, как мне казалось, к вертушке. И опять ошибся. Если бы вы не включили сирену, я до сих пор таскал бы его где-нибудь рядом. Или, возможно, умер бы. Воздух уже заканчивался.

Лиз кивнула:

– Вы сделали правильно. Эти комбинезоны огнеупорные. Маска и очки тоже. У вас не было другого выхода. Вы живы. И он жив. Значит, вы поступили разумно.

Я покачал головой:

– Не уверен. Мне даже кажется, будто повторилась трагедия с Шорти…

– Да. – Лиз кивнула. – Так вам кажется. Вы не замечали, что ничего нового вроде бы не случается? Что бы ни стряслось, всегда кажется, что это уже было раньше.

Верно?

Она права.

– М-м… Да!

Неожиданно для себя я улыбнулся.

– Так-то лучше. – Она засмеялась, легко и чуть возбужденно. – Вы рассказали мне свою историю, а я вам свою. Вы никогда не задумывались, что, беседуя, люди обычно обмениваются похожими историями?

Убежденность в ее голосе напомнила мне доктора Формана. Но спросить я не успел… Застонал Дьюк.

Мы переглянулись и бросились к нему.

– Дьюк!

Я почти прижался к его лицу. Он простонал:

– Больно…

– Вот и прекрасно, Дьюк. Это довольно хороший признак.

Запищал дисплей, на нем вспыхнуло: «Пациент нуждается в обезболивании».

Я разыскал красную ампулу и вставил ее в капельницу. Через несколько секунд дыхание Дьюка выровнялось.

– Вышел из шока, – сказал я, хотя и не был уверен. Просто мне очень хотелось верить. Я пытался убедить себя, что с Дьюком все в порядке. – Если бы он находился в коме, прибор не заявил бы об обезболивании, правда?

– Не знаю, – пожала плечами Лизард. – Давайте передадим информацию в Окленд и посмотрим, что они предложат.

Она прошла на место пилота.

Я еще немного посидел рядом с Дьюком, размышляя о том, будет ли он жить и если будет, то каким мучением обернется для него жизнь.

Потом постарался отбросить эти мысли, ибо так не-долго сойти с ума.

– Дьюк, – прошептал я. – Прости меня. Я люблю те-бя, Дьюк. Я никогда не говорил, но это правда. Без тебя я нуль. Пожалуйста, Дьюк, не бросай меня.

Я знал, что он не может ответить. Скорее всего, он даже не слышал меня, но не сказать этого я не мог.

Посидев еще немного, я встал и пошел в носовой отсек к Лиз. Она свернулась калачиком в кресле и, опершись подбородком на кулачок, мрачно рассматривала карту погоды на экране. Я молча сел на место второго пилота. Розовая пыль почти полностью засыпала стекло обтекателя. В кабине потемнело.

– Вы связались с Оклендом?

– Да. Они изучают его состояние. Нас вызовут. Я указал на стекло.

– По-прежнему сыплет.

– Это на всю ночь. – Она кивнула на экран. – Облачный фронт еще не прошел. Не знаю, как глубоко нас засыплет.

Неожиданно я спохватился:

– У нас хватит воздуха?

Лиз, поколебавшись, ответила:

– Да. Среди медицинского оборудования есть емкости с кислородом. В случае чего воспользуемся ими. Теоретически можно продержаться в герметически закрытом корабле почти двое суток. Правда, мне не хотелось бы, чтобы до этого дошло.

Она сняла наушники и бросила на приборный щиток. – Черт!

– Что на этот раз?

– Ничего. Просто у меня срываются планы на вечер. Погребение заживо в них не входило.

– О! – вырвалось у меня. Представить полковника Тирелли на свидании я не мог. – Простите.

– За что? Это же не ваша вина.

– М-м, я просто посочувствовал.

– Да? Ну спасибо. Сегодня целый день я мечтала о бифштексе и омарах.

– Омарах?

– Да. Их снова начали разводить на аризонских фермах. Вы бы видели, каких чудовищ там выращивают! – Лиз задумчиво добавила: – В Аризоне легко поддерживать карантин, по крайней мере на юге: слишком мало корма для червей и почти нет почвы для их гнезд. Там мы сможем долго держать рубежи.

– Это пункт из долгосрочной стратегической программы?

– Пока нет, но может им стать.

– Вы работаете в Комитете?

– Да, меня пригласили. Хотя, по-моему, все упирается в приоритеты. – Она пожала плечами. – Что толку от долгосрочных программ, если мы не заботимся о настоящем?

– С другой стороны, – заметил я, – то, что мы делаем сейчас, – работа на будущее, не так ли?

Лиз пристально посмотрела на меня.

– Вы, случайно, не общались с доктором Форманом?

– Что? Нет. Почему вы спросили?

– Показалось, что вы поете с его голоса. Это комплимент, между прочим. Но вы правы. Я должна быть там, где принесу наибольшую пользу. – Она мягко улыбнулась. – А значит, мне, по-видимому, придется войти в состав Комитета.

Просто я боюсь, что тогда у меня останется меньше времени для полетов, а так не хочется расставаться со штурвалом!

– По-моему, в Комитете вам придется летать еще больше. Я имею в виду инспекционные поездки.

– Что ж, неплохая мысль, – одобрила Лиз. – Только не знаю, сумею ли я добиться этого. – Она посмотрела в окно. – Дайте-ка фонарик.

Я передал фонарь. Она направила луч на верхний край стекла обтекателя.

– Так я и думала. Нос засыпало почти полностью. Сейчас пудра повалила еще гуще.

Лизард выбралась из кресла и направилась в хвост вертолета. Я пошел за ней. Она покопалась в ящике под обшивкой, достала другой фонарь и аварийную лампу, которую повесила на крюк под потолком.

– Вот так-то лучше.

Второй фонарик она передала мне.

Потом, миновав Дькжа, она прошла еще дальше и осветила хвост машины^ Я не мог понять, что она ищет. Лиз просунула голову в задний фонарь наблюдателя и посветила наверх.

– Так. Теперь мы похоронены целиком. Надеюсь, эта гадость теплопроводна, иначе здесь будет чертовски жарко.

– Я считал, что «банши» имеют теплоизоляцию.

– Конечно, но куда отводить тепло, если нас засыпало? – Она забралась в самый хвост. – Есть не хотите?

– Хочу.

– Вот и хорошо. Держите НЗ.

По пути я проверил Дьюка – изменений не было – и взял у нее коробки. Мы вернулись и, развернув пилотские кресла назад, сели. Лучше устроиться лежа на спинке кресла, чем рисковать вывалиться из него. Я вытянул ноги. Плитка НЗ была мягкой, пережевывание не отвлекало от размышлений.

Неожиданно Лиз спросила:

– Вас никогда не приглашали на «голубую мессу»? Я покачал головой.

– Это что, приглашение? Она мрачно взглянула на меня.

– Просто любопытно, что вы о них знаете.

– Простите, но я слышал, что новичков туда принимают крайне неохотно.

Лиз кивнула.

– На прошлой неделе я получила приглашение Теперь они собираются каждый выходной. Присутствуют сотни людей, и, чтобы попасть туда, каждый из них платит по тысяче. – Теперь Лиз говорила тише. – Меня разобрало любопытство, я ведь знала об этом только по слухам, да и то не из первых рук. Это нечто вроде тайного братства. Однако я слышала, что там… можно освободиться от всех забот. Забыться, хотя я не совсем понимаю, что это значит. Говорят еще, что и секса так хватает.

Последние слова словно повисли в тишине, потом он добавила:

– Не уверена, что замучить себя сексом до бесчувствия – лучший способ сохранения рассудка. Хотя кому-то это наверняка помогает. Иногда мне… хочется быть такой, как другие.

Ее голос стал едва слышным.

– Иногда я не могу удержаться от искушения. Что если и вправду поможет? Неужели я такая размазня что не осмелюсь попробовать? Как бы мне хотелось забыться хоть на минутку. Вот почему я пойду туда – забыться.

Я пришел в замешательство. Надо было что-то сказать, но любые слова прозвучали бы сейчас фальшиво.

– Хотя… – продолжала Лиз, – ясно, что это ловушка, вроде наркотиков. Просто еще один способ уйти от реальности. Стоит только начать – и остановиться уже не сможешь. Слишком многие попались на этот крючок. Я не собираюсь стать следующей.

Внезапно она замолчала, мрачно рассматривая плитку НЗ. Я взглянул на свою порцию.

– Да, это уж точно не омары.

– Не надо, и так тошно. – В ее голосе слышались слезы.

– Простите.

И тут я все-таки решился: почему бы не сейчас?

– Полковник!

Она не подняла головы.

– Э… Иногда мне тоже приходят подобные мысли. И не только мне. Наверное, командование должно знать об этом. Я имею в виду, что… у нас должна быть какая-то разрядка… Я не прав?

Лиз ответила не сразу, и я было решил, что уже вообще не ответит, когда она заговорила:

– Командованию известно, что большинство людей в военной форме находятся на пределе. Но выхода нет. По крайней мере, такого простого, какой ищете вы.

Внезапно она опять превратилась в полковника Ти-релли, застегнутого на все пуговицы.

– Сейчас доктор Форман по личной просьбе президента работает над этой проблемой. Но пока ответ неутешительный. Он считает, что человек сам должен отвечать за свои чувства и мысли и обязан владеть собой…

– Но как?

Лизард пожала плечами.

– Этим-то Форман и занимается. Я подозреваю, что он просто решил усовершенствовать приемы психофизической тренировки. Впрочем, не знаю.

Послушайте, – вдруг добавила она. – Вы служите в Спецсилах, в подразделении дяди Аиры, так что в любой момент можете обратиться в Атланту, к доктору Дэвидсону.

– Вы к нему обращались?

– Сейчас речь идет о вас, – отрезала Тирелли.

– Простите.

– Опять вы извиняетесь. – Она повернулась ко мне и с любопытством спросила: – А что-нибудь еще вы умеете Делать?

– Простите… Я имел ввиду… Гм, да… Я постоянно все порчу. – Я поднял глаза на Лиз. – Так что повод для извинений всегда есть. Порой мне даже кажется, что только-это я и делаю хорошо. – Я смущенно улыбнулся.

– Прямо-таки второй Шлемиль1, – усмехнулась она. – Очень удобная позиция. Вам прощают, и в выигрыше оказываетесь вы. По сути, вы даете взятку. Покуда; люди будут проливать суп на скатерть, ваше положение^ беспроигрышное. – Тирелли с отвращением посмотрела на свою плитку НЗ. – Но меня такое притворство доводит до белого каления.

Я не знал, что отвечать, тем не менее открыл рот и слова вылетели непроизвольно:

– Тогда простите, что я не вовремя родился на одно! планете с вами и отношусь к тому же виду.

– Вряд ли мы с вами относимся к одному виду, – сухо заметила Лиз. – Я лично придерживаюсь противоположного мнения.

Я вспыхнул. В другой ситуации следовало бы встать выйти. Но куда здесь выйдешь?

Как еще можно отреагировать?

– Не знаю, какая муха вас укусила, – пробормо-тал я. – Только что мы разговаривали, как нормальные люди, а теперь вы относитесь ко мне, как к какой-то.. мрази!

Лиз медленно жевала. Когда же заговорила, ее голос был абсолютно спокойным:

– Я отношусь к вам по заслугам, лейтенант. Вы ведете себя как избалованное дитя. Отвратительное зрелище! Я устала от вашего нытья. Противно слушать, как вы стремитесь взвалить на себя вину за все грехи рода человеческого.

– Да, но…

Меня разбудил голос Лиз: -… Нет, мы по-прежнему засыпаны. Темно, как в брюхе у гризли.

Я открыл глаза. Лиз говорила по радио. Горло мое раздирало так, будто в него напихали стекловаты; грудь горела. От каждого вдоха нестерпимо жгло в легких. Я не осмелился кашлянуть. -… Нет, как глубоко, я не знаю. По-моему, сейчас встает солнце. На стеклах обтекателя появился слабый отсвет. Дело в том, что эта гадость прозрачна. Ее сугробы очень рыхлые и пропускают свет. Так что мы вполне можем лежать под десятиметровым слоем, не подозревая об этом.

Радиопереговоры на эту тему велись еще ночью, на импровизированных койках.

Я заставил себя сесть. Тело затекло и болело. Каждую клеточку жгло. Хуже всего дело обстояло с легкими, каждый вдох давался с трудом. Душили спазмы, но я знал, что кашлять нельзя – стоит только начать, и уже не остановишься никогда.

Поэтому я старался дышать неглубоко и свести движения к минимуму. От сдерживаемого кашля разрывалась грудь.

Но у меня было неотложное дело – Дьюк. Как он там? Дьюк по-прежнему спал.

Выглядел он ужасно: почти все волосы сгорели, обожженный череп покрылся волдырями и лохмотьями омертвелой кожи. Я с трудом заставил себя не отводить взгляд. О том, что там, под одеялом, не хотелось даже думать. Меня тошнило.

Передо мной лежал не командир, а кусок обгорелого мяса. Вряд ли когда– нибудь он станет прежним. Мелькнула мысль, что, может, ему лучше умереть, но я тут же выбросил ее из головы и взмолился, чтобы Бог не услышал. «Я не то имел в виду, Господи. Правда не то!»

Я выдвинул консоль с дисплеем. На экране постоянно высвечивались все показания жизнедеятельности. Уровень болеутоляющих препаратов в крови поддерживался автоматически. На этом долго не продержаться, но что Нам оставалось? В Окленд поступала вся информация, и они все прекрасно понимали. Доведись им придумать что-нибудь еще, они бы с нами связались или напрямую изменили бы программу. Мы могли только сидеть ждать.

А я терпеть не мог ждать. Я чувствовал себя никчем-ным. От Дьюка шел нехороший запах. Очень тяжелый Экран проинформировал, что началась гангрена. Долго так продолжаться не могло.

В самом хвосте вертушки был крошечный туалет. Я за шел туда, и меня вывернуло.

А потом начался кашель Грудь горела, как в огне, адская боль разрывала ее на части.

Когда я вернулся, Лиз уже отключила передатчик и, развернув кресло к салону, вскрыла новую упаковку НЗ.

– С добрым утром, – улыбнулась она. – Хотите еще омаров?

И повертела перед моим носом серым неаппетитны брикетом.

– Спасибо, что-то не хочется.

Я повалился в кресло. Легкие по-прежнему жгло; тело чесалось.

– Может, вас устроит это жирное ребрышко? – Он продемонстрировала кусок чего-то тошнотворно зеле-ного.

– Не надо, я вас умоляю…

Эта пища явно не предназначалась для людей.

– Все зависит от того, каким вином запивать, – заявила она с полным ртом и бросила мне жестянку с пивом.

Я посмотрел на Лиз:

– Когда мы отсюда выберемся, я куплю вам самого большого из этих долбаных аризонских омаров. И поставлю бутылку самого лучшего вина, на какое хватит денег Но до тех пор не желаю ничего слышать о еде.

– Идет, – согласилась Лиз. – Если не случится ничего непредвиденного, вы угостите меня сегодня вечером.

– Правда?

Она кивнула.

– На карте погоды облака рассеиваются или, по крайней мере, становятся такими тонкими, что уже не фиксируются. Ночью был сильный ветер. Основной фронт прошел над нами в три пополуночи. Из Окленда сообщили, что последние облака разрядились над Сакраменто. Там насыпало пыли всего сантиметров пять – словом, ничего похожего на то, с чем столкнулись мы. К тому же есть вероятность дождя, и довольно большая. Метеослужба проверяет свои расчеты, но держу пари, что, как обычно, с неба закапает раньше, чем они успеют досчитать.

Я только хмыкнул в ответ. Даже если небо очистится от розовой пыли, проблем у нас не убавится. Как, например, выбраться наружу? Если над нами больше двух метров пыли, об этом и мечтать не приходится. Одна проблема тянула за собой другую. По собственному опыту я знал, что по глубоким сугробам мы не уйдем далеко и едва ли сможем расчистить посадочную площадку. Нет, им придется забирать нас прямо отсюда. Но как тогда транспортировать Дьюка?

Я приник к бутылке с водой, поглядывая на Лиз. Она задумалась, но мой взгляд почувствовала. – Да?

– Как мы вытащим Дьюка?

– Далеко же вы зашли в своих размышлениях.

– Вообще-то я зашел в тупик. Дьюк – самая сложная проблема. Если мы сумеем решить вопрос с ним, остальное пойдет как по маслу.

– Мне кажется, нам остается только сидеть и ждать помощи. Конечно, лучшим выходом был бы «Сикорский Скайхук». Он просто выдернул бы нас отсюда, если мы сумеем закрепить стропы.

– Тогда пусть подцепят нас за парашют, если, конечно, его не засыпало.

– А что, неплохая мысль.

– Спасибо.

– Жаль только – неосуществимая. – Лиз улыбнулась. – Вы не виноваты, все дело в «Сикорском». Он может выдернуть вертушку, но при этом поднимет столько пыли, что у него сгорят движки, и он рухнет прямо на нас.

– Может, дождь все смоет? Когда-то бабушка учила меня индейскому танцу дождя.

Вы же говорили, что вероятность осадков велика. Хотите, попробую вызвать дождь?

Лиз грустно усмехнулась:

– От дождя пыль превратится в грязь и, высохнув, затвердеет, как бетон.

– Но это же… сахарная пудра!

– Вы что, никогда не ели холодный пончик? Я вскинул руки:

– Сдаюсь.

– Больше конструктивных идей нет? – поинтересовалась Лиз.

– А может, сжечь все к чертям? – неуверенно предложил я.

– Да, это мысль, – весело отозвалась Лизард. – Вы с Дьюком доказали, что пудра горит, а вертушка тер-моизолирована, так что отличная духовка получится. – Она ухмыльнулась. – Любите мясо в собственном соку?

– Нет, не люблю. – Я взял фонарик и направил луч на стекло. – Интересно, как ведут себя в таких случаях на Хторре?

– По-видимому, не летают во время сахарных снегопадов.

– Потому что заранее получают штормовое предупреждение, – подыграл я Лиз.

– Могу себе представить, – сказала она. – Ожидаются перистые облака из сахарной пудры и кратковременные лимонадные дожди.

– Не лимонадные, – поправил я. – Цвет не тот. Скорее, с земляничным сиропом.

– Вы что, никогда не слышали о лимонаде розового цвета? – улыбнулась Лиз.

Я собрался парировать, но зашелся в кашле.

– С вами все в порядке? – встревожилась Лиз, когда приступ прошел.

Похоже, она не на шутку испугалась. Я слабо кивнул, еще не совсем оправившись от приступа.

– Немножко вашего розового лимонада попало не в то горло.

Я сумел улыбнуться, и она успокоилась.

– Довольно неприятная погода для лета, – задумчиво сказала Лиз, по– видимому стараясь меня отвлечь. – Интересно, какие у них зимы?

Я осторожно прокашлялся.

– Более холодные и влажные.

– А вместо снега сироп, да? Так, пожалуй, и калитку не откроешь.

Я задумался.

– А ведь вы недалеки от истины. Там все хоть для кого-нибудь да съедобно. Мы для червей – разновидность закуски. Наша планета – лишь один из подносов на шведском столе. Все зависит от того, давно ли они приступили к обеду. Может, как раз сейчас у них время десерта.

– Тогда в ближайшее время у нас появится возможность прикончить парочку червей… сладкоедов? Сладкоежек, – поправилась Лиз.

– Не исключено, тем более что они уже пришли, – медленно проговорил я.

– Как? Где?

– Повернитесь и посмотрите. По-моему, снаружи что-то шевелится.

– Где? – спросила Лиз.

– Вон там, на верхней кромке стекла.

– Ничего не вижу.

– Смотрите внимательнее. Видите, что-то шевелится? Словно кто-то копошится в пудре.

Мы молча смотрели на стекло и ждали. Ничего не произошло. Спустя минуту Лиз сказала:

– Я ничего не заметила.

– Но я точно видел. – Я повысил голос.

– Разумеется, видели, – покорно согласилась она. – Когда вам что-то показалось в прошлый раз, вы сорвали конференцию.

«Пусть издевается сколько угодно»

– Но тогда я оказался прав, не так ли? Лиз пожала плечами:

– Редко кто не ошибается. – Что?

– Не обращайте внимания, – Она зацепила ногой приборную доску и развернула кресло спинкой к окну. – Если там что-то есть, мы скоро увидим это снова.

Я непечатно выругался и, схватив фонарь, кинулся в хвостовой отсек посмотреть на Дьюка. Судя по показани – ям, состояние не изменилось. Только он стал совсем се – рым. Я пожалел, что не довелось поучиться на каких-ни – будь медицинских курсах. Я был беспомощен.

– Эй!.. Полковник!

– Да?

– Вы что-нибудь смыслите в медицине?

– Немного.

– Идите сюда и послушайте. Дьюк как-то странно дышит.

Она подошла и, присев на корточки рядом с Дьюком, прислушалась. Потом улыбнулась:

– Он отлично дышит.

– Но эти хрипы…

– Не хрипы, а храп, – поправила Лиз. – Он спит.

– Вы уверены?

Она не отвела взгляд.

– Уж я-то знаю, как храпит мужчина.

– Ладно, спасибо.

Я подобрал фонарик и пошел к кормовому орудию. Здесь сахарная пудра казалась наиболее прозрачной. У меня до сих пор горело лицо.

Интересно, сколько еще потребуется времени, чтобы мы действительно начали задевать друг друга за живое? И сможет ли она разозлить меня до такой степени, что я убью ее? Мне стало страшно: не дай бог выяснить это. Я сел на сиденье стрелка, скрестил руки на груди и уставился в стекло.

Ну чего, в конце концов, добиваются эти женщины? Почему им кажется, что жизнь – постоянное противоборство с мужчинами? И еще удивляются: что это мужчины такие ранимые…

Так я размышлял несколько минут, пока не осознал, что вижу перед собой, и вскочил на сиденье, ударившись головой о плексиглас.

– Е-мое!

– С вами все в порядке? – окликнула меня Лиз. – Нет!

– Что случилось?

– Голову ушиб. – У меня до сих пор звенело в ушах. – Идите сюда быстрее!

– Зачем? Вы хотите, чтобы я тоже треснулась головой?

– Я хочу показать кое-что! Скорее!

Меня скрутило в приступе кашля, и на целую минуту я отключился. С каждым вдохом казалось, что наступил конец. Я пытался остановиться, но не мог. Грудь разры-вало на куски, слезы текли ручьем.

Открыв глаза, я увидел перед собой обеспокоенную Лиз. Она держала бутылку с водой.

– Спасибо.

Она перешагнула через Дьюка и вздохнула.

– Ладно, что вы хотели показать? Я уперся пальцем в стекло.

– Там кто-то есть.

Она присмотрелась и озадаченно нахмурилась. Потом ее глаза расширились…

Пудра на поверхности стекла ожила. С розовой массой происходило что-то непонятное. Раньше она лишь слегка шевелилась, пересыпаясь, а теперь трепетала, и трепет на глазах переходил в рывки.

– Что это?

– Не знаю. Но оно все время усиливается.

– Усиливается? Неужели нельзя подобрать слово поточнее?

– Как насчет «приближается»?

– Не намного лучше. – Лиз обхватила себя руками. – Становится светлее, правда?

Может, это ветер? – предположила она. – Ветер сдувает пыль? – – Хорошо, если так, но вряд ли.

Я приник к стеклу, напрягая глаза. В розовой пудре что-то шевелилось. По тому, как она смещалась и кружилась, создавалось впечатление, словно там копошатся тысячи крошечных призраков.

И тут все встало на место.

– О Боже! – простонал я.

– Что? – нетерпеливо спросила Лиз.

– Взгляните поближе.

Она наклонилась к стеклу, приглядываясь, и в ужасе отпрянула.

– Насекомые!

Вся наружная поверхность стекла мерцала, переливалась, бурлила. Перед нашими глазами роились миллионы обезумевших насекомых.

– Они едят пудру, – сказал я и, поеживаясь, опустился на сиденье. Тело зудело.

Лиз отправилась в нос корабля, останавливаясь у каждого иллюминатора.

– Они окружают нас!

Я пошел за ней. Поскольку вертолет зарылся носом в дюну, то впереди бурлила лишь тонкая полоска у верхней кромки стекла.

Лиз вздрогнула. Она не могла оторвать глаз от вибрирующей розовой стены за стеклом.

– Они окружают нас! – повторила она.

Я попробовал представить, как сейчас выглядит вертушка с воздуха. Большой розовый сахарный холм среди розовых сугробов, кишащий миллиардами насекомых – крохотных, но совершенных механизмов для пожирания. Я видел мелькающие челюсти, вгрызающиеся в пудру, слышал, как они копошатся, давятся, дерутся…

Я схватил Лиз за плечо.

– Послушайте! Машина герметична?

– Должна быть… О Господи! Днище!

– Разве пол не герметичен?

– Да… Должен быть…

– Ладно. Теперь нам предстоит законопатить каждую брешь, каждую трещинку, какой бы маленькой она ни была.

– Законопатить?

– Я и не знал, что здесь есть эхо. Когда насекомые доберутся до днища, они попытаются проникнуть внутрь!

И попадут сюда голодными! Дьюк и мы – единственные съедобные предметы в этом погребе. Есть у вас что-нибудь, что может остановить этих тварей?

– Н-не знаю. Дайте подумать.

– Думайте. Мне казалось, что эти вертушки оснащены на все случаи жизни.

Лиз собиралась с мыслями.

– По-моему, это чрезвычайное происшествие. Командование не предполагало хоронить вертолеты в сахарной вате и отдавать их на съедение насекомым. – Она разозлилась, и это хороший признак. – Очевидно, нам предоставлена возможность исследовать нештатную ситуацию.

– Что? – воскликнул я. – Какая еще возможность? Что мы можем сделать?

Лиз, нахмурившись, уставилась вниз. Потом ее взгляд стал методично шарить по бортам вплоть до самого хвоста. Казалось, что она, как рентген, прощупывает содержимое грузовых отсеков.

Затем она отрывисто бросила:

– Пенобетон. – И прикинула на глаз расстояние. – Надо перенести Дьюка.

– Какой пенобетон?

– Если вы где-то потерпели аварию – особенно в холодных районах – и вынуждены соорудить укрытие, то надуваете большой баллон и опрыскиваете его пенобетоном.

Через полчаса он застывает, и вам остается только прорезать дверь и забраться внутрь этой жилой тыквы. Мы пользовались такими временными жилищами в Пакистане. Перенесите Дьюка подальше в хвост. Он лежит как раз над тем отсеком, который мне нужен.

Дьюк застонал, когда я передвигал его, но не проснулся. Компьютер предложил ввести ему еще одну дозу глюкозы, что я и сделал.

Розовый отсвет в хвосте вертушки стал ярче – вставало солнце, светлое пятно на кипящем розовом фоне. Мне показалось, что я чувствую его тепло.

Слой пудры на плексигласовой полусфере фонаря стал заметно тоньше там, где копошились прожорливые насекомые. Розовый пух был почти прозрачным, так что роящиеся в нем личинки выглядели беспрестанно снующими темными точками. Хотел бы я знать, что это за существа.

Но совершенно не нужно, чтобы этим вопросом задался Дьюк, когда проснется и увидит их. Поэтому я задернул шторки.

Лиз возилась с пенобетоном. На меня она не обращала внимания, и я воспользовался моментом, чтобы попросить прощения у Дьюка. Я достал из санитарной сумки влажное полотенце и начал протирать ему лицо.

– Я виноват, Дьюк, – шептал я, стирая грязь со лба. – Я вывезу тебя отсюда, обещаю.

– Маккарти… – пробормотал Дьюк. – Да, Дьюк?

– Заткнись.

– Хорошо, Дьюк!

Но он уже снова погрузился в сон. Ерунда! Он будет жить, теперь я знал это наверняка.

– Дьюку стало лучше! – поспешил я порадовать Лиз.

– Откуда вам известно?

– Он велел мне заткнуться. Лиз улыбнулась:

– Хороший совет. Вот… – Она сунула мне в руки канистру. – Уязвимые места находятся под палубой, там, где мы проломили днище. Освобождайте все грузовые отсеки и заливайте их пенобетоном. Для этого нужно опустить раструб вниз и нажать на клапан.

– Он не парит?

– Нет, обычный пеностирол, абсолютно безвредный. Вы возьмете на себя салон, а я нижние отсеки. Нужно вскрыть палубу и залезть в носовой рулевой отсек. Если насекомые попадут туда, то они могут проникнуть в са– лон через отверстия для проводки и систему гидравлики. Вы когда-нибудь морили тараканов? – Да.

– Тогда справитесь. – Лиз заглянула мне через плечо и понизила голос: – Особое внимание обратите на хвост. Может быть, следует сделать большой герметичный кокон.

Я проследил за ее взглядом. Речь шла о Дьюке. Он ведь совсем беспомощен.

– Вопросы есть? – Нет.

– Тогда за работу. – Э…

Она остановилась.

– Что еще?

– Я просто подумал, полковник… Она терпеливо ждала продолжения. -… А если эти личинки жрут и пенобетон?

– Отставить думать! – приказала она. – Когда-нибудь мое терпение лопнет.

Работа отняла у нас почти все утро. Лиз ненадолго отвлеклась, чтобы связаться с Оклендом и передать им абракадабру, которую выдавал медицинский компьютер, а затем снова принялась за дело. Она вскрыла пол, залила отсеки пеностиролом, закрыла их снова.

Я залил боковые грузовые камеры и занялся швами внутренней обшивки. Лиз стала мне помогать. Мы настроили разбрызгиватели на самую тонкую струю и опрыскали каждый уголок, каждую трещинку, каждый шов и каждую перемычку внутри корабля.

Под конец внутренность вертушки напоминала свадебный торт.

Тем временем солнце поднялось уже высоко. Вертолет стал нагреваться. Если само светило лишь смутно проглядывало сквозь перину бледно-розовой пудры, то тепло его ощущалось прилично. Я почувствовал себя в ловушке.

Тело болело еще сильнее. Легкие горели как в огне. Я держал под рукой кислородную маску и часто прикладывался к ней. Это как будто помогало. Чутьчуть.

Кожа у меня покраснела и чесалась. Должно быть, разыгралась аллергия. Я покрылся сыпью. Ощущение было такое, словно меня посадили в мешок с шерстью ангорской кошки. Я непрерывно чесался, размазывая пот, грязь, какой-то пух.

Я попытался сосредоточиться. Переднее стекло сверкало ярко-розовыми отблесками.

На нем, переливаясь, мерцали миллионы крошечных телец. Они ползали по всей поверхности, но больше всего – внизу, где еще лежал кучками розовый пух. Меня тошнило от одного только вида насекомых. Пришла мысль о горячей ванне с сотней маленьких пульсирующих струек водного массажа. Поделиться этой мыслью с полковником Тирелли я не Решился.

– Бр-р! – с отвращением сказала она. – Не могу видеть их. Кстати, вы не знаете, что это такое?

– Может быть, хторранская разновидность наших муравьев? – предположил я. – Впрочем, спорить не стану. Мы ведь даже близко не подошли к пониманию их экологии. Помните аналогию доктора Зимф с головоломкой?

– Нет. Напомните, пожалуйста.

– Доктор Зимф считает, что пока мы только открыли коробку с головоломкой, но еще не вынимали и не разбирали ее. Мы даже не знаем, сколько в ней составных частей. Известно только, что их много и ни одна не укладывается в рамки наших представлений.

Я приник к бутылке с водой, поглядывая на кипящую массу насекомых.

– Мне не нравится такая аналогия, – заявила Лиз. – В ней слишком много «не знаю» и «не могу».

– Что верно, то верно, – согласился я.

Она надела наушники и включила передатчик.

– Окленд?

– Вас слушают, – ответило радио.

– Говорит «Банши-6». Проверка связи. У нас без изменений, разве что насекомые подбираются все ближе.

– Вас понял, полковник.

– Можете хоть приблизительно сказать, когда нас вытащат отсюда?

– Нет. Виноват, полковник. По данным спутника, над всем районом по– прежнему стоит дымка. Единственное, что мы можем сделать, – вызвать дирижабль из Портленда.

– Звучит не слишком вдохновляюще, согласитесь.

– Хотите ждать еше неделю? Лиз закатила глаза.

– Ладно, давайте дирижабль.

– О, есть хорошие новости. – Да?

– Состояние вашего пациента устойчивое.

– Замечательно, только вы от меня что-то скрываете.

– Не понял.

«Устойчивое» – можно понимать по-разному. Насколько серьезны его травмы?

– Нас никто не слышит?

Лиз посмотрела на меня, потом оглянулась на Дьюка.

– Он по-прежнему спит? – шепнула она. Я кивнул. Лиз ответила в микрофон:

– Говорите.

– Мы получили довольно странные данные о состоянии его ног. Похоже, датчики испытывают наведенные помехи. Но дело не в заражении: уровень антибиотиков в крови не снижается. Вероятно, это какое-то побочное действие пыли, но наверняка можно будет выяснить только в стационаре. В остальном самочувствие удовлетворительное.

Только постарайтесь не трогать его. Мы пошлем со спасателями военврача.

– Вас поняла, – сказала Лиз. – Есть еще хорошие новости?

– Ну, остались только официальные сообщения из десятичасового выпуска.

Президент снова собирается выставить свою кандидатуру.

– Спасибо. А результаты бейсбольных матчей?

«Доджеры» – ведут в матче с «Брейвисами», идет середина третьего иннинга, первые два «Доджеры» выиграли.

– Вас поняла. Конец связи. – Она выпрямилась и посмотрела на меня, – Что вы так расстроились? Болеете за Атланту?

– Нет, боюсь за Дьюка. – Я отправился в хвост вертолета.

– Разве вы не слышали? Окленд говорит, что он в порядке.

– Да, я слышал. Еще они сказали, что «Доджеры» выигрывают.

Я присел возле Дьюка. Он не просыпался целый день, и я не знал, хорошо это или плохо. Что лучше: держать его в забытьи или в сознании, пусть даже мучительном?

Если помощь не придет в ближайшее время, то и такого выбора не будет – запас медикаментов подходил к концу.

Я посмотрел на дисплей. Пора менять ампулы в капельнице. Антибиотиков оставалась еще целая куча – они были в голубых ампулах, а глюкозы – два последних пузырька. Я не представлял, как выйти из положения. Вертушки не готовились для оказания настоящей медицинской помощи. На них предполагалась лишь эвакуация раненых.

Но главная проблема заключалась в красных ампулах с обезболивающим – осталась только одна, а боль от ожогов, говорят, самая страшная…

Я взялся за одеяло, поколебался – и открыл ноги Дьюка. Они были обожжены, кожа сходила лохмотьями. Мясо покрылось волдырями и гнойными корками. Я невольно отвернулся, потом посмотрел снова. Ноги Дьюка были… в пудре. Нет, покрыты легким розовым пухом. Что за наваждение?.. Я осторожно потрогал его.

Пух не стирался. Он рос из кожи и кололся, как мех червя. Я прислонился к переборке и уставился на ноги Дьюка, пытаясь понять, что это за дьволыцина.

Краешком глаза я заметил, что подошла Лиз. Она взглянула на ноги Дьюка, и лицо ее потемнело. Прикрыв их одеялом, Лиз вопросительно посмотрела на меня.

Я пожал плечами:

– Ничего не понимаю.

Она посмотрела на дисплей, но на экране тоже не было ответа.

Я поднял на нее глаза:

– Долго нам ждать? Когда выяснится, что пенобетон надежен?

Она пожала плечами:

– Час. Может, меньше.

– А если он проснется? Как вы думаете, стоит говорить ему?

Лиз собралась было ответить, но ее опередил Дьюк:

– Что говорить?

– Дьюк! Ты проснулся?

– Время от времени я просыпаюсь. Послушать, как вы воркуете, голубки. Чем вы меня накачали, хотел бы я знать. Ноги так и зудят.

Лиз бросила на меня быстрый предупреждающий взгляд. Дьюк этого не заметил. Я постарался ответить как можно убедительнее:

– Не знаю, как это называется. Оно было в красной упаковке.

– Где мы?

– Все там же, в пудре. Как только небо очистится, нас заберут.

– Как погода?

– Пыль.

– Все еще падает?

– Нет. Но нас засыпало. К тому же стоит дымка.

Лицо Дьюка отекло, но я все-таки заметил, как прищурились его глаза, когда он посмотрел на меня, перевел взгляд на дисплей и снова на меня.

– Здесь розовый свет, – заметил он. – Как глубоко мы торчим в этом дерьме?

– По самые уши. – Это Лиз.

– М-м-м, – поморщился Дьюк. – Тогда не гоните волну.

– Как вы себя чувствуете? – спросила Лиз.

– Хреново. – Он потянулся и схватил меня за рукав. – Джим!

– Да, Дьюк?

– Сделай мне одолжение.

– Говори.

– Убери эту красную ампулу. Я не хочу спать.

– Виноват, командир, но это невозможно. Все остальное – пожалуйста.

– Я выдержу боль, но спать не хочу.

– Не могу. Так положено. Иначе ты умрешь.

– Джим… – Он кашлянул, и я испугался – кашель походил на предсмертный хрип. – Джим… убери ампулу.

– Нет, Дьюк, я этого не сделаю.

Дькж закрыл глаза, и мне показалось, что он снова за-1 снул, но вдруг он опять уставился на меня и тихо позвал:

– Джим. – Да, Дьюк?

Он быстро терял силы, мне пришлось почти прижаться к его лицу. Он прошептал:

– Чтоб тебя…

Его веки сомкнулись, и он снова погрузился в сон. Лиз отложила дисплей.

– Аппарат его отключил. Он переутомился.

– Дьюк ненавидит лекарства. Боюсь, потом мне долго| придется просить у него прошения. – Я сообразил, чтс опять оправдываюсь. – Простите, это по привычке.

Лиз не улыбнулась.

– Чего вы боитесь? – А?

– Можете вынуть ампулу, если хотите. Я замотал головой.

– Нет, не могу. Если нам суждено быть заживо съеденными, пусть он лучше ничего не знает.

Лиз внимательно смотрела на меня.

– Об этом я и толкую. Это лишь первый этап.

– Какой этап?

– Решать за других. На следующем этапе решают, можно ли другому человеку жить или он должен умереть. Вы понимаете, куда это ведет? Помнится, кто-то долго ныл по этому поводу.

– Да, но… – Я поднялся на ноги и залез в фонарь над Дьюком. – Совсем другое дело, когда решаешь ты лично. Я не прав?

Она ответила не сразу, а смотрела на меня, словно прикидывая.

Наконец я не выдержал:

– Ну давайте же! Говорите! Она медленно покачала головой:

– Не стоит. Вы знаете, что я скажу.

– Нет, не знаю.

– Нет, знаете.

– Боже, как я не люблю подобные разговоры. Она вздохнула.

– Это не важно. Мне просто хотелось знать, удовлетворит ли вас такое оправдание.

Я повернулся к ней спиной, раздвинул шторки и уставился на насекомых. Под полуденным солнцем они стали еше активнее. Я облился потом. Продолжать разговор не хотелось – Лиз была права.

Грудь болела все сильнее. Господи, пусть мне будет еще хуже…

К концу дня насекомые очистили от пудры стекло фонаря, и теперь можно было рассмотреть их.

Косые лучи вечернего солнца освещали вертолет сзади, и только розовые прожилки на прозрачной башенке напоминали, что еще недавно вертушка была засыпана.

Крошечные насекомоподобные организмы выглядели крупинками. Приходилось сильно напрягать зрение, чтобы вообще увидеть их. Лишь у некоторых, более крупных, просматривались какие-то неясные детали.

– У вас есть видеокамера? – спросил я Лиз.

– Да, парочка в запасе имеется.

– Дайте-ка одну, пожалуйста. Она принесла камеру.

– О, да это «Сони»! Отлично. Хоть раз в жизни армия не позарилась на дешевку. Сейчас я вам кое-что покажу. Фокусное расстояние у этой штуки можно сделать очень коротким. В университете мы использовали видеокамеры как переносной микроскоп.

Я покрепче уперся локтями и, глядя сквозь окуляр камеры на насекомых, настроил ее. Освещение было отличное – лучи заходящего солнца падали сбоку. Изображение получилось четкое: белесые личинки были видны как на ладони. О Боже, да ведь это… Я узнал их. Чувство было такое, будто я хлопнул стопку крепчайшего ирландского виски.

Я захихикал.

– Что это вас так рассмешило?

Меня действительно разбирал такой смех, что я вывалился из фонаря, закашлялся и осел на дно, пережидая, пока пройдет приступ. Я кашлял так сильно, что легкие, казалось, вот-вот вывернутся наизнанку. В груди полыхал костер. Кашель усиливал боль, а та, в свою очередь, вызывала новые приступы кашля. Я задыхался, однако все постепенно прошло. Лиз испуганно смотрела на меня.

Жестом я показал, что со мной все в порядке, и натянул кислородную маску. Все мое тело по-прежнему было набито розовой пудрой, но что-то изменилось. На меня вдруг снизошло спокойствие. Нет, скорее, я чувствовал себя на седьмом небе, почти что витал в облаках. Я как бы видел свое ставшее прозрачным тело. Может быть, в мою кровь поступила свежая порция адреналина или мои эндорфиновые рецепторы потеряли чувствительность, а может, у меня атрофировалась нервная система? Но что бы это ни было, больше ничего не болело.

И кроме того, меня постоянно разбирал смех. Только теперь я понял, какая глыба напряжения и страха свалилась с плеч. Одышка перешла в глухое отрывистое хихиканье. Вероятно, я смахивал на сумасшедшего. А может быть, и впрямь сошел с ума?

– Маккарти! – Лиз встревожилась не на шутку. – Что с вами?

Я перекатился на бок, встал на четвереньки и, выждав, когда дыхание восстановится, поднялся на ноги.

– Пойдемте, я вам покажу.

Лиз довела меня до кресла. На верхней половине переднего стекла виднелись насекомые. Я передал ей камеру.

– Посмотрите. Узнаете?

Она прижала объектив к стеклу и приникла к окуляру.

– Нет.

– Разве? Вы же видели слайды на докладе доктора Зимф.

– Может, вы прекратите паясничать и просто скажете, что это такое?

– Да ведь это ершики! Абсолютно безвредны для человека! Они да сахарная пудра – единственные хторран-ские виды, которые не опасны для нас. А мы целый день прячемся в этой консервной банке и дрожим от страха! Завтра к утру они очистят нам всю вертушку. На ней не останется ни одной розовой крошки. – Я был не в силах стереть с лица широкую, от уха до уха, улыбку законченного идиота. – Теперь все будет в порядке.

Лиз села в соседнее кресло. Кажется, она успокоилась и пыталась расслабиться.

– Нам точно не грозит никакая опасность?

– Ни малейшая. Я чувствую себя как выжатый лимон. Она рассмеялась.

– Это надо отпраздновать. Вы по-прежнему не хотите пива?

– Разве еще осталось?

– Холодильник у вас под ногами. Я открыл крышку.

– Боже мой! Нет, эта женщина явно привыкла путешествовать с комфортом.

Лиз умоляюще подняла руки:

– Разве можно заранее знать, что утонешь в сахарной пудре? Дайте-ка и мне одну… Спасибо.

Откинувшись в креслах и передавая друг другу камеру, мы наблюдали за неутомимой работой насекомых на стекле обтекателя.

– Вы ведь по специальности биолог? – спросила Лиз.

– Диплом я так и не получил.

– Я спрашивала не об этом.

– Ну хорошо, биолог. Такой же, как и любой в наше время.

– Тогда расскажите мне, что здесь происходит?

– Я могу лишь предполагать. Ершики вылупились в тот же день, когда выпали пуховики – главная их пища.

– Но почему вылупилось так много, невероятно много?

– Для насекомых это обычное явление – отложить тьму-тьмущую яиц. Тогда есть гарантия, что выживет достаточное количество особей для успешного повторения цикла размножения. – Тут у меня появилась другая мысль. – Разумеется, это земное объяснение. Хторран-ское может быть совершенно иным.

– Что вы имеете в виду?

– Да так, это только предположение. Помните, как доктор Зимф говорила, что мы видим сейчас лишь авангард вторжения, своего рода трансагентство, которое явно старается «хторроформировать» Землю?

– Помню. Ну и что?

– Вот об этом я и подумал. Допустим, что мы, земляне, решили «терраформировать» Марс или другую планету. Разве мы стали бы завозить туда всю земную экосистему?

Наверное, нет. Мы взяли бы только те организмы, которые лучше других подходят к климату и ландшафту облюбованной нами планеты. Скорее всего, мы даже не взяли бы с собой полный набор организмов, а постарались бы заполнить те экологические ниши, которые смогут гарантировать наше выживание на чужой планете.

– К чему вы клоните?

– Ну хорошо. Мы бы захватили с собой пару видов трав и зерновых, дождевых червей, кроликов, лис, чтобы контролировать численность кроликов, коров, уток, цыплят и так далее. Иными словами, мы были бы вынуждены взять с собой только те виды, которые нужны непосредственно на первых порах. Москиты, термиты, носороги и трехпалые ленивцы ни к чему. Готов поспорить, что хторране поступили так же.

Вот почему пуховики и ершики переживают сейчас взрыв численности. Здесь они не испытывают пресса всех хищников, которые питаются ими в родной экосистеме. По крайней мере, пока не испытывают. Может, те появятся позже.

– Да-а, – протянула Лиз и отхлебнула пива из банки. Потом наклонилась вперед и, постучав по стеклу обтекателя, спросила: – А это что такое?

Ее палец указывал на более крупную темную крупинку. Я пригляделся. Существо было круглым, черным и очень шустрым.

– То, что кормится ершиками, – пояснил я.

– Значит, долго ждать не придется, – прокомментировала Лиз. – Вот и первый хищник. – Она разглядывала его в видеокамере. – Похож на паука, только ног чересчур много.

– Если это хторранский организм, то его называют «пасть на колесах». Вот еще один. А вот еще.

Солнце почти село, наступает пора ночных хищников. Держу пари, что скоро их здесь будет целая орава.

– А это что? – показала Лиз. – И вот это? – Она передала камеру мне.

Существа походили на золотых рыбок с продольными красными полосами. Мне невольно вспомнились тысяче-ченожки, только эти твари были микроскопическими..

Может, личинки? Я сказал:

– Ясно, что это насекомые, которые поедают тех, ко – торые питаются ершиками.

Тут мое внимание привлекло существо, похожее на амебу, размером с ноготь. Оно обволокло одну из «золотых рыбок». Невероятно!

– Знаете, кто пожаловал к нам в гости? «Театральная ложа»! Перед нами целый срез хторранской экосистемы!

– Я не уверена, что это «ложа», – заметила Лиз. – Мы смотрим снизу.

– Лучший ракурс для наблюдения. Все как на ладони. А теперь посмотрите сюда.

Видите? Кто это?

– Похож на маленького вампира.

– Правильно, потому его и назвали «нетопырем». Они прячется в засаде по темным углам.

Этот, вероятно, еще детеныш.

– Что он жует?

– Не могу разобрать, но что-то розовое.

– Вот еще один. Боже!

Существо напоминало крошечного эльфа. У него были лягушачьи глаза, розовое влажное тельце, как у младенца, да и пропорции вполне человеческие, только размерами он не превышал пальчик грудного ребенка. Он поедал розовую пудру, ершиков, как, впрочем, и все остальное, что попадалось на пути. У него был крохотный розовый язычок.

– Просто невероятно! Где кассеты для камеры? Здесь, наверное, сотни новых видов.

– Там, в синем ящике. – Лиз ткнула пальцем через плечо. – И не забудьте про батарейки. Возможно, потребуется замена.

Я выкарабкался из кресла.

– Кока-кола, пиво, медикаменты, пенобетон, кислородные баллоны, видеокамеры – откуда все это?

– Теперь так оснащены все военные вертолеты. Стандартный набор. Роботы проверяют запас и автоматически пополняют его. Вероятно, для таких вот непредвиденных случаев.

– Ого! – вырвалось у меня. – Да у вас тут кассеты «Пентакс-Про»! С восьмислойной памятью на восемьдесят гигабайт! Новехонькие. Откуда все взялось? О таком я мог только мечтать.

– Успокойтесь. Там, откуда это взялось, есть еще.

– Правда?

– Командование намерено обеспечить вас новейшим оборудованием, Маккарти. Идет война, вы не забыли?

Я захватил переносную лампу и вернулся в кабину.

– Повесьте где-нибудь, чтобы свет падал сбоку. А я постараюсь улучшить резкость.

Я занялся настройкой.

– Там еще остались голые человечки?

– Вон парочка… Вы не должны видеть, чем они занимаются.

– Что значит «должен», «не должен»? – Я нацелил объектив.

Лиз фыркнула:

– Извращенец!

– Да они просто слизывают друг с друга пудру, – успокоил я ее. – К тому же, кажется, обе – самки, Я продолжал снимать. Появилась какая-то розовая штука, похожая на крохотную цветную капусту или на движущийся мозг – шишковатый комок с красными венами на поверхности. Выглядел он отвратительно. Похоже, что другие существа думали так же – они держались от него подальше.

– Потрясающе! – воскликнул я, может, и повторяясь, но сейчас мне было все равно. Меня охватило возбуждение. – Это организмы, которых еще никогда не видел человек. Невероятно! Наверное, как раз сегодня все они вылупились разом и теперь пожирают друг друга. Великолепно!

Лиз спокойно заметила:

– Если это так, то вы опростоволосились. – Что? – – Пару минут назад вы предположили, что хторране захватят с собой только самые необходимые виды. Взгляните на зоопарк за стеклом! Вы по-прежнему так считаете?

Я на секунду опустил камеру и посмотрел на стекло, сплошь покрытое копошащимися насекомыми и прочими тварями. Длинными, тонкими, толстыми и рыхлыми, розовыми, пурпурными, алыми – всех оттенков красного цвета. Они блестели в свете, падающем на них из вертушки. Дальше была темнота. Уже наступила ночь, а я и не заметил, как село солнце, – настолько увлекся. Спектакль, разыгрывающийся на наших глазах, захватил меня целиком. Насекомые блестели, все стекло переливалось и сверкало.

– Я не отказываюсь от своих слов, – ответил я. – Мы видим очень тонкий срез экосистемы. На их планете может обитать миллиард разных видов, а мы наблюдаем здесь лишь несколько сотен. Скорее всего, хторране переправили сюда только тех, которые им нужны.

Я повертел в руках камеру и улыбнулся Лиз.

– Что такое? – спросила она.

– Беру свои слова обратно. Ну пусть не все, а часть. Не думаю, что путешествия даются хторранам намного легче, чем нам. А ведь мы пакуем в чемодан не только то, без чего никак нельзя обойтись. Мы прихватываем и кое– что на всякий случай. – Я взвесил камеру в руках. – Как видите, и эта вроде бы ненужная штука тоже пригодилась. Они поступили так же.

Лиз засмеялась. Открыв две последние жестянки с пивом, она передала одну мне и подняла свою банку:

– Ладно, выпьем за насекомых. Ваше здоровье. Я предложил свой тост:

– За потрясающий спектакль.

Некоторое время мы молчали. Я пытался представить, как выглядит земля за стенками вертолета. Должно быть, напоминает живой ковер из насекомых и ночных хищников. Любопытно, участвует ли кто-нибудь из уроженцев Земли в этом пиршестве и если участвует, то в каком качестве – едоков или пищи?

Наверное, все-таки едоков. Ведь это было не просто кормление, а какое-то сумасшествие. Твари настолько увлеклись пожиранием, что едва ли заметят, когда слопают их самих. На стеклах появлялись все новые существа, включаясь в оргию.

Откуда они?

Лиз решила назвать маленьких голых человечков «детскими пальчиками». Они напомнили ей набор резиновых кукол, с которыми она играла в детстве. Их надевали на пальцы, и стоило пошевелить руками, как куклы в унисон открывали и закрывали глаза и рот.

Лиз сказала, что они походили на хор гномиков, жаль только, что петь они не могли. Наши «пальчики» с забавными детскими лицами выглядели как те гномы.

У них была бледная, почти прозрачная кожа, большие голубые глаза придавали им то ли безразличный, то ли, наоборот, страшно перепуганный вид – кому что нравится. Они неторопливо ползали и, широко раскрывая маленькие рты, слизывали со стекла крошечными красными язычками розовую пудру и ершиков. Глотая, они запрокидывали голову, а потом медленно осматривались, прежде чем продолжить обжорство.

Через какое-то время их стало намного больше. Многие слизывали пудру друг с друга, все стекло покрыли извивающиеся голые тельца.

– Кажется, вы уже попали на свою «голубую мессу».

– Знаете, меня коробит от такого сравнения, – сказала Лиз. – Неужели и люди так выглядят со стороны?

Темнота сгущалась, и нахлынули «нетопыри». Эти маленькие вампирчики с бледными мордами и огромными челюстями хватали «пальчиков» передней парой конечностей и прижимали к себе в непередаваемо эротическом объятии. «Пальчики» не сопротивлялись – даже когда! вампиры начинали их пожирать. Они ели их, как малень-кие сосиски, – откусывали и жевали, откусывали и жевали. «Пальчики» воздевали розовые ручонки, сучили розовыми ножками, но «нетопыри» продолжали их пожирать. У маленьких розовых «пальчиков» была алая кровь.

Через несколько минут ею было залито все стекло.

– Я их ненавижу, – заявила Лиз.

– Осторожнее, – предупредил я. – Что?

– Вы очеловечиваете их. Вы судите об этих существах явно предвзято. А что, если эти милые «пальчики» – личинки хторров?

Она, вздрогнув, уставилась на меня:

– Вы серьезно?

– Просто предостерегаю вас от скороспелых выводов. Я уже ошибся с кроликособаками и больше не собираюсь попадать впросак. С возрастом эти крошки могут поменять свое обличье и превратиться в ядовитых змей. А могут и не превратиться. Не надо спешить с приговором.

Вместо ответа Лиз хмыкнула. Мы замолчали. Кто-то вроде змеи с красным брюхом проскользнул по боковому окну. Существо с тысячью мелькающих ног, как пылесос, пропахало дорожку среди другой живности. Нет, только не это!

– Лиз!

– Да?

– Нам лучше поторопить спасателей.

– Что? – Она недоуменно посмотрела на меня. – По-моему, вы говорили, что нам ничто не грозит.

– Разве я не могу поменять мнение? Вы хотели узнать, кто следующий? Посмотрите вон на ту гадину! Это хторранская тысяченожка. Если они нагрянут сюда, нам лучше поскорее унести ноги. Не думаю, что пенобетон их остановит.

Передатчик пискнул в 22.00. Лиз наклонилась и включила его.

– «Банши-6» – слушает.

– Потрясающая новость для вас. Дирижабль уже в пути. Они вылетели из Портленда час назад. На борту команда спасателей и медики. Над вами они будут к полуночи.

– А как же пыль?

– Их предупредили об опасности и проинструктировали. Сегодня в долине Сакраменто не работает ни один мотор, по крайней мере без защиты. Но лучше других подготовились к подобным событиям в Портленде; им только оставалось взять с полки готовые технологии. Можете поблагодарить за это вулкан Святой Елены.

– Хорошо, я пошлю ему поздравительную открытку, – пообещала Лиз.

– Спасатели будут анализировать состав воздуха на$: протяжении всего полета.

Как только концентрация пы-ли достигнет тысячной доли процента, они загерметизи-руют двигатели и пойдут по ветру.

– По ветру? – с сомнением переспросила Лиз.

– Вы не ослышались, у них есть временное парусное-вооружение и холодный реактивный двигатель для маневрирования, так что опасности возгорания нет. В случае необходимости они могут лететь на сжатом воздухе некоторое расстояние – небольшое, конечно, – но если они возьмут курс на океан, его вполне хватит, чтобы выбраться из розовой пыли.

– Я уже слышала о таком способе, – сказала Лиз. – Как они намерены удерживаться прямо над нами?

– Они выстрелят в грунт четырьмя кошками, а потом спустят корзину и примут вас.

– Послушайте, – предупредила Лиз. – С этим будут проблемы.

– Почему?

– Вокруг нас безумствуют твари, пожирающие все подряд. Когда мы откроем люк, у нас в распоряжении останется, наверное, секунд тридцать, а может, и того меньше. Сейчас кругом кишат тысяченожки.

– Мы знаем о тысяченожках. Вы не единственные, кто угодил под розовую пыль.

Сюда поступают рапорты, от которых волосы встают дыбом.

Я подался вперед и спросил:

– Что за рапорты?

– Пожалуй, вам лучше не знать.

– Нет, надо, – настаивал я.

– Кажется, мы лишились Реддинга. Связи с городом нет, и мы ничем не можем помочь. А вы еще жалуетесь! Поданным космического наблюдения, вся Северная Калифорния стала сплошной розовой пустыней, а ведь в Реддинге все-таки были высотные здания.

– Реддинг? – Этот город находился всего в восьмидесяти километрах севернее нас.

От страшного подозрения у меня по спине пробежали мурашки. – Скажите, насколько мощен слой пыли?

– Весь север штата засыпан целиком. Жизнь замерла. В Сакраменто сегодня днем выпало еще двенадцать сантиметров пыли.

Мы с Лиз обменялись взглядами. От Реддинга до Сакраменто?

– Вы сами увидите это с дирижабля. Если ветер не изменится, вы будете в Окленде или в Сакраменто завтра к вечеру.

– А хорошие новости у вас есть?

– «Доджеры» – продули в восьмом иннинге.

– Спасибо. – Лиз вздохнула и повернулась ко мне: – Вот так. Омары отменяются и сегодня вечером… Что-то случилось? – Она уловила мое беспокойство.

– Пока ничего, – ответил я, вылез из кресла и отправился проверить Дькжа. Его состояние не ухудшалось, однако…

Я откинул одеяло. Розовый мех на его ногах стал заметно длиннее; появились красные и пурпурные волоски.

Лиз присела на корточки напротив меня.

– Так, говорите, ничего?

– Ну хорошо, – сдался я. – Меня беспокоит Дьюк. От него довольно плохо пахнет, и я не могу понять, что происходит с его ногами. Эта шерсть растет! Даже если срочно эвакуировать его, необходимую помощь он получит только завтра вечером.

Лиз посмотрела на экран дисплея. Дьюк держался на последней ампуле болеутоляющего. Глюкоза тоже закончилась. Теперь приходилось периодически будить его и давать сладкую воду с добавками антибиотиков – а что оставалось?

Я наклонился пониже, разглядывая розовый мех на его ногах. Волоски росли из почерневшей кожи, как травинки из земли. Они кололи ладонь. Я прижал их чуть посильнее – покалывание усилилось.

– Он просыпается, – сообщила Лиз.

Надпись же на дисплее гласила, что пациент пребывает в глубоком сне.

– Нет, он спит. – Я снова дотронулся до меха и провел ладонью по ноге. Дисплей словно взбесился: сначала он сообщил, что Дьюк просыпается, потом решил, что у пациента сердечный приступ, и тут же усомнился в этом. Зажглась надпись: «Подождите, пожалуйста». Но единственное, до чего он додумался, свелось к ничего не проясняющим словам: «Повышенная нервная активность».

Потом снова загорелось: «Подождите, пожалуйста».

Открыв аптечку, я стал изучать разноцветный список лекарств. Вот оно – герромицин!

Я еще раз посмотрел на ноги Дьюка. По сути, мне ничего не известно, и рисковать сверхглупо.

– О чем задумались? – спросила Лиз.

– Вот размышляю, как бы совершить величайшую глупость.

– Почему глупость?

– Потому что раньше этого никто не делал. – Я вынул из аптечки пластиковую ампулу. – У Дьюка на ногах растет мех червей. Вот эта штука уничтожает его. Во всяком случае, большую часть. Помните того хторра из Денвера? С ним произошла такая же история.

Лиз нахмурилась.

– Не знаю, что и сказать вам, Маккарти. Я – не врач.

– А я и не спрашиваю вашего разрешения. Я разбираюсь в этом больше вас.

Спрашивать надо у других.

– Вы правы, – согласилась она.

– Знаю. – Я закрыл глаза. Пожалуйста, Боже… Сделай так, чтобы я оказался прав!

Я вставил ампулу в капельницу. Экран запищал, осведомляясь: «Герромицин?» Я нажал клавишу подтверждения. Теперь оставалось только ждать. Мы снова завернули Дьюка в одеяло и вернулись в нос вертушки.

Кресло подо мной недовольно скрипнуло. Я не знал и половины ползающих по стеклу тварей, а те, что были известны, приводили в ужас.

– Самая главная проблема – Дьюк. Как мы вытащим его отсюда? И удастся ли нам выйти самим? Сейчас даже приоткрыть люк смертельно опасно.

Я направил фонарь на верхнюю часть обтекателя. Луч осветил четырех краснобрюхих тысяченожек, скользящих вниз по выпуклой поверхности. Одна из них изогнулась и уставилась на нас, недоуменно моргая, – ее глаза, как диафрагмы фотоаппарата, то расширялись, то сужались.

– Вы не можете их заморозить? – спросила Лиз. Я пожал плечами.

– Именно это я и намеревался сделать, но дело не в них. Боюсь, что нас обнаружат черви. В кафетерии уже подходит их очередь. – Я показал на иллюминатор. – Эти тысяченожки – самые страшные маленькие монстры, каких только можно вообразить. Они нападают на все, что хоть отдаленно напоминает органику.

Ненасытны, как журналисты на презентации, и убить их практически невозможно.

Кусают, как репортеры, и беспощадны, как адвокаты. Нападают стаями и за неделю способны уничтожить целый лес, а за минуту обглодать лошадь до костей. Хотите еще послушать?

– Но главное состоит в том… – подсказала Лиз. -… Что они служат пищей червям. Для хторран тысяченожки – деликатес, вроде наших омаров. Черви набивают ими пасть и жуют. И для червей не составит труда облупить наш вертолет, как крутое яйцо. Ко всему прочему мы безоружны, – добавил я. – Огнемет Дьюка валяется где-то в пыли, хотя мы все равно не смогли бы им воспользоваться. То же самое касается гранат, ракет и всего остального, от чего может воспламениться пудра. Все, что у нас есть, – это фризер, да и тот против червей ненадежен. Можете мне поверить, я трижды пользовался им. А на четвертый раз воздержался и не порекомендовал бы это делать желающим умереть в собственной постели. В первый раз у меня не было иного выхода. Во второй – спасла только сноровка. На третий я начал подозревать, что это вообще невыполнимая штука, и прекратил экспериментировать.

– Вы закончили, профессор? – осведомилась Лиз.

– С интересом жду предложений, – пояснил я. – Мне просто хотелось ввести вас в курс дела.

– Прежде всего, – Лиз одарила меня сногсшибательным взглядом голубых глаз, – мне кажется, вы ищете проблему там, где ее пока нет. Последнего червя мы видели в сорока километрах отсюда, по ту сторону гор. – Она показала на запад.

– Это вы видели его там и забыли, что я встретил последнего червя по ту сторону ближайшего холма. Можете ли вы дать голову на отсечение, что поблизости нет других? Лично я бы не рискнул. – Я ткнул пальцем в окно. – Меньше чем в метре от нас накрыт шведский стол для хторран. А вокруг него черви! Они нас пока просто не нашли, но обязательно найдут.

Лиз не ответила. Ей не понравились мои слова, но отрицать их правоту она не могла. Я продолжал:

– У червя нюх лучше, чем у акулы. Известно, что запах человека привлекает этих тварей. Почему, мы не знаем, но знаем, что хторранские гастроподы сразу же устремляются на человечину, едва ее учуют. Это знание далось нам дорогой ценой.

Кроме того, они научились распознавать запахи наших машин и вертолетов, тоже весьма для них привлекательные. Я не хотел говорить об этом раньше, так как не думал, что мы попали в очаг заражения, но тысяченожки, увы, подтверждают обратное.

Наша вертушка приманивает всех окрестных червей не хуже неоновой рекламы на тех занюханных барах, где пишут. – «Закуска – бесплатно» Я поймал себя на том, что говорю, пожалуй, слишком возбужденно, и понизил тон. – Каюсь, немного расстроился.

Лиз по-прежнему молчала, мрачно глядя в окно. Я решил было извиниться, но, вспомнив свое обещание больше не делать этого, стиснул челюсти. Однако молчание лишь усиливало чувство неловкости.

– Послушайте, – сказал я. – Есть одно обстоятельство, которое нам на руку.

Пыль. Может быть, она настолько плотна, что маскирует наш запах. Вероятность довольно большая, правда, я вас не успокаиваю. А раз так, то бояться нам особенно нечего. Разве что червь наткнется на нас случайно.

– Как этот? – медленно проговорила Лиз, не отрывая взгляда от окна.

Я поднял фонарь, чтобы получше рассмотреть что-то большое и темно– красное, с двумя огромными черными глазами, напоминающими фары подходящей к станции электрички, которое смотрело на нас сквозь стекло обтекателя. От внезапного света его глаза прищурились,

– Как бы я хотел на этот раз ошибиться! – вырвалось у меня.

Червь искоса смотрел на нас – прислушивался. Потом медленно открыл пасть и дотронулся челюстями до стекла, проверяя его на прочность.

«О Боже, не дай ему лопнуть!» Стекло затрещало, но удержалось. Червь отвернулся от окна и с любопытством пробежал по поверхности стекла руками. Его клешни осторожно скребли и постукивали, исследуя стекло. Я держал фонарь неподвижно, боясь шевельнуть им, боясь даже выключить.

Червь был огромным. Метра четыре в длину. Отчетливые пурпурные и темно– красные полосы на боках не мог скрыть даже толстый слой пудры, покрывающей мех.

Чудовище вновь приблизило морду к стеклу. Мы смотрели на него, а оно, не отрываясь, – на нас. Я молился, чтобы червь был сытым.

А потом червь подался назад и исчез. За окном стояла непроглядная темень.

Интересно, куда он отправился?

– Не шевелитесь, – шепнул я.

– А я и не могу.

Какое-то время царила тишина. Я гадал, не тот ли это червь, который повстречался нам с Дьюком. Впрочем, какое это имело теперь значение? А потом послышалось тихое постукивание и царапанье по борту – с той стороны, где сидела Лиз.

Червь обследовал машину. Глаза Лиз расширились. Слышать, как рядом копошится чудовище, но ничего не видеть, было гораздо страшнее. Звуки перемещались вдоль вертолета. Медленно, очень медленно червь простукивал и царапал его борт, приближаясь к люку. Вот он добрался до двери вертушки, и леденящие кровь звуки смолкли. Он возился у люка долго, чересчур долго. Я вспомнил кролика в клетке…

– Я… хотела сказать вам кое-что… – прошептала Лиз. Все наше внимание приковывал шум за люком,

– О чем? – спросил я.

Казалось, что в дверь стучали. Или скреблась собака, просившая впустить ее.

– О том, что вы очень милый. Теперь кто-то исследовал ручку.

– Я знаю, – ответил я. – Спасибо.

Да уходи же ты к черту! Никого нет дома! Пожалуйста, Господи, только не дай мне закашляться.

– Хотя нет… Послушайте, на самом деле я хотела сказать вам… – Голос Лиз напрягся. – В постели я лучше, чем за штурвалом. Можете передать это Дьюку – если у вас будет возможность…

Стук в дверь прекратился.

– Я… хотел бы проверить это сам…

Снова наступила тишина. Мы мучительно прислушивались. Может, он оставил нас в покое и уполз?

Но нет! Царапанье возобновилось чуть дальше. Лиз перевела дыхание и быстро добавила:

– Я тоже.

Теперь червь был у хвоста вертушки. Я сказал:

– Когда мы вернемся в Окленд…

– Хорошо.

Раздался удар, и вертушка качнулась вперед. Лиз взвизгнула. Дьюк застонал.

А потом наступила долгая тишина.

– Он ушел? – шепнула она.

– Подождите, – предостерег я, а потом попросил: – Включите наружные огни. Все огни.

– Это не опасно?

– Он знает, что мы здесь, так что прятаться теперь бессмысленно. Мы тоже должны видеть, что там творится.

Лиз дотянулась до приборной доски и нажала кнопку. В окне вспыхнула красочная картинка. Земля светилась розовым – носовые прожекторы вертушки пока еще оставались под слоем пудры. Зрелище было феерическое и жуткое. Глубокая борозда в розовых дюнах вела прямиком от деревьев к вертолету. След любопытного червя.

Где же он теперь?

Розовые сугробы потеряли свою пышность и превратились в грязноватую на вид слякоть. Она подергивалась и пульсировала от кишащих в ней организмов. Мелких тварей рассмотреть было невозможно – они сливались в перламутровую мозаику.

Среди них, как акулы, рыскали тысяченожки, некоторые размером с питона.

Но где же червь? Лиз включила верхние прожекторы – и у нас перехватило дыхание.

Небо заполонили порхающие крохи.

Они стремительно проносились взад и вперед сквозь лучи прожекторов, ныряли вниз и пикировали, выхватывая из пудры насекомых. А потом среди мельтешащей в воздухе мелочи появились более крупные существа, извивающиеся, как серебристые ленты. Они выписывали абсолютно правильные синусоиды и были столь причудливы и грациозны, что невозможно было оторвать глаз. Что-то похожее на воздушного змея пронеслось мимо, хватая их на лету. Интересно, как должна выглядеть тварь, пожирающая воздушных змеев?

Существа на земле стали видны более отчетливо: «нетопыри», размером с терьера, нечто, напоминающее пауков на ходулях. Ершики разрослись до размеров крыс. В пудре крались волосяные шары с пастью, выгибающие спину горбом наподобие червя-землемера.

Лиз зачарованно смотрела в окно. Почти машинально она включила наружные микрофоны…

В корабль ворвалась какофония звуков! Треск и свист. Тысячи стрекочущих, кудахтающих, жужжащих, щебечущих голосов обрушились на нас. Шум стоял невероятный! Лиз уменьшила громкость, но от этого шум стал более зловещим.

Теперь он напоминал чавканье. Миллионы челюстей хрустели с таким звуком, словно на сковородке шипел жир. Ночь принесла с собой самые крупные и наиболее отвратительные создания. Твари за окном вели себя в соответствии с единым биологическим императивом, доведенным до наводящего ужас предела: сожри как можно больше, прежде чем сожрут тебя.

Картина внушала отвращение и в то же время завораживала. Я искоса взглянул на Лизард. Она побледнела и дрожала, но продолжала снимать, не отрываясь от камеры. Я вылез из кресла и направился в хвост.

– Эй! Вы куда? – взвизгнула она.

– Надо найти червя.

Я пробрался мимо Дьюка. Она пошла следом за мной.

– Что вы, черт побери, задумали?

– Еще не знаю. – Я открыл арсенал. – У вас есть какая-нибудь холодная взрывчатка?

– Нет. Хотя погодите. Посмотрите боезапас к гранатомету.

– Нашел.

Я стал читать предупреждающие наклейки на ракетах.

– Я запрещаю вам выходить наружу.

– Если потребуется, выйду.

– Но это сумасшествие! Вы же знаете, что там!

– Да, знаю. Но еще я знаю, как любят черви открывать замки, когда внутри находится лакомый кусок… Ага, вот это подойдет. – Я вынул «трубку мира» и один заряд к ней, передал Лиз и закрыл арсенал.

– Почему один? – сухо спросила она.

– Я собираюсь выстрелить только раз. – Я взял у нее гранатомет и зарядил его. – Вы прикроете меня с фризером. Знаете, как с ним обращаться?

– Прицелиться и нажать на спуск?..

– Этого достаточно.

Я проверил предохранители. Все индикаторы были зелеными. Отлично.

– Подождите минуту, – сказала Лиз. – Только одну минуту. – Она протянула руки.

– Вы хорошо все взвесили?

– Да. Я им не бесплатная закуска! Другого выхода нет. – Я примерился к гранатомету и улыбнулся Лиз. – А вдруг мне повезет. Может быть, червь уже убрался. Хотя могу поспорить, что нет. Подержите, пожалуйста.

Она взяла у меня гранатомет.

– Я могу приказать не делать этого, вы же знаете. Тем временем я уже залезал в верхний фонарь.

– Валяйте, приказывайте. Только учтите, что нет волынки хуже военного трибунала.

Я открыл шторки.

– Мы больше не отдаем лейтенантов под трибунал. – Да ну?

– Мы их расстреливаем на месте. Так дешевле.

Я вывалился из фонаря и ткнул большим пальцем вверх.

– Прежде чем застрелить меня, взгляните туда.

Лиз отдала мне гранатомет и забралась в фонарь. Когда она проскользнула мимо, я невольно втянул ноздрями уходящую волну ее запаха. Неужели такая женщина на самом деле обещала пообедать со мной в Окленде?

– Ой! – донесся сверху ее голос, и после испуганной паузы послышалось: – Что он делает?

– Наверное, просчитывает возможные для него последствия.

– Он просто сидит там и глядит на люк.

– И может, даже слышит каждое наше слово. Лиз спрыгнула и в упор посмотрела на меня.

– Вы уверены, что убьете его из этой штуки? – прошептала она.

– Существует только один способ проверить.

– Можете немного подождать? Я должна подумать.

– Я-то могу, а он нет…

Запищал зуммер передатчика. Мы как по команде обернулись, и Лиз распорядилась:

– Он уже давно ждет, подождете и вы. Это – приказ. Она поспешила в нос корабля, чтобы ответить на вызов.

– «Банши-6» слушает.

Я громко вздохнул и поплелся за ней.

– «Банши-6», говорит «Пол Баньян»1, зафрахтованный Орегонской службой воздушных лесозаготовок.

Капитан Питер Прайс к вашим услугам. Буксир вызывали?

Лиз мрачно усмехнулась.

– Мне достаточно простого лифта – только побыстрее.

– О лифте и речь, мэм. «Пол Баньян» поднимает до восьмидесяти тонн. На какой вес вы рассчитываете?

Лиз смерила меня взглядом, потом оглянулась на Дьюка, быстро прикинула в уме и ответила:

– Двести двадцать пять кило, и то с запасом.

Я положил гранатомет на плечо и нетерпеливо присел на кресло. Хотел бы я знать, сколько времени им потребуется.

– Немного потолстела, девочка? – послышался другой мужской голос, приятного низкого тембра.

Лиз вскрикнула:

– Дэнни! Что ты там делаешь?

– Да вот, решил проветриться. Как поживает мой любимый рыжик?

– Я стесняюсь говорить об этом при свидетелях, – со смехом ответила она. 1 Пол Баньян – сказочный великан-лесоруб, персонаж американского фольклора.

Я ломал себе голову, кто такой Дэнни и в каких отношениях они находятся. Надо же, кажется, я ревную? Хотя его голос и гудел как ревун маяка, но гудел чересчур нежно.

Лиз перехватила мой нетерпеливый взгляд.

– Слушай меня внимательно, Дэнни… Каково расчетное время подлета?

Тон стал чуть более деловым:

– Ну… Ваш радиосигнал громкий и чистый. Мы будем над вами не позже чем через два часа. Как твой пациент?

– Плохо.

– Его можно будет поднять на петле?

– Нет, потребуется корзина. Я подался вперед.

– Спросите, есть ли у них канатная дорога?

– Это еще кто?! – взревел Дэнни. – Эй, красавица, опять завела себе нового дружка?

– Не болтай глупости, – ответила Лиз. – Он всего лишь лейтенант.

Я почувствовал, что краснею.

– Снова пригрела желторотого птенчика? Ясненько. Дэнни залился смехом. Я решил, что он и его манера вести беседу отвратительны. Наклонившись поближе, я сказал в микрофон:

– Вы можете наладить канатную дорогу?

– Конечно, лейтенант… э?

– Маккарти, Джеймс Эдвард.

– Все правильно, – энергично отозвался Дэнни. – Маккарти.

– А «краб» у вас есть?

– Простите, – вмешался капитан Прайс. – Лейтенант, вы что, командуете дирижаблем?

– Нет…

– Тогда почему бы вам не предоставить нам действовать по собственному усмотрению?

– У меня на счету семь поисково-ликвидационных вылетов на аэростатах в Колорадо, так что я крепко выучил это дело. Тут возникли кое-какие проблемы…

– У нас они тоже есть.

– Случайно, они не красного цвета, ваши проблемы? – вспылил я. – И наверное, тоже весят тонны три и могут вскрыть вертушку зубами?

В эфире воцарилось такое молчание, что, казалось, было слышно, как мужчины переглядываются. Снова раздался голос капитана Прайса:

– У вас там черви?

– Да сидит тут один прямо перед парадным подъездом.

Последовала еще одна короткая пауза.

– Э… – Это был Дэнни. – Лейтенант… – Теперь он говорил очень медленно, тщательно подбирая слова. – Делайте что хотите, только не беспокойте его.

– Полковник, – ответил я в тон ему, – я не собираюсь его беспокоить, я собираюсь его убить. – И прежде чем он успел возразить, добавил: – Этот червь намерен сделать одно из двух: либо разломать корабль в одиночку, либо привести сюда остальных членов семейства и разнести его сообща.

– Лейтенант, – прервал меня капитан дирижабля. – Вы что, специалист по червям?

– Да, и причем самый лучший в Калифорнии, – скромно признался я.

Тут вмешалась Лиз:

– Капитан Прайс. Это правда. Я специально просила командировать сюда лейтенанта Маккарти из-за его опыта. Если он говорит, что червь собирается сделать гадость, так оно и есть.

– Ну, если вы подтверждаете это, полковник, извините. Я никого не хотел обидеть. Просто у нас сегодня произошло несколько печальных историй с желторотыми вояками, так что мы немного нервничаем.

– Ничего страшного. – Лиз взглянула на меня. – Маккарти?

– Все прекрасно, – сообщил я в микрофон. – Но я собирался убить червя, а вы отнимаете у меня время. Конечно, если есть лучшие предложения, я с удовольствием их выслушаю. Только учтите, я не намерен отсиживать задницу, препираясь с вами…

– Отставить, лейтенант, – послышался очень спокойный голос Дэнни. – С вами никто больше не спорит. Вы изложили свою точку зрения. Вы выбрали. Я только хочу знать, уверены ли вы…

Что-то трахнуло по корме корабля. Мы с Лиз оглянулись.

– Абсолютно уверен, – подтвердил я.

Еще удар, на этот раз сильнее! Лиз сказала в микрофон:

– Дэнни, он стучится к нам в дверь.

– Идите, лейтенант, делайте свое дело. Мы будем держать эфир открытым на случай, если понадобится что-нибудь передать…

Я уже шел в хвост машины.

– И пожалуйста, Лиз, присмотри за своим пациентом. Ради меня.

Но Лизард тоже уже шла следом за мной.

– Возьмите фризер, – приказал я. – И маску тоже. – Вот.

Она кинула мне очки.

Что-то оглушительно таранило люк. Его рукоятка подпрыгивала и дребезжала. Дьюк вскрикнул во сне. Я натянул очки, поправил маску и помог Лиз надеть баллоны.

– Кто такой Дэнни?

– Полковник Дэнни Андерсон. Войска связи Северо-Запада. – Она кряхтела, затягивая ремни снаряжения. – Разумеется, он оказался здесь не просто так.

– Андерсон? – Я бросил взгляд на Дьюка. – Фамилия Дьюка тоже Андерсон.

Лиз кивнула:

– Дэнни его сын. – Она отступила назад, чтобы подсоединить трубу фризера. Дьюк начал стонать. Он наполовину проснулся. Дыхание стало очень хриплым, да и выглядел он гораздо хуже, чем раньше.

– О Боже, нет! Дверь заскрипела…

– Что там происходит? – спросила Лиз. Я и сам не понимал.

– Похоже, он пытается прогрызть дверь.

Звук был тихий, но непрерывный и хрустящий. Дверь ходила ходуном. Потом она вспучилась и со скрежетом прорвалась. Внутрь просунулось что-то черное – жвалы червя? В воздухе поплыла розовая пыль.

Я отодвинул Лиз в сторону.

– Не загораживайте прицел. – Я уперся спиной в противоположную стенку. – Как только подам сигнал, открывайте дверь и поливайте ее по всему периметру.

Готовы?

Лиз кивнула.

– Давай!

Она ударила по кнопке защелки. Люк с лязгом распахнулся наружу. Очень удивленный червь поднялся на дыбы и попятился. «Хторрррр!» Лиз шагнула, заливая проем жидким азотом; червь исчез в облаке холодного пара.

– С дороги, чтоб тебя!.. – завопил я.

Лиз отступила назад. Пар рассеялся настолько, что я смог увидеть внизу червя, изготовившегося к атаке… Как это пишут в комиксах? «На-ка, глотай свою смерть, ты, красный слизняк!» Я надавил на спуск. Ракета с пронзительным свистом прочертила полосу в проеме люка. Я почувствовал, как затылок обожгло холодом.

Последовал приглушенный взрыв. На миг тело червя вздыбилось. Он замер, похожий на удивленный знак вопроса, – и рухнул на землю. За какие-то секунды кристаллики льда покрыли весь его мех.

А потом наступила тишина.

– Ты попал? – Лиз осторожно выглянула наружу. Тело твари дрожало и корчилось, из пасти вытекала темная сукровица, и откуда-то доносилось едва слышное шипение выходящего воздуха.

– Закрой люк!

Я кинулся вперед, дернул за рукоятку, но шарниры замерзли.

Лиз потянула тоже.

– Проклятый червь помял.

– Давай тяни!

С костоломным хрустом шарниры подались, люк с грохотом захлопнулся, и мы повалились на пол.

– Боже мой, удалось! – Лиз засмеялась. – Скажете, нет?

Я перевел дух, кивнул и снова закашлялся.

– Одно дело – бомбить с воздуха… – Лиз так бурно радовалась, что, казалось, обезумела, – И совсем другое – встретиться хоть с одним лицом к лицу!

Одышка не давала мне говорить. Я показал рукой на люк. Лиз ахнула.

– О Боже!

Сквозь дыру в дверце люка можно было свободно просунуть голову, даже не снимая шляпы.

– Пенобетон?

Оцепенев, она все-таки сумела помотать головой.

– Без толку. Слишком большая дыра. Он не будет держаться. Нужна какая– нибудь заплатка.

Она стала озираться по сторонам.

– Оставайтесь здесь с фризером. Обливайте дыру, не давайте ей оттаять!

Я полез в хвост, туда, где корпус вертушки при аварии погнулся. Там отскочило несколько панелей внутренней обшивки. Тогда мне пришлось залить дыры пенобетоном.

Подобрав самую большую панель, я захватил канистру с пенобетоном и пошел обратно к Лиз. Когда я проходил мимо Дьюка, он протянул руку и схватил меня.

– Что 'оисходит?

– Все в порядке, Дьюк.

Я похлопал его по руке и попытался разжать пальцы.

– Мои ноги 'орят, М' ноги к'асные. Они 'орят. Я оторвал его руку.

– Сейчас вернусь. Потерпи,

Но он меня не слышал – он продолжал стонать.

– Отлично. Опрыскайте еще разок! – крикнул я Лиз. Она прошлась тонкой струей по краям дыры.

– Хорош! Хватит!

Я направил струю пенобетона на края дыры. Он потрескивал, попадая на охлажденный металл. Выждав десять секунд, я снова включил распылитель, трижды прошелся по периметру люка, потом накрыл его панелью и прижал, навалившись всем телом.

– Сколько сохнет эта штука?

– Минут пятнадцать, а может, полчаса. Точно не знаю.

– Кошмар! Возьмите канистру и облейте всю дверь. Петли, рукоятку, все подряд. И пазы тоже.

– Хорошо.

Я мешал Лиз, загораживая собой люк, но она справилась отлично. Когда она закончила, пенобетон на заплатке уже застыл. Я отсторожно отпустил панель – она держалась. Отлично!

Лиз хихикала за моей спиной.

– В чем дело?

– Мне всегда не хватало здесь окошка. – Что?

Я обернулся. На середине заплатки красовалось стеклянное окно с надписью: «Осторожно! Не открывать во время...»

Остальные слова стерлись.

Я слишком устал, чтобы смеяться, только кивнул в сторону кабины:

– Вызовите… Как там его? Передайте, что все в порядке. И еще скажите, – я понизил голос, – что с Дью-ком дела обстоят довольно плохо.

– Что-нибудь вроде того, будто Дьюк забрался на крышу, а снять его оттуда мы не можем, да?

– Да. Пора готовить его к эвакуации.

Я пошел посмотреть, что можно сделать. Дьюк по-прежнему бредил и повторял, что ноги у него красные и горят. Я развернул одеяло. Герромицин сделал свое дело – розовые волоски выпали, но пурпурные и темно-красные стали длиннее. Мех червя!

Но откуда? Почему?

Он горел, температура поднялась под сорок. Кожа покраснела и шелушилась. Глаза так отекли, что я даже засомневался, сможет ли он открыть их. Но Дьюк повернул лицо ко мне и что-то прохрипел.

Я ничего не понял и наклонился пониже.

– Что?

– До… Го… Мо…

– Домой? Хорошо, Дьюк. Мы уже собираемся. Потерпи еще чуточку, ладно?

Я успокаивающе пожал его руку, но от моего прикосновения он скорчился.

– Прости, Дьюк. Продержись немного. Самую малость. Дэнни летит за тобой. Твой сын.

Он отвернулся. Я был бессилен помочь ему. Лиз только что закончила радиосеанс.

– Они готовят «краба» и канатную дорогу. Кряхтя, я сел в кресло.

– Как там? – спросила она.

– Нормально, – ответил я не слишком уверенно. Она похлопала меня по руке.

– Ты держишься молодцом, Маккарти. Потерпи еще немного.

Я с грустью посмотрел на нее.

– То же самое я только что сказал Дьюку.

– Прости.

– Он умрет. Я знаю.

– Джим…

– Я устал от всех этих смертей! Ненавижу их! Надо остановиться. Еще минута – и я сорвусь. Отвернувшись от Лиз, я попытался уйти в себя. Все внутри болело, в горле першило, а когда я попытался откашляться, то зашелся так, что не мог остановиться. Легкие выворачивало наизнанку, меня начало тошнить – но остановиться я не мог. Болело все сразу. Боже мой, какая ужасная смерть! Изо рта летели брызги крови, слюны, мокроты, на губах пузырилась розовая пена. Лиз протянула мне кислородную маску. Я схватил ее, прижал к лицу, но это почти не помогало. На какое-то мгновение я вроде бы потерял сознание. Все кругом поплыло.

Я замахал Лиз, чтобы она ушла. Она по-матерински склонилась надо мной, но я со злостью отвернулся, оттолкнув ее.

– Уйдите. Оставьте меня в покое хоть на минуту! Умоляю!

– Конечно, конечно.

И я остался наедине с затухающей болью. Темно-красный огонь полз по легким.

Этот приступ был самым жестоким. Я вытер слюну с губ. Следующий приступ мне не пережить. Может, я уже мертв?

В машине стало холодно. На стенках виднелась изморозь, а там, куда попала струя фризера – морозные разводы. Пахло пенобетоном и сахарной ватой. Но сладкий аромат не мог заглушить вонь нашего пота, да и другой запах тоже. Запах, доносившийся из хвостового отсека.

Мы молчали и слушали шум хторранской жизни, пожирающей самое себя. Смотрели на мириады крошечных созданий, суетящихся на обтекателе. Теперь их было намного меньше. Вероятно, большинство не любило свет. Остались лишь те, кому все равно.

Один розовый меховой шар, выгибая спину, полз по стеклу прямо передо мной.

Почти автоматически я поднял камеру и начал снимать. Маленький складчатый рот, как пылесос, всасывал все подряд на своем пути. Это могла быть личиночная стадия червя. Смогу ли я сам проверить это или наши видеозаписи достанутся в наследство другим?

– Эй!

Я опустил камеру и повернулся к Лиз.

Она вопросительно смотрела на меня.

– До меня только что дошло. Дьюк всего лишь капитан. Как его сын может быть полковником?

– Хотите знать правду? – Да.

– Вам известно, что случилось в Пакистане?

– Немного. Это было так давно. Лиз вздохнула:

– Пятнадцать лет – не такой уж большой срок.

– Но мне тогда было всего девять, – возразил я.

– А я заканчивала школу, – сказала Лиз. – Но, может, вы что-нибудь слышали об инциденте в Равалпинди?

– Да, как раз об этом я слышал.

– Так вот… Ваш капитан Андерсон – тогда лейтенант Андерсон – был… Словом, он активно участвовал в тех событиях.

– Что значит «активно»?

– Он получил приказ и следовал ему.

– Должно быть, я тупой, – заметил я, – но никак не пойму, что вы пытаетесь сказать.

– Капитан Андерсон выполнял свой долг. При этом погибли люди. Много людей. В основном со стороны противника. На войне такое происходит сплошь и рядом.

Капитан Андерсон заслуживал награды. Но вместо этого его отдали под трибунал.

– Дьюка? Лиз кивнула.

– Боже, я ничего не знал об этом!

– Не только вы, об этом мало кто знает. Мне, например, пришлось все выяснять самой. Очень увлекательное было чтение. Капитан Андерсон мог заниматься чем угодно – только бы захотел. Единственное, что от него требовалось, это уйти в отставку.

– Чушь! Дьюк никогда не пошел бы на компромисс.

– Верно. Другой, может, и подписал бы прошение об отставке. Но капитан Андерсон не стал этого делать. Вы должны прочесть его речь в суде. Самый интересный эпизод в этой истории. Он говорил о подлинном понимании службы: «Меня обвиняют в том, что я не ушел с поста, когда запахло жареным».

– И после этого его уже никогда не повышали?

– Вот именно.

Я задумался. Рассказ объяснял многое, но не все. Я выжидательно смотрел на Лиз.

– Больше вы ничего не хотите сказать, а? Она промолчала.

– Ну так как? – продолжал настаивать я.

– Хорошо, – вздохнула она. – Лучше вам услышать это от меня.

– Что услышать?

– Одна из причин, почему вас перевели из Колорадо, состоит в том, что Дэнни попросил меня, конечно неофициально, подыскать для капитана Андерсона местечко побезопаснее. Вы же знаете, ему уже почти шестьдесят.

– Дьюку?

– Да, Дьюку.

Вот уж никогда бы не подумал.

– Я говорила вам, что просмотрела его личное дело. Оно впечатляет. Вот я и попросила направить его в мое распоряжение. Вы входили в комплект, поэтому тоже оказались здесь. Впрочем, рано или поздно это все равно бы произошло. Сейчас мы перебрасываем в Калифорнию большой контингент из района Скалистых гор.

Я пробормотал слова благодарности. Не очень-то приятно чувствовать себя довеском.

Лиз накрыла мою ладонь рукой. Ее глаза были невероятно голубыми.

– Послушайте, глупыш, то, что я сказала, не относится к вашей компетентности.

Мне ничего не стоило направить вас с Дьюком куда угодно, но я попросила оставить вас у меня, потому что вы оба – как раз те люди, которые мне сейчас нужны. Особенно я ценю ваше чутье на хторран. А за последние двое суток зауважала вас еще больше.

– Большое спасибо, – проворчал я сердито, хотя едва ли чувствовал злость.

– Вы расстроились?

– Послушайте. Поскольку мы сейчас режем правду-матку – я лучший эксперт по червям по одной-единст-венной причине: других в Калифорнии просто нет. Так что вы переоцениваете мои способности.

– Здесь вы показали себя неплохо.

– Это не составило никакого труда. – – Неужели?

– Уверяю вас. Просто я спрашиваю себя, как можно ухудшить ситуацию. А потом в соответствии с этим действую. Если становится хуже, я приобретаю репутацию человека, который знает, что делает. Если же нет – тем более.

– Вы шутите.

– Ничуть. Хотите попробуем? – Я показал на окно. – Что может быть хуже этого?

Лиз быстро ответила:

– Целое семейство червей, окружающее вертушку Я взглянул на часы.

– Вероятно, это и произойдет в ближайшие пятнадцать минут.

– Вовсе не обязательно сообщать это таким радостным тоном.

Я пожал плечами:

– Трудно говорить правду и не выглядеть при этом нахалом. А кроме того, что еще может быть хуже?

Лиз внимательно посмотрела на меня.

– Вы недовольны переводом, я не ошибаюсь?

– Да, недоволен, – честно признался я. – Мне не понравилась спешка. Я не люблю, когда меня отрывают от дела на полдороге. В Колорадо у нас наметился серьезный успех.

Лиз кивнула.

– Хотите, раскрою еще один секрет?

– Какой?

– Ни у кого и в мыслях не было отрывать лейтенанта Маккарти от важного дела, если бы здесь для него не нашлось еще более важное. Вам полезно запомнить это.

Все обстояло именно так, несмотря на другие обстоятельства.

Она имела в виду Дьюка. Из хвоста вертушки доносилось его дыхание, болезненно громкое, еще более хриплое и неровное. Я не был уверен, что он продержится до дирижабля.

Некоторое время мы молчали. Неожиданно Лиз воскликнула:

– Вы – сукин сын! – Что?

– Опять накаркали.

Снаружи, на границе темноты и света, двигалось какое-то существо. Его выдавали тускло поблескивающие глаза.

– Прожектора работают? – спросил я.

– Носовой разбит, но есть еще один наверху. Держитесь, включаю.

Она нажала кнопку на приборной панели. Яркий луч прорезал ночь, поймав серебристо-розовую фигурку, удивленно застывшую в круге розового света.

Существо моргнуло и замерло под ослепительным лучом. Оно было толстенькое и пушистое – нелепый, но симпатичный маленький снеговик. Его окружал ореол розовой пыли.

– О! – Лиз задохнулась от удивления. – Это – кроликособака?

– Да, – мрачно ответил я и поднял камеру. Существо погрузилось в пудру по бедра, значит, сахарная вата оседает.

– Похоже, он не испугался света?

– Ему просто интересно. Эти твари не выказывают страх ни перед чем. Видите остальных?

В полутьме позади первого зверька виднелись другие кроликособаки, тоже стоявшие неподвижно. Лиз улыбалась.

– На этот раз вы дали маху. Это не черви.

– У меня в запасе еще десять минут. Кроликособака заморгала, почесала за ухом, потерла лицо лапками, состроила нам гримасу и, переваливаясь, вышла из круга света.

– Кажется, она что-то сказала, – предположила Лиз.

– Да, только знать бы – что.

Остальные зверьки тоже стали проявлять любопытство. Один за другим они начали приближаться к вертолету, осторожно передвигаясь короткими прыжками. Они часто останавливались как бы в нерешительности, присматриваясь к машине. Наклоняли набок голову, прислушиваясь; при этом их висячие уши приподнимались. Я не выпускал камеру из рук, большим пальцем переключаясь то на общий, то на крупный план. Эта запись должна прояснить многое.

Довольно забавно был устроен их рот. Казалось, они постоянно надувают губы и корчат рожицы. Один из зверьков, выпрямившись, повернулся к своему соседу и выпятил губы, будто целовал воздух. Тот ответил ему таким же поцелуем. Они напоминали грудных детей, оторванных от материнской груди. Ну конечно! Их ротовой аппарат, скорее, приспособлен для сосания, чем для пережевывания.

Как это… странно. Я наблюдал и фотографировал, в то время как расстояние между вертолетом и принюхивающимися к нему кроликособаками сокращалось. То одна, то другая совала рыльце в пудру, втягивала ее и жевала. Что они ели – саму пудру или кормящуюся в ней мелочь, – разобрать не удалось, хотя это могло решить вопрос о наличии у них интеллекта. Вдруг это те разумные существа, которых мы ищем?

Ноздри у них были сужены, а глаза прищурены из-за пудры, но довольно часто какая-нибудь из кроликособак останавливалась и на мгновение широко открывала глаза, большие и круглые, как у щенка. Вероятно, таков их нормальный облик, когда они не разгуливают по пояс в пудре, Я констатировал:

– Дела наши из рук вон плохи.

Лиз удивленно взглянула на меня:

– Да?

– Вы убеждаете людей, что все хторране – отвратительные, мерзкие твари, верно?

– Верно.

– И в подтверждение показываете им картинки, так?

– Продолжайте.

– Как вы думаете, долго ли вам удастся торговать этим товаром, после того как портреты столь симпатичных зверушек станут достоянием общественности?

– Вы правы, – согласилась она. – Новости действительно плохие.

– Нам придется засекретить эти кадры, по крайней мере до тех пор, пока мы не выясним, что это за существа. Они могут оказаться опаснее остальных, хотя и выглядят очень мило, Тем временем первая из зверушек добралась до обтекателя. Она вскарабкалась на бок вертушки и заглянула внутрь, мигая, как сова. С лапками, прижатыми к стеклу, она напоминала малыша, приникшего к витрине кондитерской лавки. Она ощупала губами стекло, явно пробуя его на вкус.

– Я все жду, когда она тявкнет, – шепнула Лиз.

– Чтоб ему провалиться, гаду! – прорычал я сквозь зубы. – Ишь, как притворяется, тварь.

Зверек деликатно облизнулся. Интресно, что бы это значило? На вертолет уже карабкались другие кроликосо-баки.

Через минуту все стекло загораживали маленькие мордочки, разглядывающие нас.

– Не хотелось признаваться, – вздохнула Лиз, – но. кажется, я боюсь.

– Я тоже. Никогда не думал, что испугаюсь стайки плюшевых медвежат.

– Они разглядывают нас. Что им надо?

– Откуда я знаю? – Все время я, не отрываясь, сни-мал. – Может, им просто интересно. – Я опустил каме-ру. – Мне пришла в голову одна мысль. Вы поснимаете?

– Конечно. Я готова, начинайте. Наклонившись вперед, я приставил ладони к стеклу напротив лапок кроликособаки – они были не больше детской ладошки.

Зверек мигнул. Он попробовал понюхать мои руки сквозь обтекатель, попытался пососать стекло, потом, нахмурившись, замер. Он явно не понимал, в чем дело.

Зверек моргнул и повторил все снова, только на этот раз лизнул стекло мягким розовым язычком. Остальные с любопытством наблюдали за происходящим.

– Они не кажутся очень умными, – – заметила Лиз.

– Просто они никогда не видели стекло, вот и пробуют его.

Кроликособака снова моргнула, я медленно мигнул в ответ, как можно шире раскрыв глаза и затем как можно крепче зажмурившись. Кроликособака оскалила зубы. Я тоже оскалился – изо всех сил растянув губы. Кроликособака (другого слова не подобрать) улыбнулась. Я улыбнулся тоже, расплывшись в широчайшей ухмылке типичного идиота.

– По-моему, вы разговариваете, – решила Лиз. Интересно, о чем мы только что беседовали?

– Вы напоминаете двух братьев…

– Замолчите, – отрезал я, по-прежнему широко улыбаясь кроликособаке. – Может, мы вырабатываем условия мирного договора…

Кроликособака скорчила рожицу, оттянув щеки, что придало мордочке странное выражение.

– А ну-ка, – подбодрила Лиз. Я проглотил слюну.

– Иду на это только ради человечества.

И я скорчил рожу в ответ: зацепил пальцами уголки губ, растянул их, свел глаза на переносице и дотронулся языком до кончика носа.

От удивления кроликособака свалилась на землю. За ней попрыгали остальные.

– О Господи, кажется, я их оскорбил.

Кроликособаки катались в пыли, суча своими ножками и поднимая облака бледно-розовой пыли. Казалось, их всех одновременно хватил удар.

– Может, вы преувеличиваете? – засомневалась Лиз. Она по-прежнему снимала, и камера была направлена на меня.

– Вот так, – грозно произнес я в назидание потомству, – и погиб капитан Кук.

Кроликособаки снова показались за стеклом и уставились на нас. Я скорчил еще несколько гримас. Постепенно они потеряли интерес к игре и занялись вертолетом.

Слышно было, как они ползают по крыше и скребутся в иллюминаторы.

– Пойду погляжу, чем они там занимаются.

Взяв камеру, я отправился в хвост, но по пути остановился и заглянул в верхний фонарь. Оттуда на меня смотрела одна из симпатяг. Я в шутку помахал ей рукой – она ответила тем же. Я задернул шторки на случай, если Дьюк проснется.

Потом я выглянул в самодельное окошко в люке. Боже! Я прижал камеру к стеклу и начал снимать. Кроликособаки окружили мертвого червя! Лед на его шерсти уже растаял, и теперь он напоминал бесформенный пудинг.

Кроликособаки ползали по нему, недоуменно толкая мертвеца и что-то при этом чирикая. Казалось, они хотели разбудить его. Один из зверьков даже заглянул ему в пасть.

Послышался голос Лиз:

– Эй, Маккарти! Идите сюда скорее.

– Подождите…

– Я не шучу! Вам лучше прийти.

Она оказалась права. Снаружи что-то происходило. Кроликособаки неожиданно скатились с мертвого червя и бросились к носу вертолета. Я бегом вернулся на место.

– Вон там. Смотрите. Кажется, они прислушиваются. Лиз не ошиблась. Маленькие толстенькие существа застыли. Они внимательно слушали, склонив головы набок, – ждали.

Далеко в темноте кто-то пробирался через пыль, клубящуюся в лучах наших прожекторов… У меня замерло сердце. Так оно и есть! Через гребень холма перевалил первый хторр и по сугробам двинулся вниз. За ним появился второй, потом третий. На их спинах ехали кроли-кособаки. Лиз подняла камеру.

– Ну, вот вы и накликали червей, – сказала она. – Только немного не угадали сроки.

Из-за холма ползли и ползли черви. Я проглотил слюну. «Все гуляли, веселились, подсчитали – прослезились».

Лиз снимала крупный план.

– Я вижу шесть червей. Семь. Восемь… Нет, десять, одиннадцать…

Четырнадцать.

Они были разные: самый маленький не больше пони, самый большой – с автобус. Они прощупывали окрестность большими черными, как у детских игрушек, глазами и упирались взглядом в вертушку.

Уже виднелась их окраска: ярко-красная и оранжевая с пурпурными полосами, припорошенными розовой пудрой. За хторрами тянулись шлейфы клубящейся пыли, а сами они сверкали, как разукрашенная новогодняя елка.

– Язык не поворачивается назвать их прекрасными, – прошептала Лиз.

Она была права. Черви вселяли ужас и одновременно завораживали. Каждый червь – цветовая соната. Казалось, полосы перемещались по телу. Если у них и было что-то общее в окраске, то я этого не заметил.

Мы наблюдали уникальное, никем прежде не виданное зрелище – хторран в естественной обстановке, да еще так близко. Чудовища напоминали толстые короткие сигары, горб в передней части тела придавал им сходство с носовой частью старого «Боинга-747». Там размещался мозговой сегмент – толстая костяная камера, защищающая серое вещество животного (или какого там оно цвета – скорее всего, красного). От горба отходили своеобразные двусуставчатые руки чудовищ. Обычно они покоились, скрещенные на мозговом сегменте. Червь пускал их в ход только для того, чтобы схватить что-нибудь.

Глаза червей торчали прямо перед горбом. Они могли подниматься и опускаться в мешки из складок кожи. Каждый глаз двигался независимо, словно привязанный к разным шарнирам.

И все бы ничего, если бы не рот. Когда он был закрыт, то выглядел вполне сносно. Но стоило ему открыться, и кровь застывала в жилах – это была черная дыра, бездна, прорва, в которой безвозвратно исчезало все подряд. Две острые челюсти, жвалы, прятались в кожистых складках, но в любой момент могли выскользнуть наружу. Хторры нервно скрежетали челюстями, когда им приходилось ждать. Нет, в этих чудовищах ничего не было от божьих тварей. Лиз не ошиблась. Брюхоногие – отнюдь не прекрасны и не могут быть таковыми. Все портит их пасть.

Тем временем черви кружили вокруг вертолета, изучая его со всех сторон, но при этом предусмотрительно сохраняя дистанцию, примерно в три их длины. Несколько хторров поползло к хвосту машины.

О Боже! Мертвый червь!

Лиз бросилась следом за мной. Я через Дькжа потянулся к арсеналу. Лиз забралась в фонарь.

– Они нашли его! Маккарти, слышишь?

Я схватил ящик с ракетами, поспешил к люку и прижался лицом к самодельному окошку. Три больших червя обследовали тело мертвого сородича. Кроликособаки разбегались в стороны, чтобы их не задавило.

Один из червей прижался к мертвецу боком. Он словно… обнимал его. Я ничего не понимал. Второй проделал то же самое с другой стороны.

– Чем они занимаются? – тихо спросила Лиз.

– Не знаю. Никогда не видел такого. Вы снимаете?

– Да. Они в кадре.

Один из хторров внезапно поднял глаза и посмотрел прямо на меня. Он внимательно изучал дверь – ту самую дверь, которую пытался взломать его мертвый собрат.

Червь скользнул вперед… У меня вырвался крик; я схватил «трубку мира» и снова выглянул в окошко. Червь смотрел прямо на меня. Я отпрянул назад, едва удержавшись на ногах, и ударился спиной о противоположную стенку.

В люк постучали. Это действительно напоминало настоящий стук. Я направил гранатомет на дверь.

– Не отвечай, – сорвавшимся голосом предупредила Лиз.

Стук длился… целую вечность. И вдруг прекратился.

Мое сердце билось так, словно хотело вырваться из груди. Стояла гробовая тишина.

Дверь скрипнула и затрещала: червь пытался повернуть рукоятку. Она не сдвинулась. Пенобетон не подвел… Снова наступила тишина.

– Что он делает? – шепотом спросил я.

– Отползает.

Я прыгнул к окошку. Лиз была права. Червь пятился, но по-прежнему с любопытством изучал люк. А потом вдруг… почесал между глазами, явно озадаченный.

– Вы снимаете все это?

– Да, хотя ничего не могу понять. Маккарти! Смотри, второй!

Теперь второй червь, обнимавший мертвеца, поднял глаза. Он перевел взгляд на пятившегося родственника, как бы оценивая ситуацию, потом снова взглянул на люк и, явно приняв какое-то решение, пополз к носу вертолета.

У мертвеца собралось еще несколько червей. Казалось, они обнюхивали и осматривали его, но ни один больше не прижимался к телу.

– Смотрите, больше никто не хочет проститься с ним.

– Может, вы хотите? – осведомилась Лиз, выбираясь из фонаря.

– Быстрее! Там что-то готовится.

Черви сползались в группы – две по четыре и две по три особи. Кроликособаки вели себя как распорядители, но, похоже, без успеха. Сам я никогда не следовал указаниям служителя на автостоянке, так почему им должны подчиняться хторры?

Затем движение вдруг прекратилось.

– Что они задумали? – спросила Лиз.

– Откуда я знаю? – прошептал я. – Раньше мы никогда не видели больше трех или четырех червей вместе. Это считалось семьей. Нам не довелось наблюдать столь представительное собрание.

На предпоследнем слове мой голос сел. Я напряг горло, с болью глотая слюну и изо всех сил стараясь подавить новый приступ кашля.

Лиз обернулась ко мне:

– Как вы себя чувствуете?

– Интересуетесь, не испугался ли я? – Да.

– У меня все отнялось от страха. А вы как? Она сухо ответила:

– Могли бы сказать, что держитесь, как подобает мужчине.

Снаружи донесся неясный, высокий, чуть вибрирующий звук. Я перегнулся через подлокотник кресла и дотронулся до ее руки.

– При сложившихся обстоятельствах строить из себя героя нелепо.

Она сжала мою ладонь – может быть, слишком крепко. Потом быстро оттолкнула, словно стыдясь минутной слабости.

Я постарался успокоиться и занялся камерой. Когда что-то не дает тебе покоя, надо переключиться на какое-нибудь дело. Я выбросил кассету на ладонь, взял новую и вставил ее в гнездо.

Двухчасовая видеозапись и восемьдесят гигабайт информации. Что бы ни произошло дальше, снятое нами сегодня вечером совершит настоящий переворот. Мы наблюдали сегодня то, чего еще не видел ни один человек, – и засняли это.

В ближайший час наверняка будет еще интереснее.

Если, конечно, мы будем еще живы, чтобы понаблюдать.

Эта мысль подействовала на меня довольно странно.

Я отдавал себе отчет, насколько мы близки к смерти… И меня это ничуть не волновало. Похоже, я преодолел порог страха и впал в эйфорию, В высшей степени необычное ощущение. Я истратил отпущенный мне природой страх – весь, до капельки. Осталось только любопытство.

Вероятно, у меня иссяк адреналин. Вроде бы подходящее объяснение с медицинской точки зрения, но чисто по-человечески ощущение напоминало свободу сумасшедшего.

Однако я не возражал и против такого.

Хорошо быть чокнутым – лучше не придумаешь. Никакой ответственности. Я устал отвечать за что-то или за кого-то…

Я парил. Я снимал хторран и парил над земными страхами.

Тем временем кроликособаки собирались перед червями. Они абсолютно не боялись их. Не возникало сомнения, что это виды-партнеры, но кто доминирует?

Четыре группы хторров устроились полукругом перед носом вертолета. Несколько кроликособак выпрыгнули вперед и начали расчищать площадку вроде арены, диаметром в несколько метров. Вокруг них вздымались сверкающие в свете прожекторов клубы розовой пыли. Похоже, они твердо знали, что делают. Зверьки по-кроличьи барабанили лапками, утрамбовывая пудру. Они двигались друг за другом, снова и снова описывая круги.

Их было не меньше дюжины, причем все кружились с какой-то отрешенностью.

Казалось, что толстенькие розовые воины изобретают новый танец войны. К ним стали присоединяться другие кроликособаки, пока не заполнили всю площадку.

Черви очень внимательно следили за происходящим, поворачивая головы. Они придвигались к самой бровке круга, но не переходили ее, а застывали, напоминая огромные куски красного мяса со сложенными руками.

Видимо, они явились сюда по приглашению кроликособак.

Сцена наводила ужас. Хторры все время моргали из-за поднявшейся пыли. Взгляд их, казалось, ничего не выражал. Если они и испытывали какие-то чувства, заметить это было невозможно.

Кроликособаки быстро закончили подготовку арены и остановились. И сразу же он, она, оно – словом, одна из кроликособак вышла в центр круга. За ней потянулись другие, пока не образовалась толпа. Какое-то время ничего не происходило.

Зверьки стояли спокойно, а черви казались безжизненными изваяниями. В воздухе все еще висела пыль, безмолвная кружевная завеса. Все замерло.

– Ну, что дальше?

– Ш-ш-ш.

Мы ждали. Вокруг кроликособак поднялось новое облако розовой пыли. Они снова затопали, но теперь это напоминало какой-то ритуал. Зверьки дрожали, дергались и подпрыгивали. И наконец все закружились на месте.

Хоровод начал расширяться. По-прежнему кружась и подскакивая, они стали перемещаться к границам круга. Постепенно движения стали свободнее, прижатые к телу ручки теперь вздымались над головами. Их рты раскрылись, и раздался пронзительный детский плач. Голоса были сладчайшие. Вдруг одна кроликособака тоненько залаяла. Остальные на мгновение замерли и… возобновили танец. Это было дикое, безумное зрелище, розовый взрыв энергии.

Теперь кроликособаки топали изо всех сил, поднимая сверкающие облака пыли.

Зверьки кружились и подпрыгивали, топали и скакали. Верещали, взвизгивали, кричали.

Они расставляли лапки и вскидывали их вверх, завывая подобно мифическим сиренам. Подскакивали, как шарики для пинг-понга. Не успевала приземлиться одна, как в воздух взлетала полдюжина других. Это была цепная реакция радостного высвобождения накопленной энергии. Они похрюкивали, как детские плюшевые игрушки, и испускали вопли, как индейцы в кино.

Происходящему было трудно подобрать название. Та-нец казался праздником. Я не мог сдержать широкой улыбки, расплывающейся по лицу. Лиз тоже улыбалась.

Все-таки забавные зверушки!

И затем они, похоже, потеряли над собой контроль: наталкивались и отскакивали друг от друга, как бильярдные шары, трясли маленькими круглыми головками, словно щенки в исступленном восторге. Мне хотелось выбежать и присоединиться к ним. Наверняка и Лиз переживала то же самое. Я взглянул на нее.

– Чудесно, – сказала она. – Но что все это значит?

– Похоже, они роятся.

– Роя… Что?

– Танцуют. Это поведенческий танец – как у пчел, нашедших самый сладкий цветок.

Вероятно, здесь происходит то же самое. Наверное, утихомирить червей и общаться с ними можно только с помощью танца. Жаль, что доктор Флетчер не видит.

Но…

Концы с концами не сходились.

Ведь танцевать они могли и сами по себе, не при червях, одним словом. Нет, здесь происходило нечто иное, чего я пока не понимал, но знал, что вот– вот ухвачу смысл.

Слишком знакомо все выглядело.

Но я никак не мог выудить из памяти последнее звено цепи. Что-то маячило в сознании, мучило меня, тревожило, как ворсистый ком в груди.

Кроликособаки перестали подпрыгивать и теперь кружились, как маленькие жирные дервиши, – сталкивались, падали в пыль, плевали и кулдыкали друг на друга, потом снова поднимались и продолжали крутиться волчком, словно решив показать, как зарождается торнадо.

Беззвучный танец жестов? И вдруг все встало на места.

– О Господи… – Что?

– Я это уже видел. – Что?

Я быстро добавил:

– Нет, не буквально это, но похожее. – Я с трудом сглотнул. – Видел стадо людей, в Сан-Франциско. Туда меня возила доктор Флетчер. Члены стада танцевали примерно так же, как эти твари. – Я покачал головой. – Впрочем, не знаю. Может, просто совпадение.

– Зачем люди танцевали? – спросила Лиз.

– Доктор Флетчер считает, что так они общаются между собой, разговаривают без слов.

Лиз ответила не сразу. Она смотрела на не знающих усталости кроликособак.

– Как вы понимаете это? – спросила она.

– Никак. Я же не червь.

– Думаете, они танцуют для червей?

– Для кого же еще? Наверное, рассказывают о нас, о том, что увидели, заглянув в вертушку. Не знаю. А может быть… – Я замялся и добавил: – Мне бы не хотелось вас пугать, но…

– Лучше напугайте.

– Ладно… Мы наблюдаем некую разновидность биологического симбиоза. По форме рыльца мне абсолютно ясно, что кролики эти питаются мясом или по меньшей мере всеядны. Их рот приспособлен и для сосания. Может быть, с помощью червей они убивают свою добычу и только что рассказали им о содержимом этой консервной банки.

– Понятно, – ответила Лиз. – Если у вас еще появятся подобные мысли… больше меня не беспокойте.

Танец заканчивался. Кроликособаки постепенно стягивались к центру и обессиленно валились в пыль одна на другую, толкаясь и пиная соседей. Финалом танца стала груда тел, опушенная розовым.

Наступила тишина. В воздухе висела все та же розовая пыль.

– Что дальше?

Я не ответил. Черви никак не реагировали на пляску. Теперь же они медленно вращали глазами, переглядываясь. Словно придворные, ожидающие, когда император дозволит им высказаться.

Только… кто император?

Постепенно все черви повернулись к одному – самому крупному и самому что ни на есть типичному на вид. Он сузил глаза, будто глубоко задумавшись.

Император Август? Или Калигула? Внезапно глаза выкатились наружу. А потом хторр двинулся. Он пер прямо на нас, как танк. За ним двинулись остальные. Они окружили вертолет и начали его обследовать. Все четырнадцать червей скреблись и постукивали по корпусу.

Машина жалобно скрипела и потрескивала.

Лиз была уже около передатчика.

– Хьюстон! У нас беда!

Полковник Дэнни Андерсон откликнулся мгновенно:

– Говорите.

– Здесь черви. Больше дюжины! – кричала Лиз. – Сейчас они изучают этикетку на банке «Консервированная человечина»!

Она снова вскрикнула, потому что вертолет встряхнуло.

Я выбрался из кресла и полез в хвост за гранатометом или фризером. Может, удастся продержать их на расстоянии, пока не прибудет дирижабль.

Вертушка подрагивала, как будто кто-то толкал ее сзади, да так сильно, что я ударился плечом о стенку.

Дьюк стонал. Он пытался подняться, тянул руки и бормотал:

– О'мет. Где огнемет?

Сквозь стекло левого наблюдательного фонаря на него смотрели два огромных черных глаза. Не долго думая, я схватил канистру с пенобетоном и залил стекло.

Заодно прошелся и по правому фонарю. Интересно, как отнесся к этому червь?

Потом подполз к Дьюку и оттащил его подальше.

– Лежи спокойно, – сказал я ему.

– М-м… Что?..

– Тихо! Это приказ, капитан!

– Ес-сть… – отозвался он и потерял сознание. Когда я вернулся, Лиз не без ехидства поинтересовалась;

– Слегка повысили себя в чине?

– Ну, отдайте меня под трибунал. Где этот чертов дирижабль? – Я посмотрел на часы. – Они запаздывают.

– Откуда я знаю?

– Мы в восьми минутах лету от вас! – прогремел голос полковника Андерсона. – Сохраняйте штаны сухими.

– Зачем? – быстро ответы! я. – Так червям будет вкуснее.

– Послушайте, лейтенант! – В ярости полковник Андерсон походил на своего отца.

– Заякорить дирижабль не так-то просто. Ваше нытье не ускорит дела. Швартовка займет одно и то же время вне зависимости от того, будете вы вести себя спокойно и рассудительно или паниковать. Выбирайте сами. Ну, так как?

Из хвоста вертушки донесся жуткий треск. Казалось, что ломается кевларовая стойка. Раздался таранный удар в дверь. Она выгнулась, отскочивший кусок пенобетона врезался в противоположную стенку.

Я повернулся к передатчику:

– Вы абсолютно правы, полковник, но ваш корабль, сэр, не пытаются раздавить несколько тонн червей, а наш вот-вот превратится в лепешку.

– Я понимаю ваше положение, лейтенант, и хватит пустых разговоров. У вас будет время отвести душу на борту.

Сквозь передний обтекатель на нас смотрел червь, но не пытался его выдавить, а лишь таращил глаза и моргал. Послышался шорох – к нему подполз второй.

Я открыл было рот, чтобы ответить полковнику Андерсону – и закрыл его. Какого дьявола я валяю дурака? Ведь хторры по-прежнему только изучают нас. Если бы они хотели попасть внутрь вертолета, то давно бы это сделали. Так что хватит паниковать.

– Продолжайте.

– Теперь мы видим вас на горизонте. Внимание, приготовиться. – Последовала пауза. – Нет, не выйдет. В воздухе еще полно этой дряни. Придется отдавать якоря с помощью робота. – Еще пауза. Потом: – Все в порядке, спускаем «краба».

Подключаю вас к нашему видео.

Лиз потянулась, включила главный экран и быстро прошлась по каналам. Появилось четкое изображение.

Теперь мы смотрели на себя с дирижабля. Круглый, похожий на паука робот с массой рук, ног и других приспособлений, раскачиваясь, опускался на четырех тросах. Он попал в лучи прожекторов дирижабля и замигал собственными огнями.

Лиз дотронулась до клавишей, и вспыхнул второй экран, передающий изображение с камер «краба». Под нами бешено проносились розовые деревья.

Я наклонился к стеклу обтекателя, всматриваясь в темноту.

– Вроде бы мы должны скоро их увидеть? Лиз спросила в микрофон:

– Можете выслать наблюдательный зонд?

– Пока нет. Внимание. Включаю компьютерное сканирование по третьему каналу.

Лиз зажгла третий экран. Изображение на нем было объемным, но без деталей.

Бортовой компьютер дирижабля собирал информацию с ультразвуковых и инфракрасных излучателей, радаров, видеокамер в единое трехмерное изображение. Холмистая, неровная местность выглядела на экране бледно-оранжевой. По диагонали ее пересекала широкая впадина.

Чуть левее центра виднелся яркий белый предмет. Это мы! Крошечный боевой корабль, наполовину зарывшийся в красный сугроб. По нему ползали темные тени.

Лучше бы я этого не видел.

Лиз несколько мгновений вглядывалась в экран; потом указала мне за спину.

– Дирижабль подлетает оттуда. Сначала мы увидим его из верхнего фонаря.

Я пробрался туда и подтянулся наверх. Открыл шторки… И оказался лицом к лицу с огромным червем. Он моргнул. Я тоже. Он моргнул снова. Я скорчил ему рожу. Он моргнул в третий раз. Я направил на него луч фонарика. Он еще раз моргнул, но он не нападал. Почему? Что происходит?!

– Кыш! – завопил я. – Кыш отсюда! Червь снова моргнул.

– Чтоб тебя!.. Убирайся вон! Жирная волосатая прыщавая гусеница!

Червь отвалился. Я застыл, изумленный собственным могуществом. Потом быстро крутанул сиденье. Черви окружали вертушку со всех сторон, но все они были на земле и казались огромными мерцающими тенями, быстро и бесшумно скользящими по сугробам.

Другой червь поднялся, чтобы взглянуть на меня, – один из самых крупных. Он навалился всей тушей на машину, и она отъехала. Лиз взвизгнула. Дьюк застонал.

И я услышал собственный крик. Сквозь стекло фонаря червь выглядел неправдоподобно огромным и страшным. Один глаз он закатил вверх, а другим внимательно изучал меня. Его разбирало любопытство.

Нет, это не обычные черви, не голодные. Я еще ни разу не встречал червя, который не сходил бы с ума от голода – или от ярости. А это абсолютно новый тип поведения. Теперь придется полностью пересмотреть все, что мы знали о них.

Эти хторры не укладывались в схему приписываемой им чудовищной ненасытности.

Что случилось?

Сколько пищи надо червю, чтобы он насытился? Чем ему можно заткнуть пасть?

Сиэтлом? Северной Дакотой? Или все дело в пудре? Сначала потребовалось засыпать пол-Калифорнии двухметровым слоем сахарной ваты, чтобы черви не чувствовали недостатка в еде, а потом выпустить их погулять. Шаг – и полная пасть, второй шаг – и она снова полная.

Если так, то нам не грозит опасность, пока на земле остается розовый снег. А может быть, я ошибаюсь, и здесь происходит нечто иное, чего мы просто не знаем?

Сквозь пыльную завесу проглянул теплый огонек. – Дирижабль! – воскликнул я.

Проблеск в небе постепенно приобретал очертания и цвет, затем превратился в скопление огней. Они становились все ярче, и наконец из тьмы выплыла короткая толстая сигара, окутанная розовым сиянием. Вдоль ее брюха. – рядами шли прожектора, поворачивающиеся и посылающие во все стороны снопы света. Чуть ниже виднелась люстра из прожекторов поменьше – «краб».

Корабль плыл по небу, как видение. Как ангел. Исходящие от него лучи тянулись сквозь розовую мглу подобно пальцам божества, от прикосновения которых все сразу становится светлым и чистым. Свет, падающий с небес, был прекрасен! Один из лучей коснулся меня и прошел мимо, такой ослепительно яркий, что стало больно глазам.

Мир залило светом. Все кругом казалось призрачным и радужным, даже черви. Моей головы словно коснулась невидимая длань. Господь снизошел в полночь. Я видел его собственными глазами.

Черви прекратили свои занятия и, дружно подняв головы, смотрели вверх.

Некоторые даже отползли для этого подальше от вертушки. Они были озадачены явлением, пытались понять, что это такое. Свет не имел ни формы, ни очертаний – просто свет. Великолепный, яркий, слепящий!

Я почувствовал, как в груди поднимается радость и перехватывает горло. Боль обострилась, потекли слезы.

– Потрясающе! – прохрипел я.

– Что? – спросила Лиз.

– Огни дирижабля! – отозвался я. – Лучшего зрелища я не видел!

– Они близко?

– Э… – Я спустился на грешную землю. – Трудно сказать. Может, в километре.

Или в двух.

– Значит, они в любую минуту могут выпустить гарпун, – заметила Лиз.

Фыркнув, что-то вырвалось из брюха «краба» и с приглушенным ударом врезалось в землю, подняв столб бледно-розовой пыли. «Краб» скользнул вниз и исчез в облаке, оставив в воздухе четыре тонких троса. Подплывающий дирижабль натянул их.

– «Краб» на земле! – сообщил я Лиз. – Они заякорились?

– Пока нет! – крикнула она в ответ. – Предстоит закрепить еще пару концов.

«Краб» освободился от троса и шустро помчался сквозь розовые сугробы. Он исчез почти сразу, только три оставшихся троса выдавали его присутствие. Они резали поверхность пудры, как лески удочек воду, с той лишь разницей, что оставался след – бегущие облачка сверкающей пыли.

Через пару секунд «краб» вынырнул на холме. Своими движениями он напоминал паяца – мне хотелось расхохотаться. Он мчался, на ходу приноравливаясь к неровностям местности – то прыгал, то полз, то бросался из стороны в сторону, останавливался, возвращался назад, нырял, приникая к земле, вставал на цыпочки среди розовых веток, некогда бывших зеленым кустом, а потом в бешеном спурте рванул вниз по склону.

Кроликособаки застыли как вкопанные, черви удивленно следили за стремительными маневрами незнакомого существа.

«Краб» задирал ноги, как балетный танцовщик, катил, как луноход, перебирал лапами, как чистокровный рысак на выездке. Умей он готовить, я бы женился на нем.

Под следующим сугробом он замер. Его выдавало только розовое свечение, пробивающееся сквозь пудру. В воздух взмыл еще один яркий сноп розовой пыли – и второй якорь был закреплен. Когда «краб» сорвался с места, от него к дирижаблю тянулось только два троса.

Теперь он направлялся к вертушке – прямиком к двум самым крупным червям. Они от неожиданности заморгали. «Краб» колебался секунду, а затем нырнул в промежуток между ними. Они проводили взглядом маленького наглеца, прошмыгнувшего так быстро, что глаза у червей едва не вывернулись. Только когда робот миновал их, парочка опомнилась от удивления и развернулась ему вслед. Интересно, за кого они его приняли?

Один из хторров скосил глаза и двинулся вслед за «крабом». Тот огрызнулся лучом прожектора, и червь сразу осадил назад. Смешно: чудовища, каждый массой в несколько тонн, испугались шустрой машинки!

Тем временем «краб» уже обогнул вертолет, и я успел заметить, как он исчез за самым большим сугробом, точнее, под ним. Оттуда пробивался тусклый розовый свет. Спустя мгновение показался знакомый взрыв розовой пыли, и через несколько секунд «краб» помчался назад с единственным тросом. Тросом, от которого зависела наша жизнь.

– Все в порядке, – сказала Лиз. – Они готовы. Нам пора.

– Подождите! – крикнул я. – Там что-то происходит.

Хторры, как один, подняли глаза и уставились на дирижабль. Он плыл прямо над нами, подтягиваясь на канатах, огромный, яркий! Небо вокруг не просто светилось – оно полыхало!

Гигантское розовое яйцо дирижабля висело, как диковинный НЛО, изливая свет на бледные сыпучие сугробы, на застывших кроликособак, напоминавших пеньки, на темный вертолет и на удивленных червей.

А черви… В лучах прожекторов их мех искрился слепящим фейерверком. Они напоминали сгустки электрического поля, они словно светились изнутри, окутанные розовым ореолом.

Дирижабль, регулируя длину якорных концов, выходил на исходную позицию. Это был сложный маневр, потому что пилоту приходилось удерживать корабль против ветра.

По рекламным щитам на бортах пробегали яркие полосы и цветные изображения, появилась даже бегущая строка: «Подъем и транспортировка тяжелых грузов – это наше дело. Орегонский воздушный лесоруб». А спустя секунду: «Пол Баньян» спасает. Передача армии США. Смотрите ежедневно в одиннадцать».

Зрелище полностью захватило червей. Они поворачивались вслед за дирижаблем, не отрывая от него неистово поблескивающих глаз, кружились посреди вытоптанной площадки, не замечая ничего вокруг. Наталкиваясь друг на друга, хторры старались не упустить ни одного движения корабля. Кроликособаки едва успевали увертываться от массивных туш.

– Кажется, черви рехнулись, – крикнул я. – Дирижабль действует на них, как…

И тут один из червей потянулся наверх. Он встал почти в полный рост. Я бы не поверил, если бы не видел этого воочию. Он тщетно пытался дотянуться до дирижабля. Он простирал руки в религиозном экстазе… Это напоминало вновь обращенных христиан, пытающихся прикоснуться к одеждам апостола.

А потом хторр раскрыл пасть, и из нее вырвался отчаянный вопль, какого я не слышал никогда. Долгий, высокий, заливистый, дрожащий, напряженный клич надежды, желания и отчаяния. Вопль потрясал.

Червь повалился на спину и некоторое время перебирал в воздухе жалкими маленькими ножками, а потом бешеным усилием перевернулся на брюхо и снова выпрямился, стараясь дотянуться до дирижабля.

Мне даже стало жаль его. Остальные черви тоже пытались встать. Они тянулись к дирижаблю и кричали, плакали, молились.

– Ничего не понимаю, – прошептала Лиз.

– А я понял. Дирижабль похож на червя. На огромного, яркого, доброго червя… – Тут меня осенило, я действительно все понял. – Он похож на гигантский, парящий и светящийся образ червя! На ангела в небесах! Ангела, изливающего на землю сияние! Ангела по их образу и подобию. Так должен выглядеть их бог!

– О Боже, – тихо проговорила Лиз.

– Скажите, чтобы на дирижабле выключили огни! – крикнул я. – Свет их нервирует.

Лучше удирать в темноте.

Я снова взглянул вверх. Дирижабль был прекрасен. Я понимал червей. Как бы чувствовали себя вы, увидев в небе ангела, изливающего на вас благодать?

На дирижабле погасили свет, и он бесследно исчез за плотной пылевой завесой, словно растворился в темноте.

Хторры пронзительно завизжали.

Шум стоял такой, словно закричали сразу все грешники в преисподней. Вынести это было невозможно.

– Нет, не надо… Я опять ошибся.

Какое чувство вы испытаете, если взовете к явившемуся ангелу, а он в ответ исчезнет? Одиночество! Вы почувствуете себя проклятым.

Черви пришли в неистовство.

Теперь горели только огни нашего вертолета и «краба». Черви снова превратились в черные тени. Громаду Дирижабля нельзя было разглядеть, ее можно было только почувствовать.

Черви опять задвигались. Они кружились и яростно кричали на небо, друг на друга, на вертушку. Что-то сильно толкнуло машину Дьюк начал сонать. Я боялся, что твари выместят злобу на нас.

В нескольких метрах от меня над фюзеляжем вертолета нависла длинная тень. Я в ужасе отпрянул, ударившись головой о плексиглас фонаря. Машина затрещала под навалившейся тяжестью, ее корпус жалобно заскрипел. Господи…

Чудовище перевалило через машину и врезалось в самого крупного червя, оказавшегося на его пути. Я пожалел, что нет прожектора. Червь взвизгнул и отскочил в сторону, а потом с яростью бросился на противника. Два огромных зверя терзали друг друга, сплетаясь, подобно змеям, и бешено катаясь по земле.

Вокруг них вздымались клубы пыли.

Они ненадолго отпустили друг друга, потом снова сцепились и, укатившись, пропали в темноте.

Хторр напал на хторра – такого я еще не видел. А вокруг вертушки уже дрались остальные.

Они сталкивались и отскакивали назад, настороженно кружили друг вокруг друга, испуская визги, стоны и низкие рокочущие звуки. Звери ада!

Постепенно битва упорядочилась. Пара за парой они, извиваясь, уползали в темноту. Теперь это больше не походило на драку – скорее, на какой-то непонятный ритуал. Они словно… общались, бросаясь друг другу в объятия, словно не могли в одиночку постичь происшедшее и хотели объединить умственные усилия.

Внезапно все черви исчезли. Наступила тишина, воцарился полный покой, который не нарушило ни единое движение. Казалось, застыла даже пыль в воздухе.

– Все кончилось? – спросила Лиз.

– Не знаю.

Я заставил себя отцепиться от рукоятки фонаря; пальцы ломило от напряжения. В груди снова разгоралась боль, я едва мог пошевелиться.

– Что они сейчас делают?

– Не знаю, но нам лучше убраться отсюда. И поживее, пока они не вернулись.

Едва я это вымолвил, как по борту вертушки вскарабкался «краб». Он балансировал на крыше рядом с фонарем, направив на меня прожектор и бинокулярный объектив камеры. Одной из механических лап робот бодро отдал мне честь. Я автоматически вскинул было руку, но тут же с досадой опустил. «Краб» весело замигал всеми огоньками.

Я ответил ему свирепым взглядом.

– Как мило, Маккарти. В самом деле! – крикнула Лиз из кабины. Она видела меня с – «краба» запись транслировалась на ее экран.

– Только шутника «краба» мне сейчас и не хватает, – проворчал я и спрыгнул на пол. – Ну, попадись мне оператор…

– Ладно. Отойдите-ка в сторонку и Дьюка тоже уберите. Я собираюсь отстрелить фонарь.

Я оттащил Дьюка подальше, стараясь не обращать внимания на его стоны – здесь я ничем не мог ему помочь. Надев на него новую кислородную маску, я пробрался к Лиз. Она открывала крышку предохранителя. Я передал ей маску, а свою повесил на шею.

– Все готово? – поинтересовалась Лиз у микрофона.

– Можешь портить казенное имущество, скверная девчонка.

Под крышкой оказалось три кнопки. Лиз нажала на первую. Послышался равнодушный механический голос: «Взрывные болты заряжены. В вашем распоряжении три минуты».

Я выглянул в переднее окно. Два червя возвращались, мрачно и торжественно вползая в круг света. Они выглядели… задумчивыми.

Я молча показал на них Лиз. Она посмотрела, потом искоса взглянула на меня.

– Дальше они не пойдут?

– Не знаю.

– Подумайте. Что может быть хуже?

Я лишь покачал головой. Самое худшее мы уже вроде бы пережили.

Лиз нажала на вторую кнопку. Механический голос предупредил: «В вашем распоряжении три минуты, чтобы взорвать заряды».

Появилась еще пара червей. Их глаза ярко поблескивали, что свидетельствовало об интересе. Я открыл было рот, но Лиз, не поднимая головы, остановила меня:

– Вижу. Наденьте маску.

Радар дирижабля показывал на экране неровный крут сигарообразных теней, сжимающийся вокруг вертолета. Вернулись все черви.

Лиз начала натягивать маску, но остановилась и улыбнулась уголками рта.

– Не забудь – ты задолжал мне обед с омарами, приятель.

Она нажала на кнопку. Фонарь с грохотом отлетел от вертушки, и моментально внутри закружил вихрь розовой пыли. Я пошел в хвост машины. «Краб» растопырился над аварийным люком. Одной из лап он сбросил вниз четвертый, последний трос, на конце которого болтался крюке надписью «Зацепи меня». Я схватил его и зацепил за одно из кресел.

– Сейчас прибудет канатная дорога, – сообщила Лиз. Я поднял голову и увидел, как сверху падает что-то, освещенное одиноким красным маячком. «Краб» отступил в сторону, освобождая дорогу. На крышу вертушки со стуком упала корзина-носилки и нечто вроде пары ременных сбруй. «Краб» ухватил корзину и просунул ее вниз, потом проделал то же самое с ремнями. Я потянул корзину на себя.

– Помоги, Лиз, мне не справиться.

Теперь Дьюк стонал громче. Со всеми возможными предосторожностями мы положили его в корзину. Я проверил застежки на одеяле, в то время как Лиз привязывала его ремнями. Потом я вставил консоль в специальное гнездо. «Краб» спустил нам три конца. Первый я прикрепил к изголовью корзины Дьюка; потом бросил одну ременную сбрую Лиз, а другую взял себе.

– Камера, – напомнил я.

– Все записи уже здесь. – Лиз похлопала по сумке. Прежде чем пристегнуться, она продела свой конец в ручки сумки. – Так не потеряется.

Я натянул ремни на себя и пристегнулся к третьему концу.

– Готово, – сообщил я. – Первым идет Дьюк, потом вы, а я замыкающим.

– Виновата, лейтенант, – напомнила Лиз. – Но капитан покидает корабль последним. Пойдете за Дьюком.

– Я собирался прикрыть вас с тыла.

– Подождите до завтрашнего обеда. Это – приказ. Все в порядке, – сообщила она «крабу».

– Помоги нам вытащить корзину наружу.

Тросы натянулись. Корзина поползла назад и вверх. Мы следили, чтобы она ни за что не зацепилась. Вторым наружу выбрался я, следом вылезла Лиз. Внезапно меня стал колотить озноб – ночь, оказывается, была холодной.

Хторры расположились вокруг машины и наблюдали за нами – огромные черные бугры в полумраке. Сколько их было, я не знал, но явно – больше четырнадцати. Может быть, тридцать, а может, и все пятьдесят, утверждать не берусь. Все с шелестом вращали глазами.

Лиз оперлась ча мою руку, потянулась и быстро поцеловала меня в губы.

– Спасибо.

Повернувшись к «крабу», она подняла большой палец вверх. Механическая лапа ответила ей тем же.

И тут, издав боевой клич: «Хторр! Хторр!» – черви кинулись на вертолет. Один из них наползал спереди. Обтекатель под его тушей треснул. Червь уже был на крыше, полу появился запыленный «краб». За ним вынырнул болтающийся конец троса.

Отверстие закрылось, и человек в наушниках сказал:

– А-2 на борту, люк закрыт. Эвакуация завершена. Снова началось ликование. Даже я радовался – между приступами кашля. Ноги меня не держали. Кто-то поднял меня, двое других подхватили под мышки. Боль была нестерпимой…

– Отдать якорные концы, – скомандовал человек в наушниках. – Курс на Окленд. – Он улыбнулся мне: – Лейтенант хочет омаров.

Я взглянул на Лиз и вспыхнул. Она подмигнула в ответ.

Четверо человек подхватили носилки с Дьюком и исчезли за дверью. Лиз могла идти самостоятельно. Меня поддерживали. Я двигался словно в розовом тумане. Мы прошли длинный коридор и попали в медицинский отсек. Здесь нас разлучили, засунув Лиз в одну уютную нору, а меня в другую.

Кто-то надел на мою правую руку какую-то штуковину, кто-то воткнул иглу в левую, потом с меня сняли кислородную маску и заменили большей по размеру. Я жадно присосался к ней.

– Аккуратнее, а то опять закашляетесь. Вдыхайте потихоньку. добирался до нас, как вдруг «краб» направил на него прожектора и врубил их на полную мощность. Червь, моргая, отскочил назал. «Краб» наступал, размахивая всеми своими руками, ногами и остальными причиндалами – камерами, прожекторами, какими-то приборами, – причем с самым свирепым видом. Хторр нерешительно попятился…

Ролик с визгом устремился вверх, и мы взмыли в воздух! От рывка Дьюк вскрикнул.

Должно быть, ему было невероятно больно. Я задохнулся, но на кашель сил уже не оставалось. Лиз завизжала, как ребенок на русских горках. Вертушка провалилась куда-то вниз и теперь выглядела розовым оазисом света в чернильной тьме.

Черви наползали на нее. «Краб» предусмотрительно отступил перед их натиском, пристегнулся к тросу и взлетел следом за нами. Одна из тварей бросилась вдогонку, но промахнулась.

А в следующую секунду вертушка пропала из виду.

Я посмотрел вверх. Дирижабль походил на огромную дыру в ночном небе. Его огни были по-прежнему потушены. Мы возносились в зловещую пустоту. Потом прямо над нашими головами появился квадрат теплого желтого света. После двух суток, проведенных в розовом мире, он выглядел несимпатично.

Квадрат увеличился и превратился в люк. Мы пролетели через него и оказались в дирижабле – сначала корзина, потом я, потом полковник Тирелли.

Какие-то люди в комбинезонах оттащили нас от люка и принялись расстегивать ремни.

Они хлопали в ладоши и что-то кричали – мелькал калейдоскоп ладоней и лиц. Я ничего не слышал и плакал.

Кто-то помог мне освободиться от сбруи и снял кислородную маску. Я лишь моргал от неожиданности: светло, шумно, толпятся люди! Все слишком яркое!

А помещение – огромное. Здесь хватит места и для вертушки, и для небольшого дансинга. Из отверстия в Я зажмурился от боли. Глаза покрывала толстая корка слипшейся розовой пыли. Я попытался протереть их, но мою руку перехватили. Послышалось шипение аэрозоля, и я ощутил на лице влагу. Она холодила кожу и пахла лекарствами. Кто-то осторожно протирал мне кожу.