В первый день пути Вильям не столько размышлял о предложении господина Ван ден Брука, сколько пытался совладать с волнением. Говорило пока только сердце, оглушенный разум помалкивал. Сам того не замечая, всадник слишком сильно сжимал коленями бока лошади, она то и дело переходила с шага на рысь.

Боже, боже, захлебывалось сердце, вырваться на простор! Снова стать единственным хозяином своей судьбы, повелителем горизонтов! «И увидеть Джона и Дели, обнять Мэри», — сам подсказывал Вильям сердцу. Оно, словно спохватившись, поддакивало: да-да, конечно, дети и жена — самое важное. Но сердце прикидываться не умеет. Каждые семь лет — новая кожа, говорят японцы, имея в виду, что за этот срок в человеке всё меняется. А прошло уже одиннадцать. Мэри, наверное, вышла замуж. Моряка полагается ждать пять лет, а затем, если вестей нет, женщина вправе считать себя вдовой. Джон вряд ли помнит отца, он был маленький. Дочери сравнялось двадцать, она или невеста, или уже жена. Если они все живы. Господи, только бы они были живы, виновато сжималось сердце, но за здравие жены и детей Вильям честно молился каждый день, а что еще он мог? На всё воля Предержателя.

И мысли, верней чувства, вновь будто слепли от радужного сияния. Это как в море на рассветной вахте, когда держишь курс прямо на ост и жмуришься от нестерпимой яркости солнца, что выплывает из-за края вод. Лучше этого в жизни ничего нет.

На середине дороги, в Одаваре, Вильям как обычно переночевал на девятой станции Токайдо, утром встал с холодной головой, и весь остаток пути в основном говорил разум, клал на вторую чашу весов аргумент за аргументом. Сердце лишь жалобно вздыхало.

Во всей Тэнка — это означает «Поднебесье», под каковым здесь имеется в виду Япония — нет человека, который устроился бы в жизни лучше, чем Андзин Миура («Вильямом» теперь называл себя только он сам, больше никто). Есть, конечно, особы более высокого положения, но все, все без исключения несвободны. Японский мир чурается свободы. Люди сами шарахаются от нее, опутывают себя цепями обязательств, навешивают гири Долга (по-японски он и называется Гири), воспринимают собственную судьбу лишь как службу кому-то или чему-то. Самая большая беда, которая может случиться с самураем (а настоящими людьми здесь считаются только дворяне), — это лишиться господина и стать ронином, бродячим псом. Всякий ронин мечтает только об одном: чтоб его вновь приковали к будке. Свобода для японца — худшее несчастье.

А у Андзина Миуры есть и уютная, теплая будка, и свобода. Такая, какой нет ни у кого в Японии.

Он не просто слуга с гербом и двумя мечами, служащий более важному самураю, а хоть бы даже и князю — как большинство. Он — вассал самого о-госё, правителя империи. Притом в ранге хатамото, да с собственным уделом, а не на одном жаловании. По-нашему, по-английски, не сквайр и даже не рыцарь, а лорд. Лорд Миура. Но и это не всё. У его величества девятьсот хатамото, некоторые имеют доход в пять или даже восемь тысяч коку, а у Вильяма Адамса, то есть Андзина Миуры, только двести, однако всякий придворный, в любом королевстве земли, знает: истинное значение определяется близостью к персоне владыки и, что еще важней, высочайшим расположением. Нет ни одного хатамото, с кем государь проводит столько времени. И кому так благоволит. А служба при этом легкая. Можно сказать, вообще не служба.

С первого до двадцатого числа каждого месяца положено неотлучно находиться в Сумпу, ибо во второй половине дня, когда у государя время досуга, могут вызвать в Замок. В эти часы, если нет чрезвычайных дел, его величество слушает пение гейш, или азартно сражается cо своей любимой наложницей госпожой О-Нацу в кáрута, или играет со своим любимым котом — или беседует со своим любимым «круглоглазым».

Господин Иэясу любит учиться новому и понимать непонятное. Пытливость — качество, присущее великим умам. Они любознательны, они никогда не насыщаются знанием. Всю осень его величество под руководством Вильяма постигал тайны западной математики. Освоил арабскую цифирь, увлеченно перемножал двухзначные, а затем и трехзначные числа столбиком, радовался, когда ответ получался верным. Но вчера, двадцать первого, государь, как обычно, отбыл в Эдо, к сыну, проверить, хорошо ли тот правит державой. Вернется в последний день месяца, а его круглоглазый учитель и собеседник, тоже как обычно, отправился к себе в Миуру, проведать семью и — если работы закончены — спустить на воду «Цубамэ».

Госпожа Суйрэн устроила прощальный ужин на веранде, что нависала над крошечным прудом, где росли лотосы («суйрэн» — это лотос, ее любимый цветок). Потом полакомила любовными изысками — она большая придумщица, настоящая художница постельного искусства. Утром, провожая Вильяма, передала подарок для его супруги: лаковую клеточку со сладкопевным сверчком. В дороге насекомое помалкивало, недовольное тряской, но Суйрэн пообещала, что в уютном темном закутке коороги будет заливаться каждую ночь, навевая приятные сны. Хорошо воспитанная наложница обязана чтить законную супругу, выказывать ей признательность. Жена искала для мужа «обогревательницу ложа» в лучших чайных домах столицы, заплатила хорошие деньги и не ошиблась в выборе. «Это мой долг — чтобы вы и в Сумпу были окружены заботой», — сказала жена, когда Вильям смутился и стал говорить, что ему не нужна наложница. Но японцы лучше разбираются в вопросах семейной гармонии.

Это у простолюдинов муж с женой, согласно поговорке, два колеса одной тележки. Им можно и нужно любить друг друга, ведь они с утра до вечера и с вечера до утра вместе. Но у воинского сословия принцип иной и поговорка тоже воинская: супруг — дзэнъэй, авангард, супруга — коэй, арьергард. Жизнь самурая — вечное служение и вечный бой. Вместо любви, которая размягчает, — взаимный долг и взаимное уважение. У каждого из супругов свои обязанности.

О-Юки из очень хорошей семьи. Идеальная жена самурая. Их отношения церемонны и, пожалуй, красивы. Откровенничать и лезть друг другу в душу не принято. Бог весть, о чем думает О-Юки, когда по вечерам играет на флейте, и ее взгляд затуманивается. Ночью они лежат рядом, иначе было бы неприлично перед слугами, но не касаются друг друга. Лишь в те нечастые вечера, когда его приезд из Сумпу совпадает с плодородной порой ее утробы, О-Юки, опустив глаза, шепчет: «Сегодня можно…» От того, что следует дальше, Вильяму мало радости, а жене наверняка и вовсе никакой, но есть долг перед гербом. Наследника О-Юки уже родила, чтобы продолжить род. Затем родила и дочь — чтоб можно было заключить брачный союз с другим самурайским домом. Но чем больше детей, тем лучше.

Как это мудро — делить свою частную жизнь на две половины. Хорошая хозяйка и мать — одно, хорошая любовница — совсем другое. Первая — повседневность, вторая — праздник. Первая навсегда, вторая временно. Контракт с госпожой Суйрэн заключен на три года, потом он может быть продлен или прекращен, и тогда О-Юки найдет другую девушку. Это считается вежливым по отношению к жене — не продлевать контракт с наложницей. Один раз куда ни шло, и Вильям уже решил, что обязательно это сделает, но потом придется расстаться. Иначе жена подумает, что он привязан к «обогревательнице» больше, чем следует, и это ее опечалит. О-Юки не заслуживает такого отношения.

Да, с женщинами ему тоже очень повезло. В Сумпу, с госпожой Суйрэн, рай праздника, в Миуре, с женой, рай покоя, и то что один рай сменяется другим раем — это еще один рай.

Только недоумок добровольно откажется от такого житья, сказал себе Вильям, когда вдали, под зеленым холмом, показалась черепичная крыша усадьбы. Стен было не видно, их заслонял высокий тростник, высаженный женой в соответствии с канонами «болотной» школы садового искусства. О-Юки и Суйрэн отдавали предпочтение разным направлениям тэйэндзюцу, которое научился ценить и Вильям. Ведь сад, любой сад — это тоже маленький земной рай. У каждого народа он свой, и японцы лучшие в мире мастера по созданию садовых Эдемов.

О-Юки встретила мужа в своем осеннем кимоно, белом с узором из алых кленовых листьев. Склонилась лбом до соломенного пола, произнесла положенное приветствие.

Он кивнул, спросил про здоровье. Вынул из-за пояса и отдал мечи, которые она почтительно, обеими руками приняла, чтобы отнести на подставку.

Клеточке со сверчком жена обрадовалась.

— Как изысканно — осенний подарок!

— Почему осенний? — удивился Вильям.

Жена вздохнула.

— Вам нужно изучить классическую поэзию. Хотя бы «Сто стихов ста поэтов». Ведь вы хатамото. Когда я буду писать госпоже Суйрэн благодарственное письмо, попрошу ее заняться вашим поэтическим образованием. Это ведь скорее по ее части. Про сверчка есть знаменитое танка.

Она попросила Вильяма наклониться — он был на полтора фута выше — и провела пальцем по макушке. Проверила, гладко ли выбрита. Это был всегдашний ритуал. Следить за тем, чтобы у Вильяма, когда он близ государя, тёнмагэ была в идеальном состоянии, полагалось наложнице.

О-Юки осталась довольна.

— Хорошо. Если бы вы еще согласились зачернить ваши желтые волосы, было бы совсем прилично.

Уговоры покрасить волосы тоже были всегдашними.

— Может, мне и глаза в уголках зашить, чтобы они стали из кошачьих человеческими? — буркнул Вильям. Мужу позволительно быть ворчливым. Жене — никогда. У нее имеются иные способы выказывать недовольство, учтивые.

Вильям развязал сложенную на затылке, жесткую от лака косичку, тряхнул головой. Волосы рассыпались по плечам. Хорошо оказаться дома. Можно обходиться без этой дурацкой куафюры. Смысл в ней есть только на войне, когда самурай надевает шлем, и тот должен сидеть, как влитой. Но тёнмагэ, как и два непременных меча, обязаны носить все здешние дворяне, даже если ты младший писец в рисовом амбаре и воюешь только с мышами.

— Угодно ли вам проведать детей? Они, правда, уже спят.

— Завтра. Боюсь разбудить, — ответил он тоже как всегда. Знал, что предложено из вежливости.

Утром О-Юки приведет наряженных сына и дочку поприветствовать отца. Трехлетний Джозеф-Дзёдзиро опустится на коленки, поклонится. Двухлетняя Сьюзан-Судзуко будет просто таращиться. Потом они убегут, и до следующего утра он их не увидит.

По самурайской науке воспитания отцу баловать детей нельзя, да и общаться с ними следует поменьше. Они должны чтить и бояться главу дома. Обычай неприятный, но при местных нравах разумный. Дети — тоже вассалы. Старинная поговорка гласит: «Со своими детьми — как с самураями, со своими самураями — как со своими детьми». Есть множество легенд и театральных пьес о том, как отец приказал кому-то из членов семьи сделать сэппуку, ибо того требовали интересы рода. Считается, что такой сюжет трагичен, но очень красив. Один раз, после третьего кувшинчика сакэ, его величество впал в печаль и, утирая слезы, рассказал круглоглазому собутыльнику про свою первую семью. Ужасная история, невообразимая в Европе.

Голландия, которая вела многолетнюю войну с испанско-португальской империей, с 1595 года начала отправлять в восточную Азию морские экспедиции, чтобы получить доступ к баснословным богатствам далеких земель: Индии, Китая, полумифической Японии. После нескольких неудачных попыток пробиться путем Васко да Гамы, вокруг Африки, голландская Ост-Индская компания снарядила эскадру из пяти кораблей под командованием адмирала Якоба Маху, который должен был опробовать другой маршрут, западный, — вокруг Южной Америки и через Тихий океан. Представление о том, где находится «остров Япан», у голландцев было весьма смутное. Лучшими штурманами-навигаторами в ту эпоху считались англичане, и компания наняла для плавания двоих: Вильяма Адамса и его младшего брата Тома Адамса.

В июне 1598 года эскадра покинула голландские берега. Японию в конце концов, почти два года спустя, она отыскала — исключительно благодаря попутному ветру, дувшему в Тихом океане четыре месяца подряд, но до цели добрался лишь один корабль, который вел Вильям Адамс. Остальные суда погибли в штормах или затерялись. К этому времени в живых оставалась лишь одна двадцатая моряков, и все они были тяжело больны цингой, а некоторые находились при смерти.

На этом плавание закончилось. Японские власти конфисковали корабль. Им было нужно не европейское судно, которым в этой стране никто не умел управлять, а европейское оружие: на борту находилось 19 пушек, пять тысяч ядер и 500 мушкетов. Близилось решающее столкновение междоусобной борьбы за власть, и этот арсенал очень пригодился Иэясу Токугаве, предводителю Восточной коалиции.

Корабль сгорел, Вильям Адамс — на свое счастье или на свою беду — полюбился великому Иэясу, и тот навсегда запретил англичанину покидать страну.

Самая оживленная магистраль Японии, проложенная вдоль берега Тихого океана от «восточной столицы» Эдо до «западной столицы» Киото. Имела протяженность в 514 километров и была разделена на 53 отрезка. Между ними находились «эки», почтовые станции, где можно было сделать привал. Красоты этого маршрута в течение нескольких веков являлись источником вдохновения для японских поэтов и художников. Более всего известен цикл картин великого Хиросигэ Утагавы, запечатлевшего 53 самых прославленных вида дороги Токайдо.

Вот так он изобразил переправу, близ которой находилась девятая станция Одавара, где останавливается на ночлег мой герой.

В 1609 году, когда происходит действие повести, система управления Японией была мудреной. Непривычные иностранцы в ней нередко путались, да и неудивительно.

В Киото находился микадо или тэнно, что обычно переводилось как «император». Микадо считался священным правителем Империи Ямато (древнее название Японии), все оказывали ему знаки глубочайшего почтения, но фактически это был верховный жрец национальной религии Синто, фигура сугубо декоративная и ритуальная.

«Физическим» главой государства считался сёгун, обретавшийся в Эдо (нынешнем Токио). С 1605 года этот титул при живом отце Иэясу перешел к его сыну Хидэтаде, но и власть сёгуна была скорее номинальной.

Великий Объединитель Иэясу объявил, что отходит от дел, и превратился в о-госё, «отставного государя» или «государя-отшельника», однако на самом деле Токугава-отец сохранил все рычаги управления и лишь избавился от утомительных церемониальных обязанностей да всяческой «текучки», свалив эти заботы на сына. Старику хотелось пожить в свое удовольствие, но при этом вожжей из рук он не выпустил.

А еще в самом богатом городе страны Осаке держал свой двор сын великого Хидэёси Тоётоми, правившего Японией до 1599 года. Для многих лоялистов рода Тоётоми шестнадцатилетний Хидэёри по-прежнему оставался единственным законным наследником верховной власти.

Хорошо ориентировавшиеся в японских «коридорах власти» португальцы в своей переписке для ясности обычно называли Иэясу Токугаву «El rei» или «Sua Majestade» («Король» или «Его Величество»). Никаких сомнений в величии старого Иэясу не было и у японцев.

Поскольку главной ценностью Японии считался основной продукт питания, рис — так же, как на Руси хлеб, — доход князя или самурая определялся по объему риса, который добывали приписанные к владению крестьяне. В России крепостных времен говорили: этому помещику принадлежит столько-то «душ»; в Японии же счет вели на меры риса, коку. Один коку — это 150 килограммов. Жалованье дворянина-самурая, не имевшего собственных крестьян, тоже определялось в коку. Дворянин самого низшего ранга мог получать три коку в год, на пропитание семьи этого хватало. Таким образом 200 коку — жалованье весьма приличное.

Страна была разделена на княжества, и богатство каждого из них тоже определялось в коку. Даймё («большое имя» — так называли владетельных князей) не мог иметь доход меньше 10 000 коку, но были и князья-миллионщики. В описываемую эпоху богатейший даймё Тосицунэ Маэда, хозяин княжества Кага, собирал со своих полей 1 200 000 коку риса.

Выбор резиденции у вроде бы ушедшего в отставку, а на самом деле сохранившего власть Иэясу был странный: маленький городок, находившийся довольно далеко от Эдо и ничем не примечательный. Разве что географическое положение — на Великой Восточной Дороге, между обеими столицами — было удобное.

По-видимому, в старости правитель стал сентиментален. В Сумпу он провел лучшую пору детства, а позднее прожил там три года с женщиной, которая, кажется, была главной любовью его жизни — наложницей госпожой Сайго. (Всего, по подсчету историков, у Токугавы за долгую жизнь было два десятка «любимых наложниц», помимо обыкновенных, рядовых).

Госпожа Сайго была мудрая и великодушная дама, родившая Токугаве двух сыновей. Она скончалась в Сумпу в расцвете лет. Вскоре Иэясу лишился и самого этого владения. Должно быть, в последующие годы оно представлялось ему утраченным раем.

Став хозяином всей страны, он вновь сделал Сумпу своим личным владением, перестроил прежний маленький замок и в 1607 году переехал в него, чтобы провести здесь остаток жизни.

В Сумпу он и умер.

Диковинный контур европейских глаз очень веселил тогдашних японцев. Заморские пришельцы, впервые достигшие страны Ямато в 1543 году, своими волосатыми, пучеглазыми физиономиями показались местным жителям очень похожими на обезьян.

Марумэ, «круглый глаз» — еще относительно вежливое прозвище для европейца. Нормальным, почти официальным термином было слово намбандзин, «южный варвар» (потому что первые португальцы приплыли из южных морей).

В 1600 году, когда из восточного моря, которое в Японии считалось концом Земли, вдруг явился Адамс с голландским экипажем, знания японцев о европейцах обогатились. Раньше считалось, что у варваров только глаза странные, а в остальном они, в общем, похожи на обычных людей. Новые же пришельцы поражали тем, что цвет волос у них был не нормального черного цвета, как у португальцев, а желтый или даже — невероятно — красный! (Слово «рыжий» в японском языке за ненадобностью отсутствовало).

Выяснилось, что южные и восточные варвары враждуют между собой и верят в своего бога Кирисуто как-то по-разному. С этой поры японцы стали делить чужаков на две категории: намбандзины и комо. Второе название (оно значит «красноволосые») объединяло голландцев и англичан.

Про японскую жену Вильяма Адамса историкам известно очень мало. Зато я знаю о ней всё. Откуда, спросите вы?

А неважно.

Просто однажды весенним утром восемнадцатилетняя О-Юки сидела в саду, смотрела на белые кувшинки и улыбалась. Она думала про Гоэмона Эндо: какой у него удивительный голос, и глаза, и брови. Она всегда думала о Гоэмоне, когда рядом никого не было, и тогда ее лицо делалось мечтательно-сонным. В рукаве кимоно лежала полученная от Гоэмона записка. Ничего предосудительного в ней не было, даже если кто-то случайно найдет. Просто стихотворение — о том, что в весенний день от предчувствия счастья замирает сердце. Никто не умеет разговаривать стихами лучше, чем Гоэмон. Недаром его отец — хранитель государевой библиотеки.

О-Юки стала представлять, как они будут жить в окружении книг и свитков, в которых таится мудрость и красота всего мироздания. Осенью, когда спадет жара и наступит время помолвок, Гоэмон попросит своего отца о сватовстве. Только бы тот согласился! Конечно, девушка из опальной семьи Магомэ — незавидная партия, но отец Гоэмона человек добрый и очень любит своего сына.

О-Юки опустила голову, закрыла глаза и сложила ладони, молясь Будде, чтобы Он допустил невероятное, почти никогда не бываемое. «Я знаю, Господи, что замуж выходят не по любви, а во имя долга, но пожалуйста, пожалуйста…», — шептала О-Юки ничего вокруг не видя и не слыша, потому что до Будды доходят лишь самозабвенные моления.

Потому она и не расслышала шагов. Вздрогнула, только когда прямо за спиной раздался голос.

— Я был во дворце. Меня вызвал господин главный сокольничий, — сказал батюшка. Вид у него был взволнованный, но не убитый, как все последние недели после того, как случилось несчастье — по недосмотру в птичник забралась лисица и передушила несколько государевых соколов, за которых отвечал младший сокольничий Кэнсукэ Магомэ. Дело разбиралось в управлении наказаний, и батюшка не знал, какая последует кара. В лучшем случае — ссылка. В худшем… Об этом было страшно и думать.

О-Юки ощутила острый стыд. Как она смеет мечтать о счастье, когда в семье такое горе!

— Неужто решилось? — прошептала она. — И что же?

Вид у батюшки был не обреченный, а скорее растерянный. Нет, не растерянный, а… молящий? Не может быть. Отец не молит своих детей, отец приказывает.

Сердце вдруг сжалось от предчувствия беды. И не обманулось.

— Господин главный сокольничий сказал, что меня простят, совсем простят, если я выдам свою дочь за того, кого угодно государю, — тихо сказал Кэнсукэ Магомэ, пряча глаза. — Если ты согласишься…

О-Юки замерла, пораженная этими словами. Раз самому государю угодно выдать за кого-то дочь ничтожного вассала, никаких «если» не бывает. А уж у дочери тем более согласия не спрашивают.

Счастья в этой жизни не будет, сказала себе О-Юки, на миг зажмурившись. Может быть, в следующей.

— Конечно, батюшка. Я выполню свой долг, — поклонилась она. — Кто станет моим супругом?

Отец, всегда такой строгий, отвел глаза, замялся.

— Да кто же это? — забыв о дочерней почтительности, крикнула она. — Говорите! Прокаженный? Недужный китайской болезнью?

— Хуже… Это круглоглазый варвар, которого привечает государь. Андзин Миура. Ты наверняка о нем слышала. Он теперь хатамото. Государь распорядился найти для него жену, которая обустроит ему дом. Ищут среди семей, попавших в немилость. Вот господин главный сокольничий и предложил нас… Прости меня, О-Юки, прости… Из-за моей оплошности ты будешь обречена на ужасную судьбу.

Лицо его дергалось, по нему текли слезы. Смотреть на это было невыносимо.

— Не вините себя, батюшка. Всё это моя карма, — твердо сказала О-Юки. — И пробравшаяся в птичник лисица, и варвар, и…

«Несбывшееся счастье», мысленно прибавила она. Мысль о самоубийстве сразу отогнала как недостойную. Из-за любовных невзгод и страха перед тяготами кончают с собой только простолюдинки. Это эгоизм и слабость. Уклоняющийся от Гири в следующей жизни родится червяком.

Свой долг О-Юки честно исполнила. Честь рода Магомэ восстановила. Перед мужем тоже чиста: создала для него дом, родила детей. За них было тревожно, особенно за дочку. Дзёдзиро получился почти нормальным, да и для мужчины внешность не столь важна, но кто возьмет замуж Судзуко с ее глазами жуткого синего цвета?

Нет, жизнь О-Юки Миуры не была совсем уж несчастной. В ней случались и хорошие минуты. Когда вечером укладываешь детей. Или когда ухаживаешь за садом. А самое лучшее происходило по ночам. И часто.

Гоэмона с тех пор она не видела и больше никогда не увидит. С горя он записался в отряд, отправлявшийся на далекий север усмирять диких айну, и наверное погиб там — его ведь воспитывали не как воина, а как будущего библиотекаря.

Но в снах Гоэмон был живой. И сны никогда не повторялись, всё время были разные.

То Гоэмон и О-Юки сидели на горе и любовались закатом, то гуляли по аллее среди цветущих слив, то играли с щенком и смеялись. В снах она проживала иную, счастливую жизнь, какой в действительности не бывает, но может быть ночные видения и были настоящей реальностью, а всё дневное — лишь тяжелым сном.

В конце Гоэмон всякий раз уходил, и она заливалась слезами, чего наяву, конечно, произойти не могло, ведь женщины-самураи не плачут. Но во сне ничего, во сне можно.

В Японии, где всё было регламентировано, каждому сословию предписывалось носить положенную прическу — чтобы сразу было понятно, кто ты.

Монахи брили голову наголо, это символизировало избавление от мирской суеты. Представители остальных сословий — крестьяне, горожане и самураи — выбривали макушку и укладывали длинные волосы в косички, но разные.

Самураю полагалось выглядеть вот так:

Нестриженными-нечесанными расхаживали только бесхозные ронины, мечтавшие о том, что когда-нибудь найдут себе господина и смогут снова носить самурайский тёнмагэ.

В 14 лет Иэясу, будущий Великий Объединитель, сочетался браком — разумеется, по сговору родителей, из политических соображений — с высокородной барышней по имени Сэна Сэкигути. В истории она осталась под именем Цукияма-доно, госпожа Цукияма (по названию усадьбы, где она жила).

Женщины ее рода славились сильным характером. Близкая родственница госпожи Цукияма — неслыханная для Японии вещь — правила собственным княжеством. Княгиня Наотора Ии (так ее звали) фигурирует во многих фильмах и даже в компьютерных играх.

Крутой нрав был и у госпожи Цукияма.

Когда сын вырос и очень выгодно женился на дочери Нобунаги, правителя Японии, свекровь начала тиранить невестку и в конце концов довела молодую женщину до того, что та нажаловалась отцу. Поскольку сетовать на суровость свекрови по самурайским понятиям было бы стыдно, невестка намекнула, что госпожа Цукияма ведет тайные переговоры с врагами Нобунаги. Тот вызвал своего вассала Иэясу и поинтересовался, правда ли это.

Подозрение грозного правителя было смертельно опасно — Нобунага славился беспощадностью.

Для того чтобы восстановить пошатнувшееся доверие государя, Иэясу прибег к крайним мерам. Жену приказал казнить. А заодно — для вящей убедительности — решил пожертвовать и своим первенцем, поскольку все знали, что тот очень близок к матери. Отец поговорил с сыном, объяснил ситуацию, и юный Нобуясу, будучи исправным японским сыном, исполнил свой долг — сделал харакири.

Невестка, заварившая эту кашу лишь ради того, чтобы свекровь не вмешивалась в их с мужем жизнь, в девятнадцать лет осталась вдовой. Потом она почти шестьдесят лет прозябала монахиней, всех надолго пережила. Как говорится, страшно жалела.

Зато Иэясу спас свой клан. Наверное, сильно убивался, юноша-то вырос славный, но великая цель стоит дорого, а к тому же полугодом ранее у будущего объединителя очень кстати родился еще один сын, на замену.

Великие объединители — они такие.

Чилийский берег, заросший цветущим кустарником. Середина октября, в южном полушарии весна. Корабль покачивается на волнах. Две шлюпки плывут к полосе прибоя. В одной капитан Ван Бёйнинген, в другой Том, младший штурман. Он везде следовал за братом, во всех плаваниях. Где один, там и другой. Ближе человека у Вильяма на свете не было.

В шлюпках половина экипажа: два офицера и тридцать матросов. На корабле совсем не осталось продовольствия, все истощены и болеют цингой, а индейцы-арауканы обещали доставить коз, фрукты, кукурузную муку. Вон они — плетеные коробы, сложены большой пирамидой на песке. И рядом белое пятно козьего стада.

«Надо фрукты погрузить, они нужней всего, — говорит стоящий рядом Якоб Квакернек, помощник капитана. — И муку. Козы-то ладно».

«Так и договорились, — отвечает Вильям. — Сначала переправят коробы и муку».

Том оборачивается, машет рукой. Он уже далеко, но видно, как на загорелом лице сверкают белые зубы.

Капитан выпрыгивает первый. Идет, разбрызгивая воду. Вождь в пышном головном уборе из перьев делает приветственный жест: прикладывает руку ко лбу и животу. Матросы собираются около коробов, боцман им что-то втолковывает.

Во сне абсолютная тишина, хотя в действительности день был полон звуков. Шумели волны, скрипели канаты, кричали серые чилийские чайки, оживленно переговаривались пушкари подле выкаченных на боевую позицию кулеврин.

Вчера сговорились с вождем, что плата, двадцать мушкетов, будет перевезена на берег после того, как шлюпки доставят на корабль первую часть груза. Мушкетов индейцы, конечно, не получат, еще чего. Загрузившись фруктами и мукой, «Лифде» поднимет якорь. А пушки наготове на случай, если арауканы начнут стрелять из луков.

Вильям смотрит в подзорную трубу.

Вождь, опираясь на украшенную акульими зубами палицу, знак своего ранга, подводит Ван Бёйнингена к козам. Показывает куда-то вниз. Капитан приседает на корточки, рассматривает. Шляпу держит в руке, чтоб не свалилась. Вдруг индеец замедленно, грациозно, плавно взмахивает палицей. Она опускается на склоненную голову. В стеклянном кружке видно, как от удара неистовой силы столь же неспешно разлетаются брызги крови и костяные осколки.

На самом деле всё произошло с молниеносной быстротой, но в кошмарном сне время будто растягивалось.

Вильям не слышит собственного крика, только чувствует, как сжалось горло. Опускает руку с трубой. Видит, как из кустов выскакивают люди. Их много, очень много. Сотни.

Матросы бегут к лодкам, Том отстал, у него одна нога короче другой — подростком сорвался с реи, и правая, сломанная, перестала расти.

Индейцы проворнее, они уже рядом.

Зачем, зачем было снова поднимать трубу?

Глаза брата вытаращены, рот разинут. И прямо оттуда, изо рта, высовывается узкое острие копья.

Том исчез.

Кто-то трясет Вильяма за локоть. Это помощник. Он орет, разевает рот, но не слышно ни звука. Показывает на пушку.

Вильям трясет головой. Стрелять нельзя, попадешь в своих.

Но все равно никто не спасся, ни один человек. Догнали, убили и начали прямо там, на берегу потрошить. У арауканов обычай: вырезать сердце и печень врага, чтобы впиться в еще горячий трофей зубами, забрать себе жизненную силу убитого.

Кошмар всегда заканчивался одним и тем же. Смуглый человек, согнувшийся над Томом, разгибался и торжествующе вздымал руку. В ней темный ком.

Потом палила первая пушка, и Вильям, подавившись воплем, пробуждался.

С 1580 до 1640 года две главные колониальные державы той эпохи были соединены унией и управлялись одним монархом. Произошло это после того, как молодой португальский король Себастьян Желанный, воспитанный на рыцарских романах, погиб, не оставив потомства, при весьма драматичных обстоятельствах. В поисках приключений он ввязался в междоусобную войну между двумя султанами, оспаривавшими марокканский престол, и в кровавом сражении при Эль-Ксар-эль-Кебире — уникальный случай в истории войн — сложили головы все три монарха. Этим воспользовался испанский Филипп II, чей дед был португальским королем, и возникло гигантское государственное образование, которое было богаче всей остальной Европы вместе взятой.

Эпоха Иберийской унии — период наибольшего могущества испанских Габсбургов. Власть трех Филиппов — второго, третьего и четвертого — распространялась на оба полушария, от Фландрии до Макао и от Флориды до Чили.

При этом, согласно условиям союза, колониальными владениями объединившиеся страны управляли по отдельности и ревниво оберегали свои заморские территории друг от друга. Япония, например, считалась португальской «сферой влияния». Испанским купцам и даже миссионерам попасть туда было очень трудно.

Нет, все-таки нужно рассказать о человеке, который считается самым крупным деятелем японской истории.

В шестнадцатом столетии страна находилась в таком разброде и расколе (эпоха получила название «Время враждующих княжеств»), что для ее умиротворения понадобилось целых три Великих Объединителя, сменявших друг друга: Нобунага Ода, Хидэёси Тоётоми и Иэясу Токугава, причем завершил этот процесс, растянувшийся на полвека, лишь последний.

Шести лет от роду Иэясу попал в руки врагов и стал заложником. Отцу пригрозили, что, если он не подчинится, ребенка убьют. Как мы уже знаем, японского родителя-самурая такими пустяками было не напугать, и отец отказался, но мальчика всё же оставили в живых. В дальнейшем подобных чудес в жизни Иэясу будет много.

Пятнадцатилетним подростком он впервые повел войско в битву против опытного противника и одержал победу, проявив ловкость, которой никто от мальчишки не ожидал. Затем…

Впрочем не буду подробно пересказывать длинный и извилистый путь Иэясу к высшей власти.

Есть апокрифическая история о том, чем Три Объединителя отличались друг от друга.

Однажды Нобунаге подарили певчую птицу, которая никак не желала петь. Хидэёси и Иэясу находились рядом с правителем. Разгневавшись, Первый Объединитель крикнул упрямой птахе: «Пой, иначе я убью тебя!» Хидэёси сказал: «Не бойся, малютка. Я научу тебя петь». Токугава же молвил: «Я подожду, и она запоет».

Вот жизненная философия Иэясу в его собственной трактовке: «Жизнь похожа на долгое путешествие с тяжелым грузом. Шагай медленно и ровно, дабы не оступиться… Истинно сильны и мужественны те, кто ведает терпение. Это умение сдерживать свои порывы. Есть семь эмоций: радость, гнев, тревога, восхищение, горе, страх и ненависть. Обладает терпением лишь тот, кто не поддается ни одной из них. Я не столь силен, как мне хотелось бы, но я долго учился терпению и овладел им».

Терпения у Токугавы было очень много. Не проиграв ни одного сражения, он не раз признавал себя побежденным, склоняясь перед более сильным соперником, выжидал своего часа и поднимался выше.

Звездный час для Иэясу настал, когда он уже приближался к шестидесяти. После смерти Второго Объединителя Хидэёси страна снова разделилась на два лагеря: Западный и Восточный. Судьба державы решилась в 1600 году в знаменитом сражении при Сэкигахаре. Иэясу, никогда не полагавшийся на удачу, провел большую подготовительную работу: запасся изрядным количеством огнестрельного оружия (тут-то и пригодились пушки-мушкеты с голландского корабля), а также заранее тайно переманил на свою сторону нескольких важных даймё из противоположного лагеря. В разгар битвы они ударили по своим, и Токугава стал хозяином страны.

Но и после этого триумфа Иэясу не торопился. Еще полтора десятилетия он медленно и планомерно подавлял последние очаги потенциального сопротивления. Завершив объединение страны в 1615 году, он почти сразу же скончался, должно быть очень довольный своей работой.

Утром Вильям встал с твердым убеждением, что колебаться не из-за чего. Есть отличная английская пословица: глупо золотить лилию. И еще одна, о том же: лучше одна птица в руке, чем две в кустах. Японцы же говорят: не строй дом на крыше.

Прекрасная лилия, упитанная птица в руке, крепкая крыша над головой — всё это у Вильяма уже есть.

Здороваясь с детьми, он не удержался, погладил по головенке Сьюзан — очень уж она была славная со своими синими глазками. Джозефу, когда отвернулась мать, скорчил рожу. Парнишка сделал то же самое — такая у них была игра, тайком от О-Юки, которая подобного неприличия не одобрила бы.

День был долгожданный: спуск на воду «Ласточки» (так переводится «Цубамэ»). Если б голландцы позавчера не смутили душу своими соблазнами, Вильям летел бы домой как на крыльях, предвкушая праздник. Но ничего. Соблазн отринут, а праздник — вот он, наступил.

Вильям вышел на большую дорогу, по которой вчера прибыл из Сумпу, через полмили свернул на другую, маленькую. Тропа петляла по длинному каменистому мысу, постепенно спускаясь к прибрежной деревне Миура — девяносто домов, четыреста пятьдесят жителей. Миура-но Андзин, так в документах значился владелец этого селения, «Штурман Миурский». Неплохое имя.

Государь наградил его поместьем и титулом хатамото за постройку двух европейских кораблей: сначала двухмачтового, потом трехмачтового. Но плавать на новопостроенных кораблях не отпустил. Сказал, лукаво усмехаясь: «Боюсь, уплывешь и не вернешься. Я приискал тебе хорошую жену. Поживи-ка в уюте и достатке. Полюби японскую жизнь и японский порядок. А там посмотрим».

Иэясу мудр, он видит людей насквозь. Тогда, четыре года назад, Вильям и вправду скорее всего уплыл бы отсюда в море-океан. Не сразу, конечно. Сначала подобрал бы команду из людей, которые ценят свободу выше порядка. А сейчас даже наживка Ван ден Брука его не соблазнила. Поплавать под парусами можно и в Миуре — для того и заложена «Ласточка».

Идея построить каттер для морских прогулок (голландцы называют такое суденышко, пригодное лишь для плезиров, «плезирбоот» или «яхт») пришла Вильяму в голову весной, когда он увидел, с каким удовольствием государь катается на обычной весельной лодке-юсэн по озеру. А если сконструировать быстрокрылую ласточку, которая будет скользить по морским волнам? Да преподнести в дар его величеству. Иэясу любит новые развлечения. И щедро награждает тех, кто умеет его порадовать.

Поместье, которое выделил своему хатамото государь Иэясу, сейчас стало частью портового города Ëкосука. Андзин Миура — местная звезда. Есть парк его имени, есть Холм Андзина, есть гробница. Побывал в Миуре и я, купил себе сувенир: платок-фуросики с голландским кораблем.

Чтут память Вильяма Адамса и в других местах.

В городке Ито, где он спустил на воду первый европейский корабль, построенный в Японии, каждый год проводят «Фестиваль Андзина Миуры» и стоит памятник.

Еще один монумент поставлен в Хирадо, где Андзин подолгу живал.

С исторической памятью и долгом благодарности у японцев всё отлично.

Мельхиор Ван Сантфорт, товарищ Адамса по несчастью (вернее по счастью, ибо тоже принадлежал к числу очень немногих выживших), служил на корабле «Любовь» казначеем. В отличие от яркого Адамса он японского правителя ничем не заинтересовал и когда попросился отпустить его домой, препятствий не возникло.

Однако, доплыв до голландской базы в Малайзии, практичный Мельхиор пожалел об упущенных возможностях и вернулся обратно в Японию. Занялся, выражаясь нынешним языком, экспортно-импортными операциями и постепенно, если употребить еще один современный термин, раскрутился. Статус его однако был невысок. Женился он не на родовитой барышне, а на дочери плотника.

Для японцев Сантфорт так и остался «варваром». На старости лет, когда европейцам запретили жить в Японии, он был выслан прочь, разоренный и бесприютный. Умер в Батавии. Никто кроме особенно въедливых историков о нем не вспоминает.

Иное дело — другой спутник Адамса, второй помощник капитана Ян Йостен. Тоже очень интересная судьба, но совсем другая.

Этот быстро ояпонился, обзавелся семьей и начал верно служить сёгунату. В число фаворитов государя однако не попал. Когда Иэясу переселился в Сумпу, Йостен остался при дворе номинального сёгуна Хидэтады, в Эдо. Как и Адамс, был советником по вопросам внешней торговли, но менее влиятельным.

Зато имя Йостена сохранилось в столичной топонимике. Центральный токийский район Яэсу (так японцы произносили трудную фамилию Joosten) получил свое название по имени владельца усадьбы, которая там когда-то находилась.

На старости лет Ян Йостен, по-видимому охваченный ностальгией, вдруг засобирался домой, в Голландию. Это была бы интересная метаморфоза из области «как человек меняется на исходе жизни», однако никакой метаморфозы не вышло. Обратно из японцев в голландцы хатамото Яэсу не превратился. Добравшись аж до Джакарты, он снова передумал — потянуло обратно. Поплыл назад в Японию, но не добрался туда, утонул по пути при кораблекрушении. Причуды кармы.

Это перевод японского «курофунэ» — так японцы называли гигантские карраки, на которых португальцы раз в год привозили из Китая в Нагасаки жизненно необходимый ткацкой промышленности шелк. Название возникло из-за того, что борты для водонепроницаемости обмазывали смолой. Сами португальцы именовали свое плавсредство скучно: «Нао-де-трато» (договорный корабль), ибо снаряжался он на основании договора между двумя странами.

Каррака, предшественник галеона, — пузатое судно, использовавшееся главным образом для перевозки грузов. Его длина достигала шестидесяти метров, ширина — двадцати, водоизмещение — 1700 тонн. В трюмах этого левиафана помещались десятки тысяч рулонов драгоценного китайского товара. Доставляли также огнестрельное оружие, сахар (в Японии его не хватало), всяческие раритеты. Для обратного плавания каррака загружалась японскими товарами, прежде всего серебром. Подсчитано, что из привозного японского серебра в общей сложности было начеканено 30 миллионов монет. Прибыль, которую португальцы получали от торговых операций, была колоссальной.

Лучшие шелка закупало по фиксированной цене японское правительство, которое представлял нагасакский губернатор. Остальное распродавалось купцам на аукционах.

Японцы, не любившие ломать язык невообразимыми варварскими именами, называли этого португальца попросту Цудзи-сан, «Господин Переводчик» — точно так же, как Адамс у них был «Господин Штурман».

Между тем Жоао Родригес (1562–1634) был не просто переводчиком. В Японию этот воспитанник иезуитов попал пятнадцати лет от роду, выучил язык в совершенстве и сделал большую карьеру и на японском, и на иезуитском поприще.

Начинал он действительно как переводчик, занимая эту невысокую, но стратегически важную должность сначала при Втором Объединителе, а затем при Третьем. Однако и Хидэёси, и Иэясу ценили в португальце не только знание языков, но и быстрый ум, обширные знания, дипломатическую ловкость.

Цудзи несомненно сделал бы большую придворную карьеру, если бы стал вассалом сёгуна, но этот человек всю жизнь сохранял верность своим корням и своей вере. На четвертом десятке он принял сан священника, возглавил иезуитское представительство и защищал интересы всех японских христиан. С каждым годом это было всё труднее и труднее, поскольку правительству очень не нравилось распространение чужой религии. В конце концов Родригеса вслед за другими миссионерами вышлют из страны, которая стала его второй родиной, в Китай. Но этот поразительный человек сумеет проявить себя и в Китае, освоив еще один трудный язык и вновь достигнув высокого положения.

Главным вкладом в историю, однако являются не миссионерские и не дипломатические успехи Жоао Родригеса, а первый учебник и словарь японского языка.

Японское произношение китайского слова «вокоу», что означает «японские бандиты». Разномастных разбойников в морях восточной Азии было много, но японские лихие люди оставили по себе самые яркие воспоминания, поскольку существенно отличались от обычных пиратов.

Они были прекрасно организованы, искусны в бою и совершенно бесстрашны. Особенно пугало то, что, оказавшись в безвыходной ситуации, вако обычно не сдавался в плен, а убивал себя. Объяснялся этот героизм просто. В отличие от отребья, пополнявшего ряды обычных пиратских команд, в японские «суйгун» («морские отряды») поступали самураи, воспитанные в духе кодекса Бусидо. Собственно говоря, это были не пираты, а корсары — то есть морские грабители, действовавшие не по собственному произволу, но состоявшие на службе у какого-нибудь даймё.

Ужас на китайцев, корейцев, филиппинцев, индонезийцев, малайцев и европейцев наводило не только бесстрашие вако в морских баталиях, но и их бесчинства во время береговых стоянок. Этому тоже есть объяснение. Находясь у себя дома, японцы должны были соблюдать массу правил и условностей, а на чужбине все табу и ограничения отменялись, стесняться было некого и нечего. В одном из португальских документов начала XVII века говорится про японских моряков: «У себя в стране они агнцы, но за ее пределами почти дьяволы». Эта особенность японской ментальности в полную меру проявится во время Второй мировой войны, когда солдаты микадо, столь церемонные у себя дома, будут совершать чудовищные зверства на оккупированных территориях. Кстати говоря историческое слово «вокоу» используется китайцами до сих пор — применительно уже не к пиратам, а вообще ко всем нехорошим японцам.

Идти пришлось против ветра, острыми галсами. Когда яхт бросил якорь в устье речушки, осенний день уже заканчивался. Солнце опустилось к дальним горам на той стороне залива, налился предвечерней синевой конус Фудзи. До него по прямой было добрых полсотни миль, а кажется — рядом.

Домой Вильям шел тем же путем — через деревню, где на каждом шагу низко кланялись крестьяне. На каждого полагалось коротко взглянуть — строго, но не сердито. Сердитый взгляд господина повлек бы за собой визит старосты, который стал бы выяснять, чем прогневил Андзин-саму имярек. Не обратить на встречного внимание — обидеть человека. В Японии же без особой причины никого не обижают. Но и беспричинно улыбаться нижестоящим тоже ни в коем случае нельзя — как нельзя улыбаться и вышестоящим, если только с тобой не пошутили. Обычная улыбка, так мало значащая у европейцев — только для равных, и обозначает она не веселость, а вежливость: раздвинул губы и поклонился, причем крен головы, вплоть до градуса, в точности соответствует твоему статусу. Здесь мало тех, кто совсем уж равен. Один почти всегда старше возрастом, на капельку выше положением, чуть-чуть заслуженней. Пока Вильям не освоил сложную японскую науку вежливости, он без конца совершал всякие промахи, а улыбаться кому-либо после одной скверной истории вообще перестал.

Расслабился и размягчился он только на узкой дорожке, что вела над обрывом к большой дороге. Предвечерний бриз шевелил выгоревшую за лето траву, шелестел листьями кустарников. Деревья здесь, над морем не росли — ноябрьские тайфуны ломали юные стволы, сдуру потянувшиеся из земли на открытом месте.

Из зарослей цугэ (как эти густые кусты называются по-английски Вильям понятия не имел; в водорослях он разбирался лучше, чем в сухопутных растениях) вдруг вышел человек в застиранном до полной бесцветности кимоно. Лицо его было обветрено, глаза сощурены. По двум мечам за поясом, по нестриженой голове, по длинному косому шраму на щеке сразу было видно: это ронин. А по тому что не поклонился и держит руку на эфесе — что намерения его враждебны.

После сражения при Сэкигахаре десятки тысяч самураев, служивших Западной коалиции, остались без господина и разбрелись по всей стране. Кому-то повезло — сумел устроиться на новую службу, многие отказались от мечей и стали простолюдинами, но немало было и таких, которые жили разбоем. Обычно они грабили купцов или торговцев, на самураев не нападали. И промышляли где-нибудь на рыночной дороге или на ночной городской улице. Здесь, в приморской глуши, разбойнику поживиться нечем.

Лихой человек с молниеносной быстротой обнажил катану. По легкости и скорости движения было видно: это настоящий мастер кэндо.

Сердце сжалось. Разум же поразился нелепости кармы. После стольких путешествий, приключений, опасностей, преодолений умереть вот так, по дурацкой случайности, от руки безвестного бродяги, которому всё равно кого грабить?

Нет, он ограбил бы плебея. Самурая он убьет.

— Я Андзин Миура, — быстро сказал Вильям и отвел руку подальше от мечей. — «Красноволосый» хатамото господина о-госё. Вы наверняка обо мне слышали.

— Плевал я на Иэясу, подлую собаку! — рявкнул Шрам.

Ошибка! Притом глупая. Следовало сообразить, что воин разгромленной армии ненавидит Токугаву.

— Я Сакакибара Бандзин, бывший воин Белолицего Ëсицугу! — гордо воскликнул ронин. — Хватит болтать. Вынимай меч. Один из нас сейчас умрет.

За свою долгую, бурную жизнь Вильям Адамс хорошо усвоил главный урок выживания: в миг смертельной опасности не рассуждай, а повинуйся инстинкту.

Меч он вынул из-за пояса, взяв левой рукой за ножны. Уже было ясно, что убийца со шрамом — самурай старой школы и не нанесет удара, пока противник не обнажил клинка.

Рубиться Вильям, разумеется, не собирался. Да и чем? Серебряной чепуховиной? В путешествии он всегда имел при себе пару пистолетов, но здесь, в Миуре, конечно, и не подумал брать их с собой.

— Минуту, — сказал он. — Сейчас приготовлюсь.

Свободной рукой засунул полы кимоно за пояс. Знал, что так делают фехтовальщики некоторых кэндо-рю, для большей маневренности.

Чертов блюститель самурайских канонов слегка согнул колени, изготовился к бою.

Отшвырнув бесполезную катану, Вильям развернулся и пустился наутек, чего никогда не сделал бы настоящий самурай. Но Вильям был не самурай, а штурман. Штурман знает, когда надо поворачивать корабль навстречу буре, а когда следует от нее улепетывать.

— Ты бросил меч?! Стой, трус! — послышалось сзади. Потом раздался топот.

Придерживая вакидзаси, Вильям несся вверх по тропе. Ноги у него были длиннее, он быстро оторвался.

Оглянувшись, увидел: ронин бежит следом, мерно и вроде как неспешно перебирая ногами. То была побежка «асигару». Вот так, не очень быстро, но совершенно неутомимо воины могут двигаться много часов, совершая марш-броски по двадцать и даже двадцать пять миль.

Дело было дрянь. Моряки не приучены долго бегать. Вильям уже начинал задыхаться. Спрятаться среди прибитой ветрами растительности было негде. Оставалось одно — добежать до большой дороги. Может быть, повезет, и по ней движется какой-нибудь купеческий караван. Хотя вряд ли, время-то к вечеру. Разве что бредет крестьянин или возвращающийся с рынка ремесленник, но они не станут вмешиваться в свару самураев. Ронин догонит и на дороге.

Быстро работающий рассудок исчислил паршивость ситуации, но не запаниковал, а тут же нашел выход.

Пробежать пятьсот ярдов до перекрестка. Там растет кривая сосна, единственное дерево, каким-то чудом выжившее в этих голых местах. Под сосной обычно делают привал путники — оттуда открывается хороший вид на море.

Вскарабкаться по стволу — как по мачте. Лечь на толстую нижнюю ветвь — как на рею. Одной рукой держаться, в другой — вакидзаси. Катаной снизу ронин не достанет. Если же полезет вверх, ему понадобятся обе руки. Попробует — получит коротким мечом по башке. Можно сидеть так до тех пор, пока на дороге не появится кто-нибудь способный помочь. Или пока грабителю не надоест торчать под сосной.

Вот так, быстротой и сметливостью, Вильям Адамс спасался бог знает сколько раз из положений похуже нынешнего.

Вконец сорвав дыхание, но опередив преследователя на добрую сотню шагов, он добежал до перекрестка.

Там кто-то был. Сидел на придорожном камне.

Человек в широкой-преширокой соломенной шляпе такухацу, надвинутой на лицо, так что виднелся лишь острый подбородок, увидев бегущих, поднялся, опираясь на длинный и толстый бамбуковый посох.

Но помощи от этого прохожего ждать было нечего. В таких головных уборах и с посохом ходят бродячие монахи, собирающие подаяние. Они хороши лишь для чтения заупокойных молитв…

— Беги, это разбойник! — крикнул Вильям, остановившись перед сосной и прикидывая, как будет лезть.

Но монах, если это был монах, не побежал. Он разглядывал Вильяма. Лица в тени от шляпы было не видно, да и некогда было разглядывать.

— Марумэ-буси ка? — с любопытством спросил тупица. — Круглоглазый самурай? Ха, я знаю кто ты! Мне про тебя рассказали в харчевне! Ты Миура-но Андзин, да? А где твоя катана? Неужели бросил? Как необычно! Зачем ты лезешь на сосну?

– Ëсэ! — отмахнулся Вильям, уже карабкаясь. — Отстань!

Через несколько секунд он был на узловатой ветви, в безопасности.

Шрам больше не бежал. Неторопливо приближался, помахивал мечом.

Болтливый дурак в шляпе, задрав голову, пялился на круглоглазого.

— Уноси ноги, бакамэ! — крикнул Вильям. — Он зарубит тебя, чтобы забрать милостыню!

— У меня ничего нет, — беспечно ответил идиот.

— Сначала он снесет тебе башку, а смотреть будет потом!

Но все равно было уже поздно. Шрам стоял за спиной у монаха. Озадаченно щурился на сосну.

— Снесет башку? — переспросил человек в соломенной шляпе. — Вот так?

А дальше сделал вот что. Взялся за верхнюю часть своего посоха, дернул — и оказалось, что это рукоятка меча, вставленного в полый бамбук. Продолжая то же движение, лишь изменив его траекторию, человек стремительно развернулся, дернул локтем — и прямой клинок скользнул ронину по шее.

Вильям вскрикнул: голова будто сама собой соскочила с плеч и покатилась по земле. Тело замерло. Вверх ударил темно-бурый фонтан. Потом ноги подломились, и обезглавленный труп рухнул.

— Слезай, поговорим, — сказал человек в такухацу, снова повернувшись к сосне. — Я спас твою жизнь. Валяй, произноси положенные в таких случаях слова благодарности. Говори, что теперь ты по гроб мой должник. А хочешь — пропусти все эти церемонии. Сразу спрашивай, чем ты можешь меня отблагодарить. Я тебе отвечу, я уже придумал. Я очень быстро соображаю. У меня прозвище «Китэндзиро». Так-то я зовусь Кэндзиро Коянаги. «Китэн» значит «башковитый», если ты по-нашему не очень кумекаешь… Давай-давай, спускайся! Я пока погляжу, нет ли на покойнике чего-нибудь ценного.

Оторопевший Вильям в первый миг не решил, безопасно ли будет слезть, но поразительный Кэндзиро Коянаги (раз у него фамилия — значит, он из самурайского сословия) отложил окровавленный меч и склонился над трупом.

Спрыгнув, Вильям опасливо посмотрел на мертвую голову. На лице ронина застыла гримаса крайнего изумления, словно в миг расставания с шеей голова заглянула за Великий Занавес и увидела там нечто поразительное.

Ничего, сказал себе Вильям. Помру — тоже увижу, что там. Но не сегодня. Он перекрестился и произнес благодарственную молитву.

— Мечи неплохие, — приговаривал Кэндзиро. — Но мой лучше. Я переделал его из закаленной толедской espada, рукоять только поменял… — Пошарил у покойника за поясом. — А это у нас что? Ого! Десять кобанов!

Распрямился. На ладони сверкали высыпанные из матерчатого кошелька овальные золотые монеты. Крестьянская семья на такую сумму могла бы сытно кормиться пару лет.

— Я тоже ронин, перебиваюсь с ячменя на редьку и временами подумываю, не выйти ли мне на большую дорогу, чтоб не подохнуть с голоду, — задумчиво пробормотал Вильямов спаситель. — Но с такими деньжищами грабить людей? Что-то здесь не так… А это что такое?

Он наклонился, поднял с земли цепочку. На ней блестел крестик.

— Кирисутан!

— Что? — медленно произнес Вильям, холодея.

Так это не грабитель…

— Я тоже крестился в вашу веру, — сообщил Кэндзиро. — Потому что христианином был мой господин. Я служил великому Юкинаге Кониси, владетелю провинции Хиго. Ваши называли его «дон Аугустино». Мое христианское имя Мигель, можешь так меня и называть: Мигэру. Да-да, я filho da Santa Igreja Católica, — вдруг перешел он на португальский, корявый, но бойкий. — И язык ваш выучил, потому что дон Аугустино приказал мне вести торговлю с вашими купцами. Я и по морям плавал. В Малакке был, в Патани. Это я к чему говорю?

— К чему? — ошарашенно переспросил Вильям. Он очень испугался крестика, упавшего с шеи Шрама. Это могло означать только одно: ронин подослан. И понятно кем. Внезапно заговоривший по-португальски Мигель-Кэндзиро всполошил его еще больше.

— Я спас тебе жизнь, так?

— Так.

— По законам благодарности ты у меня в погробном долгу, так?

Вильям кивнул, напряженно хмуря брови. Задавая свои странные вопросы, говорун вытирал клинок об одежду убитого. Бог знает чего ждать от человека, который столь ловко рубит головы.

— Я знаю, круглоглазые не придают долгу такую важность, как мы. Но всё же Жезуш Кристу завещал платить добром за добро, верно?

— Верно…

Засунув катану в посох и прислонив его к сосне, Мигель вдруг опустился на колени и согнулся в почтительнейшем поклоне.

— Вы, господин, хатамото самого Иэясу Токугавы. Значит, вы можете брать на службу самураев. Возьмите меня, господин. Никто не принимает в вассалы бывшего слугу князя Кониси, но я ваш ондзин, я спас вам жизнь. Я буду вам очень полезен. Как я владею мечом, вы видели. Я умен и могу всему на свете научиться. Я говорю на вашем языке и я молюсь вашему, то есть нашему католическому богу.

Он распрямился и сотворил крестное знамение. Потом еще три раза истово поклонился.

— Очень прошу, господин. Обратитесь с ходатайством в геральдическую канцелярию, пусть меня вновь запишут в самурайское сословие. И клянусь, ваши заботы станут моими заботами, а ваши враги — моими врагами… Если, конечно, вы назначите мне достаточное содержание, — прибавил Мигель, глядя снизу вверх преданными немигающими глазами. — Двадцать пять, а еще лучше тридцать коку.

— Я не католик. Я принадлежу к английской церкви. А португальцы — мои враги.

Ронина это нисколько не смутило.

— Значит, они и мне будут врагами. А вашей, то есть нашей английской вере я быстро научусь, не будь я Китэндзиро. Берите меня, не сомневайтесь. И никто не узнает, что вы убежали от разбойника, бросив свой меч.

Пройдоха, но он мне пригодится, подумал Вильям.

Ясно, что произошло. Крестик и золотые монеты всё разъяснили. У Родригеса всюду шпионы. За голландцами следили, никаких сомнений. Подслушали разговор. И расчетливый иезуит решил обезопаситься — убрать того, кто может поставить «черный корабль» под угрозу. Нанял ронина-христианина, отправил в Миуру. Когда Родригес узнает, что покушение сорвалось, предпримет новую попытку. Нужно срочно возвращаться в Сумпу. Хороший телохранитель в дороге очень пригодится.

— Присмотрюсь к тебе, потом решу, — сказал он тоном, каким господин разговаривает с вассалом. — Пойдем, подберем мой меч. Я его не бросал, он выпал у меня из-за пояса, когда этот выскочил из кустов. Завтра на рассвете сядем на лошадей и поедем в Сумпу.

— Никогда не ездил на лошадях, но научусь, — радостно ответил Мигель. — Присмотритесь ко мне, господин, хорошенько присмотритесь. От близкого знакомства я очень выигрываю.

— Ты не ездишь верхом? — поразился Вильям. Мальчиков воинского сословия приучают к седлу с шести лет.

— Я вырос в семье корзинщика. Идемте, господин, я всё о себе расскажу. Я очень хороший рассказчик.

Самой ужасной оплошностью Андзина Миуры была неуместная улыбка.

Это произошло на третье лето пребывания англичанина в стране Ямато.

Господин Иэясу Токугава только что провозгласил себя сёгуном. В дворцовом храме шло торжественное богослужение. Была приглашена вся знать.

Попал в число избранных и Миура-сан, любимец государя. Стоял он, правда, в соответствии со своим невысоким рангом, у самых дверей, но это было и лучше. Во-первых, сюда доходил свежий, не пропитанный курениями воздух, а во-вторых, хорошо просматривалась задняя половина залы, где сидели жены приглашенных, все в изысканных кимоно, с умопомрачительными высокими прическами.

В ту пору Адамс еще не научился ценить красоту японских женщин. Обворожительными в этой стране считались узенькие глазки, маленькие лобики, реденькие бровки (их бывало вовсе сбривали — вместо них рисовали черточки), а свои зубы дамы покрывали черным лаком.

Вдруг одна из матрон полуобернулась, искоса взглянула на чужестранца — и Вильям залюбовался. Овал лица был безупречен, точеный носик слегка изогнут, глаза преизрядные, матово блестящие из-под густых ресниц, изящного рисунка губы, слава богу, сомкнуты, никакой чернозубой улыбки.

На «варвара» пялились со всех сторон, Вильям давно к этому привык и внимания не обращал.

Но дама в багряно-золотом кимоно была столь прелестна, что он ей широко улыбнулся, да еще и подмигнул — как сделал бы в Англии или Голландии, встретившись взглядом с хорошенькой дамочкой.

По храму прокатился шепот, а багряно-золотая красавица побледнела и зажмурилась.

Вот и всё. Вильям забыл про пустяковое событие. Собственно, и события-то никакого не было.

Однако разразился чудовищный скандал. Улыбнуться и тем более подмигнуть незнакомой даме, чужой жене, в Японии было примерно таким же неслыханным хамством, как если в Лондоне подойти к высокородной леди и шлепнуть ее по заднице. За такое оскорбление муж вызовет на дуэль, и драться придется не до крови, а до смертельного исхода.

В Японии же иного исхода кроме смертельного при оскорблении и не бывает. Кто-то обязательно должен заплатить жизнью.

Известие о том, что круглоглазый улыбнулся и подмигнул супруге конюшего Хираоки, разнеслось по всему самурайскому Эдо.

Поединки государь запретил. Рассчитаться с обидчиком было невозможно, но честь рода Хираока не могла оставаться запятнанной.

Конюший отослал опозоренную жену назад, в дом ее родителей, и она, не вынеся стыда, перерезала себе горло.

В тот же день господин Хираока рассек себе живот, обмакнул в кровь кисточку и красивым почерком написал прощальное стихотворение. Лишь после этого он кивнул кайсякунину, чтобы тот исполнил свою работу. Честь рода была спасена.

В театре Кабуки поставили пьесу «Улыбка варвара». Спектакль пользовался огромным успехом, зрители заливались слезами. У актера, игравшего Андзина, была приклеенная борода красного цвета и обведенные кругами глаза.

Государя уговаривали, чтобы он заставил Андзина тоже сделать сэппуку, но Иэясу велел «красноволосому» убираться из Эдо и до особого позволения там не появляться. Пьесу запретили как порочащую звание государева хатамото, упоминания об инциденте из хроник вычеркнули, списки прощального стихотворения господина Хираоки изъяли и уничтожили.

После этого случая Вильям зарекся улыбаться кому бы то ни было, а подмигивал только собственным детям.

Имя «Белолицый Ëсицугу» всякого тогдашнего японца повергло бы в трепет, но не факт, что невежественный Андзин знал, кто это такой.

Ëсицугу Отани, владетель княжества Цуруга, был близким соратником Второго Объединителя и одним из главных врагов Токугавы во время войны 1600 года между Западом и Востоком.

Искусный полководец и доблестный воин, Ëсицугу был болен проказой, гнил заживо. Свое обезображенное лицо он прикрывал белой маской — отсюда и прозвище.

Во время роковой битвы при Сэкигахаре инвалид уже не мог сидеть в седле, передвигался по полю в паланкине. Когда увидел, что сражение проиграно, согласно легенде, Ëсицугу проделал невероятный трюк, который запечатлел его имя в веках: высунул голову из-за занавески и снес ее с собственных плеч точным ударом острого меча.

Так что ронину, напавшему на Вильяма Адамса, было чем гордиться.

Различных рю, то есть стилей или «школ» кэндзюцу, фехтования, в Японии было несметное количество. В описываемую эпоху ловкое обращение с холодным оружием уже утрачивало практическое значение, потому что воевать стало не с кем, рубить некого, а самурайские поединки были запрещены под страхом смерти.

После Иэясу Токугавы кэндзюцу вообще превратится в род абстрактного искусства. Количество фильмов и романов, в которых доблестные рубаки крошат соперников направо и налево, никак не соответствует реальному числу «инцидентов с применением рубящего оружия». Примерно так же, как в Америке, где в вестернах ковбои перестреляли из «кольтов» в тысячу раз больше народу, чем на самом деле.

Но престиж кэндзюцу и принадлежность к тому или иному рю сохраняли значение вплоть до середины девятнадцатого века. Всякий юноша самурайского сословия мечтал попасть в какую-нибудь знаменитую «школу меча» — это открывало путь к карьере и помогало обзавестись хорошими связями.

Слово означает «легконогий». Так называли солдат-пехотинцев. Они тоже были самураи, но самого низкого ранга, на маленьком жалованье или с крошечным земельным участком. Однако иногда такой голодранец, у которого не имелось средств даже на снаряжение (асигару носили татами-до, дешевые «складные доспехи», принадлежавшие господину), благодаря своей доблести или смекалке вырывался на самый верх. Однажды, во всяком случае, такое произошло: Второй Объединитель Хидэёси, крестьянский сын, сначала чудом попал в ряды асигару, потом поднимался всё выше, выше и в конце концов стал правителем всей Японии.

Непременный атрибут всякого таинственного или зловещего персонажа в самурайских фильмах. Некоторые такухацу (например у бродячих монахов) закрывали бóльшую часть лица:

Искаженное португальское cristão (христианин).

Первые миссионеры появились в Японии шестьюдесятью годами ранее и сумели обратить в свою веру несколько влиятельных южных даймё. Многие самураи сочли своим долгом последовать примеру господина, и чужеземная религия стала быстро распространяться. Довольно скоро это поветрие начало внушать верховной власти серьезные опасения. Шокировало, например, то, что самурай-христианин отказывался делать харакири, когда того требовал кодекс Бусидо, ибо самоубийство — смертный грех и гибель души.

Самый знаменитый из даймё-христиан. Подобно великому Хидэёси выбился из простолюдинов. Построил свою головокружительную карьеру на том, что один из первых освоил новое перспективное дело: морскую торговлю. На этом поприще сблизился с португальцами, принял их веру.

У Хидэёси он сначала командовал флотом, затем стал полководцем — возглавил завоевательный поход в Корею.

При Сэкигахаре сражался в рядах побежденной Западной армии, сумел уйти от погони, но столь известному человеку затаиться было невозможно.

Согласно преданию, в последние дни жизни Юкинага вел себя как надлежит истинному христианину.

Совершать харакири он, разумеется, не стал. Хотел сделать доброе дело — облагодетельствовать крестьянина, давшего ему убежище: предложил тому донести врагам о беглеце и получить вознаграждение, но крестьянин отказался (чем увековечил свое имя). Тогда Юкинага сдался сам и отправился на казнь с иконой в руках.

За такую кончину католической церкви следовало бы мученика канонизировать, но этого не произошло — очевидно чтобы не травмировать корейских христиан. Очень уж плохую память оставил по себе в Корее дон Аугустино:

Очень важное слово в японском этосе, где одной из главных добродетелей считается благодарность. Благодарность — это долг, причем тяжкий. Даже простое «спасибо», которое по-русски означает безответственное «бог-де тебя за это спасет, а я пошел», на японском — «аригато», буквально: «я в затруднении». Более формальное «о-сэва ни натта» и вовсе переводится «теперь я у тебя в долгу».

Ондзин — это человек, который сделал для тебя что-то очень важное и очень хорошее. Отплатить полагается сторицей — хорошо бы так, чтобы теперь другая сторона почувствовала себя в долгу. Даже в современной Японии ритуал благодарения и отдаривания довольно утомителен, а уж у самураев он нередко выливался в чеховское «Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь, то приди и возьми ее».

Дословно — «смерть вослед». Жуткая самурайская традиция, романтизированная литературой и театром.

Очень красивым и достохвальным поступком считалось добровольно последовать за своим господином на тот свет. Например, когда умер Иэясу, из почтения к великому человеку умертвили себя тринадцать его советников (но не Андзин Миура — до такой степени он всё же не объяпонится).

Даймё или сановник, чувствуя приближение смерти, обычно издавал специальный указ, запрещавший его самураям делать дзюнси. Но если умирал скоропостижно, вассалам становилось как-то неловко перед окружающими: вроде бы полагается совершить дзюнси, а очень не хочется. Нередко находился доброволец, которому по какой-то причине жизнь была немила или же, скажем, человек сильно хворал. Доброволец спасал честь клана и в награду надолго оставался в памяти потомков.

Последний по времени знаменитый случай дзюнси — двойное самоубийство в 1912 году генерала Марэсукэ Ноги и его жены после кончины императора Мэйдзи. (Супруги потеряли двух сыновей при осаде Порт-Артура и очень по ним горевали).

Непременный участник обряда харакири. Одиночное харакири — когда человек действительно выпускал себе потроха и потом втыкал клинок в горло — происходили крайне редко. Каждый подобный поступок, требовавший невероятной силы воли, потом долго помнили. Обычно же самоубийца лишь касался острием живота или даже просто брал в руки вакидзаси — этого считалось достаточно. Секундант-кайсякунин, как правило мастер меча, тут же отсекал голову одним ударом.

Судя по тому, что господин Хираока сумел написать прощальное стихотворение красивым почерком, он лишь слегка надрезал кожу — иначе ему было бы не до каллиграфии.

А его стихотворение, к сожалению не сохранившееся, было такое:

Однажды поэт Сергей Гандлевский, благодаря мою жену не помню за что (она передала ему солонку или нечто в этом роде), произнес эту сакраментальную фразу. Литераторы любят разговаривать цитатами. На следующий день жена ему звонит, говорит: «Сережа, ты говорил, что я могу прийти и взять твою жизнь. Большая к тебе просьба: загляни, пожалуйста, в такую-то книжку, проверь мне цитату». «Извини, Эрика, сейчас никак, — ответил ей поэт. — Убегаю к зубному».

Самурай бы так ни за что не поступил. (А вот годы спустя страшно отомстить, как это только что сделал я — это совершенно по-самурайски).

Курс плавания был проложен, план выстроен.

Самое насущное и неотложное — выиграть время. Остаться в живых до возвращения государя. Он должен прибыть из Эдо через пять дней — если не случится чего-то чрезвычайного. Впрочем, такого еще ни разу не бывало. Чрезвычайное, конечно, случалось, в большой стране все время случается чрезвычайное. Не бывало, чтобы господин Иэясу задержался. Он умел быстро восстанавливать государственную гармонию и не любил нарушать установленный порядок своей жизни.

Но Родригес скоро узнает, что покушение провалилось. На каждой из дорог, ведущих в Сумпу, у него шпионы. Они обязательно доложат, что Миура Андзин жив, цел и возвращается. Конечно, близ государевой резиденции никакой ронин с мечом не набросится — в заповедный город без особого пропуска никого, тем более бродяг, не пускают. Но дом может взять и среди ночи сгореть, вместе с теми, кто внутри. Или произойдет еще что-нибудь кармическое. Японцы скажут: такова воля Будды. На самом же деле это будет воля того, кто действует от имени Иисуса. Родригес может нанять ниндзя, которые исполнят работу чисто, и никто не заподозрит прокуратора Иисусова Ордена.

Когда налетел тайфун, улепетывать от него на всех парусах бессмысленно — нагонит и потопит. Надо разворачивать руль навстречу урагану и прорываться в его «око», на безопасный пятачок, вокруг которого крутятся смертоносные вихри.

Потому на ночевку не остановились, на станциях лишь поили-подкармливали лошадей, давали им часок отдохнуть. Потом гнали рысью дальше, до следующей эки. Весь расчет был на то, чтобы опередить португальских шпионов, которые передвигаются пешком. Даже если они передают весть по эстафете, все равно на четырех подкованных копытах передвигаться быстрей, чем на двух обутых в соломенные сандалии ногах.

Последние две дистанции, восемнадцать миль, проскакали вовсе без остановок. Мигель Коянаги сетовал, что отшиб седлом всю задницу. Это было очень не по-самурайски — настоящий буси никогда не жалуется на телесные страдания.

Прибыли в сумерках. Часа три, а то и четыре Вильям наверняка выиграл. Он намеревался потратить это время с пользой.

Городок, который несколько лет назад стал черепной коробкой, где обретался мозг державы, изобиловал гостиницами, они были на каждой улице. К государю из всех провинций прибывали князья, гонцы, просители, вызванные для доклада чиновники. В Замке размещали лишь самых важных, прочие останавливались на постоялых дворах. Напротив дома, выделенного государеву «красноволосому», тоже имелась ядоя. Там Вильям своего компаньона и поселил, приказав приглядывать за улицей и держать ухо востро. А также привести себя в приличный вид: побрить макушку и уложить подобающую самураю прическу, иначе ронина задержит патруль. Приличное кимоно пообещал прислать со слугой.

Время было нужно для того, чтобы после долгой дороги привести измученное тело, изнемогший от трудных мыслей разум и смятенную душу в состояние полной готовности — как подготавливают к морскому сражению корабль.

Воскрешать к жизни уставших мужчин превосходно умела Суйрэн, ее этому научили в чайном доме.

— Ара! — всплеснула она руками, выглянув во двор на лошадиное ржание. — Я вас не ждала!

И прикрыла руками покрасневшие щеки. Она была нарядно одета, с пышной прической. Внезапное возвращение господина явно застало ее врасплох.

— Что у тебя тут такое? — удивился Вильям.

Он знал, что не любовник. Профессионалка не нарушит контракта, а в нем прописано: вступать в плотскую связь с третьей стороной разрешается лишь по поручению первой стороны (господина) и при условии, что вторая сторона (наложница) не возражает.

Оказалось, у Суйрэн гости, верней гостьи. Две такие же разряженные красавицы-ойран, ее старые подруги по чайному дому, в отсутствие хозяина предавались запретной забаве — игре в кости. На низком столике стояли кувшинчики для сакэ, блестели кучки серебра.

— Просим извинить, просим извинить, — в три голоса мелодично выводили барышни, склоненные куафюрами к татами.

— Это вы меня извините, что испортил вам вечер, — учтиво ответил Вильям.

Суйрэн быстро выпроводила подруг, поняла, что от нее требуется и немедленно всё устроила.

Час спустя Вильям сидел в бочке, наполненной очень горячей водой, вдыхал успокаивающий аромат травы сисо, а искусные пальцы массировали ему свежевыбритый скальп, плавно нажимая на точки, возвращающие рассудку ясность. Потом Суйрэн точно так же, при помощи поглаживаний, легких ударов, размятий восстановит упругость мышц — и можно в бой.

Вот с кем будет жалко расставаться, думал Вильям, блаженно постанывая. Таких женщин в западном мире нет. Там или скучные жены, или вульгарные шлюхи. Надо будет при расставании щедро отблагодарить мою прелесть, пообещал он себе. Всё, что имеется в доме — подарить. И письменно освободить от контракта, без возврата денег за неиспользованный срок. Иначе О-Юки с ее рачительностью перепродаст бедняжку тому кто больше заплатит. Пусть Суйрэн оставшиеся полтора года поживет на свободе, пусть вспоминает своего круглоглазого добром.

Про ниндзя снято столько фантазийных фильмов и мультиков, понапридумано столько небылиц, что не помешает маленький экскурс в историю.

Знаменитые ниндзя, они же синоби, к 1609 году превратились в бледную тень прежней могущественной секты виртуозных шпионов и убийц. Объясняется это тем, что в стране установилась центральная власть, которая не желала мириться с существованием неподконтрольной тайной организации. А кроме того очень усох спрос на подобные услуги. Основные заказчики секретных операций, князья-даймё перестали враждовать друг с другом и вообще очень присмирели. Уровень заказчиков понизился — теперь это чаще всего были обыкновенные купцы, конкурировавшие между собой. Резко сократились и гонорары. Правительство иногда использовало «крадущихся», но всё реже и реже. В последний раз это случится в 1640 году во время большого христианского восстания на Кюсю.

Впоследствии потомки кланов ниндзя, еще сохранявшие некоторые наследственные навыки, поступали на службу в «О-нивабан», «Садовую стражу» — тайную полицию сёгунов Токугава.

«Исключительный цветок» — так можно перевести этот ранг, которого удостаивались самые заслуженные и востребованные куртизанки.

Беседа трех подруг — хозяйки дома госпожи Суйрэн, звезды чайного дома «Белый ирис» госпожи О-Хина и прибывшей из Эдо с визитом госпожи Цуцудзи — осталась за пределами повести, однако же приведу фрагмент этого разговора, чтобы смущение наложницы было понятно.

Государь мог вызвать своего круглоглазого для урока или досужей беседы не сразу по прибытии, а через несколько дней, но получилось удачно.

В день возвращения его величество шел через парадную залу мимо собравшихся для встречи придворных. Они сидели длинной шеренгой на татами, все в накрахмаленных широкоплечих катагину, и поочередно кланялись лбом в пол — казалось, тростник сгибается под порывом ветра. Кому-то Иэясу кивал, с кем-то обменивался короткими фразами. Андзину Миуре бросил:

— А, давненько.

Личное обращение позволило Вильяму вставить слово.

— Государь, у меня важное сообщение, — сказал он, распрямив спину.

Иэясу на миг остановился, внимательно посмотрел в глаза. Знал, что Андзин по пустякам докучать не станет.

— Приходи в час Собаки.

Самурай (вернее великий актер кабуки Дандзюро Итикава IX, играющий самурая) в парадном катагину.

На Дальнем Востоке день делился на 12 «часов», каждый из которых соответствовал двум европейским и был назван именем животного. Сутки начинались неприятно — с полуночного Часа Крысы. (Японцы и китайцы не питали иллюзий касательно бытия).

Час Собаки — время с 7 до 9 часов вечера, «когда собаки заступают на стражу дома». Затем следовал Час Свиньи, «когда засыпают свиньи» — потому что в древнем китайском жилище драгоценных хрюшек держали в доме и сам иероглиф «дом» 家 буквально означает «свинья под крышей».

Система государственного контроля, созданная сёгунатом Токугава, по части тоталитарности не имеет себе равных в мировой истории. Под бдительным присмотром находились все и каждый. Инспекторы-мэцукэ, делившиеся на ранги, следили за князьями, самураями и прочими видными персонами, но эта-то практика нередко применялась и в других странах. Иное дело — система гоко — сито, через которое не могло просеяться даже самое мелкое зернышко. Вся страна была поделена на «пятидворья». В каждом имелся свой стукач, доносивший наверх, по цепочке, о любом непорядке — и несший суровую ответственность, если что-то прошляпил.

Стабильность, которую обеспечивал столь неусыпный надзор над населением, обеспечила государству спокойное существование, но в то же время подавило естественную человеческую инициативу до почти нулевого уровня. Четверть тысячелетия Япония пребывала в полном покое, но совершенно не развивалась. Потом ей придется впопыхах догонять менее упорядоченные страны.

Еще одно изобретение, позволившее сёгунам полностью контролировать высшую элиту, так что заговоры могущественных даймё ушли в прошлое.

Каждый удельный князь по закону был обязан, во-первых, держать жену и детей в столице, а во-вторых, регулярно навещать свою семью (вне зависимости от того, испытывал он родственные чувства или нет). Этот короткий поводок отлично выполнял свою функцию до тех пор, пока в середине XIX века сёгунат не начал разваливаться под давлением более развитых иностранных держав.

Наследник Второго Объединителя молодой Хидэёри Тоётоми, а в еще большей степени его мать, честолюбивая госпожа Ëдо, формально признавая верховенство Токугавы, продолжали сохранять автономию. Они содержали в Осаке большое войско, а главное — служили центром притяжения для всех недовольных режимом. До тех пор, пока терпеливый Иэясу не накопил достаточно сил, чтобы прибрать к рукам этот последний оплот строптивости, объединение не могло считаться полностью завершенным.

«Покорение Осаки» произойдет шесть лет спустя, в 1615 году.

(Мне очень хотелось сделать сноску к имени «госпожа Ëдо». Это одна из самых интересных женщин японской истории. Я много про нее знаю, ибо в свое время перевел роман Ясуси Иноуэ «Хроника госпожи Ëдо», так и оставшийся неопубликованным, поскольку советское книгоиздание в тот год развалилось. Но нет. Скороговоркой рассказывать не хочется, а если подробно, «викисноска» растянется на сотню страниц).

Слово «вака» означает просто «японская поэзия». В культуре Всеобщего Порядка даже такое вольное и безответственное занятие как стихоплетство подчинялось строжайшим правилам. Две самые известные формы, пятистрочное танка и трехстрочное хокку (оно же хайку), должны были состоять соответственно из 31 слога и из 17 слогов.

Танка, сочиненное моим Иэясу, очень слабое и нарушает канон, согласно которому в финальной строке должен открываться некий «третий глаз», должно происходить озарение. Стихотворение не должно быть таким лобовым, будто состоящим из параграфов. Чувствуется, что оно написано человеком, привыкшим писать указы, а не стихи.

Иэясу послушался умного совета Андзина, и последовала цепочка событий, растянувшихся на три следующих месяца.

Захватить карраку и ее капитана было поручено брату любимой государевой наложницы — нагасакскому губернатору Фудзихиро Хасэгаве. Сначала тот попробовал действовать хитростью. Сообщил дону Пессоа, что государь узнал правду об инциденте в Макао, однако не гневается и готов капитана простить. Для этого нужно лишь, чтобы Пессоа отправился в Сумпу и принес официальные извинения.

После этого Пессоа, который был отнюдь не дурак, на всякий случай перестал появляться на берегу, засел в своей плавучей крепости под защитой пушек.

Губернатор дал задний ход — испугался, что португалец уйдет в море, увезет свой ценный груз, бóльшая часть которого еще была нераспродана. Но не хотел уплывать и Пессоа — иначе плавание получилось бы убыточным. Начались бесконечные переговоры.

Собственных стражников для захвата корабля губернатору не хватило бы, и он призвал на помощь князя Харунобу Ариму, чьими вассалами являлись перебитые в Макао корсары-вако. Арима, жаждавший мести, а к тому же по японским понятиям обязанный «восстановить лицо», охотно согласился и привел в Нагасаки 1200 самураев. Губернатор, со своей стороны, помешал команде карраки вернуться на борт. (Девяносто процентов экипажа были расквартированы в городе, поскольку стоянка растянулась на месяцы).

К моменту штурма на огромном корабле находилось всего полсотни вахтенных матросов. И тем не менее орешек оказался крепким.

Ночной штурм 3 января 1610 года капитана Пессоа врасплох не застал. Он разнес лодки, набитые самураями, в щепу из своих кулеврин. В последующие два дня были атаки, тоже безуспешные.

В конце концов князь Арима соорудил плавучую башню, с которой лучники и мушкетеры расстреливали португальских канониров.

Видя, что дело идет к концу, доблестный дон Пессоа запалил пороховой погреб.

Корабль «Мадре-де-Деус» разлетелся на куски. Его бесценный груз потом тщетно пытались достать с морского дна.

Предание о героической гибели «курофунэ» надолго осталось в памяти глубоко впечатленных японцев. Когда в 1853 году приплывет американская эскадра раскупоривать Японию насильно, чернодымные пароходы тоже назовут «курофунэ». Пройдет слух, что призрак того самого «черного корабля» явился за местью.

Всё вышло именно так, как обещал Андзин. Голландцы наладили доставку китайских товаров. После этого сёгунат выгнал из страны португальцев, полностью запретил христианство, а покладистым «красноволосым» выделил крошечный островок в порту Хирадо и запретил оттуда высовываться, чтоб не топтали священную землю Ямато своими нелепыми варварскими башмаками.

Голландцев интересовала только доходность, они на всё согласились и даже, кажется, безропотно исполняли унизительный ритуал «э-фуми» — ритуально попирали ногами Христову икону (впрочем, протестанты, как известно, икон не чтили).

В течение двух с лишним веков голландцы сохраняли монополию японской торговли. Для японцев в их наглухо запертой стране голландская фактория являлась единственным окошком, через которое можно было наблюдать за внешним миром. Возникла целая наука «орандагаку» («голландская наука»), исследовавшая технические новинки далекого-предалекого Запада.

Исторический Вильям Адамс действительно в какой-то момент сделался настоящим японцем.

В 1613 году до островной державы наконец добрались его соотечественники. Они были наслышаны о том, что у японского «короля» в ближних советниках состоит англичанин, и очень рассчитывали на поддержку Адамса. Однако их ждало разочарование.

Андзин Миура охотно встретился с посланцами далекой родины, но произвел на них впечатление отрезанного ломтя. Сразу стало ясно, что этот человек будет отстаивать интересы Японии, а не Англии. Глава миссии Джон Сарис после встречи записал в своем дневнике: «Он столь любовно и восхищенно расписывал сию страну, что мы все пришли к убеждению: это натуральный Япанер».

Когда после смерти Иэясу Токугавы у Адамса появилась возможность вернуться в Англию, штурман ею не воспользовался. Метаморфоза была окончательной. Человек, обладающий самой главной японской добродетелью «синдзицу» («истинностью»), раз выбрав для себя Дао, потом его не меняет.

В отделе жил кот. Сначала его звали Социк, полностью Социнтерн, потому что, подобно оппортунистическому Второму Интернационалу, он был толстый, ленивый и мышей не ловил, только мурлыкал. Потом секретарь партячейки товарищ Бартош на собрании осудил кличку как глумление над святым словом «социализм», и кота переименовали в Каутского.

Работа для Абрамова была непривычная, бумажная. От нее Абрамов скучал и подолгу смотрел на кота — как тот дремлет над блюдцем с молоком, безмятежный что твой Будда. У кота было чему поучиться. Именно этим все три месяца, вернувшись на работу в центраппарат и попросившись в тихий Орготдел, Абрамов занимался. Учился жить по-кошачьи — здесь и сейчас, блаженствуя от сытости и покоя, пряча острые когти в мягких лапах. После жизни ослиной, вечного бега за морковкой будущего, кошачья наука давалась трудно, но Абрамов был человек упорный.

Однако в четверг, 6 августа, вскоре после обеда (суп харчо, макароны по-флотски, компот из сухофруктов), кошачья пора жизни внезапно закончилась. На столе у завсектора Чжан Сондуна зазвонил внутренний телефон. «Будет испольнено, товались секлеталь», — сказал завсектора. Посмотрел на Абрамова особенным образом. «Александл Емельяновись, вас к товалисю Зиновьеву. Слочно». Абрамов состоял на неопределенной должности консультанта, коллеги не понимали, что́ такой человек в отделе делает, и на всякий случай называли его по имени-отчеству.

Вызову он удивился несильно. Во-первых, ослиная жизнь отучила сильно удивляться. Во-вторых, ГэЗэ давно сулился вызвать для беседы по душам, да всё времени не находил. Очень уж занят: и Ленинград на нем, и Коминтерн. Обычно с субботы по вторник ГэЗэ находился в городе на Неве, руководил Колыбелью Революции, а со среды по пятницу, переместившись в Москву, — мировым пролетарским движением. Выходных у него не бывало. Только теперь, через три месяца смог выделить окошко для разговора со старым приятелем.

Поднимаясь в лифте на режимный этаж, где кабинеты высшего руководства, Абрамов настраивался на короткую беседу: как дела — есть ли проблемы — надо бы посидеть по-человечески, потом какой-нибудь важный звонок и молчаливое рукопожатие поверх телефонного аппарата.

Показал дежурному пропуск, тот проверил по журналу, кивнул. Красная ковровая дорожка до дверей приемной. «Товарищ Абрамов? — Поворот пальца на диске. — Григорий Евсеевич, к вам Абрамов… Проходите, товарищ».

— Здорово, Темя! — тряхнул рыжими кудрями ГэЗэ, идя навстречу с протянутой рукой. — Помнишь пресловутый пломбированный вагон? Как Ильич нас склонял по-всякому за недисциплинированность. И мы решили, что мы разносклоняемые существительные. Ты — Темя, я — Пламя, Цхакая — Знамя, Инесса — Вымя. Кто у нас Сокольников-то был?

— Кажется, Бремя. За туповатость.

— А ты — Темя, за башковитость. Твоя башка мне сейчас вот как нужна. — Толстый палец чиркнул слева направо по галстуку, над которым багровела пухлая шея. Когда-то ГэЗэ был худым, резким в движениях. Теперь располнел, подобрюзг, но дерганость осталась. Не мог долго сидеть на месте. Он и сейчас уселся на угол длинного, уставленного телефонами стола, заболтал ногой.

— Сразу к делу. Да сядь ты, не торчи свечой… Хватит бить баклуши в Орготделе. Берись-ка за настоящую работу. Я тебя для нее и приберегал. Знал, что у Вомпе последняя стадия чахотки.

Подвижное лицо на секунду изобразило скорбь, а у Абрамова сжалось сердце. Товарищ Вомпе, заведующий ОМС, Отделом Международной Связи, умер в больнице четыре дня назад. В вестибюле висит портрет в красно-черной рамке. Школа жизни кота Каутского, кажется, отменяется…

А Зиновьев не давал опомниться, бил как молотком по гвоздю — всегдашняя его повадка.

— В общем принимай хозяйство. Приказ я уже подписал. Европейское направление ты знаешь на ять. С Азией, Америкой и прочей географией освоишься после. Но сначала займешься делом экстренным, архиважным. Никто лучше тебя, мастера тайных операций, с ним не справится. Надо кое-что расследовать…

Скороговорка на секунду-другую прервалась. Вождь мирового пролетариата прищурился на безмолвного слушателя.

— Ты ведь мой человек, Абрамов? — ГэЗэ широко улыбнулся. — Хотя тут два вопроса в одном. Мой ли ты и человек ли ты. Ильич говорил: «Абрамов не человек, а машина». Помнишь? Так чья ты машина?

— Твоя, твоя, — хмуро ответил Абрамов. — Сколько лет на мне ездишь, колеса скоро отвалятся. Что за дело?

— Эх, надо было тогда, в декабре семнадцатого, на ЧК не козлобородого Феликса, а тебя ставить, — вздохнул Григорий. — Хотел ведь Ильич, да я, болван, пожидился тебя отдавать. Пропихнул Дзержинского, флюгера этого. Рыцарь революции, мать его. Как только на политбюро сшибка и непонятно, чья возьмет, железный Феликс машет руками, сыплет пламенными речами, а за кого он — хрен поймешь. Я на него давеча рявкнул: «Кончай балаган, мы не на митинге! Ты за мой проект резолюции или против?» Сразу стих и поднял ручку, как миленький. А прикрикнул бы Грызун — Дзержинский проголосовал бы за него.

— Давай без лирических отступлений, — попросил Абрамов. — Что за расследование, которое нельзя поручить даже председателю ОГПУ?

Зиновьев опять вздохнул, на сей раз решительно.

— Ладно. Ты теперь выходишь на уровень, откуда нужно видеть всю политическую картину. И разбираться в ней. Поэтому буду говорить без недомолвок. Прямым текстом… Про то, как я отодвинул Коршуна, пока ты в провинции прохлаждался, ты в курсе.

Абрамов кивнул. «Коршуном» ГэЗэ называл своего давнего врага Троцкого, до января месяца наркомвоенмора и, все были уверены, следующего Вождя, а теперь просто члена политбюро, отставной козы барабанщика.

— Свалить Коршуна мне помог Грызун. Не зря я в двадцать втором продавил его на должность генсека. То есть тогда думал, что не зря. Считал своим человеком, а он оказался сволочью. Раздулся, как жаба, от важности. Собирает вокруг себя моих завистников, да всякую серятину. Вообразил, что может Зиновьева одолеть! Он — меня?!

И зычно рассмеялся.

Лицо Абрамова осталось неподвижным. На первый взгляд оно было заурядным, это лицо, но только на первый взгляд, невнимательный. Человека наблюдательного почему-то тянуло посмотреть на тихого, молчаливого брюнета еще раз, и теперь лицо начинало казаться странным. Неяркие, будто затененные глаза устремлены не на собеседника, а немного вниз, на губах застывшая полуулыбка. Подбородок каменный, носогубные резкие, но общее выражение при этом какое-то нездешнее, рассеянное. Будто Абрамов все время сосредоточенно думает о чем-то очень важном. Так оно, собственно, и было. Он всегда думал о важном, а быть не сосредоточенным просто не умел.

Сейчас думал вот про что.

Прошлой осенью, когда уезжал на периферию, шла схватка двух титанов — героя Гражданской войны товарища Троцкого и предводителя мировой революции товарища Зиновьева, а кто такой Иосиф Сталин знали только партийные аппаратчики. Но через полгода, когда Абрамов вернулся в Москву, про генерального секретаря говорили уже все, сравнивали с Зиновьевым, и часто не в пользу последнего. Говорили, что Григорий Евсеевич чересчур забронзовел, смотрит на всех сверху вниз, а Иосиф Виссарионович демократичен и по-товарищески прост.

Какого черта я не остался в Екатеринославе, пожалел Абрамов. Принесло сюда, в самое месиво. Надо вправить Григорию мозги. Сам сгинет и меня за собой утащит.

Поэтому, когда Зиновьев спросил, что-де молчишь, он заговорил спокойно и веско:

— Ты, Гриша, шибко-то не пыжься. Легкой победы у тебя не выйдет. А может, вообще никакой не выйдет.

Церемониться было незачем. Они знали друг друга почти пятнадцать лет, с Швейцарии. Были там неразлучны, даже жили вместе — Григорию двадцать восемь лет, Абрамову двадцать три. Один бурный, шумный, честолюбивый, другой хладнокровный, скупой на слова, не рвущийся в первачи. «Они сошлися, лед и пламень», пошутил про них как-то Ильич. Зиновьев летал в вершинах, Абрамов никогда не отрывался от земли. Он всегда предпочитал не вершки, а корешки.

— Вот ты называешь Сталина грызуном, мышью. В глазах народа ты и вправду рядом с ним слон. Личный помощник Ленина, председатель Петросовета, председатель Коминтерна, твой родной Елисаветград вон переименовали в Зиновьевск. Но решать будет не народ, а съезд. Делегаты на него отбираются по партийной разнарядке, а ее составляет аппарат генсека. Я провел на губернском уровне, в Екатеринославе, полгода. За это время сменились и первый секретарь, и председатель губсовета — по должности они и поедут на съезд. Оба сталинские назначенцы. В соседних губерниях то же самое. Мышь слону смертельно опасна, Гриша. Она пролезает в хобот и прогрызает его изнутри.

— Не считай меня розовым идиотом, — усмехнулся Зиновьев. — Не первый год замужем, знаю про мышиные норы побольше твоего. Кроме съезда с его говорильней есть еще Красная Армия, а она на моей стороне. Я провел в наркомы своего человека, Мишу Фрунзе. Это первое. А второе: Грызун собирает свою рать по закоулкам да захолустьям. Осенью планирует большое турне по Украине и Северному Кавказу, якобы с инспекцией. Будет обрабатывать губернских секретарей. Очень может быть, что вчерашний инцидент… — Зиновьев остановился, не закончил фразу. — …Про инцидент потом. Закончу про расклад сил на будущем съезде. Грызун рассчитывает взять количеством, а я делаю ставку на качество. На имена, известные всей партии, на города-маяки. Ленинград мой, Свердловск мой, Новосибирск мой. Главное же — столица моя. Даром я что ли год назад протащил в московские секретари Угланова? Это тридцать голосов, и все они будут за меня. Скажу тебе по секрету еще кое-что. Я договорился с Коршуном. Грызуна он ненавидит больше, чем меня. Поредевшая, но всё еще немаленькая троцкистская шобла тоже будет голосовать с нами. Если понадобится, Коршун выведет на улицы вузовцев и рабфаковцев. Зря что ли он метет хвостом перед комсомолом? «Молодежь — барометр революции», «Завтра у руля встанете вы», и прочее. Но Грызун, конечно, всё это понимает и тоже готовит нам сюрпризы. Мне нужна дубина, которой я вмажу ему так, что он не поднимется. И добудешь мне эту дубину ты.

Абрамов спорить перестал. Приготовился слушать.

— Знаешь, по какому поводу сегодня утром состоялось срочное заседание политбюро? Минувшей ночью где-то под Одессой убили Котовского. Вечером будет во всех газетах.

— Того самого Котовского? Красного героя? — удивился Абрамов, и опять несильно. Притом удивился не самому факту убийства, на свете все время кого-то убивают, а тому, что Зиновьев так возбужден этим событием.

— Его самого. По первым сведениям — вроде бы из-за бабы. Обстоятельства выясняются. Следствие ведет одесский отдел ГПУ. А я хочу, чтобы принял участие и Коминтерн, в лице зав Отдела Международной Связи, то есть в твоем лице.

Теперь Абрамов удивился чуть больше, даже на миг поднял глаза на собеседника. Тот был весь на винте — ерзал на краю стола, сжатый кулак рубил воздух.

— Есть у меня подозрение, что тут не шерше ля фам, а Грызун нагадил. И ты мне следы мышиного помета добудь. Даже если их там нет, — с нажимом прибавил ГэЗэ. — Понял?

— Пока нет. Какая связь между Котовским (он кто был по званию — комкор?) и твоей… то есть нашей войной со Сталиным?

— Котовский — человек Фрунзе. Оба молдаване, не разлей вода. А кроме того с Котовским был связан один план, про который я даже тебе говорить не стану. Грызун мог пронюхать, у него всюду шпионы. И принял меры. Но даже если это не так и комкора грохнули по бытовухе, ты все равно добудешь улики, а еще лучше доказательства, что ниточка тянется к Грызуну. Ты ведь красный Нат Пинкертон и Ник Картер, — подмигнул Зиновьев. — Вот этой дубиной я прямо на съезде по Грызуну и жахну.

Снова посерьезнел.

— В Одессу прибудешь с помпой. Большим начальником. Заведующий ОМС по номенклатуре — ответработник третьей категории, уровень замнаркома союзной республики. У них там губернский секретарь — четвертая категория, начальник местного ГПУ — пятая. Я еще и шифровку отправлю за личной подписью. Чтоб все перед тобой, как лист перед травой. Кстати знаешь, откуда взялась поговорка? — Рыхлое лицо опять залучилось улыбкой. — Радек недавно рассказал…

— Знаю, — перебил Абрамов. — У меня три вопроса. Первый: с какой стати в расследовании внутрисоюзного преступления будет участвовать Коминтерн? Второй: почему едет заведующий, а не кто-то из оперативников. В ОМС есть ищейки получше меня. Могу подобрать таких, кто схватывает на лету и умеет держать язык за зубами. И третье. Очень трудно будет доказать — так, чтоб делегаты съезда поверили — что генеральный секретарь Всесоюзной коммунистической партии замешан в убийстве всего лишь комкора. Невелика птица, три ромбика.

— Ох, Абрамов, Абрамов. Сто лет меня знаешь, а всё сомневаешься в моих умственных способностях. Итак, по порядку. — Председатель Коминтерна смотрел снисходительно. — Ответ на твой первый вопрос. После того, как прошлой осенью ОМС организовал в румынской Бессарабии пролетарское восстание, к сожалению неудачное, комкор Котовский подал наркому Фрунзе и мне рапорт. Идея была очень интересная. Второй кавкорпус Котовского наполовину из бессарабцев. Сам Котовский тоже родом оттуда, на родине он еще с дореволюционных времен народный герой, про него в деревнях детям рассказывают. Как он грабил богатых и отдавал добычу бедным. Что предложил Котовский? Давайте, написал, товарищи, я вроде как взбунтуюсь против советской власти и уведу свой корпус за границу, в Румынию. С моими орлами, 18 тысяч сабель, да с народной поддержкой взять власть над всеми молдавскими землями будет пара пустяков. Отделюсь от Румынии, провозглашу независимую Молдавскую Советскую Республику. А потом попрошусь в состав СССР. Грызун на Политбюро этот проект зарубил как опасную авантюру, хотя шансы на успех были неплохие. Румынская Сигуранца могла пронюхать про план Котовского, а про отмену плана не знать. И подослала убийцу. Нет Котовского — нет вторжения. Версия совершенно резонная, может быть даже верная. Понятно теперь, с какой стати в расследовании участвует Коминтерн? Второй вопрос — почему я посылаю именно тебя. Как я уже сказал, для статуса. Чтобы все тянулись в струнку. А кроме того ты ведь одессит. Сориентируешься в тамошней мутной воде лучше, чем чужак. Главное же — тебе я могу объяснить про настоящую цель. Ты мне товарищ, а не подчиненный. Профессионалов же бери с собой сколько понадобится. Три тысячи сотрудников под твоим началом… Что ты еще спрашивал?

— Про неправдоподобность. Где Сталин и где Котовский? Да и до декабря, до съезда, еще много чего произойдет. Эта история подзабудется.

— Наоборот. Разрастется до небес. — Зиновьев хитро прищурился. — Сегодня на политбюро по моему предложению принято решение поднять факт убийства Котовского на высший, политический уровень. Как знак звериной враждебности старого мира. Будет всесоюзная кампания памяти красного героя. Шахты, заводы, даже города назовут в его честь. Принято постановление о бальзамировании тела и возведении мавзолея. Второго после ленинского. Представляешь? Когда умер Нариман Нариманов, сопредседатель ЦИК СССР, фигура сильно крупнее Котовского, посовещались-посовещались и решили обойтись без мавзолея. А тут — построят. Если сегодня кто-то и не слыхал о Котовском, к декабрю в стране таких не останется. Все будут проклинать злодеев, убивших великого человека. Как раз к съезду Коминтерн завершит расследование. И окажется, что нити тянутся к Грызуну…

— А почему политбюро согласилось так мощно двигать Котовского? Он же в Гражданскую всего лишь командовал бригадой. Видел я эту бригаду в Одессе, летом девятнадцатого. Невеликое было войско — пятьсот конных да десяток тачанок.

— Объясняю. Мавзолей красного героя будет построен в Молдавской автономной республике, недалеко от румынской границы. Как знамя будущего освобождения всей Молдавии. Я предложил, членам Политбюро понравилось. Грызун перечить не стал, это не пошло бы ему в плюс. Еще вопросы есть?

Телефоны на протяжении разговора тренькали не переставая, Зиновьев на них не оглядывался, но теперь посмотрел на часы.

— Когда ехать? — поднялся Абрамов, поняв, что время кончилось.

— Вечером отправляется литерный. Весь вагон своей группой не занимай, оставь купе для профессора Воробьева из Харьковского мединститута. Это специалист, который бальзамировал Ильича. Сядет в Харькове, там будет единственная остановка. Помчитесь на всех парах, завтра в середине дня прибудешь в Одессу. Всё. Отчетов не шли. Доложишь устно.

В «Манифесте Коммунистической партии», вышедшем в 1848 году, провозглашался лозунг «Proletarier aller Länder, vereinigt Euch!» — «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». Но у пролетариев (верней у интеллигентов, объявивших себя представителями пролетариата), объединиться никак не получалось. Первый Интернационал, созданный Карлом Марксом в 1864 году, «Международное товарищество трудящихся», просуществовал всего 12 лет и развалился.

Следующая попытка объединения произошла в 1889 году. Второй Интернационал получил название Социалистического. Удар по нему нанесла мировая война — выяснилось, что большинство рабочих в первую очередь патриоты своей страны, а пролетарии только во вторую. Немецкие, французские, британские социалисты надели военную форму и отправились убивать друг друга. Когда же бойня закончилась, оказалось, что трудящиеся европейских стран хотят не крови и революционных потрясений, а покоя и повышения зарплаты. К тому же в демократических странах появилось всеобщее избирательное право, дававшее рабочим возможность добиваться своих целей, создавая легальные партии.

Российские большевики сочли «мирное» направление социалистического движения предательством интересов пролетариата и в 1919 году создали собственный Третий Интернационал, коммунистический, который враждовал не только с капиталистами, но и с «оппортунистами» Социнтерна, отказавшегося от революционной борьбы. Самого яркого из руководителей Второго Интернационала, Карла Каутского, большевистские вожди — Ленин, Троцкий, Зиновьев — называли не иначе как «ренегатом Каутским», само это имя в СССР стало бранным.

В тридцатые годы возникнет еще и Четвертый Интернационал — троцкистский, враждебный остальным. Пролетарии так и не объединятся. А во второй половине XX века, с повышением уровня жизни, перестанут быть пролетариями.

История революции и гражданской войны в сталинские времена была так основательно переписана и мифологизирована, что в советской, а затем и российской историографии, литературе, массовой культуре представления о роли и значении большевистских предводителей были чрезвычайно искажены.

В начале 1920-х годов существовала своеобразная Троица вождей в виде «бога-отца» Ленина, «бога-сына» Троцкого и «святого духа» Зиновьева — последний как глава Коминтерна отвечал за святой дух всемирного коммунизма.

Григорий Евсеевич был самым близким соратником «Ильича», его вернейшим помощником и неразлучным спутником повсюду: в эмиграции, в «пломбированном вагоне», в финляндском шалаше, где они скрывались от полиции Временного правительства. Не случайно Ленин доверил Зиновьеву целых две ключевых должности: руководить Петроградом, главным городом страны, и ведать международным коммунистическим движением. С точки зрения компартий всего мира, да и буржуазных правительств, предводителем мировой революции был не Ленин, а Григорий Зиновьев, глава грозного Коминтерна.

После смерти Главного Вождя началась неизбежная политическая борьба за освободившееся место, и тогдашняя политическая ситуация была совершенно иной, чем она выглядит из нашего времени, когда на советскую историю легла густая тень Иосифа Сталина.

В 1925 году, после того как закатилась звезда Льва Троцкого, вождь остался только один — Зиновьев. Бюрократ Сталин рядом с ним смотрелся бледно.

За этим скучным, обманчиво травоядным названием скрывалась мощная спецслужба, которую правительства многих стран считали врагом номер один.

При ИККИ (Исполнительном комитете Коммунистического Интернационала) существовала засекреченная полуавтономная организация, специализировавшаяся на ведении подпольной работы и подготовке революционных восстаний по всему миру. В ОМС имелся собственный штат оперативников, владевших иностранными языками, а также множество сотрудников-иностранцев. Были подразделения, ведавшие шифровкой, изготовлением фальшивых документов, переправкой нелегалов, силовыми акциями и так далее. В двадцатые годы организационно-финансовые возможности ОМС намного превосходили потенциал других аналогичных структур советского государства — Иностранного отдела ОГПУ и Разведупра Красной Армии. Отличались и цели: ОМС занимался в первую очередь не шпионажем, а «экспортом революции», то есть составлял заговоры, перебрасывал оружие, поддерживал связь с левыми боевиками и подпольщиками, в какой бы стране те ни находились.

Прототипом моего героя является Александр Емельянович Абрамович, назначенный заведующим ОМС в начале августа 1925 года.

В 1925 году отношения между Румынией и СССР были накалены до предела, потому что минувшей осенью агенты ОМС инициировали в соседней стране левацкий мятеж, так называемое Татарбунарское восстание.

Москва имела к Бухаресту территориальные претензии — требовала проведения в Бессарабии референдума о присоединении к Советскому Союзу. В ответ королевское правительство запретило деятельность румынской компартии. Тогда Зиновьев приказал готовить «народную революцию»: отправить в Бессарабию агитаторов и тайно ввезти туда оружие. Год выдался неурожайным, крестьянам приходилось туго, и в Коминтерне рассчитывали, что поднять «трудовой люд» будет нетрудно. Расквартированные близ границы, в Тирасполе, части кавкорпуса Котовского были приведены в боевую готовность. Нужно было лишь, чтобы восставшие захватили власть в каком-нибудь мало-мальски солидном населенном пункте и обратились оттуда к «советским братьям» за «интернациональной пролетарской помощью».

15 сентября коминтерновские боевики взяли под контроль городок Татарбунары (сейчас это Одесская область Украины), бросили клич по окрестным селам и собрали под красное знамя несколько тысяч крестьян. Создали ревком, красную гвардию, даже милицию. План состоял в том, чтобы взять ближайший город — Измаил или Кагул — и провозгласить там Молдавскую советскую республику, которая сразу же попросит СССР о поддержке. Но Сигуранца знала о готовящемся мятеже, готовилась к нему, и Татарбунары были немедленно окружены войсками.

Восстание было локализовано, а затем подавлено — всего за три дня. Три тысячи повстанцев погибли, еще пятьсот — арестованы и отданы под суд. Всё что могла сделать Москва — выпустить ноту протеста против кровавой расправы над бессарабскими трудящимися.

В общем, Румынии было за что не любить Коминтерн и опасаться Григория Котовского.

Обиходное название тайной полиции румынского королевства, «Секретной разведывательной службы». Для небольшой и небогатой страны это была весьма профессиональная и эффективная организация. В двадцатые годы Сигуранца концентрировала свои усилия прежде всего на борьбе с коммунистической угрозой и главным своим врагом — совершенно справедливо — считала Советский Союз.

В описываемый период спецслужбой руководил некто Михаил Морузов, по происхождению русский. Это был человек активный и изобретательный, с авантюрными замашками. В его послужном списке были дерзкие операции и убийства врагов режима. Морузов обладал еще и серьезным политическим весом, поскольку был близок к королю Фердинанду.

В сентябре 1918 года Абрамов понял, что такое классовая война. Увидел собственными глазами — и понял. Во всей беспощадной полноте.

Воевал он уже несколько месяцев, партия кидала его то на восток, то на юг, но это, оказывается, была еще не настоящая война. Настоящая, не вполсилы и не в четверть-крови, а лютая, варварская, зубами в горло, заполыхала только здесь, на Кубани, где подняла драконью голову и ощерила огнедышащую пасть древняя, испоконная ненависть. Мир будто провалился на тысячу лет назад, когда дрались насмерть, без законов и церемоний, без пленных: выживет тот, кто не сдохнет.

Об этом Абрамов думал, сидя в густом кустарнике на склоне горы, откуда был виден раскинувшийся в долине Майкоп. Там, на окраине, белоказаки выводили под корень «краснюков».

Большевистское дело на Кубани терпело крах. Враг трепал рыхлые красноармейские полки, бойцы разбегались по домам, города и станицы впускали Первую кубанскую дивизию генерала Покровского чаще всего без сопротивления. Белый генерал, подобно Чингисхану, предупреждал: сдавайтесь без боя, или пощады никому не будет. И если, как здесь, в Майкопе, красные пытались драться, Покровский, тоже как Чингисхан, не жалел никого. Пленных поголовно уничтожал, город или село отдавал на разграбление.

Покровский знает законы гражданской войны лучше всех других контрреволюционных вождей, сказал товарищам по Реввоенсовету Абрамов. Если этот кровосос возглавит белое движение, мы проиграем.

Смертельного врага надо было обезвредить. Потому Абрамов и засел в кустах с бойцами своего ООНа, Отряда особого назначения, скрипел зубами от бессильной муки.

Внизу, на пустыре убивали своих, а поделать ничего было нельзя. По всему полю торчали наскоро сколоченные виселицы в виде буквы «П» с длинной верхней перекладиной. На каждой болталось по десять мертвецов. Внизу рубили головы тем, на кого виселиц не хватило. Сверкали искры на клинках, стоял вой. Город Майкоп, утопавший в зелени, алевший черепичными крышами, в мирные времена, наверное, очень уютный, тоже выл и во многих местах дымился. Расплачивался за то, что принял советскую власть.

Время от времени, когда становилось невмоготу, Абрамов переводил окуляры своего 12-кратного «цейсса» на дальнюю соборную площадь, где сверкала черным лаком архиерейская карета, запряженная четверкой белых коней. На ней ездил Покровский. В свои 29 лет он был полуинвалид. Герой мировой войны, лихой авиатор, он расшибся на аэроплане и страдал сильными болями в позвоночнике. В бою садился на коня, но в остальное время перемещался в рессорном экипаже, на подушках. Говорили, что жестоким Покровский стал из-за постоянных физических страданий, но это значения не имело. Мерзавец усвоил науку побеждать в междоусобной войне — вот что было важно.

Карета стоит запряженная, значит, скоро тронется. И проедет по ущелью прямо под засадой. У каждого из двадцати ооновцев четыре гранаты. Восьмидесяти взрывов должно хватить.

Экипаж двинулся с места! Исчез с площади, стал невиден, но теперь никуда не денется. Кроме как по Екатеринодарской дороге ехать ему некуда.

Абрамов спустился по склону, велел ребятам приготовиться.

Минут через пятнадцать из-за холма показался кортеж. Он оказался меньше, чем можно было ожидать. За каретой следовали две открытых телеги, в которых происходила какая-то возня. И никакого конного эскорта, хотя обычно Покровский без конвойного взвода не ездил.

— Отставить гранаты, — приказал передать по цепочке Абрамов.

Замечательно было бы взять палача живьем. Или всадить в него собственной рукой всю обойму, глядя прямо в глаза.

Приложился к биноклю, навел на резкость.

Кто в карете, было не видно. На облучке сидел кучер в кубанке, все время оборачивался, заглядывал в переднее окошко. Абрамов двинул окулярами — посмотреть на телеги. В первой нелепо дрыгались расставленные белые ноги, там насиловали женщину — и не один, а кажется двое. Во второй телеге происходило то же самое. Ясно. Захватили с собой живые трофеи. Чтоб не скучать в дороге.

Выругавшись, Абрамов крикнул:

— Спускаемся!

Они вывалились из кустов, едва повозки въехали в ущелье. Захрапел, вскинулся схваченный под уздцы коренник в каретной упряжке. Кучер выдернул из-под сиденья кавалерийский карабин, получил пулю между глаз, свалился.

Ребята выволокли из телег казаков. Те не сопротивлялись. Их было пятеро. Женщины кинулись наутек, подбирая юбки.

Абрамов рванул дверцу кареты.

Застонал от разочарования. Покровского внутри не было. Изнутри таращились двое бородачей, полураздетых: сверху в черкесках, ниже пояса голые. В углу сжалась в комок худенькая девушка или даже девочка, обнаженная.

— Вылазь! — крикнул Абрамов казакам. — Живо!

Те вылезли, одинаковым жестом прикрывая срамное место. Один заозирался на ООНовцев. Бросился к зарослям. Рухнул, пронзенный несколькими пулями. Второй упал на колени, высоко поднял руки.

— Где Покровский? — спросил Абрамов.

— Они… они еще засветло отбыли, вéрхи, — был еле слышный ответ.

Снова заглянул в карету. Девочка зажмурила глаза (перед этим он успел заметить, что они удивительного янтарно-карего цвета), обхватила себя руками. Она вся тряслась.

— Оденься.

Подобрал с пола скомканное, полуразорванное платье — шелковое, какие носят барышни. Подал.

Из сломанного, покривившегося носа у нее сочилась кровь. Абрамов вынул платок, выбрал на нем место почище, хотел вытереть — девочка рывком отодвинулась.

— Ладно, одевайся. Я не смотрю.

Вернулся к пленному. Остальных пятерых бойцы уже кончили.

— Куда отправился Покровский? — спросил Абрамов казака, всё тянувшего кверху растопыренные пятерни.

— Не могу знать… Я по кухарной части. Повар ихний…

Из кареты на землю осторожно, кривясь от боли, спустилась девочка — нет, все-таки девушка. Она была уже одета. Посмотрела на коленопреклоненного, отвернулась, зачем-то стала шарить по полу кареты.

— Ты, повар, мне не бреши. А то я тебе следующий вопрос задам после того, как прострелю брюхо.

Абрамов показал пленному «маузер».

— Их превосходительство сказывали, вроде они собираются в…

Оглушительно грянул выстрел. Казак рухнул лицом вниз. Волосы на затылке у него были опалены, там чернела дырка.

Сзади в двух шагах стояла девушка, сжимала обеими руками «наган». Губа закушена, глаза не карие, а черные — от расширенных зрачков.

— Тьфу ты! — сердито сплюнул Абрамов. — Не могла минуту подождать? Где мне теперь искать Покровского?

— Кто это? — скрипучим голосом спросила девушка.

— Кто-кто… Мерзавец, который устроил всё это. — Абрамов показал в сторону Майкопа. Там началась частая пальба. Должно быть, казакам надоело рубить, решили кончить дело по-быстрому.

— Ступай домой. Не до тебя мне, — сказал Абрамов, сердито думая: столько времени потрачено зря.

— Домой — нет! — содрогнулась девушка. — Там папа. Его разрубили. И маму.

— Эх, время-времечко, — вздохнул он. — Ничего не поделаешь, милая. Надо как-то жить дальше.

Отвернулся, крикнул своим, чтоб строились.

— Вы куда? — спросила за спиной девушка.

— Искать ветра в поле, — буркнул Абрамов. — Покровского, гада, найти надо.

— Я тоже хочу найти Покровского, — твердо сказала она. — И вообще. Куда вы — туда и я.

Ильич в Разливе — один из самых иконических сюжетов советской агиографии, воспетый в кинофильмах и изображенный на множестве полотен. Великий вождь, подобно Иисусу, на сорок дней удалившемуся в пустыню, целый месяц отшельничает в финляндском лесу, живет в шалаше, пишет на пеньке исторический труд «Государство и революция», замышляет Октябрьское восстание.

На самом деле ничего величественного и героического в ленинском «залегании на дно» не было. Владимир Ильич просто прятался от ареста — в то время как другие большевики, прежде всего Троцкий, остались в Петрограде и вели подготовку переворота.

Но главной тайной официальной истории было даже не дезертирство Вождя, а то, что в Разливе он находился вдвоем с Григорием Зиновьевым, которого Сталин потом убьет и предаст анафеме. В двадцатые близость Зиновьева к Ленину была общеизвестна, и вся партия, конечно, знала об их совместном разливском житье — это было частью зиновьевской легенды, обосновывавшей его претензии на первенство.

Однако Иосиф Сталин сделал великое открытие в области исторической науки. Продемонстрировал, что историю, даже совсем свежую, можно перепридумать как угодно, вычеркивая одни страницы и вписывая другие. Никто не посмеет спорить, и вскоре явная ложь станет столь же несомненной истиной. Как известно из воспоминаний чекистского функционера Александра Орлова, однажды Сталин пригрозил Надежде Крупской, что, если она не будет вести себя смирно, партия назначит вдовой усопшего вождя Елену Стасову, председательницу МОПРа (Международной организации помощи борцам революции). Что уж там какое-то сидение в Разливе?

И очень скоро Зиновьев из шалаша бесследно исчез. А вместо него в Разливе появился Иосиф Виссарионович (на самом деле летом 1917 года фигура очень небольшого масштаба — Ленин тратить на него время не стал бы).

Во время хрущевской оттепели, когда отменялись многие табу сталинской эпохи, вышел кинофильм «Синяя тетрадь» про Ильича в Разливе, и там была предпринята попытка восстановить истину: вдруг воскрес Зиновьев, пусть очень несимпатичный, но вполне реальный.

Однако фильм почти сразу же убрали с экранов и никогда больше не показывали. Воскрешение Зиновьева было сочтено политической ошибкой. Из шалаша теперь исчезли оба: и Сталин, и Зиновьев. Вплоть до конца советской эпохи Ленин прозябал в Разливе один-одинешенек.

Один из самых жестоких белогвардейских вождей генерал-лейтенант Виктор Покровский, адреналиновый искатель приключений с ярко выраженным суицидальным комплексом (типаж, нередкий среди первых авиаторов) не угомонился и в эмиграции. Непримиримый враг советской власти, он обосновался в недальней Болгарии, создал там военную казачью организацию и отправлял на красную территорию диверсантов, боевиков, партизанские отряды. Осенью 1922 года даже начал готовить немаленькую операцию — высадку десанта на кубанском побережье.

Но засылал своих агентов в Болгарию и Коминтерн. Основной их мишенью был Покровский. В конце концов они добрались до генерала.

История это смутная, подробности ее туманны. Достоверно известно лишь, что через четыре дня после того, как люди Покровского убили главного московского агента, войскового старшину Александра Агеева, агитировавшего станишников возвращаться на родину…

А впрочем, чем рассказывать, давайте лучше покажу вам кино — про то, что произошло (или могло произойти) в болгарском городке Кюстендил, расположенном на сербской границе, 7 ноября 1922 года — в пятую годовщину Октябрьской революции.

Сонный балканский городок. Осенний дождь мочит вывеску на облупленном двухэтажном доме. На вывеске написано «Обществена безопасност».

В кабинете, положив ноги в сапогах на суконную поверхность стола, сидит офицер, скучающе чистит тонким стилетом ногти. Зевает. Очень ловко швыряет стилет в стену, где на доске „Престъпници в издирване“ развешаны фотографии преступников. Нож попадает одному из них точнехонько в лоб. На других фотографиях такие же дырки.

Стук в дверь. Заглядывает дежурный.

Дежурный: Господин капитан, дама за вас. Се казва Смърт.

Капитан: Оригинално. Да влезе.

Убирает ноги со стола, застегивает ворот.

Входит очень хорошо одетая дама с красивым холодным лицом. На ней шляпка с вуалью, руки в кружевных перчатках.

Капитан(весело): Неочаквано посещение. Представял съм си смъртта си по малко по-различен начин.

Дама: Не съм вашата смърт. Аз съм смъртта на този човек. (Голос заглушается, и дальше мы слышим диалог уже в русском дубляже). Это русский генерал Покровский. Полиция разыскивает его по подозрению в убийстве подполковника Агеева. Покровский сейчас здесь, в Кюстендиле. Ждет связного из Сербии. Я дам вам адрес.

Капитан: Я не полицейский, я возглавляю пограничный отдел службы безопасности. Какое мне дело до того, что один русский убил другого русского?

Дама: Тут достаточно, чтобы это стало вашим делом?

Кладет на стол конверт. Капитан открывает — там купюры. Смотрит на даму.

Капитан: Вы хотите, чтобы я этого человека арестовал?

Дама: Я хочу, чтобы вы убили его при попытке сопротивления.

Капитан: Вы с ума сошли! Катитесь к черту!

Отталкивает конверт. Сверху ложится второй, толще первого.

Дама: …За дополнительный гонорар. Ваш послужной список нам хорошо известен. Ваши арестанты часто отправляются на тот свет при попытке сопротивления или бегства. Будет одним больше. Загляните в конверт.

Капитан заглядывает. Расстегивает ворот. Сует оба конверта в карман.

Дама: И личная просьба. От меня. Убейте его холодным оружием. А когда будет подыхать, скажите ему вот эти слова.

Кладет на стол листок. Офицер читает.

Капитан: Что это значит?

Дама: Он поймет.

Комната в захудалой гостинице. Покровский — красивый брюнет во френче без погон, с каменным лицом, замороженными глазами, аккуратно подкрученными усиками, сидит над географической картой, что-то там отмеряет циркулем, помечает карандашом.

От мощного удара дверь слетает с петель. Врываются солдаты, наставляют винтовки с примкнутыми штыками.

Покровский делает быстрое движение — сует руку в карман. Потом вынимает ее пустой.

Входит Капитан.

Капитан: Да обискират!

У Покровского из кармана вынимают пистолет. Капитан удовлетворенно кивает. Берет у одного из солдат винтовку, взвешивает на руках, на секунду будто задумывается. Резко развернувшись, вонзает штык Покровскому в грудь. Тот падает вместе со стулом.

Капитан наваливается на винтовку, пришпиливая умирающего к деревянному полу.

Капитан (наклонившись, глядя в выпученные глаза умирающего): Это — тебе — за Майкоп.

Глаза генерала закрываются. Свет меркнет.

Но времена, когда работа приносила Абрамову удовольствие, закончились и, он знал, больше не вернутся. Работать хорошо, когда веришь в то, что делаешь, но вера выдохлась.

Людям, знакомым с Абрамовым много лет, тому же Зиновьеву, казалось, что он всё тот же, всё такой же. Внешне Абрамов и остался прежним. Говорил мало и всегда по существу, негромким голосом. Смотрел в сторону, отсутствующе полуулыбался. Излучал ледяное спокойствие и уверенность. По душам или запанибрата с ним и прежде никто не разговаривал — в голову не приходило. Такой уж человек. Старый большевик, соратник Ильича, прошел огонь, воду и медные трубы. Как говорится в стихотворении перековавшегося белогвардейца, ныне попутчика Николая Тихонова, «гвозди б делать из этих людей, крепче б не было в мире гвоздей».

Да только сточила гвоздь ржавчина. У Абрамова было ощущение, что он всю жизнь бежал сломя голову, гнался за той самой морковкой, имя которой Светлое Будущее, но споткнулся раз, споткнулся другой, упал и теперь застыл на месте, в темноте и пустоте.

В семнадцать лет, студентом, клеил листовки. Дрался на баррикадах. Скрывался в подполье. В двадцать лет попал в каторжную тюрьму. В двадцать три бежал из Сибири за границу. Жизнь была захватывающе интересна, наполнена высоким смыслом. Смысл назывался «Мировая Революция». Абрамов работал на нее, служил ей всем своим существом. Тринадцать лет почти без перерывов провел в Европе, выполняя задания сначала ЦК, потом Коминтерна. Когда Мировая Революция неожиданно началась на родине, в затхлой крестьянской России, стал наезжать и туда, но ненадолго и по таким делам, когда оглянуться и присмотреться было некогда — партия кидала испытанного бойца в самые лихорадочные места. Летом семнадцатого — на фронт, пропагандировать солдатскую массу. Весной восемнадцатого — создавать Красную Армию. Потом формировать отряды особого назначения. И каждый раз срывала с места депеша от Зиновьева: срочно приезжай, там справятся без тебя, катастрофически не хватает людей за кордоном. Абрамов бросал незаконченное дело, несся в Германию, Венгрию, Францию, Италию, Португалию, на Балканы — поджигать старый мир огнем Революции.

Костры вспыхивали один за другим — и гасли. Европа отказывалась гореть. После долгой кровавой войны она хотела покоя, тишины. Курицы в бульоне. В рабочем движении повсюду брали верх оппортунисты из Социнтерна. Буржуазные правительства умнели, сыпали пролетариату крохи со своего стола, и рабочие жадно клевали, боевой пролетарский дух выветривался.

Обожженный, потерявший множество товарищей, не раз чудом спасавшийся от верной гибели, он наконец понял: Мировой Революции не будет. Но оставалась своя революция, российская. Прошлой осенью, в очередной раз вернувшись из загранкомандировки, Абрамов заявил руководству, что слишком оторвался от советских корней, хочет уйти из ОМС, поработать «на земле».

Поехал в самую глубинку, на Екатеринославщину — строить социализм в одной отдельно взятой стране, как завещал Ленин. А через полгода попросился обратно в Москву. Вернулся мрачный, растерянный.

Мир Абрамова разрушился. До основанья, как в песне «Интернационал». Первым ударом было осознание, что в Европе новый мир не построится. Вторым — что в СССР он построится, но будет таким, какого Александру Абрамову не надо. И никакому нормальному человеку не надо. Однако новый мир все равно построится, и сделать с этим ничего нельзя. Маховики закрутились, шестерни задвигались, чугунный каток поехал давить людей и плющить жизни. Не остановишь.

Как и чем существовать человеку, который столько лет очертя голову несся через бурелом и оказался в чаще, откуда нет выхода? Ответа Абрамов пока не нашел. Таких, как он, потерявших веру, вокруг было немало. Иные находили ответ в черной дыре пистолета. То и дело в газете заметка — с траурной рамкой: еще кто-то из старых большевиков скоропостижно скончался, а все шепчутся «застрелился». Если б не Зельма и маленький Сандрик, Абрамов тоже вышел бы черным ходом. Но для мужа и отца это не решение. Надо найти жизни другой смысл. Ведь тридцать семь лет всего.

Вот он и сидел в болоте Орготдела. Искал новый смысл. Думал: по крайней мере Москва. Нормальные жилусловия, жена довольна — ходит в театр и филармонию, у сына хороший детсад.

Абрамов наблюдал за котом Каутским, и что-то начинало брезжить, какой-то свет. Пусть тусклый, но живой.

А только шиш. Рок схватил за ворот, швырнул обратно в самое пекло. Врешь, Абрамов, не уйдешь. В тихой заводи не отсидишься. Хотел кота? Получи Котовского.

Домой, собираться в дорогу, Абрамов ехал в похоронном настроении. Говорил себе: ничего не попишешь. Декламировал взахлеб на гимназическом вечере «Песнь о буревестнике», мечтал реять смело и свободно над седым от пены морем? Сам себе выбрал судьбу, пингвином в утесах не отсидишься. Судьба привязала тебя к буревестнику Зиновьеву. Он рухнет — и ты вместе с ним. Значит, выбора нет. Нужно взлетать. Куда, ради чего? Это ГэЗэ во что бы то ни стало должен первенствовать и властвовать, а мне-то оно на что, кисло думал Абрамов. На кой ляд мне кресло заведующего ОМС, тысячи штатных сотрудников и миллионы сознательных пролетариев по всему свету? Мировой революции не будет. Будут только секретные операции, кровавые акции, бесполезные жертвы, новые поганые задания вроде нынешнего. Пожар в сумасшедшем доме — вот что такое моя жизнь.

Смотрел в окно служебного «бьюика» на обычных людей, спешивших по обычным делам, и люто тосковал по нормальности, которой никогда не знал и никогда не узнает. Ответа на главный вопрос бытия «чего ради оно всё?» не было.

Это Абрамов так думал в половине седьмого. А час спустя, выходя из квартиры с саквояжем, получил его, этот самый ответ.

Зельма обняла на прощанье, прижалась щекой к щеке, а снизу за ногу обхватил Сандрик, и вдруг, в этот самый миг всё стало предельно ясно.

«Оно всё» ради вот этого. Чтоб в доме горел свет, и обнимала любимая, и сын дергал за штанину, картаво требовал: «Папка, пливези с моля бескозылку». Ради этого стоило жить, прорываться сквозь колючую проволоку. Как тогда, во время атаки на Румынском фронте.

И ведь Зельма поняла это намного раньше. Еще в Ницце, когда ее с семимесячным Сандриком арестовала французская полиция и следователь, мерзавец, угрожал навсегда разлучить с сыном. Когда выкрутились, Зельма сказала: «Всё, Саша. С этим кончено. Я буду жить ради Сандрика». А раньше жила ради Мировой Революции.

В самых главных вещах женщины умнее нас.

И Абрамову сразу стало спокойно. Цель определилась. Если ради нее на данном этапе требуется, чтобы председатель Коминтерна свалил генерального секретаря ЦК ВКП(б), значит, так тому и быть.

Больше про личное Абрамов не думал. Только про полученное задание.

В конце 1920 года исторический Александр Абрамович по заданию Ленина и Зиновьева был командирован во Францию — убеждать французских коммунистов в необходимости присоединения к Коминтерну. У эмиссара Москвы были фальшивые документы и крупная сумма денег на оперативные расходы. (В одном из источников пишут, что в чемодане с двойным дном было спрятано несколько крупных бриллиантов). Для того, чтобы выглядеть мирным обывателем-семьянином, Абрамович взял с собой не только жену, но и недавно родившегося сына. (Воистину гвозди б делать из этих людей!).

Задание он благополучно выполнил. Кого-то убедил, кого-то перехитрил, кого-то наверняка и подмазал. Важное для Москвы событие состоялось — на съезде в Туре «передовой отряд французского пролетариата» влился в ряды Коминтерна. Полиция, разумеется, следила за нехорошим сборищем с тревогой, но поделать ничего не могла: страна-то демократическая. Наконец придумали, как пресечь деятельность проворного коминтерновца. В январе 1921 года арестовали в Ницце всё революционное семейство за въезд в страну по подложным документам. В том числе забрали и семимесячного нарушителя границы. Оставшиеся у Абрамовича денежные средства, 600 тысяч франков, изъяли как подозрительную сумму.

Несколько месяцев Абрамовича и — отдельно его жену Зельму с ребенком — продержали в разных тюрьмах. Добивались признания, грозили. Но бывалого подпольщика, прошедшего огонь, воду, и медные трубы, мягкотелым демократическим давлением было не напугать. Не деникинская же контрразведка.

Абрамович заявил, что деньги ему нужны для открытия социалистической газеты; левая пресса негодовала по поводу ареста невинного дитяти; вышел громкий газетный скандал. В конце концов, полгода спустя, всю коминтерновскую фамилию просто выдворили из страны. Во Франции Абрамович стал персоной нон-грата, но ничего — Коминтерн перекинул ценного сотрудника на другие направления: разжигать революцию в Эстонии, Австрии, Германии, Болгарии. Правда, жена с ним больше уже не ездила.

В обильной документами книге «Робин Гуд глазами шерифа» Л. Мосионжика, посвященной уголовному прошлому будущего красного героя, подробно описана история этого удивительного разбойника.

Котовский прославился не только тем, что часть награбленного раздавал бедным крестьянам, но еще и учтивостью. Члены его шайки не применяли физического насилия, никогда не грубили (Котовский обращался к жертвам исключительно на «вы»), а стреляли только в воздух, для острастки.

Однако в закрытом помещении палить даже в воздух рискованно.

2 января 1916 года банда Котовского ворвалась в квартиру купца 1 гильдии Якова Блюмберга. Началось всё с обычной чинностью. Котовский объявил: «Господа, вы арестованы» (он всегда придавал грабежам вид некоей революционной законности, понимая ее как-то по-своему). Но тут нашла коса на камень. Блюмберг был теневым дельцом и человеком не робкого десятка — он вышиб стекло в окне, поднял шум на всю улицу. Его жена Густава тоже повела себя не по-дамски: вместо того чтоб упасть в обморок, нажала кнопку электрического звонка. Запаниковали не Блюмберги, а члены шайки, кажется, впервые столкнувшиеся с сопротивлением. Кто-то из них для острастки выстрелил. Пуля, отрикошетив, попала в шею хозяйки.

После этого, не взяв ни копейки, бандиты в смятении ретировались. (Надо сказать, что Котовский вообще был не слишком удачливым грабителем — ходил на дело часто, но «хабару» добывал немного. Такое ощущение, что его манили не столько деньги, сколько приключения).

Дореволюционная бандитская эпопея Котовского закончилась в июне 1916 года. Кишиневский полицмейстер Славинский откуда-то получил сведения, что управляющий одного из крупных помещичьих имений на самом деле — неуловимый Котовский.

Операция была проведена с соблюдением массы предосторожностей. Рядовые полицейские узнали о том, кого они будут арестовывать, только когда группа уже подъезжала к поместью.

Брали Котовского тоже не просто. Агенты переоделись крестьянами — якобы пришли наниматься в косари. Котовский, однако, этот маскарад разгадал и ускакал верхом. Однако вместо того чтобы скрыться, дерзкий разбойник решил вернуться в имение — что-то ему там понадобилось. Полиция всё еще находилась на месте.

Котовский побежал, скрылся в высоком ячмене. Началось прочесывание. И дальше произошло странное. Когда беглеца окружили и стало ясно, что убежать не удастся, Котовский с его всегдашним нежеланием проливать кровь, поднялся и поднял руки. И тут коллежский асессор Славинский зачем-то выстрелил по нему из винтовки, причем дважды: попал в грудь и в плечо. Человек менее богатырского здоровья умер бы по дороге в город от потери крови, но Котовский выжил.

Суд приговорил его к смертной казни, которую заменил помилованием прославленный генерал Брусилов, командующий Юго-Западным фронтом — в его территорию входила Одесса.

После революции Котовский, уже красный герой, посетит Брусилова с изъявлениями благодарности.

Во время Февральской революции, в начале марта 1917 года, из Одесской тюрьмы выпустили политических — но не уголовников (к числу которых относился разбойник Котовский). Уголовным это не понравилось. Начались беспорядки, грозившие перерасти в кровавый бунт. Тогда Котовский, содержавшийся в одиночке, вызвал к себе (!) начальника тюрьмы и предложил решить конфликт мирно. К этому моменту заключенные уже успели добыть оружие, прибыла воинская команда с пулеметами. Вот-вот должно было произойти побоище. Предложение Котовского было принято.

Он выступил перед убийцами, ворами и грабителями, пообещав, что сумеет добиться освобождения легальным путем. Авторитет Григория Ивановича и его сила убеждения были таковы, что уголовные сдали оружие добровольно и согласились остаться в тюрьме. Почти два месяца странная коммуна существовала по принципу самоуправления. Именно в это время меняется репутация Котовского. Газеты начинают писать о нем с почтением.

Свободу Котовский и его товарищи получили, подав заявление об отправке на фронт. Там он выслужит офицерский чин, получит георгиевский крест за храбрость. Разбойник с большой дороги станет героем войны.

Так можно было бы назвать уникальную акцию, проведенную Котовским в июле 1921 года в ходе подавления антибольшевистского восстания в Тамбовской губернии. В той драме, разумеется, главными злодеями были красные, замучившие крестьян реквизициями зерна и прочими эксцессами «военного коммунизма» — местные жители взялись за оружие от безысходности. Но русский народный бунт, как известно, беспощаден, а после нескольких лет сплошного смертоубийства градус всеобщего ожесточения был очень высок, поэтому антоновцы (так называли мятежников по имени их предводителя эсера Антонова) зверствовали не меньше красных, безжалостно расправляясь с врагами. Например, командир одного из самых крупных (полторы тысячи сабель) и самых активных отрядов Иван Матюхин, как и Котовский, в прошлом бандит и тоже человек огромной физической силы, по слухам имел обыкновение медленно сворачивать пленным шею собственными руками. Его кавалерийская «дивизия» у антоновцев считалась гвардией.

Матюхинцы прятались в дремучих лесах, с легкостью уходя от карателей, и наносили оттуда удары по населенным пунктам. Убивали сельсоветчиков и коммунистов, а иногда истребляли крупные соединения Красной Армии (один раз вырезали целую дивизию).

Для подавления «Антоновщины» Совнарком перебрасывал на Тамбовщину войска со всей страны. Прибыла с юга и бригада Котовского. Он получил задание покончить с Матюхиным. Сделать это можно было только выманив неуловимого и очень осторожного противника из чащи.

Котовский решил воспользоваться ходившими среди антоновцев слухами, что им на помощь с Дона пробивается отряд казачьего полковника Фролова, знаменитого белого партизана.

Комбриг велел своим бойцам снять с фуражек звездочки, свесить из-под козырьков чубы, нашить на штаны лампасы, убрать красные знамена, называть командиров «ваше благородие» и ехать принятым в казачьих частях строем. Сам изображал Фролова (с которым ему случилось повоевать полугодом ранее). Фальшивые «белоказаки» перемещались из села в село, и местные жители, сочувствовавшие антоновцам, передавали в лес, что Фролов действительно уже на Тамбовщине.

Затем Котовский отправил Матюхину записку с предложением объединить силы и перейти от партизанской тактики к наступательной. В операции по заманиванию участвовал начальник штаба антоновцев штабс-капитан Эктин, ранее захваченный чекистами (они держали его жену и детей в заложниках). После нескольких дней переговоров Матюхин согласился выйти из лесу.

В селе Кобылянка ряженые «фроловцы» устроили матюхинцам радушную встречу: в каждой избе был накрыт стол с самогоном.

Сам Котовский принимал у себя Матюхина с его помощниками. Сели выпивать, произносили речи. Потом комбриг подал условленный сигнал, и началось избиение. По всему селу расстреливали и рубили мятежников. В горнице, где пировали командиры, котовцы, заранее распределившие, кто кого «выведет в расход», тоже открыли огонь. Примечательно, что лихой Котовский, который, естественно, взял на себя самого Матюхина, единственный с задачей не справился. Убивать человека, который не защищается, Григорий Иванович, кажется, не умел. У него не то произошла осечка, не то дрогнула рука, и в результате Матюхин сам подстрелил комбрига. В Матюхина стали палить другие, но он сумел уйти, раненый несколькими пулями (позднее от этих ран крестьянский вождь умер).

В общем, история совершенно кинематографическая. В советские времена и был снят приключенческий фильм «По волчьему следу» (в качестве волка там фигурировал плохой Матюхин).

Мастер, благодаря искусству которого на нетленную мумию Ленина можно полюбоваться и сегодня, сто лет спустя, Владимир Петрович Воробьев (1876–1937), автор пятитомного «Атласа анатомии человека», научный руководитель Института экспериментальной медицины, считался ведущим специалистом в области сохранения тел и органов умерших.

Эта сфера познаний в начале XX века была менее востребована, чем в Древнем Египте, поэтому до 1924 года профессор прозябал в относительной безвестности. Его звездный час наступил, когда Политбюро (по предложению глядевшего в будущее Сталина) приняло решение сохранить мощи Вождя и выставить их на всеобщее обозрение. (Одной из причин было опасение, не объявятся ли в народе самозванцы, как во времена Смуты).

Выяснилось, что харьковский анатом Воробьев давно экспериментирует с мумификацией животных и некоторые его экспонаты уже 15 лет сохраняются в идеальном состоянии. Кудесника вызвали в Москву.

После этого Владимир Петрович существовал в безмятежном статусе Счастливого Принца, какие бы чистки и репрессии вокруг ни свирепствовали.

Пусть вас не пугает зловещий год его смерти. Всё хорошо, Воробьев умер от болезни почек.

Шторки в купе были задвинуты. Послеполуденное солнце пекло во всю мочь — по-одесски, по-августовски.

— Подождем минуту-другую, — сказал Абрамов, удерживая Зинаиду за рукав.

Она выдернула руку. Прислонилась к стенке.

Воробьев с ассистентом уже выгрузились на перрон, вытащили свой немаленький багаж: инструменты, ящики, бутыли.

Местное начальство следовало немного помариновать. Пусть секретарь губкома и председатель губотдела ГПУ потопчутся на платформе, осознают, какое высокое начальство пожаловало из Москвы. Чтоб сразу выстроить правильные отношения.

— Эй, Абрамов! Где вы там? — послышалось из тамбура.

Удивившись такой фамильярности, он чуть раздвинул занавески. Кроме бальзамировщиков и вокзального носильщика, укладывавшего на каталку мрачный багаж, на платформе никого не было. Не может же быть, что в Одессу не дошла шифровка за подписью самого Зиновьева?

Шаги в коридоре.

В купе заглянул плотный человек с барственной эспаньолкой. Белая фуражка, белая гимнастерка, три ромба в петлицах.

— А, вот вы где. Я Карлсон, Карл Мартынович. Заместитель наркома НКВД Украины. Решил лично встретить. Не каждый день приезжают такие гости.

«Оп-ля. Сюрприз», — подумал Абрамов, пожимая мясистую крепкую руку. Спросил, не уследив за голосом (прозвучало кисло):

— Что замнаркома делает в Одессе?

Корина отвернулась, чтоб не жать руку. Замнаркома на нее впрочем и не взглянул, он с интересом рассматривал Абрамова ясными и спокойными, с насмешливой искоркой глазами.

— Приехал в Одессу сворачивать сионизм. Ну, вы в курсе дела, это же совместная операция ОГПУ и ОМСа. И вдруг такая катавасия с комкором Котовским. Решил лично возглавить расследование, раз уж я здесь.

Операция по сионизму велась уже несколько месяцев. Наверху приняли постановление положить конец этому буржуазно-националистическому явлению, проникшему в некоторые слои самой революционной из советских народностей. ОГПУ проводило работу по демонтажу и фильтрации — закрывало ячейки, изымало организаторов, проводило беседы с рядовыми членами: решай, кто ты — гражданин СССР либо еврей. Коли еврей — отправляйся в свою обетованную землю, не мешай строить социализм. ОМС тоже участвовал в процессе, но по своему профилю: под видом пламенных сионистов отправлял в британскую Палестину своих агентов. В подробности Абрамов пока не вникал, но это успеется, а вот что следствие по убийству Котовского ведет республиканский замнаркома — новость паршивая. Чертов Карл Карлсон — тоже номенклатура третьей категории, то есть они на равных. Плюс он у себя дома, тут его территория. И про «гостя» он сказал неслучайно — дает понять, кто здесь хозяин.

— Давай на ты, по-большевистски, — предложил встречающий. И мягко, как-то даже уютно улыбнулся. — Тем более мы с тобой одного года рождения. И почти земляки. Ведь жена у тебя тоже латышка.

Абрамов чуть сузил глаза. Подумал: дает понять, что я у них в плотной разработке. В переводе с аппаратного языка это означает: придержи коней, коминтерновец, ты под нашим присмотром.

Мозг моментально выстроил цепочку. Этот Карл-у-Клары-Украл-Кораллы — заместитель украинского наркома Балицкого. Тот — человек Ягоды, по должности второго заместителя Дзержинского, а на самом деле реального руководителя ОГПУ. Феликс никогда не был силен в чекистском ремесле, Ильич ценил его за лояльность и несклонность к закулисным интригам, а теперь Дзержинский еще и председательствует в Совете Народного Хозяйства, на Лубянке почти не бывает. Первый зам Менжинский всё время хворает, не вылезает из санаториев. Всю практическую работу ведет Генрих Ягода. Человек на столь чувствительной должности нейтральным быть не может. Если бы Ягода был наш, Зиновьев дал бы сверхделикатное задание ему, а не посылал бы в Одессу заведующего ОМС. Стало быть, Ягода из сталинских. Как, получается, и Карлсон…

Второй раз пожали руки — теперь не официально, а по-товарищески.

— Слушай, Карл, я у тебя под ногами путаться не буду. Нас занимает только одна версия — Сигуранцы. Но чтобы на ней сосредоточиться, сначала я должен буду рассмотреть и отсечь все другие. Так что ознакомь меня с ходом расследования и материалами в полном объеме.

Они уже шли к выходу. Сзади постукивала каблучками Корина.

— Само собой. Тебе выделен кабинет, автомобиль с шофером. Аппарат ГПУ получил инструкцию оказывать всяческое содействие, исполнять все твои требования.

Сели в длинный «паккард», поехали. Замнаркома стал рассказывать, как произошло убийство.

— Коротко факты. Комкор с женой отдыхали в Чабанке. Это дом отдыха, принадлежащий второму кавкорпусу, находится в получасе езды от города… Хотя что я тебе объясняю, ты же одесский.

Абрамов слушал внимательно, ничего не упуская, но смотрел не на говорившего, а в окно, на город, где провел детство и юность.

Как же подурнела, погрязнела, обветшала когда-то богатая, чистая Одесса. В девятнадцатом, когда Абрамов был здесь в последний раз, она тоже была уже не та, что прежде. Пообносила щегольские пиджаки фасадов, засалила воротнички белоснежных жалюзи, вжала в плечи голову от страха, и всё же то была еще Одесса, с переполненными тротуарами, нарядными женщинами, яркими вывесками. Сейчас улицы сильно обезлюдели — жителей стало вдвое меньше. Вывески не старорежимные, гордые, а нэповские, намалеванные будто с оглядкой, чтоб не привлекать лишнего внимания. Не город, а какой-то оборванец из бывших, донашивающий обноски.

С Канатной, где впереди всё было разрыто, повернули на Гимназическую. Абрамов скользнул взглядом по облупившемуся трехэтажному дому своей бывшей Пятой гимназии. Ничего в душе не шевельнулось, очень уж она омозолела от жизни. Ну, ходил сюда лопоухий мальчик с большим ранцем, и что? Нет ни мальчика, ни гимназии. Судя по флагу, теперь тут какое-то совучреждение.

Зинаида тоже слушала Карлсона, а на проносившиеся мимо дома косилась враждебно. Она не любила все города на свете, даже на Париж плевалась. Ту часть души, где любовь, у нее начисто отшибло. Зато ненавидеть Корина умела отменно.

— …Утром 6 августа, то есть вчера, товарищ Котовский и его жена должны были возвращаться в Умань, где находится штаб кавкорпуса. Вечер накануне прошел так. — Карлсон подглядывал в блокнот. — Сначала товарищ Котовский побывал на костре в соседнем пионерском лагере, рассказывал детям про подавление контрреволюционного Тамбовского восстания. Пионеры повязали ему красный галстук. Закончилось мероприятие около 21 часа. Потом примерно полчаса Котовский делал гимнастику. Пять раз в день этим занимался, по часам. В одиннадцать начался прощальный банкет. В Чабанке отдыхали и другие котовцы — но в главном здании. У комкора был отдельный флигель. Около двух ночи стали расходиться. Жена ушла раньше, она на девятом месяце. Котовский задержался, потому что вечером из Одессы приехал старший бухгалтер Цувоенпромхоза, Центрального управления промышленными и сельхозпредприятиями Красной Армии. Григорий Иванович был не только военачальник, он развернул на базе корпуса большой производственно-торговый комплекс. Заводы, совхозы, торговая сеть по всей Украине. Его в шутку называли «красным Вандербильтом».

Абрамов слегка качнул головой. Удивительная штука НЭП. Оказывается, даже на базе кавалерийского корпуса можно развернуть коммерцию.

— После разговора с бухгалтером товарищ Котовский вышел на крыльцо вдвоем с Меером Зайдером. Это начальник охраны Перегоновского сахарного завода. Зайдер прибыл в дом отдыха на автомобиле, чтобы отвезти Котовских назад в Умань. В начале третьего (время приблизительное, на часы никто посмотреть не додумался), с крыльца донеслось два выстрела. Люди выбежали, увидели комкора лежащим. Одна пуля попала в сердечную аорту. Смерть наступила мгновенно. Зайдера рядом не было, но скрыться он не пытался. Через несколько минут вернулся сам, признался в убийстве, сдался без сопротивления. Был не в себе, объяснения давал бессвязные. Вот всё, что было известно вчера утром, когда я приступил к расследованию.

— А почему за комкором приехал не адъютант на штабной машине, а начальник охраны какого-то завода? — первое, о чем спросил Абрамов.

— Он не какой-то. Один из крупнейших сахаропроизводителей республики, входит в трест кавкорпуса. Штабной автомобиль у Котовского — обычный «форд», положенный комкору по должности, а заводской — просторная «изотта-фраскини». Котовский не хотел, чтобы беременную жену растрясло в дороге, и заранее договорился с Зайдером. Насколько я успел разобраться в хозяйственном механизме кавкорпуса, Котовский назначал на каждое предприятие своего человека, для контроля. Меер Зайдер был из круга его доверенных лиц. Старый товарищ, с гражданской. Я его пока допросил только по обстоятельствам преступления и мотивам, до прошлого еще не добрался.

Второй вопрос был:

— Значит, два выстрела?

— Да. Согласно показаниям Зайдера, произошла ссора, в ходе которой Котовский схватил его за грудки. Зайдер вытащил «браунинг», комкор сжал ему запястье. Первая пуля была мимо, вторая попала… Приехали. — Автомобиль остановился. — ГПУ здесь, на улице Энгельса, бывшая Маразлиевская. Занимает весь квартал. Расселим вас в доме для командированных, в соседних комнатах. Сейчас размещаться будете или продолжим?

— Продолжим.

— Тогда двигаем ко мне. Я временно выселил Заковского (это начальник губотдела), занял его кабинет. Все материалы дела там.

Это был классический представитель латышей-чекистов с соответствующей биографией: подпольщик с царских времен, никаких межпартийных метаний — сразу, с семнадцати лет большевик, тюрьма, эмиграция. С лета 1917 года — сотрудник ЧК. Первый руководитель разведки.

Интересная деталь биографии: Карл Мартынович был еще и начальником первого советского спецслужбистского учебного заведения — Школы ВЧК по подготовке следователей, комиссаров и разведчиков, предшественницы будущей Высшей школы КГБ.

Сведений о том, что замнаркома НКВД Украины Карлсон лично занимался делом об убийстве Котовского, нет. Это беллетристика. Но вполне мог и даже должен был — хотя бы потому, что в это время часто наведывался в Одессу по другой линии (см. ниже) и никак не мог остаться в стороне от расследования столь резонансного преступления.

Впоследствии, после 1947 года, слово «сионизм» в СССР обрело сатанинское звучание, но в первые годы советской власти, когда к евреям относились как к революционной нации, движение за воссоздание в Палестине еврейского государства воспринималось большевиками как нечто если не похвальное, то по крайней мере небесполезное. Ведь ранние сионисты придерживались социалистических и отчасти даже коммунистических взглядов. Отчего бы не воткнуть мировому капитализму занозу еще и с ближневосточной стороны?

Поначалу существовали легальные сионистские организации, выпускались газеты. Было даже две сионистских партии: «Поалей Цион» и «Гехалуц». Сам председатель ОГПУ Феликс Дзержинский отстаивал «право еврейской нации на самоопределение».

Ситуация изменилась в 1924 году, когда было принято решение искоренить сионизм как «проявление буржуазного национализма». Интересно, что инициаторами стали не какие-то свирепые юдофобы (антисемитизм тогда считался уголовным преступлением), а «Евсекция», особое структурное подразделение большевистской партии, занимавшееся делами евреев. С точки зрения евреев-большевиков сионисты были конкурентами.

Упертых сионистов старались не сажать (пока), а высылали из страны с лишением советского гражданства. На Украине, где сионистов было много, этой ответственной работой руководил замнаркома Карлсон, частый гость главного еврейского города Одессы.

Образ блистательного Бени Крика, которого Исаак Бабель — это было ясно всем тогдашним одесситам — создал по подобию Мишки Япончика, отличался от реальности примерно так же, как живописная бабелевская «Конармия» отличалась от подлинной буденновской Конармии, дикой и свирепой. (В записных книжках литератора она описана без романтического приукрашивания, жутко).

Моисей (по метрике Мойше-Вольф) Винницкий (1891–1919) получил свое прозвище еще подростком — за смуглую кожу и азиатский разрез глаз. В те времена, сразу после японской войны, кличка звучала весьма импозантно.

Во взбудораженной революционными беспорядками, вышедшей из-под контроля властей Одессе тогда расцвел бандитизм. Пятнадцатилетний Япончик состоял в банде «малолеток» под названием «Молодая воля». Как многие тогдашние шайки, они изображали идейных анархистов, но на самом деле просто занимались грабежом. В 1907 году, при Столыпине, полиция начала бороться с преступностью суровыми и решительными мерами. Арестованный в борделе во время полицейской облавы Мишка получил двенадцать лет каторги, из которых отсидел десять. На свободу он вышел только после Февральской революции, одновременно с Котовским, своим однокашником по тюремному «университету».

Звездная карьера «Короля» продолжалась два года — с 1917 года до 1919-го. Япончик обладал незаурядным организационным даром и, выражаясь по современному, отлично владел искусством имидж-билдинга. Первый талант позволил ему стать чем-то вроде «крестного отца» всего одесского преступного мира — а в городе насчитывалось несколько тысяч бандитов и воров. Грабя, убивая, собирая рэкет со множества заведений, Мишка тем не менее был очень популярен у городских низов, поскольку изображал из себя «друга бедноты». Он опубликовал приказ, запрещавший бандитам грабить рабочих (у которых, собственно, нечего было взять), и время от времени устраивал показательные раздачи «помощи пролетариату». При этом основную часть «хабара» Япончик вкладывал в бизнес — в этом отношении он опережал эпоху.

Одесситы с удовольствием рассказывали друг другу о Мишкиной щедрости и всякого рода картинных выходках, но на счету у Япончика много кровавых зверств. Коммерсантов, отказывавшихся платить мзду, его люди убивали. В декабре 1918 года, после ухода немцев, бандиты Япончика штурмом взяли тюремный замок, чтобы освободить своих, и убили 60 охранников, а начальника тюрьмы, рассказывают, сожгли живьем.

Если бы не постоянно сменявшаяся, всегда непрочная власть, уголовное королевство так долго не продержалось бы, но Одесса без конца переходила из рук в руки. Япончик был еще и ловким махинатором, умевшим перекрашиваться в разные политические цвета. Пытался он договориться и с белыми, но генерал Гришин-Алмазов объявил бандитам беспощадную войну — и Япончик стал союзником красных. При большевиках, летом 1919 года, он даже вышел из тени на свет и легализовался. Парад уголовного полка, поразивший воображение одесситов, был апофеозом Мишкиной славы.

Мертвец лежал совершенно обнаженный на цинковом столе. В желобе по краям чернела влага — из тела при помощи специального раствора выводили жидкость.

Прямо цирковой борец, подумал Абрамов, рассматривая бугристое, будто надутое насосом тело.

На левой стороне выпуклой груди чернело маленькое отверстие, которого хватило, чтобы оборвать эту мощную, полнокровную жизнь.

— Мда-с, это вам не тщедушный Владимир Ильич. Работы будет много, — мечтательно произнес Воробьев сквозь марлевую маску.

Профессор нацепил такую и на Абрамова, чтобы «изолировать воздушно-эмиссионные тракты». Сказал, что лишние микробы ни к чему.

Корина стояла у стены, отвернувшись. Вид голого мужского тела ей был отвратителен.

— Чем стоять без толку, поди-ка займись одеждой, — велел Абрамов. — Владимир Петрович, пусть ваш ассистент ее проводит. Я вам долго докучать не собираюсь. Только один вопрос, если позволите. Вы пулю уже извлекли?

— А нечего извлекать. Раневой канал сквозной. Навылет.

— Ага, — протянул Абрамов. — Ну трудитесь, трудитесь.

Рукопожатие двух резиновых перчаток (профессорская была в бурых пятнах), и он, очень довольный, вышел.

— Ну что? — спросил Корину, выходившую из соседней комнаты. — Поглядела? Предположение подтвердилось?

Кивнула. Проворчала:

— Работнички. Всё тяп-ляп.

— Не ожидали, что кто-то будет копать… Теперь разделяемся. Бери машину, отправляйся в Чабанку. Шоферу скажешь, мол, это нужно для отчета. Что искать, знаешь сама. И займись тамошним персоналом. На всякий случай.

— Без тебя бы не сообразила, — буркнула грубая Корина.

Вышли из анатомического театра на Наримановскую, бывший переулок Велиховского. Когда-то, первокурсником медицинского факультета, Абрамов частенько бывал здесь. Будущих хирургов учили «кромсать мясо», как это называлось на студенческом жаргоне. Эхе-хе. Жизнь обучила другой хирургии и другим операциям, а уж мяса-то накромсано…

Зинаида не прощаясь села в машину. Абрамов пешком отправился в губкомовскую гостиницу «Империал», где разместили вдову. Идти до улицы Лассаля, бывшей Дерибасовской, по прямой было недалеко — через Софиевскую, но Абрамов нарочно пошел пустыми переулками, и, разумеется, сзади обнаружился некто в серой кепке. Дистанцию держал грамотно, на повороте сменил головной убор — напялил тюбетейку. Приглядывает за московским гостем Карл Мартынович. Ну-ну.

Судьба жестоко обращалась с Ольгой Шакиной (1894–1961), женой красного героя Григория Котовского, бывшего бандита, будущего обитателя мавзолея.

Ее первый муж, земский врач, умер от рака. Зная, что обречен, определил свою 20-летнюю супругу на медицинский факультет — чтобы она могла зарабатывать на жизнь.

Провдовев пять лет, Ольга встретила яркого человека Котовского. Они поженились. Бойцы бригады подарили им на свадьбу настоящую кровать. Котовский отправился на фронт, Ольга с ним, а кровать осталась.

На Гражданской жена отчаянного кавалериста, конечно, хлебнула лиха — как все кто воевал, только ей пришлось тяжелее, чем бойцам. Она была женщиной. Родила девочек-близнецов, которые умерли, потому что у матери не было молока, а кормилицу в тех условиях взять было негде.

Котовского убили, когда Ольга была на сносях. Она родит прямо на похоронах. Ребенок, слава богу, выживет.

Потом вдова героя несколько раз будет менять версию того, кто и за что убил ее великого мужа. В тридцать седьмом станет говорить, что это дело рук бывших начальников Котовского, разоблаченных врагов народа. Как говорится, такое уж было время.

Настоящими альбатросами революции, конечно, были не большевики, хотевшие заменить одну несвободу на другую, а анархисты. Исторически они были обречены. Большевики воспользовались этими бесстрашными союзниками, чтобы скинуть старый режим, а потом расправились с неконтролируемой вольницей.

Среди идейных анархистов (а не бандитов, прикрывавшихся черным знаменем абсолютной свободы) попадались удивительные персонажи.

Одним из них был одессит Саша (не Александр, а именно Саша) Фельдман. Отпрыск богатой семьи, студент императорского университета, в 1906 году он попал на каторгу за хранение взрывчатки.

Пожил в Америке, где тоже участвовал в анархистском движении. В 1917 году вернулся в Россию строить царство Свободы. При белых был секретарем подпольного одесского ревкома.

Когда Мишка Япончик создавал свой уголовный полк, полагалось назначить туда комиссара. Никто из коммунистов идти к бандитам политработником не решился. Вызвался Саша Фельдман. Это чуть ли не единственный случай, когда в Красной Армии комиссаром стал не член правящей партии.

Среди скопища профессиональных преступников Саша держался с обычным бесстрашием, не боясь конфликтовать с командиром, грозным Япончиком. Закончилось это противостояние полным разрывом.

Потом Одессу в очередной раз захватили белые, и Фельдман снова возглавил подпольный ревком. На этом посту и погиб.

Впрочем, если б не бандитская пуля, долго на свете Фельдман все равно не зажился бы. Идейного анархиста убрали бы большевики.

Мой герой ошибся. Память о Саше Фельдмане продержалась недолго.

В честь героического главы подпольного ревкома сразу после возвращения красных прославленную авениду Приморский бульвар переименовали в Бульвар Фельдмана, а Потемкинская лестница стала Фельдмановской.

Но симпатия советской власти к людям с еврейскими фамилиями в середине сороковых годов сменилась антипатией. Тем более Фельдман был не большевик, а анархист.

И в 1945 году таблички поменяли. Бульвар вновь стал Приморским, а лестница — Бульварной.

Сегодня Сашу Фельдмана, альбатроса Революции, мало кто помнит.

Без пяти девять, позавтракав в очень неплохой столовой ГПУ, Абрамов неспешно пересек залитую ленивым солнцем улицу, вошел в парк Шевченко, бывший Александровский, и там провалился под землю. Только что шагал себе нога за ногу солидный человек в защитном френче и полотняной фуражке, делал утренний променад, повернул в аллею — и сгинул.

Из-за густого розового куста Абрамов понаблюдал, как по дорожке туда-сюда мечется «хвост» — не вчерашний лопух, а, что интересно, нэпмановского вида дамочка, на каблучках да в шляпке-колокольчик. Она зацокала в одну сторону, он повернул в другую. Шел, качал головой. Нехорошо, Карл Мартынович, обманывать товарища. Утром под дверью была записка от Карлсона. «Извини. Прикрепил к тебе сотрудника исключительно для собственного спокойствия и для твоей безопасности. Больше не повторится». И надул. Установил слежку не простую, а деликатную, с использованием женсостава. Понятно, что без присмотра не оставит. В следующий раз посадит на хвост целую бригаду. Но конспиративность требовалась только для нынешней вылазки, знать о которой товарищу Карлсону не полагалось.

Если вы хотите знать, куда девал свои немаленькие барыши Эфраим Зюсман, я вам расскажу, куда он их девал. Вы удивитесь.

Но начнем с того, что человека, которого вся настоящая Одесса знала как Эфраима Зюсмана, на самом деле звали не Эфраимом и не Зюсманом. Я вам не буду говорить, как этого человека звали на самом деле, потому что… Вы поймете почему, когда дочитаете до конца.

Будем считать, что его звали «Иван Иванович» — не потому что его так звали, упаси боже. А потому что надо же его как-то называть.

И нет, жены-детей у Пушкина никаких не было, это глупые слухи. На что человеку, у которого уже есть большая любовь всей жизни, отщипывать от нее что-то жене, которой непременно нужна вся наша любовь без остатка, и тем более детям, от которых сначала корь со скарлатиной, а потом сплошное разочарование?

Больше всего на свете Иван Иванович любил красоту золотых монет, которые похожи на маленькие солнца — такие же сияющие, согревающие всё своим теплом. Каждый желтый кругляшок казался ему волшебной семечкой из старой еврейской сказки про исполнение желаний. В царские времена Иван Иванович делал так: в золотом месяце октябре складывал все добытые за год барыши (а это, скажу я вам, были ой-ё-ёй какие немаленькие деньги) в большой пожухлый чемодан, на который не польстился бы никакой вор, и отправлялся в путешествие по губернским городам. Скромненько, третьим классом. Чтобы не привлекать к себе внимания тех, чье внимание привлекать не следует, менял в каждом банке бумажки на два, три, самое большее пять золотых империалов и ехал себе дальше. Когда возвращался, чемодан был на три четверти пустой, зато в десять раз тяжелее.

И так год за годом. Октябри Гражданской войны — в полоумном восемнадцатом, страшном девятнадцатом, дерганом двадцатом — дались Ивану Ивановичу трудно, ибо бумажные деньги обратились в труху и барыши поступали в самом разном, иногда фантастическом виде. Один раз дама, желавшая выкупить из чекистской тюрьмы любимого супруга-фармацевта, принесла в уплату большую коробку дефицитного аспирина. В тайнике на схронной квартире у Ивана Ивановича лежали панты марала, ящик дореволюционного туалетного мыла, оклады с икон и много других сокровищ, затруднительных для транспортировки. Впрочем, никакой транспорт никуда не ходил, да и некуда было ездить. И что вы думаете? Все три лихих октября Иван Иванович по-прежнему брал отпуск и менял барыши на золотые монеты — просто не в банках, а на подпольных спекулянтских биржах. Между прочим война не война, а насыпал в заветный сундук, о котором речь впереди, звонких блесток побольше, чем в мирные годы.

Когда большевики перестали вести себя как идиоты и учредили НЭП, стало опять легко, хотя и не так легко, как при царе. Появились советские червонцы, не хуже империалов, только не с царем Николашкой, а с трудовым крестьянином на реверсе (это, если вы не знали, оборотная сторона монеты).

И про сундук. Он был большой, окованный железом, старый — времен еще того, другого Николая, в царствие которого Иван Иванович появился на свет. В полу схронной квартиры открывалась потайная ниша, и сундук прятался в ней. По субботам, когда у Ивана Ивановича был выходной, он устраивал себе пиршество: запускал обе руки в золотую груду, зачерпывал монет и глядел, слушал, как они просыпаются обратно. Лучше того звука ничего на свете для Ивана Ивановича не было. Он воображал, сколько чудесных чудес можно купить на эти звонкие кружочки, и всех тех дворцов, красавиц и драгоценных вин ему было не нужно, ибо душу насыщает не исполнение мечты, а знание, что исполнение возможно. Кабы Иван Иванович был тот самый Пушкин, Александр Сергеевич, он сказал бы:

Но поскольку он был не тот Пушкин, он просто улыбался, довольно пыхтел, пил дешевую бормотуху с Привоза, и эта отрава была ему слаще всякой мальвазеи.

И вот однажды, когда Иван Иванович так сидел, наслаждался смыслом жизни, запертая на три оборота ключа дверь за его спиной бесшумно открылась на жирно смазанных петлях, и в секретную квартиру миллионера Пушкина вошли трое нарядно одетых мужчин.

Это были гастролеры из Ростова, чужие в городе люди. Потому что никто из своих одесских не вздумал бы грабить Пушкина. Но в Ростове живет сиволапое мужичье, не имеющее понятия про можно и про нельзя. Эти три ростовских дурня, приехав в Одессу на гастроли и прослышав, что есть такой Эфраим Зюсман, устроили за ним слежку, установили, где старик ночует по субботам, и правильно угадали, что свою казну он хранит там. Дурни — мастера угадывать, ибо что еще остается кроме как угадывать, если нет мозгов?

Перед тем как пойти на дело, ростовчане еще и нахвастались на малине, что-де нынче гробанут барыгу с Малой Арнаутской. Люди их стали отговаривать, но дурня от дури разве отговоришь?

Вы, конечно, ждете, что я вам расскажу, как Зюсман, который на самом деле не Зюсман, отбился от вооруженных трех громил. А я знаю как? Меня там не было.

Но только назавтра, ровно в девять старик сидел в лавке на своем обычном месте и читал энциклопедию Брокгауза, точно такой же, как всегда. Ростовчан же больше никто никогда не видел. Было три плечистых красномордых бугая — и не стало. Как сквозь землю провалились. И это было страшней всего.

Несколько дней блатные и фартовые всей Одессы гуляли мимо часовой лавки, почтительно прикладывая два пальца к кепкам — выражали свое почтение. Эфраим на них не смотрел, он читал книгу.

Теперь вы понимаете, почему я не хочу говорить, какое у Пушкина настоящее имя. Зачем мне неприятности?

А про тех гастролеров я думаю, что они действительно провалились. Только не под землю, а под пол. Лежат там скелетами, стерегут сундук.

Экс был придуман очень отлично. Надежно, просто, культурно.

Кассир выходит из здания таможни, несет запечатанную сургучом сумку, там дневной сбор с кораблей, минимум несколько тысяч в валюте. От наводчика известно, что с кассиром всегда только два солдата-охранника. Идти недалеко — здесь же, на Приморском бульваре контора банка «Лионский кредит». Горят фонари, фланирует публика. Опасаться нечего.

Выходит из авто солидный офицер-золотые-погоны, кричит на охранников: «Почему расхристаны? Службы не знаете?» Солдаты вытягиваются в струнку. Бац одному рукояткой по лбу, вполсилы, чтоб не убить. Хлоп второму. Кассиру довольно показать «наган». Потом сесть обратно в машину, мотор фррр — и вспоминайте Котовского. На асфальте останется записка с благодарностью генералу Гордееву, начальнику порта. Завтра об эксе и записке будет говорить весь город.

Весело насвистывая (на деле ему всегда было весело), Котовский вылез из автомобиля, сказал Дросселю: «Не скучай, я быстро». У Дросселя, получившего свою кличку за любовь к технике, руки на руле, нога на педали газа. «Руссобалт», 40 лошадиных сил, угнан час назад из полицейского гаража. Одессе это тоже понравится.

А только всё пошло не так. Солдаты на окрик вместо того чтоб козырнуть схватили подполковника, его высокоблагородие, за локти, крепко. Кассир прижал к груди сумку и зажмурился. Из чего следовало, что кассир-то настоящий, но охранники — переодетые агенты полиции, а наводчик — «крыса».

Ряженых дураков Котовский сшиб с ног: двинул чугунной башкой в висок одному, второму. Повалились оглушенные.

Освободившимся руками взялся за денежную сумку, вырвал.

Но дальше всё пошло намного хуже, чем не так. Случайные прохожие, гулявшие по вечернему мартовскому бульвару, оказались неслучайными. Причем все.

Приличные господа в котелках и мерлушках, несколько военных, пара биндюжников, даже дворник неслись со всех сторон прямо на Котовского. А некто очкастый, ощеренный заорал, высунувшись из подъезда: «Шофера! Шофера!»

Очкастый был генерал Орлов, собственной персоной, еще в прошлом месяце приговоренный подпольным ревкомом к смерти за свои кровавые злодейства. Но он был живехонек, а вот из ревкома с тех пор почти никого не осталось.

Получалось, что засаду устроила не полиция, а контрразведка. Экая хреновина, подумал Котовский, кидаясь к машине с криком: «Гони! Запрыгну!»

Какое там «гони». По «руссобалту» палили со всех сторон. Звенели пробитые стекла, Дроссель дергался, пробиваемый пулями.

А меня Орлов хочет живьем, понял Котовский. Ну это шиш.

Он пробежал по мостовой к парапету, перемахнул. Покатился по крутому склону. Не расшибся и не ушибся, так как снег еще не стаял. Катиться было мягко.

Вскочил, ломанул через кусты.

Всюду трещало и хрустело — сверху, сзади, снизу.

Кричали:

— Отрезай его от порта!

Коли так, к морю бежать не стал. Куда там денешься? Помчался параллельно бульвару, понемногу забирая вверх — назад к фонарям, чего эти от него не ждут.

Но снег, который минуту назад был другом, стал врагом. На нем оставались следы.

— Вверх бежит! Вверх! — орали за спиной.

Вскарабкался по склону, в этом месте более пологому. Снова перебрался через парапет, причем с головы свалилась папаха, подбирать которую было некогда.

Котовский нахмурил брови. Ему пришли в голову одновременно две мысли, и это потребовало от мозга напряжения. Первая мысль была: а что если они в сумку вместо денег понапихали бумаги? Вторая: без головного убора офицеру по улице ходить нельзя. Значит надо переместиться в помещение, решил он. И побежал к домам. Не останавливаясь, сорвал с сумки пломбу, вынул одну пачку — итальянские лиры. Хоть что-то нынче не вкривь.

Вбежал в первую же арку. Зараза! Двор не проходной, а глухой. В глубине вход, освещенный разноцветными лампионами. Вывеска «ПАРИЖЪ». Доносится музыка. Синематограф? Дансинг? Всё равно.

Перед тем, как войти, он расстегнул и снова застегнул шинель, нарочно перепутав пуговицы. Рукав измазал штукатуркой. Физиономия от беготни была наверняка багровая, что кстати, но Котовский еще и придал взгляду свинцовую осовелость. Офицер может быть без фуражки или шапки только если вдребодан пьян.

Внутри в вестибюле, перед широкой мраморной лестницей, на вешалках было много верхней одежды, в том числе форменной. Были и фуражки — можно бы одну и одолжить. Но сзади во дворе уже гулко звучали голоса, а на нижней ступеньке стоял, пялился ферт с набриллиантиненным пробором.

— Добро пожаловать в заведение, господин офицер, — сказал ферт, заинтересованно оглядев перекошенную шинель. — Если желаете развлечься, вы пришли в исключительно правильное место. По какому классу прикажете обслужить?

— По в-высшему, — заплетающимся языком сказал Котовский. Вынул из сумки наугад несколько купюр. Оказались доллары.

Хозяин или кто он там почтительно поклонился.

— Не угодно ли вашему высокоблагородию отдохнуть в обществе королевы «Парижа» несравненной Розы Алмаз?

Голоса приближались.

— В борделе он, больше тут некуда! — крикнул начальственный бас.

— Мне угодно дать в «Париже» свой последний бой. Тут будет моя Парижская коммуна. Я — Котовский, во дворе контрразведка.

Он поставил сумку на пол, на кой теперь деньги. Одной рукой вынул «наган», другой лимонку.

— Не надо! Умоляю, господин Котовский! У меня тут зеркала, канделябры! — вскричал Пробор. — Я всё устрою. Спрячьтесь вон туда!

Кинулся к стене, распахнул дверцу.

Чуланчик, в нем ведра, веники, метлы.

Едва Котовский притворил за собой створку, в вестибюль ворвались преследователи.

Интересно, выдаст Пробор или нет, подумал Котовский, готовясь выдернуть кольцо. Вряд ли. Пожалеет зеркала с канделябрами.

— Господа! Господа! Спасите! Помогите! — истерично зачастил ферт. — Здесь Котовский! Тот самый! Только что пробежал к черному ходу, чуть не убил меня! За мной, я покажу!

Топот, грохот, тишина.

Котовский выглянул. Вышел. Неторопливо выбрал на полке фуражку по размеру.

Перед выходом оглянулся. С верхней площадки смотрели барышни, некоторые в дезабилье. Напугались шума.

— Как зовут хозяина, сударыни? — зычно спросил Котовский.

— Меер… Майорчик… Мосье Зайдер, — ответили в несколько голосов.

— Поклон ему.

И вышел в черный мартовский вечер.

Человек, которого вскользь поминает Пушкин, настолько колоритен, что заслуживал бы отдельного романа. Я однажды и вставил его в роман «Собачья смерть», эпизодическим персонажем. Там рассказывается о событиях лета 1918 года, когда в петроградской ЧК начальником уголовного розыска служил некий товарищ Орловский, выгодно отличавшийся от дилетантов-большевиков профессиональной хваткой.

Однажды председатель ВЧК Дзержинский, прибывший с внезапной инспекционной поездкой в петроградский штаб подведомственной организации, увидел Орловского… и узнал в нем следователя по особо важным делам, который допрашивал его в 1912 году в Варшаве. Не очень далекий Феликс решил, что бывший сатрап режима перешел на сторону советской власти, и выразил по сему поводу удовлетворение. Даже ностальгически вспомнил, как во время допросов они играли в шахматы.

Вся жизнь Владимира Григорьевича Орлова (таково было истинное имя товарища Орловского) была игрой в шахматы и еще более азартные игры.

В моем романе коротко пересказана впечатляющая биография этого перевертыша. Студентом-юристом он отправился в Америку, чтобы исследовать преступный мир этой интересной в криминалистическом отношении страны. Побывал матросом, рабочим, служителем в салуне. Вернувшись на родину, сделал блестящую карьеру в правоохранительной системе — в тридцать лет стал действительным статским советником, то есть получил генеральский чин. Во время мировой войны расследовал очень крупные дела. А после февраля тихо исчез. И через некоторое время вынырнул в ЧК под именем Болеслава Орловского. Нет, на сторону советской власти не перешел. Он выполнял задание белых. Под прикрытием своего чекистского мандата Орлов-Орловский создал подпольную офицерскую организацию, участвовал в заговоре Сиднея Рейли, а когда запахло разоблачением, снова испарился.

Выскочил из ниоткуда в белой Одессе, где стал начальником контрразведки. В условиях гражданской войны бывший юрист превратился в свирепую, беспощадную ищейку, не обременявшую себя процедурными формальностями. Он разгромил большевистское подполье, почти целиком уничтожив его верхушку. Бандитов люди Орлова просто отстреливали на улицах.

Перед тем, как город пал под натиском красных, Орлов опять дематериализовался. Раньше многих понял, что белое дело проиграно, и остаток жизни (немаленький) провел в Европе, продолжая участвовать во всякого рода закулисных делах. В конце концов, уже в 1941 году, неутомимого махинатора убили гестаповцы, не любившие чрезмерно активных людей с подозрительной биографией.

Владимир Григорьевич оставил мемуары «Двойной агент», очень любопытные, хоть и сомнительной правдивости.

Слухов и легенд, в том числе живописных, о гибели Япончика ходило очень много. Всем хотелось верить, что ослепительный «Король» и погиб как-нибудь по-королевски.

Увы, финал Мишки не особенно кинематографичен.

В уголовный «полк имени Ленина», отправлявшийся на петлюровский фронт, записалось две тысячи бандитов. Большинство — самой популярной в Одессе национальности. Хотели поквитаться с петлюровцами за еврейские погромы. Картинно промаршировав по городу, полк сильно поредел еще в пути — многие фартовые, охолонув, смылись. Тем не менее в первом бою, на блатном кураже, они отбили у врага село. Тут же стали отмечать победу, перепились, среди ночи открыли пальбу, кто-то напугался, что это напали петлюровцы, и всё воинство пустилось наутек. У Мишки осталось немногим больше ста человек. Воевать они передумали. Захватили поезд, поехали домой, в Одессу.

Пускать эту шайку головорезов в находившийся на осадном положении город красному командованию показалось опасным.

Сохранился сухой и скучный (а потому, скорее всего, близкий к фактам) рапорт уездного военкома, которому было поручено остановить поезд. Товарищ Стрижак, не будучи одесситом, про величие Мишки ничего не знал, даже путает имя:

«4-го сего августа я получил распоряжение со станции Помошная от командующего внутренним фронтом т. Кругляка задержать до особого распоряжения прибывающего с эшелоном командира 54-го стрелкового советского украинского полка Митьку Японца. Во исполнение поручения я тотчас же отправился на станцию Вознесенск с отрядом кавалеристов Вознесенского отдельного кавдивизиона и командиром названного дивизиона т. Урсуловым, где распорядился расстановкой кавалеристов в указанных местах и стал поджидать прибытия эшелона. Ожидаемый эшелон был остановлен за семафором. К остановленному эшелону я прибыл совместно с военруком, секретарем и командиром дивизиона и потребовал немедленной явки ко мне Митьки Японца, что и было исполнено. По прибытии Японца я объявил его арестованным и потребовал от него оружие, но он сдать оружие отказался, после чего я приказал отобрать оружие силой. В это время, когда было приступлено к обезоруживанию, Японец пытался бежать, оказал вооруженное сопротивление, ввиду чего был убит револьверным выстрелом командира дивизиона».

Вот и вся эпопея. Ни комиссар полка Саша Фельдман, ни командир бригады Котовский отношения к гибели Япончика не имели.

Однажды на банкете в Кембридже я сидел рядом с ректором (в университете они называются «master») Даунинг-колледжа. Я знал, что мой сосед по столу в прошлом — наставник японского наследного принца Нарухито (нынешнего императора), и думал: отлично, будем говорить не про английскую погоду, а про Японию. Но нет. Узнав, что я из России, мастер завел со мной беседу… о Котовском. Оказался фанатом красного комбрига. Знал про Григория Ивановича всё. Когда я спросил, чем вызван этот интерес, ответ был: о, это редкая птица — благородный разбойник.

Потом в книге Василия Шульгина, заклятого контрреволюционера, мне встретился такой пассаж: «Надо отдать справедливость и врагам. Я надеюсь, что, если «товарищ Котовский» когда-нибудь попадет в наши руки, ему вспомнится не только зло, им сделанное, но и добро».

Приведу рассказ, предшествующий этой сентенции.

Шульгин был в рядах разбитых деникинцев, добежавших до румынской границы, но не пропущенных на ту сторону и оказавшихся в безнадежной ситуации: их прижала к Днестру красная конница. Беглецы разделились, надеясь спастись. Группа, к которой присоединился Шульгин, наткнулась на красный патруль. Белые были уверены, что их сейчас выведут в расход. Красный командир сказал, что нет:

«— … Товарищ Котовский прекратил это безобразие.

— Какое безобразие? Расстрелы?

— Да. Мы все этому рады. В бою, это дело другое. Вот мы несколько дней назад с вами дрались… еще вы адъютанта Котовского убили… Ну бой, так бой. Ну кончили, а расстреливать пленных — это безобразие…

— Котовский хороший человек?

— Очень хороший… И он строго-настрого приказал. И грабить не разрешает».

Далее Шульгин пишет: ««Товарищ Котовский не приказал», — это было, можно сказать, лозунгом в районе Тирасполя. Скольким это спасло жизнь…»

Еще один занятный эпизод, показывающий Котовского в симпатичном свете, есть в книге Алексея Гарри, соратника Котовского.

Котовцы отбили у белых роскошный «роллс-ройс», на котором когда-то ездил верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич. Трофей достался красным вместе с великокняжеским водителем, имевшим офицерское звание. Котовский отнесся к пленному почтительно, предложил остаться на той же должности и называл его «ваше благородие». «Котовскому не пришлось пожалеть о своем рискованном выборе, — пишет мемуарист. — Шофер оказался человеком большой храбрости. Не раз проверил комбриг его мужество в опасных переделках».

Григорий Иванович действительно был редкой птицей.

Сначала говорил только арестованный. Абрамов молча на него смотрел, составлял мнение.

Щуплый человек с подергивающимся лицом, юрким взглядом, быстрыми движениями начал тараторить как только его привел конвойный. Всё порывался приподняться со стула, к которому был прикован обеими сведенными назад руками. В протоколе предыдущих вопросов значилось «Склонен к истерическим припадкам. Обездвиживать».

— …Гражданин начальник, у меня было время осознать, я пить-кушать не мог, спросите у товарищей надзирателей, я спать не мог, я головой о нары бился, вот у меня, гляньте, бланш на скуле. — Дернулся показать синяк, стул заскрипел. — Я железно решил перестать лепить туфту за преступление страсти! Я желаю сделать чистосердечное признание!

Короткая пауза, искательный взгляд.

Каменное лицо Абрамова не дрогнуло. Меер Зайдер снова зачастил фальцетом:

— Наговорил я лиха на товарища Котовского. И на жену свою Розу, которой мне никогда больше не видать, наклепал по-подлянски. Пишите, гражданин начальник, Меер Зайдер скажет вам всю правду как положено, когда имеешь разговор с таким большим человеком, а по вам видно, что вы очень большой человек. — Опять зашарил глазами, на секунду умолкнув. — …Красного героя товарища Григорий Иваныча Котовского я застрелил не имея на то предварительного намерения — так и запишите. С перепугу, опасаясь за свое здоровье и жизнь, потому что сила у товарища комкора, как у лошади битюг, а кулачищи — как кавуны, и когда он схватил меня за грудки и стал трясти, я подумал, что он сейчас вытрясет с меня душу. В кармане у меня служебный «браунинг», вот я себя не помня и…

Потом сразу, без перехода:

— Но вы, конечно, желаете узнать, по какой такой причине товарищ Котовский захотел вытрясти с меня душу. А это он обиделся. Я был выпимши горилки и с пьяного дуру вызвал его для разговору на крыльцо, стал ему выговаривать, что он пятый год держит меня на задрипанной должности начальника заводской охраны, когда я товарищу Котовскому вот этими руками жизнь спас. А товарищ Котовский — он тоже хорошо выпимши был — обозвал меня, извиняюсь, сукой неблагодарной и захотел побить башкой об стену, и если бы он это сделал, моя башка разлетелась бы на куски, потому что стена каменная. Вот я и полез за «браунингом», находясь в полном несознании от страха, а товарищ комкор хвать меня за руку, и потом всё само собой вышло…

Дальше Абрамов слушать не стал, придя к выводу, что Пушкин насчет Майорчика прав: человечек — смитьё, что на одесском означает «мусор».

Гулко стукнул ладонью по столу. Арестант поперхнулся, втянул голову в плечи.

— Слушай, Зайдер, ты горбатого лепить заканчивай. Не хватал тебя товарищ Котовский ни за грудки, ни за руку. И выстрела в упор не было. Иначе дырка на гимнастерке была бы опалена, а следов ожога нет. Ты вообще не стрелял из своего «браунинга». Ствол не пахнет порохом. Две пули из магазина ты вынул заранее, что доказывает, во-первых, наличие предварительного умысла, а во-вторых, что ты был в сговоре со стрелком. Кто был второй, Зайдер? Кто засел в кустах слева от крыльца? Что за снайпер такой при свете луны с пятнадцати метров попал точно в сердце? А вторую пулю потом выпустил в молоко, чтобы имитировать беспорядочную пальбу.

— Чтобы чего беспорядочную пальбу? — пролепетал Зайдер. В его глазах заметался ужас.

— Чтобы изобразить, будто убитый выкручивал тебе руку, а ты палил вслепую. Отпираться бесполезно. Говори всю правду. Иначе я с тобой знаешь что сделаю?

— Боюсь себе за это даже подумать, гражданин начальник…

Ответ был еле слышен. Арестованный съежился.

— А ты себе за это не думай. Я тебе расскажу. Сейчас пойду выясню у здешних товарищей, кто в ГПУ лучше всех выколачивает признания, и прикажу бить тебя по самым чувствительным местам до тех пор, пока не поумнеешь. Посиди минут десять-пятнадцать, посоображай, не лучше ли всё рассказать начистоту.

Абрамов велел конвойному не спускать с задержанного глаз, а сам отправился к начальнику изолятора. Спросил: кто у них работает по допросам с применением спецсредств. «Не применяем, инструкция запрещает», — ответил начальник московскому человеку после короткого колебания.

— Понятно, — усмехнулся Абрамов. — Тогда просто выдели мне сотрудника, кто на морду пострашнее. Применять спецсредства скорее всего не понадобится, объект хлипкий. А если понадобится, мы с тобой за это… тьфу, про это снова поговорим.

Тут зазвонил телефон. Начальник сказал в трубку:

— Он у меня. Передаю.

И Абрамову:

— Товарищ замнаркома. Говорит, срочно.

В трубке заурчал мягкий баритон Карлсона.

— Я на телеграфном проводе с секретариатом ЦК. Завтра утром на политбюро будут обсуждать заявление по поводу убийства товарища Котовского. Аппарат подготовил два текста: гневно-обличительный и сдержанно-скорбный. В первом объявляется, что красный герой пал от руки врагов СССР. Во втором просто печаль и всякое-разное про увековечивание памяти. ЦК запрашивает предварительное заключение. У нас обоих. Если убийство бытовое, пойдет вторая редакция. Тут дело большой политважности, сам понимаешь.

Еще бы не понять, подумал Абрамов. В случае если Котовского угробили внешние враги, это жертва по линии Коминтерна и под заявлением на первом месте будет подпись Зиновьева. Если же дело внутреннее — подпись Сталина. И вся партия, весь аппарат увидят, кто в таком важном документе на верхней позиции.

— Каково твое мнение? — спросил Карлсон. — Что передать товарищам?

— Закордонного следа не обнаруживается, — твердо ответил Абрамов. — Если убийство совершил враг, то внутренний.

— Ты хочешь сказать, что это, может быть, не бытовуха?

В голосе замнаркома прозвучала тревога. Надо было его успокоить.

— Это уж вы в ГПУ разбирайтесь. Мое дело было — проверить по нашей линии. Следа Сигуранцы я не вижу. Поэтому расследование со стороны Коминтерна сворачиваю. Так товарищам и передай. Само собой, дождусь проводов в последний путь — чтобы присутствовал представитель от ИККИ. Произнесу речь, и назад в Москву. Когда церемония?

— Послезавтра в 10 утра с вокзала отправится траурный поезд к месту, где строят мавзолей. Профессор Воробьев обещал закончить свою работу и подготовить тело к транспортировке… Значит что? Сдержанная скорбь?

— Ты передай мое мнение, а уж там как решат. Сейчас закончу допрашивать Зайдера — для отчета, и больше ни во что влезать не буду.

Кажется, Карлсон успокоился. Попрощался по-дружески.

— Так что, не надо сотрудника? Который со страшной мордой? — спросил начальник изолятора, вслушивавшийся в каждое слово.

— Надо-надо. Пусть за дверью стоит. Понадобится — кликну.

Когда вернулся в допросную, Зайдер выглядел уже не напуганным, а решительным. Кусал нижнюю губу, супил брови.

— Я готовый давать показания! — крикнул он, вывернув шею — прикованные руки не давали повернуться к двери всем туловищем. — Чем к вашим костоломам попадать, пускай меня лучше потом на киче порежут! Быстро помирать — не медленно!

— Молодец, — похвалил его Абрамов. — А если красиво споешь, не сфальшивишь, я тебя в спецблок устрою. Там никто не порежет. Ну, выкладывай.

А вот, посмотрите сами.

При выстреле в упор на одежде должны остаться опаленные края у дырки от пули, причем весьма заметные.

Вот такие:

Использование советскими спецслужбами «физических методов воздействия при допросе», то есть пыток, имеет свою историю и в точности передает нерв эпохи.

Во время Гражданской войны в органах ЧК представления о каких-либо правовых нормах не существовало, и степень зверства зависела исключительно от местных исполнителей. Сохранилось множество документальных свидетельств о чудовищно жестоких истязаниях в отдельных подразделениях структуры, объявившей себя «карающим мечом революции». В то же время Феликс Дзержинский и его московские сотрудники в садизме замечены не были. Расстреливать расстреливали, но, кажется, не пытали.

В 1922 году, когда междоусобица закончилась и большевикам понадобилось навести порядок, вывести государство из хаоса, задули новые ветры. Это было напрямую связано с переходом от «красного террора» к НЭПу, к ставке на частное предпринимательство — в условиях леденящего ужаса оно развернуться не может. Вышел уголовно-процессуальный кодекс, регламентировавший методы дознания.

Поэтому начальник тюремного изолятора Одесского ГПУ не врет: инструкция применения пыток не допускала. Официально их и не было. Иное дело — практика. Жаловаться подследственным ведь было некуда и некому. Прокурорский надзор сам боялся всемогущих гэпэушников. В шолоховском романе «Поднятая Целина», стопроцентно советском, между делом, как нечто не особенно примечательное, сообщается, что одноглазому белогвардейцу Лятьевскому вышиб глаз чекист на допросе. И всё же по сравнению с тем, что было раньше, и что будет потом, двадцатые годы — время почти идиллическое.

В эпоху Большого Террора пытки будут санкционированы на самом высоком уровне — лично товарищем Сталиным: «ЦК ВКП разъясняет, что применение физического воздействия в практике НКВД было допущено с 1937 года с разрешения ЦК ВКП. При этом было указано, что физическое воздействие допускается, как исключение, и притом в отношении лишь таких явных врагов народа, которые, используя гуманный метод допроса, нагло отказываются выдать заговорщиков, месяцами не дают показаний, стараются затормозить разоблачение оставшихся на воле заговорщиков, — следовательно, продолжают борьбу с Советской властью также и в тюрьме. Опыт показал, что такая установка дала свои результаты, намного ускорив дело разоблачения врагов народа». (Письмо Сталина от 10 января 1939 г.)

Беспокойный человек Котовский не обрел покоя и после смерти.

Сначала его уложили в стеклянный саркофаг. Посмотреть на покойника ходили коммунисты, комсомольцы, любители макабра и просто зеваки, а наверху, на трибуне мавзолея, по революционным праздникам топталось местное начальство, приветствовало демонстрации и парады.

В 1941 году пришли оккупанты. Мавзолей разломали, мумию выкинули в яму. Там бы, в земле, Котовскому и лежать, но по преданию (возможно мифическому) нашлись советские патриоты, выкопавшие комкора, засунувшие его бедные останки в мешок и сохранившие эту жуть до возвращения советской армии.

После войны Григория Ивановича снова уложили в надземный цинковый гроб, только теперь закрытый, с маленьким окошком. Много лет собираются похоронить по-нормальному, но пока этого не произошло.

Ленин — ладно, его не жалко, но Котовскому-то это посмертное надругательство за что?

«Идейка», дававшая надежду на то, что дело все-таки можно вывернуть в нужную сторону, основывалась на одном факте и одном предположении.

Фактом являлось то, что скромный бухгалтер связан с какими-то очень серьезными людьми, не побоявшимися убрать со своей дороги красного героя с тремя ромбами. Предположение было еще интересней. Где в СССР водятся мастера, умеющие метко и ловко стрелять из укрытия? На какой-такой службе? То-то. Пощупать в этом направлении стоило. И коллегам из той самой службы знать об этих поисках не полагалось.

Поэтому договорились с Зинаидой, что начнут операцию с этюда «Хемницкий вокзал». В позапрошлом году, когда МОС бросил Абрамова и Корину на подготовку германской революции, им на хвост плотно села саксонская полиция. Надо было во что бы то ни стало оторваться от слежки. И оторвались. Незатейливо и невежливо, но быстро.

Тем же способом воспользовались и нынче.

Изображая сосредоточенную беседу, вышли из подъезда к закрепленной за ними машине.

— Выйди-ка, товарищ, — велел Абрамов шоферу. — Сегодня ты не понадобишься. Я сам поведу.

— Не имею права! Не положено! — всполошился тот.

— Товарищ Карлсон в курсе. Живо, живо! У нас срочное дело.

Сунул руку, взял парня железной хваткой за воротник, выволок наружу. Начальственный тон в сочетании с применением физической силы всегда обеспечивают результат. На хемницком вокзале они сели в таксомотор и высадили шофера под дулом пистолета. Рванули с места, плюнув в опешивших шпиков клубом выхлопного дыма. Auf Wiedersehen, Arschlöcher!

А Карлсону потом что-нибудь наплетем.

Как и в Хемнице, после второго поворота машину бросили, нырнули в подворотню. Теперь ищите-свищите.

— Эх, соскучился я по живой работе, — соврал Абрамов, когда они быстро шагали через замусоренный двор. Ничего он не соскучился, просто бодрился. Век бы ее не видать, эту работу. Но никуда не денешься, судьба есть судьба.

Идти было минут пятнадцать. Судя по адресному справочнику, контора «Цувоенпромхоза» находилась на Пушкинской.

— Солидное заведение, — сказал Абрамов, остановившись перед домом 33, красивым трехэтажным зданием с эркером.

— Богато живут, — прибавил он, когда они вошли внутрь и оглядели вестибюль. Там под бархатным кумачовым знаменем с эмблемой Рабоче-Крестьянской Красной Армии сверкала позолотой статуя Ильича. Показать бы Старику, какое кири-куку ему устроят после смерти, мимолетом пожалел Абрамов покойника.

Дежурному в военной форме сунул под нос мандат ГПУ, полученный от Карлсона. Спросил, как найти старшего бухгалтера.

На второй этаж поднялись стремительно, шагая через ступеньку. Дежурный наверняка позвонит Ривкинду, что к нему серьезные гости. Нужно, чтобы сам объект никому позвонить не успел.

Вошли, коротко постучав. Пухлый мужчинка с усишками «Чарли Чаплин», с зачесом на лысине, опустил руку с телефонной трубкой. Глядел испуганно.

— Вам что, товарищи? Я занят.

— Сожалею, товарищ Ривкинд, но придется текущие дела на время отложить. Мы с товарищем Кориной участвуем в расследовании убийства комкора Котовского. Моя фамилия Абрамов. Требуется ваша помощь.

Пожал вялую потную руку. Зинаида села у стены, светски оттуда улыбнулась.

— Чем же я могу…? Я, собственно, уже объяснил вашим товарищам, что ездил к Григорию Ивановичу по рутинному, сугубо хозяйственному вопросу…

— Именно хозяйственные вопросы нас и интересуют, — мягко прервал его Абрамов. — Нам поручено разобраться в экономической структуре, созданной при Втором кавалерийском корпусе. Никто лучше вас не проконсультирует. Вся производственно-коммерческая деятельность корпуса курировалась вашей организацией, верно? Вы не тревожьтесь, никто вас ни в чем не подозревает. Просто нам нужно всесторонне подготовиться на случай запроса из Москвы. Только вы, Семен Маркович, уж пожалуйста, объясняйте попонятней. Мы с товарищем Кориной в вашей сфере не специалисты.

Учтивейший тон, приятнейшая улыбка. Абрамов незаметно показал Зинаиде два сложенных колечком пальца. Это означало «Электротерапия». По первому впечатлению от бухгалтера этот метод допроса сработает лучше всего. На предварительном этапе полагалось успокоить клиента — чтоб расслабился.

Напряжения во взгляде убавилось, однако Ривкинд был по-прежнему настороже. Требовалось выждать.

Довольно долго, не менее получаса прошло прежде чем бухгалтер окончательно успокоился, видя как старательно записывает его пояснения следователь. Абрамов и в самом деле заслушался. Размах у Котовского был гигантский, доходы от заводов, сельхозпредприятий, торговых сетей — многомиллионные. Для наглядности бухгалтер стал рисовать на листе прямоугольнички, соединенные линиями: такое производство, сякое производство, тут посреднические услуги, тут сбыт, тут безденежный товарообмен.

— Ты только погляди, Зинаида, какая махина, — обернулся Абрамов и слегка подмигнул. Это был сигнал: пора.

Все полчаса Корина сидела, тихо со старательностью гимназистки выводила что-то карандашиком в тетрадочке. Он даже догадывался что. Зинаида выучивала по три новых китайских иероглифа в день: один утром, один днем и один вечером. Давеча в ресторане, например, всё рисовала на салфетке жуткую закорючку. Сказала, это иероглиф «дао». Значит «дорога», «путь», а также почему-то «закон». Знать у китайцев какое-то иное представление о законе. Он у них, видно, не дышло — как повернешь, так и вышло.

Теперь Корина встала, подошла, встала за спиной у Ривкинда, как бы заглядывая ему через плечо.

Внезапно схватила бухгалтера за запястье, с хрустом вывернула руку, смачно впечатала лицо в стол. Из расквашенного носа на схему потекла кровь. Ривкинд захлебнулся криком.

Электротерапию используют в современной западной психиатрии. По-научному метод называет «электро-конвульсивный шок». Применяется, когда по-другому вправить мозги больному не получается. На людей типа Ривкинда — рыхлых, нервных — действует безотказно.

— Ты, сука, мне долго будешь бодягу гнать?! — нагнувшись, бешено зашипел Абрамов прямо в ухо бухгалтеру. Скошенный, полный ужаса глаз Ривкинда норовил вылезти из орбиты.

Метод был выбран верно. Клиент дал трещину, начал колоться и кололся долго, не остановишь. Когда запинался, Зинаида издавала сзади шипящий звук, Ривкинд втягивал голову в плечи и убыстрял речь.

Сначала Абрамов записывал, потом перестал.

— Хватит про черную бухгалтерию, — перебил он, устав от цифр. — Меня интересует не сколько ты отмазывал комкору Котовскому, а кто принимал у тебя лавэ здесь, в Одессе. К кому ты побежал, когда Котовский узнал про ваши шахер-махеры с Зайдером? Кто дал тебе инструкцию для Зайдера — про два патрона и прочее?

До этой секунды Ривкинд был двухцветен — физиономия белая, подбородок от крови красный. Теперь гамма стала монохромной — лицо тоже побагровело. Губы плотно сжались. Корина пошипела — никакого эффекта. Ткнула в шею остро заточенным карандашом — взвизгнул, но губ не разлепил. Только зажмурился, чтобы не видеть страшных глаз Абрамова. Тот показал Зинаиде два пальца: вариант два. Так оно и предполагалось — что страшных людей клиент не сдаст. Потому что они — страшные.

Наступило время для небольшой репризы.

Абрамов снял телефонную трубку и сразу незаметно нажал рычаг. Попросил соединить с коммутатором ГПУ. Назвал внутренний номер 32.

Сказал озабоченным голосом:

— Товарищ начальник, тут это… Ну, как вы предполагали. И даже хуже… Так точно, никаких сомнений. Масштаб огромный… Нет, про это молчит. Боится… Понял. А с этим что? Доставить?.. Понял. Как прикажете.

— Решать будут. Там, — сказал он помощнице, показал вверх. — Дело политическое.

Повернулся к бухгалтеру. Открыл глаза, мигает.

— Короче так, Ривкинд. Все папки по Второму кавкорпусу — на стол. Мы их заберем с собой. А ты отправляйся по месту жительства, и оттуда ни ногой. Считай, ты под домашним арестом. Ни с кем в контакт не вступать.

Проговорил это со сконфуженным видом — как сделал бы служака, угодивший в ситуацию не своего уровня.

Хозяин кабинета трясущимися руками сложил стопку из канцелярских папок.

— Оставь здесь. И катись. Прямо домой, понял? — крикнул Абрамов уже в спину кинувшемуся к двери Ривкинду.

И Зинаиде:

— Отвезу эту бухгалтерию на квартиру. Встретимся там.

Она взяла сумочку под мышку, исчезла.

Вариант два был такой. Напуганный Ривкинд обязательно даст знать страшным людям, какой оборот приняло дело. Ну а Корина поглядит, к кому побежит бухгалтер. Ей нет равных по части слежки.

Папки Абрамов замотал в сорванную с окна занавеску. Получился довольно увесистый узел. Внизу послал дежурного за пролеткой. Вернулся на Маразлиевскую.

Угнанная машина стояла у подъезда. Нашли, стало быть. Шофер сидел внутри, морда злобная. Ничего однако не сказал, только насупился. Должно быть, Карлсон запретил предъявлять претензии.

С замнаркома Абрамов и начал. Позвонил ему прямо с проходной. Извинился за самоуправство. Сказал: «Появилось у меня одно подозреньице неприятного характера. Надо было проверить без твоего надсмотрщика». Дал Карлсону напряженно посопеть. Потом, посмеиваясь: «Данные не подтвердились, так что не переживай. После расскажу». «Уф. — В трубке выдох. — Я аж похолодел. Машина твоя — хоть с шофером, хоть без. Для Коминтерна ничего не жалко». И всё, инцидент исчерпан.

Абрамов уселся изучать белую бухгалтерию, сверяясь с записями показаний Ривкинда по бухгалтерии черной. Процентов десять оборота уходило на сторону — получались очень большие деньги. Чем больше Абрамов вчитывался, тем сильнее хмурился.

Корина вернулась в сумерках.

— С Пушкинской объект дунул бегом, — доложила она. — Всё время оглядывался, но где ему меня срисовать. Довела его вот до этого адреса на улице Либкнехта. — Положила на стол бумажку. — Красивый дом в стиле Belle Epoque, хоть в Париж. Объект поднялся на второй этаж, прошел в угловой кабинет. Название учреждения, имя на табличке у меня записаны. Пробыл долго, сорок семь минут. Вышел уже без суеты. Взял извозчика. Я остановила грузовик, дала шоферу пять рублей — потом отдашь. Объект доехал вот сюда. — На стол легла еще одна бумажка. — Это место его проживания, я проверила. Два часа пасла, не сорвется ли еще куда-нибудь. Вроде сидит тихо.

— Умница. Всё сделала правильно.

Абрамов посмотрел сначала на домашний адрес, без интереса: Ольгиевская 17. И лишь потом, заранее прищурившись, на место, куда бухгалтер понесся докладывать. И главное — кому.

Вздрогнул. «Одесторг. Директор М. А. Голосовкер». Тот самый, о котором рассказывал старик Пушкин! Теневой хозяин Одессы, связанный с уголовным миром!

Выругал себя за тупость. Зациклился на линии ГПУ, а самую очевидную версию профукал! Ну конечно! Где большие левые деньги, там и большие хищники. А хладнокровные меткие стрелки водятся не только в органах…

— Картина складывается объективно интересная, а субъективно не очень, — сказал Абрамов после долгой паузы. — Но коли уж мы вышли на целую преступную организацию, докопаем до конца. Соучастие Котовского выводит дело на политический уровень.

И может пригодиться Зиновьеву, подумал Абрамов, пусть и не совсем так, как предполагалось. Под опубликованным сегодня во всех газетах постановлением ЦК об увековечивании памяти пламенного бойца революции, легендарного красного командира Котовского в списке подписей на первом месте значится И. В. Сталин, что естественно — решение партийное, а он генеральный секретарь. Если разразится скандал и окажется, что Котовский совсем не герой, а его смерть — результат воровских раздоров, это станет ударом по сталинской репутации и ослабит позицию «Грызуна». Не особенно большое, но все же чувствительное поражение Сталина, а стало быть победа Зиновьева.

— Нужны твердые улики, которые нельзя закопать, — сказал он вслух. — Перво-наперво — сберечь свидетеля. Схема махинаций выглядит следующим образом. Левый товар обеспечивал Котовский, у которого производство; реализовывал Голосовкер, у которого распространение; финансовое прикрытие обеспечивал Ривкинд. Он — цепочка связывающая оба компонента. Зайдер — мелкая сошка. Бандитов, которые работают на Голосовкера, он наверняка знать не знает. И самое простое решение для «страшных людей» — эту цепочку разорвать, то есть убрать Ривкинда. Ты говоришь, бухгалтер вышел из «Одесторга» спокойно? Это его Голосовкер успокоил, велел сидеть под домашним арестом и не психовать. Скорей всего сегодня ночью на Ольгиевскую 17 явятся гости. Но ГПУ и милицию привлекать не нужно…

Абрамов быстро забарабанил пальцами по столу, в такт работе мысли.

— Так. Разделяемся. Я займусь Голосовкером. Он по должности наверняка член Горсовета, домашний адрес должен быть в городском справочнике.

Взял с полки «Всю Одессу» за 1925 год.

— Ага, страница 308. «Члены Одесского горсовета VII созыва»… Вот он, голубчик: «М. А. Голосовкер, улица Николая Ласточкина 13». Тряхну стариной, поработаю человеком-невидимкой. Твоя забота — Ольгиевская. Ты знаешь, что надо делать. Давай в темпе, ночь на носу.

Без единого слова Корина подхватила свою дамскую сумочку, исчезла. Абрамов же развернул карту-вкладыш, чертыхаясь водил пальцем по мелкому шрифту уличных названий. Ласточкина, пойманного и расстрелянного деникинской контрразведкой в девятнадцатом, он знал лично, и, конечно, замечательно, что именем героя-подпольщика нарекли улицу, но которую, чтоб им провалиться? Всё к лешему переименовали! Чувствуешь себя в родном городе будто в каком-нибудь Шанхае.

А-а, бывшая Ланжероновская — вот где это.

Одним из самых крупных и самых авантюрных предприятий зиновьевского Коминтерна была попытка устроить в Германии социалистическую революцию.

Несчастную, разоренную войной и репарациями страну рвали на части с двух сторон — справа фашисты, слева — коммунисты. Обе силы строили большие планы на осень 1923 года.

По плану Коминтерна центром восстания должна была стать Саксония, где коммунисты были сильнее всего. Потом предполагалось распространить революцию на всю Германию, причем Красная Армия готовилась прийти на помощь немецкому пролетариату.

Ленин в это время уже был в параличе, возражал против рискованной затеи, очень осторожно, только генсек Сталин, но Зиновьев склонил политбюро на свою сторону. В газете «Правда» он напечатал тезисы о германской революции — совсем как в 1917 году Ленин выпустил свои «Апрельские тезисы».

В конце октября в саксонском городе Хемниц должен был пройти рабочий съезд, который объявит всеобщую забастовку. Планировалось, что за две недели обстановка накалится до революционного градуса, поэтому вооруженное восстание назначили на 9 ноября.

Однако основная масса рабочих ни бастовать, ни тем более восставать не захотела. Беспорядки произошли в нескольких городах Саксонии и в Гамбурге, но войска без труда справились с этими разрозненными выступлениями.

Зато 8–9 ноября в Баварии — в ответ на коммунистическую угрозу — устроили «пивной путч» нацисты во главе с Гитлером и Герингом.

Провал коминтерновской затеи усилил в ЦК ВКП(б) позиции «осторожного» крыла, выразителем взглядов (но пока еще не вождем) которого являлся Сталин.

Еще одна яркая фигура одесской истории. Настоящее имя этого человека — Иван Смирнов (1885–1919). Профессиональный революционер, в царские времена сибирский ссыльный, во время Интервенции он возглавлял одесский подпольный обком большевистской партии.

Разгром подполья — одно из главных достижений контрразведчика Орлова. Он вышел на след неуловимого «Ласточкина», внедрив в организацию одного из своих офицеров. Этот агент по кличке «Барин» сумел заманить Ласточкина в западню. После ареста руководителя люди Орлова переловили и остальных подпольщиков.

Когда 2 апреля 1919 вышел этот номер одесской газеты «Наше слово», Смирнов-Ласточкин был уже мертв: расстрелян вместе с товарищами на барже, которую для сокрытия следов (ведь суда и следствия не было) утопили.

Красные потом поднимут баржу, похоронят героя с помпой, нарекут Ланжероновскую улицей Ласточкина. Но, как и в случае с бульваром Фельдмана, это название канет в Лету. Сегодня одна из главных одесских улиц носит имя не забытого большевика, а графа де Ланжерона.

Наколка, которую увидел Абрамов, выглядела так:

Традиция наносить на кожу маркировку, определяющую статус в уголовном сообществе, возникла в России в начале XX века. До того татуировки делали только каторжные и тюремные сидельцы. Интересно, что возникла эта мода в подражание казенным клеймам, которыми до 1863 года по решению суда метили особо опасных преступников — то есть, с точки зрения «обчества» людей авторитетных.

Из мест заключения обычай перекочевал в вольную бандитскую среду. Накануне революции появились первые шайки, щеголявшие некими особыми наколками. В двадцатые годы уголовные «информационно-иерархические татуировки» (криминалистический термин) редкостью уже не являлись.

Красного героя в последний путь провожала вся Одесса. На площади перед вокзалом собралась огромная толпа. Красные флаги, транспаранты с черными лентами. Слева шеренга почетного караула от одесского гарнизона, справа еще одна, от Второго кавкорпуса — сопровождать тело командира прибыл сборный эскадрон, представители от каждого полка. Траурный поезд должен был доставить гроб в столицу Молдавской автономии город Бирзула, который переименуют в Котовск. Там нетленные останки борца за свободу пролетариата будут нести посмертную вахту вблизи румынской границы, предвещая грядущее освобождение молдавских братьев от гнета румынской белобоярской клики.

Абрамов стоял на задрапированной кумачом трибуне, ждал очереди произнести скорбную речь. Верней зачитать — от имени председателя Коминтерна. Местные поставили послание Зиновьева пятым номером, после телеграммы от ЦК (естественно, сталинской), от наркома РККА, от секретаря губкома партии и от руководителя следственной комиссии. По этому поводу Абрамов держал на лице обиженную мину, внутренне же испытывал злорадное предвкушение. На речи Карлсона («грязная рука подлого убийцы», «быстрое и всестороннее расследование») даже прикусил губу, чтоб не расползлась в улыбке.

Тут подошла его очередь. Он с выражением прочитал свою депешу, потом опустил листок и лично от себя, после паузы, раздельно прибавил: «Дорогой Григорий Иванович, незабвенный товарищ Котовский, перед лицом трудового народа торжественно клянусь тебе: твоя смерть будет отомщена. Каждая гадина, приложившая к ней руку, будет выявлена и беспощадно покарана!»

У Карлсона приподнялась бровь, скосился глаз.

Похлопали неизвестному оратору от Коминтерна так себе. Абрамов встал рядом с Карлсоном, на краю трибуны.

— Каждая гадина? — тихо спросил замнаркома.

Ответил ему, скривив угол рта:

— Тсс. Закончится — объясню.

Речей оставалось еще много. Но Абрамов слушал вполуха и смотрел не на выступающих, а на сияющий черным лаком открытый гроб, установленный на алом помосте между двух воинских шеренг.

Комкор лежал торжественный, величественный. На груди ордена, у плеча рукоять наградной шашки — тоже с орденом Красного Знамени на эфесе. Лицо грозно-спокойное, лоснящееся, так и хочется сказать «пышущее здоровьем». Профессор Воробьев хорошо знал свое дело. Рядом только вдова — вся в черном, закрыла ладонями опущенное лицо, туловище раздуто. Эффектные получатся фотографии.

С особым вниманием Абрамов разглядывал котовцев. Их шеренга разительно отличалась от гарнизонной — как если бы в царские времена поставили друг напротив друга блистательных кавалергардов и ополченцев. Гарнизонные красноармейцы, даже принарядившись по торжественному случаю, были в обтрепанных буденновках, гимнастерки мешковатые, сапоги хоть и начищенные, но дешевая кирза. Иное дело бойцы кавкорпуса. Френчи тонкого сукна, алые брюки галифе, щегольские фуражки с полковыми околышами разного цвета, сапоги с зеркальным хромовым блеском. По сравнению с этими франтами даже кремлевские курсанты, марширующие по Красной площади в день октябрьского парада, смотрелись бы бедными сиротами.

Всё окончательно встало на свои места — Абрамов сам себе кивнул.

Окончилась торжественная церемония необычно. Толпа зашевелилась — все тянули шеи. Люди на трибуне тоже повернули головы.

Двое бравых молодцов, у каждого на груди по ордену, вывели под уздцы красавца-коня, накрытого траурной попоной. Он был золотистый со светлыми подпалинами, странно хлопал глазами, ноги ставил неуверенно. Кавалеристы ободряюще похлопывали его по стриженой холке. На лбу у коня змеился глубокий шрам.

— Это знаменитый Орлик, — сказал кто-то сзади. — Отставной жеребец комкора. Привезли из Умани в специальном вагоне. Тоже провожает…

Шестеро котовцев подняли гроб, понесли за медленно ступающим Орликом. Шествие замыкала тяжело переваливающаяся вдова. Было в этом зрелище что-то средневековое. Наверное, так же выглядела похоронная процессия печенежского хана, вместе с которым в курган положат любимую жену и любимого коня.

Кавалеристы сломали строй, потянулись за своим мертвым командиром гурьбой. Шли прямо под трибуной. Многие вытирали слезы. Один громко сказал соседу: «Эх, меня там не было. Я бы Майорчика, гадину, вот этой вот рукой, прямо на месте…»

— Ну-ка пойдем. Расскажешь, каких-таких гадин собрался карать ты, — взял Абрамова за рукав замнаркома, тоже слышавший эти слова. — Я тебе тоже кое-что расскажу. Поедем на Маразлиевскую. Мой автомобиль за углом.

— Давай поедем в моем, — предложил Абрамов. — Здешние ребята наконец выделили хороший транспорт. Неудобно им стало, что начальник у ГПУ одалживается. Для секретного разговора — то, что надо.

Он показал на полуторатонный фургон «фиат»: просторная шестиместная кабина отдельным коробом, изолированно от шоферского сиденья. Лифшиц использовал это средство передвижения для доставки к румынской границе нелегалов, лицо которых не должен видеть даже водитель.

Сели вдвоем. Абрамов стукнул в стеклянную перегородку. Тронулись.

— Правильно осторожничаешь, — одобрил Карлсон. — Здесь никто не подслушает. У них тут в Одессе открылись такие дела… Поди знай, куда проросла ржавчина. Кому из местных можно доверять, а кому нет. Открылся новый поворот в деле Котовского. Паршивый.

Не «товарища Котовского», просто «Котовского», отметил про себя Абрамов.

— Что случилось?

— В кавкорпусе обнаружились крупные хищения. Миллионные. С участием больших тузов. К сожалению, замешан и Котовский. Эх, кабы раньше узнать, не провожали бы его с такой помпой. И постановления ЦК за подписью товарища Сталина не было бы…

— Твои только сейчас докопались? — с невинным видом осведомился Абрамов.

— Ни… они не докопались! — выматерился Карлсон. — Ривкинда, старшего бухгалтера «Цувоенпромхоза» помнишь? Который перед убийством к Котовскому приезжал? Письмо от него поступило. С признанием. Про то, как он покрывал махинации Котовского и «Одесторга». С участием здешних бандитов, каково?!

Снова матерная тирада. Абрамов слушал бесстрастно.

— Ривкинд пишет, что опасается за свою жизнь и потому исчезает. Сбежал куда-то. Или залег на дно. Но главного сообщника сдал. Человек в городе известный, депутат Горсовета, партиец. Некто Голосовкер, директор «Одесторга». Убрать Котовского приказал он — не поделили они там что-то. Акцию совершили бандиты. А минувшей ночью на улице Ласточкина нашли двух неизвестных, наряженных в милицейскую форму. Застрелены. То ли фартовые зачищают концы, то ли пересобачились между собой. В общем, скандалище назревает гигантский. И в центре — Котовский. Как теперь, после постановления ЦК и Совнаркома, после всесоюзной скорби, после личных телеграмм товарищей Сталина, Фрунзе, Зиновьева, Рыкова объявлять народу, что красный богатырь, трижды орденоносец Котовский — ворюга? Давай составлять шифровку в Москву. Пусть они там решают.

Хорошо Карлсон всё это рассказал. Убедительно. Прямо артист Качалов.

— Я бы поверил, — вздохнул Абрамов. — Если б не платьишко.

— А? Какое платьишко?

Замнаркома захлопал светлыми балтийскими ресницами.

— Одно-единственное. Ситцевое. Которое висело в шкафу у вдовы комкора. Кабы Котовский был хапуга и воровал миллионами, его жена одевалась бы получше. Комкор действительно ворочал миллионами, но тратил их не на себя, а на своих бойцов. Видал, какими они ходят павлинами? Лучшая экипировка во всей Красной Армии.

— За что же тогда бандиты убили комкора? Испугались, что он их выведет на чистую воду?

— А Котовского убили не бандиты. И те, кого ночью моя Зинаида уложила на Ланжероновской, тоже не бандиты. Не изображай изумление, Карлсон. Ты отлично знаешь, что там произошло. Ведь комнаты, которые ты нам выделил, прослушиваются, верно? Ты знал, что мы нацелились на Ривкинда и решил подтолкнуть нас в этом выгодном для тебя направлении. И заранее проинструктировал бухгалтера — чтоб наплел нам про грязные делишки Котовского, а потом вывел на Голосовкера. Оба они к убийству Котовского отношения не имеют. Не того полета птицы. Это твоих рук дело, Карлсон. Затем ты и в Одессу прибыл, а вовсе не из-за сионистов. Сиди смирно! — рявкнул Абрамов, наставляя на Карлсона полученный от Лифшица «вальтер». — И выпрыгнуть из машины не пытайся. Подберут. Посмотри в заднее окошко.

Сзади следовал «форд» сопровождения, с Кориной и отдельскими.

Мельком оглянувшись, замнаркома расстегнул крючок на тугом вороте. На окаменевшем лице двигались только глаза — то сужались, то расширялись.

— Я ночью не сразу понял, почему ряженые милиционеры не положили меня на месте. Татуировка подсказала — они мне ее нарочно под нос сунули. Ты знал, что я одесский. Вмиг соображу, напугаюсь и кинусь наутек. Тебе этого и надо было — чтоб я напугался. Вот почему они стреляли мимо. Я потом потер наколку — смазалась. Чернилами была нарисована. Тут-то у меня всё и сложилось.

Карлсон открыл рот и снова закрыл.

— Да-да. Ты помолчи пока. Я тебе расскажу, как всё было. Кудряво заплетено, но я вычислил. В Котовского стрелял твой человек, мастер своего дела. Зайдер был просто подсадкой. Сработали вы неряшливо, потому что сами же собирались и расследовать. Но появился я, и твоя версия начала рассыпаться. Допросная комната, где я потрошил Зайдера, тоже прослушивалась, да? Как только я его прижал, ты задержал меня на телефоне, а кто-то из твоих проинструктировал Майорчика, чтоб он навел меня на Ривкинда. Потом для пущей убедительности меня пуганули липовые бандиты. Сегодня ты заявляешь, что от Ривкинда поступило письмо, очерняющее Котовского. Дальше что? Мы докладываем в Москву. Там, конечно, решают из политических соображений историю замять, скандала не устраивать, оставить комкора Котовского красным героем. Я возвращаюсь к товарищу Зиновьеву дурак дураком, ты получаешь от товарища Ягоды заслуженную награду. Как тебе моя логическая цепочка?

Выдержка у Карлсона была отменная. Слушал он внимательно, не перебивал. Вид имел спокойный. Даже крючок на вороте застегнул обратно.

— Классическая логика шизофрении, — сказал. — Это когда абсолютно логичные турусы возводятся на абсурдном базисе. С какой стати замнаркома союзного НКВД товарищ Ягода поручил бы мне, республиканскому замнаркома, убивать героя Красной Армии? Бред. Это у тебя, Абрамов, от ночного испуга мозга за мозгу заехала. Ты пистолетом-то в меня не тычь. Нажмешь от нервов, а мне помирать рано.

Ишь ты, усмешка в глазах, не без уважения подумал Абрамов. Сменил тон с обличительного на рассудительный.

— Я не сразу додумался. Товарищ Зиновьев помянул какой-то план, о котором Сталин мог пронюхать и принять меры, но ничего объяснять не стал. Я только сейчас догадался. Генсек осенью собирается в большую поездку по югу страны. Собирает силы перед декабрьским съездом, когда решится, чья возьмет. И вот прибывает товарищ Сталин в Киевскую губернию, где расквартированы части 2 кавалерийского корпуса. А командует ими Котовский — человек, способный на решительные поступки. Он только что побывал в Москве, якобы с медицинскими целями. Пообщался со своим другом и старшим товарищем наркомом Фрунзе. А Фрунзе из команды Зиновьева. Григория Евсеевича и его методы я знаю очень хорошо. Зачем ему рисковать, откладывая битву до съезда, где еще неизвестно чья возьмет? Надежней и проще устроить так, что с генсеком во время поездки по Украине что-нибудь случится. Например, поезд окружат пулеметные тачанки кавкорпуса, и Сталина арестуют. Когда человек уже арестован, состряпать дело ничего не стоит, у нас это умеют. Ну, или просто произойдет крушение. Я сейчас поглядел на котовцев, и у меня нет никаких сомнений: ради своего командира они пошли бы в огонь и воду. Им не указ ни советская власть, ни партия. Другого такого воинского соединения в Красной Армии, уверен, нет. Фактически это личная армия Котовского. То-то он предлагал Коминтерну увести ее за кордон — чтобы поднять революцию в Бессарабии. Пошли бы за своим командиром не задумываясь… Сталин об этой задумке прознал. За наркомом Фрунзе наверняка плотно следят. Дал распоряжение своему человеку Ягоде, а у него свой человек ты. Вот какое у меня нарисовалось панно, Карлсон.

Замнаркома поглядел в окно — машина свернула направо, в переулок, потом еще раз направо.

— Куда мы едем?

— Обратно на вокзал. На запасном пути под парами мой литерный. Доставлю тебя в Москву. Дашь нашим следователям показания о том, как и по чьему приказу убит красный полководец. Мужик ты головастый. Помозгуешь и сообразишь, что в этой ситуации единственное твое спасение — перейти из сталинской команды в нашу. Зиновьев сумеет тебя прикрыть. Глядишь, еще на новый виток карьеры выйдешь. Кумекай, Карл Мартынович. Для тебя теперь середки нету — или к нам, или к стенке. Ягода от тебя отопрется, можешь не сомневаться.

Даже и теперь латыш не дрогнул лицом. Не стал и протестовать или отпираться. Просто посмотрел в глаза, как-то очень уж спокойно. Это Абрамов вдруг отчего-то занервничал.

— Верно про тебя, Александр Емельянович, в шифровке было написано, — негромко и тоже раздумчиво произнес Карлсон. — Ты человек умный. Что ж, поговорю с тобой как с умным… Панно ты нарисовал правильное. Всё так и было. Но ты неправильно вычислил один фактор.

— Какой? — быстро спросил Абрамов.

— Меня. Ты уверен, что я человек Ягоды и сделал то, что я сделал, из карьерных видов. А я свой собственный человек. И делаю то, что считаю правильным. Я — человек государственный. И Григория Котовского — как ты верно угадал, участника военного заговора — я убрал, потому что это было правильно.

— Для кого правильно? Для Сталина? — вскинулся Абрамов.

— Для советского государства. Государство у нас такое, что без вождя ему нельзя, не получится. Выбор сейчас, в 1925 году следующий: Советский Союз будет или зиновьевским, или сталинским. Третьего не дано. Давай взвесим, какой из двух вариантов лучше, а какой хуже. Допустим, побеждает твой шеф Зиновьев. Что произойдет дальше? На свою страну наплюем, будем всеми дровишками разжигать пламя мировой революции. Вот ты — ветеран Коминтерна. Скажи мне по всей правде: получится у нас разжечь мировую революцию?

Абрамов промолчал.

— То-то. И всемирный пролетариат не освободим, и собственную страну угробим. А еще представь себе, как твой Зиновьев будет править, когда получит в свои руки всю полноту власти. Так же, как правил в Петрограде. Помнишь красный террор? Расстрельные подвалы, концлагеря, массовые казни по спискам? Чем хуже будут идти дела снаружи, тем страшней и кровавей будет становиться внутри. А товарищ Сталин в гражданскую никого не расстреливал, кровью не умывался. Все, кто его лично знает, говорят, что он человек здравого смысла, не то что твой истерик. Главное же Сталин — реалист. Он не станет гоняться за журавлем мировой революции, он будет пестовать синицу — нашу с тобой страну. А она, бедная, ох как нуждается в заботе. Вот почему я за Сталина, дорогой товарищ Абрамов. И в вашу, как ты выражаешься, команду никогда и ни за что не перейду.

Автомобиль уже стоял около станционного пакгауза, по другую сторону которого ждал литерный. Подошла Корина, с ней еще двое. Зинаида вопросительно заглянула в окно. Погоди, отмахнулся от нее Абрамов.

— Я за тобой внимательно наблюдал, — продолжил Карлсон. — Ты не похож на революционного мечтателя. Ты похож на человека, который хочет нормальной жизни. Нас много таких. Тех, кто раньше мечтал о бурях и грозах, а теперь хочет покоя. Нас большинство. Вот почему победит Сталин. Время героев вроде Котовского и авантюристов вроде Зиновьева закончилось. И теперь это я скажу тебе то же, что ты сказал мне. Кумекай, Александр Емельянович. С кем ты, за что ты. Чего тебе от жизни нужно и чего не нужно.

Абрамов молчал. Думал о том, чего ему нужно от жизни. Про Зельму, про маленького Сандрика.

Карлсон не мешал, терпеливо ждал. Снова заговорил минуты через две.

— Езжай к Зиновьеву. Доложи, что Котовского убили сообщники по финансовым махинациям. Сталин ни при чем. Пусть твой шеф оставит эту идею, начнет изобретать какие-нибудь другие. А ты об этом будешь сообщать Генриху Григорьевичу Ягоде. В декабре на съезде победит Сталин. И у нас в стране наконец начнется нормальная жизнь, когда не разрушают и поджигают, а строят и чинят. У тебя начнется нормальная жизнь. Спокойная и долгая. Решай, Абрамов. Выбор за тобой.

Это эпоха, когда поразительно интересные персонажи встречались не только среди людей. Про Орлика, любимого коня Котовского, поведал уже цитировавшийся мной Алексей Гарри. Вот фрагменты его отлично написанного рассказа «Рыжий конь командира».

«Рыжий конь принадлежал полковнику Мамонтову. Когда котовцы у днестровского льда в январе двадцатого года взяли в плен этого, несмотря на чин полковника, еще совсем юного офицера, он очень долго и путано, срывающейся скороговоркой объяснял, что ничего общего с пресловутым генералом Мамонтовым — поджигателем, погромщиком и вешателем — не имеет… Полковника отправили в тыл, Орлик остался у Котовского.

Орлик был необычайно добродушен. Красивая гнедая кобыла — любимая верховая лошадь комбрига — попробовала было в первый день знакомства укусить Орлика за шею. Но громадный рыжий конь только ласково взмахнул в ответ коротким хвостом и глянул на свою соседку по конюшне такими умными и добрыми глазами, что гнедой кобыле стало, очевидно, просто неловко…

Командир бригады стоял на крыльце, расставив сильные, короткие ноги, в белой меховой куртке, тугих алых чакчирах и алой с желтым фуражке. Его окружали ближайшие помощники и друзья. Увидев незнакомую лошадь, которую ему подвели, командир бригады сначала в недоумении нахмурился, потом вспомнил, довольно улыбнулся и легко вскочил в седло.

Первые минуты всадник относился к Орлику с недоверием, как и всякий кавалерист к незнакомому коню, который впервые очутился под ним. Но Орлик проявлял такое добродушие, такую поразительную готовность не только немедленно выполнять получаемые поводом, шенкелями и корпусом приказания, но и точно угадывать эти приказания, что Котовский вскоре стал обращаться с Орликом, как со старым другом. Да и Орлик, по-видимому, сразу понял, что на нем сидит его новый хозяин.

С тех пор Орлик стал постоянным боевым конем Котовского. Грузное тело своего хозяина Орлик носил с необычайной легкостью и грацией. Конь никогда ничем не болел, никогда не проявлял признаков переутомления, никогда не опускал он в унынии голову. Он был всегда добродушен, весел и доволен жизнью. Он совершенно не боялся огня; свист пуль, разрывы снарядов он воспринимал как обыденные, неизбежные явления своей боевой жизни; чем горячее был бой, тем веселее даже становилось Орлику. Глаза его блестели лукавым — и радостным огнем. В страшном грохоте пулеметных очередей и шрапнельного ливня конь весь точно искрился, и под атласной шерстью его бодро и уверенно ходили мускулы…

Он брал любые препятствия, он шел на людей, на стреляющее орудие, на ощетинившуюся изгородь штыков. Изредка он только оборачивался назад и косил глаза на Котовского, точно спрашивая, правильно ли он понял движение ноги или корпуса своего всадника…

Орлик вместе с тем был изнеженным конем. Кроме того, у него была очень странная особенность — он был всеядным животным. Он ел конфеты, выплевывая бумажку, принимал из рук людей, которых он знал и любил, сливы и вишни, выбрасывая аккуратно косточки; он не брезговал даже мясными и овощными консервами…

Котовскому Орлик был предан. Командир бригады всегда привязывал его, если отлучался, потому что Орлик по своему собственному почину следовал за своим хозяином неотступно. Был случай в Галиции, когда Котовский, позабыв привязать Орлика, поднялся во второй этаж жилого дома. Конь и тут не отстал от своего хозяина — ординарцы поймали Орлика уже на середине лестницы; впрочем, он безропотно дал увести себя.

В одном из страшных арьергардных боев на польском фронте Котовский был тяжело контужен взрывом снаряда и потерял сознание. Одновременно со своим хозяином оказался раненным осколком этого же самого снаряда в череп и Орлик. Но любовь к Орлику в бригаде была так велика, что раненного насмерть коня медлили пристрелить. Тогда ветеринар, искуснейший в своей области хирург, сделал Орлику трепанацию черепа и вынул осколок. Это была совершенно необыкновенная операция, и только сложная обстановка тех бурных лет не дала возможность хирургу осветить этот случай в мировой ветеринарной литературе…

Через месяц Орлик снова ходил под седлом у Котовского. Ветеринары опасались, что тяжелое ранение отразится на зрении коня, опасался этого и сам Котовский, но уже после нескольких дней езды Котовский заявил, что зрение Орлика ничуть не пострадало. И все пошло по-старому…»

Потом Орлик все-таки ослеп. Его отправили на почетную пенсию. Он на много лет пережил своего хозяина. «Экскурсиям, приезжавшим осматривать коммуну имени Котовского, старого боевого коня показывали как величайшую достопримечательность, — пишет Гарри. — Старый Орлик, уже слепой, зафиксирован на десятках фотоснимков и на кинопленке».

Умер ветеран тридцатилетним, перед самым началом войны. Его, как и Котовского, не предали земле, а выставили в виде чучела в музее. Бренные останки легендарного коня, как и останки самого Котовского, были выброшены оккупантами на свалку.

Майорчика, гадину, вот этой вот рукой…

Дальнейшая судьба Меера Зайдера неординарна.

Убийца получил поразительно мягкий приговор, а через три года за хорошее поведение вообще вышел на свободу. Уже одного этого факта было бы достаточно, чтобы заподозрить нечистую игру. Как это в беспощадные времена, когда расстреливали налево и направо, из тюрьмы выпустили убийцу великого героя? Тут явно не обошлось без протекции тех самых органов, которые ведали тюрьмами и расстрелами. Органы явно за что-то благоволили Зайдеру.

Но на свободе Майорчик погулял недолго. Два года спустя его разыскали под Харьковом котовцы и задушили.

Никто из убийц осужден не был. Власти явно решили не ворошить темную историю с гибелью Котовского.

Почему победит Сталин

Зиновьев и его сторонники на XIV съезде ВКП(б) в декабре того же 1925 года были разгромлены сталинцами в пух и прах.

Этому предшествовали два события, предрешившие исход баталии.

В октябре внезапно — в ходе не особенно сложной хирургической операции — скончался наркомвоенмор Михаил Фрунзе, сторонник Зиновьева, и был заменен сталинским наперсником Ворошиловым. Напомню, что летом приехавшему в Москву комкору Котовскому кремлевские врачи тоже настойчиво советовали лечь к ним на операцию, но Григорий Иванович предпочел поехать в санаторий, где произошло то, что произошло.

А перед самым съездом неожиданно перебежал в противоположный лагерь зиновьевский ставленник Угланов, московский партийный руководитель. Сталинский секретарь Бажанов пишет: «…Угланов почти полтора года вел двойную игру, заверяя Зиновьева и Каменева в своей преданности, а во второй половине 1925 года и в своей враждебности Сталину. На самом деле он подготовил и подобрал соответствующие кадры, и на Московской предсъездовской партийной конференции 5 декабря 1925 года вдруг со всем багажом и со всей партийной верхушкой Москвы перешел на сторону Сталина. Это был окончательный удар, и поражение Зиновьева было предрешено».

В общем, Иосиф Виссарионович перескорпионил Григория Евсеевича по всем фронтам.

Выбор Абрамов(ич)а

Что выберет мой герой Абрамов, я думаю, предугадать нетрудно.

Его прототип Александр Абрамович вскоре после описываемых событий внезапно подал заявление об уходе со своего высокого поста. Нашел тихое пристанище на периферии. Много лет возглавлял кефирную кафедру марксизма-ленинизма. Благополучно пересидел все бури. На пенсии поселился в Латвии, умер в почтенном 84-летнем возрасте. Кот Каутский его бы одобрил.

А люди умные, но немудрые, кто остался на виду и наверху, закончили плохо. Зиновьевцы, естественно, сгинули все. Но не уцелели и многие из тех, кто привел Сталина к власти. Коварного Угланова расстреляли в мае 1937 года, оборотистого Карлсона — в апреле 1938 года.

На этом снимке Александр Емельянович Абрамович в пожилом возрасте, смотрящий в сторону и загадочно полуулыбающийся.

А что ж ему не улыбаться? И от бабушки ушел, и от дедушки ушел. Путем Кота.