– Ах, премиленькая какая вещица, душегреечка эта. А как мне идёт. А что за шёрстка! Ничего не скажешь, удалась я на славу. И откуда только такая краса берётся! А хвостик, хвостик-то, кисточкой так плáви и выводит по снежку. Как обо всём этом задумаешься, аж головка заболит.

Так приговаривала лиса, вертясь над своим отражением во льду замёрзшей речки.

– Ой, чегой-то рыбки так нынче хочется! Вот хочется и хочется, ничего с собой поделать не могу. Вон она, негодная, под ледком прям-таки так и ходит. С ума сойду, если рыбки не покушаю.

Трусит лиса вдоль берега, хвостом следы заметает. Глядь, мужик в лунке рыбу удит, вокруг много уж пойманной рыбы валяется. У лисы сердце защемило от вида окушков, пескариков сладких, плотиц. Спряталась лиса за дерево, за мужиком подглядывает, ждёт, когда тот удить закончит.

– Ну будет, будет тебе на морозе торчать, мужичок. Мне так много не надо, – приговаривает лиса.

И правда, мужик вытянул последнего окуня и стал удочки сматывать. Собрал улов в берестяной короб и пошёл к берегу.

«Ага, – видит лиса, – у него там лошадка. Так, скидываем душегреечку, припрячем пока, без душегреечки ловчее».

Припустила лиса по сугробам, сделала большой крюк и выбежала к дороге. Сидит, ждёт. Вот голос послышался:

– Ну…у! Давай ходу, Савраска! Поди, застоялась на морозе!

Лиса прыг на дорогу, глаза закатила, на цыпочки приподнялась и растянулась поперёк дороги. Показалась лошадка, а из-за неё мужик выглядывает.

– Ой, чего это? Стой, Савраска! Никак лиса?

Слышит лиса, мужик из саней прыгает, валенками заскрипел по снегу, у самой морды затих. Тронул мужик лису кнутовищем, та ни гу-гу. За хвост мужик лису потянул – стерпела лиса.

– Чегой-то она? – удивляется мужик. – Вроде целая вся, ни царапинки. Неужто мне подфартило ноне? У бабе моей воротник будет, что у твоей купчихи.

Поднял мужик лису, у той и лапы, и хвост что тряпка болтаются. Положил мужик лису рядом с коробом, соломкой закидал.

– Ну…у, Савраска! Щас приедем с гостинцем, за то нас винцом попотчуют.

«Не подавись угощеньем-то», – думает лиса. Тихо-тихо повернулась, спиной в короб, а лапами в дно саней упёрлась, поднатужилась, короб и поехал. Пару раз перебрала лапами лиса, короб с саней на дорогу упал. Рыжая скатилась вслед коробу, подобрала рыбу, что от удара рассыпалась, короб в охапку и в чащу, только хвост мелькнул.

В это время шёл по лесу волк. В драном-предраном зипунишке, худющий, голоднющий. Идёт, остановился – кашель его бьёт. Выходит на опушку, глядь, под ёлкой лиса в душегрейке сидит, перед нею полный короб рыбы. Берёт рыбку лиса и – хрусть, хрусть. У волка всё перед глазами поплыло.

– Што те хотю сказать, здорово ли живёшь, кума? – сипит волк.

– Живу, не жалуюсь, – скосила на волка глаза лиса.

– Ай рыбой питаешься? – заходит издалека волк.

– Питаюсь, – щурится лиса.

– Не тухла рыба-то? – крутит волк.

– Не тухла. Далее чего? – облизывает лапу лиса, другую рыбку достаёт и – хрусть, хрусть.

Волк слюни проглотил, тявкнул:

– Где стянула?

– Не стянула, куманёк, а наловила.

– Это как так?

– Очень просто. Опускаешь хвост в прорубь, рыбка и цепляется.

– Будя врать-то!

– Не смей со мной так говорить!

– Што так-то?

– С красавицами так не говорят!

– Подумаешь, фря какая тут нашлася.

– Скушно мне с тобой, пень лесной, – отвернулась лиса.

Волк тоже отвернулся, чтобы рыбу не видеть.

– Ну, будешь ловить-то? Так и быть, научу.

– Да ну, нябось рыба-то твоя не вкусна.

– На, попробуй! – кинула рыбку лиса. Волк только зубами щёлк, проглотил – не заметил.

– Ну как? – спрашивает лиса.

– Што те хотю сказать, не распробовал я.

– Ишь хитрец. Ну, шут с тобой, лови ещё!

Волк опять проглотил, не заметил.

– Ты, куманёк, жуй, не глотай сразу.

Веселится лиса, рыбок самых мелких волку кидает, да норовит в разные стороны. Волк мечется, на лету рыбу ловит.

– Ну? – спрашивает лиса.

– Чаво там, сладка твоя рыба. Ты это, кума, пошли на реку, учить меня давай.

Лиса короб припрятала, и отправились они к реке. Привела лиса волка к деревне, туда, где бабы воду черпают, проткнула сучком ледок в проруби и говорит:

– Я тебе своё место даю, так ты гляди, меня своими грубостями боле не тревожь. Вишь, как я те потрафляю?

– А я-то, слышь, кума, давно хотю те сказать… Да ить я, кума, который год по тебе сохну, – совсем смутился волк. – Во сне тя видю.

У лисы в голосе слеза:

– А я, кум, жалезная, что ли? Да заместо ласки одне хамски грубости от вас имеём.

Волк от стыда покраснел:

– Да ладно, чего там, кума. Я твою ласку чую и прежню свою позицию сдаю навеки. А ежели кто тя обидит – загрызу, вот те хрест!

– То-то же, куманёк. Давай садись на краешек, хвост в воду. Сиди тихо, рыба шуму не любит. Долго посидишь, много рыбы прицепится. Мало посидишь, шиш с маслом поймаешь.

Страшно чего-то волку, сердце беду чует.

– Садись, куманёк, садись. Давай я те хвост-то сучочком притоплю. Ну, способно?

– Вроде способно. Да вот што те хотю сказать, как это рыба-то прицепится к хвосту?

– Чего спрашиваешь, кум, не пойму я?

– Как, говорю, рыба прицепится? Не рак ведь рыба-то.

– Как прицепится. Обыкновенно, зубками.

– А не больно это, кума?

– Мне ж не больно было. Гляди, какой у меня хвостик.

– Да, кума, хвост цельный, не кусаный.

– Ну, вот и всё. Побегла я. Луна вон взошла. Умаялась я с тобой. Утром вынай рыбу, да не забудь меня на угощенье кликнуть.

– Што ты, кума, как забыть! Век добро твоё помнить буду.

Остался волк один. Сидит, глазищами ворочает. Час проходит, другой. Потянул волк хвост, не тянется. «Это скока ж там уже рыбов-то понасело!» – радуется волк, и разные приятные мысли стали его одолевать. «Вот наловлю рыбы воз. Съем. Потом ещё воз. Съем. Потом ещё. Продам. Потом ещё. Опять продам. Разбогатею. Шубу купецкую справлю. Старую ведьму свою покину, на лисе женюся. В городу жить станем. Деток народим. Пяток. Не, десяток. Патент выправлю, рыбную лавку открою. А там глядишь, в какие не то начальники выйду. А што, к примеру, в городничие, али там, в энтого, как он у них прозывается…»

Сидит волк, носом клюёт. Вот уж заря занимается, над крышами дымы из печных труб поднялись. И слышит волк, бабы по воду идут, перекрикиваются, пересмеиваются. «Надоть рыбу вынать и убираться», – решил волк. Дёргает хвост – ни туда, ни сюда. А на берегу визг поднялся, это бабы волка увидели. Переполох в деревне поднялся, мужики со сна из домов повыпрыгивали, к реке припустились.

– Ах ты, горе-то какая! – взвыл волк. – Вот оно, всё жадность наша! На кой мне, старому дураку, столько рыбы? Не вынается хвост, и вся арихметика! Стало быть, пропадаем!

Мужики уж с берега скатываются, кто в исподнем, кто даже босиком. В руках слеги, оглобли, вилы. Взвыл волк медведем, тянет хвост, лапами скребёт, по льду скользит. А из-за сугроба лиса морду высунула, уши прижала, смотрит. Вся деревня на берег к волку спешит, лиса и смекает: «Все тут, в избах пусто. Надо слетать, пошарить чего не то».

Сиганула лиса к деревне. В первую избу нырнула, скок на лавку, с лавки на стол. Тут блины пекли. Смотрит лиса, вот сметана, вот плошка с мёдом. Сколько лапа ухватила, лиса цап стопку блинов, трубочкой скатала, в сметану сунула, потом в мёд и в рот. Давится лиса, избу оглядывает, чего бы такого с собой прихватить. А это там чего, на шестке в чугунке? Лиса со стола, подковырнула крышку на чугунке, поварёшкой в чугунке покрутила, курицу выудила. Откусила, бросила. Отомкнула ларь с припасами: «Ага, тут конфетки розовеньки, пряники мятные. Всё моё!» Вдруг слышит лиса голоса, это толпа с реки возвращается. Уже близко. Душа у лисы в пятки, и она шасть к двери. Да лапы сами ухватили горшок со сметаной. Лиса по сугробам к лесу на трёх лапах скачет, четвёртой горшок придерживает. И слышит лиса вопль истошный:

– Фроська…а! Глянь, кто твою душегрею спёр! А ты на меня грешишь!

Но лиса уж на опушке, и вот уж нет её. Долго петляла лиса по лесу, наконец присела, горшок перед собой поставила. Дышала, дышала – отдышалась. Вдруг за спиной сучья затрещали. Припала к земле рыжая, тихонько оглянулась, видит, волк ковыляет, на дубину опирается, кашляет, плюётся, ругает всё на свете последними словами. И хвоста нет у волка. Стало быть, остался хвост в проруби.

«Ой, щас порешит меня серый за всё! – испугалась лиса. – Надо что-то придумать. Думай, думай, думай!» – твердит себе лиса. И, будто само придумалось, лиса хвать горшок и опрокинула себе на голову. Потекло по морде. Лизнула лиса – кисло. Вместо, значит, сметаны горшок с тестом впопыхах стянула. «И это очень хорошо!» – обрадовалась лиса. Швырнула горшок в сугроб, сама же красиво улеглась на снегу и стонет:

– Ох, жизня моя на кончике держится. Помирать мне, девушке, неохота. Дивный маков цвет ноне увянет. Ох!

Волк остановился, глядит. Подходит к лисе, и та сквозь щёлки глядит, волка не узнаёт: вся башка у волка седая стала.

– Ты что ль, кума? – наклонился к лисе волк.

– Ох, дайте мне, бедной, спокойно помереть.

– Годи, годи, кума! Чой-то у тебя по глазам текёт?

– Мозги, чего! – огрызнулась лиса.

– Кто эт тебя?

– Кто, кто! Добрые люди, вот кто!

– Што я те хотю сказать-то, обоприся ты давай на меня.

– Нет мочи, здеся помру.

– Надоть итить, кума! Надоть жить. Шабашить нам с тобой ещё рано. Ты вот што, залазь ко мне на закорки, тут до твоей норы рукой подать.

Тянет волк лису, та встала, шатается, коленки подгибаются.

– Вы кто? – ощупывает лиса волка. – Не вижу я вас. Ослепла, видно, я во цвете лет. Всё в глазоньках черным-черно. Ты что ли, куманёк?

– Я, я, кума! Живы мы. А живы, не помрём.

Держит волк лису, упасть не даёт.

– За что мне такое? – заплакала лиса и полезла волку на спину.

Идёт волк, в сугробах проваливается. На спине лиса едет.

– Кума, што те хотю сказать, хвост-то я утерял, – повернул голову к лисе волк. – А всё чего? А всё жадность наша, а кума? Немного поймал и сытой. А то всё златые горы нам подай. По грехам, по грехам всё нам, а кума?

– Ты кум, што те хотю сказать, вперёд бы глядел. Так и завалиться недолго. А мне жить, может, самую малость осталося.

– Да…а, кума, привалило те горюшка! Но ништо, мы с тобой живучие. Ещё рыбки потрескаем, а, кума?

Нынешние люди Отеть уж позабыли, а она ещё ленивее Лени слыла.

На краю села избушка стояла. Ничья. Бросил, видно, кто-то. Так туда Отеть с Ленью забрались и стали жить. День-деньской, пока все от рассвета до заката работали, они в теньке где-нибудь бездельничали, дремали. Вот их из села и погнали. Погнали их из села, вот они в ничью избушку и забрались. Улеглись на печи – дремлют. Есть хочется. Лень Отети и говорит:

– Эй!

– Ы-ы, – мычит Отеть.

– Слязай, стряпать будем.

Отеть помычала, помычала и к Лени спиной повернулась.

– Дров, говорю, принеси! Я кашу сварю.

В ответ Отеть захрапела, а Лень ноги с печи, лавку пошарила, не нашла, на пол шлёпнулась. Сидит, оглядывается.

«Надоть мало-мальски прибрать. Глядеть тошно», – думает Лень.

И правда, углы во мхах, между брёвен белые поганки кустятся, через дыры в потолке небо видать. Пол провалился, из подполья гнилью тянет. Паутины столько, как муха увязнешь. В одном окне бычий пузырь вместо стекла, другое окно вовсе без рамы.

«Мышей не слыхать, – прислушалась Лень. – Кусать-то неча, вот и убралися. А энти, как их, тараканы разные у нас тут имеются, ай тоже передохли?»

– Ой, чаво это я хотела-то? – спохватилась Лень. – Кашу варить надоть.

Поднялась Лень на ножки, за печку держится, бредёт к шестку. Открыла заслонку, а оттуда паучище глазами на неё хлоп-хлоп.

– Ну, чаво? – ругнула паука Лень. Паук развернулся и вмиг скрылся в своём тёмном царстве. Вздохнула Лень и заслонку на место пристроила. Взяла Лень чугунок, перевернула, сор вытряхнула. На полке в коробе горсти три крупы какой-то оказалось. Высыпала Лень крупу в чугунок, поплелась на двор воду искать. Горстями из лужи начерпала, крупу замочила. Села на землю, до вечера с открытым ртом сидела. Как стемнело, поднялась, пошла в избу спать. Приставила к печи лавку, кряхтела, кряхтела – забралась.

– Фу ты пропасть, горшок-то забыла! – вспомнила Лень и, засыпая, всё бормотала: – Это ж надо ж, горшок-то я и забыла. Помнила, помнила, и вот те на – забыла. Горшок-то на дворе поставила, как бы, думаю, тово, не забыть бы горшок-то…

Ночью дождь шёл, на Лень и Отеть капало. На полу лужи налило. Проснулась Лень, тычет Отеть пальцем:

– Чаво всё спишь-то? Давай, что ли, разговоры говорить.

Не отвечает Отеть, только пяткой Лень лягнула.

– Ба, да у меня там, на воле, горшок с кашей! – спохватилась Лень, скатилась с печи, об лавку боком ударилась, похромала на двор. Горшок на месте, и в нём большая лягушка сидит, на Лень круглые глаза таращит.

– Кыш, нечистая сила! – схватила лягушку за лапу, в лопухи закинула. Смотрит, за ночь в горшок дождя налилось почти до краёв. «Дура я дура, – совсем огорчилась Лень, – пошто я вечор воду-то старалася черпала? Надоть было так поставить, само бы и налилось». Села Лень перед горшком, давай пальцем кашу мешать. Лизнула палец Лень, почавкала.

– Вот, не было забот, теперь вари её, кашу-то. Э, и так сойдёт. Вещество съедобное, и ладно.

Кое-как на печку вскарабкалась Лень, горшок с собой пристроила. Пихает Лень локтем Отеть:

– Эй, фефёла, повертайся, кашу трескать будем!

Заворочалась Отеть, кряхтит, на спину улеглась.

– Кашу, говорю, будешь, ай нет?

– Мне… мне… мне… эта… – бормочет Отеть.

– Мне, мне, мне, – передразнивает Лень. – Лень што ли тебе? Эвто и без меканья твово всем знамо. Лучше умылась бы, чумичка. Рожа-то, что сковорода копчёна. На-ко каши-то, а то гляди, помрёшь с голодухи, а мне с тобой тады чаво?

Навертела на палец каши Лень, шлёпнула на губу Отети, палец облизала. Почмокала Отеть, облизалась, затянула:

– Эта… бы… бы… бы… соль бы…

– И лидянцов в придачу! – рассердилась Лень. – На ещё каши и давай дрыхни!

К вечеру обложило тучами небеса. Лежат во тьме Лень с Отетью, спинами прижались, дрожат под тряпьём. Снежинки в дыры на потолке стали падать. Хлопают глазами Отеть и Лень, слушают, как в трубе ветер, а в лесу волк воет.

– Печь топить надоть. До смерти застудимся, – говорит Лень.

– Дрова-а, – скулит Отеть.

– То-то, дрова. А где взять?

– Брявно-о, – тянет Отеть.

– Како брявно? – злится Лень.

– Там, – говорит Отеть и куда-то пальцем показывает.

– Под оконьем что ли? Так то брявно, дурья твоя башка, пилить надобно. Опосля колоть топором. Што, я пальцем пилить стану? А топор где? Уродит же Господь таку дуришшу!

– Не-е… так…

– Как так?

– В окно. Опосля в печь. Пушшай там горит. Греться… а…

– Ты гляди, разговорилася, – оживилась Лень. – Говорунья кака тут нашлася. А што, попробовать можна. Я думала, у тя в башке давно уж одне мухи дохлые.

Спустила Лень ноги с печи, лавку не нашарила, об пол шлёпнулась. Покряхтела, поохала, подалась на двор. Обошла избу, глядит, точно, под окном длинное бревно лежит. Приподняла, кое-как в окно втолкнула. Упёрлась и давай проталкивать помаленьку. Протолкнула. В избу вернулась, в темноте лавку опрокинула. Изругала всё на свете, но бревно нашарила. Стала бревно тянуть к устью печи. Получилось. Давай на загнётке[6] шарить. Нашарила кресало[7], камушек с фитильком. Ударила кресалом по камушку – искры посыпались.

– На холодну печь боле не полезу! – вдохновилась Лень, высекла искру – фитилёк зачадил. Раздула Лень фитилёк, от бревна берестинку отодрала, подпалила. Вкусным дымком потянуло. Огонёк берестинку лижет и разгорелся. Сунула Лень огонёк в печь, занялось и бревно. Через небольшое время теплом из печи потянуло. Сидит Лень, улыбается.

– Эй, дурында, тяпло уже! – кричит Отети Лень.

– Спа…а…ть, – мычит Отеть и захрапела.

– И то, – согласилась Лень. Подтащила лавку, вскарабкалась на печь, под тряпьё забралась. Лежат Отеть с Ленью тёплые, млеют во сне. И снится им один на двоих сон. Лежат они вроде не на печи, а под большим дубом, сытые, гладкие, морды поперёк себя шире. Между ними пузатый, ведра на три, чугун с кашей, а та каша с салом, и соли в самый аккурат. На дубу вместо листьев леденцы, а вместо желудей маковые кренделёчки и жамки[8] мёдовые.

– Лопай, лопай давай! – приказывает толстая Лень.

– Помира-а-а-ю, – стонет Отеть.

– Што, ненасыть, объелася? Не помрёшь, просписси. Опять за ложку схватисси. В тебе, прорва, дна нету, прости Господи. Ох, что-то жарко ноне, – утирается подолом Лень. – Пот, словно вода, так и бегит. А чаю-то вроде ноне не пили.

Открыла вдруг глаза Лень, а в избе светло, печь так горяча, что и лежать мочи не стало. Подхватилась Лень, ноги с печи спустила, лавку шарила, шарила, не нашарила, об пол шлёпнулась. Батюшки-светы, вся изба в огне! Вот-вот кровля рухнет.

– Эй, толстопятая, горим! – завопила Лень. Подтащила лавку к печи, забралась на неё, дотянулась до Отети, дёргает за ногу. – Горим, говорю те, чума болотна!

Тянет за ногу Лень Отеть, а на той уж тряпьё дымится.

– Сплю я… я! Спа… а… ть! – хнычет Отеть да как лягнёт Лень, и та вместе с лавкой бух на пол, а пол уж в огне. Обожглась, взвыла Лень:

– Ну и пропадай пропадом, злыдня бешена!

Едва успела выскочить Лень, крыша и обрушилась.

Не стало Отети. Лень долго не горевала, вернулась к людям. От испуга быстро оправилась, отъелась, отоспалась. Посейчас среди людей живёт. Живёт хорошо.

Давным-давно жили-были Алёнушка с братцем Иванушкой. Жили они с матушкой и батюшкой. Был у них дом с весёлыми наличниками и ставенками, с утицей резной под коньком крыши. На огороде чучело стояло с дырявым чугунком вместо головы, с метёлкой в руках. Коровка за огородом травку щипала. Лошадка стреноженная гуляла.

Дорога к их избе по холмам пролегла. Вдоль дороги берёзки молоденькие, ёлочки, осинки. Как пробежит полосою грибной дождичек да изогнётся над Божьим миром радуга, так прямо при дороге грибы вылезут: и беленькие, и подосиновики, и берёзовики. Пойдут дети, наберут полные лукошки, остановятся и смотрят, как высоко-высоко долгий клин журавлей к югу тянется. Алёнушка и скажет:

– Иванушка, вот бы и нам с ними.

А у самой слёзы.

Дети росли красивые, да какие-то печальные. Которые любят накликать на других злосчастие, видят эту печаль и каркают, мол, не жильцы они на белом свете. Ан нет, жизнь положена им была долгая, да на роду написано много терпеть, много слёз пролить.

Ну вот, жили они хорошо, дружно. А коли где ладно да сердечно, лихо тут как тут. И давай лютовать. И хоть известно лиху, что чем глубже пашет оно, тем вернее само сгинет, да уж остыть никак не может. Прошёл по тем местам мор и в одночасье унёс матушку с батюшкой. Остались дети сиротами. Соседи помогли на могилке родительской крест дубовый сладить и отстали. Поплакали дети, да делать нечего – жить дальше надобно. И вот с утра до ночи, как умели, хозяйство вели: в доме чисто, скотинка выгуляна и доена, дровец припасено. Подрастали. Алёнушка статной девушкой стала, Иванушка отроком работящим, смышлёным. И жить бы им так и жить, но всё сложилось по-иному.

Землями теми владел молодой князь-воевода. Вот он из похода вернулся, а дома за доблесть самим царём был отмечен. И в придачу царь сосватал ему дочку своего набольшего, самого богатого боярина. Так что князь-воевода получал за невестой чуть не полцарства.

Был князь роста невеликого, но статен и очень собою пригож. Суженая была ему под стать: стройна, черноброва, зеленоока, румяна. Да беда была в том, что у красавицы первой утехой была ворожба. Под красою её хоронилась лютая колдунья, и не полюбила она жениха своего, а захотелось ей дотянуться до его душеньки, сцапать её и погубить. Почуял что-то молодой князь, сердце шепнуло: «Берегись».

Тошно сделалось князю-воеводе, да царёвым усердием поди пренебреги. И вот жених в тоске-печали всё по полям скачет, тетиву лука натягивает. А полевать скучно стало. В терем свой возвращаться нет сил, там наряжайся, к наречённой отправляйся. Выехал он однажды из леса, видит сельцо с церковкой и по дороге девица коровку прутиком погоняет.

– Здравствуй, красавица! Как зовут тебя?

Поклонилась в пояс девушка, отвечает:

– Алёной крещёна, боярин.

Словно проснулся князь. Всё будто дождичком омыло, солнышком осветило. И видит князь посреди этой широкой безгрешной новой земли синие Алёнушкины глаза, без опаски и хитрости глядящие на него…

– Прости ослушника, государь! – пал на колени перед царём князь. – Полюбилась мне другая. Позволь её в жёны.

– Вон осина растёт, женись хоть на ней. Мне-то что? – обиделся царь и скрылся в покоях.

Как вызнала колдунья об измене князя, так обрадовалась, сил нет: ага, теперь можно всех скопом губить! И так сладко ей стало, аж расплакалась колдунья. Перекинулась она в волчицу и давай ночью кружить близ Алёнушкиной избушки. Долго кружила, страшные заклинания бормотала. Проснулась Алёнушка, будто кто её за горло схватил. Выбежала на крылечко, не узнаёт двора своего: напиталось всё вокруг тьмой ядовитой, стало неприветливым, холодным. И чувствует Алёнушка, поднимается по ногам озноб, ровно из могилы потянуло. Она к Иванушке, а тот в жару мечется, испить просит. Хвать, а воды нет. Взяла Алёнушка коромысло, а Иванушка ей:

– И я, и я, сестрица!

– Господь с тобой, лежи, я мигом.

– Нет, сестрица, я один не останусь!

Вот идут они к омутку, а на пути стадо, вся дорога в следках коровьих, и в них водица.

– Не могу, пить охота. Напьюсь из следка, а, сестрица?

– Что ты, Иванушка, грязна водица. Вот ужо чистой зачерпнём.

Дальше табун лошадей при дороге траву щиплет. Иванушка опять:

– Ой, сестрица, всё пышет в груди. Напьюсь из лошадиного следка.

– Ну, потерпи маленько. Скоро уж.

Близ омутка козочки пасутся, козлятки играют, бодаются.

– Сестрица, позволь испить хоть из козочкина следка. Ну, хоть глоточек!

– Что ты, Иванушка! Напьёшься из козочкина следка, вон таким же козлёночком станешь.

– Не шути, сестрица, у меня головка болит.

Стала черпать Алёнушка воду, а моченьки нет. «Что же это со мною?» – удивляется Алёнушка, а об Иванушке и позабыла вовсе. А тот над следочком остановился, и ему чей-то ласковый голос говорит:

– Пей, пей, касатик. Вкусна водица.

А это из кустов волчица морду высунула и всё повторяет:

– Пей, пей, касатик.

Опустился на четвереньки Иванушка, русую головку к следку приклонил, испил и уж на ноги не встал. Ищет, ищет Алёнушка – нет братца. А подбежал к ней козлёночек и кричит:

– Это я, сестрица, твой братец!

Уронила наземь бадейки с водой Алёнушка и горько заплакала:

– Господи, за что нам такое!

Сняла с головы платок и повязала им шейку братца. Вернулись они в избу, и слегла Алёнушка. День, другой встать не может, только пить просит, да козлёнок ей воды поднести не умеет. День-деньской не то блеет, не то слезами заливается. И вот сквозь туман видит Алёнушка князя. Он берёт её за руку и говорит:

– Потерпи, голубка, пришлю за тобою возок и отвезу в терем мой. Вылечим тебя и, Бог даст, всё наладится.

Ускакал князь за возком, а дома его Алёнушка встречает. Это ведьма из волчицы в Алёнушку превратилась. Но что-то страшное в этой Алёнушке.

– Что ж, хворь прошла? – спрашивает князь.

– Оклемалась я, – смеётся ведьма и ну обнимать, целовать князя.

Хочет обо всём выспросить князь, да не может: холодом могильным потянуло – ни рукой, ни ногой шевельнуть мочи нет. И вот всё перед глазами его перекосилось, поплыло.

– Приляг, приляг, касатик, – хлопочет ведьма, укладывает князя на лежанку, белой попоной накрывает.

– Не пойму я, – хочет спросить князь.

– Тут и понимать неча! Я твоя Алёнушка, и весь сказ. На-ко, касатик, попей-ка моего взварцу, хворь и отлипнет.

Стучат зубы у князя по краю ковшика: что-то не то горячее, не то ледяное, словно полынь-трава горькое, влила ему в рот ведьма. И туман, туман всё заволок, тяжкий сон опустился на князя, что-то горло давит.

– А где же твой братец-козлёночек? – хрипит князь.

Сверкнули глаза у ведьмы, стали жёлты, изогнулась шея, шерстью покрылась: опять ведьма – волчица. Бросилась волчица вон, через двор, в поля, и загудела земля под крепкими лапами с когтями. Перед избушкой Алёнушки высоко подпрыгнула она, в воздухе перевернулась, ударилась о землю и стала старухой. Огляделась и в избу:

– Здорово, девонька. Ну-тко, подымайся давай. Сейчас хворь-то твою мы сообча и одолеем.

– Нет моченьки, бабушка, – шепчет Алёнушка и удивительно ей, откуда эта добрая старушка объявилась.

– Как это нет моченьки! Берись, обоприся на меня. Пошли-ка со двора, я, чай, все бока, небось, отлежала.

А козлёночек скачет вокруг, копытцами стучит, блеет, будто о чём-то молит.

– А ну, пошёл отсель вонючий козлище! – лягнула ногою Иванушку ведьма.

– Кто ты, бабушка? – через силу спрашивает Алёнушка.

А старуха молчит, пыхтит, волочёт Алёнушку к омуту. Приволокла, на траву опустила. Поискала вокруг, большой камень нашла. Распоясалась и верёвкой камень обвязала. На другом конце петлю сладила и надевает на шею Алёнушке. А козлёнок рядом бьётся, ничем сестрице помочь не может.

– Что это ты делаешь со мною, бабушка? – лепечет в страхе Алёнушка, а воспротивиться сил нет.

– Давай, давай, касатка, подымайся, вот сюды ступай. Вот так, золотая ты моя.

Подвела к краю Алёнушку и столкнула в омут.

– Вот так-то оно вернее будет! Вона где твоё место. Стало быть, прощевай, касатка!

Подпрыгнула старуха, перевернулась, ударилась о берег, и вот снова она волчица. Прыгнула к Иванушке, сшибла, придушила и ходу в княжий терем.

Очнулся князь, видит, Алёнушка козлёнка на верёвке тянет. Тот плачет, упирается.

– Эвот он, братец мой, – смеётся ведьма. – Да уж больно козлятиной от него разит. Прикажи-ка его зарезать.

«Ты ведьма!» – хочет крикнуть князь, а не может.

– Эй! – кричит в сени ведьма. – На-ко, холоп, козла да к вечеру зарежь! Князю козлятинки захотелося!

Привязали Иванушку шёлковым шнурком к столбу, и слышит он, как слуга на точиле ножик вострит. Попятился Иванушка, разбежался да как дёрнет шнурок, он и оборвался. Иванушка в кусты и стремглав к омуту. Стал не берегу и видит: лежит на дне Алёнушка, волосы её русые в струях колышутся, рыбки серебряные у лица поблёскивают. Закрыты глаза у Алёнушки, но Иванушка видит – жива сестрица. И как закричит:

Алёнушка, сестрица моя!Выплынь, выплынь на бережок.Огни горят горючие,Котлы кипят кипучие,Ножи точат булатные,Хотят меня зарезати!

Алёнушка ему в ответ:

Иванушка, братец!Тяжёл камень ко дну тянет,Люта змея сердце высосала!

Умолк Иванушка и отправился восвояси. А на дворе у князя огонь под большим котлом уж догорает, и слуги с ног сбились – потеряли козлёнка. Вдруг видят слуги – козлёнок сам возвращается. Схватили Иванушку, накинули на ногу крепкую петлю и привязали к воротам. Выходит тут князь на крылечко в лисьем тулупчике, сам бледный, что твоя смерть. Подошёл к Иванушке, развязал на его шейке платочек и глядит, глядит на него…

Всему обязательно бывает предел. И злу тоже. Видно, сроки добра пришли. Вдруг чувствует князь, хворь с него, словно непосильная ноша, свалилась. Щёки порозовели, повёл он плечами и осмотрелся: всё вокруг точно впервые видит. Развязал путы на козлёночке, спрашивает:

– Где ж твоя сестрица-то, Иванушка?

Закричал в ответ Иванушка и прочь со двора. Еле поспевает за козлёночком князь. И вот уж омут. Увидел князь Алёнушку и головой в воду. Вынырнул с Алёнушкой в руках, развязал узлы, камень в воду бросил. Обнимает Алёнушку, согревает. Девушка улыбнулась. И не видят князь с Алёнушкой, что за спиною у них мальчик стоит белобрысенький, глядит на них и смеётся.

А с ведьмою вот что содеялось. Вдруг почуяла она, как злые силы оставляют её, истекают из неё, как вода сквозь дырявое корыто. Из последних сил подскочила она и с визгом о землю ударилась. «Дай-ка, – думает, – волчицею в лесах схоронюся». Крутится клубком по траве, бормочет свои заклятья, и вот уж наполовину волчицей стала. А больше сил не осталось. Поползла она со двора, наполовину колдунья, наполовину волк. Увидали это чудище люди, перепугались сначала, а потом кто вилы схватил, кто слегу, кто посильнее – оглоблю…

Алёнушка княгинею стала. Полон терем детишек у них с князем, а после внучат. Иванушка военным человеком жизнь прожил, от басурман землю свою оборонял. Жили они долго и счастливо. Всё бы слава Богу, да осталась в них троих неизбывная печаль после пережитого в молодые годы. Сказать тебе правду, эта печаль не портила, только красила их. Так всегда с добрыми да красивыми. Но ведь известно – большая красота печальна.

В одну деревню повадился змей летать. И всех съел. Одного мужика только на закуску оставил. Вот пришёл тут цыган с серьгой в ухе, в одну хату зашёл – никого. В другие зашёл – тоже никого. А в последней мужик на лавке лежит, из-под кожуха босые ноги торчат. Смотрит цыган, в избе не метено, мыши по столу бегают, в лампаде перед иконой паук сидит. Цыган мужику:

– Здорово! Чо народу-то нет?

Повернул мужик голову, отвечает:

– Дык к нам змий повадился. Всех и пожрал.

– Будешь лежмя лежать – и тебя сожрёт.

– А как же.

– А ты бы убёг.

– Да ну-у…

– Вы б с мужиками собрались бы гуртом и змея-то и порешили.

– Да ну-у…

Вдруг змей прилетел, в избу еле втиснулся.

– Ух ты, – пышет жаром змей, – одного оставил, а тута два! Эй, чумазый, знашь, какой я сильнющий?

Смотрит цыган, змей-то не из умных, и говорит ему:

– А я посильней тебя буду.

Змей развеселился:

– Ух ты, посильней! Ладно, пускай. Давай тады мериться.

– Только на двор айда, – говорит цыган, – жарко от тебя.

Вышли на двор. Змей вокруг глазищами позыркал, камень нашёл, цыгану под нос суёт:

– Это што?

– Ну, камень.

– То-то, камень! Теперь гляди, чернявый, – положил змей камень на землю, как лапой топнет.

– Ну и чего? – спрашивает цыган, а самому ох как боязно.

– А тово, что с тобой будет сейчас то же самое. Стало быть, мокрое место останется, – веселится змей и лапу убирает. А там вместо камня пыль.

– Какое ж оно мокрое? – нахально спрашивает цыган. – Вот от тебя точно мокрое будет. Погоди маленько.

Кружит по двору цыган, будто камень подходящий отыскать хочет. А сам уж картофелину приметил, поднял, змею показывает:

– Видал?

– Ну видал, – говорит змей.

– Тогда гляди сюда, – говорит цыган, картофелину кладёт перед змеем и как топнет.

– Ну и чего? – таращится на цыгана змей.

Ногу поднял цыган, а там одна жижа от картофелины.

– Давай дружиться, – суёт змей лапу цыгану.

– Мне што, давай, – соглашается цыган.

– Пошли мужика есть, – тянет змей цыгана за рубаху.

– Да ну его к шуту! Какой в ём вкус, в мужике-то лядащем? Ты бы, слышь, в лесок слетал, какого-нибудь кабанчика изловил. А я тем часом костерок тут налажу.

– Сей момент! – обрадовался змей, снялся и к лесу полетел.

Цыган по селу прошёлся, там сям пошарил, две бадейки хлебного вина приволок. Костёр во дворе развёл, ждёт. Явился змей с матёрым кабаном в лапах.

– Не мал будет? – спрашивает змей.

– Сойдёт, – отвечает цыган, нож из-за голенища достаёт и кабана разделывает. Разделал, опалил, на углях испёк.

– Ну, давай со знакомствием, что ли! – поднимает стаканчик цыган, а змею ведро подаёт.

– Будь здоров, лохматый! – схватил ведро змей и вмиг высосал.

Голову кабанью оторвал, в пасть кинул и давай костями хрустеть.

«Тикать надо», – думает цыган.

Змей приказывает:

– Ещё давай!

– На, – подносит цыган вторую бадью.

Змей выпил, в бадье вылизал и пошёл куролесить. По двору мотается, на всё натыкается.

– Знашь, кучерявый, какой я бядовый? Во, гляди!

Вцепился в ворота змей, натужился, так вместе с забором и выдрал. Бросил ворота, на крышу взлетел, трубу развалил, орёт:

– Щас избу раскатаю!

– Годи, нечистый тя задери! – просит цыган. – Раздавишь мужика-то!

– Всех вас передавлю! И съем! Опосля женюсь! – безобразничает змей. Хотел плясать, да споткнулся и с крыши скатился. Шмякнулся о траву и захрапел.

Пошёл в избу цыган, говорит мужику:

– Чо делать-то будем, а, мужик? Надоть как-то от змеюки избавляться. Подымайся, думать будем.

Мужик опять своё:

– Да ну-у…

Повернулся бородой к стене и затих. Сел цыган к столу, голову руками обхватил – думает. «Одна надёжа на змеёву дурость. Чего-нибудь не придумаю, заказывай панихиду». Долго думал цыган, ничего не придумал. Встал, вышел на крыльцо. Видит цыган, змей там же валяется, глазищами хлопает. И вдруг спрашивает цыгана:

– Ты кто такой?

– Ты чо, своих не узнаёшь? Я ж дружок твой, цыган.

– Много вас тута, дружков таких, туда-сюда шатаются. Ну-ка, дружок, боком повернись.

Цыган боком к змею встал.

– Не, впервой вижу, – вздыхает змей. – Давай знакомиться. Ты кто?

– Я цыган.

– А я змей.

– Будем знакомые, – говорит цыган, а сам смекает: «Эге, да он нашего вина никогда не пил. Вона, ничего не помнит. Стало, мы ему очухаться не дадим. А там поглядим». Присел цыган на брёвнышко, спрашивает:

– Ты откудова будешь-то?

– Оттудова, – отвечает змей.

– Понятно. Отец-то есть?

– Тятька нас бросил.

– От оно как! А мамка?

– Съел.

– Кого?

– Мамку.

– Кто, тятька?

– Какой тятька, я и съел.

– Да кто ж матерь свою ест, баловник!

– Дак тады она меня!

– У вас все, что ли, так друг дружку?

– Цыган, чего ты всё про еду да про еду? Давай я тя съем.

– Ладно, ешь. Только запивки какой-нито принесу. Ты здеся погоди, ничего не тронь, я мигом.

Бросился цыган по деревне шарить. По избам всем, по всем погребам. Все корыта перевернул, во все бочки слазил, еле-еле кадушка набралась.

– На, друг, глотни. Легче еда пойдёт.

– А ты добрый, цыган, – умилился змей. Хвать кадушку, и вот уж с морды последняя капля стекает. Облизнулся змей, говорит:

– Иди давай.

Цыган видит, змей еле языком ворочает.

– Ополоснуся только. Не умывался ноне, те неприятно будет.

– И так ладно. Мы ведь дружки, – промямлил змей и захрапел.

«Мать честная, где ж теперь пойло-то брать?» Бросился цыган к мужику:

– Мужик, вина надо! Проспится змеюка, сожрёт он нас и не охнет!

Мужик молчит, лицом к стене лежит. Потом говорит:

– Помираю я.

– Как так? А чего ж ты такой здоровый, а помираешь?

– Чего здоровый, чего хворый, всё едино.

– Ну, так помирать помирай, а хлебушек сей.

– Отцепись, цыган. Те хорошо, ты коня украл и того. А мне?

– Где вино гонишь, паразит? – разозлился цыган.

– Где, где! За мельницей! В ракитнике! Во где! – разозлился мужик.

Бросился цыган вон. По деревне побежал, подобрал, наскрёб что где осталось для дела своего, и к мельнице, в ракитник, к мужикову инструменту. Вот дымок показался, крепкий запах по росе пополз. Всю ночь трудился цыган. Утром с двумя кадушками крепкого вина спешит к змею, ногой его пихает. Проснулся змей, на цыгана глазищи таращит. И опять:

– Ты кто, неизвестный?

– Я цыган, а ты кто?

– И я цыган. А ты кто?

– А я змей, – брякнул цыган. – На-ко, цыган, попей, небось всё горло-то пересохло.

Выдул змей бадью, спрашивает:

– Скажи-ка мне, змей, ты как сюда попал?

– Прилетел на крыльях.

– А я?

– А ты вон оттудова на краденой кобыле прискакал.

– Как же, как же, помню, – вздохнул змей и захрапел.

На третий день вдруг мужик вышел и за ним тощий кот. Стояли, смотрели. Потом мужик как закричит:

– Чаво тута развоявалися? Какие воявальщики нашлися! Спать не даёте, нехристи!

От мужиковых криков очнулся змей, спрашивает:

– Ой, кто ето?

– Кто его знат, – притворяется цыган. – Видать, прохожий.

– Э, прохожий! – зовёт змей. – Подь-ка сюды! Вишь, я обезножил, а время закуску закусывать!

– Щас, разбяжалси! Ишь, какой закусильщик нашёлся тута! – огрызнулся мужик и с котом в избе скрылся. А змей цыгану:

– Дай!

– На, – подал цыган бадью.

«Вона какая зверюга от энтого винца кончается. А наше население ничего, попивает и всё ещё полозиет», – думает цыган.

На пятый день еле растолкал цыган приятеля своего. И так, и сяк, и уж горшок о зелёную его башку расколотил. Думал, издох змей. Ан нет, открылись змеиные очи. Спрашивает змей:

– Ты кто такой большой?

«Всё. Совсем спятил», – видит цыган.

– Я большой цыган. А ты кто?

– Я махонький. Но не знаю кто. Кто я?

– И я не знаю. Но жалко тебя, такого махонького.

– А какой я махонький?

– Как это?

– Ну, ростом-то с кого?

Повертел головой цыган:

– Ну, вона мыша бегит. Ты вроде его.

Заплакал змей:

– Большой, окажи пособие, поклади меня в свой карман! А то меня кошка сожрёт.

– Лазь давай. Да сначала попей. А то смотрю, пить хошь, а спросить боисси.

На седьмой день издох-таки змей. Поплевал на руки цыган, рядом со змеем большую яму выкопал. Зашёл с тыла, поднатужился, столкнул в яму змея. И закопал. Всадил заступ в землю, отряхнулся.

«Чегой-то холодами потянуло, – поглядел на небо цыган. – Вона, птицы уж кучкуются. И мне пора». Пошёл в избу:

– Эй, хозяин, не помер ещё?

– Да ну-у…

– Подымайся давай! Жрать тя более некому. Вставай, работы работай. Вона, всё развалилося.

Молчит мужик. Цыган к стене подошёл, на ходиках гирю подтянул, по маятнику щёлкнул. Говорит:

– Слышь, мужик, чегой-то мне энту крокодилу даже жалко. Привык к ей, что ли?

– Летось об энту пору уж снег случился, – говорит в стенку мужик.

Постоял цыган, ходики послушал. Да как тряхнёт вдруг лохматой головой, как крикнет:

– Йэх, чавэла!

Пробежал хлопками цыган по красной рубахе своей, по ляжкам, по сапогам: «Хоп, хоп, хоп!», сверкнул серьгой, а после треснул дверью и отправился в степи табор свой догонять.

Жил-был медведь. Однажды на беду свою залез он в малинник, потоптался там всласть, да и залёг под валежник книжку с картинками листать. Он любил глядеть буквы, трогать лапой картинки. Эта французская книжка перешла к медведю от прадеда. Прадед медведя бродил по лесу вдоль большака, по которому отступала армия царя Буонапарте. Когда кто-либо из супостатов заворачивал с дороги в кусты, того медведь-прадед задирал. Так он партизанил, пока однажды из ранца гренадёра одного не вытащил книжку. Очень он книжку полюбил. Бывало, листает её с начала до конца, а после наоборот. Потом картинки понюхает, полижет корешок, вздохнёт и так-то уж невесть о чём размечтается. Всё собирался прадед-медведь книжку ту прекрасную съесть, чтоб не упёр кто, пока он спит.

Ещё он стал прислушиваться, как эти басурмане чудно друг с дружкой балакают. Медведь стал повторять, запоминать. И вот однажды будто развиднело вдруг, вдруг кое-что понятным сделалось.

– Стало «мерси» по-ихнему, по-нашенски в аккурат «спасибочки». Так. А вот «жаме» – это уж точно «никоды». Ишь как заворачиват! – радовался башковитый прадед-медведь. И всему, что знал, правнука научил и книжку завещал: из потомков-то один правнук сильно смекалистым уродился, остальное же потомство, как обычно, – налопался и дрыхнуть. И не стало у медведя-правнука большей охоты, как залезть куда-нибудь в холодок, достать книжку и глядеть. Хоть так, хоть ногами вверх.

Так вот, залез он однажды в малинник, малины наелся, а потом с книжкой задремал. А тут какой-то мужик с топором. Глядит мужик – лапы с когтями из-под валежника торчат. Хвать топором по одной, за шерсть уцепил и ходу. Прибежал в деревню, ввалился в избу, насилу отпыхался:

– На, старуха! Студень варить станем. Чесноку-то не жалей давай.

Старуха обрадовалась, шерсть ощипала, чтобы из неё ниток напрясть, носки тёплые вязать. А лапу в котёл.

А медведь ревел, ревел да угомонился: рёвом тут не пособишь. Зализал рану и надумал ногу себе смастерить. Отыскал подходящее дерево, заломал и сладил липовую ногу с клю-кою в придачу. Хороша вышла нога – глаз не оторвать. Всё бы ладно, да мужик тот проклятый из ума нейдёт.

– Я те налажу! – не выдержал медведь и отправился в деревню мужика ловить. Прихромал к околице, стучит клюкой в дверь первой избы. Заскрипела дверь, а за нею мужик, но другой. Ахнул другой мужик, хотел дверь захлопнуть, да медведь не дал, липовую ногу в щель сунул.

– Слышь, ситуаен,[9] где тута у вас мужик проживает? Противный такой. Он мне, вишь ты, ногу оттяпал.

– Знать ничаво ня знам! – трясётся другой мужик, изловчился, липовую ногу выпихнул и дверь на засов.

Осерчал медведь, по деревне бредёт, по плетням клюкой постукивает, ворчит:

– Ишь ты, ня знам! Так животную околечить! А опосля – ня знам! Всё одно сыщу! У меня на того гадкого мужика антюисьён[10].

Деревня вся попряталась, а мужик с бабкой медведя не видят, студень варят. Глядь в окошко, а там медведь уж дверь дёргает. Пискнула бабка и под кровать полезла. У мужика ноги отнялись, стоит, что мертвец, посреди горницы.

– Бонжур[11], хозява! – переступает через порог, стучит деревянной ногой медведь.

– Чаво? – будто не узнаёт медведя мужик.

А медведь дверь на щеколду, рядом на сундуке присел, липовую ногу напоказ выставил. Говорит:

– Да ты присаживайся, мон шер[12], покалякаем.

Дед в дальний угол забился. Сидят, молчат. Медведь клюкой по липовой ноге постукал, мужику подмигивает.

– Чаво? – ломает дурачка мужик.

– Хороша нога-то? – усмехается медведь.

– Котора нога?

– А вот энта! – стучит клюкой по деревяшке медведь.

– Про энту ногу ничаво ня знам, – трясётся дед.

Опять сидят, молчат.

– Старуха-то твоя иде?

– Нам то неведомо.

– Тады шарше ля фам[13]. Значит, искать надоть твою старуху. Я те пособлю.

И начал медведь клюкой под кроватью тыкать.

– Чего хоронишься, а, мадама? Вылазь, с нами побалакай! Поди не съем.

Старуха стала вылезать. Вылезла вся в пыли.

– Вона иде ты свою ляфаму потерял.

– Каво? Чаво? – всё трясётся мужик.

Медведь лапы на клюку положил, на них голову, спрашивает:

– Ну, чего хорошего, женчина, нам сообчишь?

У бабки от страха всё помутилось:

– Студню, мишенька, хочете?

– Мерси, студню не ем! – рявкнул медведь. Повернулся к мужику и рычит:

– Ну, чего делать будем?

– А чо, чо делать-то? – прикидывается мужичок.

– А то! Пошли, мужик, со мной. Очинно у меня на тебя антюисьён сильная.

– Чо это? Чо это? Чо это? – прижался к стене мужик.

– А это по-нашенски, значит, по-простому антуиция.

– Во как! – как будто сильно удивился дед.

Завыла старуха. А дед предлагает:

– Возьми заместо меня барашка.

Почесал медведь в башке:

– Ну, ладно, давай что ли.

Приволок мужик барана из катуха в горницу. Тот упирается, злым глазом косит. Заблеял баран:

– А я…а – при чё…м?

– Да мишенька с тобой погулять просит, – врёт мужик, а сам медведю конец верёвки суёт.

– Гулять, гулять айда. Погулям и взад, – врёт медведь.

Не верит баран. Как вырвется, к стене отбежал, рога выставил.

– За волю живот покладу! – заблеял баран, с места сорвался, избу проскакал, да как медведю рогами заедет. Завалился медведь, глаза таращит.

– Ишь, какой жирондист[14] выискался! Нешто калеку так можно бодать! – опамятовал медведь и лапой конец верёвки прижал. Сгрёб барана медведь, уволок с собой.

С тех пор повадился медведь к мужику. Поросёнка утащил. Лошадку свёл. «Ой, родимый, молочка у нас боле не будет!» – голосила старуха, когда медведь уволакивал коровку. «Вона, опять медведь к мужику прёт. Что ты будешь делать!» – перешёптывалась деревня и на засовы запиралась.

– Идол окаянный! – вопила старуха на мужика. – Что удумал! Животной ноги сечь! Как тя, душегубца, земля носит!

– Чаво? Чаво ты? Ну, чаво? – огрызался дед. – А кто студень-то с той ноги варил? С чесноком-то!

И всякий день пошла у них одна неприятность. Дрались даже.

Приходит опять медведь. Мужик ему:

– Здоровьице ваше каково?

Вздыхает медведь:

– Да как тебе сказать, навроде комси комса[15]. А у тебя чего болит?

– Да вроде Бог миловал.

– Ну, тады пошли.

– Куды это? – удивляется дед, вроде всё позабыл.

– На кудыкину гору!

– Ах ты пропасть, за што такая наказания мне!

– А ты куды глядел, кады мою ногу отымал?

– Прости ты его, дурака! – на коленях причитает старуха. – Он сызмалу дурак! И родился дурак!

– Я родился дурак! – поддакивает мужик.

– Слабею я очинно, – объясняет медведь. – Мне питание нужно.

– Не пойду я с тобой, и весь сказ! – вопит мужик.

– Пуркуа?

– Это чаво? – спрашивает старуха.

– Это значит почаму.

– Чегой-то вы, мишенька, всё не по-нашему баите? Быдто лаете нас. Вы, что ли, венгерец какой?

– Да не, земляки мы, – покраснел немного медведь.

– Уж больно чудные слова из вас выходют.

– Да это я в свободное время. Это, значит, моя пассьён[16]. Значит, увлечения, что ли, – совсем смутился медведь.

– Не слышу ничаво! – вдруг закричал мужик. – Ничаво ня знаю, что вы тута разговариваете!

И давай пальцем в ухе вертеть.

– Ты чего? – удивился медведь. – Застудил что ль ухи-то? Беречься надоть.

– Ничаво ня слышу! Никуды не пойду!

– Чтой-то ты тута мне все карахтер кажешь, а мужик?

– Не пойду!

– Не ходи, – соглашается медведь. – Тады заместо себя бабку давай. Пардон[17], конешно.

Отдал свою старуху мужик. Думал, не придёт больше медведь. Ан нет, и за ним пришёл.

Отслужил солдат царскую службу и приходит к царю:

– Дай мне, батюшка, немного на разживу, а то дома не с чего на ноги встать.

Царь даёт ему сухарь:

– Боле не могу. Всех оделить – сам голый останусь.

А от самого на версту жареной курицей пахнет.

– Спаси Христос, – благодарит солдат, трубочку в рот, сухарь в карман и пошагал на родину. Навстречу ему нищий:

– Служивый, подай чего-нибудь на пропитание. Не дашь, с голоду околею.

«Нелёгкая тя задери! У меня что, провиянтские склады, что ли?» – осерчал солдат, а сам говорит:

– Шут с тобой, на!

Отдал царский сухарь и айда через поле напрямки. А нищий ему во след:

– Эй, служивый, зачем сухарь последний отдал? Сам-то как будешь?

– Да ну тя к Богу! – махнул рукой солдат и дальше пошёл. Нищий за своё:

– Стой, тебе говорят! Вертайся, чего дам!

Вернулся солдат:

– Ну, чего?

– Да вот, сумой хочу тебя отдарить.

– На кой мне твоя сума?

– Бери! Когда чего захочешь иметь или избавиться от кого надобно станет, открой вот так суму да скажи: «Сюда!» Понял?

Хмыкнул солдат, принял суму, хотел ещё что-то спросить, а нищий возьми да с глаз и пропади. Почесал солдат в затылке, повесил суму на плечо и отправился дальше. Идёт, а есть охота, хоть из пушек пали. Летят три гуся. Солдат суму раскрыл да как гаркнет:

– Сюда!

И гуси, будто кто их подстрелил, один за другим в суму – бух, бух, бух. Тяжёлые, жирные, на юг, видать, отлетали. Идёт солдат дальше, впереди трактир. Подошёл солдат и говорит трактирщику:

– Слушай, борода, денег у меня нема, зато вот гуси. Ты вот энтого зажарь, за другого штоф вина выставь, третьего возьми за труды. Согласен, ай нет?

– Расстараемся, ваше благородие! Просим пройтить к столу.

Перекрестился солдат на образа, сел к окошку, трубочку и кисет достал, перед собой разложил.

– Эй, борода, – спрашивает солдат, – чья это изба такая большая насупротив? Окна почему повыбиты?

– Черти там поселились, вот почему, – отвечает хозяин, зажаренного гуся перед солдатом на блюде выставляет, рядом штоф и от фирмы чашку кислой капусты.

– Что за черти? Откудова взялись?

– А хрен их знает, откудова. Взялись, и всё. Чернявенькие такие.

– Много ль их там?

– Кишмя кишат.

– Ишь, какая у вас тут безобразия творится, – говорит солдат, винца в чарку наливает, усы пальцем расправляет и чарку в рот перевёртывает. Выдохнул солдат и давай гуся на части рвать и с кислой капустой есть.

Вот наелся солдат, в ушате пальцы и усы мылом помыл, чистой тряпицей утёрся, костяным гребешком перед зеркальцем расчесался и говорит:

– Пойду погляжу, какие-такие у вас черти.

Трактирщик всполошился:

– Тебе что, служивый, на тот свет захотелось? Живут и живут, тебе боле всех надо?

– Не положено! – осерчал солдат. – Дом большой! В ём больничку можно устроить, к примеру. Окошки застеклить, помыть всё да освятить. Больнички-то, я говорю, у вас наверняка не имеется?

Перешёл он дорогу, трубочку в карман, перекрестился и через порог. Чертей там видимо-невидимо.

– Что, солдатик, чертям на зубок очень интересуешься попасть? – обрадовались черти.

– Да какой это солдат, ребяты, это побирушка! Вон сума-то у него через плечо! – веселятся черти, дёргают солдата и за суму, и за мундир, и за усы даже.

– Дак кто ты будешь-то, гренадёр иль сидейка с паперти? – скачут вокруг черти.

– Рядовой лейб-гвардии гренадёрского полку! За царя и отечество не единожды в битвах пострадавший! Вот кто я буду!

– А сума для чего?

– А чтобы вас, окаянных, в неё сажать!

Сдёрнул солдат с плеча суму:

– Сюда!

Раздулась от чертей сума. Завязал её солдат, да видит: не сладить одному.

– Эй, борода, чего хоронишься, пособи чертей тащить! – кричит солдат трактирщику.

– Оченно я их не уважаю! – прячется за угол трактирщик.

– Православный ты аль басурманин в халате? – стыдит трактирщика солдат.

Приблизился трактирщик, пальцем в мешок потыкал. Черти там копошатся, повизгивают.

– Есть у вас тут кузнец? – спрашивает солдат.

– Как же, Макеем зовут. Вона там, у пруда его кузня.

– Давай туда. Я за лямку, ты с тыла навались.

Влез солдат в лямку, натужился, сдвинуть никак не может.

– Ну, чего ты там, борода?

– Шевелются они больно. Я их лучше оглобелькой подпихну.

– Да как тебе способней будет. Толкай давай.

Долго волокли они чертей до кузни, доволокли.

– Здорово, Макей!

– И вам не хворать! Чегой-то у вас?

– Давай, Макей, садани кувалдой по мешку, – просит солдат.

Макей сомневается:

– Садани, садани! А как загублю хрестьянскую душу-то? Воно оно вся так и шавелится. Чей грех-то будет?

– Да не сумлевайся, Макей, черти там, – успокоил кузнеца трактирщик.

– Побожись! – не верит Макей.

– Вот те крест!

– Ну, тады иное дело, – повеселел кузнец, да как хватит кувалдой по мешку. Что тут сделалось! Мешок сам по себе по кузне скачет, воет, визжит, ругается. Солдат трубочку набил, задымил и спрашивает:

– Ну, кто я теперя выхожу, солдат иль побирушка?

– Вестимо солдат! – взвыл мешок. – А кто ж ещё? Солдат – он и есть солдат! Ясно дело, солдат! Как ни повороти, всё солдат выходит! Как те иное-то могло в башку въехать, солдат ты наш солдат! Самый храбрющий на всём свете гренадёр! А побирушку не знам! Вперьвые о том услыхали от тебя! Кака така побирушка? Как подумашь, кругом один солдат! И весь сказ! И баста!

– Давай, служба, я их ещё разок пришпандорю! – вошёл кузнец в раж.

– Охолонись, Макей. Годи чуток. Всё ж живое. Эй вы, погань, – обращается солдат к мешку, – как дальше-то жить станем? Небось, не уймётесь гадить-то крещёным?

– Да ты что, солдатик, как у тебя язык-то не отвалится такое про нас городить? Да златые горы посули, удавимся, а не станем!

Развязал солдат мешок, а оттуда черти без счета кинулись врассыпную и вмиг сгинули. Сума тут вошла в пределы свои, а солдат погостил маленько в том селе, не стал дожидаться, когда в чистом от чертей доме больничку сладят, а отправился восвояси. Не успел он дома в баньке попариться – от царя фельдъегерь: иди соседнего короля воевать.

– Да вы что там во дворце… – начал было солдат, а фельдъегерь на коня и, как чёрт, исчез. Уж как честил солдат тут царя, а делать нечего, влез в амуничку и во дворец. Явился: приказывай, отец ты наш, царь-батюшка, рады, мол, стараться. И тут вдруг ни с того ни с сего царская дочка возьми и влюбись в солдата. Шумит отцу:

– Ежели за солдата не отдашь, с дворца вниз головой прыгну!

Всем взяла девица, но уж больно своенравна да упряма была, с солдата глаз не сводит. Солдат не знает, как тут быть. Прятался, прятался от суженой, да от судьбы не спрячешься: полюбил в ответ царскую дочь. Царь-отец от чрезмерного огорчения помер. Солдат женился на царевне, и народ его царём поставил.

Не стал солдат воевать соседа-короля, а отправился к нему мир заключать. Сговорились они с королём, на мирной грамоте печати свои оттиснули, в баньке попарились, три дня потом попировали и разошлись друзьями. Вот идёт солдат обратно домой и думает, как бы теперь так народу своему потрафить, чтобы добрую память о себе оставить. И аккурат на границе владений короля и своего царства видит на берегу ручья в холодке старушка отдыхает. Она спиной сидела, одежды на ней были до пят и капюшон на голове. Ну, подходит солдат, рядом присесть хочет, здравия пожелать, а старушка оборачивается, и видит солдат – это сама Смерть. Похолодел весь солдат, тихо говорит:

– Здравствуй, мать Смерть. Что тут делаешь, меня поджидаешь?

– Здорово, солдатик. Нет, не поджидаю, рано ещё тебе.

Выдохнул с облегчением солдат:

– Тогда скажи, далеко ли путь держишь?

– Иду людей морить.

– За что их морить? Что они тебе плохого сделали? – спрашивает солдат, а сам потихоньку суму снял, раскрыл и приказывает:

– Сюда!

– Зачем? – спрашивает Смерть.

– От тебя людей наконец избавлю.

– Хоть ты царь, а дурак, – говорит Смерть.

– Сюда, говорят тебе! – кричит солдат.

Поохала Смерть, покряхтела и полезла в суму. Завязал суму солдат, а как во дворец вернулся, поднялся на самую высокую башню и на чердаке, где старые вещи сваливают, суму и спрятал. Спрятал и думать забыл.

Много лет пролетело. Детей всех переженил солдат, внуков-правнуков полны палаты. Добрым царём наш солдат был. Царствовал он долго, а счастья не нажил. Поперву всё ладно было: под новым царём зажили люди сытно, вольно. Людей развелось видимо-невидимо. Стали они портиться, трудиться расхотели, никого и ничего не боятся, вино пьют, что в праздники, что в буден день. Генералы царю докладывают, страшных разбойников по большим дорогам, что комаров на болоте, и царская гвардия от них по казармам прячется. Есть стало нечего, народ воровать приохотился, хворый весь оказался, будто сглазили его, церковь Божью на кабак променял, царя лает последними словами. Думает солдат: «Как же так, я их от Смерти избавил, а они меня же ещё и клянут?»

Думал, думал, так ничего и не придумал. И вот Бог посылает солдату лютую хворь. Слёг солдат. Пошевелиться сил нету. Позвали немцев-лекарей, и те за тысячу гульденов кровь царю отворили, заморскими эликсирами напоили. Ещё хуже сделалось. И вот однажды ночью, когда терпенье всё вышло, через силушку поднялся солдат, свечку засветил и отправился в башню. Полночи поднимался – поднялся. Да за столько лет забылось, в каком углу суму запрятал. Другие полночи шарил, шарил, к утру отыскал. Постоял солдат, подумал да и развязал суму. А оттуда:

– Ну, здравствуй, солдатик. Гляжу, плохи ваши дела.

– Плохи, мать Смерть.

– Тебе что, служивый, черти твои ум, что ли, застили? Ведь твоё дело на войне воевать, а не царствовать.

– Сам вижу, неладно вышло. Что ж делать-то теперь? Простила бы ты меня, что ли?

– Эх ты, непутёвый. Ну ладно, уж так-то не убивайся. Дело поправимое.

Жили два брата. Один жил бедно, другой богато. Одного звали Степаном, другого Иваном. У богатого Ивана родился сын, позвал Иван на крестины всех соседей и бедного брата Степана. Выпил крепко на крестинах Степан, домой идёт, за плетни хватается.

– Что ж это за сладка штука такова, богачество это? – бормочет Степан. – Ишь как у Ивана в дому всё ладом, всё своим чередом, быдто само собой так и катится. А у меня нужда изо всех дырьев глазищи таращит. Поглядеть бы на неё, на нужду то есть, какова она спереди да сзаду.

– Гляди, – говорит кто-то за спиной Степана.

– Кто тута? – вскричал Степан.

– Твоя нужда. Хотел поглядеть, гляди, – отвечает этот кто-то.

Видит Степан: стоит маленькая старушка. Тьма вокруг, а её почему-то хорошо видно, будто свет из её нутра исходит. Да свет тот очень уж нехорош, будто он какой-то сырой, холодный и зеленью отдаёт. Обхватил Степан берёзу, глаза таращит.

– Ты чего ко мне прилипла? – спрашивает Степан.

– Люб ты мне, – отвечает старушка.

– Чего это за мешок на тебе?

– Будто не знаешь, нищенска сума это. Погоди маленько, скоро и с нею спознаешься.

«Ежели ноне не испепелю её, стерву, завтрева она меня до самого дна иссушит», – решает враз отрезвевший Степан. Набросился он на нужду и давай кулаками месить. Аж землю вокруг побоища вспахал. Обмерла нужда, страшные её глаза закатились. Сграбастал её за волосы Степан и устремился к погосту. Корягу сыскал, давай яму ковырять. Завалил яму с нуждой, ногами потопал, заровнял, сел передохнуть. Заря уж занялась, а Степан сидит, соображает.

«Сумой от грозилася, нечистая сила. Мало ей моих пустых щей да дырявых порток. Всё ей мало, окаянной. За что так устроено, одному всё, другому сума?»

Поднялся Степан, порты подтянул, отряхнулся и к дому направился. Подходит к околице, в пыли дорожной сотенная ассигнация лежит. Обзавёлся немедля Степан коровой и лошадью. Женился. Зажили они с женою – копейка на копейку так и прёт. Через год сделался Степан богаче брата Ивана. Начал Иван завидовать Степану, весь извёлся, хворый даже сделался. Приходит раз к Степану в новую избу, на образа перекрестился, поздоровался. Степан приглашает:

– Садись, брат, с нами трапезничать. Нынче у нас пирог с грибами, солёны рыжики, щука печёна, рубец с грешневой кашей, похлёбка с говядины, киселик гороховый, кренделя с кизюмом к самоварцу. А ежели для аппетиту, так эва она, анисовая. Бери ложку, брат, наваливайся.

– От стола мы, – смущается своей зависти Иван.

– Да садись, садись, угостися! Местечко в брюхе найдётся.

– Да што уж, сяду уж, закушу саму малость.

– Ну, вот и слава Богу! Держи чарочку, Иван.

Сидит брат Иван, будто солому жуёт.

– Ты чего не в настроениях, а, Иван? – спрашивает Степан. – Ай проторговался? Так не погнушайся помочь от меня принять. Много нету, а поделиться найдём.

– Да нет, Степан, я не то. Пусть Дуняша твоя на дворе самовар раздует. С глазу на глаз хочу спросить.

Ушла жена Степана под сиренями чай накрывать. Иван спрашивает Степана:

– Объясни, отчего ты стал жить лучше меня?

Покашлял Степан, покряхтел, пальцами под животом повертел и говорит:

– Ладно уж, скажу, дело прошлое.

И вот уж крадётся в ночи брат Иван к погосту, заступ на плече, за поясом топор. Как узнал он всё от Степана, затаил на брата чёрную злобу. Указал ему Степан, где закопал нужду, и теперь крутится Иван у погоста, ищет, прикидывает:

– Вот он, куст бузины. Вон горелая сосна. Вот здеся, меж ими.

Раскидал заступом землю Иван, и нужда из-под земли тут как тут.

– Иди опять к брату Степану! – приказывает Иван.

– Я бы с нашим большим удовольствием, да ты мне поболе брата кажешься. Как это я тебя раньше-то проглядела?

– Я тебя откопал, чтобы ты к брату возвернулась, а не ко мне совалась.

– Не хочем к брату, хотим к вашей милости.

– Но ведь он тебя погубить хотел, в землю закопал.

– А мы на него сердца не держим.

– А тады я тебя, чумазую, топором!

– Где он, топор-то твой? Ты его, милок, пока сюды направлялся, потерял. А чтобы заступом не дрался, так мы мигом к тебе на закорки!

И нужда скок Ивану на спину. Руки у Ивана, словно плети, повисли, спина согнулась, не может Иван пошевелиться без приказания нужды.

– Ну, чего стоишь, домой пошли! – приказывает нужда.

Принёс нужду в дом Иван, она прыг на пол и за печь. На другой день дом сгорел у Ивана. Устроился Иван в землянке жить. И вот ни с того ни с сего конь пал. Потом корова сдохла. За малое время всё нажитое прахом пошло. Приходит к Ивану Степан:

– Не ведаю, брат, где ты с нуждою встренулся, да вижу, крепко с нею вы подружилися.

Не знает, что отвечать брату Иван, стоит, в землю уставился.

– Аль мою откопал, а, братец? – спрашивает Степан

– Откопал.

– А зачем?

– Очинно я тебя, брат, за твоё богатство не полюбил, – сознаётся Иван. – Один я, значит, захотел богатым жить. Не знаю теперя, как у тебя прощению вымолить. Больно вина моя несусветная.

– Ты, брат, погоди, – оглядывается Степан. – Прощения потом. Ты расскажи лучше, где её, нечистую силу, сыскать? Где она тута у тебя?

Махнул рукой Иван:

– Да везде она.

– Везде говоришь? Это нам известно, это нам ух как известно! А действия наши будут вот каковы!

И достаёт Степан из тулупа своего кожаную мошну с деньгами, кличет Иванову супругу:

– Федосья, подь сюды!

– Тута я, батюшка!

– Подставляй, касатка, подол. Вот вам на разживу.

Развязывает Степан завязку на мошне и высыпает золотые деньги Федосье в подол.

– Ой! – только и вскрикнула баба.

– Теперя, красавица, ступай, у нас тута своя стратегия, – командует Степан.

Удалилась Федосья, а Степан продолжает:

– Более всего нужда обожает всякую помещению для денег. Вот мы ей из нашей мошны капкан-то и соорудим. Вот эдак снурок растягиваем и кошель-от на видном месте ложим. Теперя, брат, прячемся.

Спрятались братья, замерли. Скоро невесть откуда нужда подкралась к мошне, нос внутрь сунула:

– Ой, сладость-то какова! – застонала от приятности нечисть зелёная и сделалась пьяною. Нюхала, нюхала, пока не свалилась в мошну. Выскочили из захорона братья, хвать мошну и туго-натуго завязкой её перетянули. Визжит внутри нужда, грозится братьев по миру пустить, до смерти уморить. А братья привязали к мошне камень да с крутояра в омут, благословясь, и бросили.

– Ты вот что, Иван, – говорит после того Степан, – ты не думай, будто ты один завидовал. Я, может, поболе тебя завидовал, пока ты богатым был. Так уж будь милостив, попервоначалу ты меня прости, а там видно будет.

Поклонились земно братья друг другу и, будто сызнова рождённые, пошли домой. И поныне стоят рядом на городском нашем кладбище два одинаковых каменных креста, один над братом Иваном, другой над братом Степаном. До сих пор рассказывают у нас детишкам, а те, как вырастут да переженятся, своим детям о братьях, доживших до ста лет, заботами и щедротами которых стоявшее на этом месте село превратилось в цветущий город над рекою.

Сунулся кот в курятник, замяукал:

– Вот и откукарекался. Эй, петух, тебе говорят, просыпайся! Хватит дрыхнуть-то!

– А? – встрепенулся на насесте петух.

– Слышь, Петя, старики-то наши курятинки захотели. Щас сам сюда с ножичком явится.

– Как, как? – выкатил на кота круглые глаза петух. – Куда, куда теперь?

– В лес подавайся, и баста! Только молчком. Чего раскудахтался?

Слетел петух с насеста, пролез в щель под воротами, там на плетень, с плетня в поле, а там и опушка рядом.

– Куда это петух подевался? – жалуется старик старухе. – Видать, кабанчика заколоть придётся. Праздники скоро, окорок надоть на стол.

– В окороке скусу поболе, чем в петушатине, – согласилась старуха.

– Эй, Пятачок, отжил ты, – высунулся из-за угла кот.

Поросёнок перестал рыться в земле, пятачок на кота уставил.

– Бежи, говорят тебе, бойчей! Чего глазищами лупаешь? Окороком захотелось изделаться?

Поросёнок быстро всё сообразил, под плетень и ходу в лес.

– Эй, баран! – свесился с сеновала кот. – Прощевай, брат Бяшка! Щас с тебя тулуп твой сымать станут. Петя с Пятачком сбегли, так хозяин на тебе отыграться хотит. Лютой, жуть!

Долго баран оглядывался, понять не мог, кто говорит.

– Здеся я, на сеновал гляди!

Баран морду поднял, кота увидал, сказал:

– Бе-е!..

– Вот и умница, – спрыгнул кот с сеновала. – Давай я те щеколду-то скину. Дуй, говорю, в лес!

– Заче-е-ем? – блеет баран.

Выпихнул его кот на двор, дальше не мог – упёрся баран. А тут и старик с ножом. Кот прыг в сторону, уселся, лапкой умывается, гостей намывает. Старик хвать барана за рог, и тут до барана дошло, что сейчас случится. Рванулся баран, старику в бок рогами – старик лапти вверх. Баран прыг через плетень и в лес.

– Один бычок у нас остался, – говорит старухе дед.

– Чего это они все разбеглися? – удивляется старуха.

А в это время бычок уже ворота высадил, плетень опрокинул и скок, скок через поле и в лес.

– А… а, это ты, небось, окаянный, всех распугал? – набросился на кота старик.

– Ну я, – мяукает кот. – А тебе, хозяин, добрее надоть к животинке.

– Так щас я за то тебя порешу и хоть шапку какую из тебя слажу, паразит ты эдакой!

– Да из меня и на кюбетейку-то не надерёшь.

– На целый тулуп надеру! – озлился вконец старик и давай кота ловить. Не поймал, конечно.

Хорошо летом в лесу. Привольно. Сам себе хозяин. Травы вкусной пропасть. Корешков сочных пруд пруди, не жалей только пятачка. Мошек всяких, мушек сладких – клюй не хочу. А уж мыши до того к осени толсты да ленивы, и бегать-то за ними нет надобности. Пожили беглецы всласть, а как зачастили дожди да похолодало, грустно сделалось. Вот соберутся все под густой елью и пережидают дождь.

– Слушай, братва, – говорит бычок, – скоро снег, замёрзнем. Давайте сообча избу тёплую поставим. Айда место искать!

– Не-е… – возражает баран, – я не замёрзну. У меня шуба тёпла. А прозябну, как начну бегать туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда. Вот так, гляди! Туда-сюда…

– А я глубокую яму вырою, мхом обложу и спать. Как медведи спят. Сверху снега навалит, ещё теплее станет. Главно дело, спать надоть без просыпу, – объяснил поросёнок.

– Не, сюды, сюды глядите-ка! Вот так крыло ложим, на него сами ложимся, друго крыло накрываем, ноги поджимаем. Лежим – спим. Понял, нет?

И петух показал, как он будет зимовать. Кот же и разговаривать не стал, фыркнул и отвернулся. У бычка слёзы от обиды навернулись. Набычился он и пошёл сухое место для избы искать. Нашёл такое в сосняке, где пески и мох хороший. И давай работать…

Долго ли, коротко ли, построил бычок избушку. Вышла она неказиста, да крепка. Уж ступеньки из камушков устроил, печку сложил, трубу сквозь крытую сухим тростником крышу вывел. И вот он что-то напевает, искорки из кремушка высекает, чтобы, значит, печку обновить. А тут в дверь кошачья морда показалась и промурлыкала:

– Чегой-то ты тута?

– Живу, – отвечает бычок. – Вот печку истопить хочу.

– А давай я у тебя буду жить. Могу печку твою розанами разрисовать. Помочь в хозяйстве могу.

– А чего ж ты не приходил помогать, когда я один тут строил?

– А кто вас всех от ножика хозяйского уберёг?

– Это ты верно, – вздохнул бычок, – входи что ли, вдвоём жить будем.

Растопили они печку, поужинали, спать улеглись. Тепло, хорошо. А на дворе ветер с дождём так и сечёт, последние листья срывает. Проснулись бычок с котом от грохота за дверью. Засов отодвинули, выглядывают, видят баран бревно рогами катит, а у дверей уж целая гора из брёвен.

– Ты это чего, баран? – отворяет дверь бычок.

– Я это вот, – показывает на брёвна баран. – Дрова вам.

– А к чему нам твои дрова? – мяукнул кот.

– Вот те раз! – вытаращился на кота баран. – Печку топить всю зиму будем.

– Так ты с нами зимовать, что ли, собираешься? – щурится кот.

– Ну да, с вами, – удивляется баран.

– Так у тебя своя шуба тёпла. Не замёрзнешь. А потом вот гляди-ка: туда-сюда! туда-сюда! туда и взад сюда!

И кот стал бегать вперёд-назад перед бараном.

– Туда-сюда! Туда-сюда! Ой, как мне тепло! – кривляется кот. – Индо весь взопрел. Хоть пальто скидавай.

– Ты што, ты меня кажешь? – догадался наконец баран.

– Ну, будет, будет, – вмешался бычок. – Давай, Бяшка, заходи. Дела всем хватит.

– Заходи, заходи, – ворчит кот, – нам бы самим прокормиться. А тут рогатые изо всех щелей прут.

Через день поросёнок приходит, с ноги на ногу переминается, себя по бокам шлёпает, из ноздрей пар.

– Вам чего? – высунулся кот.

– Да это я, Пятачок! Не узнаёшь, что ли?

– Да как узнаёшь? Ить никогда свинообразных медведей не видал. А может, вы медведеподобная свинья? Чай тепло в берлоге-то? А тут снежку вскорости подвалит, так вовсе душно станет. Смотрите, не угорите от жару то. Главно дело, вы спите без просыпу.

– Застыну я до смерти, братцы, – хлюпает пятачком Пятачок.

– Хватит шалить! – рассердился на кота бычок. – А ты заходи бойчей! Да дверь поплотней прикрой.

Когда петуха впустил бычок, кот перед сном давай дурачиться. Влез на стол и замяукал:

– А ну, гляди все! Вот так крыло ложим, на него ложимси! Друго крыло на себя кладём. Ноги поджимаем. Лежим, дрыхнем. Понял, нет?

Петух взлетел на стол, на глазах слёзы:

– Щас клюну!

– Уймись, Петя! – приподнялся с лавки бычок. – Ложись спи.

– А чего он дражнится!

– Ну и пусть его, – успокаивает петуха бычок. – А ты не обижайся. Отвернись и спи. Што с ним поделаешь?

И вот пала зима. Много трудились жители избушки. Припасли корму. Щели законопатили. Печку глиной обмазали, и кот разрисовал её розанами. Пятачок подпол вырыл, туда припасы опустили. Баран дров наколол и поленницу до потолка выложил; получилось даже красиво. Петух оказался мастер горшки да тарелки из глины лепить и половички из тростника плести. Всяк день они трудились, а вечером рассаживались вокруг стола и при лучине рассказывали разные истории. Кот всё больше врал и дразнился, да на него больше никто не обижался – привыкли. Даже смеялись, когда он кого из них передразнивал.

– А што, давайте музыку устроим! – предлагает однажды бычок. – Соорудим музыкальные приспособления всякие и будем танцы плясать.

– Ух ты, давайте! – обрадовались все.

Уж как веселились они, когда мастерили всю эту консерваторию. И вот уж ждут не дождутся вечера, чтобы печку затопить и начать свою музыку. Петух посреди стола бьёт стэп, шпоры так и мелькают. Хохот, песни, грохот и звон. И уж как разойдутся, так с лавок долой и в пляс вокруг стола. До поздней ночи из избушки слышно:

– Их! Эх! Телушки-Матрюшки, а бычки-Петрушки! Свиньи-Аксиньи, утки-Анютки, селезни-Васютки! Их, их! Ех, ех!

А как все силы выйдут, спят вповалку, словно убитые.

Смотрят из-за сугробов оголодавшие волки, прислушиваются. От избушки теплом и закуской тянет, огонёк в окошке, звуки весёлые доносятся.

– Слышь-ка, Голопузый, давай поди, вызнай што там и можно ли харчами разжиться.

– Как куды соваться, так всегда Голопузый! – оскалился волк с выдранной шерстью на животе.

– Не бреши попусту! – нахмурились волки.

Отправился Голопузый в разведку. Домик всё ближе, звуки сильнее. И отчего-то приятны Голопузому те звуки. Подошёл к дверям Голопузый, за ручку потянул. Так жаром и шибануло в нос, так съедобным башку и закружило. Протиснулся Голопузый за порог, дверь за собою прикрыл. Заслушался волк и, сам не знает как, очутился около стола. Глядел, глядел, как петух на столе выкаблучивает; у самого плечи так и заходили.

– Их, ех, их, ех! – закрутился на месте Голопузый.

Вдруг всё стихло. Все уставились на Голопузого.

– Ты кто? – спрашивает петух.

– Голопузый, – отвечает Голопузый.

– Вижу, что не лохматый! Да порода у тя не волчья ли?

– Волчья, – соглашается Голопузый.

– А што у нас потерял?

– Ничаво не потерял. Послан насчёт харчей поразведать.

– Харче-ей? – завизжал поросёнок и пятачком прямо Голопузому в пасть сунулся. – Это уж не мы ли энти харчи?

– Ну да, – отступает к двери волк.

– Бей его, братцы! – заблеял баран.

Набросились все на Голопузого, кто чем охаживает. Пятачок уж три горшка о макушку волчью расколотил. Петух частит клювом, словно дятел какой, всё норовит в глаз, в глаз. Кот в морду вцепился, дерёт, лапы мелькают, хвост трубой. А баран всё кричит:

– Раздайся, братцы! Раздайся маненечко, я его щас с разбегу на рога!

Только бычок всё повторяет:

– Ну, будет! Хватит, вам говорю! Остынь, кому говорят! Хватит с него!

Выбросили волка из домика на снег. Тот еле до своих доковылял.

– Хорош! – встретили свои Голопузого. – Ты у нас теперича не Голопузый, просто Голый. Ну, чево наразведал?

– У них во как! – пробует Голопузый плясать, одну лапу в бок, другую над головой. – Их, ех! Их, ех!

Смотрят на Голопузого волки, молчат. Вожак говорит:

– Тута нам фарту нету. Опасная тута позиция. Хватит нам одного сумашедчего. Подаваться надоть в иные места, товарищи. Тута, товарищи, одна несчастья. Пошли.

И потянулись хмурые волки от избушки, а в хвосте стаи приплясывает Голопузый, коленца разные выкидывает, повизгивает:

– Чушки-тютюшки, а други-кукушки! Люшки-пеструшки, волки-зайчушки, все ины лягушки! Их, ех! Их, ех!

Кое-что и позабылось. Да самое первое, чтобы не пропало вовсе, в тетрадке записала. Помру – внуки своим внучатам зачитают. Внуки у меня городские стали, сызмала очки носят да галстуки повязывают. Говорят так, думаешь, с венгерцем каким разговоры ведёшь. Да и я при них уж давно и словам ненашенским обучилась.

Так вот я о чём. Годов мне семь было, когда счастье закончилось. От маменьки помню что-то тёплое, родное. Всё-то она улыбалась, и на радость, и горько так на беду. А как мы жили-то, расскажи – не поверят. Соседские ребятишки всё больше у нас игрывали. Маменька с весны нам большую грядку сладкого горошка насадит. Репку, морковку грызём. Бобов полны карманы набьём, и ну бегать. А зимой, как воробьи, печку пообсядем и давай толкаться. То-то веселья!

А ещё вот что было. Ангелочки с нами играли. Прилетят и меж нами на печи-то и устроятся. И давай с нами ножками болтать, плечиками толкаться. Взрослым ангелы не видны, а малым и видны, и ощутимы. Сдаётся мне, маменька всё ж их тоже видела. Потому так думаю, что как мы разбалуемся, так она посмотрит, сощурится и улыбается.

Моего ангелочка Терёшкой звали. Он был весь жёлтенький, прямо писклёнок. У подружки Фроськи был беленький – Гаврюшка. У соседского Прошки тоже Прошка, но не рыжий, как Прошка, а беленький, личико и ладошки золотенькие. Федулка ещё был. Но он не ангелочек, а внучок домового нашего. Лохматенький был, соломка да паутинка в нечёсаных волосах. С краешку пристроится, слушает да сопит. А потом возьмёт да за бок и ущипнёт.

Житьё наше так и катилось. Да детскому веселью тоже конец приходит. Один раз мой Терёшка говорит:

– Дуня, горе впереди. Я рядом буду.

Снесли маменьку на погост. Тятенька вскорости женился, да вроде и сам не рад. Не пришлась я красивой мачехе. Поколачивала она меня, за косу дёргала. А как при тятеньке ласковые слова мне говорила, глаза у неё делались жёлтые.

– Тебе пользительно у матери моей лето пожить, – приказывает она однажды. – Моя матерь всё умеет, тебя, растяпу, уму-разуму научит. Как в лесу пообсохнет, отведу.

– Не хочу, – говорю.

– Ишь, говорунья тут объявилась на мою голову! – вскричала мачеха.

– Не хочу! – вскричала и я.

– Цыц, квочка! – вскочила из-за стола мачеха, да зыркнула на папеньку, жёлтые глаза сделала и запела: – Так ведь это твоя бабушка, дитятко ты непутёвое. У ней ты будешь, как в раю, проживать. Боюсь только, она тебя сластями обкормит.

Я пошла спать и давай в подушку плакать.

– Надо идти, – говорит мне голос Терёшки. – Так в твоей книге жизни.

У старухи мне сразу не понравилось. Вроде достаток, а всё какое-то кривое, немытое. Сыростью болотной откуда-то тянет. А на дворе припекает, и птицы поют. Они с мачехой уселись чаёвничать, а мне велели у другой стены на лавке ждать. Шепчутся – ничего не разобрать. Сижу, от страха млею. «Отчего это, – думаю, – никакой живности у этой страшной бабушки не водится?» И тут гляжу, из-за печи кот одним глазом выглядывает. Вижу, на двух ногах, как мы, стоит. Выглянет, посмотрит на меня сердито и спрячется за печку. Выглянет – спрячется. «Чего это он?» – думаю, а сама тихо говорю:

– Кыс-кыс-кыс…

Котик выглянул и давай кулачком в свой лоб стукать, мол, дура ты дура. А я ничего понять не могу.

– Ну, растерёха, прощевай, – говорит мачеха. – Отвела я здесь душеньку, отогрелась, пойду к своему извергу. Ты тут, бабуля, этой лежебоке сластей-то не подкидывай. А то ты у нас добрая, тебе бы всех только баловать да за всех спину гнуть. А этой растрёпе только бы озорничать, за то сладости трескать и более ничего.

– Неправда ваша! – заплакала я. – Я по дому всё делаю, а вы, матушка, меня колотите. И про сладости неправда! Я их только при маменьке ела!

– Фу ты, ну ты! – фыркнула мачеха.

– Ну, будя вам, – зашамкала старуха, а у меня мурашки по всей спине.

Мачеха ушла. Я смотрю, старая тут же стала куда-то собираться.

Подошла к зеркалу, пасть распахнула, устроила там челюсти с железными зубами, пощёлкала ими, платок на голову и говорит:

– Ты вот что, касатка. Ты прясть обучена?

– Хорошо умею, – отвечаю.

– А коли так, так прясть садись. У меня задарма не кормють. Да прибери в дому-то! Ишь, грязищи-то натаскали со двора, дармоеды! Вона оне, дармоеды, изо всех щелей гляделки нахальные пялють!

И бух клюкой в угол. Я только хвост кошачий успела увидать.

– Ну, чаво замерла, подай сюды костыль!

Я скорее в угол, клюку ей принесла. Она за дверь и давай чем-то громыхать, будто бревно туда-сюда катает.

– Щас улетит, – высунулся кот. – Это она со ступой управиться не могёт. Дряхлая стала, стерьва.

– Да нешто можно так о стареньких? Грех это! – ахаю я.

– Стареньких, стареньких, – дразнится котик. – Ты что, от рожденья дурочка или как?

– Почему это? – открыла я рот.

– Что, бабку-то не признала? – подбоченился важно кот. – Это ж Баба-Яга.

– Ой! – так я и села.

– Вот те ой, рот-то закрой. Думаешь, зачем она тебя сюды выписала от твоей ведьмы?

– Какой ведьмы?

– Такой! Твоя мачеха ейная дочь, так?

– Так.

– А раз так, то и выходит дочь – ведьма. Слыхала, небось, кто наипервейшая ведьма?

– Не слыхала я.

– Ну кто?

– Ой, не знаю.

– Ну, Баба… Баба… Ну, телись давай!

– Яга.

– Слава те, Господи, разродилась! Так энта дочь наипервейшей ведьмы, то есть мачеха твоя, тебя, дурочку, на закуску определила. Мамашу, значит, подкормить решила. А сама поскакала твово тятьку со свету сживать. Так вот, не сбежишь ноне, завтрева Яга рёбры твои доглодает. А то, вишь ты, стареньких грех срамить. Смотря каки стареньки!

И котик опять в свой лоб кулачком постукал.

До сего дня как в тумане весь тот день. Помню, отвязала верёвку, на которой котейка сидел, спрашиваю, зачем, мол, он с Ягой проживает. И вот он стал рассказывать:

– Ссыльно-каторжный я. За справедливость страдаю. Потому харчи должны поровну всем. А ведь они, то есть хозяева мои бывшие, усядутся и трескают, а ты, словно побирушка какой, до дыр об ихние ноги трися, может, комарину порцию и выклянчишь. А ить я не комар, а взрослая животная, нам тоже фосфор в голову нужон. Вот я и придумал, коли не дают – бери сам! Говядину из щей либо рыбу с ухи добыть – мне ровни нету. Бывало, котёл с печи вытянут, на миг отвернутся, а я тут и есть.

– Как это? – не верила я. – Щи-то из печи, горячие.

– Так у меня спица была. У хозяйки упёр, дверью защемил, крючок загнул: любо-дорого! Да попался, будь она неладна! Холодец из полбашки свинячьей варили. Хозяйка на шесток котёл вытащила, а сама чегой-то за дверь. Я со своим струментом тут как тут. Зацепил, тяну. Вдруг слышу хозяйка обратно бегит. Я мясо на пол спихнул и с ним под печь. А след-то, нелёгкая его задери, остался! Вижу, хозяйка под печь заглядыват. А я мясо-то заслонил, сидю, зрю на хозяйку с недоумением. Она меня кочерёжкой, я брык, а свинятина-то вот она, ещё горячая. Думал, утопят меня. В мешке с камнем, думал, жизню завершу. Да человечность одолела: меня за хвост и вон. И всех делов. Мужички наши верши в речку любят ставить, так я до холодов питание в виде рыбы имел. А снег пал, вижу, не одолеть мне эту критическу ситуацию. В соломенном стогу скрывался, мышковал. А раз Баба-Яга пролетала, меня засекла, помелом по ушам, очухался тута, в оковах. С того дня тело моё в цепях раболепствует, да душу мою вольну лучше не тронь! То-то вот, девица! Вам, молодёжи, такой планиды не сдюжить.

Я тогда мало чего от страха соображала. А котик прыг на поставец, какой-то гребень схватил, вернулся и мне суёт. «Как можно? – отпихиваю я гребень. – Ведь чужое!» А котик шипит:

– Делай, что те говорю! Твоя глупость нам ноне не сгодится, здеся нужно моё образование.

И тут появляется мой Терёшка, приказывает:

– Слушайся, Дуня, котка! Он лучший стратег. А теперь убегайте. Я над вами полечу, чем могу помогу.

Я к двери. Открыла и назад: ступеней нет, а до земли далеко. Что за невидаль, сюда с мачехой шли, такого не было.

– Ну, тетеря, чего обмерла! – мяукает котик. – Карга как улетает, избу подымает на курячьи ноги. У ней других запоров не наблюдается. Да мы-то не таковски, нас не зацепишь. Я ведь давно к побегу изготовился.

И вытянул котик из-за печи мочальную верёвку с узелками. Спустил он верёвку за порог, а другой конец к крюку привязал. Ангельчик слетел вниз, верёвку подёргал, кричит нам:

– Вроде крепко! Давай Дуню первой вакуируй!

– Ну, растрёпа, чего упёрлась! – сердится коток. – А ну, брысь отседова! Хватайся за узлы и катись, куды тебе велят!

Как спускалась – не помню. Только как лаптем землю нашарила, маленько отлегло. Глаза открыла и вижу под избой большущие куриные ноги. Из чешуи те ноги были, грязнющие, противные. И тут мне на голову котейка шмяк, как замяукает:

– Ну, чего раззявилась, деревенщина! Помещениев на курячих ногах не видала? А ну, бежи за мной! Да рот-то захлопни, чучело!

Как мы побежим! Котейка впереди прыжками, я за ним еле поспеваю, над нами ангельчик крылышками шумит. Бежали долго.

– Ой, моченьки нету! Помираю! – упала я на кочку.

– Помират она, вишь ты, – остановился и котик, сам как пароход дышит, оглядывается. – Яга уж точно нас хватилась, небось, уж вдогонь прёт. Помрёшь вскорости, это уж как есть. Яга любит таких, кто колодой валяется.

– Вставай, вставай, Дуняша, – вьётся надо мной ангельчик. – Ну-ка, роток приоткрой, я те силёнок вдохну малость.

Прикоснулся Терёшка губами к моим губам, и я словно сызнова родилась.

– Котику пособи, а Терёш, – прошу я.

– Да видал я энтих ваших ангелов, – надулся котейка, – эка невидаль! Да я их тыщи видал. Сдалися мне энти ваши поцалуи.

И тут буря сделалась. Лес затрещал, болотом дохнуло.

– Дождалися! – завыл коток и ко мне. – Гребень давай!

А я-то, дурища:

– Какой гребень?

– Тот, что я те вручил, дурища ты эдакая! Давай немедля! Смёртушка вот она!

– Скорей, Дуня! – торопит ангельчик.

А я гребня не могу найти, всю пазуху обшарила – нету. Заплакала я от ужаса.

– Чего голосишь, растрёпа! Эвон он у тебя в волосьях! – пихает меня котейка.

Вытащила я гребешок и сую котику. Он его хвать и как подскочит:

– Ну я щас, дрянь зелёну! Как она меня, вольну персону, голодом морила! Как чунькой прицельно в меня метала! Как на привязи содержала, будто я какой Полкан блохастый!

Отбежал коток, прицелился. А тут Яга из лесу высунулась, из ступы выпрыгнула и вмиг раздулась до невероятия. Лапы к нам тянет, и они, будто огромные рачьи клешни, щёлкают. Клыками бабка стучит, голосом бычачьим завывает:

– А… вота вы где, проходимцы! А… а!..

Тут коток на гребешок поплевал, в два прыжка к Яге подскочил, да как гребень швырнёт.

Вместо гребня вдруг огненный шар сделался да как бухнет, огнём пыхнёт, и перед старухой огненная стена встала. Вот стреляй меня, не смогу описать всей ужасти той! Но Яга не отступает, ручищи сквозь огонь тянет, как слепая, по воздуху шарит. И тут вижу, у самого её носища мой ангельчик вьётся, кулачками крутит, кричит:

– Бабушка, отступись! По-доброму тя прошу!

– Эт откудова здеся энта тля ушастая взялася? – воет Яга.

– Не тронь, говорю! Не то я тебя по носу стукну!

– Я те стукну! Я те стукну, желтопёрый! Я те так стукну, цыплячья твоя образина, языком своим невежливым подависси!

– Бабушка, не вводи во грех! – чуть не плачет ангельчик.

– Щас, расстаралася! – издевается Яга. – Только сначала тобой да девкой вашей закушу, да погань облезлую за хвост из шкуры вытрясу – пущай гольём по свету шмыргаеть.

И тут Терёшка не выдержал, на Ягу кинулся. А та как завопит:

– Ты что ж это вытворяешь, гадёныш ты эдакой! Больно ведь!

А коток подскакивает и ликует:

– Есть такое дело! Ты, нечиста сила, думала, только тебе всё дозволяется? Гребешок-от твой не только другим хорош! Он и для тебя сладкий гостинчик! Эт всё я! Ты всё шарила, искала, куды он потерялся! А он вона иде пригодился!

– Замучилась я с вами, разбойниками, – заскулила вдруг Яга.

– А мы ничаво! – веселится коток. – Нам энтот моцион очень даже пользителен!

Тут Баба-Яга съёжилась, снова стала старухой горбатой. Поторкалась вокруг, из кустов ступу свою выкатила. Огонь с ветром утихли, только дымок от травы ещё курился да копоть оседала.

– Домой надоть, – бормочет Яга. – Вот только помело гдей-то делося. Без помела хаты не достигну. Слышь, Терёха, у тя глаза молодые, не видать те сверьху мово помела?

– Да вон оно, бабушка! – кричит ангельчик. – Да не там, бери правее! Правее, говорю, а ты левее шаришь!

– Правее… левее… – ворчит Яга. – Больно грамотны стали.

И коток ворчит:

– Лево ей подавай. Право ей подавай. Кто б знал, сколь она нашего брата ободрала да сожрала.

Много годов минуло. И вот сижу я в уголке, чулочки внучатам вяжу, а маленький котейка клубок шерсти по половикам гоняет. Шалун этот – потомок говорящего котка, с коим от Яги спасались. Терёша мой более не показывался. Но как что со мною случалось, я его рядом очень явственно слышала. Утешения его принимала. Да уж таких страстей, как с Бабой-Ягой, уж, слава Богу, не случалось.

Дед он что, он сидит-сидит целый день, к ночи язык высунет, на него порошок лекарственный высыпет, водичкой из красной чашки запьёт, и давай дальше газету шевелить. Глядит через двое очков, резинкой от лекарства стянутых, событиям поражается. А бабка охапку дров внесёт, на железный лист перед печью грохнет, крикнет:

– Ты почто, дармоед ты эдакой, на самом пути мослы разбросал?

Это она собаке Жучку, что на самой серёдке избы расположился. Жучок от нежности о половик хвостом постукает и далее счастье жизни вкушает.

Внучка Дуняшка за занавеской на стол грудью повалилась, карандаш муслит, на картинках дедовых газет дамам усы с бородою да куриные ноги подрисовывает, а среди кавалеров женихов галочкой метит. Бабка поесть покличет, так она похлёбкой пренебречь спешит, поскорей коленками на лавку, гераньку в треснутом чугунке на сторону и ну глазеть на дорогу, женихов среди проезжих примечать.

Кот выйдет на середину пространства, глазищи выкатит, полчаса стоит: делать нечего, идти некуда. Вдруг на пол бряк, ногу пистолетом выбросит и давай, как полоумный, лизать; можно подумать, эскимо какое. Мышь на самой галёрке шифоньера лежит, на всех узенькими глазёнками поглядывает, носом клюёт. Зевнёт с писком, спиной повернётся и замрёт.

– Чего глаза ломаешь, а, дед? Спать ложися! – крикнет бабка.

А дед из-за газеты:

– Про Гондурас дочитаю и ляжу.

– Эт што, новая болесть, что ли?

– Вот и выходишь ты обратно невежа! – возмутится учёный дед. – Эта область такая, там одне енералы мятежные друг дружку изничтожают. Потому, конституция у их.

– Тьфу ты, гадость какая! – плюнет бабка.

Жили они, не тужили. И на тебе: у самого крыльца репа стала произрастать. Растёт, растёт – очень большая стала.

– Ты чего, дед, у самого крыльца-то посадил? – сердится бабка.

– Так ить дождик ишёл, чего мне, грязь месить, что ли? Сунул у крыльца – и вся недолга.

А репа растёт, ступеньки уж перекособочило.

– Дед, того и гляди репа твоя крыльцо своротит! – кричит бабка.

– Да, плод агрессивный, – чешет дед бороду.

– Ты где такой семенной фонд приобрёл?

– Как где, на ярмонке. У бухарина.

– Татарина, поди? – поправляет бабка.

– Говорят тебе – у бухарина. Он в халате был.

– И татаре в халате.

– Тьфу ты, заноза! Татаре в Казани жизнь проводят. А энто бухаре. Бухарски жители. Тебе газеты надоть штудировать, узнавать природу жизни, а не лаяться чуть што.

– Да вы все, мужичьё, бухаре! Вона у вас у всех носищи-то каки раскранющи, – отмахивается бабка.

А репа растёт.

– Чего делать-то, дед? – беспокоится бабка.

– Поначалу всё технически предположить надоть, – чешет в голове дед.

– Чего тут предположить! Тянуть надоть, избу спасать! – криком кричит бабка.

– Да, что-нито экстрандинарное надоть произвести, – чешет дед зад. – Тут ты, старая, в фальватере моей мысли двигаешь. Девствительно, судьба избы катастрофическа.

Походил дед вокруг репы, почесал подмышками, ногой репу постукал, ногтем шкуру поскоблил. А как сели вечерять, дед провозгласил:

– Завтрева производим акцию! Всем тута проживальщикам готовность нумер один! Хлеб отрабатывать надоть!

– А с меня какая акция? – пищит из-под потолка мышь.

– А сухари воровать силы хватает? – озлился дед и лаптем в мышь запустил.

Скатилась с шифоньера мышь и к норе. Кот метнулся дорогу перерезать, да не поспел, только мышиный запах ноздрёю удалось поглотить.

– Грубияны вы, дедушка! – пискнуло из норки. – И дураки! Раз такую подлую кошку на груди пригрели!

– Кот я, сколь разов тебе талдычу! – рявкнул в норку кот.

А оттуда:

– Ну да, делать мне неча, только разбирать, где у вас под хвостами где кто!

– А сама-то кто? Мышь и мышь! Дура и есть дура!

– Не дура я, а дурак! Я – он! Без мягкого знака я!

– Оно и видать одну твёрдость! – завизжал кот в норку.

– Да куда те, драной, рассуждать? Ты ж малограмотная! – запищала мышь и плюнула из норки.

– А ты у меня санобработки дождёшься! От тады и поглядим, где у тебя мягкое, где твёрдое! – взвыл кот и плюнул в норку.

А из норки:

– А всё едино, ты мурка лишаястая! Мур, мур, мур!

– Цыц, басурмане! – вмешался дед. – Хватит дискуссиев! Всем отдыхать! Завтрева нам надобна победа!

– Или смерть! – пискнуло из норки.

Наутро все поели картошки со сметаной и вокруг репы собрались. Мышь отсутствовала – проспала. Зацепили багром листья, нагнули, дед листья ухватил, приказывает:

– Почин мой! Бабка за мной! Дунька иде? Дунька, немедля в строй!

– Да тута я! – откликается внучка, лениво подходит, весь рот по уши в чернильном карандаше.

– Всё отлынить ловчишь, вертихвостка! – сердится дед.

– А я вскорости замуж пойду, – огрызается внучка. – В столицах вашу хамску необразованность, бог даст, среди танцев и променажев зараз позабуду.

– Старуха, огладь-ка ейну образованность, у меня руки занятые!

– Охолонись, дед, – ворчит старуха, – чего на сироту набросилси?

– Кто эт сирота? Кто эт сирота? – стал забывать про репу старик. – Ейных гулёных родителев надоть кажинну неделю розгами потчевать! И тебя заодно, потатчица!

– Дело будем делать, иль на вашу житейску неустроенность любоваться? – встрял кот.

– Ладноть, конфлихт опосля анализу предадим, – одумался дед. – Старая, за меня берись. Так. Дунька за бабку. Взялись? За внучку…

– Чой-то забыл я сказать, не здоровится чой-то, – вдруг хватает себя за подмышки пёс. – Который день чой-то знобит. Аж бледный я весь изделался. Пойду я что ли. Лекарствия мне полагается.

Смотрят все, и точно – морда у собаки белая-пребелая. А кот как замяукает:

– Щас энтот Жучка морду в муку макал! Работать не могёт, бюллетеню ему выдайте, а то скоропостижно сдохнет.

Дед репу оставил и со всего маху ножищей в лапте по собачьему хвосту навернул. Завизжал свиньёю пёс и покатился. А дед ему вослед:

– Вот те, дармоед, самая пользительная лекарствия! А щас будет те и бюллетеня в синаторию!

– Папаш, папаш, чой-то полегчало мне! – скулит пёс. – Отпустило маленько! За кем строиться-то? Давай, Дуня, за што тя хватать-то? А те, мурка противная, чуть попозжей на составные части разберу.

– Ой, страсти-то какие! – кривляется кот. – Ой, обмокрюся щас с таких ужастев! Кажинна Жучка твоею судьбой ловчит распорядиться, а у самой заместо мозгов одна конституция!

– Цыц, погань! – заорал дед и в другой раз листья репы поймал. – Берись дружка за дружку согласно моей росписи!

– Не возмуся я за Жучку! От его псиной несёт, – протестует кот.

– От кого несёт? От кого эт несёт? – оскалился пёс. – Клевете подвергаюся безвинно! Я собака чистый, золой пересыпанный!

– Да ладно, – мирится кот. – Эт юмор у меня такая – всё навыворот. Мне от энтого уморительно.

– Хватит барабанить! Берись крепче! Ра…аз, два! Ра…аз, два! Всем колхозом раз, два!

Мучились, мучились, результаты плачевны. Вдруг откуда ни возьмись заспанная мышь. Руки за спину, вдоль шеренги прошлась, спрашивает:

– Гляжу, продовольственный вопрос не можете решить?

– Ты, касатка, лучше за кошку берись да пособи, – говорит дед. – Чую умом, гдей-то близко количество должно в качество перейтить. Думаю, совсем ничтожных силов не достаёт.

– Так ить твоя кошка меня всенепременно растерзает.

– Я ей растерзаю! Потому я до победного торжества мораторию объявил.

– Ну, эт другой коленкор, – соглашается мышь. Засеменила в хвост шеренги, спрашивает:

– Мурк, тя за что брать-то? За хвост не возражаете?

– Кот я! Кот, те говорят, крыса подпольная! И моратория ваша хвалёна во мне заканчивается.

– Прекратить пререканию! – вскричал дед. – Час торжества над упрямствием тёмных сил природы уж близок! А ну разом тяни!

Мышь ущипнула кошачью спину и тоже потянула. И тут количество обернулось качеством: все так и повалились. Репа вылезла из своей ямины и легла на бок. Все принялись неумеренно ликовать, а кот цапнул за своей спиной, да только воздух поймал; мышь уж из норки «ура» пищит. Но, как всегда бывает в случае совместной победы над враждебными силами, души победителей устремились друг к дружке, распри стали невозможны, и повсеместная неприязнь куда-то исчезла сама собой. И в конце праздничного застолья, когда на востоке стало светлеть, все изъявили желание, чтобы кот с мышью поцеловались. И те проделали это с такой нежданной чувствительностью, что Жучок не выдержал, зарыдал и залился счастливыми слезами. А Дуняшка, хлюпая носом, сбегала за занавеску, принесла свой чернильный карандаш и разрешила всем желающим подрисовывать усы и куриные ноги на любой из накопленных газетных картинок.

– Угораздило меня в такую-то мокреть по болотам шастать! Льёт и льёт, как из худой бадьи: всю душеньку измотал. Где я энту чёртову стрелу разыщу? Левый сапог вот протекает. Эх, пропади всё пропадом!»

Совсем закручинился Иван-царевич, сел под ёлку, сапог стянул, стал портянку перематывать.

«Тятенька к старости того, что дитя изделался, во каку дурь напридумавши: пущайте, говорит, стрелы. Куда залетят стрелы, там и счастье ваше. Его б сюда, в болота энти! Счастье, вишь ты!»

К вечеру царевич наткнулся на свою стрелу – торчит из кочки. Он стрелу хвать, а к ней лягушка прицепилась. Хотел царевич квакушку стряхнуть, а она ему:

– Неча трясти! Ложи меня в карман и марш домой. Ты, чай, не забыл, что те батюшка наказывал?

– Этого всего быть не может, – говорит Иван, а сам незаметно крестится.

– Неча пузо крестить! – приказывает лягушка. – Айда домой, жениться будем.

Ополоумел царевич, лягушку стал в карман класть: холоднющая, скользкая, пупырчатая – в общем, гадость последняя.

Дома узнал царевич: старший братец запулил стрелу на княжеский двор, а там проживает девица субтильная, глазки томные, ушки что раковинки жемчужные, пудреный парик с корабликом на макушке, в ручках веер сиамский да книжка с любовными виршами. Средний брат угодил в крышу терема боярского, и там девка аккурат подходящая: румянец во всю щёку, золотая коса по пояс, на щёчке родинка с намёком. Оглядишь – зажмуришься.

Как братья узнали про Ивана, так хохоту было до колик в животе, до расстройства ума даже. Иван же в светёлке своей замкнулся, головой в подушку, обедать не спускается. Прочухался, глядь – рядом с подушкой квакушка сидит, глазищи поганы таращит. Иван её за лапу и об стену:

– Сгинь, нечиста сила!

Зелёная об стену шмяк и на пол:

– За что, царевич? Больно ведь.

Жаль лягушку Ивану. Поднимет, обдует, на кровать посадит.

– Удавлюся, – стращает царевич.

– Вот вы какие быстрые, – возражает лягушка. – Всё вам сразу горой и выложи. Ты, Ванюш, потерпи самую малость, тут такое предполагается!

Зашёл старик отец. Рассмотрел лягушку через очки, пальцем помял, вздохнул:

– Ну что ж, сынок, судьба!

– Да ведь квакушка это! – чуть не плачет Иван. – Вы, отец, совсем с ума съехамши!

– Не груби тятеньке! – прикрикнула лягушка. – А вы, батюшка, ступайте с Богом. Всё будет лучше лучшего.

– Да ты… – возразил было царь.

– Ступайте, ступайте, отец, отдыхайте!

Махнул рукой царь, да и удалился. А Иван смирился, стал ждать бракосочетания.

Свадьбы месяц гуляют. Многие упились до смерти, иные заболели. Ивану кусок в горло не идёт. Сидит, бывало, за столом, в пол смотрит. Рядом с его тарелью лягушка сидит, улыбается, сушёными мушками в сахаре угощается. Как завопили «Горько!», царевич из-за стола и сломя голову в леса, вервие через сук перекинул, стал петельку вязать. Да не судьба ему удавиться; слуги отыскали, повязали и обратно доставили…

– Вот что, сыны, – говорит однажды за ужином царь. – Хватит вашим жонкам на шее у вас виснуть. Чтобы к завтрику испекли оне мне ситного. На исполнение указа моего даю ночь.

– И моей тоже печь? – бубнит Иван.

– А она у тебя брульянтовая, что ли? – нахмурился царь.

Вернулся к себе Иван чернее тучи. Квакушка на его подушке дремлет. Иван с досады на неё замахнулся:

– У… гадкая животная!

– Ты чего, мой ласковый? – открыла глазёнки лягушка.

Ну, Иван ей всё изложил.

– Всего-то? – удивилась лягушка. – Ты, Вань, главное дело, давай спать ложись, а я поднатужусь батюшке потрафить.

Иван-царевич лёг и, словно мешком ударенный, в сон провалился. А лягушка вдруг раздулась, в рост пошла и стала кожу лягушачью с себя, будто платье, стягивать. В шифоньер на плечики повесила и у зеркала принялась охорашиваться. Вот бы Ивану тут и очнуться, да не пришёл ещё его срок. Да не сдюжил бы, поди, красы своей жены, что не лягушкою была, а самой Василисой Премудрою. Подплыла она к Ивану, нежно по русым кудрям ладошкой прошлась и на цыпочках из хоромины удалилась. Вышла на крыльцо да как крикнет:

– Мамки-няньки! Долго я вас кликать буду? А ну, мигом ко мне!

Тут из-за угла мамки-няньки:

– Чего изволишь, краса ты наша ненаглядная?

– Давайте-ка, бабоньки, скоренько соорудите мне каравай ситного, такой, как я только у тятеньки родимого вкушала.

Проснулся Иван, глаза протёр: лягушка рядом на подушке посапывает, а посреди покоя на расшитом рушнике пышный каравай, повторяющий, надо сказать, центральный царский терем.

– Мать честная! – выскочил из постели царевич.

Отломил щипком царь от своего дворца, понюхал, пожевал, весь благостный сделался, замер. И вся челядь замерла, на царя вытаращилась, слюни глотает, про себя думает: «Чего это он? Неужто от блаженства ума лишился?»

Но вскорости очнулся царь от продовольственного забытья, молвит:

– Господа, это даже не сдоба будет. Здеся одно вкусовое вещество! Да такое, что, вкусив, легко ума лишиться.

Помолчал, продолжил:

– От оно… как! Отец-то у вас ополоумел к старости, чудит, словно наш дурачок Егоша. Стрелы велит не туда пущать. Так что ли, Иван?

– Виноват, тятенька, – повесил голову Иван, а сам от приятности словно бы рак варёный сделался.

– А вы пошто стоите, детушки? – обратился царь к остальным. – Мы с Ваняткой тут поснедаем, а вы ступайте с Богом. Да ваши корки прихватите, чтоб чистоту мово эксперьмента здеся не портили.

Последовал следующий указ: за ночь ковры соткать. Лягушка опять:

– Ну, чего опять, ненаглядненький мой?

– На сей раз амба! – пустил слезу Иван-царевич и передал царёво приказание.

– Что ты за паникёр такой у меня? – пожурила Ивана лягушка и уложила спать. Быстренько на крыльцо, руки в боки и:

– Эй, мамки-няньки!

– Ну, невестушка! Ну, мастерица болотненькая! Это надо ж, кака работа! Эй вы, бояре, куды вечно моргалки пялите, вы сюды гляди! Гляди, ни узелка с исподу! Да как жеть энто возможно? Да по каковской кальке таки чудны узоры изделались? Не иначе в ваняткиной бабёшке кровя самих шамаханских деспотов играет!

Совсем стал неистовый царь-отец: то помнёт лягушкин ковёр, то бородой поелозит, то на лежанку постелит, уляжется подремлет. Вдруг весь восторг с царя долой, сел на лежанке да как возопит:

– Вот нам чего подавай! Указываю всем трём вертихвосткам на бал завтрева, чтоб бегом!

– Тятенька, как я с квакушкой на бал припрусь?

– Не играй моими нервами, Иван! Повелю, так верхом на блохе предо мною предстанешь!

Воротился в горницу свою опостылевшую Иван, долго пялился на квакушку, да только рукой махнул. Сел, в кудри пальцы запустил, сидит, словно бы камень придорожный.

– Совсем ты мне, муженёк, не нравишься. Да всё ж я тебе вот что скажу. Поезжай один, а как спросят, где жена, ответствуй, мол, сейчас будет. А как услышишь стук да гром, объясни, дескать, это моя лягушонка в коробчонке едет.

– Что за околесина такая! – пожимает плечами несчастный царевич. А делать-то нечего, куда денешься. Ну, пошёл один. Пришёл. Ему семейка рада-радёшенька.

– А где ж твоя лебедь-то белая? Ай в кармане полёживает?

В пух и прах разодетые, разрумяненные да лавандовой водой отмытые, жонки братьев так прыснули в шёлковые платочки, что уняться не могут, аж за шторы попрятались. Иван от злости сделался что свекольна похлёбка, в угол забился; так бы всех перекусал. И тут пол под ногами заиграл, грохот послышался, шуты да карлицы завизжали, под столы полезли.

– Остатни времена приближились! – запричитали юроды у дверей. – Ахти нам, окаянным грешникам!

Иван сидит, ушам своим не верит. Поднялся с лавки, на неё с ногами взобрался и возгласил:

– Да не опасно это, господа! Это моя в коробчонке прибывает.

Все к окнам, а там у крыльца золочёная карета шестернёй. И какая-то дама на крыльцо ступила. Все к дверям, и так и отшарахнулись – лебедью белой вплывает в хоромы сама немыслимая краса. Парча да жемчуга на ней, в кокошнике рубины да сапфиры.

– Кто это? – пискнул царь-батюшка.

– Ликуй, государь, то сама Василиса Премудрая, – шипит в ответ звездочёт.

– А… а! – ужаснулась такой красе толпа, а царица эта новоявленная громогласно вопрошает:

– Где тут мой повелитель-то?

Иван за печку спрятался, стоит ни жив ни мёртв, мелко-мелко крестится:

– Кто эта ужасна женчина? Царица небесна, не дай ума лишиться!

Василиса за печку заглянула, за ручку Ивана потянула да при всех в уста так и чмокнула. Иван на неё глядит, а внутри чувствует один кошмар.

– Да я это! Я, квакушка твоя, – смеётся Василиса.

Иван кудрями мотает, не соглашается.

– Ну, будя, – успокаивает его жена, – посиди вот тут в холодке, очухайся.

И загремел пир. Иван хватил медку хмельного, расхрабрился и, вроде так невзначай, обнял Василису. Та вроде ничего, улыбается, из золотенькой чарочки попивает, остатки в левый рукав выливает. Двумя перстами тянет с золотого тазу лебединое крылышко, обработала, косточки в правый рукав спрятала.

– Чего это она? – шипит жена старшего брата.

– Давай и мы, там поглядим, – шипит в ответ жена среднего.

– Будя, – проворковала Василиса, пальчики обсосала, в серебряную лоханочку окунула, рушником утёрлась.

– Пошли, Ваня, попляшем, – выводит на серёдку мужа Василиса. Грянули гусляры, и Василиса с Иваном пошли гоголем. Сапожками коленца выкидывают, плечиками подёргивают, и вдруг Василиса как махнёт левой ручкой. Сверкнули брызги, и сделалось в полу голубое озерцо. Правой ручкой махает, глядь, по озерцу лебеди поплыли. Крупные такие, один белый, другой чёрный.

Народ от восторга с ума сходит. Царь от умиления слезу пустил, а Ивана, как молния, озаряет фантастическая идея.

– Ты, Вася, попляши, а у меня чегой-то живот прихватило. Я мигом.

И застучал красными каблуками по парадной лесенке. Через двор бегом, всех кур да индюков перепугал. В свой терем единым махом влетел, аж дух перехватило.

– Где здеся энта штука-то? – кинулся к шифоньеру царевич. – Ага! От она, гадость энта!

Содрал с плечиков лягушачью шкурку, сломя голову на царскую кухню, а там схватил кочергу и в самую жаркую печь затолкал ненавистный наряд.

Параллельно с Ванюшиными манипуляциями среди пира происходит скандал. Жёны братьев, наглядевшись на Василисины премудрости, кинулись оные повторять. И вот уж царя-батюшку понесли вон из покоя: одна жонка точнёхонько в глаз самодержцу засветила костью. Другая из широкого рукава всего отца бражкой опрыскала. В общем, сплошная машинерия…

– Несчастье ты моё! – только и ахнула Василиса, когда возвернулись они с царского приёма. Изволила красавица даже всплакнуть, аж носик покраснел. – Чего ж ты натворил-то, чучело? – говорит.

– А чего, а чего? – бубнит в оправдание царевич. – Те чё, в срамном обличье унижаться сладость, что ли? Поглядеть, одна ить страмота, а, Вась?

– Что бы те, Ваня, погодить чуток. Я б твоею исделалась на веки вечные. А теперя ищи меня, если хошь, в царствии Кощея Бессмертного.

И тут вырос у Василисы клюв, одежды пали, а под ними лебедь обозначилась. Развернула лебедь крыла, шасть в окошко, только одно пёрышко и осталось на половиках-то. Иван к окну:

– Ой, беда! Ой, сейчас ума лишуся!

А лебедь всё меньше, меньше и вот уж скрылась за синими лесами.

День, другой миновали, унялся немного царевич, заперся в библиотеке изучать книжки по кощееву вопросу. Послюнил палец, с полчаса полистал атлас с Кощеем, поглядел картинки, кощееву требуху изображавшие, да и книжкой об стол. Помолился на угол и отправился куда глаза глядят, искать кощеево царство. Вот он идёт, идёт, и вдруг перед ним неизвестный старичок.

– Не Иван ли царевич будешь? – спрашивает дед.

– А ты, дедок, откудова меня знаешь? – вытаращил глаза Иван.

– Да я не токмо тебя, но и твою беду ведаю. Всё, Ванюша, гоношишься, всё поспешаешь. Шуршал бы потише, дак сейчас бы грелся о женин бочок. А теперя вот ножки царские, поди, намял уже.

Иван вдруг неизвестно почему к деду душою устремился:

– Чего же мне делать-то теперя, отец?

– Тут такое дело, сынок. Давай-ка присядем от сюды. Я те всю диспозицию доложу.

Уселись на обочинку.

– Василису твою угораздило родиться уж такой премудрой, что родный её тятенька по уму-то оказался от неё далеко назади. Скажет при ней премудрость и тут же видит – лучше б рта не раскрывал. Скажет в другой раз – глупость глупостью. Бояре на него опасаются глаза поднять, сидят, только вздыхают. А она что произнесёт, все тут же давай ахать, улыбаться, ручками всплёскивать. Ну, батька терпел, терпел, да и сорвался, наворожил ей три года квакушею жить. Совсем ума лишился, деспот окаянный. От оно как. У ней, сердешной, срок-то вот-вот выходил, да ты со своей чесоткой высунулся, скороход ты эдакой.

Иван слушает, головку на грудь опустил, носом хлюпает.

– Как жеть мне её вызволить? Для меня энта задача не карактерна будет. Лучшее уж ума лишиться.

– А я гляжу, сынок, карактерная для тебя задача по ночам к сенным девкам в окошко лазать. Чего нюни-то распустил? Гляди, чем я тя вооружаю.

И достаёт дед из сумы клубок ниток и протягивает царевичу.

– Энто что ж, чулки мне штопать? – брюзжит царевич.

А дед уронил клубочек, и тот, пав на травку, вдруг сам собою в горку покатился.

– Ты, Ваня, дуй за клубком! Он тя куды надо приведёт.

– А куды надо-то? – не понимает царевич.

– Туды, куды те надо! – даже рассердился дедок. – Ты, Ивашка, пузыри мне тут не пущай! Марш сейчас Кощея воевать. Не одолеешь энтого паразита – твоей сказке конец.

– Да кто ж всё ж таки, дедок, ты будешь-то? Раз с царским сыном так невежливо обходишься?

Оглянулся Иван, а деда и след простыл, только сума на том же месте покоится. Потянулся Иван за сумой, думает, дай погляжу, чего в ней, да тут из-за спины его дедова рука цап суму:

– От туды её нараспашку, старость не радость! Всё забывать стал, хрен старый, – произнёс дед и с сумой своей пропал в другой раз уж насовсем.

Вот пробирается сквозь прибрежные камыши наш царевич, бранится:

– Что ж за проклятья такая энта любвя! Все грудя истерзала, всего иссушила, аж всю дорогу пить охота! Складней было б Ивашкой-дураком уродиться: щец пустых похлебал и на печь!

Нынче Иван-царевич от Бабы-Яги. Клубок его туда привёл. Яга, как водится, попервоначалу пужала, грозилась погубить. Даже загрызть обещалась, стерва старая. Потом ничего, в баньке попарила, каким-то невиданным, но вкусным кушаньем потчевала, пенной бражки ковшик подносила. Потом насчёт кощеевой смерти разговорились. Яга такого наплела, что Ивану аж совестно стало слушать. Кощеева смерть, слышь ты, якобы на конце какой-то иголки. Иголка в яйце. Яйцо в утке. Утка, утка-то, заломай его комар, в зайце. А заяц, чтоб его разорвало, вишь ты, в сундуке. А сундук на дубу висит. Иван слушал-слушал, терпел-терпел, да всё ж вскинулся:

– Ты, бабулька, вовсе меня каким-то сарацином выставляешь! Ты ври-ври да не завирайся!

– Цыц, поганец! – хлопнула ладонью по столу Яга. – С тобой сама Баба-Яга сурьёзно калякает, а ты тут своим хамством размахался! Это те не фантазия, а сама что ни на есть реализьма!

– Ты чё расквохталась-то? – выказывает свою прыть царевич. – Ты определённее объясни, где энтот твой дуб замечательный.

– А шут его знает! – отвечает Яга.

– Здрасте пожалуйста! Да иде ж я буду его разыскивать-то? – напирает невежливый Иван.

– А клубок у тя на кой? Ты вот что! Ты попарился, поспал, угостился и давай катись отседова своей дорогой! А то я и загрызть могу, грубиян ты эдакой!

И вот уж топает Иван за клубком, а тот в травах туда-сюда шныряет, то в горку, то под горку. Уж совсем отощал клубок, вот-вот весь размотается. Прикатился клубок к самым камышам и шасть в самую гущину. Делать нечего, Иван за ним вдогонку. Вдруг справа что-то огромное как ухнет! Иван хвать за ружьё да как гаркнет:

– Стой, кто идёт! Руки вверх, стреляю большой пулей без промаха!

В ответ агромадный медведь из камышей восстал, лапы вверх тянет, стенает:

– Не пуляй в меня, царевич Иван! У меня семеро по лавкам, пищу хотят есть! Опусти свою орудию, а то со мною тотчас болесть медвежья случится!

– Фу ты, как напужал, блохастый! – выдохнул Иван-царевич и ружьё за спину поместил. – Чего тут слоняешься, бездельничаешь?

– Какое безделье, царевич! Я тут питательную цель с утра до ночи преследоваю. И сдаётся, я те вскорости шибко понадоблюсь.

– Там поглядим. Ты лучше скажи, косолапый, тут дуба случайно не наблюдается?

– И случайно, и не случайно наблюдается. Те дуб с сундуком или без?

– В самую серёдку, Потапыч! С им, с сундуком! Ну и где же оный?

– А вот камыши пролезешь, явится берег моря, и он аккурат на левой руке глазу откроется. Он левее, дуб-то.

Нужно упомянуть ещё две встречи Ивана-царевича с зайцем и селезнем. Участь этих зверей была так же счастлива, как и медвежья. И какую-то неведомую царевичу помощь сулили оба отпущенника.

Но вот высунул нос Иван из камышовой гущины, поглядел туда, где у него лево, и точно, вот он тот дуб, сундук на цепях почти на самой маковке покачивается. Ступил Иван на песок, глядь, где ж клубок? А клубок-то весь размотался, одна ниточка из камышей выглядывает. Тут справа как застонет!

– Стой, кто идёт? Руки вверх! – гаркнул Иван-царевич. – Стреляю не рассуждая!

– Ох, не надо бы! Не поражай цели, меткий Иван-царевич, – шипит кто-то в ответ.

Глядит Иван, здоровенная щука на песке мается. Прикинуть, рыбина на полпуда потянет.

– Да на кой мне на тебя заряд тратить? Он денег стоит, – вступил в разговор царевич. – Я покамест тобой закушу, пожалуй. С утра не кушамши, не пимши. Гдей-то тута у нас сольца до пшенцо?

– И думать такого не моги, прекрасный Иван-царевич! – заплакала щука. – У меня детки махоньки. Ты только представь, вообрази, как если бы с твоей мамкой так-то.

– Ну и загнула, – засмеялся царевич, – то маманька, а то животная.

– Все женчины одинаки, царевич. Они все матеря, хоть животная, хоть паук. Отпусти меня к деткам. Чует моё материнское сердце, вскорости я те понадоблюсь.

– Да что я тя, за хвост, что ли, удерживаю? – отказался от закуски царевич. – Детки, детки, а царскому сыну повечерять нечем!

– Вот именно за хвост-то возьми меня, добрый царевич. Пособи до воды дотянуться. Меня, вишь ты, волною так далеко выбросило. Уж ежели сказал «а», так сказывай и «б».

– Никаких букв я не говорил, ни «а», ни «ц». Ты ври, да не завирайся! – надулся на щуку Иван. Но взялся-таки за щучий хвост: – Ты, тётка, где ж таких жиров нагуляла? Ну и тяжесть, – ворчит царевич, а сам тянет. Дотянул, спихнул в волну. Вмиг ожила щука:

– Навек я твоя должница, Иванушка!

– Да ладно! – отмахнулся царевич. – Брызгалась бы помене. А то вон, всего обмокрила.

Направился к дубу царевич. Обошёл. Ногой об ствол постукал.

– Ишь ты, старая ведьма, не набрехала. Стало, в сундуке энтом кощеева смерть. Странно, странно ето.

Подошёл медведь:

– Ну, царска кровинушка, чего предпринять удумал?

– А поди разбери, – чешет под собольей шапчонкой царевич. – Необходима особенна метода. Не мастер я сундуки с дубов доставать.

– Ну-тко, царёв отпрыск, возьми-ка в сторону, тута не разговоры разговаривать надоть.

Облапил медведь ствол, поднатужился, аж глаза на лоб полезли.

– Э! Ты чего, энту башню вавилонскую вытянуть вознамерился? – испугался за медведя царевич.

– А я те толкую, удались на почтительну расстоянью! Чую, она стронулася! – ревёт не своим голосом медведь. Присел, изошёл остатним рёвом, и дуб зашатался, страшно затрещал и завалился на песок.

– Виктория! – взвыл царевич.

Нечистый его разберёт, из чего тот сундук был произведён, либо Кощей решил на железе сэкономить, то ли от многих тысяч годов матерьял подустал, только разлетелся сундук вдребезги. И на месте сундука обещанный Ягой заяц, шкуркой трясёт, осколочки отряхивает. Наш царевич с разбегу на зайца рыбкой и хвать за хвост, да только воздух в кулаке остался. Заяц прыг-скок в камыши, да там его другой, помилованный Иван-царевичем, поджидал. Как кинется другой заяц на зайца из сундука, так только клочья полетели.

– Вот те заяц! – только и крикнул Иван-царевич. – Не заяц, а что та крокодила папуасская!

А из порванного зайца вдруг утка стала на крыло и была такова. Другой заяц визжит:

– Царевич, дале не моя компетенция!

Царевич сломя голову за уткой, да куда там. И вдруг откуда-то из камышей селезень, утку догоняет и погнал, погнал вспять, к морю. Страшную картину наблюдает царевич, аж непонятно, кто где. И вот из подоблачной кучи-малы что-то беленькое – и плюх в волны.

– Яйцо! – схватился за виски царевич. – Всё! Стало быть, концы в воду!

Уселся он у кромки вод, мотается, что колодезный журавель, стонет:

– Василиса-а! Нету мне счастия… а! Только и остаётся умом тронуться… а!

И тут кто-то его торк в бочок. Отмахнулся царевич, а толчок и в другой раз происходит. Оглянулся царевич и видит знакомую щучью голову, а в пасти у неё необходимое яйцо. Взял Иван осторожненько двумя перстами яичко и вынул из пасти щуки-матери.

– Туго соображаешь, твоё высочество, – говорит щука, с яйцом-то во рту поди поговори.

– Извиняюсь, – извиняется радостный Иван-царевич, – это всё мои несчастья меня обескуражили.

– Давай, давай, царевич, кокни яичко-то, поглядим, чего там, – интересуется щука-мать.

– Не части под руку! И так я весь в волнении, – отвечает царевич, а самому уж не до щуки. Перекрестил он пузо и кок яичком по голышу.

– Ой, гадость какая! – воскликнула щука. – Одна тухлость!

– Так ить яйцу-то, поди, тыщу лет, – старается не дышать над яйцом Иван. Пошарил он пальцами в гадкой жиже и нащупал иглу.

– Ну! – бьёт по водам хвостом щука.

– Ужасаюсь я очень, – шепчет Иван-царевич.

И тут подоспели медведь с другим зайцем и страшным селезнем, загалдели:

– Ломай её, чтоб ей пусто было!

Взялся Иван-царевич за кончик иглы и надавил…

Василиса возвратилась домой. Лебедью Ивана нервировать более не стала, да и насчёт ума маленько поутихла. С отцом помирилась. Он, отец-то, чего-нибудь умное брякнет, а Василиса ни гу-гу, потупится да промолчит. С Иваном-царевичем ладили, долго по смерти царя-отца царствовали, умерли в один день.

Но надобно сообщить: рановато ликовал Иван-царевич – не умер Кощей.

Позабылось на радости царевичу, что имеет он дело с бессмертным. Правда, надо признать, пострадал и Кощей. Наладил было Кощей шкоду одному никудышнему царьку учинить, то есть того дурака во сне своей берцовой костью до смерти защекотать. Только это, подкрался Кощей к тому храпуну, тут Кощея и прихватило, вцепился вдруг он за то место, где у людей сердце. Царёк проснулся, увидал на паркете Кощея с костью в руке, как Кощей заходится, пастью воздух кусает, так тут же от ужаса умом и тронулся. То есть давай вдруг хохотать, да ещё с визгом, будто он порося. Хохочет, хохочет, будто его всего берцовой костью щекочут. Так бедный и преставился, хохотом изошёл. А Кощей по полу егозил, егозил, так змеюкой из покоев и уполз.

Но после ничего, маленько отпустило. Приказал Кощей раздуть ведёрный самовар и уселся чаёвничать. Чашку из горки вынул самую большую, черепами расписанную, велел подать полфунта валидолу и так вприкуску с чаем всё лекарствие и изгрыз. После под двумя медвежьими шкурами пропотел, и глядь – инфаркту как не бывало. Вот и весь сказ.

Стать лагом – стать бортом к волне или другому судну.

Дрейф – отклонение корабля от намеченного пути под влиянием ветра или течения.

Броненосец – мощный корабль, оснащённый артиллерией и торпедами.

Лайба – финская лодка для перевозки сена, дров.

Кингстон – клапан в подводной части корабля, служащий для доступа воды внутрь корабля.

Загнёток – углубление в передней стенке печи, куда кладутся спички, или углубление на шестке для сгребаемых углей.

Кресало – железный брусок для высекания огня из кремня.

Жамки – маленькие пряники.

Ситуаен – гражданин.

Антюисьён – интуиция.

Бонжур – здравствуйте.

Мон шер – мой дорогой.

Шерше ля фам – ищите женщину, французская пословица.

Жирондисты – политическая партия, борцы за бедных, заговорщики.

Комси комса – так себе, средненько.

Пассьён – увлечение, хобби.

Пардон – извините.

Пляс-д-арм – плацдарм.

Бурмистр – управляющий.

Феатр (стар.) – театр.

Творило – лаз, отверстие.

Патише – пирожное.

Денник – огороженное место в конюшне, где лошади не на привязи.

Тавлинка – берестяная табакерка.

Канупер – душистая травка.