© Орехова Е. Н., иллюстрации, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Зима стояла долгая и упорная. Весна медленно вступала в права свои, и только в исходе апреля теплота в воздухе, дождь и ветер дружно напали на страшные громады снегов и в одну неделю разрушили их.

Отец всякий день ходил на мельницу наблюдать прибыль воды. Однажды, воротясь неожиданно скоро домой, он сказал мне:

– Просись, Серёжа, у матери: сейчас будем спускать воду.

Я побежал проситься, и в этот раз счастливее прежних разов: мать отпустила меня, приняв некоторые предосторожности, чтобы я не промочил ног и не простудился.

На длинных крестьянских дрогах доехали мы до мельницы; на плотине дожидались нас крестьяне с разными орудиями.

Русский народ любит смотреть на движение воды, и всё население Аксакова[2] сбежалось поглядеть, как будут спускать пруд.

Заводских вешняков[3] с деревянными запорами у нас ещё не заводилось, и отверстие в плотине, то есть вешняк, для спуска полой воды ежегодно заваливали наглухо. Пруд надулся и весь посинел, лёд поднялся, истрескался и отстал от берегов, материк[4] давно прошёл, и вода едва помещалась в каузе[5].

Топорами, пешнями и железными лопатами разрубили мёрзлую плотину по обоим краям прошлогоднего вешняка, и едва своротили верхний слой в аршин глубиною, как вода хлынула и, не нуждаясь более в человеческой помощи, так успешно принялась за дело, что в полчаса расчистила себе дорогу до самого материка земли. Яростно устремились мутные волны, и в одну минуту образовалась сильная река, которая не уместилась в новенькой канавке и затопила окружные места. Радостными восклицаниями приветствовал народ вырвавшуюся на волю из зимнего плена любимую им стихию; особенно кричали и взвизгивали женщины, – и всё это, мешаясь с шумом круто падающей воды, с треском оседающего и ломающегося льда, представляло полную жизни картину… и если б не прислали из дому сказать, что давно пришла пора обедать, то, кажется, мы с отцом простояли бы тут до вечера.

На другой день поутру мы опять поехали на плотину и нашли уже там другое, также шумное и весёлое зрелище.

Первые бурные порывы воды несколько усмирились, пруд значительно сбежал, мелкие глыбы льда разбились о сваи и пронеслись, а большие сели на дно, по обмелевшим местам.

По сухому почти месту, где текла теперь целая река из-под вешняка, были заранее вколочены толстые невысокие колья; к этим кольям, входя по пояс в воду, привязывали или надевали на них петлями морды и хвостуши[6]; рыба, которая скатывалась вниз, увлекаемая стремлением воды, а ещё более рыба, поднимавшаяся вверх по реке до самого вешняка, сбиваемая назад силою падающих волн, попадала в морды и хвостуши.

То и дело мокрые крестьяне, дрожа от холода, но в то же время перекидываясь шутками и громкими восклицаниями, вытаскивали на берег свою добычу, а бабы, старики, старухи, мальчишки и девчонки таскали её домой в лукошках и решётах, а иногда и просто в подолах своих рубашек.

Выбрав несколько крупных рыб, мы отправились домой. Мать моя была недовольна, что мы так замешкались, и не скоро получил я позволение побывать на мельнице.

В короткое время исчезли все признаки зимы, оделись зеленью кусты и деревья, выросла молодая трава, и весна явилась во всей своей красоте. По-прежнему населился наш сад всякими певчими птичками, зорьками и малиновками, особенно любившими старые смородинные и барбарисовые кусты, опять запели соловьи, и опять стали передразнивать их варакушки.

На все мои вопросы отцу и Евсеичу: «Когда мы поедем в Сергеевку?» – обыкновенно отвечали: «А вот как река пройдёт».

И наконец пришёл этот желанный день и час!

Торопливо заглянул Евсеич в мою детскую и тревожно-радостным голосом сказал:

– Белая тронулась!

Мать позволила, и в одну минуту, тепло одетый, я уже стоял на крыльце и жадно следил глазами, как шла между неподвижных берегов огромная полоса синего, тёмного, а иногда и жёлтого льда.

Далеко уже уплыла поперечная дорога, и какая-то несчастная чёрная корова бегала по ней как безумная от одного берега до другого.

Стоявшие около меня женщины и девушки сопровождали жалобными восклицаниями каждое неудачное движение бегающего животного, которого рёв долетал до ушей моих, и мне стало очень его жалко.

Река на повороте загибалась за крутой утёс – и скрылись за ним дорога и бегающая по ней чёрная корова. Вдруг две собаки показались на льду; но их суетливые прыжки возбудили не жалость, а смех в окружающих меня людях, ибо все были уверены, что собаки не утонут, а перепрыгнут или переплывут на берег. Я охотно этому верил и, позабыв бедную корову, сам смеялся вместе с другими.

Собаки не замедлили оправдать общее ожидание и скоро перебрались на берег.

Лёд всё ещё шёл крепкою, неразрывною, бесконечною глыбою. Евсеич, опасаясь сильного и холодного ветра, сказал мне:

– Пойдём, соколик, в горницу; река ещё не скоро взломается, а ты прозябнешь. Лучше я тебе скажу, когда лёд начнёт трескаться.

Я очень неохотно послушался, но зато мать была очень довольна и похвалила Евсеича и меня.

В самом деле, не ближе как через час Евсеич пришёл сказать мне, что лёд на реке ломается. Мать опять отпустила меня на короткое время, и, одевшись ещё теплее, я вышел и увидел новую, тоже не виданную мною картину: лёд трескался, ломался на отдельные глыбы; вода всплёскивалась между ними; они набегали одна на другую, большая и крепкая затопляла слабейшую, а если встречала сильный упор, то поднималась одним краем вверх, иногда долго плыла в таком положении, иногда обе глыбы разрушались на мелкие куски и с треском погружались в воду.

Глухой шум, похожий по временам на скрип или отдалённый стон, явственно долетал до наших ушей.

Полюбовавшись несколько времени этим величественным и страшным зрелищем, я воротился к матери и долго, с жаром рассказывал ей всё, что видел. Приехал отец из присутствия[7], и я принялся с новым жаром описывать ему, как прошла Белая, и рассказывал ему ещё долее, чем матери, потому что он слушал меня как-то охотнее.

С этого дня Белая сделалась постоянным предметом моих наблюдений. Река начала выступать из берегов и затоплять луговую сторону.

Каждый день картина изменялась, и наконец разлив воды, простиравшийся с лишком на восемь вёрст, слился с облаками. Налево виднелась необозримая водяная поверхность, чистая и гладкая, как стекло, а прямо против нашего дома вся она была точно усеяна иногда верхушками дерев, а иногда до половины затопленными огромными дубами, вязами и осокорями, вышина которых только тогда вполне обозначилась; они были похожи на маленькие, как будто плавающие островки.

Милая моя сестрица, не разделявшая со мной некоторых моих летних удовольствий, была зато верною моей подругой и помощницей в собирании трав и цветов, в наблюдениях за гнёздами маленьких птичек, которых много водилось в старых смородинных и барбарисовых кустах, в собиранье червячков, бабочек и разных букашек…

Заметив гнездо какой-нибудь птички, всего чаще зорьки или горихвостки, мы всякий день ходили смотреть, как мать сидит на яйцах. Иногда, по неосторожности, мы спугивали её с гнезда и тогда, бережно раздвинув колючие ветви барбариса или крыжовника, разглядывали, как лежат в гнезде маленькие, миленькие, пёстренькие яички.

Случалось иногда, что мать, наскучив нашим любопытством, бросала гнездо; тогда мы, увидя, что уже несколько дней птички в гнезде нет и что она не покрикивает и не вертится около нас, как то всегда бывало, доставали яички или даже всё гнездо и уносили к себе в комнату, считая, что мы законные владельцы жилища, оставленного матерью. Когда же птичка благополучно, несмотря на наши помехи, высиживала свои яички и мы вдруг находили вместо них голеньких детёнышей с жалобным, тихим писком, беспрестанно разевающих огромные рты, видели, как мать прилетала и кормила их мушками и червячками… Боже мой, какая была у нас радость!

Мы не переставали следить, как маленькие птички росли, перились и, наконец, покидали своё гнездо.

Сорванные травы и цветы мы раскладывали и сушили в книгах… а чтоб листы в книгах не портились от сырости и не раскрашивались разными красками, мы клали цветы между листочками писчей бумаги.

Светящиеся червячки прельщали нас своим фосфорическим блеском… мы ловили их и держали в ящиках или бумажных коробочках, положив туда разных трав и цветов. То же делали мы со всякими червяками, у которых было шестнадцать ножек.

Светляки недолго жили и почти всегда на другой же день теряли способность разливать по временам свой пленительный блеск, которым мы любовались в тёмной комнате. Другие червячки жили долго и превращались иногда, к великой нашей радости, в хризалиды, или куколки.

Это происходило следующим порядком: червячки голые посредством клейкой слизи привешивали, точно приклеивали, себя хвостиком к крышке или стенке ящика, а червячки мохнатые, завернувшись в листья и замотавшись в тонкие, белые и прозрачные ниточки или шелковинки, ложились в них, как в кроватку.

По прошествии известного, но весьма неравного времени сваливалась, как сухая шелуха, наружная кожа с гладкого или мохнатого червя – и висела или лежала куколка: висела угловатая, с рожками, узорчато-серая, бланжевая, даже золотистая хризалида; а лежала всегда тёмного цвета, настоящая крошечная, точно спелёнанная куколка.

Я знал, что из первых, висячих, хризалид должны были вывестись денные бабочки, а из вторых, лежачих, – ночные; но как в то время я ещё не умел ходить за этим делом, то превращения хризалид в бабочки у нас не было, да и быть не могло, потому что мы их беспрестанно смотрели, даже трогали, чтоб узнать, живы ли они.

У нас вывелась только одна найденная мною где-то под застрехой, вся золотистая куколка; из неё вышла самая обыкновенная крапивная бабочка – но радость была необыкновенная!

Лето стояло жаркое и грозное. Чуть не всякий день шли дожди, сопровождаемые молнией и такими громовыми ударами, что весь дом дрожал. Бабушка затепливала свечки перед образами и молилась, а тётушка, боявшаяся грома, зарывалась в свою огромную перину и пуховые подушки. Я порядочно трусил, хотя много читал, что не должно бояться грома; но как же не бояться того, что убивает до смерти? Слухи о разных несчастных случаях беспрестанно до меня доходили.

После грозы, быстро пролетавшей, так было хорошо и свежо, так легко на сердце, что я приходил в восторженное состояние, чувствовал какую-то безумную радость, какое-то шумное веселье: все удивлялись и спрашивали меня о причине, – я сам не понимал её, а потому и объяснить не мог.

Вследствие таких частых, хотя непродолжительных, перемок[8] необыкновенно много появилось грибов. Слух о груздях, которых уродилось в Потаённом колке мост-мостом, как выражался старый пчеляк, живший в лесу со своими пчёлами, – взволновал тётушку и моего отца, которые очень любили брать грибы и особенно ломать грузди.

В тот же день, сейчас после обеда, они решились отправиться в лес в сопровождении целой девичьей и многих дворовых женщин.

…Сейчас после обеда начались торопливые сборы. У крыльца уже стояли двое длинных дрог и телега. Все запаслись кузовьями, лукошками и плетёными корзинками из ивовых прутьев. На длинные роспуски[9] и телегу насело столько народу, сколько могло поместиться, а некоторые пошли пешком вперёд.

Мать с бабушкой сидели на крыльце, и мы поехали в совершенной тишине; все молчали, но только съехали со двора, как на всех экипажах начался весёлый говор, превратившийся потом в громкую болтовню и хохот; когда же отъехали от дому с версту, девушки и женщины запели песни, и сама тётушка им подтягивала.

Все были необыкновенно шутливы и веселы, и мне самому стало очень весело. Я мало слыхал песен, и они привели меня в восхищение, которое до сих пор свежо в моей памяти. Румяная Матрёша имела чудесный голос и была запевалой…

Скоро все разбрелись по лесу в разные стороны и скрылись из виду.

Лес точно ожил: везде начали раздаваться разные весёлые восклицания, ауканье, звонкий смех и одиночные голоса многих песен; песни Матрёши были громче и лучше всех, и я долго различал её удаляющийся голос.

Евсеич, тётушка и мой отец, от которого я не отставал ни на пядь, ходили по молодому лесу, неподалёку друг от друга. Тётушка первая нашла слой груздей. Она вышла на маленькую полянку, остановилась и сказала:

– Здесь непременно должны быть грузди, так и пахнет груздями, – и вдруг закричала: – Ах, я наступила на них!

Мы с отцом хотели подойти к ней, но она не допустила нас близко, говоря, что это её грузди, что она нашла их и что пусть мы ищем другой слой.

Я видел, как она стала на колени и, щупая руками землю под листьями папоротника, вынимала оттуда грузди и клала в свою корзинку. Скоро и мы с отцом нашли гнездо груздей; мы также принялись ощупывать их руками и бережно вынимать из-под пелены прошлогодних полусгнивших листьев, проросших всякими лесными травами и цветами.

Отец мой с жаром охотника занимался этим делом и особенно любовался молодыми груздями, говоря мне:

– Посмотри, Серёжа, какие маленькие груздочки! Осторожно снимай их – они хрупки и ломки!

В самом деле, молоденькие груздочки были как-то очень миловидны и издавали острый запах. Наконец, побродив по лесу часа два, мы наполнили свои корзинки одними молодыми груздями. Мы пошли назад, к тому месту, где оставили лошадей, а Евсеич принялся громко кричать:

– Пора домой! Собирайтесь все к лошадям!

Некоторые голоса ему откликались.

Мы не вдруг нашли свои дроги, или роспуски, и ещё долее бы их проискали, если б не заслышали издали фырканья и храпенья лошадей.

Крепко привязанные к молодым дубкам, добрые кони наши терпели страшную пытку от нападения овода, то есть мух, слепней и строки; последняя особенно кусается очень больно, потому что выбирает для своего кусания места на животном, не защищённые волосами. Бедные лошади, искусанные в кровь, беспрестанно трясли головами и гривами, обмахивались хвостами и били копытами в землю, приводя в сотрясенье всё тело, чтобы сколько-нибудь отогнать своих мучителей.

Форейтор[10], ехавший кучером на телеге, нарочно оставленный обмахивать коней, для чего ему была срезана длинная зелёная ветка, спал преспокойно под тенью дерева. Отец побранил его, а Евсеич погрозил, что скажет старому кучеру Трофиму и что тот ему даром не спустит.

Многие горничные девки, с лукошками, полными груздей, скоро к нам присоединились, а некоторые, видно, зашли далеко. Мы не стали их дожидаться и поехали домой.

Матрёша была в числе воротившихся, и потому я упросил посадить её на наши дроги. Она поместилась на запятках с своим кузовом, а дорогой спела нам ещё несколько песен, которые слушал я с большим удовольствием.

Мы воротились к самому чаю. Бабушка сидела на крыльце, и мы поставили перед ней наши корзины и кузовья Евсеича и Матрёны, полные груздей.

Бабушка вообще очень любила грибы, а грузди в особенности; она любила кушать их жаренные в сметане, отварные в рассоле, а всего более солёные. Она долго, с детской радостью, разбирала грузди, откладывала маленькие к маленьким, средние к средним, а большие к большим.

Уженье около полдён в жаркие летние дни производится в таких местах, где густая тень покрывает воду, как то: под мостами, плотами, нависшим берегом, толстыми пнями и корягами, нередко торчащими в воде, под густым навесом трав, расстилающихся иногда над значительною глубиною. Особенно окуни любят стоять в тени и берут в полдни довольно хорошо; иногда хватит язь и головль даже на мелкопущенную удочку. Но только в проточных прудах, заросших камышами и травами, полдневное уженье имеет настоящее значение. Летом в жаркий день, часов с девяти утра, вся порядочная рыба уйдёт из материка и чистых мест разлива в полои, проросшие разными травами и зелёным густым лесом камыша, над которым возвышается уже палочник своими пуховыми тёмно-коричневыми султанами. В травах и камышах всегда бывают местечки поглубже других, которые никогда не зарастают и которые называются «протоками».

Я всегда любил и люблю жары нашего кратковременного лета… Пышет знойный полдень. Совершенная тишина. Не колыхнёт зелёный, как весенний луг, широкий пруд, затканный травами, точно спит в отлогих берегах своих; камыши стоят неподвижно.

Материк и чистые от трав протоки блестят, как зеркала, всё остальное пространство воды сквозь проросло разновидными водяными растениями. То ярко-зелёные, то тёмно-цветные листья стелются по воде, но глубоко ушли корни их в тинистое дно; белые и жёлтые водяные лилии, цвет лопухов, попросту называемые кувшинчиками, и красные цветочки тёмной травы, торчащие над длинными вырезными листьями, разнообразят зелёный ковёр, покрывающий поверхность пруда.

Какая роскошь тепла! Какая нега и льгота телу! Как приятна близость воды и возможность освежить ею лицо и голову!

Рыбе также жарко: она как будто сонная стоит под тенью трав. Завидя лакомую пищу, только на мгновение лениво выплывает она на чистые места, пронзаемые солнечными лучами, хватает добычу и спешит под зелёные свои навесы.

Почти все молодые рыбки, особенно некоторые из пород не очень крупных, так красивы, или, лучше сказать, так миловидны, резвы и чисты, что народ на юге России употребляет слово рыбка как слово ласки, нежности – в похвалу красоте и прелести девической. Оно нередко встречается в народных малороссийских[11] песнях, в которых чувство любви если не так глубоко, не так серьёзно, как в старинных песнях великорусских, зато нежнее, эстетичнее, так сказать.

В повести Гоголя «Майская ночь, или Утопленница» молодой казак Левко, вызывая из хаты свою милую Галю разными нежными словами, между прочим говорит: «Сердце моё, рыбка моя, ожерелье! Выгляни на меня. Просунь сквозь окошечко хоть белую ручку свою…» Для великорусского крестьянина это слишком нежно; но и он очень любит смотреть на всякую рыбу в воде, весело мелькающую на поверхности, сверкающую то серебряной, то золотой чешуёй своей, то радужными полосами; иногда тихо, незаметно плывущую, иногда неподвижно стоящую в речной глубине!..

Ни один, от старого до малого, не пройдёт мимо реки или пруда, не поглядев, как гуляет вольная рыбка, и долго, не шевелясь, стоит иногда пешеход-крестьянин, спешивший куда-нибудь за нужным делом, забывает на время свою трудовую жизнь и, наклонясь над синим омутом, пристально смотрит в тёмную глубь, любуясь на резвые движенья рыб, особенно когда она играет и плещется, как она, всплыв наверх, вдруг, крутым поворотом, погружается в воду, плеснув хвостом и оставя вертящийся круг на поверхности, края которого, постепенно расширяясь, не вдруг сольются с спокойною гладью воды, или как она, одним только краешком спинного пера рассекая поверхность воды – стрелою пролетит прямо в одну какую-нибудь сторону и следом за ней пробежит длинная струя, которая, разделяясь на две, представляет странную фигуру расходящегося треугольника…

Я люблю осень, даже самую позднюю; но не ту, которую любят все.

Я люблю не морозные, красные, почти от утра до вечера ветреные дни; я люблю тёплые, серые, тихие и, пожалуй, дождливые дни.

Мне противна резкость раздражительного сухого воздуха, а мягкая влажность, даже сырость атмосферы мне приятна; от дождя же, разумеется не проливного, всегда можно защититься неудобопромокаемым платьем, зонтиком, ветвями куста или дерева. В это-то время года я люблю удить; ужу даже с большею горячностью и наслаждением, чем весною. Весна обещает много впереди; это начало тёплой погоды, это начало уженья; осенью оно на исходе, каждый день прощаешься с ним надолго, на целые шесть месяцев. Для охотников, любящих осень, хочу я поговорить о ней; я знаю многих из них, сочувствующих мне.

Осень, глубокая осень! Серое небо, низкие, тяжёлые, влажные облака; голы и прозрачны становятся сады, рощи и леса. Всё видно насквозь в самой глухой древесной чаще, куда летом не проникал глаз человеческий.

Старые деревья давно облетели, и только молодые отдельные берёзки сохраняют ещё свои увядшие желтоватые листья, блистающие золотом, когда тронут их косые лучи невысокого осеннего солнца.

Ярко выступают сквозь красноватую сеть берёзовых ветвей вечнозелёные, как будто помолодевшие ели и сосны, освежённые холодным воздухом, мелкими, как пар, дождями и влажными ночными туманами.

Устлана земля сухими, разновидными и разноцветными листьями: мягкими и пухлыми в сырую погоду, так что не слышно шелеста от ног осторожно ступающего охотника, и жёсткими, хрупкими в морозы, так что далеко вскакивают птицы и звери от шороха человеческих шагов.

Если тихо в воздухе, то слышны на большом расстоянии осторожные прыжки зайца и белки и всяких лесных зверьков, легко различаемые опытным и чутким ухом зверолова.

Синицы всех родов, не улетающие на зиму, кроме синицы придорожной, которая скрылась уже давно, пододвинулись к жилью человеческому, особенно синица московка, называемая в Петербурге новогородской синицей, в Оренбургской же губернии – беском.

Звонкий, пронзительный её свист уже часто слышен в доме сквозь затворённые окна. Снегири также выбрались из лесной чащи и появились в садах и огородах, и скрипучее их пенье, не лишённое какой-то приятной мелодии, тихо раздаётся в голых кустах и деревьях.

Ещё не улетевшие дрозды, с чоканьем и визгами собравшись в большие стаи, летают в сады и урёмы, куда манят их ягоды бузины, жимолости и ещё более красные кисти рябины и калины. Любимые ими ягоды черёмухи давно высохли и свалились; но они не пропадут даром: все будут подобраны с земли жадными гостями.

Вот шумно летит станица чёрных дроздов – и прямо в парк. Одни рассядутся по деревьям, а другие опустятся на землю и распрыгаются во все стороны.

Сначала притихнут часа на два, втихомолку удовлетворяя своему голоду; а потом, насытясь, набив свои зобы, соберутся в кучу, усядутся на нескольких деревьях и примутся петь, потому что это певчие дрозды.

Хорошо поют не все, а, вероятно, старые; иные только взвизгивают; но общий хор очень приятен; изумит и обрадует он того, кто в первый раз его услышит, потому что давно замолкли птичьи голоса и в такую позднюю осень не услышишь прежнего разнообразного пенья, а только крики птиц, и то большею частью дятлов, снегирей и бесков.

Река приняла особенный вид, как будто изменилась, выпрямилась в своих изгибах, стала гораздо шире, потому что вода видна сквозь голые сучья наклонившихся ольховых ветвей и безлистные прутья береговых кустов; а ещё более потому, что пропал от холода водяной цвет и что прибрежные водяные травы, побитые морозом, завяли и опустились на дно.

В реках, озёрах и прудах, имеющих глинистое и особенно песчаное дно, вода посветлела и стала прозрачна как стекло; но реки и речки припруженные, текущие медленно, получают голубовато-зелёный, неприятный, как будто мутный цвет; впрочем, это оптический обман; вода в них совершенно светла, но дно покрыто осевшей шмарою[12], мелким зелёным мохом или коротеньким водяным шёлком – и вода получает зеленоватый цвет от своей подкладки, точно как хрусталь или стекло, подложенное зелёной фольгой, кажется зелёным.

Весной (летом это не заметно) вода мутна сама по себе, да и весеннее водополье покрывает дно новыми слоями ила и земли, на поверхности которых ещё не образовался мох; когда же, по слитии полой воды, запрудят пруды, сонные воды таких рек цветут беспрестанно, а цвет, плавая массами и клочьями по водяной поверхности, наполняет в то же время мелкими своими частицами (процессом цветения) всю воду и делает её густой и мутной, от чего и не заметно отражение зелёного дна.

Вот такую-то осень люблю я, не только как охотник, но как страстный любитель природы во всех её разнообразных изменениях.

Я сказал о воде, что она «краса природы»; почти то же можно сказать о лесе. Полная красота всякой местности состоит именно в соединении воды с лесом. Природа так и поступает: реки, речки, ручьи и озёра почти всегда обрастают лесом или кустами. Исключения редки.

В соединении леса с водою заключается другая великая цель природы. Леса – хранители вод: деревья закрывают землю от палящих лучей летнего солнца, от иссушительных ветров; прохлада и сырость живут в их тени и не дают иссякнуть текучей или стоячей влаге…

Все породы дерев смолистых, как то: сосна, ель, пихта и проч., называются красным лесом, или краснолесьем. Отличительное их качество состоит в том, что вместо листьев они имеют иглы, которых зимою не теряют, а переменяют их исподволь, постепенно, весною и в начале лета; осенью же они становятся полнее, свежее и зеленее, следовательно встречают зиму во всей красе и силе.

Лес, состоящий исключительно из одних сосен, называется бором.

Все остальные породы дерев, теряющие свои листья осенью и возобновляющие их весною, как-то: дуб, вяз, осокорь, липа, берёза, осина, ольха и другие, называются чёрным лесом, или чернолесьем. К нему принадлежат ягодные деревья: черёмуха и рябина, которые достигают иногда значительной вышины и толщины.

К чернолесью же надобно причислить все породы кустов, которые также теряют зимой свои листья: калину, орешник, жимолость, волчье лыко, шиповник, чернотал, обыкновенный тальник и проч.

Красный лес любит землю глинистую, иловатую, а сосна – преимущественно песчаную; на чистом чернозёме встречается она в самом малом числе, разве где-нибудь по горам, где обнажился суглинок и каменный плитняк.

Я не люблю красного леса, его вечной, однообразной и мрачной зелени, его песчаной или глинистой почвы, может быть, оттого, что я с малых лет привык любоваться весёлым разнолистным чернолесьем и тучным чернозёмом. В тех уездах Оренбургской губернии, где прожил я большую половину своего века, сосна – редкость.

Итак, я стану говорить об одном чернолесье.

По большей части чернолесье состоит из смешения разных древесных пород, и это смешение особенно приятно для глаз, но иногда попадаются места отдельными гривами, или колками, где преобладает какая-нибудь одна порода: дуб, липа, берёза или осина, растущие гораздо в большем числе в сравнении с другими древесными породами и достигающие объёма строевого леса.

Когда разнородные деревья растут вместе и составляют одну зелёную массу, то все кажутся равно хороши, но в отдельности одни другим уступают.

Хороша развесистая, белоствольная, светло-зелёная, весёлая берёза, но ещё лучше стройная, кудрявая, круглолистая, сладко-душистая во время цвета, не ярко, а мягко-зелёная липа, прикрывающая своими лубьями и обувающая своими лыками православный русский народ.

Хорош и клён с своими лапами-листами (как сказал Гоголь); высок, строен и красив бывает он, но его мало растёт в знакомых мне уездах Оренбургской губернии, и не достигает он там своего огромного роста.

Коренаст, крепок, высок и могуч, в несколько обхватов толщины у корня, бывает многостолетний дуб, редко попадающийся в таком величавом виде; мелкий же дубняк не имеет в себе ничего особенно привлекательного: зелень его темна или тускла, вырезные листья, плотные и добротные, выражают только признаки будущего могущества и долголетия.

Осина[13] и по наружному виду и по внутреннему достоинству считается последним из строевых дерев. Не замечаемая никем, трепетнолистная осина бывает красива и заметна только осенью: золотом и багрянцем покрываются её рано увядающие листья, и, ярко отличаясь от зелени других дерев, придаёт она много прелести и разнообразия лесу во время осеннего листопада.

Зарость, или порость, то есть молодой лес, приятен на взгляд, особенно издали. Зелень его листьев свежа и весела, но в нём мало тени, он тонок и так бывает част, что сквозь него не пройдёшь. Со временем большая часть дерев посохнет от тесноты, и только сильнейшие овладеют всею питательностью почвы и тогда начнут расти не только в вышину, но и в толщину.

Чернея издали, стоят высокие, тенистые, старые, тёмные леса, но под словом «старый» не должно разуметь состарившийся, дряхлый, лишённый листьев: вид таких дерев во множестве был бы очень печален.

В природе всё идёт постепенно. Большой лес всегда состоит из дерев разных возрастов: отживающие свой век и совершенно сухие во множестве других, зелёных и цветущих, незаметны.

Кое-где лежат по лесу огромные стволы, сначала высохших, потом подгнивших у корня и, наконец, сломленных бурею дубов, лип, берёз и осин[14]. При своём падении они согнули и поломали молодые соседние деревья, которые, несмотря на своё уродство, продолжают расти и зеленеть, живописно искривясь набок, протянувшись по земле или скорчась в дугу.

Трупы лесных великанов, тлея внутри, долго сохраняют наружный вид; кора их обрастает мохом и даже травою; мне нередко случалось второпях вскочить на такой древесный труп и – провалиться ногами до земли сквозь его внутренность: облако гнилой пыли, похожей на пыль сухого дождевика, обхватывало меня на несколько секунд… Но это нисколько не нарушает общей красоты зелёного, могучего лесного царства, свободно растущего в свежести, сумраке и тишине.

Отраден вид густого леса в знойный полдень, освежителен его чистый воздух, успокоительна его внутренняя тишина и приятен шелест листьев, когда ветер порой пробегает по его вершинам!

Его мрак имеет что-то таинственное, неизвестное; голоса зверя, птицы и человека изменяются в лесу, звучат другими, странными звуками. Это какой-то особый мир, и народная фантазия населяет его сверхъестественными существами: лешими и лесными девками, так же как речные и озёрные омута – водяными чертовками, но жутко в большом лесу во время бури, хотя внизу и тихо: деревья скрипят и стонут, сучья трещат и ломаются. Невольный страх нападает на душу и заставляет человека бежать на открытое место.

На ветвях дерев, в чаще зелёных листьев и вообще в лесу живут пёстрые, красивые, разноголосые, бесконечно разнообразные породы птиц: токуют глухие и простые тетерева, пищат рябчики, хрипят на тягах вальдшнепы, воркуют, каждая по-своему, все породы диких голубей, взвизгивают и чокают дрозды, заунывно, мелодически перекликаются иволги[15], стонут рябые кукушки, постукивают, долбя деревья, разнопёрые дятлы, трубят желны, трещат сойки; свиристели, лесные жаворонки, дубоноски и всё многочисленное крылатое, мелкое певчее племя наполняет воздух разными голосами и оживляет тишину лесов. На сучьях и в дуплах дерев птицы вьют свои гнезда, кладут яйца и выводят детей; для той же цели поселяются в дуплах куницы и белки, враждебные птицам, и шумные рои диких пчёл[16].

Лес и кусты, растущие около рек по таким местам, которые заливаются полою водою, называются урёмою. Урёмы бывают различны: по большим рекам и рекам средней величины, берега которых всегда песчаны, урёма состоит предпочтительно из вяза, осокоря, ракиты или ветлы и изредка из дуба, достигающих огромного роста и объёма; черёмуха, рябина, орешник и крупный шиповник почти всегда им сопутствуют, разливая кругом во время весеннего цветения сильный ароматический запах. Вяз не так высок, но толстый, свилеватый пень его бывает в окружности до трёх сажен; он живописно раскидист, и прекрасна неяркая, густая зелень овальных, как будто тиснёных его листьев. Зато осокорь достигает исполинской вышины; он величав, строен и многолиствен; его бледно-зелёные листья похожи на листья осины и так же легко колеблются на длинных стебельках своих при малейшем, незаметном движении воздуха. Его толстая и в то же время лёгкая, мягкая, красная внутри кора идёт на разные мелочные поделки, всего более на наплавки к рыболовным сетям, неводам и удочкам.

Такие урёмы не бывают густы, имеют много глубоких заливных озёр, богатых всякою рыбою и водяною дичью. Везде по берегам рек и озёр, по песчаным пригоркам и косогорам, предпочтительно перед другими лесными ягодами, растёт в изобилии ежевика (в некоторых губерниях её называют куманикой), цепляясь за всё своими гибкими, ползучими, слегка колючими ветками; с весны зелень её убрана маленькими белыми цветочками, а осенью чёрно-голубыми или сизыми ягодами превосходного вкуса, похожими наружным образованьем и величиною на крупную малину.

Хороша такая урёма: огромные деревья любят простор, растут не часто, под ними и около них, по размеру тени, нет молодых древесных побегов, и потому вся на виду величавая красота их.

Урёмы другого рода образуются по рекам, которых нельзя причислить к рекам средней величины, потому что они гораздо меньше, но в то же время быстры и многоводны; по рекам, протекающим не в бесплодных, песчаных, а в зелёных и цветущих берегах, по чернозёмному грунту, там редко встретишь вяз, дуб или осокорь, там растёт березник, осинник и ольха[17]; там, кроме черёмухи и рябины, много всяких кустов: калины, жимолости, боярышника, тальника, смородины и других. Эти-то урёмы особенно мне нравятся.

Многие деревья и предпочтительно таловые кусты пронизаны, протканы и живописно обвиты до самого верха цепкими побегами дикого хмеля и обвешаны сначала его зелёными листьями, похожими на виноградные листья, а потом палевыми, золотыми шишками, похожими на виноградные кисти, внутри которых таятся мелкие, круглые, горькие на вкус, хмельные семена.

Множество соловьёв, варакушек и всяких певчих птичек живёт в зелёных, густорастущих кустах такой урёмы. Соловьи заглушают всех. День и ночь не умолкают их свисты и раскаты. Садится солнце, и ночники сменяют до утра усталых денных соловьёв.

Только там, при лёгком шуме бегущей реки, посреди цветущих и зеленеющих деревьев и кустов, теплом и благовонием дышащей ночи, имеют полный смысл и обаятельную силу соловьиные песни… но они болезненно действуют на душу, когда слышишь их на улице, в пыли и шуме экипажей, или в душной комнате, в говоре людских речей.

По небольшим рекам и речкам, особенно по низменной и болотистой почве, урёмы состоят из одной ольхи и таловых кустов, по большей части сквозь проросших мелким камышом. Изредка кое-где торчат кривобокие берёзы, которые не боятся мокрых мест, равно как и сухих.

Такие урёмы бывают особенно густы, часты и болотисты, иногда имеют довольно маленьких озерков и представляют полное удобство к выводу детей для всей болотной и водяной дичи; всякие звери и зверьки находят в них также безопасное убежище[18].

И этот лес, так поверхностно, недостаточно мною описанный, эту красу земли, прохладу в зной, жилище зверей и птиц, лес, из которого мы строим дома и которым греемся в долгие жестокие зимы, – не бережём мы в высочайшей степени. Мы богаты лесами, но богатство вводит нас в мотовство, а с ним недалеко до бедности: срубить дерево без всякой причины у нас ничего не значит…

Из всего растительного царства дерево более других представляет видимых явлений органической жизни и более возбуждает участия. Его огромный объём, его медленное возрастание, его долголетие, крепость и прочность древесного ствола, питательная сила его корней, всегда готовых к возрождению погибающих сучьев и к молодым побегам от погибшего уже пня, и, наконец, многосторонняя польза и красота его должны бы, кажется, внушать уважение и пощаду… но топор и пила промышленника не знают их, а временные выгоды увлекают и самих владельцев…

Я никогда не мог равнодушно видеть не только вырубленной рощи, но даже падения одного большого подрубленного дерева; в этом падении есть что-то невыразимо грустное: сначала звонкие удары топора производят только лёгкое сотрясение в древесном стволе; оно становится сильнее с каждым ударом и переходит в общее содрогание каждой ветки и каждого листа; по мере того как топор прохватывает до сердцевины, звуки становятся глуше, больнее… ещё удар, последний: дерево осядет, надломится, затрещит, зашумит вершиною, на несколько мгновений как будто задумается, куда упасть, и, наконец, начнёт склоняться на одну сторону, сначала медленно, тихо, и потом, с возрастающей быстротою и шумом, подобным шуму сильного ветра, рухнет на землю!..

Многие десятки лет достигало оно полной силы и красоты и в несколько минут гибнет нередко от пустой прихоти человека.

В Оренбургской губернии, да, кажется, и во всех других, зайцы водятся трёх пород: русаки, беляки и тумаки. Я не причисляю к дичи земляного зайчика, или тушканчика, которого в пищу не употребляют. Имя русака происходит, вероятно, не от того, что он живёт на Руси, а разве от того, что и зимою хребет спины остаётся у него серый, как будто русый. Беляк, очевидно, назван по совершенной белизне своей шерсти в зимнее время. Тумак, происходя от совокупления русака с беляком, получил имя, обличающее его происхождение: слово тумак значит помесь. Обыкновенное местопребывание русака и тумака – степь или безлесные горы, беляка – лес…

Наружность зайца известна всем, но он имеет в себе замечательную особенность: это устройство его задних ног, которые гораздо длиннее, толще, сильнее передних и снабжены необыкновенно эластическими, крепкими, сухими жилами. Отсюда происходит диковинная лёгкость прыжков, иногда имеющих в длину до трёх аршин[19], и вообще чудная резвость заячьего бега. Присев на задние ноги, то есть сложив их на сгибе, упёршись в какое-нибудь твёрдое основание, заяц имеет способность с такою быстротою и силою разогнуть их, что буквально бросает на воздух всё своё тело; едва обопрётся он о землю передними лапками, как уже задние, далеко перепрыгнув за передние, дают опять такой же толчок, и бег зайца кажется одною линией, вытянутою в воздухе. Без сомнения, быстроте прыжков много способствует крепость спинного хребта. Теперь понятно, что зайцу неловко бежать под гору и, наоборот, очень ловко – на гору или в гору. Первого он всегда избегает; но, вынужденный иногда к тому преследованьем врагов, преимущественно борзых собак, он нередко скатывается кубарем с вершины до самой подошвы горы. Заяц не ходит, а только прыгает, он даже не может стоять вдруг на всех четырёх ногах; как скоро он останавливается на своём бегу, то сейчас присядет на задние ноги, так они длинны. Он особенный мастер вдруг сесть на всём бегу, и охотники говорят, что заяц садок. Надобно ещё заметить, что шея у зайца не повёртывается, и он не может оглянуться назад; услыхав какой-нибудь шум сзади или сбоку, он опирается на задние ноги, перекидывает всего себя в ту сторону, откуда послышался шум, садится на корточки, как сурок, и насторожит свои длинные уши. Зайцы положительно травоядные животные, хотя имеют очень острые зубы, которыми больно кусаются, если возьмут их в руки неловко: живого зайца должно всегда держать за уши и задние ноги. Когда есть трава, зайцы питаются ею, также древесными листьями, всякими хлебными посевами и особенно любят озимь. Зимою гложут они древесную кору, предпочтительно молодых осин и таловых кустов, а в степях – всякую травяную ветошь, разгребая для того своими лапками довольно большие снежные сугробы. Плодовитые сады могут жестоко пострадать от зайцев в продолжение зимы, если не будут взяты известные предохранительные меры. Заяц имеет особенный, жалобный крик, похожий на плач младенца. Он испускает его, будучи ранен и попав в когти, зубы или руки врага…

Заяц – самое робкое и беззащитное творенье. Трусость видна во всех торопливых его движениях и утверждена русскою пословицею: труслив как заяц.

Мне самому случалось видеть, как он дрожит, сидя в своём логове, слыша какой-нибудь приближающийся шум и готовясь вскочить каждую минуту.

Он по справедливости боится и зверя и птицы, и только ночью или по утренним и вечерним зарям выходит из своего дневного убежища, встаёт с логова.

Ночь для него совершенно заменяет день; в продолжение её он бегает, ест и жирует, то есть резвится, и вообще исполняет все требования природы; с рассветом он выбирает укромное местечко, ложится и с открытыми глазами, по особенному устройству своих коротких век, чутко дремлет до вечера, протянув по спине длинные уши и беспрестанно моргая своею мордочкой, опушённою редкими, но довольно длинными белыми усами.

В долгие осенние и зимние ночи заяц исходит, особенно по открытым полям и горам, несколько вёрст, что каждый охотник, сходивший русаков по маликам[20], изведал на опыте.

Русский народ называет зайца косым. Его глаза, большие, тёмные, навыкате, – не косы, это знает всякий; но, будучи пуглив и тороплив, не имея способности оглядываться, он набегает иногда прямо на охотника или на пенёк, оторопев, круто бросается в другую сторону и опять на что-нибудь набегает.

Вероятно, вследствие таких неловких движений назвали его косым, и даже человека, пробежавшего второпях мимо того предмета, которого он ищет, или забежавшего не туда, куда следует, приветствуют шуточным восклицанием: «Эх ты, косой заяц» или «Куда забежал скосу?»

К тому же заяц, сидя на логове, закатывает под лоб иногда один глаз, иногда и оба; вероятно, это дремота, но при первом взгляде заяц покажется косым.

Зайцев истребляют все, кто может: волки, лисы, дворные и легавые собаки, которые сами собою ходят охотиться за ними в лес, даже горностаи и ласки, о чём я имел уже случай говорить.

Но кроме врагов, бегающих по земле и отыскивающих чутьём свою добычу, такие же враги их летают и по воздуху: орлы, беркуты, большие ястреба готовы напасть на зайца, как скоро почему-нибудь он бывает принуждён оставить днём своё потаённое убежище, своё логово. Если же это логово выбрано неудачно, не довольно закрыто травой или степным кустарником (разумеется, в чистых полях), то непременно и там увидит его зоркий до невероятности чёрный беркут (степной орёл), огромнейший и сильнейший из всех хищных птиц, похожий на копну сена, почерневшую от дождя, когда сидит на стогу или на сурчине, – увидит и, зашумев как буря, упадёт на бедного зайца внезапно из облаков, унесёт в длинных и острых когтях на далёкое расстояние и, опустясь на удобном месте, съест почти всего, с шерстью и мелкими костями.

Мало этого, даже ночью сторожат зайцев на мирных гулянках большие совы и филины.

Голубь с незапамятных времён служит эмблемою чистоты, кротости и любви – и не напрасно: все эти три качества принадлежат ему по преимуществу.

Любовь голубя к голубке и общая их нежность к детям признаны всем народом русским и засвидетельствованы его песнями и поговорками: авторитет убедительный и неопровержимый.

Слова ласки и сожаления, голубчик и голубушка, постоянно слышны в речах простого народа.

Хотят ли сказать, как ладно живёт муж с женой, как согласны брат с сестрой, как дружны между собой приятели и приятельницы, и непременно скажут: «Они живут, как голубь с голубкой, не наглядятся друг на друга».

Желая выразить чьё-нибудь простодушие или доброту, говорят: «У него голубиная душа».

Сострадая чужой беде, всякая крестьянка скажет: «Ох, моя голубушка, натерпелась она горя».

Самая наружность голубя выражает его качества: как он всегда чист и опрятен, как соразмерны все части его тела! Какая круглота, мягкость в очертаниях его фигуры! Во всех движениях нет ничего порывистого, резкого: всё так кротко, спокойно, грациозно. Народ глубоко чувствует нравственные качества голубей и питает к ним особенную любовь.

Русских голубей, без сомнения переродившихся из диких, многие домохозяева кормят хлебными зёрнами, ставят им полки для гнёзд, и всякий хозяин считает благоприятным знаком, если голуби хорошо ведутся у него на дворе.

Крестьяне никогда не едят голубей и во многих деревнях не позволяют их стрелять.

Дощаник – плоскодонное деревянное речное судно небольшого размера с палубой (или полупалубой) и одной мачтой.

Село Аксаково – имение, где жили родители писателя.

Вешняк – ворота в плотинах и запрудах, с подъёмным заслоном для спуска лишней воды в весеннее половодье.

Материк – у реки коренное её русло, у пруда самая глубокая его часть.

Кауз – дверцы, в которые течёт вода по лоткам (деревянным трубам) на водяные колёса.

Морды и хвостуши – плетёнки из ивовых прутьев (верши) для ловли рыбы.

Присутствие – так в старину назывались государственные учреждения.

Перемоки – частые дожди.

Роспуски – дроги для перевозки клади.

Форейтор – верховой, правящий передними лошадьми при езде цугом, то есть когда лошадей запрягали гуськом.

Малороссийский (устар.) – украинский.

Шмара – зелень, водяной цвет. (Примеч. автора.)

Народ говорит: «горькая осина», и употребляет эти слова в бранном смысле. Кора осины, точно, горька, но зайцы предпочтительно любят глодать молодой осинник. (Примеч. автора.)

Дуб живёт многие столетия; липа – более ста пятидесяти лет, берёза – за сто, а осина – менее ста лет. Общий признак старости дерев, даже при зелёных, но уже редких листьях, – повисшие книзу главные сучья; этот признак всего заметнее в берёзе, когда ей исполнится сто лет. (Примеч. автора.)

Иволги имеют ещё другой, противоположный крик или визг, пронзительный и неприятный для уха. Находя в этих звуках сходство с отвратительным криком грызущихся кошек, народ называет иволгу дикою кошкой. (Примеч. автора.)

Дуплястое дерево, занимаемое пчёлами, называется борть. Заметив отверстие, в которое лазят пчелы, его выдалбливают и обделывают должеями, чтобы можно было вынимать их и свободно доставать соты душистого зелёного мёда, известного под именем липца. Бортевые промыслы в Оренбургской губернии были прежде весьма значительны, но умножившееся народонаселение и невежественная жадность при доставании мёда, который нередко вынимают весь, не оставляя запаса на зиму, губят диких пчёл, которых и без того истребляют медведи, большие охотники до мёда, некоторые породы птиц и жестокость зимних морозов. (Примеч. автора.)

Ольха самое живое к росту дерево; она любит почву сырую и обыкновенно густо растёт по берегам небольших речек и ручьёв; если же грунт болотист, то покрывает и гористые скаты. Ольха достигает довольно большого роста и толщины, но дерево её мягко, хрупко и непрочно; однако столяры употребляют его, распилив на филёнки, для обклейки разной мебели. (Примеч. автора.)

В Оренбургской губернии урёму, поросшую разными мелкими кустиками, постоянно заливаемую, занимаемую весной полою водой, называют иногда займищем; а урёму, состоящую исключительно из одних таловых кустов, плотно растущих, – талы. (Примеч. автора.)

Трёхаршинную меру заячьих прыжков можно найти на всяком взбудном следе, но один известный охотник (А. С. Хомяков) сказывал мне, что русак на бегу перепрыгивает глубокие рытвины или расселины до семи аршин шириною. (Примеч. автора.)

Сходить зайца по малику – термин охотничий и значит – отыскать его по следам. Вообще ружейные охотники держатся терминологии псовых охотников, чему и я последую. (Примеч. автора.)