© Миша Бастер, текст, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Основная проблема изучения молодежных субкультур и, в частности, панка – неоднозначность и непонимание уникальных условий, в которых такие явления зарождались и развивались. Исторически сложилось так, что панк-сообщество – это в первую очередь музыка, но в рамках меломанского культа развивались также изобразительно-оформительское искусство, перформативные жанры и, конечно, мода и стиль. Моду можно назвать панковским манифестом как таковым – субкультурным кодом, опиравшимся как на первичный англо-американский эпатаж, так и на локальные проявления. Панк-движение, образовавшееся на стыке разных культур и вобравшее в себя множество разных деталей, стало контркультурной позой и шиком.

В 1970-х годах шло активное освоение северных и дальневосточных территорий СССР, строились железные дороги и города, поэтому административную систему беспокоил отток молодежи из ВЛКСМ[1]: ряды строителей коммунизма таяли, альтернативные советскому государству и «неформальные» сообщества росли. Так что в 1982 году для мониторинга неформальных молодежных организаций был создан специальный 13-й отдел 5-го управления КГБ, который активно использовал в своих отчетах термины «панк» и «поклонники панка». Началась кампания, в ходе которой патрулировались «злачные места», кинотеатры и центральные улицы крупных городов. В 1984 году появился список запрещенных групп. Пресса и органы надзора присваивали молодежным тусовкам ярлыки «фашистов», а «гопники», люмпен-пролетариат, называли панков «петухами» за крашеные волосы и ирокезы.

Несмотря на это, в воздухе – и не только в андеграундной среде – витали антикоммунистические настроения. Раздражение вызывала не столько господствующая идеология, которая принудительно навязывалась со школы, сколько то, как идеи общества светлого будущего и равных возможностей реализовывались в советской действительности. Сама эта действительность казалась вечной: даже в середине 1980-х никто и подумать не мог о возможном распаде СССР.

Так после активного мониторинга и двухлетнего притеснения с участием милиции, комсомольских патрулей и бригад крепких парней-люберов, наблюдателям от системы стало ясно, что обьектами панковской ненависти было советское мещанство, социальная несправедливость и бюрократия, а не главенствующая идеология. И тогда чудесным образом панк по команде сверху моментально превратился из объекта демонизации в чуть ли не самый модный тренд советского андеграунда. Образ панка-неформала стал усиленно эксплуатироваться в перестроечной прессе и кино. Взять хотя бы документальный киномимесис 1988 года «Перекресток рока», которым облучали советских граждан, все еще не понимавших, что в стране уже произошли грандиозные перемены. «Панк – это не страшно, но весело». Но в околоконцертной среде того периода ходило параллельное, весьма саркастичное мнение о том, что всем панкам в стране наконец разрешили называться панками, пополнять «рок-комсомол» и оплачивать взносы на содержание концертных площадок. Совсем скоро этот ироничный тезис был подтвержден сначала ослаблением в 1989-м статьи 209 УК СССР (тунеядство), а затем, в 1991 году, и ее упразднением. Кроме того, с 28 июля 1988 года разрешили проводить неофициальные митинги и демонстрации, а поговорка «больше трех не собираться» окончательно стала частью позднесоветского фольклора.

Хиппи, любившим «аскать» (от англ. ask – «спрашивать», «просить», – стрелять мелочь) на улицах, по той же 209-й статье грозило наказание за бродяжничество и попрошайничество. В перестроечные времена, когда количество таких злостных нарушителей общественного порядка резко увеличилось, к аббревиатуре БОМЖ («без определенного места жительства») добавилась новая – БОРЗ («без определенного рода занятий»), и жаргонизм «борзый» заиграл новыми красками.

Пик гонений по этой статье пришелся на 1987–1988 годы, когда ряды субкультурщиков резко пополнились, а активные выезды спортивных болельщиков начали сопровождаться драками и вандализмом.

Представители панк-сообщества с их диковинными прическами, суицидальными шрамами (на сленге – «попилами») и антисоветскими протестными татуировками легче других могли отправиться в спецлечебницы на принудительное обследование. Такие мероприятия часто организовывались непосредственно из милиции или приемной комиссии военкомата. В особых случаях к этим обвинениям добавлялось отягчающее обстоятельство «организация и распространение клеветнических измышлений, порочащих советский строй».

Прямое отношение к музыкальным субкультурам 1970–1980-х имела довольно экзотическая статья 182.1 УК РСФСР, введенная в 1926 году: «Изготовление, распространение, рекламирование порнографических сочинений, печатных изданий и иных предметов, а также торговля ими и хранение с целью продажи или распространения». Из этого вытекает еще одна особенность формирования и существования маргинальных сообществ в СССР. Любая коммерческая деятельность вне госсектора (кооперативное движение и артели сошли на нет еще при Хрущеве) рассматривалась как получение нетрудовых доходов, что каралось сроком от 3 до 5 лет. Так что представители субкультур, чья экономика основывалась на контрабанде и перепродаже западной музыки и предметов моды, всегда были желанными гостями в кабинетах следователей МВД.

Вот в таких суровых условиях, между нижними стратами советского общества и откровенно криминальными сообществами, и формировалась жесткая и агрессивная субкультура, опутанная сетью соблазнов и ограничений. Молодежь, обреченная отвечать за себя, за слова, за одежду и поступки. Общность, смыслом которой стал выход из под контроля, праздник непослушания, который часто превращался в публичное саморазрушение. Для многих участников панк-движения оно затянулось на годы и привело к плачевным последствиям. Впрочем, их не избежало целое поколение молодых людей, провернутых жерновами эпохи перемен. А в советском зазеркалье мерцали ее самые яркие вспышки и отражения. Многие производные панк-рока воспринимались как отдельные жанры, но все же присутствовало понимание, что западное панк-движение бурно развивается и стремится к прогрессу, вбирая в себя все встреченное на пути. И, возможно, это и есть его генеральный метод: рвать, перекраивать и сшивать в другом порядке.

Уже поэтому советские панки примеряли на себя этот ярлык с крайней степенью иронии. В большинстве своем им пользовались представители системы под воздействием моральной паники, примерно так же, как и в Британии, где панков панками назвали журналисты.

Отталкиваясь от ироничного тезиса, что «СССР – это в принципе страна панков» (в виде деградировавшего, лишенного привилегий пролетариата), в приоритете этой «субкультуры стеба» был жесткий пранк институций, икон и скреп советского общества. Все опиралось исключительно на противодействие советской действительности, а ставка шла на агрессивный творческий эпатаж, шокирующий внешний вид и тягу к публичному саморазрушению и хулиганству. Так и ответственность за эти выходки удваивалась, если ты попадал под объект сложившейся к середине 1980-х моральной паники.

Внешний вид в этих случаях играл особую роль: одежда и даже короткие прически с бритыми висками стиляг вызывали повышенный интерес патрулей и милиции. Объяснялось это тем, что бритые подозревались в самовольном увольнении из армии или дезертирстве. Из внешних деталей, помимо естественных «племенных» дресс-кодов, благодаря которым представители субкультур размежевались между собой, формировались и «опасные визуальные коды». Теперь к этим негативным кодам добавились новые краски и оттенки – «фашизм» и «сатанизм», настолько же сильные, как во времена приступов гонений на стиляг или хиппи.

Образ enfant terrible отрабатывался публичным «идиотничанием» по максимуму, но уровень иронии при этом поддерживался примерно таким, чтобы агрессивное вторжение в жизнь советских граждан лишь оставляло след легкого шока и веселья. Советское население достаточно быстро привыкло к панковским выходкам, и все моральные паники, нагоняемые ВЛКСМ и советской прессой, сменились на недоумение и эйфорию от этого далекого от бытового и даже здорового эпатажа. Пренебрежение чистоплотностью, помоечные перформансы и прочие выходки «ради искусства» и шока обывателя были частью стиля, но не ментальности. Вокруг было достаточно опустившихся от алкоголизма и безнадежности людей, которые тихо и мирно доживали свой срок в рамках построения коммунистического общества, изредка впадая в агрессию и белую горячку. Они также были антагонистами панков, занимавшихся публичным саморазрушением с разной степенью артистизма. Собственно глумление над этими алкогольными скрепами, которые органы и общество могли понять и простить, стало частью «ненормальности» и несдержанности панков (как и имитация расстройств психики). Цинизм и самоирония вплоть до самоуничижения разрушали все привычные «пацанские» нормы: мачизм, повышенную серьезность и гипертрофированное чувство справедливости. Для публики с «криминальными» ценнос‐ тями оскорбление и глумление над «пацанским» сленгом, а также циничный сарказм над маскулинностью оказались просто непереносимыми.

Панк-идеи «будущего нет» как будто стали развитием идей и тезисов ленинградского некрореализма – течения, культивировавшего смерть и идиотничание поколения битников.

К некротематике в скором времени добавилась экспрессия «дикого» искусства: темы зверства, суицида, попыток вмешательства безумных ученых и санитаров в жизнь обычных граждан, которые закономерно заканчивались смертью и жизнерадостной расчлененкой. Перекладывать все это на местную почву, переиначивать и превращать в панковские гимны, полные насмешек и презрения, вдруг оказалось безумно интересно. Под влиянием этой информации в первые годы перестройки появились возможности, связанные с рок-клубами. Тогда и началось формирование некоего подобия советского локального мейнстрима. Возникла иллюзия «общих интересов» с массами окрыленных перестроечными лозунгами политиков. О проблемах разрешили говорить и даже дали возможность протестовать. Так СМИ заботливо поместили на геройский пьедестал образ молодого бунтаря-рокера, ведущего массы из застойной дремы в новое светлое будущее. И этот образ оказался к месту в канве официальной горбачевской политики, взывающей к преодолению того застоя и самокритике.

Несомненно, панк-образы привлекали кинематографистов и СМИ. В 1984 году в сериале «ТАСС уполномочен заявить», и мимолетно в фильме «Европейская история», эстонские панки изобразили заграничных, причем как неотъемлемую часть пейзажа Запада. Вслед за началом перестройки в плеяду фильмов о трудных подростках, начавшуюся еще в 1970-х, попал фильм «Взломщик», «Легко ли быть молодым», «Зачем вы тут собираетесь» и «Авария – дочь мента».

Так панк эстетика в СССР в течение пятилетки из изгоя превратилась в моду, а о приключениях участников этого движения читайте дальше в формате «устной истории».

(записано в 2012 году)

Ф. Б.: «Отдел Самоискоренения», «Народное Ополчение», «Автоматические Удовлетворители», «Бригадный Подряд» – самые первые панк-группы СССР собирались и записывались на моей подпольной панк-студии в начале 1980-х. Это было безумное и веселое время. Нам казалось, что серый совок никогда не закончится. Мы жили одним днем. И если мы не придумывали ничего нового, веселого, не записывали новый трек, то нам казалось, что мы умерли. В этом была наша свобода и самореализация.

Ленинград того периода был серым и пыльным. Свинцовое небо висело надо мной все десять школьных лет. Короткое лето заканчивалось строго в мой день рождения, восемнадцатого августа, когда мы ели единственный в году арбуз на всю дачную толпу. Наш дом стоял на проспекте, через который город пересекали грузовики и фуры. Кривые рельсы расшатывали набиравшие скорость трамваи. А за ними поднимались тучи серо-коричневой пыли отвратительного вкуса, которая достигала нашего четвертого этажа и ложилась на потрескавшиеся подоконники. Стекла звенели. Я мыл мамины цветы в ванной, слушая переливы Манфреда Манна на Moog-синтезаторе. Мне хотелось лета и солнца.

С 11 лет я занимался на ударных в музыкальнойй школе, установку купила мне мама. Джемовал с Сашей Щеголевым, соседом сверху, с которым мы играли в арт-рок группе, на базе ЛИАП, где он учился. Мы с ним оба зачитывались Стругацкими. Саша впоследствии стал известным писателем-фантастом. Один раз в жизни я был в пионерлагере «Солнечный» в оркестре, собранном из музыкальных школ: все три тамошних сезона я отбарабанил в малый барабан, а в конце лета я кое-как собрал из пионерских барабанов установку. Организовали группу и играли на танцах. Сперва я хотел оттуда свалить, потом меня оттуда хотели выгнать. В любом случае, больше мне моя музыкальная школа не предлагала отдых в пионерлагере. И я продолжал проводить лето в Токсово, на озере Хепоя-Ярви. Там я знал всё: от отдаленных берегов до заброшенных дотов на огромном Ржевском полигоне, в который мы ездили на велосипедах. Полигон, насмотревшись вышедшего тогда «Сталкера» Тарковского, мы называли Запретной Зоной или просто Зоной.

Школу я ненавидел. Хотя школа считалась хорошей, специальной, с итальянским уклоном. Находилась она далеко, в Купчино, и чтобы туда добраться, я тратил в день по два часа: спал в метро, делал уроки. Преподаватели меня бесили так, что к концу восьмого класса встал вопрос о переводе меня в ПТУ или другую школу. Маму все уважали, как же – художник, член ЛОСХа. И меня сунули в дополнительный класс, созданный из таких же уродов, как я, в соседней, простой купчинской десятилетке. Половина класса были евреи, половина просто раздолбаи. Среди них даже один второгодник, Саша Аксенов. Он слушал панк, занимался карате, любил Бергмана, как и я. С ним мы и собрали первую группу «Резиновый Рикошет», в честь которой его и прозвали Рикошетом. За одной партой со мной сидел и списывал у меня задания Юра Кацук, будущий художник-татуировщик Скандал.

К началу 1980-х Советский Союз с его неосуществимыми амбициями и застоем надоел всем, кто хотел перемен, свободы передвижения, культурного и делового сотрудничества с миром. Все новинки с трудом доходили до нас с опозданием на несколько лет. То, что приживалось, хранилось в русской душе навеки. Как глоток свободы, диски с новинками переворачивали затхлый мир Пахмутовой, Кобзона и Пугачевой. Нам попадали в руки записи, скопированные на пленках без фотографий, в которые мы тут же влюблялись. Нам оставалось только домысливать и воображать, как могли выглядеть эти отвязные группы. Если кто-нибудь будет здесь уверять меня в том, что меломаны того времени любили СССР, вы глубоко заблуждаетесь. Все рок-группы в СССР «вели» спецслужбы: на одну группу приходилось по три куратора. Сами же чекисты в своем ханжестве и двуличии не гнушались отведать запретный плод. Они покупали диски у спекулянтов или моряков. Были в курсе новинок. Но простым гражданам не позволяли. Толпы пластиночников разгоняла милиция, за особо наглыми следили. Директивы по работе с молодежью и по борьбе с молодежными группировками спускались с самого верха.

Я только оторвался от школьного режима, синей формы и мало разбирался в тенденциях субкультуры. Да в то время, в общем-то, и разбираться было не в чем. Все, кто были не похожи на простых советских граждан, принадлежали одной тонкой прослойке – тусовке. В тусовке все варились вместе, несмотря на разнообразие вкусов и увлечений. В 1982 году не было еще понятия «неформал», официально объединяющего всех представителей различных субкультур. Тех, кто слушал «старую» музыку (hard-rock, art-rock) и носил длинные волосы и клеш, называли «пацифистами» или хиппи. Тех, кто слушал музыку, появившуюся после 1977 года, называли «битниками».

Панком назваться было нельзя – потому что, как и о хиппи, о них уже писали в газетах, клеймили как образ разлагающегося Запада. Менты знали, что панком быть запрещено. И, если ты признавал себя панком, ты ставил себя под удар. Посмотрите, как витиевато уходит от ответа милиционеру прожженный тусовщик Гаркуша в фильме «Взломщик». А это был уже 1986 год, когда снимался фильм с самым большим процентом участия реальных ленинградских панков. Всего панков в городе было человек десять. Причем зачастую они выглядели одетыми как стиляги 1960-х. С ними болтались полтора «мода» (группа Дюши Михайлова «КСК») и четверть «рокабилла» (челки были в моде и все любили рок-н-ролл). Тусовались в одних и тех же местах. В насиженном хиппи кафе «Сайгон» на углу Невского и Владимирского. Валялись и играли во фрисби на траве около Казанского собора. Там же бухали в кафе «Гастрит», а потом грелись на станции метро «Климат» («Канал Грибоедова»). Все эти места находились в центре, на Невском проспекте. Где-то далеко оттуда, около кинотеатра «Космонавт», тусовались фрунзенско-купчинские панки, во главе с Андреем Свиньей. Но я, проездив в школу в Купчино десять лет и имея всех друзей оттуда, там ни разу не был.

Первым концертом в жизни, на котором я побывал, был легендарный гиг «Россиян» в ЦПКиО в 1981 году. Концертов должно было быть два, но второй власти отменили, поняв, что милиция не справляется с толпой хиппи. На «Россиян» мы пошли с Рикошетом и моей мамой, которая нам всем купила билеты. Мы все дружно обалдели. Я выучил все их песни тут же. На следующем концерте в рок-клубе я уже их пел вместе с залом (ну или про себя, потому что не то что петь, вставать со стульев было нельзя). Когда открыли этот злосчастный рок-клуб, мы с Алексом старались попасть туда в основном на «Странные игры». Ну, еще мы были на первом концерте «Кино», когда Леха Рыбин вылез из холодильника и кинул в зал шелковый платок. Он был страшен, как Мориарти. А группа мне показалась безнадежно скучной. Часто мы ездили на большие концерты за город, в Университет в Петергофе. Там было больше места, проще с милицией. И концерты там получались веселее. Добирались на электричках. Там в последний раз я сходил на «Россиян» и понял, что та бешеная энергетика анархизма, которую я ощутил в ЦПКиО, уже проходит. Да и «Россияне» не привлекали панков и вообще всех, – они все-таки оставались группой для хиппи. Их бунт был очень важен для всех в 1981-м, но в 1984-м мы уже сами имели что сказать. Мы с Алексом однозначно завидовали всем, кто мог вообще выступать, и жестко стебались на их счет. Нам же были уготованы репетиции и записи в моей комнате, плюс квартирники.

В начале 1980-х милиционеры уже не стригли волосы, как стригли хиппарей 1970-х. Не резали клеш ножницами. Нам и резать-то ничего не надо было, мы сами рады были порвать на себе винтажную майку, которая ни за что не пережила бы следующую стирку. Менты присутствовали в залах на концертах, ходили по рядам и заставляли перевозбудившихся слушателей сесть и не «паясничать». На концертах «Россиян» народ ломал стулья, стоя на них. Был еще замечательный концерт, на котором анархия плескала через край, в 1982-м. Это было выступление мимов «Лицедеев» в Летнем театре. В этом деревянном здании в 19890-е были театральные мастерские Молодежного театра, я там работал и одновременно играл в Begemot. Там всё к тому времени сгнило, а в 1982-м зал гремел, как от рок-концерта. «Лицедеи» веселили народ, который ждал двух последних номеров. В конце клоуны танцевали рок-н-роллы. И весь зал орал неуправляемо; самых буйных или просто оказавшихся с краю менты уводили к себе. В ментуре не били, там допрашивали и фотографировали для досье. На всех неформалов были заведены папки, материалы собирались и хранились. Меня фотографировали раза три, в профиль, анфас, все по правилам. Стрижки были разные, вот они и снимали каждый раз заново. Допрашивали: почему так одет? Что хочу этим сказать? Не призываю ли к насилию или бунту? Хулиганку вешали всем и каждому. Я никогда не был пьяным, вообще не пил. Привязать меня можно было только за внешний вид.

Однажды был один из скучнейших ленинградских дней. Серый и унылый. Я надел разрисованную майку с надписью «У нас не курят» (менты, кстати, одобряли этот лозунг), необъятные штаны, кеды, плащ-реглан 1960-х годов, взбил волосы, посмотрел в зеркало и решил, что этого недостаточно. Взял разноцветные проводки и приклеил их к голове и лицу пластырем. Там, где еще оставалась кожа, намазал клеем ПВА, он подсох и образовал струпья. По улице я не шел, а даже бежал, «удирая из клиники, где на мне ставили эксперименты». Прибежал на Казань (садик напротив Казанского собора), никого из знакомых не нашел. Побежал дальше по Невскому, у «Сайгона» тоже никого не было. Стало совсем скучно, и я решил ломануться по Маяковской в сторону Смольного. Не было у меня плана «брать Смольный», но именно на этом пути меня настиг наряд. Менты даже обрадовались, видимо, день у них был не менее скучный.

В отделении в мою историю про клинику не поверили и оставили ночевать на сутки в «аквариуме», в отделении на переулке Крылова. В камере было человек восемь забулдыг и я. Ни скамеек, ничего. Бетонный пол. Мы ночевали, сняв куртки и подложив снятые ботинки под голову в невероятном дубаке. А утром, проснулись тесно прижавшись друг к другу, чуть ли не в обнимку, встали в шесть часов и, смущенно отряхнувшись, разошлись.

Менты тесно работали с комитетчиками. На концертах, например, тех и других было навалом. Там были «агенты» и «провокаторы», одетые «под тусовщиков» в джинсу. Только их было видно сразу же – по тому какими новыми, стиранными и отглаженными были у них куртки и штаны! Они тусовались среди народа, слушали, выискивали зачинщиков. Потом в работу вступали менты. Юра Рулев из «Патриархальной Выставки» тут недавно напомнил, как я на концерте «Аквариума» в рок-клубе отбил Андрея Отряскина («Джунгли») от двух «блюстителей порядка». Менты его забрали, концерт остановили. Делегаты-заступники на переговоры с ментами ходили; затем приехал комитетчик, я, как уже для них примелькавшийся, ему рассказал, как все было, – и он нас отпустил. Если бы не он, было бы очень плохо. Историй с плохим концом, к сожалению, гораздо больше.

По городу ездили «батоны» (уазики) – просто невзрачные, типа, аварийные, типичная «прослушка», или крашенные в ментовские цвета – желтый с голубой полосой. Как-то в 1985-м, когда Активная была беременна первой дочкой Дуней, мы наткнулись на такой «батон», полный оперов. Дверца была открыта, в нем сидели-полулежали и ждали чего-то человек шесть. Активная показала им фигу. Они высыпали: вот радость-то, можно размяться! Окружили и дружно забычили, угрожая нас сейчас же забрать. Реально завелись от такой наглости, и мне пришлось как-то их успокаивать, переводить все в шутку. Указывая на пузо, я убедил их в том, что это зародыш шутит. И получилось, что вот так Авдотья Федоровна Лаврова, 1985 г.р., скрипачка, лауреат конкурсов, выпускник Королевского колледжа музыки в Лондоне в первый и, наверное, последний раз в жизни послала нахрен оперов. Когда Дуня уже родилась, я гулял с коляской по Грибаналу (канал Грибоедова), от дома до Казани. Меня остановили менты, им не понравился мой внешний и слишком молодой вид. Мне было двадцать тогда. Они подумали, что я украл ребенка и звонили домой за подтверждением.

А в период с 1986-го менты уже стояли между неформалами и гопниками в их уличных столкновениях. В 1988-м мы с группой «Инст-Инкт» ездили на фест в Казань. Нам просто сразу посоветовали не выходить из Дворца молодежи, в котором все проводилось. Вокруг здания шли настоящие бои. Фанаты прорывались на концерт через заслон гопников с арматурой в руках и кастетами, потом через кордоны ментов. Наступило время безумных фестивалей. Состоялся «советский Вудсток», «Подольск-87», открывший народу новое поле для выброса адреналина. В течение пяти лет по стране прокатилась волна гигантских фестивалей, и в СССР побывали едва ли не все мировые звезды, включая наш любимый Public Image ltd. У ментов была более существенная забота, чем таскать за волосы хиппи и панков, выдергивая их из толпы.

Нас, панков, менты вязали прямо на улице за внешний вид. Неудивительно. Мы одевались to kill, чтобы всем вынесло мозг от нашего вида. Как? Способов прикинуться по-панковски в косухи и клетку не было. Если только никто из родных не шил. У меня были, например, клеши в клетку еще в допанковском детстве. Из отличной шерстяной ткани, точно такие же, как у Noddy Holder-а из Slade. Мне их сшила мама, но я был мелкий, даже толком не знал тогда Slade. С вещами была проблема, поэтому мы таскались по «комкам», «комиссам», комиссионкам, «second-hands» по-русски. На углу Лиговского и (кажется) Разъезжей был большой такой, в котором после похорон дедов родственничками и бабушками продавались несусветные костюмы с покойников. Покупали штаны с толстых дедов, стягивали их ремнем, от широченного верха они сужались к ботинкам. Выглядело безумно, и это безумство стало стилем. Там же я купил весьма стильный костюм-двойку, как у стиляг 1960-х, светло-мышиного цвета, в нем я первый раз женился. В комиссионных были штаны, очень похожие на джинсы. В общем-то, это и были «советские» джинсы, сшитые из мерзопакостной ткани отвратительного серо-голубого цвета. По покрою они напоминали 501 Levi’s, но и то, с пьяных или очень уж голодных глаз. Джинсы фирменные, по стандарту того времени, глубоко синего и голубого цвета, были у фарцовщиков и стоили бешеных денег, так что мы ходили в рабочих штанах. А Мотя и ребята, которые с ним тусовались, любили еще и рабочие робы. От безденежья и дефицита началось неформальное рукоделие в панк-ключе.

Свои первые панковские штаны я сделал из таких рабочих брюк. Я взял десяток молний, красных и белых, вшил их в брючины. Причем, не зная, что их можно просто нашить поверх, я прорезал «ширинки» и вшил туда молнии по самым честным портновским правилам. В театре мужики полюбили расстегивать мои ширинки и демонстрировать девчонкам мои волосатые ноги. Алекс старался найти шмотки наиболее невероятных расцветок; он до конца жизни любил радостные краски и не уставал занашивать их до свинячьего вида. К тому же, я работал в театре, где был доступ к анилиновым краскам, которыми мы красили шмотки. Трафаретное тоже процветало. У меня были майки с надписями: «У нас не курят», «Дуракам закон не писан» и «Пора и честь знать». И еще фраза, значение которой я до сих пор не могу объяснить: «Долой транспорт самоубийц». Сам об этом я уже забыл, но Алекс в одном интервью напомнил о майке про дураков и том, что у меня был рисунок пятиконечной звезды, перечеркнутой свастикой. Если честно, я не помню, чтобы мы воплотили эту идею. Это реально пахло серьезной уголовкой, оскорбление госсимволики. Но хорошо помню, что за надпись «Пора и честь знать» пившие всю ночь театральные художники часто упрекали меня – дескать, я им на совесть давлю!

Рабочие шмотки заляпывались краской. Среди строительной одежды я нашел портки сварщика (замшевые спереди и брезентовые сзади) и очень долго их носил. Они были и панковские, и ковбойские с виду – особенно после того, как совершенно приняли форму ноги и замызгались. В Кировском театре, во времена записи «Новогодия», у меня появилась мода носить гетры. Я подсмотрел это у балетных. Я покупал футбольные гетры в спортивном на Апраксином дворе и носил их поверх широченных рабочих штанов, которые выдавали в театре. Выглядел как сандинист-ополченец. Ремней у меня было минимум два. За одним из них я постоянно носил молоток монтировщика – это такая полностью железная штуковина, с заточенной под отвертку ручкой. Оружие, по сути. Вскоре я нашел мамины кожаные сапоги, которые она хотела выкинуть, отрезал от них голенища, выкинул молнии и стал шнуровать их поверх штанов. Смотрелось еще более безумно, но уже вполне по-джентльменски.

Из не-джентльменского были кеды. А что же еще! Кеды фабрики «Красный Треугольник». Их хватало на сезон, и мы с Рикошетом их выкрасили в разные цвета. К тому же я вытаскивал языки кедов наружу так, что они болтались поверх носов. Другой обуви у нас не было, даже зимой военные боты были не у всех. Рваные свитера были еще одним любимейшим атрибутом. Очки из комиссионок носили, странные, старые. Но «Кошачий глаз», который появился в эти времена на волне брейк-данса, были хитом. У меня таких не было, зато были обычные роговые, которые я выкрасил в цвет слоновой кости. Но был один аксессуарчик, который я носил, провоцируя вопросы, – томик «Капитала» Маркса. Комса, как тогда называли комсомольцев-дружинников, не читавшая никогда «Капитал», приговаривала: «Изучаешь? Хорошо! Но не все у Маркса было правильно!» А я читал его и изучал. И не только его.

Косух в нашей тусовке не было до начала 1990-х. И уж тем более клепанины. Были смешные спортивные напульсники, которые носили еще и советские гопники. И почему-то напульсник обывателя пугал. Человек, носивший напульсник, казался ему опасным и агрессивным. В 1984-м изо всех щелей полезли металлисты. Вот у них была клепанина, всякий блеск от чемоданов, набитый на искусственную кожу. Моя первая косуха была из черной ткани для курток, мне сшила ее сестра Аня (Анти). Просто кожа была дорогая, а мы были бедные ленпанки. Свин по-взрослому отличался от нас тем, что у него была осуществившаяся мечта – красные кожаные брюки! Однако и он, приехав из Москвы, не мог успокоиться: «Они там ходят в коже, в косухах, у них ирокезы! И никто их не гребет в ментовку!»

(записано в 2024 году)

С. Г.: Самое приятное воспоминание из советского детства это, наверное, праздничные демонстрации. Все такое красно-серое, но при этом народа много, все радостные, куда-то идут, и для многих участников этот праздник превращался в кутеж. Потом, когда я уже учился в техникуме, нас заставляли в демонстрациях участвовать принудительно, но все равно это было веселье. Все встречались пели песни типа «под крылом самолета о чем-то поет зеленое море тайги», конечно, пили водку по соседним подворотням, кричали «ура», терялись, охмуряли каких-то теток. Водка тогда цепляла быстрее, мы были резвее и трава зеленее. Воспринимались эти парады как сейчас те же бразильские карнавалы. Скучно мне не было, так как с детства началось увлечение велосипедом, которое переросло в спорт.

М. Б.: Прошел эволюцию от трехколесного Дружок, потом Орленок, Школьник, Украина и полугоночный Спорт?

С. Г.: Примерно так, сейчас уже непросто вспомнить, но кататься я любил; катаешься, путешествуешь, кайфово. И так я докатился до спортивной секции, где занимался какое-то время. А потом из-за болезней – раз простыл, два простыл, там заболел – стал сдавать и понял, что уже не вытягиваю быть олимпийцем. Это было то ли накануне Олимпиады, то ли во время Олимпиады-80, и года до 1982–1984-го эта история продлилась. Выпал из обоймы и попал на свалку спортивной истории, ну, можно сказать, в городскую окружающую жизнь.

М. Б.: Ну то есть, осознанно окунулся в субкультуру. Что она из себя представляла на 1984 год?

С. Г.: Я, поскольку рос на Гражданке, первым делом пошел в Сайгон на Невский. Развлечений было мало, но были неформалы. Сайгон, Гастрит на другой стороне Невского, где тусовалась разношерстная публика. В Сайгоне жизнь свела с Колей Мюнхеном, достаточно известной в нашей ленинградской панк-тусовке человеком, который шил куртки и штаны из кожи. Если по панкам, то грубо: были две основные тусовки – панки с Гражданки и панки с Купчино, где как раз была тусовка Свиньи. Такие битнички, которые постоянно устраивали квартирные шоу у Юфита, могли лакать стоя на четвереньках разлитый по полу алкоголь или после концерта в метро поднять на руки своего товарища и с криками «битничка убили» вынести его к эскалатору.

А у нас были Слава Книзель, Пес, Решето, Бешеный, Поганый. Книзель был для нас, мальчишей, уже сиделый здоровяк, которого мы все время подговаривали ходить с нами в магазин, чтоб отмахаться от местных алкашей. Помню, на свой день рождения он делал коктейль «Джаз», в котором смешивался вермут, портвейн, водка и шампанское бутылками. Подавался он к столу в кувшинах. На Гражданке жили и известные на весь город рокабиллы Орех с Комаром. Потом на дворцовой набережной появился такой бермудский треугольник, куда кануло немало подростковых юностей. Поставили лавочки треугольником там, и тусовались все – рокабиллы, панки, металлисты.

М. Б.: Отличительная черта ленпанка – позывные прилагательные – Оголтелый, Одинокий, Мертвый.

С. Г.: А ты в курсе, почему Диму Мертвым-то назвали? Набираешь ему по телефону, что-то рассказываешь, а там на другом конце провода тишина, как будто Дима умер. Рассказываешь, потом спрашиваешь: алло, Дима, ты все еще здесь? Молчит. Возвращаясь в те времена, к середине 1980-х панки уже научились одеваться и наряжаться по уму. Хайки (хайкинг-бутс), кожи. Поскольку многие лежали в дурдомах, оттуда прихватывали штаны, очень забавная там тогда была пижама в полосочку. Их ушивали и носили. А косухи кожаные шил как раз Коля Мюнхен, и у него панки это дело выкупали. Доставать атрибутику даже в перестроечные времена было непросто. Или покупать у тех, кто делал, либо делать самому, или за дорого у фарцовщиков. У нас была большая толкучка на Ульянке, где в перестроечное время можно было купить что угодно. И пластинки с музыкой, и книги, и английские берцы.

М. Б.: Там надо было пройти по платформе, потом еще чуток, перебраться через трубу высотою в человеческий рост и попасть на рынок. При этом всю дорогу делая вид, что ты не идешь на рынок, а просто гуляешь. За спекуляцию все еще могли привлечь.

С. Г.: Милиция гоняла всех периодически, но народную жажду этим было не укротить. Ульянка была главной городской толкучкой города еще долго.

По поводу меломании, в детстве я слушал какую-то чушь, настолько чушь, что даже не запомнил. А потом был период, когда вообще ничего не слушал, 220 км в день проезжал, голова в спорте и плевать на музыку. А вот в неформальный период я как раз сфокусировался. Музыки разной было уже много, и все слушали все подряд. Art of noise, Madness, Nina Hagen, Bauhaus, Stray cats, Sex Pistols тоже, но этим не ограничивались. Уже была тяга к более скоростной музыке, поэтому Exploited, Chaos Uk. Близость разных тусовок влияла на широту запросов и предпочтений.

Уже в последних классах школы у нас все неформалили, были и панки, и рокабилли. Видео появилось позже, а тогда даже кассетное было не у всех. Были бабинные, катушечные. Очень популярны были магнитофоны «Нота». У меня был экзотический японский бабинник Panasonic. Маленький круглый, как будто для корреспондентских нужд. К нему были нужны маленькие катушки, которых нигде не было. Поэтому что было – то и слушал. Бабина с Роллинг Стоунс и бабина с Высоцким. А потом начался панк. Помню, один товарищ мне сделал пряжку медную, выточил на токарном станке, с надписью «панк». Ее вместе с ремнем у меня изъяли милиционеры, и оказалась она в музее МВД, который вроде на Тележной улице находился. Я даже потом платил свои деньги за билет, чтоб на нее полюбоваться.

Поступил в железнодорожный техникум имени Дзержинского, и вот туда-то я и пришел первый раз с ирокезом. Молодежь тогда протестно отращивала волосы в основном, хард рок, хеви метал, волосачи. И на уроке НВП случилось странное. Преподаватель с фамилией Нимбург неожиданно сказал, что вот так и должен выглядеть солдат! Справа коротко, слева коротко, а не как у вас, волосачей. Поддержал меня, поставил отлично. Все конечно угорели, а в столовой у завуча от моего вида пельмени с макаронами в горле застряли, пообещал меня после выпуска поместить под стекло как экспонат.

Уже вовсю проходили разные подпольные концерты, того же Свиньи, с которым я не был особо знаком, ну и музыка мне нравилась побыстрее. Помню концерт «Народного Ополчения» в Политехническом институте, все происходило в какой-то комнате, где Алекс Оголтелый наклеил брови, как у Брежнева и зажигал в костюме. Вот он постоянно наряжался и привлекал внимание. И концерты в рок-клубе, где панков особо не жаловали. Туда я залетал постоянно как форточник – по водосточной трубе, в окно туалета, и вжик оттуда в зал, и все, ты на концерте. А в самом рок-клубе было полно и милиционеров и кгбешников, которые панков ненавидели. И вот припоминаю такой случай. Я от техникума был направлен на практику в железнодорожное депо. И в этом депо давали отгулы за дежурство в ДНД, добровольной народной дружине. Подежурил, и тебе за это два выходных дают. Я вписался в это ДНД, получили мы с товарищами повязки дружинников и пошли их, конечно, обмывать. Купили в магазине портвейна, пили, пили, помню уже все туманно, но при этом помню, что в рок-клубе должен быть концерт. И я подумал, о, у меня ж теперь повязка и мне не надо в форточку лазить. Я теперь персона важная, представилось мне спьяну, теперь мне все сразу отдадут честь, и обеспечат доступ к року. И я, пьяный в сардельку, с повязкой дружинника иду мимо этих всех кгбешников, которые ошарашено спрашивают, а ты куда? И я заплетающимся языком важно отвечаю «Я свой. Не видишь что ли повязку?» (cмеется) Огреб, конечно, проснулся на утро в ментовке. В другой раз я прорвался в рок-клуб, но меня приметили оперативники и начали окружать. А в рок-клубе как раз выступала «Поп-Механика» в 1985 году. Я от них ускользнул в закулисье, в гримерку. И ко мне подходит Курехин и говорит, все тебя сейчас заберут, вот бери ведерко с разведенной краской и чего-нибудь там рисуй. Ну я и пошел, мучаясь вопросом, что рисовать-то? Смотрю, в конце моего пути по сцене уже засели опера и меня ждут, чтоб прибрать и отмудохать в отделении. Ну и я начал рисовать елочки, очень медленно, очень долго.

М. Б.: Там на этой «Поп-Механике» была толпа ньювейверов, которых наряжал Гарик Асса, и они делали парад панк-моды.

С. Г.: Я много кого тогда уже знал, Гарика не знал, а Курехина да. Задерия хорошо знал. Цой был почти соседом моим на Гражданке. К моей тетке, когда я был школьником, постоянно приходила соседка по этажу, мама Виктора. И она моей тетке все время жаловалась, вот Витя такой придурок, в каком-то ВИА играет. И моя тетка ей вторила. Вот Сереженька, не будь таким дураком, не иди в музыканты. Иди лучше в гинекологи или стамотологи. Ставила Цоя как отрицательный пример. Но музыка и меломания манили.

Поход на концерты часто превращался в балаган с выхватыванием тумаков от гопников или «афганцев». Особенностью Ленинграда было наличие морского училища, и его курсанты, которые часто искали приключения в городе. Как сейчас помню, баров было тогда еще мало, и вот «Вена» у нас такой был бар, и сидим мы там небольшой компанией.

И подходит наглый такой курсант и одному товарищу щелчок по затылку дает. Ну естественно выхватил от нас, а там этих курсантов толпа. Не один десяток человек и все на взводе. И с нашего стола туда в гущу матросов полетели кружки, перевернулись столы, кружки летают уже с посторонних столов, как в ковбойском фильме. Как можем отмахиваемся ботинками в узком проходе лестницы к выходу, и к нам подлетает местный вышибала, он же бармен. Говорит: ребцы, сейчас они вас вообще замочат, давайте я сейчас все перекрою и держу их ровно пять минут, а вы сваливаете. И так и сделал, мы свалили, он закрыл дверь, и нет бы бежать, идем, как раз был Валера Трушин с которым потом играли в «бириках», Надя такая девушка толстуха, крупная. Идем не торопясь довольные, как мы им вломили, клоуны-победители. И тут случилось то, что и должно. Бармен честно держал толпу ровно пять минут, а потом она вся вывалила на улицу. Как из улья пчелы, рой разьяренной матросни в черных бушлатах. Нас естественно видят и бегут, наматывая ремни с пряжками на руки. Топ, Мертвый и Надя успели свалить в парадную, а мы с Трушиным развернулись, чтоб всех задержать, и попали под раздачу. Как на нас скакала та толпа, я не помню, но когда сбежавшие вышли из парадной, то увидели, что нас не только отпинали, а запинали прямо под машину, одни хайкинги из под нее торчали. Без сознания нас вытащили, и случай этот запомнился. Драки были естественным делом. Мы иногда раздавали волосатым упырям, у металлистов и рокабиллов тоже были драки в норме. Был такой ресторан «Мир» на «Парке победы», где многие отвисали. Помню, там был такой хит, в виде песни «Веселых ребят» 1986 года. Автомобили, автомобили, буквально все заполонили. И вот на этом месте все вскакивали, выделывали коленца и твисты. Ну и многое, конечно, заканчивалось драками. У нас была ближайшая станция «Удельная», и вот чтоб до нее тогда дойти, ну пару раз, я думаю, было вполне возможно выхватить. Это все в дальнейшем отразилось на стиле, близкому к скиновскому. Кому охота, чтоб оттрепали за ирокез? Поэтому налысо, поэтому берцы, потом появились бомберы уже в середине 1990-х, когда появились «секонды» с милитари шмотом. Удобно и доступно.

М. Б.: Вы уже тогда играли? На период 1985–1986?

С. Г.: Начиналось что-то уже в 84-м, мы с Романом Голубевым, у которого папа руководил этнической студией, решили, что у нас будет группа «Красная неделя», в которой обязательно должны быть протестные песни и девушки. Название было про менструальный цикл и красную неделю месячных. Рома играл на барабанах, и уже тогда были коллективы, в которых играли девушки. «Гарпия», «Ситуация», и вот мы позвали Свету Джейн и Иру Мяву, которая находилась в начале своего музыкального пути. Пиком деятельности этой группы стало попадание в программу ленинградского телевидения «Телекурьер», но просуществовала она недолго.

М. Б.: Потом Ира играла и в «Ситуации», мимолетно в «Душ-ы» и летально в АУ, став гражданской женой Свиньи. Мы были знакомы.

С. Г.: Музыканты в городе переходили из проекта в проект, которые надувались как пузыри на лужах во время дождя. В 1987 случился альтернативный рок-клубу фестиваль «Вторая Волна» под эгидой НЧ\ВЧ, который задумывался как арт-центр и клуб. Там играли практически все молодые и отвергнутые группы. Многие из них вспыхнули и погасли, кто-то дотянул до времен Там-Тама. Те же МДП (Маниакально-депрессивный Психоз), в котором играл Володя Мизантроп, которого в начале 1990-х зарезали в Сочи. А наш гитарист Валера играл в малоизвестной, но визуально яркой группе «Мизантроп». Выступать с какими-то панк-программами в городе было нереально. Кто-то вписался в рок-клуб, как «Народное Ополчение», «Ау», «Дурное Влияние». Но это ничего особо не дало. Другие просто репетировали по подвалам, как мы или «Собаки Це Це», «Юго-Запад» или «Бригадный Подряд», в котором кто только не переиграл. Группы с непригодной для коммерции музыкой.

«Бироцефалы» начали созревать в 1988 году когда случился выезд на Rock Summer, который посетил Роттен в составе P.I.L. Целый поезд адский неформальный выехал, почти все пассажиры друг друга почти знали, стоял запах марихуаны и бухло рекой текло. В Таллине, когда толпа вышла со знаменами весёлого роджера и флагами конфедерации, местное население просто разбегалось. Когда в столовую зашли компанией человек пятьдесят с нас даже денег побоялись попросить. Потом ещё на концерте какие-то битвы случились с местными гопарями.

М. Б.: Обслуживание по полной программе. Итак, Beerocephals…

С. Г.: С гитаристом Виталиком Кушниренко сначала вдвоём придумали десяток песен и у нашего знакомого Антона репетировали дома. Он потом на басу у нас поиграл. Позже уже нам кто-то из «Бригадного Подряда» Трушина Валеру посоветовал, так и начали играть и бироцефалить. К тому же, был введен дурацкий «сухой закон», который только озлобил советских граждан, но не мог сильно повлиять на андеграунд, который все лазейки знал. Да и пили в основном только пиво, и оно стало неотъемлемой частью куража. Такая фирменная марка поколения, «Бироцефалы». Никакой идеологии, кроме пива и оттяга.

Меня лично мотивировали все те же обычные для молодого парня желания: хотелось женского внимания и много секса… Так-то я в жизни достаточно молчаливый, а девушек надо веселить, ухаживать. И идея музгруппы с очередью из ленинградских девченок, готовых к спариванию рядом со сценой очень увлекала. У нас у всех был переизбыток адреналина, помноженный на незнание нотной грамоты, неумение играть и петь. Значит, нужна была такая панк-группа, у которой все грохочет, публику прёт, и не особенно важно, о чем тексты. Ну и желание быть услышанным тоже сыграло огромную роль. Слова хардкор тогда никто и не знал. Но знали про Agnostic Front, Accused, D.R.I., Extreme Noise Terror. Последние на нашем творчестве сильно отразились. Мы тоже начали вибрировать в два вокала, когда на подпевки пришел Дима Мертвый.

Где репетировали, я не помню, но первый концерт случился в подростковом клубе (были такие районный клубы для подростков с кружками всякими), и естественно никто не ожидал там хардкора, сидят подростки, семечки щелкают, думают, сейчас начнется исполнение популярных песен, а им там мало что нормально зарубили, так еще и вокалист (я) сблевнул на них со сцены. Одна песня «бириков» состояла только из рева «fuck you».

Мы не хотели играть такую же хрень, как «Алиса» и «Кино», да простят меня их поклонники. Поэтому первые тексты Beerocephals были исключительно на английском. Потом был концерт в Пушкине, который ознаменовался грандиозной дракой. Такой, что ей даже посвятили заметку в газете с заголовком «Как культуристы повздорили с металлистами». Из-за чего все началось, я не в курсе, но мы успели отыграть всего три песни – и вдруг вырубили звук и свет. Просто абсолютно разная публика в одном зале – культуристы, панки и металлисты – оказались несовместимы.

Наступили 1990-е, время, когда люди уже ничему не удивлялись. Как СССР распался, мы даже и не заметили. Политики и идеологии у нас никогда не было, только гораздо позже, когда Топ себя директором провозгласил и Мертвый на подпевках появился, в общем-то они политику и русские тексты продвигать стали. На рубеже 1990-х постоянно захватывали всякие сквоты, там репетировали, пили, торчали и жили. То что творилось во внешнем мире, нас не интересовало в те времена. На Константина Заслонова был сквот. На Владимирской мы сквотировали с «Фронтами»[9] и «Собаками Це Це». И с ними же потом переехали в красивый дом рядом с мыловаренным заводом в конце Лиговки. Для сквотирования было золотое время. Свет, газ и воду в тех домах не отключали, поэтому просто кидали «жулика», такое проверенное советское устройство для воровства электричества. Нехитрое устройство типа розетки с цоколем от лампочки, и через нее подключали электроприборы и оборудование. Ну и все, окна заколачиваешь, все вокруг разрисовываешь, ставишь аппарат и рубишь. На Владимирской мы сквотировали аж восемь комнат. Внизу жили хипповые волосачи, а мы, разобрав потолок, по лестнице спустились к ним, отдубасили и выгнали, так у нас появилось творческое пространство два этажа в 16 комнат! Царские условия анархического периода в стране; все бесплатно, работать не надо, все в кайф. И это, конечно, сильно избаловало, многие сквоттеры начинали торчать и бухать, вместо того, чтоб пользоваться мимолетным чудом. Поэтому с хиппи-торчками дружбы не было, но скоро так же себя начали вести и другие. НЧ\ВЧ, который позиционировал себя как арт-центр, я помню смутно, мы там репетировали на его излете.

М. Б.: Там был главой прекрасный отпрыск гнезда князей Сумароковых, которого все звали Папа ОМ. Он, будучи протестантским подвижником, руководил группой «Адский Папа».

С. Г.: А еще был такой «Тотальный Джаз», который тоже сквотировал на Заслонова, потом на Бармалеевой. Из этой тусовки вышли и панки «Пупсы», к ней имели отношение Mintraitors и Messer für Frau Müller. Со всеми мы потом играли в «там-тамовской» истории. До открытия клуба в том месте у моих друзей было кафе, в котором бандиты иногда забивали стрелки. Уже потом там молодёжный центр полугосударственный возник, а я жил в этом дворе, ходил туда в халате и тапочках. Там и выступать стали одними из первых, когда центр стал музыкальным клубом. «Там-там» – это время выражения наших нереализованных фантазий, мы были агрессивны и настроены на быструю, грубую музыку. Это самое главное, что можно сказать об этом периоде. Наконец-то сбросили все запреты, и нам дали играть то, что нам самим нравится. Дали возможность выражать свои чувства, агрессию, и играть современную европейскую музыку. Это было время расцвета psychobilly в Ленинграде, и эти ребята были единственными, кто не боялся играть современную западную музыку в России в тот момент. У нас уже никто не просил тексты на литовку, никто не загонял в рамки. Для группы и для каждого участника это был период, когда мы могли заявить о себе. Первый концерт состоялся осенью 1991 года. Первый состав «Бириков» был бешено успешен, и по классике жанра этот успех утащил всех в дебри алкоголя и наркотиков.

В то время мы все слушали музыкальные программы ВВС, и вечером я сидел в своей комнате в коммуналке на Васильевском, крутил ручки приемника и услышал, что наши песни передают по ВВС! Это были записи «Свинцовая х***я» и «Бормашина». Еще до эфира в наших коммунальных квартирах постоянно тусовались разные музыканты и деятели искусства из Европы и США. Возможно, записи к Новгородцеву попали именно с ними.

М. Б.: Немного не так. В 1992 году в Россию приезжал Джон Пил, диджей с ВВС, который некогда в 1960-х прозывался «король хиппи», потом пропагандировал постпанк, в конце 1980-х в его шоу звучал лютый грайндкор, а в начале 1990-х инди и гранж. Поскольку он в свои 50 лет фанател от Extreme Noise Terror, то не мог пройти мимо Бироцефалов. В том же году Катя Голицина устроила гастроли «Пупсам» в Лондоне. Время чудесных неожиданностей и международных коннектов.

С. Г.: Возможно. Помню, в клубе, который расписал своими тараканистыми орнаментами Михеев, была такая тема с баннерами на заднике, и от значимости группы зависели их размеры. Концерт, где мы были хедлайнерами, выражался в гигантском заднике за барабанами. Перед нами играли «Нож для Фрау Мюллер» Гитаркина, у них в два раза меньше задник был. А на разогреве вообще какая-то неизвестная группа. Ещё спросил: «А кто такие-то хоть, у них же даже баннера за барабанами нет, – что за дятлы?» И кто-то мне тогда сказал: «“Король и Шут” они называются». Примерно тогда же появились Vibrators, на скинхедском стиле, «Химера», попозже «Маррадеры». В 1993 году мне проект «Бироцефалы» уже поднадоел. Точнее, надоело то, что люди сидят почти год на сквоте опиуху варят, целыми днями торчат как живые зомби, запах ангидрида везде, все полуспят, чешут носы, и только Топ с Мертвым что-то там про политику вещают, но их никто не слышит совсем. А эти решили, что я эдакий Карабас-Барабас, и начали устраивать демарш. Короче, не смотря на то, что был готов к записи материал нового альбома, я ушел, и месяца через три все это наркошапито развалилось. В этом же году умерла от передозировки Мява, потом и басист Бироцефалов Никита, но с лета 1993 и до 1999 года «Бироцефалы» перестали существовать. В «Там-таме» начались рейды и «маски-шоу» под эгидой какой-нибудь антинаркоманской спецоперации. Мне же интереснее стало с бандитами тусить, и это была не менее весёлая жизнь, рисковая и доходная.

Топ не знаю куда делся, а у Мертвого была своя группа «ТТ-Твист», потом он участвовал в проекте «Дай Пистолет», где тоже социальные и антинаркоманские темы озвучивались. А ты?

До 1999 я уже редко заныривал в эту тему, поэтому многое и пропустил. Я тогда узнал, что все еще есть шансы получить бесплатное образование, и пошел учиться на продюсера, можно сказать на всякий случай. Опять же лень и минимализм сыграли роль. Минимум экзаменов был на экономическом факультете, только история и математика. Все это потом пригодилось когда произошел реюнион, и снимались клипы группы. А выпускные экзамены я сдавал смешно. Уже был 2001 год, студенты волнуются, я развесил перед госкомиссией графики свои и собрался долдонить. А мне профессор, который вел диплом, говорит: «Давай не болтай нам про эту чушь. Спой лучше товарищам профессорам эту свою, немецкую! Бумалунда» (смеется). Я слегка опешил, а он меня начал подначивать, на слабо, мол: «Я же актер, давай». И студенты, которые за дверями офигели не меньше от моего рева на немецком. И так получилось, потому что в это время мы уже подготовили программу реюниона «Бироцефалов», и я своему профессору об этом говорил. А реюнион случился так.

Виталик тоже ушел в 1993-м, мы с ним пересеклись в 1999-м, к нам присоединился диджей Тенгиз и Виссарди, вместе записали электронный проект «Поганые Пляски». Cмысла менять название не было. И в 2000 году я на прогулке встретил Гурбу, который играл в H'Asta La Vista Che!!. Встретил возле околотамтамовского магазинчика алкогольного, пообщались, и он меня сподвиг на возрождение гитарной темы. Виталик не захотел играть тяжеляк, потом его место занял Димон, который играл вместе с Гурбой. К нам присоединился барабанщик Илья, который играл раньше в «Кукрыниксах». В 2000 году к группе присоединилась Дашка с гармошкой – женское украшение группы. Внесла новую кровь в Beerocephals, и сейчас представить без неё группу уже невозможно.

Мы стали играть, и я понял, как сильно изменилась публика. Мое поколение более легкомысленно относилось к скинхед и панк пранку, их заигрыванием с фашизмом можно было разве что бабок напугать, а тут все уже было на полном серьезе. Не знаю, что было в головах публики на нашем московском концерте, но после каждой песни, москвичи зиговали и кричали «хайль». И таких было много.

М. Б.: Примерно так же было на концерте в клубе Инди, когда в 1992 приезжал Million Dead Cops, абсолютно левацкая антифа группа, и на ее концертах бритая петербургская публика зиговала, вызывая оторопь у тех, кто был на сцене.

С. Г.: Ну вот боны почему-то решили, что мы играем их музыку, а когда у нас появилась песня «Бонхед болван», боны стали обижаться и высказывать претензии. Нас особо никуда не звали и не пускали. Отказывали на уровне администрации площадок, мол, мы в каких-то черных списках. Как-то все очень сложно стало, кто с кем играет, какая публика куда ходит, кто кого зовет, кто не зовет. Возможно, из-за драк на концертах, может, из-за бритой публики. Панки молодые обвиняли нас в фашизме, потому что на концертах были боны, фашисты обвиняли в том, что мы над ними издеваемся и красные. Мне все это напоминает историю Cockney Rejects в российском варианте. У них в 1970-х тоже раскол скин движения проехал катком по музыкальным планам. Играли мы на пивных фестивалях, тату конвенциях, байкерских вечеринках. А потом, уже в конце 2000-х, ситуация поменялась. После того, как наш клип «Забей на порядок» стал ротироваться на телеканале А1, наши старые поклонники стали бухтеть, что мы сваливаемся в коммерцию. Помню очень забавную ситуацию. Наша старая публика подросла, обзавелась детьми и стала вместе с ними приходить на концерты, которые стали похожи на семейные вечера в oi стиле. И вот какой-то бонхед, которого закрыли в тюрьму в начале 2000-х, откинулся спустя много лет и пришел на наш концерт. Встал один перед сценой и давай зиговать. Стоит зигует в одиночестве, ворочает бритой головой по сторонам, а там дети бегают, другой мир (смеется).

По мне, так люди, разделяющие музыку на правую и левую, очень сильно ограничивают и себя, и музыкальный потенциал. При этом сами себя мы не причисляем ни к одному из сложившихся стилей.

М. Б.: Если подвести итог, промежуточный?

С. Г.: Прошло очень много лет, даже десятилетий. Мы живем в другой стране. Более продвинутая публика. Другие правила игры. Грани стерты, восприятие жизни стало глобальнее. Раньше все было проще в этом плане. Сложнее было в том, что не все было можно. Сейчас можно все, и это изобилие всего породило то, что не достаточно делать то, что тебе нравиться, нужно предлагать публике что-то еще… что мы и пытаемся делать. Тогда было все нельзя и никто не работал – сейчас все можно, но работать вынуждены многие. Тогда деньги не имели особого значения – сейчас они основа всего. И если кто-то считает, что такой музыкой можно зарабатывать, то это зря. Лучше и правильнее к этому относиться, как к хобби.

(присутствовал Миша Клэш, 2004 год)

М. Б.: Дим, признавайся, ты все время рос в том самом районе, о котором местные измайловские хулиганы складывали речевки «как херово жить в Перово»?

(записано в 2005 году)

М. Б.: То, что все мы были дураками, даже не обсуждается. Но вот скажите, Алексей, чем обусловлено такое разнообразие имен?

(записано в 2010 году)

М. Б.: Расскажи, как все начиналось. Когда пробудилась способность к творчеству?

(записано в 2005 году)

М. Б.: Как ты очутился на Камчатке?

(записано в 2005 году)

Н. Р.: Город Оренбург, в котором выросло то, что все теперь называют Ником Рок'н'роллом, – и, наверное, год 74-й тогда был, – там произошел тот самый осознанный сдвиг в моем сознании. Южная граница СССР, вполне себе приличный чистенький советский городок, со шпаной гитарной, прям как сейчас помню…

Маялись со скуки подростки, маялись и тосковали по чему-то настоящему. Тогда я впервые написал свои первые романтические стихи, и в ответ, в рамках школьной традиции, мне писали эпиграммы «Коля очень странный тип – Коля любит Юрай Хип».

Причем волосы у меня никогда длинными не были, как это тогда назвали бы… сессон.

Возле драмтеатра было тусовочное место – «биржа», у небольшого памятника Ленину. Памятник чугунными перстами указывал местному населению путь в светлое будущее, который по мистическому стечению обстоятельств совпадал со входом в продовольственный магазин. Собирались там меломаны-битники, у которых можно было выцепить модный винил и сорокопятки. В то время строился газопровод «Дружба»; на его строительство приезжали французы, болгары и венгры, у которых можно выкупить «печатки» (пластинки, произведенные в странах соцлагеря). «Скальды», «Илеж», «Локомотив Готэ», «Пудис» из Дойче Демократиш Республика. Забавный рочок. А позже появились Creedence и Smokie. При этом на пластинках советского производства писалось, что это ВИА. И песни «Любовь нельзя купить», «Серебряный молоток» – не дай бог, какой-либо рок: камуфлировали как могли.

Но то, что трындят о периоде запрета и гонений на рок поседевшие длинноволосые комсомольские трубадуры – это, конечно же, бог им судья, – в 1974 году было все спокойно. Кто хотел, тот слушал и играл, а кто хотел, мог покинуть родные пенаты по новому указу Л. И. Брежнева, который взял курс на «социализм с человеческим лицом». Причем многие волосатые уехали, а многие из вредности остались. Брежнев озвучил тогда тезис: делайте, что хотите, только не раскачивайте лодку. Но раскачиваться-то хотелось. И не только из-за санаторного режима всеобщего благополучия. Объектами недовольства всегда выступали жлобы, бюрократы, контролировавшие всё, что касалось внутреннего, индивидуального. Больше, чем органы, которые с явной неохотой ввязывались в работу с такими асоциальными элементами.

Наверное, потому, что к началу 1980-х весь идеологический энтузиазм выветрился вместе с окончанием послевоенного восстановительного периода, и наступил период жлобства и самодурства со стороны победителей покрупнее к победителям помельче. Которые, в свою очередь, отвечали на «притеснения» мелким воровством, спекуляциями и саботажем. При этом и первые, и вторые постепенно превращались в людей разочарованных и скучающих, несмотря на относительное благополучие. Но идеологические шоры не отменяли вплоть до 1983 года минимум, что раздражало в первую очередь молодых людей, которые пытались выразить эту протестную нотку в творчестве.

Я тогда делал свои первые околомузыкальные опыты, и пытался аккорды иностранные насадить на фольклорные местные корни. А играли мы в местах скопления советской аппаратуры, что-то типа 103-го «Электрона». Проще говоря, на танцплощадках занимались подражательством своим меломанским кумирам. Как раз тогда разродилась первая волна уже вполне тяжелого рока.

(записано в 2024 году)

А. Ч.: Школа – веселое время. Там формируется личность, и тяга к музыке пошла именно со школьной скамьи. Отличники слушали всякую херню, а двоечники и троечники слушали правильную музыку, будь то «Битлы», «Пёплы» или «Чингисханы».

С системой у меня тоже не заладилось с детства. Помню, что на какой-то торжественный праздник нужно было прийти нарядным: мальчики в белых рубашках, девочки в белых фартуках. И принести на урок какую-то херь, типа гербария. Рубашка была у меня белоснежная, а галстук – старый задроченный. Возле дома сорвал ветку с ранетками и счастливый помчался в школу. А там одна одноклассница оборвала мои ранетки и стала их жрать, и я заорал на весь класс, что она проститутка, за что был вызван к доске на экзекуцию. От волнения потекли сопли, и я их галстуком, не задумываясь, и вытер. Учительница заорала, что я не только матерюсь, но и куском Красного Знамени нос вытираю, и потащила меня к директору. Директор, пропахшая куревом, перегаром и духами «Красная Москва», строго осмотрела меня и вызвала родителей в школу. Я весь день проходил на измене, предполагая возможные кары, но когда рассказал предкам о случившемся, папик заржал и сказал, чтоб я передал, что он куском Красного Знамени дома хрен вытирает. Это я еще тогда не знал, что отец в 1956 году в порту Тикси чуть не убил куском мерзлого говна майора КГБ, и это говно потом таскали на судилище в пакете как вещественное доказательство. Мама тогда взяла весь удар на себя, не знаю, о чем они говорили, но с тех пор я был окружен особым вниманием учительницы. Но боялся я не зря, домашних пиз. лей получал я по-взрослому. И, возможно, от их чрезмерности у меня и развилась тяга к панку и панк-року.

Т. Т.: Панком я стал… не знаю, наверное, это был 1979 год?

Панк мы слушали и значительно раньше, например, пластинку Sex Pistols «Never Mind The Bollocks», но я тогда еще не думал, что сам должен стать панком или сближаться с субкультурой, как я это сделал потом, чтобы издать несколько книг по теме эстонского панка («Эстонский панк. Анархия в ЭССР», «Холодный отблеск булавки»). Родители относились к панку все-таки негативно… Но недостаточно негативно, чтобы этого не произошло. Особо много об этом рассказать нечего (смеется). В 1970-х я и мои лучшие друзья (Тоомас Томсон, Урмас «Номка» Ноомен и другие) и знакомые больше слушали глэм-роковые пластинки, вроде Queen и что там еще было… Kiss, ELO, Smokie, Sweet, Slade, Suzi Quatro, Nazareth. Эти западные пластинки привозились, вероятно, из Финляндии и они ходили по рукам, их постоянно кто-то перекупал. Очень активно ходили по рукам номера журнала «Suosikki», так что эта информация сквозь «железный занавес» поступала со всех сторон.

Был еще один такой тип, из панков первого поколения, Рихо Нооль. С ним я познакомился в 1981 году, у него было много западных панк-пластинок, таких групп, как, например, The Stranglers. Я и сам же слушал на виниле и Buzzcocks, и Pistols, и Stranglers, и Ramones – много разных панк-групп. Даже Тома Робинсона.

(записано в 2015)

Н. П. Детство в советское время было ярко-серого цвета и, естественно, советское. Ничего особенного, жили как многие. Вильнюс был столицей маленькой советской республики, довольно провинциальный город. Особенным был только «старый город» Вильнюса – он достаточно большой, в нем до сих пор много средневековых домиков, узкие улочки и переулки. Романтическое место, всегда привлекавшее подвыпивших художников и неуничтожимую богему.

Образ мышления нашего поколения был сформирован самим фактом пакта Молотова-Риббентропа и оккупации Литвы. Официальная пропаганда в учебниках недостоверной истории это ретушировала, маскировала или вообще умалчивала. Но в тихом омуте черти водятся, и в повседневном, неформальном общении между людьми это было осторожно, но живо и постоянно обсуждаемо. Мой отец был преподавателем атеизма в Вильнюсском университете, и поэтому он не боялся посещать церкви и часто приводил меня туда. Он говорил об архитектуре, изображениях святых, скульптурах. Находясь в католической церкви, улыбаясь, он начинал свою экскурсию с ироничной фразы: «Это единственное место, где не могут ввести язык научного коммунизма». Во время завтрака он намазывал масло на черный хлеб и высмеивал Брежневские речи – «экономика должна быть экономной». В переводе на нормальный язык это означает, что масло должно быть масляное, – пристально глядя на бутерброд на тарелке, посмеивался он.

М. Б.: Субкультуры, в понимании того «времени застоя» 1970-х. Я знаю о ежегодном праздновании и ярмарке в Казюкасе, которые собирали множество гастролирующих по СССР хиппи.

(Записано в 2006 году)

Д. Я.: В Тушино я переехал в двухлетнем возрасте из Красногорска, где размещался секретный завод. Тогда собрали всех специалистов, в числе которых был мой дед, и переселили в Москву. Дед умер, когда мне было пять лет, но оставил о себе неизгладимые воспоминания. Я вчера как раз его вспоминал, когда разговаривал с женой о том, как воспитывать ребенка. Дед видел меня недолго. Но именно в этот период он мне и передал тот заряд энергии, которого хватает и поныне. Он был настоящий панк, в годы войны служивший летчиком-штурмовиком. А летчики – это настоящие отморозки, которые, кроме как о свободе, небе и войне ни о чем не думали. К тому же его два раза сбивали. И он два раза возвращался в строй.

Матушка стала работать в Тушино, и мы переехали в коммуналку. Район строился, мы переезжали, улучшали жилищные условия, поскольку мама была руководителем того, о чем мы вам не расскажем. Район был рабочий, кругом заводы. Хулиганов было немного, хотя часто встречали и пробитых уголовников, которые ныкались в промзоне. Эти переезды сопровождались постоянным подростковым мочиловом, а также поездками в пионерские лагеря от тушинских заводов. Там свои друзья появлялись, дома – свои, поэтому постоянно шел конфликт приоритетов. Короче, детство прошло в борьбе за собственное достоинство, хотя я мальчиком был вполне интеллигентным. Я считал себя скромным по сравнению с более крутыми ребятами, более тонким, – но любой человек, несмотря на свою индивидуальность, всегда хочет быть приобщенным к чему-то большему.

Шел по улице. Увидел. Хулиганы, – наверное, надо к ним приобщиться. Или к отцу, или – обобщенно – к мужчинам. Мамы, конечно, тоже в этом процессе роль играют, но если их вовремя не остановить, то это может кончиться психологическими травмами для ребенка. Мамы у нас все-таки были советские. А у нас в семье были одни директора. Меня так иногда и зовут, «директором». Собственно, мне пришлось так рано уйти из дома потому, что не может быть двух директоров в одной квартире. Мама была руководителем, у них там была своя тусовка, и когда стало модно, чтобы все дети играли на пианино…

(Записано в 2024 году)

С. Г.: Детство моё пришлось на приснопамятные 1960-е годы. Если брать, скажем, ауру города, то брежневская Москва была тогда не худшим местом для прогулок. Учился я в «экспериментальной» школе № 91 на Поварской. Это была известная «пятая гимназия», где Пастернак учился, она раньше стояла на углу Большой Молчановки – там, где в старомосковской застройке 1960-х прорубили Новый Арбат, который в те годы ещё злобно называли «вставной челюстью», – и в результате оказалась на Поварской, тогда улице Воровского.

У папы был магнитофон «Мелодия» с зелёным глазом, который он купил в «бэушном» виде вместе с записями на адских древних плёнках C и CH, постепенно от времени распадавшихся на части. Там была всякая махровая итальянская эстрада 1950-х типа Тонино Каросоне, Фреда Бускальоне, Альдо Конти и т. п., а также русские эмигранты и псевдоэмигранты: Пётр Лещенко, Иван Ребров, оркестр мегабалалаечкина Сани Пустыльникова и Теодор Бикель, подписанный на бобине как «Фёдор Быков». И ещё хор и оркестр Рэя Кониффа с обработками классики, подписанный просто «симфо-джаз». На всём этом компоте формировались музыкальные вкусы.

Кстати, о девочках. Воспитанный на папиной коллекции, я был в средних классах далёк от рок-н-ролла, предпочитая эстрадные оркестры типа Джеймса Ласта, которые тогда в обилии крутили по советскому радио. Но потом стал замечать, что лучшим девочкам класса плевать на Джеймса Ласта, а предпочитают они, например, The Eagles или Smokie. Пришлось заняться изучением рок-музыки. Источников про неё было мало, но сочувствующие друзья подогнали огромную папку с ксероксами статей из журнала «Ровесник» (опусы Троицкого, переводы Наташи Рудницкой и др.) и кучу другой ереси откуда только можно, вплоть до текстов тогдашних совмузобозревателей Владимира Лишбергова и Григория Либергала. На этой ниве делал успехи и вскоре уже стал читать лекции по истории рок-музыки – там же, в 91-й школе, даже после того, как её окончил. А потом стали звать ещё и в ДАС МГУ и МФТИ. Нашему классному руководителю и учителю физики, легендарному Роману Яковлевичу Гузману, который по ходу учил детей восприятию киноискусства, а потом в эмиграции изобрёл компьютерную мышь для слепых, я таким образом открыл Pink Floyd.

После одной из таких лекций ко мне подошел другой учитель физики, Алексей Юрьевич Коростелёв, патентованный диссидент, и сказал, что сам он рок-музыку не любит, но знает ребят, которые делают про неё машинописный журнал, – и, возможно, нам будет полезно познакомиться. Так я в 1981 году попал в журнал «Зеркало», рок-самиздат. И тут нужен небольшой исторический экскурс.

Своим появлением рок-самиздат обязан проникновению в Советский Союз западной музыкальной культуры. В брежневские времена рок-музыка была в целом под негласным запретом. Если, скажем, фильмы Феллини, Антониони и Бергмана в 1970-е годы хоть и ограниченно, но шли в советском кинопрокате, то даже Pink Floyd, Led Zeppelin и Deep Purple тогда у нас, в общем, имели хождение только в подполье. Запрет на рок стал особо строгим в 1984 году при генсеке Черненко, когда, по сути, за подпольные рок-концерты можно было загреметь в тюрьму, формально – за «незаконную коммерческую деятельность». Рок-музыку не передавали по радио, а в официальной прессе про неё писали только в негативном ключе. Так что спрос на реальную информацию о «враждебном советской идеологии явлении» в обществе был большим, и ещё в 1977 году в Петербурге появился первый рок-самиздат. Это был журнал «Рокси», который изначально создавался при активном участии БГ и «главного советского битломана» Коли Васина. Позднее, в 1985 году, появился второй крупнейший питерский рок-самиздатовский журнал «РИО», который издавал Андрей Бурлака. «Рокси» был более концептуально-эссеистический журнал, а ««РИО» наоборот – более информативный: Бурлака исстари имел склонность к энциклопедизму. И если для «Рокси», по сути, существовали только «Аквариум», «Зоопарк», «Кино» и «Алиса», то Андрей Петрович исследовал мельчайшие питерские группы, которые были в музыкальном плане иногда даже интереснее, чем все эти «киты и кашалоты». Его «РИО» педантично отслеживал абсолютно все изменения в составах групп и все концерты, проходившие в Северной столице.

В Москве же рок-самиздат появился в самом начале 1980-х. Изначально активисты МИФИ на Каширке решили обзавестись собственным журналом со статусом студенческой стенгазеты. Так появился машинописный журнал под названием «Лицей». Его редактором стал Дмитрий Врубель, будущий автор граффити «Братский поцелуй» с изображением Леонида Брежнева и Эрика Хоннекера на Берлинской стене перед самым её сносом. Но это произошло уже позже, в 1989-м. А в эпоху журнализма при МИФИ Врубель был очень скромным, закомплексованным и застенчивым человеком, совершенно некоммерческим. В журнале у него писали в основном про художников и поэтов. Параллельно в «Лицее» стала формироваться рок-секция, наиболее ярким представителем которой и был будущий автор книги «Время колокольчиков» Илья Смирнов. Ещё в 1976 году он основал леворадикально-неомарксистскую организацию «Антарес», где культивировались опасные «Красные бригады» и RAF, из-за чего неоднократно имел беседы в КГБ. В 1981 году Илья и его единомышленники стали ощущать, что рок-музыка в рамках Советского Союза – это гораздо более актуальное, действенное, эстетически сильное культурное явление, нежели литература и живопись. Они стали делать на ней акцент и так с Димой Врубелем и разошлись. После ухода из «Лицея» Смирнов и несколько других фигур тогдашней самиздатовской журналистики стали делать рок-самиздат «Зеркало». У «Зеркала» в 1981 году вышло всего четыре номера. В каждый вставляли большую концептуальную статью про одну из важных отечественных рок-групп того времени. В четвёртом номере были материалы про группы «Мухомор» и «Последний шанс» – с акцентом на её участника Сергея Рыженко и его сайд-проект «Колесо». «Колесо» и выросший из него «Футбол» тогда считались в наших кругах пионерами московского панка, но об этом потом.

До пятого номера «Зеркала» дело не дошло: на стол к ректору МИФИ лёг большой жёлтый пакет из КГБ с четвёртым номером внутри. Никаких комментариев к «посылке» не было, но ректор всё понял, и журнал «Зеркало», формально выходивший в статусе стенгазеты молодежного клуба МИФИ «Рокуэлл Кент», был закрыт и запрещён. Смирнов и сотоварищи ушли в глубокую конспирацию, создав уже независимый от МИФИ журнал «Ухо». А ещё один активист при клубе «Рокуэлл Кент» по имени Пит Колупаев – будущий организатор легендарного Подольского рок-фестиваля – попытался в открытую выпускать прямо в МИФИ рок-журнал «Око», быстро прикрытый возмущённым такой наглостью КГБ.

М. Б.: Тут, кстати можно вспомнить американские музжурналы East Village Eye и Ear Magazine – чем тут считать названия «Ухо» и «Око», кальками или аллюзиями, личное дело каждого.

С. Г.: «Ухо» Илья Смирнов создал в 1982 году – изначально при участии Артёма Троицкого, Евгения Матусова и Ильи Кричевского, фактически входивших ещё в команду прикрытого «Зеркала». Название придумал Троицкий, и под ним этот подпольный зин продержался до начала 1984 года, когда Смирнову вынесли прокурорское предупреждение о недопустимости издания незарегистрированного журнала. Через год после ликвидации «Уха» появился следующий московский рок-самиздат – журнал «Урлайт». Новое издание приходилось делать очень конспиративно. Матерый подпольщик Илья Смирнов был единственной фигурой, кто знал всех сотрудников, а все статьи там выходили без подписи или под дикими псевдонимами типа «Шизомуил Параноев». Чтобы его стиль не узнали в КГБ по стилистической экспертизе, Смирнов писал туда свои тексты на английском языке, а затем просил соратников, включая меня, переводить на русский. Журнал издавался фотоспособом – чтобы «накрыть» какую-либо пишущую машинку было почти невозможно. Фотоплёнка состояла из 36 кадров. Обычно крайние кадры засвечивались, поэтому «Урлайт» печатался на 30 листах, попадавших на кадры посередине пленки. Далее она отправлялась отправлялась «в народ»: «прояви и отпечатай 30 страниц, потом передай товарищу». Маленькие фотолистики формата А6 обычно упаковывались в пакеты из-под стерилизованного молока. Любопытно, что в те времена в СССР существовал ещё и футбольный самиздат, издававшийся подобным образом. По-моему, как раз оттуда Смирнов и сотоварищи эту технологию и позаимствовали…

М. Б.: Конспирация соблюдалась? Ведь это как бы мем уже про ту систему и времена «кто же всё-таки стучал»? В 1982–1983 годы случилось дело Сысоева, «Мухомора», дело феминистического самиздата «Мария», религиозная литература, которая обернулись издателям сроками и ответственностью. Пострадали и кришнаиты, которые активно издавали литературу подпольно.

С. Г.: Повышенной осторожностью в те годы я не отличался: тянуло как-то эпатировать совковую серость. Я тогда работал в Архиве МГУ, находившемся в двух шагах от Кремля, в подвале под Библиотекой имени Горького, и вовлекал его сотрудников в рок-самиздат, в «Зеркало», и «Урлайт». Даже заведующий архивом Николай Васильевич Фролов, большой ценитель Кастанеды, существовавшего тогда только в машинописи, в результате печатался в «Зеркале»… Нам там выдавали как спецодежду черные сатиновые халаты. Своему халату, имевшему атласный оттенок, я изрезал ножницами полы а-ля ночной плащ арлекина, а на спине красной краской нарисовал череп с костями и написал под ним «No Quarter!» с аллюзией на Led Zeppelin. И демонстративно щеголял в таком виде по проспекту Маркса, худо-бедно пугая прохожих.

М. Б.: К «Урлайту» Смирнов меня привлёк, отыскав в базе данных журнала «Зеркало». На первую нашу встречу, происходившую у второй справа колонны Большого театра, он пришел в черной кожаной куртке и зловещих зеркальных очках, напоминая посланца какой-то внеземной цивилизации или, как минимум, лютого террориста. Когда я почувствовал прикосновение криминальной романтики, он заявил, что есть человек, который собирается издавать журнал, а он, мол, там только посредник. Тогда формальным редактором «Урлайта» являлся Олег Осетров, и казалось, что Смирнов, просто так, от нечего делать, болтается во всем этом, всех знакомит, а сам – всего лишь скучающий диссидент. Большинство моих друзей, увидев его впервые, вообще кричали, что это же вылитый гэбист, зачем ты с ним связался?.. И только потом стало ясно, что он-то и есть идейный стержень предприятия. Сам он тогда писать опасался, так как у него было нечто вроде мании преследования из-за сложной череды предшествующих общений с КГБ.

С. Г.: Журнал мы вскоре стали делать втроём: Смирнов, я и Женя Матусов – на квартире Матусова недалеко от жемчужины русского модерна – дома-музея Горького, на Малой Никитской, тогда ещё улице Алексея Толстого.

М. Б.: Можно еще подробностей производства рок-самиздата, как ты его застал?

С. Г.: Печатные машинки тогда были практически у всех. Хотя если дело доходило до чего-то серьезного, по особенностям шрифта могли вычислить, кому какая пишущая машинка принадлежит. Насколько помню, как раз у Смирнова с «Ухом» был такой прецедент… А вот ксероксы действительно все были поднадзорными, с чем и связан микроскопический машинописный тираж раннего рок-самиздата. Печатался номер четыре-пять раз с четырьмя закладками копировальной бумаги. «Эрика берёт четыре копии…» Пятую машинка уже очень редко могла пробить. Таким образом получался тираж по 16–20 экземпляров на тонких листах папиросной бумаги. Затем это всё переплеталось, и художник Юра Непахарев – друг Смирнова – оформлял каждый номер как книгу: рисовал обложки и героев статей. Наташа «Комета» Комарова вообще свои первые «Зомби» делала как семейные альбомы тиражом 1 экземпляр – и всем показывала «из рук».

В эпоху размножения фотоспособом количество копий-экземпляров тиражей по понятным причинам подсчитать невозможно. Но, думаю, тоже получалось немного: желающих проявлять и печатать собственноручно вряд ли были сотни. Ранний «Урлайт» 1985–86 гг. с целью маскировки и одновременно увеличения тиража издавался как раз таким способом. До поднадзорных ксероксов стали добираться только когда режим несколько смягчился, это примерно 1987-й. Когда дорвались до ксероксов, тиражи, конечно, увеличились, перевалили за 100, первую «Контру» мы сделали тиражом 320, потом был ещё дополнительный тираж. Успеху предприятия немало поспособствовало ослабление контроля над ксероксами со стороны властей, которым в «перестроечном» бардаке уже было не до того. «Урлайт» № 5/23 по сквозной нумерации в 1989-м уже вышел типографским способом и был настолько на уровне, что легко перекрыл всё существовавшее до того. Номер печатался в Эстонии невероятным тиражом 25 000 экземпляров в типографии издательства ЦК КПЭ в Таллине, но все кончилось трагикомедией с уничтожением большей части тиража по приказу «сверху». Аналогичный случай был у Кометы с 12-м номером «Зомби», где печатали вообще 50 тысяч, летом 1988-го. Но директор типографии увидел, что получается – и тоже приказал тираж уничтожить. И тоже часть тиража спасли – говорят, несколько сотен.

Второй опасный вектор рок-самиздата состоял в том, что начиная с журнала «Зеркало» его в Москве делали люди, тесно связанные с подпольными концертными менеджерами. Например, в МИФИ в клубе «Рокуэлл Кент» был прекрасный рок-менеджер Володя Литовка, которого потом посадили в тюрьму за организацию подпольных концертов. Пит Колупаев, организовавший Подольский фестиваль, в те годы делал в общаге МИФИ подобие «Поп-механики» с Курёхиным еще до появления этого бренда, а друг Ильи Смирнова Артур Гильдебрандт был менеджером хард-рок группы «Смещение». Литовка занимался концертами «Аквариума», «Зоопарка» или сольной акустикой БГ и Майка в той же общаге МИФИ, и это считалось работой менеджерской секции журналов «Зеркало» и «Ухо». Одно из основных правил организаторской схемы предписывало как можно более долго и тщательно скрывать от всяческих комсомольско-партийных и других органов информацию о предстоящей тусовке. Но когда все подполье стало выползать наружу, эта схема изменилась.

Чем это было чревато – на концерты продавались билеты и за «незаконную коммерческую деятельность» можно было хорошо огрести. Как потом произошло при знаменитом винте «Браво» в ДК «Мосэнерготехпром» весной 1984-го, когда попалась Жанна Хасановна с хулигански-поддельным паспортом на имя Иванны Андерс. Экономические преступления карались не менее жестоко чем идеологические, невзирая на размеры прибыли от этой деятельности. Но в начале 1980-х, после Олимпиады, репрессии в околомузыкальной среде были ещё не такими жесткими, какими стали позднее. А в 1970-х Советский Союз и вовсе являл собой своего рода теплицу, в особенности для тихих и слабых людей без особых амбиций. В том, что к претенциозным субъектам, не чуждым свободомыслия, он относился довольно хмуро, тоже были свои плюсы. Во-первых, оплеухи гордыне – вкупе с подчеркнутым почтением к убогим калекам – вполне плавно вписывались в классическую христианскую традицию. Во-вторых, если кто и начинал переть зубром на стену социального непонимания, то преуспевали в этом процессе только совсем уж подлинные зубры – причем последние еще и классно закалялись по ходу дела.

М. Б.: Понимал ли ты, что дорожка тиражирования в СССР достаточно скользкая и небезопасная?

С. Г.: Что какой-то риск есть, все, конечно, догадывались. Тем не менее, было лёгкое желание дергать тигра за усы. Лично ко мне всё это прилетело немного с другой стороны, но в том же «черненковском» 1984-м. Тогда один друг моего друга промышлял распространением в машинописи всякой нелегальной литературы. Потом орёл почувствовал, что дело пахнет керосином и отдал чемодан, до отказу набитый этой литературой, на хранение моему другу. А друг попросил меня этот чемодан взять на хранение к себе. Я взял, засунул под диван, но уже на следующий день друг мне позвонил и извиняющимся голосом сказал, что рядом с ним стоит товарищ полковник, которому он сейчас передаст «трубочку». «У вас чемодан? – Да… – Никуда не уходите из дома, мы приедем через двадцать минут». Машина приехала, в ней и мой друг сидел, и повезли нас вместе с чемоданом прямым ходом на Лубянку. Меня иногда, когда я это рассказываю, спрашивают: а чего, мол, не уничтожил чемодан? Но вся эта машинопись была в крепких картонных переплётах – можно, конечно, было всё это высыпать в ванну, облить бензином и поджечь – при наличии бензина, конечно, которого не было, – но вряд ли даже это помогло бы делу.

Потом был процесс, где мы с другом выступали свидетелями. Считалось, что нам обоим могли вынести «частное определение», после чего из свидетелей мы превратились бы в обвиняемых. Но кончилось всё хорошо: родители наняли орлу хорошего адвоката. В итоге орлу дали два года условно…

Но вернемся к вопросу о «пионерах московского панка». В наших кругах «первым московским панком» считались такие группы, как «Футбол», «Зебры» и «ДК».

М. Б.: Странно, потому что эти группы не были оформлены должным образом по стилю. Для нас, волны перестроечных панков, в плане предтечи в Москве могли быть «Хаос Валет» («Тупые») и максимум «Кабинет» Егора Никонова, который очень любил ска. Но точно не «Футбол».

С. Г.: Эту идею продвигал, в первую очередь, Илья Смирнов. В его парадигме для «панка в СССР» было важно содержание, а типа не заимствованная с Запада форма. Поэтому и музыкальный стиль как таковой, и наличие/отсутствие ирокеза роли не играли. Главное, чтобы это была некая «музыка протеста», «социальная критика советского образа жизни». По сегодняшним меркам, конечно, трудно понять, почему, скажем, тот же «Футбол» Сергея Рыженко – это какая-то «музыка протеста», но тогда всё воспринималось совершенно иначе. К панку относили и «ДК», хотя они в реальности по стилю были ближе к Can. Вес и влияние в панк-кругах «ДК» имели и по подаче, и в связи с тем, что были весьма глубокомысленным вариантом социального стёба. К тому же Жариков активно контактировал со вроде бы отторгавшем его Ленинградом, с местным креативным андеграундом. Олег Котельников из арт-группы Тимура Новикова «Новые художники» оформил ему «Прекрасный новый мир», а певица Терри (Людмила Колот) записалась в Москве с «ДК» на другом магнитоальбоме – «Чашка чая». Та же Терри впоследствии переехала в США и уже как джазовая гитаристка входила в состав Оркестра Гленна Миллера. Мало того, она даже записала первую в истории человечества панк-симфонию. А тогда, в середине 1980-х, поучаствовала ещё и в сплит-альбоме «Автоматических удовлетворителей» – «Терри, Черри, Свин», название которого отражало участие в записи Свиньи и Вишни. Тот же Вишня благодаря своим коллабам с «АУ» и «ДК» оказался приписан к панку.

Питерский рок-самиздат «Рокси» кризисного периода верхоглядски обзывал «ДК» «фекальным роком»: типа сидит, мол, урла и про говно поёт. Это вызывало приступы гомерического хохота даже у самых сдержанных московских панк-эстетов.

М. Б.: Но разница и грань была там такая же, как между new wave, «панком», «постпанком» и «синтипопом». В первую очередь, по возрасту и среде формирования. Например, участники «Звуков Му» панками себя не считали и не собирались считать, но идентифицировали свой стиль как «русская народная галлюцинация».

С. Г.: Петр Мамонов – возможно самое яркое воплощение сверхзадачи в рок-языке; он сочетал в себе таланты советского-антисоветского мима/актера, певца, поэта и музыканта. Эта броская фигура, будучи скорее «русским Капитаном Бифхартом», тем не менее, косвенно содействовала романтизации идеи концептуального панка. Тоже не в последнюю очередь за счет подачи, конечно.

Если брать группу «Автоматические удовлетворители» и её лидера Андрея «Свинью» Панова, то хотя их все и считают «пионерами русского панка», радетели чистоты идеи панка как музыкального стиля и здесь найдут его не так много. Разница с панком в метрополиях тут была, конечно, не только в музыке. Как мы писали в «Контре», «…в отличие от Роттена, чей протест был направлен против сытых рок- и просто буржуа тогдашней лейбористской Англии, Свинья выступил против мешковатой инертности брежневской России».

М. Б.: Закономерно, что в Ленинградский рок-клуб «Автоматические удовлетворители» со Свиньей не входили очень долго.

С. Г.: Конечно, как давно уже доказано, инфернальная природа Ленинградского рок-клуба – как и позднее Московской рок-лаборатории – была неразрывно связана со спецслужбами. Для нас это уже тогда был секрет Полишинеля. На наш взгляд, и перестройка-то происходила по инициативе части спецслужб, которым захотелось определённым образом перестроить структуру, кое-что перераспределить, нажиться и продлить жизнь системы.

М. Б.: Кто кого пытался при этом обмануть?

С. Г.: Как минимум, две мировые разведки пытались обмануть одна другую и создать новую систему. Можно предположить, что всё-таки западная разведка нашу обманула. Но можно слишком далеко уйти в таких предположениях… Что же касается нашей темы панка, то несмотря на то, что рок-клуб в Ленинграде открылся раньше всех в СССР, все равно за его пределами долгое время оставались и Свинья с «АУ», и «Народное Ополчение» Алекса Оголтелого, не говоря уж про смежный с ним «Отдел самоискоренения» Феди Бегемота. Что закономерно: в наших кругах, например, считалось, что президент рок-клуба Коля Михайлов был двойным агентом. Скорее всего, практически у всех кураторов советских рок-клубов всё было поставлено примерно так же. Все творческие рок-силы были структурами спецслужб грамотно охвачены, а другой возможности как бы то ни было существовать в официальном пространстве у них и не было.

Московская рок-лаборатория была создана по принципу Ленинградского рок-клуба, через формально профсоюзную организацию «Межсоюзный дом самодеятельного творчества» (МДСТ). В Москве МДСТ располагался на Большой Бронной – в здании, где сейчас находится синагога. Там работал Юрий Резниченко, на тот момент – директор молодёжного центра Московского горкома комсомола. Про него все, кто что-то понимал, уверенно говорили, что он тесно связан с КГБ. Он связался с МДСТ и сказал: «Ребята, давайте-ка будем создавать организацию наподобие Ленинградского рок-клуба!» Но в более тоталитарной Москве это с самого начала предполагалось создавать с другим названием – не допуская слишком либеральное слово «клуб» – и без выборных должностей, как это было в Питере, где рок-клуб хотя бы поначалу, до Коли Михайлова, возглавлял настоящий хиппи Гена Зайцев.

Для подпольных музыкальных журналистов рок-лаборатория выглядела как «гебистский гнойник», который стремился монополизировать всю концертную деятельность в Москве, поставить её «под колпак» и вырвать рок-группы из рук независимых менеджеров. Главным образом из-за этих расхождений во взглядах между рок-самиздатом и рок-лабораторией и началась война, которая длилась до самого конца перестройки. На страницах журнала «Урлайт» лабораторию называли «рок-блеваторией», в средствах борьбы с ней не стеснялись. Поначалу рок-лаборатория действительно пыталась «кастрировать» музыкантов. Например, «Бригада С» в ее рамках стала называться просто «Бригада», потому что в букве С кто-то увидел аллюзию на СС. Вместе с тем, рок-лаборатория была для групп во многом удобна. Устраиваемые вне её концерты «винтились», и не идти в рок-лабораторию становилось для музыкантов опасно. Скажем, Мамонов тогда был уже взрослый человек. Никаких «винтов» он не хотел – и был рад заниматься концертами в спокойных условиях, как и большинство других групп. Вот, скажем, группу «Крематорий» в роклаб поначалу не тянуло, но после «винта» нелегального концерта в подвале дома Булгакова в 1986 году – и проведения угрожающе-воспитательных бесед в отделении милиции – и она вскоре вступила в «блеваторий», где её мрачное название услащающе сократили до «Крем».

Может быть, это сотрудничество со спецслужбами было в какой-то степени более эффективным для становления меломанского сообщества, чем попытки московской рок-оппозиции как-то условно противостоять деятельности спецслужб. Это противостояние было менее конструктивным, хотя и как бы более нравственным. Нельзя сказать, что это было совсем уж без толку, потому что такое противостояние не давало спецслужбам возможности выхолащивать творческую жизнь. Мы их практически подталкивали быть более убедительными, заставляя говорить: мол, журнал «Урлайт» вам всё врёт, когда пишет, что из вас тут хотят сделать каких-то филармонических кастратов. Ни хрена! Пусть Мамонов хоть мочится на сцене, всё можно! Ну, на самом деле не до такой степени, конечно… Что, собственно, и показала акция со квазистриптизом во время концерта группы «Чудо-Юдо» на «Фестивале Надежд» зимой 1987 года. Там вообще смешная борьба была: провокацию со стриптизом, которая на самом деле была органичной частью шоу группы, рок-лаборатория приписала козням оппозиции. В результате нас стала травить «Комсомольская правда», дело дошло до суда.

М. Б.: Активист и собиратель аудиоконтента рок-лаборатории Саша Агеев утверждал, что резонанс там был от того, что у известного тусовщика и позднее гитариста «Резервации здесь» Димы Дауна, выдававшего себя за директора «Чуда-Юда», нашли косяк, и суд был по этому поводу.

С. Г.: Кхе-кхе! Как-то сомнительно это, мягко говоря. Думается, Агееву было важно перевести стрелки немного вбок от реальной картины. Хотя Дима Даун, конечно, исстари ходил по самой грани, что его в итоге и погубило.

Рамки той «творческой свободы», которую мы своей критикой вынуждали в рок-лаборатории осуществлять, были отнюдь не безграничны. В спецслужбах существовали разные группировки и отделения, преследовавшие разные цели. На мой субъективный взгляд, тогда было два основных противоборствующих гебистских клана: как бы совки-консерваторы и как бы потенциальные коммерсанты-прогрессисты, настроенные погреть лапы на перестройке. Рок-лаборатория, существовавшая под крылом последних, тогда могла легко быть закрыта в любую секунду усилиями первых, которые увидели в инциденте со стриптизом хороший повод. И уцелела она едва ли не благодаря тому, что стала объяснять: это, дескать, не мы, это наши идеологические враги – журнал «Урлайт», Гурьев, Смирнов – подговорили свою соратницу Аварию раздеться, чтобы нас подставить в ваших глазах. Вот видите журнал «Юность»?! Они все втроём некогда подписывали письмо в поддержку подпольных рок-групп! Она вот из их компании, сука!

Действительно, в первом номере «Юности» за 1987 год мы со Смирновым пропихнули письмо с пропагандой групп, ещё недавно запрещавшихся черненковскими мракобесами – вплоть до весьма стрёмного «Облачного края» из Архангельска. Прекрасная Ира Авария тогда в редакции «Юности» оказалась практически случайно и подписала это письмо вместе с нами сугубо по стечению обстоятельств. Тем не менее, свалив благодаря этому тот её «преступный стриптиз» на нашу подрывную работу, рок-лаборатория таким образом отстояла себя от гэбистов-ретроградов, жаждавших её закрыть.

Для атак рок-лаборатории мы тогда дали ещё один повод. Весной 1987 года в борьбе с «гебистским гнойником» мы один из «Урлайтов» стилизовали под якобы бюллетень рок-лаборатории, сделав его очень антисоветским. Подписывали материалы именами её сотрудников. По концепту это была провокативная пропаганда антисоветизма, что нам было тогда близко, а по сути – опять-таки подстава рок-лаборатории, которой в рамках КГБ разрешалось далеко не все. Тогда-то они и написали знаменитое письмо в Отдел пропаганды и агитации МГК КПСС и ряд газет, сообщая, что мы издаем нелегальные журналы, «…ведущие непримиримую борьбу со всякими попытками социализации рок-музыки, проводящие жёсткую антисоветскую линию, порочащие как отдельные государственные учреждения и организации, так и советскую идеологию и культуру в целом». Подписали это письмо тогда все «звёзды» рок-лаборатории – Троицкий, Саша Агеев, Мамонов с Липницким, Александр Ф. Скляр, Вася Шумов, да и как бы переметнувшиеся от нас «в стан врага» Жариков и Володя Марочкин, ранее делавший вместе с Кометой её «Зомби», – всего там было, кажется, аж двадцать подписей. Текстовик «Арии» Саша Елин, которого устыдил покойный Градский (ему тоже досталось в этом письме), подпись свою, однако, снял. А Хэнк из «Чуда-Юда» мне рассказывал, что когда директор рок-лаборатории Ольга Опрятная требовала и с него подпись под этим посланием, ему удалось счастливым образом как-то сбежать – и не подпортить таким образом свою карму.

На стороне рок-лаборатории против нас тогда выступала аж «Комсомольская правда», писавшая, что мы в своем паскудном рок-самиздате публикуем «злобные статейки, где обливается грязью всё, что принято считать в социалистическом обществе духовными ценностями». Тогда на неё суд отважно подал Артур Гильдебрандт. Интересно, что на судебном процессе «Комсомольскую правду» защищал Юрий Филинов, сценарист будущего фильма Алексея Учителя «Рок». Процесс, как нетрудно догадаться, кончился ничем.

М. Б.: В целом, конечно, нельзя сказать, чтобы в московской рок-тусовке все поголовно относились к вашей борьбе с рок-лаборатории с большим сочувствием. Со стороны это воспринималось, скорее, как некая странная грызня по линии рок-менеджмента, очень многим тусовщикам и музыкантам не было до этого вообще никакого дела.

С. Г.: Мифология противостояния, однако, сложилась, в тусовке даже писали буффонадные фельетоны на эту тему. Помню один такой текст, где Александр Ф. Скляр из рок-лабораторского «Ва-Банка» в драке якобы грыз мне ухо.

М. Б.: При этом не менее мифологизированная тема была про люберов и инспирацию этого движения МВД, что-то типа конкуренции между ведомствами. Вас это коснулось?

С. Г.: Да, тема гопников, ловящих на улицах и насильственно стригущих хиппи, заметно активизировалась в 1987 году, когда поднимающаяся волна либерализации привела к растущему числу рок-концертов и фестивалей. Растущей волне либерализации сопутствовала растущая волна люберализации: толпы гопоты, как шакалы и гиены, кружили вокруг многих рок-мероприятий. Когда мы делали пресловутый Подольск-87, электрички, которые ехали из Подольска в Москву после фестиваля с его публикой, гопники тупо забрасывали камнями, разбивая стёкла. Людей также караулили на промежуточных платформах между Подольском и Курским вокзалом. Были события и в самом Подольске, главным образом, в первый день фестиваля, когда мы ещё не подписали для охраны дивизию Дзержинского. Был смешной эпизод с моим соратником по «Чистой любви» Максом Волковым, который тогда активно занимался айкидо. Когда он с друзьями шел от платформы к Зеленому театру, на них попыталась напасть орава гопоты, и Макс профессионально перепаял одному из ее рядов по ноге. На следующий день Макс узнал его, когда снова шел от платформы к Зелёному театру: тот пришел уже, хромая, с тросточкой.

Фестиваль делал Пит Колупаев, который после разгрома гебистами «Ока» понял, что надо уносить ноги, и, как выпускник Физтеха, нанялся работать на Игналинскую атомную электростанцию в Литве. В буфете АЭС сотрудников кормили непрожаренной картошкой, и Пит заработал чудовищный гастрит с желудочными кровотечениями. Пока Колупаев лежал в Подольской больнице, куда его из Литвы отправили лечиться по месту жительства, произошла авария на Чернобыльской АЭС. По комсомолу прошла разнарядка: проявлять заботу о пострадавших атомщиках. Из горбольницы пришёл сигнал, что на лечении у них находится пострадавший сотрудник Игналинской АЭС, к Питу стали присылать делегации комсомолок с цветами и вопросами о дальнейших планах. Пит коварно попросил содействия в трудоустройстве в сфере, связанной с молодёжным досугом. И после выздоровления был направлен в посёлок Цемянка при цементном заводе под Подольском. Там Пит смог создать очаг неподконтрольного рок-движения. Но уже второй концерт закончился скандалом: Гор Чахал, фронтмен «Вежливого отказа», во время исполнения «Голодной песни» кидал в зал куски сырого мяса, что по меркам 1986 года было чудовищным оскорблением общественности. Комсомольские работники тогда попросили Пита заняться чем-то более мирным, и он переключился на кинопоказы. Однажды на вечер фильмов Федерико Феллини пришёл Марк Рудинштейн – будущий создатель фестиваля «Кинотавр», а тогда – заместитель директора подольского Зелёного театра. Узнав, что Пита преследовали за организацию рок-концертов, Марк предложил потолковать на эту тему. Результатом этого разговора и стал грандиозный Подольский фестиваль в Зелёном театре с участием двух с лишним десятков групп с разных концов СССР – от Таллина до Новосибирска. Чиновников удалось зомбировать: в подольском горкоме Пит искусно провел с беседу с деятелями ВЛКСМ и КГБ, используя стилистические обороты из номенклатурной разговорной речи, и с пафосом описал выгоды, которые поимеет город от проведения такого мероприятия. Правда, на первом же концерте, где «Телевизор» спел «Твой папа – фашист» и «Три-четыре гада имеют власть», все комсомольцы, партийцы и гебисты поняли, как жестоко они ошиблись, поверив Питу, и сколь космического масштаба свинью он им подложил. Результаты пленума обкома ВЛКСМ, где разбирались чудовищные идеологические ошибки Подольского фестиваля, обнародовала на своих страницах газета «Московский комсомолец», которая ранее тоже поддалась номенклатурному обаянию Пита и стала одним из формальных организаторов феста, наряду с журналом «Юность». Самыми панковскими группами фестиваля были питерский «Обьект насмешек» и эстонцы J.M.K.E., а «сибирский панк» представил «БОМЖ» из Новосибирска, спевший знаковую песню со словами «А я в диапазоне УКВ, а он в диапазоне КГБ».

М. Б.: Твой приятель Артур делал концерты поменьше, тот же гиг в готовящемся к сносу клубе Горбунова на Киевской, куда все заходили через черный вход, а гопота, прознавшая про концерт, стала ломиться через главный и в итоге обрушила на себя огромные двери и строительные леса вокруг. После этого был тот самый первый панк-фестиваль рок-лаборатории, который хотели сорвать даже участники. А потом «Сырок» в Измайлово, который делала Комета, но потом куда-то резко делась.

С. Г.: Ну, Комета «куда-то делась» не резко, а ооочень плавно. После первого «Сырка» в Измайлово в декабре 1989-го был второй «Сырок» в ККЗ «Орленок», весьма заметный, на 8-киловаттном аппарате «Автографа», его тоже снимал «Взгляд», там впервые в Москве играл «Комитет охраны тепла» (причем со Скляром на второй гитаре), были «Чолбон», «Восточный синдром», «Петля Нестерова», «Бриллианты от Неккермана», всего 18 групп, вполне заметное событие. Только с каждым фестом это становилось всё дальше от радикалов и всё ближе к авангарду и арт-року. Третий «Сырок» в декабре 1990-го был снова в Измайлово, там играли Альберт Кувезин, «Пекин-роу-роу», ЗГА из Риги, НХА (Челябинск), всего 17 групп. А дальше «Сырки» уже и впрямь с каждым годом были всё камернее и камернее, последний, по-моему, чтобы обыграть эту «камерность», вообще уже проходил в закрытом режиме. Потом Комета сделала интернет-кафе «Скрин» у себя в Марьино. Самое заметное событие там произошло в 1999 году, когда по всему миру проходила международная музыкальная акция Ring Ring против бомбардировок Сербии. Тогда Комета делала в «Скрине» ее московскую часть с участием Сергея Летова, Михаила Жукова, Орлова из «Коперника», Пригова, нашей с Максом Волковым группы «Чистая любовь» и т. д. Но антисербски настроенная мировая закулиса устроила этой акции мощную информационную блокаду, и у нас про это тоже никто писать не хотел.

Что касается Артура Гильдебрандта, то он, по сути, работал всего с тремя группами: «Смещение», «Футбол» Рыженко и «НИИ Косметики». Погиб он в 1993-м, очень печально: у него был эпилептический припадок, а он тогда принимал ванну. Тогда с ним была другая ныне покойная легенда подпольного менеджмента – Тоня «Акула» Крылова. Так вот, Тоня, к сожалению, не знала, что когда человек лежит в ванне и у него эпилептический припадок, ему надо под голову подсовывать подушку. В результате Артур разбил себе голову о край ванны и умер.

М. Б.: Вернемся в годы Перестройки, в самый насыщенный как мне кажется, на события год.

С. Г.: 1988-й год проходил под знаком «углубления перестройки»: спровадили на пенсию служившего ещё при Сталине Громыко, впервые в СССР официально издали роман «Доктор Живаго», из-за которого Пастернака ранее фактически сжили со свету, прекратились использование карательной психиатрии и глушение «Радио Свобода». Той весной в малом зале ДК Горбунова Смирнов устроил своеобразную «рок-конференцию», по итогам которой надеялся создать некое альтернативное рок-лаборатории объединение. Народу туда пришло немного, и все к этой идее проявили полное равнодушие. Тогда Смирнов включил свой «план Б» и выступил с инициативой снова издавать самиздатовский рок-журнал, так как «Урлайт» после наездов на него со стороны натравленной рок-лабораторией «Комсомольской правды» несколько заглох. Эта идея вызвала у собравшихся гораздо больше энтузиазма. Название журнала вызывало вопросы, но чуть ли не я же предложил воскресить вывеску «Урлайт», которая к тому моменту была той же «Комсомольской правдой», как водится, в процессе травли хорошо раскручена.

Тогда к изданию подключились вернувшийся из армии дизайнер Александр С. Волков, а также завсегдатаи «20-й комнаты» – андеграундный философ Александр «Серьга» Ионов, в дальнейшим ставший священником, и сын замглавреда «Юности» Виктора Липатова – Артём Липатов. Кроме того, с Кометой тогда рассорился сотрудник её «Зомби» Лёша Коблов – будущий автор серии книг про Егора Летова и «Гражданскую оборону» – и мы его тоже охотно подхватили в свои ряды.

Статья в «Комсомольской правде», клеймившая рок-самиздат – «Чтиво из подворотни» – действительно сделала «Урлайту» хороший пиар, и ксероксные тиражи журнала, макеты которых делал выпускник МАрхИ Александр С. Волков, разлетались «на ура». Обложки их делались на фотобумаге, по сути, как фотографии – в результате они получались хрупкими, но красивыми. На обложке первого номера возрожденного «Урлайта», получившего по двойной нумерации № 1/19, был только что покончивший с собой Башлачёв, на 2/20 – некий сложный фотоколлаж, на 3/21 – Вова Сигачёв из «ДДТ», а на 4/22 – рисунок, изображавший трио советских вождей – Сталин-Хрущёв-Брежнев – в виде панков. Его нарисовала тогдашняя жена Волкова – Нина (NINA), известная к тому моменту как автор нескольких обложек магнитоальбомов «ДК» Сергея Жарикова. В номере 3/21, кстати, был в виде отксеренной факсимильной копии опубликован текст уже упоминавшегося рок-лабораторского «доноса» на нас, по мотивам которого и возник наезд «Комсомольской правды» на наше «рок-подполье» – с последующим судебным процессом.

Популярность журнала росла и росла, о нём стали появляться и положительные статьи в официальной прессе. Например, в газете «Собеседник» хвалебную статью под названием «Подпольщики» написал будущий главред «Коммерсанта» Андрей Васильев. Дело дошло до того, что № 5/23 печатался в Эстонии невероятным тиражом 25 000 экземпляров – в типографии издательства ЦК КПЭ, где до этого прошел местную цензуру. Когда тираж уже был полностью отпечатан, из центра пришел приказ его уничтожить. Рабочие отказались уничтожать готовый журнал, и в результате директор типографии сам таскал пачки экземпляров под нож. Тем временем рядовые сотрудники типографии выносили такие же пачки и складывали в каком-то подвале. Редакция «Урлайта» снарядила две железнодорожные экспедиции за уцелевшей частью тиража. Таким образом в наших руках оказалось около 1000 экземпляров. Еще где-то тысячи три предприимчивые полиграфисты продали в другие руки.

Несмотря на этот относительный успех, наш проект со Смирновым уже вступал в заключительную стадию, в нём назревал раскол. Суть дела в том, что нас с Александром С. Волковым в деятельности «Урлайта» больше волновал творчески-асоциальный момент. А Смирнов был, скорее, реальный революционер. Его всё молодёжное движение интересовало как часть демократического движения. В общем, когда демократы стали мало-помалу занимать какие-то позиции во внешне демократизирующихся госструктурах, Илья захотел «Урлайт» во многом ориентировать на них – чтобы его можно было дать почитать, например, Бурбулису – чтобы тот сразу понял, что с человеком, который издаёт такой журнал, можно иметь серьёзное дело, сотрудничать.

Когда в 1989 году начали делать «Урлайт» № 7/25, мы уже стали провоцировать и продюсировать появление каких-то статей, отражающих смену тренда и идеологического курса журнала. Таким образом появилось несколько текстов, которые уже приобрели, так сказать, «КонтрКультУр’ную» идеологическую окраску – и для Смирнова оказались категорически неприемлемы. Он стал говорить: «Вот этот материал печатать нельзя и вот этот материал печатать тоже нельзя!» А эти материалы для нас были самые важные, принципиальные. В общем, остаться монолитным трио оказалось невозможно, и так мы с Волковым уже отдельно от Смирнова стали делать «Контру», в первый номер которой превратился изначальный «Урлайт» № 7/25. С большим уже креном в пресловутый «экзистенциальный панк».

М. Б.: Экзистенциальный панк у вас получался больше региональный: Ник, тюменцы и омичи… А конфликт между рок-самиздатом и рок-лабораторией тем временем кончился сам собой.

С. Г.: Перестройка набирала обороты, «сверху» разрешали делать всё больше, в том числе, давать платные концерты – и у вчерашнего рок-подполья становилось всё меньше оснований для критики своего злейшего врага. С концом Советского Союза в рок-лаборатории вообще пропала нужда, поскольку в стране наступила тотальная анархическая вольница. Тогда шла глобальная смена тренда с «перестроечного рока» а-ля Шевчук на пресловутый «экзистенциальный панк» – этот термин фактически и родился в рамках «КонтрКультУр’ы». Изначально «экзистенциальный панк» был фактически сибирским явлением, хотя потом под влиянием сибиряков появился и в Москве («Резервация здесь»), и в Питере («Пограничная зона»), и ещё кое-где… Собственно, идеология «КонтрКультУр’ы» стояла на пяти фигурах: Летов, Неумоев, Янка, Ник Рок-н-Ролл и Олди из «Комитета охраны тепла», это были наши маяки и лидеры того времени. Кстати, хотя «КОТ» был группой из Калининграда/Кёнигсберга, сам Олди родился в Кемеровской области, так что корнями уходил в ту же сибирскую почву. А Ник, наоборот, хоть и родился в Оренбурге, но получал андеграундный резонанс, обретаясь в Сибири – главным образом, в Тюмени.

М. Б.: Я помню интервью, где Летов отвергал возможность единого панк-движа, в который внезапно занырнул в Вильнюсе, Москве, Симферополе и Тюмени, и при этом признавался, что участие в нем – это очень тяжело, а публика ужасна.

С. Г.: Когда в зале один нормальный человек и 99 уродов – это зрелище, мягко говоря, не из приятных. Всё это Летов считал мерзостным проявлением обыденной жизни, альтернативной абсолютной свободе. Лично мне «Инструкция по выживанию» всегда была ближе, чем «Гражданская Оборона», – именно потому, что она менее интеллектуальна, более интуитивно-стихийна и космична. Кстати, Летов, когда записывал альбом «Инструкция по выживанию», целиком состоящий из неумоевских песен, испытывал, по его словам, невероятное наслаждение… Я думаю, что Неумоев – да, кстати, и Янка – это то, чем он всю жизнь стремился стать. Но в Летове был слишком силен западный, рациональный элемент. Когда в 1990-х шоу-бизнес в какой-то мере уже перестал вызывать отторжение и все к нему несколько притерпелись, Егор проявился как человек, умело оперирующий своим имиджем. В свое время он нажил себе славу некоммерческого героя, который пишет некоммерческий/неудобоваримый звук любой ценой, лишь бы это не пошло «в тираж», а когда условные миллионы стали перед ним за это преклоняться, спокойно выпустил этот некоммерческий звук на массово продажных носителях, получив за это кучу денег. Потом так же спокойно сначала зашел в медийно резонансную НБП, а потом с пафосом объявил о выходе оттуда. Хотя членский билет сохранил… В общем, человек очень талантливо занимался манипулированием и регулировкой обращения своего «я» в масс-медиа. Что не отменяет его необыкновенного таланта.

М. Б.: Я помню что он обиделся на гариковскую компанию, за то что его там обозвали КСП-шником. Они тогда играли с Янкой на квартире акустику.

С. Г.: У Янки гораздо больше, чем у Летова, текст, месседж и дух доминировали над музыкой… В «Контре» мы, кстати, тоже как могли стремились, чтобы дух доминировал над рацио. «КонтрКультУр’а» после «Урлайта» была как отчаянно-самозабвенный экзистенциальный порыв после вдумчивой, хотя и несколько хулиганской социальной критики – типа Вальтер Беньямин после Карла Маркса. В рок-журналистике она была аналогична «Поп-механике» Сергея Курёхина в музыке. Сам Курёхин никогда не фигурировал на страницах нашего журнала как авторитет, но сейчас, с исторической дистанции, очевидно, что мы использовали похожие принципы. Стремились как бы взорвать поле отдельных статей и журнала в целом, превращая его в феерию не сочетаемых в привычной логике жанровых обломков и мифологем.

Журнал у нас, конечно, был более леворадикальным, чем праворадикальным, но не в плане «бомбометания», а чисто эстетически. И вот в этом леворадикальном противостоянии трезвой идеологии демократического движения уже, наверное, обозначились какие-то наметки будущего смыкания леворадикального и праворадикального полюсов. «Союз всех крайних сил» – это было то, что пропагандировал Лимонов, создавая НБП. В версии которой условного «бомбометания» стало гораздо больше… С Лимоновым у нас, к слову, было связана такая хохма. Когда мы издавали третью, «оранжевую Контру», серьезным десятитысячным тиражом, с её издателями и типографией возник конфликт, связанный с порнографической пьесой Свена Гундлаха «Четверо из его народа». Ее отказывались печатать, – мол, это уже слишком. Мы готовы были махнуть на них рукой и по старинке издать журнал в самиздате. Но тут как раз вышел первый официальный тираж «Это я, Эдичка». И Волков метнулся к издателям/печатникам с этой прекрасной книгой – смотрите, мол, вот тут «хуй», и тут «хуй»… Мол, человеку можно, а мы чем хуже? Так что в итоге всё обошлось – и журнал-таки вышел десятитысячным тиражом, который довольно быстро был распродан.

М. Б.: Тут уместно подсветить явление, когда многие, кто позиционировал себя анархистами и антикоммунистами в 1980-х, потом, вся эта публика, включая Ника и Летова, стала болтаться между НПБ, редакциями газет «День» и «Завтра». Неумоев больше всех преуспел со своим монархопанком.

С. Г.: Контркультура изначально восставала против шоу-бизнеса. Так что в ситуации, когда демократия принесла в Россию именно шоу-бизнес, причем какой-то крайне гнусный, абсолютно ясно, что иных рок-радикалов привлекало в газете «День», потом – в «Завтра» и далее в программах НПБ. Вопрос «нравственной чистоты» к тому моменту превратился в вопрос имиджа, и чтобы шокировать обывателя, борцам с режимом в качестве эпатируемого врага требовался уже вломившийся во власть охамевший «демократ-капиталист», а не мещанин брежневских времен. Тут, конечно, не обошлось и без Жарикова. Если при совке Жариков ржал над советским мифом, то когда это ржание вышло в тираж, он в поисках чего-то свежего и шокирующего пришел к обыгрыванию сермяжной идеологии общества «Память». Это, конечно, была гораздо более опасная, на грани фола, игра, которую широкие народные массы порой доверчиво принимали за чистую монету. Хотя для Жарикова это было всего лишь моделированием радикально-зловещего мифа. Этой идеей он заразил Летова и Неумоева, а друзья Жарикова тогда издали Пруссакова, который всем объяснил, что фашизм – это оккультизм в политике, что это нечто магическое, гностическое, идеология «третьего пути» и все такое прочее. Удивлюсь, если Дугин, создававший вместе с Лимоновым НБП, не увлекался тогда Пруссаковым… Если же взяться объяснять за Неумоева его приступы, как ты говоришь, «жидоедства», то мне кажется, это такие особые «тараканы», неотделимые от стихийно-интуитивного русско-почвенного космического сознания. У Неумоева, кстати, есть очаровательный альбом как бы еврейского шансона под названиям «Щёточки» с песнями в духе «Рахиля, дорогая, вы мне нравитесь…», где, по сути, интонационно стирается грань между антисемитизмом и сионизмом.

М. Б.: Я слышал такую версию, что сначала был вариант «Убить мента».

С. Г.: Жариков, кстати, утверждал, что это лично он научил Неумоева петь «Убить жида», всенародная премьера которой состоялась на нашем фестивале «Индюки» в Сокольниках. На самом деле первую версию текста песни «Убить мента» написал основатель «Инструкции по выживанию» – тюменский поэт Мирослав Немиров, а Неумоев, подхватывая знамя группы, трансформировал этот концепт из антисоветского в как бы «новый эпатаж», дразнящий быка перестроечного тренда. Ведь в те времена, начиная с разгула кооперации, всё, что было демократическим, покупалось все лучше и лучше. И тогда людям протеста неизбежно казалось, что этот окрашенный в демократию пошлый и конъюнктурный шоу-бизнес – страшное зло. Когда у нас третий номер вышел сенсационным десятитысячным тиражом, оказалось, что уже в одном количестве экземпляров есть серьезное противоречие с содержанием журнала, что в итоге и привело к прекращению его выпуска. Мы тогда ощутили, что «КонтрКультУр’а» основывалась на ряде смыслов, достаточно рискованных, элитарных и камерных, и двигать их десятитысячным тиражом было глубоко неправильно. И стали декларировать, что изначально «имели место быть» как сугубо андеграундное издание, как принципиальный самиздат. Но в результате логики внутреннего развития докатились до типографской формы выпуска. Дальнейшее существование на этом уровне привело бы к неизбежной спекуляции на всем, чего мы достигли в самиздатской ипостаси, к предательству своих же изначальных деклараций. Поэтому метод выпуска данного номера был объявлен нами «типографским суицидом андеграундного журнала». Остановка издания в 1991 году символически совпала с распадом СССР, гибелью Янки Дягилевой и концом «золотой эпохи экзистенциального панка».

М. Б.: И такая отстраненность от политики, она была не только у вас. Взять, например, тот же «Объект Насмешек», где на басу играл Евгений Фёдоров (впоследствии – Tequilajazzz, Zorge). По словам Фёдорова, распад «Объекта Насмешек» в 1991 году был обусловлен тем, что группа слишком увлеклась политизированным роком и стала демонстративно «рвать тельняшки на груди».

С. Г.: В той самой оранжевой «типографски-суицидальной» «КонтрКультУр’е» № 3 я вспоминал, как вписался в организацию и массовый выезд на трагический Всесоюзный панк-фестиваль в Гурзуфе. Массовое нашествие варварских орд на респектабельное Южное Побережье Крыма (фестиваль был анонсирован «Тихим парадом», выходившим тогда еще на первой программе Всесоюзного радио) вызвало большое озлобление местного населения и сил охраны порядка. Венцом всему стал адский разгром горного палаточного панк-городка качками и переодетыми ментами. Инфантильный оргкомитет фестиваля в панике прятал «субкультурно прикинутых» музыкантов по окрестным поселкам, спасая от расправы. Очень жаль было юную хипню, стоявшую там на Медведь-горе маленьким лагерем: её-то, главным образом, и гасили стальными прутьями – брошенную на произвол судьбы панк-воинством, героически бежавшим от отряда погромщиков в 40 человек.

М. Б.: Ну там и стрит-панков-то было немного. Панк-музыканты и припанкованые крымчане из Севастополя и Симферополя, которые посещали комфортно рок-фестивали и такого пороху не нюхали еще.

С. Г.: В той же статье я писал, что «…панк изначально – социальный тореадор, дерзновенно машущий красным гребнем перед быком социума. И менты с качками – те же быки, и когда ты крадешь у полумертвой старухи яблоки на черноморском берегу при всем булавочном параде, ты бьешь их этим гребнем по глазам. И, конечно, рискуешь попасться: панк – это риск. Иначе какой смысл: открывайте театры-студии и играйте там в панков. В глубине души-то многие понимали, что панк для них – игрушки, но каждому хотелось считать себя крутым. Для этого играли в то, что это не игрушки, а жизнь. Вот на жизнь и нарвались – настоящую неожиданно. На гурзуфской горе рог быка проткнул горе-тореадора – и тот, истекая кровью, запоздало вспомнил, что бык-то не резиновый». Сейчас, наверное, я был бы более сдержан в этом плане.

М. Б.: Москвичей всех тогда отселили в Краснокаменку, и они умудрились передраться между собой, так как были на взводе… А дальше? Вы породили термин «экзистенциальный панк» который дожил до наших дней.

С. Г.: Да, мы придумали этот термин. Затем Кушнир перенял от нас с нашими глобальными/ экзистенциальными «Индюками» эстафетную палочку с более мелкими, но и более живучими фестивалями «Индюшата», сделал «Золотое подполье» – реестр рок-самиздата, а потом и другой реестр – «100 магнитоальбомов советского рока». Мы с Волковым помогали ему с этими волюмами, как могли. Позже Феликс Сандалов написал свой опус «Формейшен» в центре которого оказались Боря Усов («Соломенные еноты») и «Лисичкин хлеб». У нас с этим тоже было связано: ведь ещё до того, как «Контра» взялась за пиар Усова, сам он формировался не без её влияния – причем не только контента журнала, но и разного рода «активностей», в которых редакция участвовала. Одним из таких памятных событий стал сейшн, известный в народе как «Ник, Егор и Янка», устроенный «Контрой» и рок-клубом МЭИ 17 февраля 1990 года, концептуально в день гибели Башлачёва. Он же стал одним из стартовых творческих стимуляторов Усова. Текст о первом усовском рок-самиздате в третьей «Контре» был проиллюстрирован фотографией хрупкого редактора в очках с произведшей тогда вулканический эффект подписью: «А это Боря Усов («ШумелаЪ Мышь») – наше стеклянное будущее».

М. Б.: Другие независимые журналы и зины 1990-х?

С. Г.: «ШумелаЪ Мышь» вошла в кушнировское «Золотое подполье», которое вышло в 1994-м, и хотя бы начало 1990-х там хорошо охвачено. Кстати, как раз вокруг него по времени у нас случился Pinoller, своего рода сайд-проект “КонтрКультУр’ы”. Журнал, вышедший в январе 1994 года, тогда немного опередил кислотный молодежный глянец «Птюч». Pinoller мы с Волковым делали как антитезу «Контре» – подчеркнуто сдержанным, как бы ответственно-компромиссным. Если во времена совковой компромиссности и безликости хотелось делать что-то безбашенное, то в потерявшие берега 90-е казалось, что тут актуальным протестом против воцарившегося тупого беспредела малиновых пиджаков может стать некая интеллектуальная строгость. Странный такой был подход… Всё это просуществовало два с небольшим года, с годичным перерывом посередине для работы над важным для нас проектом «Золотого подполья». Этот перерыв, собственно, неплохо стартовавший Pinoller и загубил: пока мы возились с Кушниром, о журнале все успели забыть… На рубеже 2000-х была попытка реанимации «Контры» в команде с подключившимся к нам Жариковым, а уже не так давно издательством «Выргород» был издан объемный самоотчёт о нашей с Волковым журнальной деятельности за все эти годы, осуществленный в виде довольно толстой книги.

«Золотое подполье», кстати, дало сильнейший толчок развитию рок-самиздата в тот момент, когда для его существования не стало практически никаких других оснований: ведь в середине 1990-х никаких ограничений в плане «свободы печати» уже не существовало. На этом импульсе парадоксальным образом возникали сильнейшие журналы рок-самиздата, про которые в «Золотом подполье» по понятным причинам прочитать нельзя. В частности, из журналов рубежа тысячелетий хочется сделать акцент на таких великолепных проектах, как «Кора дуба» (Ростов-на-Дону) и «Совсем другая музыка» (Медногорск).

Из зинов «рок-самиздата XXI века» – из того, что попадало в руки – могу выделить только издания, как я понимаю, «круга Макса Динкевича». Это «7 причин для секса в подъезде», «Go Scum Go!», «АлкоЛехин» – вот такое. Это очень симпатичные по языку и подаче зины.

М. Б.: Что-то на посошок, в пустоту надвигающейся эпохе.

С. Г.: Сейчас бюджетная цифровая печать – как и интернет – у всех под рукой, но журналов подобных «Контре» что-то не видно. Бумажный журнал как «друг семьи» или средство объединения людей вообще, наверное, умер. Можно вести, к примеру, блог. Многие и ведут, но это не совсем то, что «по законам жанра» худо-бедно вырубается на скрижалях вечности…

А завершить этот спич органично будет словами нашего покойного уже квазифилософа Шуры «Серьги» Ионова из первой «Контры»: «Основываясь на своих догадках, я думаю (или надеюсь?), что когда-нибудь будет новый взрыв "молодежного бунтарства". Не исключено появление самых фантастических мутантов контркультуры, резко отличающихся от привычных образов (битников, хиппи, панков); возможно, мутанты будут прохладно относиться к искусству – тогда рок-н-роллу крышка; панки хоть гитары брали в руки (поэтому термин “панк-рок” имеет-таки право на существование) – эти же могут посчитать необязательным прикасаться к музыкальным инструментам».

И – да, мы уже видим, к чему примерно эти мутанты прикасаются.

Руслан Зиггель – участник группы «Труд»«и некроперформансов Евгения Юфита, фотограф и художник

Индустриальные перфомансы участников группы «Труд», 1984 г. Фото Александра Бойко

Очки и челка Руслана Зиггеля. Ленинград, 1984 г. Фото Александра Бойко

Участники группы «Труд» с товарищем на Невском проспекте. Согласно советским СМИ, челка с короткой стрижкой была почти равна неофашизму. Ленинград, 1984 г.

Челка Моти Мотовилова (группа «Труд», «Бригадный Подряд»)

Зин группы «Труд». Ленинград, 1984 г. Фото Александра Бойко

Зин «Такие зеленые тексты» Федди Бегемота. Ленинград, 1984 г. Из архива Федора Лаврова

Федди Бегемот, 1983 г. Из архива Федора Лаврова

Оформление альбомов «Сумашедший День» и «Новогодие» группы «Народное Ополчение». Автор Федор «Бегемот» Лавров. Ленинград, 1982 г.

«Бригадный Подряд», Ленинград, 1984 г. Фото Федора Лаврова

Альбом с текстами для «Бригадного Подряда» Антона Сои («Тоси»), 1986 г. Из архива Антона Сои

Алекс Оголтелый в роли Брежнева и его сын Никита. Ленинград, 1986 г. Фото Александра Канаева

Битнички Федди и Алекс. Из Архива Федди Бегемота

Евгений Юфит в позе битничка. Из архива Руслана Зиггеля

Школьники «Рикошет» и «Скандалист», будущий «Обьект Насмешек». Начало 1980-х. Из архива Федора Лаврова

Терри, 1986 г. Людмила «Терри» Колот. Джазовая, блюзовая вокалистка и гитаристка. В США занималась музыкой под именем Bret Diamond. Фото Игоря Мухина

Свинья и товарищи на съемках фильма «Без мундира», 1988 г. Из архива Татьяны Александровой

Зиггель в позе полубитничка. Ленинград, 1984 г. Фото Евгения Юфита

Битнички на День дурака, 1 апреля 1983 г. Фото Александра Канаева. Из архива Татьяны Александровой

Сквот «Тотал джаз». Ленинград, 1988 г. Фото Олега Копорулина

Сквот «Тотал джаз» на улице Подрезова. Ленинград, 1988 г. Фото Евгения Серпневского

Оформление аудио кассеты Messer Für Frau Müller, 1997 г.

Статья в британской прессе про Екатерину Голицину и ее продюсирование группы «Пупсы», 1992 г.

Ганс «Бироцефалы», 1990 г. Фото Рустама Султанова

Паштетина и Маха. Ленинград, 1986 г. Фото из архива Татьяны Александровой

Группа «Мизантроп», Ленинград, 1987 г. Из архива Сергея Бурмистрова

Возле «Сайгона». На фото Мария Айсина. Ленинград, 1988 г. Фото Ярослава Маева

◄

Панки во дворе городского комитета, Москва 1988 г. Фото Ярослава Маева

▲

Участники группы «Пурген», начало 1990-х. Из Архива Ирины Афониной

Оформление промо фестиваля рок-лаборатории «Что выросло, то выросло», 1989 г. Журнал Сдвиг

Панк-перформанс в метро, 1987 г. Фото Гарри Ассы

Статья о панках в «Комсомольской правде» 1982 г.

Стив Мамонт 1987 г. Фото из архива Гарри Ассы

Коля барабанщик, 1988 г. Фото Михаила Грушина

Хэнк, 1987 г. Фото из архива Гарри Ассы

Пионерский салют от московских панков, 1987 г. Фото Гарри Асса

Леша Уксус. Москва, 1988 г. Фото Игоря Мухина

Нищий и Рин на концерте в «Алешкино». Москва, 1987 г. Из архива Алексея Фролова

Группа «Прочие Нужды», 1988 г. Фото Евгения Волкова

Статья о панке в «Комсомольской правде», 1982 г.

Бастер и Укроп, 1987 г. Фото Ярослава Маева

Проверка документов неформалов на Гоголевском бульваре. Москва, 1988 г. Фото Ярослава Маева

Репетиция в сквоте на Петровском бульваре. Москва, 1990 г. Фото из архива Алексея Фролова

Неформалы возле инсталляции «Пионер, указывающий смерти дорогу в светлое будущее» на выставке «Новые символисты» в ЦДХ, 1988 г. Из архива Гарри Ассы

Некроромантизм Александра Петлюры, 1989 г. Фото Александра Сидорова

Сожжение работ с выставки «Новые Символисты» прямо на Кузнецком мосту

Света Ельчанинова, первая половина 1990-х. Фото Анатолия Азанова

Официальный мерч Клуба имени Джерри Рубина, середина 1990-х. Фото Владимира Турбина

Мефодий и Юля, шоувумен группы «НИИ Косметики», 1988 г. Фото Игоря Шапошникова

Панк и любер, фотография на память в фотоателье. Москва, 1988 г. Из архива Андрея Гладченко

Андрей Панов (Свинья), Ленинград, 1981 г. Фото Игоря Шапошникова

Ганс и подруга, Рубеж 1990-х. Из архива Сергея Бурмистрова

Вилли и Кляйн у Аничкова моста. Именно там начиналась туристическая зона Невского, на которой неформалов «подметали». Ленинград, 1988 г. Из архива Татьяны Александровой

Стеб над комсомольцами в панк-салоне. Москва, 1987 г. Фото Гарри Ассы

Перформанс на концерте «Чудо-Юдо», ДК им. Горбунова, 1987 г.

Плакат кинофильма «Авария – дочь мента», 1989 г.

Постер фильма «Легко ли быть молодым», Рижская киностудия, 1987 г.

Постер фильма «Взломщик», Ленфильм, 1986 г.

DIY-плакат выступления группы J.M.K.E & Vurst Trubetsky на сельской дискотеке в Эламаа, Эстония, 1986 г.

Пропуск директора группы «Бахыт-Компот» Константина Елгешина на печально известный панк-фестиваль в Гурзуфе, 1990 г. Из архива Миши Бастера

Олег Котельников, оформление альбома «Танцы Шманцы Брамсы» группы «ДК», 1984 г.

Ленинградский Сайкобилли, рубеж 1990-х. Из архива Кирилла Яковлева

Группа «Пупсы» в компании Кати Голициной в Ноттинг Хилл Карнивал, август 1990 г.

Группа «Пупсы»: Игорь «Рибсон» Рибиницкий, Андрей «Нос» Кузнецов, Игорь «Гарри» Тьюрин, Александр Наколюшкин. Лондон, 1990 г. Фото из архива Екатерины Голициной

«Детишки и Игрушки». Тусовка с улицы Неждановой: Чуся, Николай, Суря и Индюк, 1988 г. Из архива Игоря Черкинского

Футболка Punk таллинской фабрики «Марат», рубеж 1980–1990-х гг. Фото Макса Полубояринова

Значок, пригодный для дресс-кода панка

DIY-куртка, пошитая из винтажного пальто. Фото Максима Полубояринова

Заводские боты с металлической чашкой, любовно прозванные панками «хайкинг бутс». Фото Владимира Турбина

Афиша «Матросской тишины» на вкладыше в журнал «Сдвиг», 1990 г. Из архива Миши Бастера

Футболка, сделанная из флага СССР, из гардероба Жени «Скелета», 1990-е. Фото Владимира Турбина

Консервная банка в советской авоське превращалась в кистень, не попадая под закон о ношении оружия

Фанзин «На нашем полюсе», Вильнюс, 1988 г. Из архива Нейрюса Печуры

Журнал NOORUS («Молодёжь»), Эстония, 1988 г. Из архива Скелета (Шатилова)

Первая советская статья, посвященная панку и панк-эстетике, опубликованная в журнале «Смена» в номере № 1247, май 1979 г.

Первые попытки экспорта панк-рока за пределы СССР. Финское издание J.M.K.E – «Kylmaale maale», 1989 г.

Образцы оформления виниловых пластинок в канве советского панк-движения

Bix – «Blind Soldiers», 1991 г.,

Cплит Чудо-Юдо «Sex Terror» (запись 1989 г.),

НАИВ «Танки-Панки» 1993 г.

Изданный в США дебютный альбом «Switch-Nlade-Knaife» группы НАИВ 1990 года Польское издание «Ва-Банкъ», 1998 г.

Стена Цоя на Арбате и Сергей Жабер. Начало 1990-х гг. Фото Любови Медведевой из архива Сергея Желябина (Жабера)

Гитара Андрея Гернезы (E.S.T.) в форме автомата (слева)

DIY-гитара Нейрюса Печуры (справа)

Кооперативные кассеты таллинской фирмы Kuldnokk, издававшей рок-музыку в период 1988–1989 гг. Внизу черно-белые вкладыши в кассеты группы «Химера». Начало 1990-х гг.

Виниловая пластинка «Прыг-Скок» группы «Гражданская Оборона», 1992 г.

Кооперативная кассета с группой Kulo таллинской фирмы Kuldnokk

Выступление Эдуарда «Рэдта» Старкова (группа «Химера») в клубе «Там-Там», 1997 г. Фото Анатолия Антонова

Два поколения панка: Юля, Хэнк (группа «Чудо-Юдо») и Аля, Москва, 1998 г. Фото Миши Бастера

Плакат концертной программы «Давай посмотрим на Восток» с участием «Химеры». Гамбург, 1996 г.

Александр Петлюра на обложке немецкого журнала Zittiy, 1991 г.

Пани Броня и Абрамыч, звезды сквота на Петровском бульваре, 1991 г. Фото Глеба Косорукова

Встреча Нового 1992 года в сквоте на Петровском бульваре. Фото Глеба Косорукова

Фрагменты большой статьи о жизни комунны на Петровском бульваре в весеннем номере журнала «I-d». Фото Глеба Косорукова

«Бацилла» в сквоте-бомбоубежище возле метро Пушкинская, 1993 г. Фото Ханса-Юргена Буркхарда

Участники группы «Пурген» в начале 1990-х. Фото из архива Ирины Крыловой

Последняя кружка. Севастополь, 1992 г. Из архива Сергея Бардадима

Севастополь, 1992 г. Фото Сергея Бардадима. Из архива Ольги Духовниковой

Алкоперформанс. Севастополь, 1992 г. Фото из архива Сергея Бардадима

Ларус, 1988 г. Фото Сергея Бардадима. Из архива Екатерины Духовниковой

Джордж, Ларус, Тарас (группа «Самоликвидатор»). Севастополь. 1990 г. Из архива Сергея Бардадима

Кактус. Севастополь, 1988 г. Из архива Сергея Бардадима

Группа Ника Рок-н-Ролла «Второй эшелон». Симферополь, 1988 г. Фото Алексея Чугуя

Группа «ПУТТИ» в Москве, 1989 г. Фото Алексея Кузнецова

Янка и «Гражданская Оборона» на фестивале в Симферополе, 1988 г. Фото Алексея Чугуя

Ник Рок-н-Ролл в DIY-футболке группы «Коба». Москва, 1989 г. Фото Евгения Волкова

Группа «Кайф», Омск. Состав: Егор Летов, Александр Чиркин, братья Лищенко (группа «Пик Клаксон»). Фото из архива Александра Чиркина

Репортаж о панк-фестивале 1988 года

«Гражданская Оборона», фестиваль «Вильнюс-Панк’88». Фото Йонаса Норейки из архива Нейрюса Печуры

Киевские панки на рок-фестивале в Прибалтике, 1988 г. Фото Ярослава Маева

Už Tėvynę на фестивале «Vilnius Punk’88». Фото Йонаса Норейки

Таллин, 1988 г. Фото Урмаса Ланге

Фестиваль «Jaanika Paanika ‘87». Фото Урмаса Ланге

Первая обьемная статья про эстонских панков, 1985 г.

Таллинские панки, 1988 г. Фото Льва Гончарова

Тыну Трубецки, 1988 г. Фото Урмаса Ланге

Выступление «Великих Лук». Таллин, 1988 г. Фото Урмаса Ланге

Джон Лайдон и выступление PIL на Rock Summer-88. Фото Льва Гончарова

Эстонский DIY-стиль. Таллин, 1988 г. Фото Вяйне Мерисмаа

Андрей Панов, концерт группы «АУ», Ленинград, 1981 г. Фото Игоря Шапошникова

Рисунки к альбому группы «НИИ Косметики». Автор Юрий Непахарев, середина 1980-х

Мефодий и Юля (группа «НИИ Косметики», 1988 г. Фото Михаила Грушина

Оформление альбомов «НИИ Косметики» и «ДК» авторства Юрия Непахарева, середина 1980-х

Свинья в гостях у Митьков. Рисунок Юрия Непахарева, 1986 г.

Виллу Тамме с товарищами на Подольском фестивале 1987 года. Фото Игоря Мухина

Александр Мальцев из группы Bad Boys, попавший под репрессии в 1985 году из-за своего альбома в стиле группы «ДК». Фото Игоря Шапошникова

Авария, Алан, Гарри Асса, 1987 г. Фото Осы Франк

Ругательная статья про панков 1984 года

1-й международный панк-фестиваль в Москве,1988 г. Фото Михаила Грушина

Участницы сценического шоу группы «Тупые». 1988 г. Фото Игоря Мухина

Журнал группировки «Грубульц», 1988 г.

Предтеча «Тупых», «Хаос Валет», начало 1980-х. Из архива Миши Бастера

Дмитрий Голубев (группа «Тупые»), 1988 г. Фото Михаила Грушина

Сергей Гурьев, 1989 г. Фото Евгения Волкова

Александр Лаэртский. 1989 г. Фото Евгения Волкова

Герман Дижечко, «Матросская Тишина», 1989 г. Фото Михаила Грушина

Мирослав Немиров и Роман Неумоев «Инструкция по выживанию», 1989 г. Фото Евгения Волкова

Концерт «Сибирского панка» в Москве, 1989 г. Фото Евгения Волкова

Бейджик с эмблемой фестиваля «Сырок», 1988 г. Художник Андрей Ирбит

Егор Летов, Янка и братья (группа «Пик Клаксон»). Из архива Александра Чиркина

Егор Летов («Гражданская оборона»), концерт в ДК МЭИ, 1989 г. Фото Алексея Кузнецова

Урлайт № 4 с самой панковской, за всю историю, обложкой. Из архива Сергея Гурьева

Всесоюзный ленинский коммунистический союз молодёжи.

Антон Тедди.

Тропило Андрей Владимирович – российский звукорежиссер.

Евгений Юфит.

Мотя Мотовилов.

Андей Панов (или Свинья).

Александр «Вилли» Пархимович.

Олег Котельников – художник-авангардист.

Рок-группа «Фронт».

Правильно лИзергины, но поскольку в 1992 году никто не знал, как правильно, – записали с искажением. О правильном написании узнали только в 1995 году.