Бабушку Ануйку все боялись. По деревне ходили слухи, что она колдунья и что с мертвыми общается, хотя бабушка Ануйка была доброй, а пахло от нее сушеной травой и только что растопленной печкой. По утрам она отправлялась в лес и занималась собирательством, всегда с присказкой: «Что Бог пошлет!»

Днем, пока топилась печь, мы с ней готовили. Света в доме не имелось, он никогда сюда и не был проведен, бабушка Ануйка жила по старым обычаям и меня научила. По вечерам она зажигала масляную лампу или лучины и показывала мне, как вязать и прясть, только у меня все никак не получалось ни то ни другое. Бабушка Ануйка никогда не ругалась, думала, руки попривыкнут с годами и это ремесло мне дастся.

Наш покосившийся домик на отшибе деревни каждый обходил стороной, а если я или бабушка Ануйка появлялась где-то на людях, наступала гробовая тишина. Некоторые даже начинали креститься. Бабушка Ануйка часто грустила из-за этого, вздыхала тяжело-тяжело и говорила, что она портит мне жизнь, но я так не считала. Я любила ее. И ненавидела деревенских, они все выдумывали. Бабушка Ануйка не колдовала, а собирала травы – и те только лечебные, чтобы этим горемычным деревенским помогать. Пусть они этого и не заслуживали…

– Маруся! – окликнул меня кто-то, отчего я даже вздрогнула.

Я сидела на корточках в огороде и выкапывала из земли репу для похлебки. Это лето оказалось дождливым, из-за чего клубни выросли очень большими. Мы с бабушкой Ануйкой не серчали на непогоду и слякоть, наоборот, каждый раз радовались дождю, зная, какой богатый урожай у нас будет благодаря ему.

– Маруся, бабушка дома?!

Я нахмурилась еще даже до того, как встала и повернулась к голосившей. Заплаканными глазами на меня смотрела Ждана, жена плотника. Она была отличной швеей и портнихой, бабушка Ануйка однажды обменяла у нее несколько пар шерстяных носков и варежек на новую школьную форму для меня: коричневое платье с белым воротником и манжетами. Но я не любила ходить в школу, в ней было слишком людно, поэтому и Ждане не обрадовалась. Хотя я никому не радовалась, кроме бабушки Ануйки.

– Мне нужна твоя бабушка, Петру совсем худо!

«Худо не худо, будто мне дело какое есть», – хмыкнула я про себя и скривилась. Кажется, Ждана поняла все по моему лицу и поэтому спешно добавила:

– Твоя бабушка не откажет мне в помощи, ну позови же ты ее!

– В лесу она еще, – сухо бросила я и снова принялась выкапывать репу.

Я почувствовала, как Ждана прожигает мне спину взглядом, но никак не отреагировала, давно привыкла к дурным глазам. Все они смотрели со страхом и отвращением до поры, пока не случалась беда. Тогда они и про слухи о колдовстве бабушки Ануйки забывали, и про общение с мертвецами, бежали к нам сломя голову и выпрашивали помощи. В такие моменты я злилась даже больше, чем когда они просто думали гадости.

– Анна Митрофановна! – снова воскликнула Ждана минут через десять после нашего скудного разговора.

Я уж было и забыла, что она осталась топтаться рядом с огородом.

– Анна Митрофановна, беда! Петра все утро рвало, он черными пятнами пошел, не говорит совсем, а дышит еле-еле… Если не поможете, до утра не дотянет!

Я громко хмыкнула, а в голове проскользнула мысль: «Одним меньше!» Узнала бы бабушка Ануйка, о чем я думала, отругала бы, хоть и не ругалась вовсе никогда. Поэтому я постаралась совладать с собой и снова сделалась безразличной. Я никого из деревенских не жалела, кроме нас с бабушкой Ануйкой.

– Сплюнь, Ждана, пока правда беду не накликала.

Бабушка Ануйка подошла ближе к нам и положила на завалинку пучок травы, а рядом поставила маленькую банку ягод. Бабушка Ануйка была маленькой, худой и совсем сухонькой, но в ней до сих пор оставалось много энергии, которой она не жалела ни для кого. Она разменяла восьмой десяток, от седины ее волосы стали совсем белехонькими, а морщинки засели глубоко в кожу. Я старалась сберечь бабушку Ануйку, а деревенские только пользовались ее добротой, когда вздумается. Поэтому я не обрадовалась даже землянике, понимая, о чем сейчас станет просить Ждана.

Бабушка Ануйка похлопала Ждану по плечу, потому что та всхлипнула и спрятала лицо в ладонях. Немного подождав, бабушка Ануйка позвала Ждану в дом, а мне наказала заняться делом. Но я и так собрала целую корзину овощей для похлебки, поэтому это повеление меня огорчило, и я снова бросила злой взгляд на незваную гостью, хотя бабушке Ануйке перечить не стала.

Целый час они о чем-то разговаривали в доме, я не решалась туда сунуться. Бабушку Ануйку я не боялась, но уважала настолько, что слушалась беспрекословно. За это время успела сходить по воду и набрать хвороста, все же без дела сидеть я не могла, не так меня бабушка Ануйка воспитывала. Но когда бабушка Ануйка провожала Ждану, я навострила уши, сидя на завалинке.

– Пои Петра настойкой каждый час да не забывайся, а мазью обработай пятна. Завтра утром я сама к вам приду и проведаю его. – Ждана что-то забормотала, но бабушка Ануйка ее прервала: – Дождется он меня и после на ноги встанет, рано Петру еще Богу душу отдавать. Но делай все, как я наказала, цельную ночь с ним сиди и не отходи от кровати. Тогда с Петром ничего не случится.

Ждана еще раз всхлипнула и, поблагодарив бабушку Ануйку, ушла восвояси. Я какое-то время смотрела, как она шла по кривой тропинке, слегка покачиваясь от горя. Сколько бы я ни пыталась походить на бабушку Ануйку, у меня не получалось. Не могла я быть доброй к тем, кто меня обижал и пускал слухи, не умела прощать, часто таила злобу. Ждана была не самой скверной женщиной. Она казалась тихой и даже нелюдимой, чем немного напоминала меня, никаких скандалов за ней не водилось. Петр, ее муж, слыл человеком занятым, рубил лес и часто работал в соседнем селе на стройке. Их пятилетний сынишка толком не появлялся на улице, а если и выходил, все время держался за мамкину юбку. Не самая плохая деревенская семья, но для меня все были чужаками.

– Если завтра пойдешь к Петру, опять заболеешь, – буркнула я, помешивая на печи похлебку в чугунном горшке. – Не ходи.

– Как же я могу не пойти, Марусь? Без моей помощи Петр вряд ли выкарабкается, уж очень сильная хворь его свалила.

– Ну и пусть идет к прародителям! Сами они на себя беду накликали.

– Ну нельзя же так, Маруся… – Бабушка Ануйка тяжело вздохнула, и я пожалела о своих словах, потому что от таких разговоров она всегда расстраивалась. – Ежели рядом никого не останется, ты совсем одичаешь, когда меня не станет. Так дело не пойдет.

– А я того и боюсь! Ты им помогаешь и своим здоровьем платишь. Они после благодарить не станут, когда беда уйдет, попросту забудут.

– Зато я помнить буду, – улыбнулась бабушка Ануйка, и глаза ее блеснули добротой. – И ты тоже. Мамушка моя говорила, что жить нужно так, чтобы потом перед Господом Богом не стыдно было. Мне стыдиться нечего, вот я и тебя учу.

Я насупилась, понимая, что нравоучений для меня недостаточно, за мои помыслы на Божьем суде меня точно отчитают. Но если совладать с собой я еще как-то умудрялась, то мысли часто несли меня в дремучие, неизведанные дебри, были мрачными и даже пугающими. Мне для счастья достаточно было одной бабушки Ануйки.

– Я переживаю за тебя, вдруг в этот раз все хуже будет и отвары не помогут. С каждым разом все сложнее прогонять хворь от тебя.

– Значит, так тому и быть, Маруся.

Я почувствовала жжение в глазах и снова отвернулась к горшку с похлебкой. Давно уже наступил вечер, но дверь в дом и окна мы все еще держали открытыми, чтобы лишний жар от печи выходил на улицу. Бабушка Ануйка подпалила несколько лучин и воткнула их в светцы, от теплого света в доме стало уютнее.

– Не переживай, Маруся, я еще не скоро уйду на тот свет. Ты успеешь повзрослеть и завести семью.

– Ты моя семья, другой мне не надо, – оборвала я. – Дурные мужья и постоянно плачущие дети меня не интересуют… Да и к тому же кому приглянется такая худющая каланча, как я.

– А ты ешь больше, так и весу наберешь. А то, что высокая, так и вовсе хорошо. Волосы у тебя пушистые, красивые и веснушки вон какие. Кому-то точно мила будешь.

– И неинтересно мне это вовсе. Зачем мне муж? Чтобы, как бабы деревенские, потом бегать за ним да приглядывать? Нет уж, лучше с тобой всегда жить буду.

Бабушка Ануйка снова улыбнулась, но как-то по-особенному, с хитрым прищуром. Я покачала головой, догадываясь, о чем она думает. Мне же было не до смеха. Утром бабушка Ануйка собиралась к Петру, и сердце мое так и изнывало от тревоги. Я всегда чувствовала дурное, а после сегодняшнего появления Жданы что-то внутри меня аж клокотало от страха. А на следующий день оказалось, что ощущения не подвели. В наш дом пришла беда…

Ветки колючего кустарника били по лицу и цеплялись за волосы. Я бежала что было мочи, но вскоре ноги перестали слушаться меня. Свалившись на сырую траву, я попыталась отдышаться. Жухлая листва пахла гнилью и чавкала под руками. Я оглянулась по сторонам: меня окружал сонный лес, но был он не таким приветливым, как я привыкла. Он таил в себе странное, нечто… чужое.

Прислонившись спиной к осине, я постаралась собраться и почувствовать, откуда именно исходила опасность. Казалось, каждый листочек, каждый сучок в этот момент наблюдал за мной. Я дышала тяжело от бега, но уже пыталась выровнять дыхание. Мне нужно было понять, нужно…

Звук ломающейся ветки заставил меня вздрогнуть всем телом и навострить уши. Кроме меня, в лесу точно кто-то был, и я никак не могла от этого убежать, как ни пыталась. Оно настигало меня, проникая туманными руками в самую душу. Вот и сейчас туман подобрался слишком близко.

Я вскрикнула, но подскочила на ноги и снова побежала. Бабушка Ануйка учила меня не сдаваться, вот я и не собиралась. Волочила заплетающиеся ноги, вырывала ступни из пут вьющейся травы и упрямо продвигалась вперед. Но куда вперед – совсем не ведала, пока взгляд не зацепился за небольшой холмик, усеянный фиолетовыми цветами с желтой сердцевиной, и за деревянный, испещренный трещинами крест.

От вида заброшенной могилы я опешила и застыла на месте каменным истуканом. Почувствовала, как изнутри поднимается животный страх и спазм стягивает желудок тугим узлом. Сердце гоняло кровь с такой скоростью, что она била отбойными молотками в висках, и за этим шумом я не сразу заметила потустороннее дыхание прямо возле уха. Я зажмурилась, не в силах даже обернуться.

– Мару-у-уся…

Тонкие ледяные пальцы дотронулись до моей шеи.

А в следующий миг я проснулась с истошным воплем…

– Маруся, деточка, ну все-все, – приговаривала бабушка Ануйка. – Дурной сон приснился, ты гони его прочь, не разрешай томиться в сердце подолгу. Куда ночь, туда и сон…

Бабушка Ануйка стояла на двухступенчатой лестнице, еле дотягиваясь до меня, гладила по волосам и тихо уговаривала успокоиться. Мы с ней спали на печном лежаке, где всегда было тепло и уютно. В доме было темно, утро еще не занялось, даже петухи не кукарекали, а бабушка Ануйка уже надела выходное платье и подвязала шалью поясницу. Собралась к Петру и Ждане, догадалась я.

– Не ходи ты к ним, не оставляй меня. Сон не просто дурной приснился, а вещий. Я в нем как наяву была.

– Да хоть сон вещий, хоть кто другой угрожать будет, все равно пойду. Потому как ежели оставлю Петра, грех на душу возьму.

Бабушка Ануйка перестала гладить меня по волосам и, тяжело вздохнув, слезла с лестницы. Я уселась на лежанке, чтобы лучше ее видеть.

– Я тебя вон сколько учила, не хуже моего о травах все знаешь. Захвораю, так быстро на ноги меня поставишь.

– А вдруг не смогу?

– Сомнения – самая сильная зараза. Брось ты это, Маруся.

– Я могилу во сне видела и мертвеца потревоженного. Не к добру это.

Бабушка Ануйка повернулась ко мне спиной, чтобы не подавать виду, что она обеспокоена, но я все равно заметила, как она нахмурилась. Я знала, что у меня не выйдет ее уговорить, но все равно пыталась. И когда бабушка Ануйка занималась растопкой самовара, а потом наливала нам чай, и когда давала наставления по поводу работы в огороде, и когда уходила из дома. Но ничего ее не проняло.

Когда единственная комнатушка в доме опустела, я почувствовала такую огромную дыру в душе, что мне даже сделалось дурно. В такие моменты мне хотелось забиться в угол на лежанке и никогда оттуда не вылезать. Мысли путались, работа шла плохо, мне оставалось только ждать и перебирать молитвы, благо знала я их достаточно много. Но даже они меня не успокаивали.

Когда бабушка Ануйка уходила в лес, я чувствовала себя хорошо, даже если она бродила в чащобе подолгу. Мне не приходили мысли последовать за ней и отвлекать ее от собирательства, я не боялась, что на нее нападет дикий зверь, она умела находить управу на зверей. Но когда бабушка Ануйка помогала деревенским, меня выворачивало наизнанку, я становилась словно совсем голая и уязвимая. Казалось даже, что я еще совсем маленькая девочка, хотя мне давно исполнилось пятнадцать.

В мрачных метаниях прошло утро, а вскоре время перевалило далеко за полдень. Бабушка Ануйка еще никогда не задерживалась так подолгу у деревенских. Я заволновалась пуще прежнего, даже стала думать совсем уж страшные вещи о Ждане и Петре. Вдруг представилось, что все деревенские ополчились на бабушку Ануйку и Ждана только выманила ее рассказом о своем несчастье. Подгоняемая этими кошмарами, я выскочила за дверь и побежала к бедовому дому.

Добравшись до места, я не стала тратить время на то, чтобы отдышаться, влетела в палисадник и чуть ли нос к носу не столкнулась со Жданой. Выглядела женщина куда хуже, чем вчера: опухшие, зареванные глаза покрылись сеткой полопавшихся венок, волосы сальной паклей лежали на плечах, а трясущиеся руки были измазаны в земле.

– Где бабушка Ануйка? – без приветствия выпалила я, хотя я и в хорошие-то дни ни с кем не здоровалась.

– Так с Петром… велела не входить.

Рвения у меня поубавилось, повеления бабушки Ануйки были законом не только для деревенских, уж если им помощь ее понадобилась, но и для меня. Я помедлила и спросила:

– А что ты делаешь?

– Цветы убираю, – покорно ответила Ждана и опустила взгляд на выдранные с корнем растения.

Я заметила, что сердцевина у фиолетовых соцветий была желтая, и ощутила неприятный холод, пробирающийся по лопаткам к пояснице.

– Зачем?

– Тоже Анна Митрофановна велела. Как увидела их в саду, на минуту словно остолбенела, а потом сказала, чтобы я их всех повырывала. Наверное, занять меня так решила.

Я нахмурилась, не зная, что делать дальше и как поступить. Заглянула в черные окна Жданиного дома, но за занавесками ничего не смогла разглядеть. Если не знать, что происходило внутри, можно было подумать, что здесь живет счастливая семья без проблем и забот. Резные наличники, аккуратно выкрашенные в васильковый цвет, притягивали взгляд, как и кованый петушок на крыше. Наш домик покосился от старости, и в одной части комнаты я почти доставала головой до потолка, а дом Жданы и Петра гордо возвышался на добротном фундаменте. Кругом в палисаднике росли разноцветные цветы, забор из частокола, как и наличники, имел замысловатый узор. Похожий домик я видела в детской сказке «Теремок», которую когда-то читала в школе.

– Неспокойно мне, пойду посмотрю, что там творится.

– Анна Митрофановна велела…

– Долго слишком она его лечит, – оборвала я. – Говорю же, что-то тут не так.

Не желая больше спорить, я направилась в дом. Ждана промолчала, но поплелась следом. Мне показалось, она даже немного расслабилась, видимо, и сама давно хотела убедиться, что с мужем все в порядке, но не решалась заходить одна. Хоть я и не любила деревенских, мне со Жданой тоже было немного спокойнее.

Зайдя в сени, мы обе сбавили шаг. Я боялась все испортить и не хотела расстраивать бабушку Ануйку, но беспокойство за нее брало верх и тянуло меня вперед.

Медленно приоткрыв скрипучую дверь, я заглянула внутрь. Сразу почувствовала спертый воздух, словно от залежавшихся вещей, но его быстро перебил запах жженого можжевельника.

Когда мы перешагнули порог, то оказались в небольшой, но чистой кухоньке. Здесь было мрачно из-за задернутых занавесок, но даже слепец бы заметил, что Ждана с мужем жили во много раз лучше нашего. Я не завидовала, потому что плевать хотела на все это ненужное барахло. Да и одной комнаты в доме достаточно, если вы живете мирно, а мы с бабушкой Ануйкой никогда не ссорились.

В просторном зале на трехногой тумбе стоял пузатый телевизор, прикрытый вязаной белой салфеткой. По телевизору показывали различные юмористические и музыкальные программы, которые забирали у людей слишком много времени. Напридумывали всякой бесполезной ерунды. Радио хотя бы не отвлекало от домашних дел.

– Не туда, – слабо послышалось в тишине, и я покрылась мурашками. Ждана потянула меня за рукав тонкого платья. – Это комната Макарушки, а наша с Петром – дальше.

– А где твой сын?

– Отвела утром к соседке, когда Анна Митрофановна пришла. Тоже она велела.

Я кивнула. Детям не стоило смотреть, как хворь прогоняют, никому не стоило. Но я была уже не маленькой и понимала, что не сильно захвораю, если взгляну на бабушку Ануйку и Петра одним глазком. Дурно станет, так выпью отвара из календулы и мяты, от них мне быстро становилось лучше.

Так я думала, пока не переступила порог дальней комнаты и не увидела происходящего. Петр лежал на кровати, посиневший и бездыханный. Мертвец широко распахнул глаза и невидящим взглядом уставился в потолок, в них отражалась пластиковая ярко-красная люстра. А бабушка Ануйка сидела над ним, склонив голову, и не двигалась.

Только когда Ждана истошно закричала, я встрепенулась и отмерла. Рывком подлетела к бабушке Ануйке и принялась трясти ее за плечи, громко зовя по имени. Но бабушка Ануйка не отзывалась…

Мои страхи подтвердились, я действительно осталась одна.

После того как паника поутихла, я прижалась к бабушке Ануйке, чтобы проверить дыхание. Оно было рваным и слабым, но бабушка Ануйка еще не испустила дух. Я быстро схватила ее под мышки и потащила из дома на свежий воздух. Бабушка Ануйка была такой хрупкой и почти невесомой, что я сделала это в два счета. Пока волокла ее, гадала, что же произошло, и перебирала в голове, как теперь лучше действовать. Изначально завладевший мною страх уступил место собранности.

Добравшись до палисадника, я уложила бабушку Ануйку на цветочную поляну и еще раз попыталась привести ее в чувство, но тщетно. На ее лице не промелькнуло ни одной эмоции. Еще ни разу мы не сталкивались с такой ужасной заразой, но, раз Петр не выкарабкался, хворь серьезная, поняла я. До Петра мне не было дела, но из-за него пострадала бабушка Ануйка, и обморок – не самое худшее, что еще могло произойти.

– Что у вас стряслось?

За шквалом мыслей я не заметила, как сзади ко мне подкрался Жданин сосед Игнат, мужичок щупленький и плешивенький, но в данный момент он выглядел даже угрожающе. Игнат сжал кулаки и смотрел на меня, сильно нахмурившись, будто это я принесла беду в дом Жданы. Такая реакция меня не удивила, но помогла собраться окончательно. Я снова схватила бабушку Ануйку под мышки и, не проронив и слова, волоком потащила в сторону дома.

– Эй! Я тебя спрашиваю!

Из сеней послышался жуткий вой Жданы, и Игнат перевел взгляд на дом. Видимо, сообразив, что со мной разговаривать без толку, он направился на зов страдающей. Я же только поджала губы. Наверняка помимо того, что бабушка Ануйка находилась без чувств, нам предстояло еще хлебнуть горя от деревенских. Сколько бы она им ни помогала, смерть Петра сотрет все то добро, что бабушка Ануйка делала для людей, и закроет им глаза пеленой злобы и неверия. Я думала об этом, пока медленно пробиралась к дому, но большая часть моих мыслей крутилась возле того, как помочь бабушке Ануйке. Я перебрала в голове кучу рецептов травяных настоев и мысленно уже приготовила несколько целебных отваров. Мне несказанно повезло, что жили мы неподалеку от Жданы с Петром, потому что скоро я начала выбиваться из сил. Пусть бабушка Ануйка и весила как пушинка, волочить ее по неровной земле окольными путями оказалось непросто. Но на передышку времени не оставалось, так что, как только я затащила бабушку Ануйку в дом и уложила прямо на пол, сразу принялась за работу.

Быстро-быстро растопив печь и подпалив несколько лучин – уже вечерело, и в доме было темно, – я принялась готовить снадобье. Накидала в чугунный горшок сушеных трав, залила водой и оставила томиться на огне. Бабушка Ануйка учила не хранить отвары слишком долго, но им все равно следовало настаиваться, поэтому в ее сундуке всегда имелось немного. Вспомнив об этом, я быстро достала нужный бутылек с аккуратной биркой на горлышке, подписанной почти детским, круглым почерком бабушки Ануйки, и стала не спеша вливать его содержимое ей в рот. Она плохо глотала, но с горем пополам мне удалось напоить ее отваром.

Дальше действовала механически. Подожгла веточку можжевельника и окурила им дом, растопила самовар, затем заварила чай из календулы и мяты для себя, но немного смогла споить и бабушке Ануйке. Мне предстояла тяжелая ночь. Нельзя было отходить от хворающего подобной заразой и ложиться спать, поэтому, стянув с лежанки одну из перин, я поместила ее в углу комнаты. Уложила бабушку Ануйку на перину и приготовила кадку с теплой водой, чтобы омыть ее тело. И только когда сделала все необходимое, смогла выпустить эмоции наружу.

Горячие слезы потекли по щекам и шее, неприятно щекоча кожу. Я смотрела на бесчувственную бабушку Ануйку и корила себя, что не смогла уговорить ее остаться и не помогать Ждане и Петру. Ругала себя, ругала деревенских, досталось даже самой бабушке Ануйке.

«Как можно ставить жизнь чужих людей выше собственной?!» – негодовала я.

В таких метаниях время перевалило за полночь. Из сундука бабушки Ануйки я достала несколько восковых свечей с разнотравьем внутри и подпалила их. Бабушка Ануйка сама их делала и берегла, жгла только по особенным случаям, когда окуривания можжевельником было недостаточно. И сейчас настал именно такой случай, когда свет в доме необходимо поддерживать всю ночь, а нечистую силу следовало прогнать травяным дымом. Восковые свечи горели намного дольше, чем пучки трав.

Всю ночь я не сомкнула глаз. Надеялась, к утру хворь отступит и бабушка Ануйка очнется, но этого не случилось. Я молилась, разминая ей руки и плечи, горько плакала, снова и снова окуривала дом травами и вливала бабушке Ануйке в горло отвар. Ничего не помогало… К обеденному времени, не придумав ничего путного, я засобиралась к Ждане. Доброты во мне было мало, поэтому пошла не ради поддержки горюющей по мертвому мужу, а чтобы попытаться выяснить, что же произошло. Хоть и понимала, что затея эта бесполезна, усидеть на месте не могла. Меня почему-то тянуло к дому Жданы и Петра.

Накрыв бабушку Ануйку одеялом, я отставила огарок восковой свечки на рассохшийся подоконник, чтобы во сне бабушка Ануйка ненароком не уронила его. Фитиль еще горел, и дом наполнялся запахом жженых трав. Я подперла дверь толстой жердью – мне почему-то захотелось как-то обезопасить жилье, хотя без приглашения к нам никто не совался, – и направилась к бедовому дому. Наверняка сейчас там уйма народу, а в центре зала на лавках стоит гроб с испустившим дух Петром. Батюшка должен отпеть мертвеца, и только потом его надобно схоронить. Мне не хотелось вмешиваться во все это, но я не видела иного выхода. Я намеревалась поговорить со Жданой и выяснить хоть что-нибудь.

Добравшись до места, я немного потопталась в палисаднике, не в силах сразу заставить себя зайти внутрь. Мертвецов я не боялась, как и осуждения деревенских, но все же мне было неспокойно. Пока глазела в темные окна, так неуместно сейчас обрамленные васильковыми резными наличниками, снова не заметила, как ко мне подобрался Игнат. Он громко покашлял, чтобы я обратила на него внимание.

– Чего тут стоишь? – нахмурился он и подбоченился.

– К Ждане пришла, чтобы узнать, что с бабушкой Ануйкой случилось. Она все никак не проснется и лежит как мертвая.

Игнат чуть расслабился, но нервозность не ушла с его лица.

– Анна Митрофанна слегла после помощи Петру?

– А после чего же еще? Зря она вам всем помогает, я уговаривала ее не делать этого, она не послушала.

– Помочь-то так и не вышло, – заметил Игнат, но, обратив внимание на мой злой взгляд, быстро добавил: – Так и сама еще захворала, какой ужас. Дай Бог ей скорейшего выздоровления.

Я недовольно хмыкнула, но промолчала. Отметила про себя, раз у Игната не враждебное настроение, стало быть, остальные деревенские тоже не держали зла на бабушку Ануйку. «Оно и правильно! – сердито подумала я. – Я бы им устроила, если бы про нее что-то худое снова стали судачить!».

Я направилась было в дом, но Игнат меня остановил:

– Нет там Жданы. Никого нет. Поди похоронили уже Петра.

– Да как это так? Не может такого быть, брешешь ты что-то.

– Как есть говорю! – нахмурился Игнат. – Спозаранку батюшка отпел его, а часом ранее на кладбище повезли. – Увидев удивление на моем лице, он поспешил оправдаться: – А я с Макаром дома остался, негоже мальчонке в таком возрасте на мертвецов смотреть. С Петром у ворот вот попрощался, а Людочка пошла со всеми, чтобы Ждану поддержать.

Людочка приходилась Игнату женой. Она была женщиной пышной, оттого очень миловидной, хотя мне казалась с червоточиной. Я плохо знала местных, но каждого могла почувствовать. Не поддержки ради Людочка на кладбище пошла, а из чистого любопытства, но Игнату об этом я говорить не стала.

– Почему так скоро хоронят? Душе из тела сначала выйти полагается… Только на третий день умершего можно закапывать!

– А мне почем знать? Так батюшка велел. Как увидел Петра в гробу, сразу креститься начал. Видать, из-за хвори, чтобы заразу кто не подцепил.

Я не стала больше терять времени и пустилась бегом на кладбище. Неслась так быстро, словно меня подгоняла какая-то сила. Решила, если Петра похоронят и я его не увижу, то точно не получу нужных ответов.

Старое кладбище встретило меня женским плачем. Я медленно отворила калитку из частокола и, переводя дыхание, стала пробираться через заросли кустарников. Несмело ступала по только что примятой траве, где прошло несколько десятков пар ног, и смотрела в оба глаза. Эта часть леса была отдана умершим, и лишь деревянные кресты, заросшие травой и цветами, да покосившийся забор отмечали их территорию. Я с трудом сглотнула, заметив толпу, окружившую свежую могилу. Петра уже схоронили.

Неверящим взглядом я смотрела на только что насыпанный холмик и не могла понять, что пугает меня больше: что любящая Ждана позволила так быстро отправить Петра в землю или то, что кругом возле могилы росли фиолетовые цветы с желтой сердцевиной. Снова это проклятое растение!

Я подлетела к людям, резко присела и сорвала один цветок. Деревенские сконфузились от моего порыва – кто-то даже утробно ахнул – и удивленно уставились перед собой. Я подняла руку, чтобы все видели.

– Что это такое?

– Цветок, – несмело ответила Людочка, которая за плечи обнимала Ждану, от горя почти потерявшую сознание.

– Знаю, что цветок! Как он называется?

– Фиалка трехцветная.

– Фиалка выглядит не так, это не тот цветок!

– Чего тебе надо, Маруся? – безжизненным голосом спросила Ждана. – Анна Митрофановна помочь не смогла, так хоть ты душу не тереби.

– Бабушка Ануйка слегла после помощи Петру, а я пытаюсь прогнать от нее хворь! – громко сказала я, чтобы все слышали. – Вы сами на себя беды накликаете, а потом других в них вините. Я не знаю, как называется это растение, и раньше не обращала на него особого внимания, но это цветы мертвецов! Посмотрите, они растут только здесь, на кладбище! Кто ж тебя надоумил, Ждана, высаживать их в своем саду?

Ждана ахнула, и ноги ее подкосились. Если бы не поддержка Людочки, женщина упала бы прямо на могилу мужа. Но я не жалела о сказанном, лучше знать правду, даже если она хуже горькой редьки.

Я резко развернулась и пошла прочь. Мне хотелось думать, что я нашла причину болезни Петра, но нутро подсказывало, что корень бед куда глубже. И только я одна могла откопать его, ни на кого не надеясь.

В течение дня и ночью состояние бабушки Ануйки не менялось. На следующее утро я уже еле держала глаза открытыми, но все еще ни разу не сомкнула их. Вспомнила, что не ела со вчерашнего дня и, после того как умылась и попила свежезаваренный чай, затолкала в себя несколько сырых морковок. Желудок жалобно заскулил, получив такое скудное угощение.

Решила выйти на улицу да накопать репы в саду, чтобы сварить похлебку. Вода тоже давным-давно закончилась, поэтому тянуть уже было некуда. Оставив снова бабушку Ануйку дома одну, я отправилась по делам. Пока шла к роднику, все размышляла о кладбище и о цветах мертвецов. Ждана хоть и была обычной деревенской женщиной, не разбирающейся в травничестве и поверьях, все равно не стала бы выкапывать цветы на кладбище для своего сада. Стало быть, они попали к ней иным путем.

Из-за злости я не смогла узнать, как цветы оказались в Жданином саду, да и она была настолько подавлена, что вряд ли сказала бы мне что-то толковое. Но сейчас, казалось, для этого самое время.

– Макар, верно? – спросила я белокурого мальчонку, сидящего на лавке возле палисадника Жданиного дома.

Он играл с деревянным трактором, хотя, если точнее, просто крутил у него колеса. Макар посмотрел мне в глаза, а затем, не ответив, опустил голову. Я не разозлилась, сама была такой, для него я чужая. Но попытки разговорить Макара все же не оставила.

– Почему один здесь сидишь? Мама дома?

Макар поджал губы и отрицательно покачал головой. Я нахмурилась: «Неужто Ждана торчит на могиле мужа, напрочь забыв о сыне?» Решила больше не лезть к мальчонке с вопросами, а проверить, так ли это. Но, оказавшись на кладбище, Ждану я там не обнаружила.

Когда вернулась обратно к ее дому, Макар все так же сидел на лавочке. Я, не спрашивая разрешения, зашла в его дом, проверила все комнаты, но и там было пусто. Пришлось ковылять к соседям, чтобы узнать, куда делась Ждана.

– А нет ее со вчера! – открыв форточку в окне, недовольно сообщила Людочка. – Как схоронили Петрушу, я домой пошла, а Жданка горевать осталась. Я думала, поплачет немного на могиле да придет, но ее и след простыл, даже сына своего у нас не забрала. Я увести его хотела, а Игнат оставил: мол, до утра пусть Жданка погорюет, потом все равно оклемается. А утром ее тоже не нашли, словно и дома не появлялась. Нет нигде Жданки, пропала. – Людочка недовольно цокнула, уперев руки в бока. – И на кладбище он тоже ее не нашел, и уж всю деревню оббежал. Ясное дело, ополоумела от горя баба и куда глаза глядят ушла.

– А он почему здесь сидит? – Я кивнула в сторону Макара.

– Петрушу схоронили, Жданка пропала, так, может, это в нем дело?.. Проклятый он. Молчит, толком не ест и смотрит на меня исподлобья так. Я кошмаров в свой дом не хочу, вот и вывела его!

Я горько усмехнулась и уставилась на Людочку с презрением. Сколько бы беды и горести ни били человека по голове, самые страшные поступки все равно совершали сами люди.

– Игнат завтра поедет в районку, там позвонят куда нужно, и службы заберут его.

– А до этого он тут сидеть будет? – сквозь зубы процедила я.

– Ты не смотри на меня так! Вот сама с проклятиями привыкла жить, вот и возьми его к себе, а мы люди простые, боимся такого.

И Людочка захлопнула форточку, оставив меня стоять в недоумении. Я привыкла, что нас с бабушкой Ануйкой сторонятся, но не ожидала подобного отношения к этому мальчонке. Конечно, не все люди в деревне были настолько ужасны, но от некоторых не только мурашки бегали по телу, но и табуны диких коров.

Я была уверена, что проблемы и беды деревенских – не мое дело, но не смогла оставить Макара одного. Присела рядом с ним на корточки и принялась уговаривать пойти со мной. Макар и словом не обмолвился, но, когда я встала и подала ему руку, он схватился за нее своей маленькой пятерней так быстро, что я даже вздрогнула от неожиданности. Не могла припомнить, чтобы мне приходилось ходить с кем-то за ручку. Увидел бы нас кто с Макаром, точно бы опешил, многие деревенские считали меня чуть ли не одичалой.

Когда пришли домой, я растопила печь и стала готовить похлебку. Чуда не случилось, бабушка Ануйка так и лежала без сознания, только жалобно постанывая время от времени. Макар долго смотрел на нее, он то хмурился, то поджимал губы, и, когда я уже накрывала на стол, чтобы пообедать, он спросил:

– Она тоже мертвая, как папа?

Я ненароком посмотрела на бабушку Ануйку, чтобы убедиться, что она жива. Ее грудь мерно вздымалась, как и минутой ранее, чему я не могла не радоваться. Вести себя с людьми, будь они маленькими или большими, я не очень-то умела, поэтому ответила по-простому:

– Она жива, хотя может умереть. Я очень стараюсь помочь ей, но пока что у меня это не выходит.

Макар кивнул и снова поджал губы. Я усадила его за стол и налила дымящейся похлебки. Пару минут он принюхивался, но затем принялся за еду с удовольствием, я ненароком даже заулыбалась. Не хотелось признаваться себе, что в компании Макара мне и самой стало намного легче. Он, конечно, печалился и молчал, но одиночество мое отступило, мне захотелось думать, что и ему рядом со мной было лучше, чем с Людочкой.

– Не против, если мы с тобой вместе поспим? – предложила я после обеда.

На ночь я бы побоялась оставлять бабушку Ануйку одну, но сейчас можно было поспать и набраться сил.

– На лежанке осталась одна перина, но места двоим хватит. Я, смотрю, ты устал, я и сама еле на ногах держусь.

– Вы спите на печке? – удивился Макар.

– Да. Она теплая и уютная, сам посмотри!

Макар заинтересованно взглянул наверх, на лежанку. Я помогла ему забраться по деревянной двухступенчатой лесенке. Мальчонка прополз до стены, немного посидел, посмотрев на лежанку, а затем все же улегся. Я даже улыбнулась от его невинного, любопытного взгляда.

– Обнимешь меня? – тихо спросил Макар, когда я разместилась рядом. – Мама всегда обнимала меня, когда было страшно.

Я не ответила, но придвинулась к Макару и крепко-крепко прижала его к себе. Бабушка Ануйка тоже обнимала меня и гладила по волосам, когда я пугалась. На глазах выступили жгучие слезы, я прогнала их, чтобы не расстраивать мальчонку. Теперь я была не одна, и следовало сдерживать свои эмоции. Ради этого маленького белокурого чужака…

Усталость сказалась. Буквально спустя мгновение я заснула, да так крепко, что проспала до глубокой ночи. Еще находясь на границе сна и реальности, я услышала мерное сопение рядом с собой, а затем нечто неестественное.

Шварк-клок-клок. Клок-клок-клок-шварк.

Я медленно приоткрыла глаза. Что-то бродило по дому из угла в угол, грузно переваливаясь с боку на бок. Силуэт бабушки Ануйки я не могла спутать ни с чьим другим, но нутро чуть ли не грохотало от страха и предупреждало не высовываться… Я вжалась в стену и придвинула все еще спящего Макара ближе к себе.

Словно почувствовав, что я проснулась, существо направилось к лежанке. Медленно, вразвалку, бабушка Ануйка никогда так не ходила. Она ступала мягко и легко, хотя многие старики обычно шаркали по полу. Один шаг – и первая перекладина деревянной лестницы скрипнула под весом существа, второй – и оно подобралось к нам настолько близко, что оставалось чуть-чуть, и нам конец. Поставило бы оно морщинистые руки на лежанку, слегка уперлось бы на них, чтобы подтянуть тело, и тогда смогло бы вскарабкаться к нам, чтобы непременно совершить зло. Я знала, добра от него ждать не стоит.

Я зажмурилась и принялась беззвучно молиться, чтобы мальчонка не проснулся и не увидел этого кошмара. Только теперь сообразила, как надолго уснула, что восковая свеча потухла, и это дало дорогу нечистой силе. Из-за моей ошибки мы с Макаром оказались в большой беде.

Несколько мгновений ничего не происходило, поэтому я решилась открыть глаза. Но существо не пропало. Оно тихо тянуло к нам руки, скребло короткими ногтями по побеленной печной лежанке и беспорядочно шевелило губами. Я еще ничего в своей жизни так не боялась. Меня била дрожь, лоб покрылся липким потом, но я не позволяла себе даже шелохнуться. Дышала глубоко и медленно, чтобы унять панику.

Когда глаза попривыкли к темноте, я отчетливее стала видеть черты лица бабушки Ануйки, но все равно не узнавала в них дорогого и близкого человека. Подернувшиеся мутно-белой пеленой глаза существа наталкивали на мысль, что передо мной возник мертвец, но верить в то, что бабушка Ануйка отдала Богу душу и превратилась в нечисть, я не желала.

Я тихо шмыгнула носом и, беззвучно заплакав, уткнулась лицом в белокурую макушку Макара. Больше не могла смотреть в некогда живое и такое родное лицо бабушки Ануйки, которое сейчас уродовала смерть. Прикрыла ладонью глаза Макару, боясь, что он увидит это и закричит. Долго-долго лежала неподвижно, до первых петухов. Наконец-то рассвело.

Я медленно открыла глаза и огляделась, никого, кроме живых, здесь не было. Бабушка Ануйка лежала на перине в углу комнаты и размеренно дышала, но кожа ее покрылась черными пятнами…

Около часа я сидела возле бабушки Ануйки, отпаивала ее отварами и жгла можжевельник. Черные пятна уродовали ее тело и лицо, и мне сложно было на них смотреть без боли в груди. Но я все же нагрела воды, наполнила кадку и медленно, боясь причинить вред, протерла каждый отмеченный смертью участок.

Макар смотрел на меня и бабушку Ануйку молча, сжимая в руках деревянный трактор. Он был тихим и приятным ребенком, совсем не таким, каких я встречала в деревне, поэтому даже начинал мне нравиться.

– Однажды я ходила по воду и увидела, как дети издеваются над грачом, – начала я, хотя Макар ни о чем меня не спрашивал. – Они привязали к его лапе веревку и запускали, словно воздушного змея. Ты знаешь, что такое воздушный змей?

Макар покачал головой, уголки его губ опустились. Я отметила это, потому что такие мелкие детали многое говорили о человеке. Для того чтобы расстроиться, мальчонке хватило просто узнать об издевательствах над птицей.

– Это такая парящая на ветру игрушка. Состоит из натянутой на рамку ткани и веревки… – На самом деле я и сама видела воздушного змея только в книге, но грач с привязанной к лапе веревкой напомнил мне эту картинку.

– Ты спасла птицу?

– Конечно спасла, – кивнула я, вспоминая, как деревенские оболтусы бежали от меня, сверкая пятками. – Их было трое, но я с детства хожу по воду и рублю дрова, поэтому мне не составило труда их наказать.

– И что ты сделала?

Я немного помолчала, прокручивая в голове тот момент. Погода была отличной, как и настроение, но после стычки с деревенскими детьми день был испорчен.

– Они отпустили птицу, и грач улетел, но веревка так и осталась болтаться на его лапе. Я потом много думала о том, что бедняга может запутаться в проводах из-за нее, или в ветках, или еще где… Поэтому очень сильно злилась и поступила с этими детьми так же, как они поступили с птицей. Привязала веревкой к дереву крепкими узлами, а потом намочила водой, чтобы развязывать сложнее было.

Я хмыкнула. Детвора не на шутку испугалась, когда я соврала, что рядом кладбище, где похоронена ведьма, будто я всех ведьм в округе знаю. А когда притворилась, что ушла, и спряталась недалеко, в осоке у реки, и вовсе взвыли белугами. Рассказывать Макару об этом не стала, чтобы не напугать.

– Долго держать на привязи их не стала, сжалилась, но отрезала веревку так, чтобы они, как грач, с ней бежали и она им мешала. И чтобы урок был. Нельзя издеваться над слабыми, так поступают только плохие люди.

Макар кивнул и задумался, а после сказал то, от чего мое нутро потеплело:

– В моей комнате живет паучок. Мама боится насекомых, но я не даю ей прогонять его. Он ловит мух, и я слежу, чтобы он не жадничал. – Макар придвинулся ко мне и прошептал, словно паучок мог его услышать: – Некоторых мух я спасаю. Знаю, что паучку нужно кушать, но много кушать вредно.

– Ты хороший мальчик, Макар.

Я сказала это от всего сердца, искренне радуясь, что не все дети – избалованные хулиганы. От моей похвалы Макар повеселел и даже расправил плечи. Я улыбнулась, снова думая о том, что этот чужак уже как будто становится своим, хотя с момента нашего знакомства не прошло и суток. Несмотря на то, в какой сложной ситуации мы оба оказались, друг в друге нашли поддержку.

Все еще улыбаясь, я вышла из дома и вдохнула как можно больше свежего утреннего воздуха. Но улыбка быстро сошла с моих губ, когда я увидела их.

– Нет! Нет-нет-нет…

Я упала на колени, ухватилась за влажный зеленый стебель и стала судорожно вырывать с корнями цветы. Красивые, но холодной, могильной красотой. Всего за ночь их наросло столько, что казалось, будто я выращивала цветы мертвецов специально. Я зарывалась в землю и рвала, рвала, рвала…

– Маруся, что ты делаешь?

Макар стоял за моей спиной, испуганно наблюдая за тем, как я остервенело уничтожаю растения. Его большие карие глаза с длинными ресницами напоминали глаза маленького олененка. Их я тоже видела только в книжках, но эти животные казались мне необычайно красивыми.

– Э-это плохие цветы. Очень-очень плохие! Из-за них люди умирают, они будто вытягивают жизнь, – быстро ответила я и вернулась к своему занятию.

Несколько минут Макар следил за мной – я молчала, глотая вновь подступающие слезы, – а затем упал рядом на колени и стал помогать. Его сосредоточенный взгляд, нахмуренные брови и резкие движения слегка приободрили меня. Этот мальчонка беспрекословно верил мне, как я верила бабушке Ануйке. Я была ему благодарна.

Спустя полчаса мы избавились от всех кладбищенских цветов, которые проросли у нашего дома, но я прекрасно понимала, что это беде не поможет. Цветы – всего лишь знак, предупреждение. Причина хвори намного глубже, и, если я не выясню, в чем именно эта причина, бабушка Ануйка умрет. В этом я не сомневалась.

– Мне нужно сходить на кладбище. Останешься с бабушкой Ануйкой?

Макар нахмурился, посмотрев на дверь, ведущую в дом, а затем перевел взгляд на меня и покачал головой.

– Не хочу отпускать тебя одну. Вдруг ты, как мама, не вернешься?

– Я знаю лес и упокоенных мертвых не боюсь, все будет в порядке, – попыталась заверить его я.

– Возьми меня с собой, Маруся, я не помешаю. И помогать я умею, мы с мамой часто в лес вместе за ягодами и грибами ходим.

Я тяжело вздохнула, смотря на Макара сверху вниз. Оставлять его дома с бабушкой Ануйкой тоже было опасно, он мог захворать. Поэтому я кивнула и протянула мальчику руку.

Еще раз проверив бабушку Ануйку и подпалив очередную восковую свечу, мы с Макаром отправились на кладбище. Я чувствовала, что нужно проведать Петра и попробовать отыскать на его могиле причину бед. Других вариантов все равно не имелось, Жданы снова не оказалось дома. Мне не хотелось бередить рану Макара, он скучал и по матери, и по отцу, но было бы глупо не наведаться к ним в дом.

Пробирались по безлюдному кладбищу мы медленно, от высокой травы, покрытой росой, быстро промокли ноги. Утро было туманным и мрачным, солнце почти не пробивалось через густые кроны деревьев. Дышалось легко, но из-за влажности пробирало до мурашек. Я держала Макара за руку так крепко, будто в любой момент что-то потустороннее могло нас разлучить. Раньше на кладбище я не ощущала такого странного волнения, казалось, будто кто-то наблюдает за нами и выжидает момента, чтобы напасть.

До могилы Петра оставались считаные метры, но, так и не дойдя, я остановилась как вкопанная и резко притянула Макара к себе. Моя грудь от страха начала вздыматься часто-часто, я сделала шаг назад.

Прямо возле свежего холмика, усеянного цветами мертвецов, стояла бабушка Ануйка и смотрела на деревянный крест, на котором были выжжены имя, фамилия и отчество Петра. От неверия я распахнула глаза так широко, что их защипало.

– Маруся, твоя бабушка поправилась и проснулась! – тонким голосом воскликнул Макар, тыча пальцами в похожую на бабушку Ануйку женщину. – Вон она, смотри!

От его крика с ближайших деревьев слетели птицы, а существо повернуло к нам морщинистое лицо. Его белесые глаза остановились на нас, а губы приоткрылись и безмолвно задвигались. Вдруг поднялся неестественно сильный ветер, а туман, прямо как в моем сне, начал подбираться к нам. За туманом последовало и оно.

Я удобнее схватила Макара за руку, развернулась и побежала, таща за собой мальчонку. Потому что и ночью, и сейчас перед нами стояла не бабушка Ануйка, а нечистая сила, забравшая ее личину.

Кладбище я знала наизусть, да и к тому же оно было небольшим, но по какой-то причине в тумане я умудрилась заблудиться, и мы с Макаром убежали дальше в лес. Благо существо, носящее личину бабушки Ануйки, от нас отстало.

– Маруся, зачем мы убегаем? – задыхаясь, спросил Макар.

Я остановилась и стала осматриваться по сторонам. Внутри меня клокотал настолько громадный и первобытный страх, что успокоиться не получалось. Я не хотела еще больше пугать Макара, но скрывать от него происходящее было просто неразумно. Случись со мной что, мальчонка тоже пропадет, если останется в неведении. Поэтому я опустилась на колени перед ним и сказала:

– Это не бабушка Ануйка!

– Не она?.. А кто же?

– Кто-то… или что-то. – Воздуха из-за бега не хватало, в боку кололо, а в груди пекло. – Иногда между нашим и потусторонним миром может возникнуть брешь, и тогда нечистая сила лезет сюда. А бывает, что и сами люди ее вызывают.

– Нечистая сила? – почти беззвучно прошептал Макар.

– Так мне бабушка Ануйка рассказывала, а она много чего знает. Нельзя тревожить мертвецов, нельзя уносить с кладбища цветы и сладости, нельзя оборачиваться, если кто-то окликает тебя, когда покидаешь кладбище, нельзя…

Вдалеке переломилась ветка, я быстро встала и, словно испуганный зверек, заозиралась по сторонам. Макар, почувствовав опасность, тоже встрепенулся и прижался ко мне.

– Туман странный, словно специально нас морочит, – прошептала я. – Я буду защищать тебя, но пообещай, что сбежишь, если со мной что-то случится!

– Мне страшно, Маруся, – хныкнул Макар.

– Знаю. Мне тоже.

Я переплела пальцы с пальцами своего маленького напарника. Он нуждался во мне, как я нуждалась в бабушке Ануйке.

– Тетя Люда сказала, что я проклятый, значит, из-за меня и ты попала в беду. Папа на небесах, мама… – Мальчонка всхлипнул. – Где же мама?

– Мы найдем ее, обещаю! – Я погладила Макара по волосам, как делала бабушка Ануйка. – И никакой ты не проклятый, зачем дураков слушаешь?

– Тетя Люда взрослая…

– Взрослый не значит, что не дурак. Она болтливая и нехорошая женщина, а ты хороший и никакой не проклятый. Мне верь, а не этой тете Люде.

Макар кивнул, и я быстро вытерла ему лицо от слез тыльной стороной ладони. Куда нужно идти, не видела, туман стал похожим на дым – плотным и кусачим. Он проникал в легкие, заставлял закашливаться. Я медленно побрела, сама не зная куда.

От страха мысли путались, хоть я и пыталась держать себя в руках и рассуждать здраво. Бабушка Ануйка много рассказывала о нечистой силе, столько, что всего не упомнишь. Про могильные цветы она лишь однажды обронила, что мертвые с их помощью наблюдают за живыми. Тогда я не обратила на ее слова особого внимания, а сейчас мне хотелось узнать о них больше. То были красивые фиолетовые цветы, почти черные ближе к сердцевине, а она – ярко-желтая. «Глаза мертвецов», – обозвала я про себя растение.

Макар пискнул, я испуганно взглянула на него. Сухая ветка сирени зацепилась за ворот его рубашки, чуть не придушив. Мальчонка всполошился, задергался, я метнулась ему на выручку.

– Будто все против нас, – пробормотала я, разламывая ветку на части и освобождая Макара. – Трава путает ноги, деревья тычут ветками в глаза, и туман еще этот блуждать заставляет… Нечистая сила закрутила нас, никак иначе.

– Скажи ей, чтобы отпустила. – Мальчик что есть сил вцепился в мою руку.

Макар старался держаться, и для пятилетнего малыша у него это здорово выходило, но глаза на мокром месте и трясущаяся нижняя губа выдавали, насколько он напуган. Я и сама находилась в диком ужасе. Одно дело – знать о нечисти, другое – столкнуться с ней.

Я кивнула Макару, отряхнула его от сухих листьев сирени, нападавших за шиворот, и опять крепко взяла его за руку. Если кружит, идти непонятно куда опасно, но и оставаться на одном месте – плохая затея. Я чувствовала, как оно следовало за нами по пятам. Ничего лучше не придумала, чем повторить присказку, которой меня научила бабушка Ануйка. Она помогала выйти из леса, если ты заплутал.

– Свят, свят, сгинь, нечистая сила. За грехи прости, покружи да отпусти. Свят, свят, сгинь, нечистая сила. За грехи прости, покружи да отпусти.

Где-то громко крикнула птица. Мы с Макаром вздрогнули и вжались друг в друга, но шаг не сбавили, хотя кладбище уже казалось каким-то незнакомым. Сначала могилы шли одна за другой, разномастные оградки находились так близко между собой, что невозможно было протиснуться. Но мы забрели очень далеко, здесь вместо памятников чаще встречались старые, покосившиеся кресты.

– Маруся, я что-то слышу.

– Слышишь? Что?

Я снова оглянулась, но никого рядом не обнаружила, в таком тумане и не мудрено. Макар вдруг остановился, чем заставил меня заволноваться. Я легонько дернула его на себя, давая понять, что нельзя мешкать, но он не сдвинулся с места.

– Это папа, – задышав чаще, ответил он. Мальчонка стал вертеть головой во все стороны в поисках отца. – Он зовет меня, Маруся. Нужно его найти!

Я снова присела на корточки, взяла Макара одной рукой за плечо, другой – повернула его лицо к себе, чтобы он посмотрел мне в глаза.

– Твой папа на небесах. Помнишь, ты сам мне это говорил?

– Мне так мама объяснила, когда я у нее спросил… Но она ушла! – Макар вмиг разозлился, он надул губы и шмыгнул носом, стараясь сдержать слезы. – Вдруг она обманула?! Я не хочу ей верить, потому что она меня бросила!

– Послушай. – Я погладила Макара по щеке, пытаясь достучаться до него. – Я-то тебя не обманывала, мне ты можешь верить, ведь так? – Дождалась, когда он кивнет, и продолжила: – Это нечистая сила зовет тебя, а не папа. Может, и Ждану она увела, я не знаю. Прежде чем маму винить, нужно во всем разобраться.

«Ау-у-у…»

По округе пронесся замогильный вой, и у меня с новой силой затряслись поджилки. Макар прошептал беззвучное «папа», а затем тряхнул головой, словно выкидывая из нее дурные мысли.

– Бежим! – скомандовала я.

Сон повторялся почти точь-в-точь, за исключением того, что бежала я не одна, а держала за руку Макара. Но если я и знала, что, связавшись с нечистой силой, подставляю себя под удар, то не готова была впутывать в это его. Все произошло как-то само собой. И то, что я стала для Макара нянькой, и то, что за столь короткое время так сильно привязалась к нему, что не готова была даже на секунду предположить, что с ним что-то станется. Жизнь всегда распоряжается по-своему…

Задумавшись, я опешила, когда Макар вдруг выскользнул из моей руки. Я готова была поклясться, что держала его настолько крепко, что немели пальцы. Но когда я обернулась, его уже и след простыл. Словно со мной никогда и не было в этом туманном лесу белокурого мальчонки с оленьими глазами. Дыхание вмиг сбилось, и я почувствовала, как в голове начало бухать чертовски громко.

– Макар! – закричала я что было мочи, а сердце мое так и барабанило за ребрами. – Мака-а-ар!

Но ответом мне стала лишь тишина…

Накрывшая меня паника мешала соображать. Я металась вокруг лужайки, на которой потеряла Макара, снова и снова выкрикивая его имя. Боялась уходить дальше в чащу, думая, что так точно упущу следы пропавшего, и ровно настолько же мне было страшно оставаться здесь, ничего не предпринимая. От усталости я запнулась, рухнула и, гневно сжав траву, завопила во весь голос. Эхо унесло мой крик глубоко в лес.

– Да что тебе нужно от нас, сила ты проклятущая?! Когда ты насытишься и перестанешь приносить нам беды? – От надрыва я закашлялась, но затем снова набрала полную грудь воздуха. – Найди по силе себе равного, а его оставь в покое!

Все руки я изрезала об острую траву, но эта боль была несравнима с той, что сковала мое сердце. Я так сильно злилась на себя, что не уследила за Макаром и до сих пор толком не понимала, с чем имею дело. Я осталась одна среди этого ужаса и не знала, что делать. Все думала о том, не отдала ли бабушка Ануйка Богу душу, пока я здесь бегаю от своей тени, не потеряла ли я Макара насовсем. Эти мысли мешали сосредоточиться на главном – нужно было остановить нечистую силу, чтобы беды прекратились. Только сейчас я поняла, о чем постоянно толковала мне бабушка Ануйка и почему проблемы деревенских ее волновали больше, чем собственное здоровье.

– Не сдавайся, Маруся, пока мы живы, мы должны бороться…

Я повторила слова бабушки Ануйки, словно молитву. Она никогда не бросала незавершенных дел, даже если было очень сложно, все доводила до ума. Бабушка Ануйка всегда была такая сильная и смелая и меня учила тому же. Сдаться может каждый, говорила она, а ты попробуй стиснуть зубы и сделать то, что с первого раза не дается, результат удивит.

– И я не сдамся. Ни за что! – Я поднялась, выпрямила плечи, снова глубоко вдохнула и крикнула как только могла громко: – Эй ты, сила нечистая! Вот она я, иди и бери!

Я хотела было побежать, но не могла решить, в какую сторону. Лес казался везде одинаковым, туман превращал его в неузнаваемые дебри. Сделав несколько шагов в сторону, я резко остановилась, прислушиваясь к звукам. Сначала показалось, будто ветер засвистел: «Ау-у-у!» – потом померещилось, что кто-то зовет на помощь, а спустя мгновение я разобрала одно-единственное слово: «Маруся!»

– Макар! – снова позвала я и метнулась на голос. – Макар, где ты?!

– Маруся, мне страшно! – приглушенно раздалось в глубине чащобы.

– Макар!

Я побежала. Неслась настолько быстро, насколько могла, не обращая внимания на царапающие лицо ветки. Лес на кладбище никогда не был таким густым, но сейчас я пробиралась через такой колючий шиповник и цепкую малину, что казалось, даже родные деревья и кустарники ополчились против меня.

– Макар!

– Маруся!

Голос мальчонки раздался совсем с другой стороны, и я обернулась и замерла, не понимая, куда бежать дальше. Я не знала, он ли это. Может, нечистая сила и на него уже наслала хворь, а теперь издевается надо мной, передразнивая Макара. Но позволить себе осторожничать я не могла. Мне хотелось защитить Макара даже больше, чем спастись самой, потому что он был таким добрым и светлым…

– Макар, – тихо вымолвила я, сбитая с толку.

Что-то заставило меня посмотреть под ноги. Я беззвучно ахнула, дыхание сбилось от новой догадки. Фиолетовые цветы – глаза мертвецов росли здесь чуть ли не на каждом шагу. Их замогильная, холодная красота и правда притягивала взгляд, можно было даже залюбоваться ими. Но я знала, что это за растение.

Я сделала неуверенный шаг. Затем еще один, но уже ступила на тропинку более твердо, а потом и вовсе снова побежала. Заметила, что глаза мертвецов не растут хаотично, а образуют собой дорожку, ведущую неизвестно куда. И хоть я могла предположить, что ждет меня там, где заканчиваются цветы, все равно не могла позволить себе остановиться.

– Макар, я иду! – крикнула я в тишину леса. – Подожди еще немного! Совсем чуть-чуть!

То ли время вдруг пошло значительно быстрее, то ли меня настолько сильно закружила нечистая сила, но начало уже смеркаться. Вместе с тем, как заходило за горизонт солнце, которое и без того плохо освещало чащобу, страх во мне разрастался все больше и больше. Я словно попала в один из своих кошмаров.

Дурные сны снились мне не часто, но всегда оставляли неизгладимый след. Я верила, что они вещие, и бабушка Ануйка говорила, что во мне есть сила и многое я могу видеть и чувствовать, просто нужно научиться. Я очень старалась походить на бабушку Ануйку, но ничего не получалось. Поэтому она уговаривала меня не сдаваться.

И все же я не была какой-то неумехой. Травничество и собирательство знала с малых лет, не боялась тяжелого труда, а чтобы общаться с нечистой силой и она тебя слушалась и боялась, этому долго учатся. Мне еще не доводилось сталкиваться ни с чем подобным, да и бабушка Ануйка говорила, что за свою долгую жизнь мало настоящей нечисти повидала.

Обычно оно как бывало, мужик загулял, а жена бежит к бабушке Ануйке с жалобой, что, мол, приворожила его зазноба какая, помочь бедолаге надо. Или пьяниц пытались в чувство привести, врали, что бесы в них поселились. Все-то грехи свои на потустороннюю силу списать пытались. А сейчас я бы рада была, если бы хворь из-за обычной заразы была, пусть даже какой-то сложной. Но беда крылась в существе, крадущем личину людей. Кто это и зачем оно так поступало, я не догадывалась.

– Макар! – в который раз позвала я.

Мрак опустился на лес густой пеленой. Крики ворон и грачей стихли, лес готовился ко сну. Я уже не разбирала дороги, но все равно пыталась следовать по кладбищенским цветам. Не могла бежать из-за усталости, шла, переводя дыхание, и смотрела по сторонам широко распахнутыми глазами.

– Маруся…

Лишь на мгновение я обрадовалась, решив, что Макар снова зовет меня и он уже где-то близко. Но этот шепот не походил ни на его, ни на чей-либо еще из знакомых мне голосов. Я почувствовала, как от страха встали дыбом волосы на затылке. Леденящий ужас окатил внутренности будто талой водой, настолько холодной, что она обжигала, когда шепот вновь повторился уже у самого уха. Я вскрикнула и метнулась вперед.

Я неслась со всех ног, зная, что последует за этим. Я уже бывала здесь раньше, только во сне, но он превратился в реальность. Мгла вперемешку с ночью почти закрывали обзор, я ориентировалась только на свои чувства. Остановилась у осины, чтобы отдышаться, ее ствол был холодным и влажным от тумана.

Вдруг треснула ветка, и я, не веря, что повторяются даже такие мельчайшие детали, снова бросилась бежать. Сами по себе текущие слезы щипали глаза, затекали в горло. Я кашляла, давясь ими, но все еще не сдавалась. Во мне теплилась надежда, что я обязательно что-то придумаю, ведь не могло все закончиться вот так. Бабушка Ануйка и Макар могли надеяться только на меня, я не имела права их подвести.

В темноте я не сразу заметила выпирающий из земли корень и, запнувшись за него, уже второй раз за вечер полетела в сырую траву. Только теперь подняться оказалось не так-то просто. Силы покидали меня, но я упрямо уперла одну ногу в скользкую почву, оттолкнулась, поднялась и снова поплелась. Шла, прихрамывая и постоянно оглядываясь по сторонам. Оно меня настигало.

– Макар, если слышишь меня, беги! Я уведу нечистую силу от тебя! Уведу… – Следующие слова сказала уже почти беззвучно, на выдохе, сквозь стиснутые зубы: – Чего бы мне это ни стоило, я изничтожу то, что причиняет нам беды!

Если бы продолжала кричать, наверное, задохнулась бы от избытка чувств. Хоть я и готовилась к худшему, все равно потеряла дар речи, когда увидела разрытый могильный холм и искореженный старый крест. Эта картина напрочь выбила меня из колеи. «Я видела эту могилу во сне! – безмолвно ахнула я. – Прям ее же! Точь-в-точь… Но как сон может быть так тесно сплетен с реальностью?»

Деревенское кладбище осталось далеко позади, но россыпь фиолетовых цветов, растущих по всей лужайке, не давала предположить, что мне всего лишь почудилось. Это была самая настоящая могила, которую почему-то покинул мертвец… Забытая, брошенная могила.

Пульс в голове бухал с такой силой, что казалось, будто череп может лопнуть в любой момент. В горле от такого животного ужаса пересохло настолько, что сложно было даже проглотить накопившуюся слюну. Я не верила своим глазам.

Вдруг ощутила дуновение ветра на коже. Мурашки пробежали по лопаткам и спустились вниз по позвоночнику, я замерла в ожидании.

– Ма-ру-ся…

Тонкие ледяные пальцы дотронулись до моей шеи, а в следующий миг я истошно закричала…

Кричала я недолго, знала, что это бесполезно. Отшатнулась от сморщенного существа и упала на спину, стала пятиться, загребая руками разрытую могильную землю. Только спустя секунды три смогла узнать в его надутом, искаженном смертью лице черты недавно почившего Петра. Ужас застыл где-то в районе груди и давил, будто намереваясь раздавить сердце в лепешку. Я широко раскрыла глаза, боясь зажмуриться даже на мгновение, но все же моргнула.

Вмиг лик Петра исчез, вместо него теперь передо мной стояла бабушка Ануйка. Она тянула ко мне свои старческие руки и медленно приближалась. Бежать было некуда, я знала, оно везде отыщет. Придет ко мне, даже если я струшу и попробую скрыться, будет следовать по пятам, как следовало за Петром и бабушкой Ануйкой. Успокоится, только когда сживет со свету. Но умирать я не собиралась.

– Значит, перед Макаром его отцом прикидывалось, а передо мной – бабушкой Ануйкой? И сколько личин ты еще собираешься натянуть на себя? Когда ты насытишься?!

Оно мне не ответило и даже никак не отреагировало на мои слова, просто продолжало наступать. Я же пыталась сложить в голове все, что некогда знала о нечистой силе, и все, что успела узнать об этом существе. Наблюдательности мне не занимать, но не все складывалось в единую картину, я не понимала, зачем оно крадет лица…

Я вскочила на ноги и попятилась, внимательно следя за ненастоящей бабушкой Ануйкой. Мы сделали круг возле разрытой могилы, и я подозревала, что могли кружить так, пока я не выбьюсь из сил и не рухну без памяти. Тогда оно вцепится в меня и уже не отпустит, как поступило с Петром и бабушкой Ануйкой.

Бабушка Ануйка учила меня подмечать детали, которые иногда казались неважными, а на деле были значимыми. Так она подмечала, правда ли люди хворали от потусторонней силы, или же причины были обыкновенными. Но беда пришла из мира мертвых, покойник не станет ждать, когда я разгадаю загадку, в любой момент может разозлиться пуще прежнего и напасть. А в голову приходило только одно, поэтому я быстро заговорила, смотря существу прямо в глаза:

– Господи, спаси и поможе мне, заговор от силы нечистой надели святостью, да убоится пусть дух неправедный, да сгинет пусть восвояси. Мир людской, мир живых не для проклятых, пусть сила нечистая сюда не сунется. А коли сунулась, век ей покоя не знать, пусть ходит и блудит да обратно дорогу в потусторонний мир ищет, а человеков не трогает.

Туман проник внутрь, и в горле запершило с новой силой, но я не остановилась, продолжила говорить тихо, но четко:

– Наша землюшка родименькая, и благодатная, и святой водой окропленная, для людей урожай родящая, а для силы нечистой хуже поля горящего. Пусть печет ноженьки силе нечистой, пусть жжет ступни и рученьки, пусть земля, словно угли раскаленные, плавит неправедный дух и гонит прочь. Аминь.

Ненастоящая бабушка Ануйка впервые изменилась в лице, что-то зашипела, в горле у нее забулькало. Я обратила внимание на ноги, которые она стала поднимать чуть выше, и поняла, что заговор работает. Не так сильно, как мне бы хотелось, но он действовал. Я снова затараторила, не забывая при этом отступать от существа:

– Господи, спаси и поможе мне…

Казалось, я нащупала ниточку, которая могла вывести меня из тьмы на свет, но этого было так ничтожно мало. Заговоры хороши, когда беду нужно предупредить, а не бороться с ней. Бабушка Ануйка всегда читала их, когда чувствовала неладное. И в случае с Петром читала, но поздно ее Ждана пригласила к себе в дом, не успела она Петру помочь. И себя следом сгубила.

– Пусть печет ноженьки силе нечистой, пусть жжет ступни и рученьки, пусть земля, словно угли раскаленные, плавит неправедный дух и гонит прочь. Аминь!

Бабушка Ануйка снова зашипела и зашевелила губами, будто вторя моему заговору, я начала читать его снова, повысив голос:

– Господи, спаси и поможе мне, заговор от силы нечистой надели святостью, да убоится пусть дух неправедный, да сгинет пусть восвояси. Мир людской, мир живых не для проклятых, пусть сила нечистая сюда не сунется. А коли сунулась…

Я споткнулась о взрыхленную почву, хоть и следила, куда ступаю. Нечистая сила обыграла меня, я кубарем полетела в яму и только чудом не переломала кости. Упала на что-то мягкое. Сначала почувствовала облегчение, что не покалечилась, но когда поняла, на что рухнула, завопила во все горло от ужаса. Я не была трусихой, но, повернув голову и увидев у своего лица гниющие человеческие останки, едва не лишилась рассудка.

На мгновение перед глазами поплыло. Я отползла от разложившегося тела на дне могилы, вскочила на ноги и, прижавшись к земляной стене, стала карабкаться наружу. Я снова запаниковала и замешкалась, а когда попыталась взглядом отыскать существо, обнаружила, что оно уже совсем рядом. Горло вдруг сковало, я не смогла даже закричать от ужаса, только захрипела. Как бы ни старалась держаться, перед смертью, хочешь не хочешь, любой испытывает страх. А мне смерть в этот момент дышала в лицо. Босые грязные ноги бабушки Ануйки, возникшие прямо перед моим носом, заставили отшатнуться и посмотреть наверх. Надо мной возвышалась нечисть и тянула ко мне морщинистые руки, будто желая обнять, точь-в-точь как бабушка Ануйка…

Все нутро заполонила тьма. Надежда лопнула, как мыльный пузырь, не оставив за собой и следа. Все внутри замерло, словно я напилась свинца, и он тянул меня вниз. На дно чужой могилы. Под ногами хрустели кости, я проваливалась в искореженные временем останки, будто в поеденное короедами дерево. Вот оно кажется вполне себе крепким, но чуть прикоснешься, и в стволе появляется дыра, а труха вываливается наружу.

Из последних сил, собирая себя по крупицам, я прислонилась к противоположной от существа стене могилы. Сложила руки на груди в немой мольбе о милости, хоть и знала, что в этом нет толку. Ненастоящая, лжебабушка Ануйка двинулась ко мне, снова обходя яму, но что-то вдруг ее остановило. Обезображенное смертью лицо обернулось.

– А ну, отстань от Маруси, нечистая сила!

Макар появился в густом тумане будто из ниоткуда. Он, словно луч солнца во мраке, развеял тьму в моей душе и снова вселил надежду. Этот храбрый мальчонка вдруг замахнулся на существо своим деревянным трактором, а затем швырнул его прямо нечисти в лицо. Игрушка полетела в цель, но упала рядом со мной. Или этот трактор, или оленьи глаза Макара, или все вместе, но это снова пробудило во мне силы бороться. Да такие, что я ухватилась руками за влажную траву и в одно мгновение выкарабкалась из могилы. Схватила первое, что валялось под ногами, и, прикрыв Макара собой, выставила оружие перед существом. Ненастоящая бабушка Ануйка вдруг замерла…

Я проследила за тем, куда существо смотрело. Его взгляд был направлен на мои руки, я тоже обратила внимание на предмет, который держала. Оказалось, это был почти разломанный и потерявший форму крест. Памятник, что некогда отмечал здесь могилу. Мутно-белые глаза существа внимательно следили за хлипким куском дерева, и я ахнула от новой догадки. На горизонтальной перекладине креста были вырезаны буквы. Дерево сохранилось так же плохо, как и тело в могиле, я с трудом смогла разобрать только имя покоившегося здесь человека: «Василина».

Тяжело дыша, я протянула крест нечистой силе и осторожно вложила его в дряблые ладони. Макар стоял за моей спиной, не шевелясь, а я придерживала его за плечо одной рукой. Тепло, исходившее от мальчонки, поддерживало меня и придавало мне сил. Я не знала, что делаю, поэтому действовала по наитию. Бабушка Ануйка постоянно велела мне слушать себя, и теперь я внимала. В итоге нашла единственный, как мне показалось, правильный путь – не прогонять нечистую силу, а уговаривать уйти.

– Василина, – одними губами произнесла я, но существо услышало и взглянуло на меня мертвенно-бледными глазами.

Руки у него опустились, крест рухнул на землю к босым ногам. Я от волнения задышала чаще прежнего и снова заговорила:

– Это твоя могила, верно?..

Ненастоящая бабушка Ануйка раскрыла было рот, я напугалась, но виду не подала. Губы существа двигались, хотя из горла не вырвалось и слова. Я догадалась, что оно не может говорить.

– Ты нашла путь обратно, теперь можешь быть свободной и уйти на покой. Тот, кто тебя потревожил, уже получил сполна… Незачем больше мучиться и бродить неприкаянной.

Еще солнце не встало, но уже близился рассвет, и туман почти рассеялся. Теперь я прекрасно различала в утренних сумерках и могилу, усеянную кладбищенскими цветами, и поляну, покрытую росой, и множество пней со свежими спилами. Наконец-то все прояснилось, и я смогла увидеть полную картину происходящего, поняла, почему к нам пришла беда.

Причиной был Петр. Не из злого умысла, но он сам накликал на себя хворь. Петр работал плотником, видимо, он валил лес в этом месте. Скорее всего, он не заметил заросшую травой, заброшенную могилу, так и растревожил мертвеца.

– Я могу проводить туда, где тебе место… – дрожащим голосом произнесла я, стараясь подбирать слова. – Вспомни, кто ты, и перестань надевать на себя лица других людей. Вспомни себя, Василина!

После того как я во второй раз назвала ее имя, что-то произошло. Существо будто покрылось рябью, я стала видеть перед собой лишь мутный силуэт, а затем оно сбросило личину бабушки Ануйки. Василина предстала перед нами чем-то бесформенным и безобразным, отчего я с трудом подавила желание отвернуться. Почти до конца сгнившие конечности болтались на иссохших сухожилиях. Невольно я задалась вопросом, как она еще может стоять на этих гнилых ногах.

Василина почти не двигалась, казалось, она, как и мы, словно вынырнула из кошмара и теперь пыталась понять, что произошло. Но самое главное, она слушала меня, и в этом крылось наше спасение.

– Здесь твоя могила, твое пристанище, Василина, – продолжила я уговаривать. – Пойдем со мной, и я провожу тебя в последний путь. Ты не почувствуешь ни боли, ни страха, потому что твое место в том мире, а не в нашем. Земля больше не будет жечь стопы, цветы сберегут твой вечный сон. Ну же, пойдем…

Сглотнув слюну и нервно выдохнув, я протянула Василине руку. Она молча смотрела на нее какое-то время, а затем все же вложила свою иссохшую ладонь в мою. В затылок словно натыкали иголок, настолько та была неприятной на ощупь. Влажные, скользкие пальцы были покрыты землей, а в язве, образовавшейся между пястных костей, я заметила несколько опарышей. Я с трудом подавила рвотный позыв, но смогла выстоять и перед этим. Уж если получилось пережить весь тот кошмар, что с нами произошел, сейчас я должна была стерпеть отвращение.

Макар встрепенулся, когда я шагнула ближе к мертвецу, но не издал и звука. Он оказался не только добрым, но и очень умным. Не отрывая взгляда от мутно-белых глаз Василины, я подвела ее к могиле и помогла в нее улечься. Дряблые остатки кожи и поломанные от времени кости разместились ровно так же, как лежало тело на дне могилы. Я отрывисто выдохнула, когда Василина прикрыла глаза и замерла уже навсегда.

– Я буду приходить и навещать тебя, – тихо пообещала я, смотря на покойную.

Макар подошел ко мне и переплел наши руки, его олений взгляд тоже устремился на Василину.

– Позабочусь, чтобы больше никто не потревожил твой покой.

Макар отвлек меня тем, что наклонился и поднял трактор, брошенный в Василину. Он покрутил его в руке, рассматривая, а затем кинул в могилу. Я поняла, что мальчонка подарил свою игрушку этой потревоженной душе, и в который раз удивилась его доброте.

Василина лежала неподвижно. Я медленно опустилась на колени, притянув за собой Макара, и стала скидывать рыхлую землю обратно в могилу. Влажная и тяжелая почва прикрывала Василину, словно одеялом. Ненависть к ней почему-то ушла бесследно, мне ее стало даже жалко и совестно за живых… Макар совсем недолго наблюдал за мной, а затем принялся помогать. Я устало улыбнулась ему, но затем, посерьезнев, зашептала:

– Спи спокойно, раба Божия Василина, тело твое пусть истлеет, впитается в корни деревьев, но душа бессмертная освободится и вновь возродится в роду твоем. По новой жизнь пойдет, круг вечный не оборвется, смерть – это лишь начало другого пути, так пройди его и вернись душою чистою. Аминь…

Когда мы закончили с могилой, заработав себе целую уйму мозолей, солнце уже поднялось высоко. Лучи лениво пробивались через кроны деревьев, они обнимали поляну. Лужайка в дневном свете словно преобразилась, перестала быть мрачной и пугающей, а кладбищенские цветы казались теперь совершенно обыкновенными.

– Нечистая сила больше не проснется?

Макар долго молчал, за что я была ему благодарна. После всего, что произошло, хотелось немного тишины и все обдумать. Но мальчонке нужны были ответы, а я не привыкла скрывать правду.

– Если никто не оскверняет могил, то и мертвецы из них не поднимаются… – Я посмотрела на Макара и улыбнулась, его озадаченный взгляд меня позабавил. – Я не знаю ответа на твой вопрос. Будем надеяться, что больше никто не потревожит ее сон.

– Мы будем навещать могилку и следить, чтобы сюда никто не приходил?

– Наверное, так и будет первое время. – Я задумалась и решила поделиться мыслями с Макаром, будто с равным по возрасту. – Но никто не поверит в то, что мы видели. Люди не станут осторожничать, даже если мы их попросим.

– Почему?

– Потому что многие даже своим глазам не верят, не то что чужим словам.

– Но я же тебе поверил и поэтому смог спрятаться от нечистой силы.

– Ты молодец, – улыбнулась я.

Макар нахмурился и задумчиво надул губы. Мы какое-то время еще побыли на кладбище, смотря на вновь поставленный крест с почти стертым временем именем Василина. Потом сходили и проведали могилу Петра, Макар держался хорошо, хоть я и видела, как ему больно понимать, что отца больше нет, а затем отправились обратно в деревню. Я должна была проверить бабушку Ануйку.

По пути я перебирала в голове варианты того, что могло произойти с бабушкой Ануйкой, и, сама того не желая, думала о самом худшем исходе. Мысли о том, что она отдала Богу душу, отравляли меня. Пока нужно было противостоять нечистой силе, я была будто туго натянутая струна, которая готова вот-вот лопнуть, но все еще цельная, а сейчас осталась совсем без сил. Макар шел впереди и вел меня за руку, а я плелась за ним, как безвольная кукла. Это совсем на меня не походило.

– Мы будем жить вместе, пока не найдем маму?

Макар вырвал меня из пучины мрачных мыслей этой фразой, заставив задуматься о другом, не менее печальном. Если вдруг мальчонка останется один, то рано или поздно приедут люди из специальных служб и заберут его в интернат для сирот и брошенок. Тогда взгляд оленьих глаз бесследно потухнет и останется в этих бездонных карих бусинах одна пустота. Я знала одну такую девочку… Ею была я сама. И если бабушка Ануйка покинет этот бренный мир, то я вновь окажусь в этом ужасном месте.

– Мы найдем Ждану, не волнуйся. Но если захочешь, можешь хоть когда приходить ко мне в гости.

– Мы теперь друзья, да?

– Наверное. – Я невольно улыбнулась. – Ты кинул в Василину свой трактор и спас мне жизнь. Я буду всегда защищать тебя так же, как ты меня.

Макар улыбнулся мне в ответ и выпрямился, гордо расправив плечи. Я почувствовала прилив тепла в груди. У меня никогда не было друзей, я даже не знала, как правильно использовать это слово. Когда родители погибли в пожаре, а я спаслась, дети со двора стали меня бояться, посчитали какой-то неправильной и отвернулись. Благо я все это плохо помню, та беда произошла совсем давно. Знаю только, что бабушка Ануйка долго ходила по разным службам и выпрашивала меня из интерната, только ей я была нужна. Поэтому мне вокруг никто, кроме бабушки Ануйки, и не дорог. Хотя теперь вот появился Макар.

– Макар!

Голос Жданы заставил меня вздрогнуть и за миг вновь пережить весь тот ужас, что с нами случился. Мы подходили к нашему с бабушкой Ануйкой дому на окраине деревни, поэтому я не ожидала встретить здесь ни души. Но все же смогла порадоваться за Макара, когда целая и невредимая Ждана сделала шаг нам навстречу, а затем обессиленно рухнула на колени и горько заплакала.

Макар выпустил из ладони мою руку и рванул к матери. Он подлетел к ней и бросился на шею, Ждана в ответ крепко обняла сына. Я смотрела на эту картину с несвойственным для меня трепетом. Всегда равнодушная к человеческим бедам, теперь я радовалась воссоединению Макара с матерью.

– Макарушка, сыночек, – причитала Ждана, не переставая плакать.

– Я так и знал, что ты не бросила меня!

Ждана отодвинула от себя Макара и заглянула ему в глаза, словно не могла налюбоваться.

– Не плачь, мама, все уже хорошо. – Макар вытер матери слезы, как совсем недавно я утирала ему глаза, и погладил ее по волосам. – Я же нашелся.

Ждана вновь притянула Макара к себе и прижалась губами к его пыльной щеке, сильно зажмурившись. Я не представляла, что творилось у нее на сердце в этот момент, но могла предположить, что боль, смешанная с облегчением.

– Я бы никогда тебя не бросила, сыночек. Никогда!

Почему-то я не могла найти в себе силы и просто оставить Ждану и Макара. Мне было страшно заходить в наш с бабушкой Ануйкой дом, который издалека глазел на меня темными окнами и казался неприветливым. Когда Ждана посмотрела мне в глаза, сначала украдкой, а затем ее внимание полностью переключилось на меня, я поняла, что пропустила момент, когда следовало уйти.

– Я не бросала Макара, – вдруг стала оправдываться Ждана. Она подумала, что я смотрю с осуждением, поэтому решила поделиться со мной правдой. – После смерти Петра я с трудом справлялась, но все равно держалась бы до конца ради Макара. Вот только… разум сыграл со мной злую шутку. Когда горевала на могиле Петра, вдруг увидела его рядом с собой почти как живого. Только земле предали тело, а вот он стоит. – Ждана отвела испуганный взгляд и еще крепче обняла Макара. – От страха я побежала куда глаза глядели, а когда поняла, что мне, видимо, все почудилось от горя, было уже поздно. Я заплутала.

– Это не папа был, а нечистая сила. Мы с Марусей ее обратно в могилу лечь уговорили и пообещали, что больше никто ее не потревожит.

Ждана не ответила сыну, только тяжело вздохнула. Макар так и обнимал мать за плечи, она не видела его серьезного взгляда, а если бы заметила, то все равно бы не поверила. И мои слова Ждана бы тоже не приняла за правду. В глазах деревенских я навсегда останусь странной девочкой, которую сломала потеря родителей. Но я не была сломанной, бабушка Ануйка хоть и по-своему, но починила меня.

– Мне нужно к себе, – тихо произнесла я, нехотя ступая на тропинку, ведущую в наш с бабушкой Ануйкой дом.

– Маруся?

Я вновь посмотрела на Ждану:

– Анна Митрофановна очнулась с криками петухов. Я сидела подле нее и поила отварами, что ты приготовила. Она сказала мне, что ты бы ни за что не оставила Макара, и я ей поверила… Спасибо тебе.

Я услышала все, что сказала Ждана, но в голове почему-то вдруг будто поселился рой диких пчел, я почувствовала слабость.

– Иди скорей, она очень ждет тебя.

И только тогда я побежала, не веря своему счастью. Я не осталась снова одинокой, бабушка Ануйка была жива.

Сначала их именовали кладбищенскими глазастыми цветами, а потом сократили название просто до глаз и приписывали их появление почему-то бабушке Ануйке. Бабушка Ануйка никогда не высаживала их и запрещала это делать другим, но люди всегда переворачивали все с ног на голову.

Со временем, когда бабушки Ануйки не стало, деревенские снова не постеснялись переиначить название фиолетовых цветов с ярко-желтой сердцевиной. Наблюдающее и пугающее растение тогда стало называться глазами Ануйки, а сейчас носит весьма безобидное имя – анютины глазки.

– Стой, пацан!

Подошвы скользили на влажных листьях. За поворотом ветер сорвал с головы шапку, и она осталась лежать между колесами припаркованных машин. Рюкзак неподъемный, будто ворованное назад тянет. Остановится – статья 158 УК РФ. Знал, на что идет, и поинтересовался рисками.

– Пацан, сто-ой!

Еще недавно никакой охраны не было, Егор убедился в этом, когда заходил в магазин с матерью, – рамок тоже не было, камеры всего две, покупателей днем мало, и откуда этот мужик вообще взялся?

Вцепившись в лямки рюкзака, Егор рванул через перекресток наискосок – к кладбищу. Нырнул за ворота между двумя готическими башенками: в крайнем случае сбросит, сейчас главное – отвязаться. Глянул вправо, влево – никого. Маячить на центральной аллее было глупо: миновав несколько участков, Егор приметил внушительный склеп, пригнулся и пошуршал к нему. Только когда приблизился, стало ясно, что прятаться негде – могильные плиты внутри невысокой ограды просматривались насквозь. Сам склеп в виде половины античного храма убежища и вовсе не предполагал – ступени вели к статуе Христа, но за ней вместо двери оказалась глухая стена. Припав к Христовым ногам, Егор медленно стащил рюкзак и прислушался. Шурх-шурх-шурх. Охранник видел, куда он свернул, и наверняка вот-вот будет здесь… На лестницу, где стояла статуя, художественно опирался обломок колонны. Егор бухнулся на колени, быстро втолкнул рюкзак в дыру между обломком и фундаментом, присыпал для надежности листвой и заново оценил свое положение: тупик. Христос глядел отрешенно и будто бы не осуждал. Туман клочьями застрял между могилами, на ветке клена подергивала хвостом крупная белка. Казалось, она пристально разглядывала Егора и непременно выдала бы его, если бы могла, но вместо этого рассерженно застрекотала, перемахнула на портик склепа и скрылась.

Откинув голову на ступеньку, Егор уставился в пасмурное небо и покорно ждал неизбежного. Неподалеку всхлипнула женщина. Затем еще раз, будто набиралась сил, и вдруг завыла, запричитала так, что внутри все сжалось, – раньше он не слышал подобного плача.

И тут же, само себя опровергая, вспомнилось позабытое, мутное: деревенский дом, хотя никогда он не бывал в деревне, и гроб, подпертый стульями, и такой же визгливый, длящийся бабий плач… Подслушивать неловко, стыдно. Чужие губы возле самого уха шепчут: «Иди на двор, поиграй с Гунькой». Гунька. Ничего не значащая собачья кличка. Кто это умер? Когда и где?..

Долго, насколько хватало дыхания, тянулось скорбное: «Warum? Warum?» И еще нечто, похожее на «Verlassen».

– Ну все, пацан. Вылезай, добегался.

Щурясь от мелкого дождя, Егор глянул снизу вверх, развел в стороны пустые руки.

– Куда дел? Сумку, спрашиваю, дел куда?

Пока тот заглядывал за надгробия, расшвыривая ногами сырые листья, Егор смотрел на скорбного Христа и мысленно торговался. Не найдет – в жизни больше чужого не возьму. Не найдет – раздам просто так пенсионерам каким-нибудь. «Играть брошу», – мелькнуло испуганно, но тут же скрылось. Все равно не бросит, чего сейчас врать-то?

– Еще раз я тебя, пацан, увижу…

Сквозь влажную дымку Егор различил удаляющуюся спину и шумно выдохнул. Стянул с лица шарф: мгновенно вернулись запахи – сырости, земли, дерева, и еще почему-то звуки – кроме плача скорбящей, тарахтел генератор, а сидеть на камне оказалось холодно, и пальцы замерзли так, что не разогнешь.

Снова завладев рюкзаком, Егор сунул руки в карманы, в который раз оглянулся на статую:

– Это. Спасибо, короче.

Не желая навлекать на себя случайной встречи с охранником, двинул к противоположным – северо-восточным – воротам и почти сразу увидел ее.

Странным было не столько то, что выглядела она чересчур обычно: черные волосы, короткая куртка, джинсы и трекинговые ботинки. Даже не то, что покойник, над которым она так убивалась, судя по надгробию, покинул этот мир еще в 1873 году. Но стоило Егору деликатно пройти мимо, скорбящая смолкла, смахнула с коленей сор и обернулась – бледное лицо без возраста ничем не выдавало недавних слез. Только глаза – пустые, темные. Неуютные глаза.

– Время не подскажешь? – спросила она деловито, без малейшего немецкого акцента.

– Да, – замешкался Егор, сбитый с толку такой быстрой переменой, и полез за телефоном. – Половина пятого.

Что-то мысленно себе прикинув, она кивнула и как ни в чем не бывало зашагала по аллее в том же направлении, что и он.

– А вам… – спохватился Егор, на ходу раскрывая рюкзак, – кофе не нужен? Пятьсот рублей всего, в-вот.

– Пятьсот? – Она покрутила в руках пакет зерен, проверяя срок годности. – И в чем подвох? Я такой за тысячу беру обычно. Краденый, что ли?

Впору было порадоваться, что уши и так от холода покраснели.

– Ладно, давай сюда свой кофе. – Она извлекла из кармана смятую авоську.

– Есть еще «Рафаэлло», две коробки, икра красная, в-вот, балык…

– Все давай.

Взбодрившись от мысли, что не придется торговать у метро, Егор разгрузился и сжал в кулаке свои первые легкие деньги.

– Спасибо. Ну я пойду.

– Иди.

Вот так просто. Намного проще, чем он себе представлял. Даже недавний побег от охранника казался теперь скорее смешным, чем страшным. Внутри не шевельнулось ничего похожего на совесть. В цену любого товара уже заложен процент на утрату. Каждый раз, когда он совершал покупку, просто заранее платил за все, что присвоил сейчас. Присвоил – значит, прихватил свое. Свое, а не чье-то, ясно?

Пальцы покалывало в предвкушении игры, но для начала нужно было закинуть наличку на карту. Окончательно повеселев, Егор прибавил шаг. Тут и там попадались ангелы: ангел сидящий, плачущий, задумчивый, строгий… Не кладбище, а музей. Краем глаза Егор заметил между деревьями двух девчонок – одна корябала маркером по белоснежной стене склепа, другая стояла на стреме. Заметив, что Егор на них пялится, склонилась к подруге. Взявшись под руки и перешептываясь, обе тут же перешли на соседнюю аллею. Стройный, похожий на небольшую часовню, вблизи склеп оказался не таким уж белым – надписи покрывали его сверху донизу, несмотря на прикрепленный к решетке почтовый ящик. Очевидно, магия, смекнул чуткий на суеверия Егор и вчитался.

«Милые Эрлангеры!..»

Действительно – фамилия исполнителей чуда, выполненная округлым шрифтом с засечками, была обозначена над входом в усыпальницу.

«Милые Эрлангеры! Дайте людям ума».

Егор нахмурился, поморгал и отыскал желания недавних просительниц, ожидаемо куда более прозаичные.

«Дорогие Эрлангеры, прошу вас помочь в приобретении кроссовок Nike в черно-белом цвете. Также прошу вас помочь в приобретении телефона Apple iPhone последней модели к концу года».

Чуть выше тем же маркером, но другим почерком излагалось: «Хочу, чтобы мои родители развелись и мы получили все имущество. Danke schön!»

Воровато оглядевшись, Егор нащупал на дне рюкзака шариковую ручку и сдернул зубами колпачок. Желание зависло на кончике стержня, приобретая все более лаконичную и исчерпывающую форму.

«Ув. Эрлангеры, хочу (зачеркнуто) прошу (зачеркнуто) крайне нуждаюсь в том, чтобы выиграть джекпот в слотах. Помогите».

Показалось или на и без того сумрачном кладбище едва заметно потемнело? Нет, ерунда, закат просто… За оградой зажглись фонари, и ярко-желтые листья над ними сделались прозрачными. Егор брел к супермаркету, завороженный внезапно увиденной глубиной. Не запомнил даже, как выждал в очереди, сунул купюры в банкомат, проверил баланс. Проверил же? И вот теперь сидел в своей комнате, слушая шкварчание с кухни: намечались макароны с тушенкой. Комп привычно грел правую ногу, телефон в ладони казался тяжелым, будто уже содержал в себе увесистую сумму с шестью нулями. Слоты, слоты, слоты. Богини и минотавры, никак не желающие складываться в удачную комбинацию. Каждый месяц кто-нибудь срывал джекпот. Кто эти люди? Существуют ли они, или система нарочно обнуляет счетчик, чтобы подбодрить неудачников? Егор верил, что существуют, хотя вот Саня Мохов, который привел его в игру, по-крупному никогда не приподнимался. Он и играл-то от случая к случаю на свободную мелочь, забирал столько, чтобы хватило девчонку в кино сводить, а у Егора мечты. Планы. Для начала раздать долги и перестать по подвалам шариться. Сперва за себя боялся, потом они у матери сумку дернули – прямо у подъезда, внаглую, чтобы его, Егора, проучить. В сумке было тысяч пять наличкой и банковские карты. О том, что это они, мать, конечно, не догадывалась. И о вине Егора тоже. Она вообще не догадывалась о многом. Что старый телефон не просто потерялся, что ноутбук, который он якобы сдал в ремонт и там его «окончательно доломали», не нужно было ремонтировать. Что Юкки… Но про Юкки лучше бы вообще не вспоминать.

Егор честно собирался отдать часть выигрыша матери, правда, еще не придумал, как именно это сделает. Хотелось, чтобы красиво и непременно инкогнито: мать получает анонимный перевод на крупную сумму, или находит пачку денег в почтовом ящике, или…

А потом уже кроссовки в черно-белом цвете и последняя модель айфона.

Вдохнул, выдохнул, закинул на депозит, хрустнул пальцами. Пафосная музыка, сопровождающая игру, казалось, звучит прямиком из сна, в котором Егор уже не Егор, а один из тех стримеров, что выигрывают прямо во время трансляции. Скалились горгоны, грифоны клекотали, буквы сыпались, составляя комбинации, которые он не успевал обдумывать, а даже если бы успевал – что толку, если на них все равно невозможно повлиять. Проиграв первый небольшой депозит, Егор раздосадованно цыкнул, пополнил счет всеми оставшимися деньгами и поднял бет.

– Давай, – шептал он, наблюдая, как редкие пегасы улетают в глиняный кувшин, а сумма мегаджекпота с каждой секундой стремится к десяти миллионам.

«Поздравляем! Игра Jackpot Bonus», – оповестил экран под фанфары.

Егор воззвал к Эрлангерам и нажал «Старт».

Золотые монетки заполняли пятнадцать клеток игрового поля нехотя и как-то вразнобой.

«Осталось вращений: 3».

– Дай, дай, дай! – уже почти стонал Егор, раскачиваясь в кресле.

«Осталось вращений: 2».

Средняя линия практически собралась. Последний спин заткнул дыру – майнор-джекпот, унылые восемьсот рублей. Правда, законченная линия давала право еще на три спина.

Егор всхлипнул и уронил голову на стол. Наблюдать за этим было невыносимо.

– Сын, ужинать!

Все те же фанфары оповестили об окончании игры. Он проверил результат из-под ладони.

Майнор. Насмешливый фонтанчик из золотых монет.

Вскочил, пнул кресло так, что оно откатилось к окну и уныло брякнулось о батарею. Упал перед столом на колени и поставил весь выигрыш.

– У-ужин!

И снова сыпались, сменяя друг друга, дельты, каппы и омеги. Алгоритм последовательно и неумолимо превращал понятные бумажки, совсем недавно полученные из рук женщины на кладбище, в ничто.

– Ну ты где? Я зову тебя, зову…

Егор погасил монитор. Сквозь влажные ресницы посмотрел на растянутый мамин костюм, полотенце в ее руках, тапки-лапы, которые она у него позаимствовала, потому что, в отличие от него, постоянно мерзла, – и внезапно понял.

– Иди на двор, поиграй с Гунькой!

Никакого Гуньки во дворе не оказалось. Ни под крыльцом, ни в огороде, ни в сарае, ни в страшном курятнике, где хранились дрова, а за поленницей растопырил обрубленные сучья корявый, с ободранной корой пень. Пень был весь черный от сырости и впитавшейся крови. Вогнанный углом, из него торчал топор.

Двор был плохо изученный, а потому интересный и без всякого Гуньки, хоть повсюду и воняло дымом. В конце длинной дорожки, ведущей от калитки к дому, стояла будка. Собака подняла морду, глянула без интереса и снова спрятала нос под лысеющим хвостом. В калитку то и дело заходили одетые в черное мужчины и женщины, старухи в платках и длинных юбках. Детей среди них не было. Шептались, крестились, скрывались в доме. Среди зеленеющих грядок валялся полусдутый мяч – пинать такой не получилось бы, так что пришлось оставить. Резиновые сапоги болтались на ногах и натирали пятку. С каждым шагом они издавали звук, похожий на всхлип. Со стороны леса к забору привалился брошенный коровник – бревенчатая сараюшка с провалившейся крышей и узенькими окнами. Вот только решетки на этих окнах были новые…

– Мальчик. Мальчик!

Белые пальцы хватаются за прутья. Ногти грязные и кровоточат.

– Не бойся, я тебя в щелочку вижу. Выпусти меня! Денег дам, все дам. Рядом с тобой должен быть засов.

Засов, толстый и тоже новый, крепко лежит в железных скобах.

– Помоги мне. У меня отец знаешь какой богатый, он живет в Канаде. Много денег тебе даст. Сколько скажешь – столько и даст. Они тут все с ума посходили.

– Со духи праведных скончавшихся душу раба Твоего Игоря, Спасе, упокой… – донеслось из дома вместе со сладким ароматом ладана. Пора было бежать священника смотреть, да и Гуньки все равно нет.

– Мальчик! Постой, мальчик!..

Егор заворочался на мокрой подушке, стертую пятку отчаянно жгло под одеялом. Последние слова еще колыхались в голове, когда он открыл глаза, и постепенно таяли, пока не превратились в мутную взвесь, как и сам этот непонятный, будто выхваченный из чужой жизни сон.

На всякий случай Егор проверил телефон, но вчерашний проигрыш ему, к сожалению, не приснился. Судя по возне в прихожей, мама собиралась на работу: он не продрых до полудня, как обычно в каникулы, а подскочил в семь. Вот почему голова такая тяжелая.

– Мам.

Она дорисовывала перед зеркалом глаз. Пахло лаком для волос, яичницей и кофе.

– Ты чего так рано? Не заболел?

– Я когда-нибудь был в деревне?

– Не был ты в деревне никогда, с чего бы. Бабушка у нас всю жизнь прожила в городе, дачу не стали покупать, когда соседи продавали, – кому и на чем туда ездить? Я и сама деревни не видела.

– А ты знаешь, кто такой Гунька?

Кисточка с тушью выпала из маминых пальцев и покатилась по плитке, оставляя жирные черные штрихи. Некоторое время мама молча смотрела на пол с отвращением, которого тот не заслуживал, а затем тщательно протерла влажной салфеткой и застегнула куртку. Второй глаз она так и не докрасила.

– За компьютером долго не сиди, сходи прогуляйся. Погоду хорошую обещали.

Снаружи моросил мелкий октябрьский дождь. Да уж, лучше не придумаешь… Егор ковырял остывшую яичницу и пытался понять, сколько лет было ему в том сне и что случилось дальше, после того как он убежал смотреть отпевание покойника. Куда подевалась тогда мама? Кто вообще все эти люди?.. От мысли, что сегодня нужно где-то найти еще денег, подташнивало. Может, консервы загнать? В кладовке стояли запасы – несколько банок оливок, горошка и кукурузы. Если повезет, снова попадется та сговорчивая скорбящая. На кладбище все равно идти придется.

А понял он вот что: девчонки с кроссовками были правы, а он – нет. Посмеялся над формулировками, а ведь тут, очевидно, чем подробнее опишешь желаемое, тем лучше. С чего бы Эрлангерам, которые отошли к праотцам еще до революции, разбираться в сортах джекпотов? Без ТЗ получишь хз. Тем более что желание они все равно выполнили.

Убаюкав тревогу мыслью о том, что выигрыш неизбежен, нужно только внести правки в запрос, Егор вышел в подъезд и не выглянул для начала в окно возле лифтов, как обычно, а беспечно выскочил на улицу – и попался.

–Надо же, Привал!– радостно ощерились они, на этот раз трое. – Привал, ты бабло когда вернешь?

Вместо ответа он скакнул через ограду палисадника и помчался прямо по жухлым соседским клумбам к только что подошедшему трамваю. Растолкав старушек, ввалился в вагон, по инерции пробежал его насквозь и затормозил возле последних кресел. Погоня была не то чтобы настойчивой – хватать его и бить на глазах у пассажиров им смысла не было. Стояли, лыбились.

«Мамке привет!» – не столько услышал, сколько прочел Егор по губам и опустил на сиденье тяжеленный рюкзак с консервами.

Скоро все это закончится. Совсем скоро.

Трамвай неспешно катил мимо серых пятиэтажек, кофеен и библиотек. На остановке «Введенское кладбище» никто, кроме Егора, не вышел, а он перебежал через дорогу, поглубже натянул запасную шапку и буквально наткнулся на свою вчерашнюю покупательницу.

Та как раз расплатилась за искусственные цветы, перекинулась парой слов с продавщицей и медленно, останавливаясь возле надгробий, побрела в сторону могилы того самого Оливье, что изобрел новогодний салат. К слову о салатах, у Егора как раз кое-что было.

– Здравствуйте! – заулыбался он, абсолютно уверенный, что фортуна на его стороне. – Как вам кофе? А для постоянных покупателей у меня скидка – повезло, что встретились! Сегодня только для вас…

– Нета, Неточка! – Со стороны цветочной лавки к ним спешила старуха-продавщица. – Сдачу-то забыла, держи.

– Да ладно, мелочь же. – Усмехнулась, но спрятала монетки в карман.

Бабка тем не менее не уходила. Выгодная сделка разваливалась на глазах.

– Очень ты мне, Нета, помогла.

– Пришел Володька?

– Как ты повыла – той же ночью пришел! Ложусь я, значит, спать. Свет выключаю и слышу в ванной: чик-чик-чик, ну точно как Володька мой бреется. Иди, говорю, приляг рядышком, отдохни. А потом холод такой, знаешь… Могильный.

Почувствовав себя лишним, Егор попинал листья, рюкзак поправил и потихоньку отошел к Эрлангерам – пусть болтают, а он пока закончит дела. Достал ручку, на пальцы подул, пририсовал перед словом «джекпот» жирную галку и заглавными буквами уточнил: «МЕГА».

– Тут я его и спрашиваю: покажи мне, милый, куда ты заначку дел? На смерть копил – а как смерть, так ни копейки не нашли. Похоронили-то до чего достойно – Светка перевела, бывшие его студенты скинулись, по соседям, понятное дело, все только добрые слова говорили, вот такой Володька был!..

Егор поразмыслил и поставил звездочку, как бы сноска на случай, если Эрлангерам что-то еще останется непонятно: «Мегаджекпот – полностью закрытое игровое поле».

– Бах! Я бегом туда. Смотрю – книга на полу валяется. Ну, книга и книга, в каждую книгу мы, конечно, не заглядывали, их у него вон сколько. Открываю – а там внутри вырезана дыра вот такого примерно размера, и в этой дыре – целая пачка!

Будто затылком почуяв, что он прислушивается, бабка осеклась, смерила Егора подозрительным взглядом и быстренько попрощалась. Пока он, озаренный еще одной идеей, криво приписывал сбоку: «И поскорее!», скорбящая в черном успела скрыться – пришлось высматривать ее среди памятников.

Впрочем, она и не пряталась – над кладбищем разнеслись знакомые причитания, на этот раз что-то про «находимся мы босешеньки, насидимся голоднешеньки». Не решившись приставать к человеку в горе со своими консервами, Егор присел на гранитную лавочку у соседней могилы и стал наблюдать, как жирная ворона пытается вскрыть оставленную кем-то конфету.

– Одна глупая-то женщина, неразумна молода жена, зажигала воскову свечу перед чудным перед образом…

Будто бы дымком потянуло, как с костра или пожарища.

– Как от той от восковой свечи поднимались-то дымочики, разносило огонечики…

«С ума сошла? Какое еще проклятие?– кричала на кого-то мама. – С сигаретой уснул пьяный, вот и все проклятие твое. Не звони мне больше! Нас это не касается. Все! Егорка, ты чего? Ложись спать, мой хороший, ни с кем я не разговаривала».

– Все огнем-то просветилося, а головней-то покатилося…

Горло стиснуло так, что воздух вышел с протяжным всхлипом. Егор уткнулся в рюкзак, плечи затряслись сами, хотя плакать он не собирался, но от голоса этого, слов погребального плача и кладбищенской тишины вдруг нахлынуло и потащило безнадежное «все, все мы там будем». И раб Божий Игорь, и Гунька, и Валентина, что засов клала.

Какая еще Валентина?..

– Эй. Эй, ты чего? – Кто-то тронул его за плечо. – Да не расстраивайся, выслушаю я твое специальное предложение.

И снова она не выглядела так, будто только что голосила на весь погост, только Егор отчаянно шмыгал носом и отворачивался.

– Я в последнее время что-то странное вспоминаю. Из чужой жизни.

– Так не бывает. Это твоя жизнь, ты просто забыл. Или тебе сделали, чтобы забыл.

– Сделали?..

Егор с размаху выпрямил спину и уставился прямо на нее.

– Это… проклятие, что ли?

– Тебя зовут-то как?

– Привалов Егор, – пробормотал он отчего-то по-школьному, как в журнале.

– Сколько лет?

– Шестнадцать.

Тут уже и она отчетливо изменилась в лице, правда, к добру или к худу, он так и не понял.

– Иди домой, Привалов Егор. И завязывай склепы портить – милой доброй семьи мукомолов Эрлангеров там все равно нет. Только их сын Александр, что застрелился в умопомрачении в возрасте тридцати шести лет.

И Егор пошел. Консервы глухо перекатывались внутри, когда рюкзак бился о коленки. Возле ворот с цветочной палаткой задержался, наблюдая, как продавщица оттаскивает под навес вазоны и венки, а когда она подняла голову, спросил:

– Он умер?

Старуха нахмурилась.

– Володька умер, а потом пришел к вам и показал, где деньги?

Вместо ответа она махнула на него рукой, скрюченной, как куриная лапа.

Бледно-зеленые цифры в полумраке показывали половину седьмого утра. Надо же, вырубился прямо в куртке, хорошо еще, что ботинки снял.

«Рюкзак!» – вспомнил Егор и соскочил с кровати. Неразобранный рюкзак он бросил в прихожей, мать, наверное, уже нашла, сейчас вопросики будут…

Пусто, тихо. Она с работы-то вообще возвращалась? Егор обошел комнаты – все выглядело как вчера, даже его грязная посуда так и засыхала в мойке. Под зеркалом понурилась мамина сумка – только сейчас заметил. То и дело поглядывая на эту забытую сумку, Егор вернул консервы в кладовую, поставил чайник, пинком включил компьютер и внезапно обнаружил себя перед зеркалом с сумкой в руках. Даже успел выложить мамин паспорт, расческу, косметичку и пачку одноразовых платков. Кардхолдера не было – после предыдущего случая мама стала хранить карты отдельно, хотя бы их, вероятно, взяла, иначе бы вернулась. Зато был кошелек. Прежде чем его открыть, Егор долго смотрел на свое отражение в зеркале, смотрел себе прямо в глаза, ставшие вдруг стеклянными и пустыми.

Принюхался, швырнул кошелек на тумбу, заглянул в свою комнату. Системный блок под столом пылал.

Небольшой автомобильный огнетушитель стоял в кладовке – Егор знал это, потому что сам выбирал и покупал его по маминой просьбе. Схватив алый баллон, он сорвал пломбу, выдернул чеку – к счастью, предохранитель на пилоте выбило и так, иначе кто бы про него вспомнил. Из раструба плеснула порошковая пена. Комп героически погибал прямо на глазах, но, по крайней мере, делал это в одиночку.

Дрожащими руками прислонив огнетушитель к стене, Егор потащился за тряпкой. Собирал грязную жижу в треснутый таз и попутно названивал маме.

Абонент недоступен. Раньше она никогда вот так не пропадала. Была еще тетя Ира, мамина подруга с работы, – созванивались пару раз, чтобы передать какие-то особенные кабачки, но сейчас выходной, восемь утра. А впрочем, ладно.

– Вышли вчера как обычно, – бодро и встревоженно заверяла тетя Ира. – Она к метро, я на автобус. Что значит – не вернулась? И не ночевала? Да нет, не собиралась она никуда, домой бежала. Господи. Одни неприятности у вас, все равно что прокляли. Сначала собачка, теперь Женя… Да позвоню я в полицию, позвоню. Ты только сам никуда не выходи, жди ее, вдруг вернется. Давай, Егорушка, держись.

Егор упал на аккуратно заправленную мамину кровать и тихонько завыл.

А что, если это они? Если они с ней что-нибудь сделали?.. Нужно признаться. Ну признается, и чем это поможет? Он даже настоящих имен не знает…

Все равно что прокляли.

Женщина с кладбища. Нета или как ее там. Она мертвого Володьку вернула, чтобы он показал, где спрятал деньги, так, может, и маму найдет? Поспрашивает у своих, которые все знают.

Наверняка понадобится фотография. В поисках нужного Егор выдвигал ящик за ящиком. Без интереса глянул и отложил свое свидетельство о рождении. Мало кто знал, что его отчество – Евгеньевич – на самом деле было матчеством. От отца не осталось ни имени, ни фамилии, ни даже дурацкого размытого снимка в тощем семейном фотоальбоме с пальмами. Зато нашелся мамин – не слишком новый, сделанный лет десять назад, но сойдет. Егор выдернул карточку из пластикового кармана и обнаружил, что с изнанки к ней прилепилась еще одна.

Круглолицый пацан в кепке и шортах обнимал дворнягу с плешивым хвостом. Егор смотрел на собаку не моргая. Это она была в том сне.

– Сергунька, Гунька, – прошептал он и потер глаза.

Мучительное ощущение, что он вот-вот узнает и вспомнит, давило на виски, но вспомнить не получалось.

Бросив обе фотографии в рюкзак, Егор все-таки раскрыл кошелек. Выгреб то немногое, что там нашлось, в надежде, что гадалка недорого берет, и запер за собой дверь.

От вида пятиэтажек, кофеен и библиотек за окном трамвая пробирала тоска. Будто вся нормальная жизнь осталась там, с виду рядом, но на деле недостижимо далеко, а здесь, в его собственной жизни, ведьмы на кладбище засовами по гробам колотили. И где-то еще заблудилась мама. С неба вперемешку с дождем сорвались первые снежинки, спустя мгновение повалил снег.

Продавщица венков оказалась на месте – укрывала пленкой свой не то чтобы нежный товар.

– Простите, – пискнул Егор. Откашлялся и попробовал снова: – Извините, я ищу Нету. Вы вчера здесь с ней разговаривали.

– Нету, – повторила она, то ли уточняя, то ли констатируя факт отсутствия.

– Мне ее помощь нужна. У меня мама… – Голос сорвался. Произнести это вслух внезапно оказалось совсем непросто. – Пропала.

Бабка глянула искоса, поправила на волосах шерстяную шаль и направилась куда-то. Буркнула что-то на ходу, но Егор не расслышал – просто молча потащился следом, потому что ничего другого ему все равно не оставалось.

На картах приземистое кирпичное здание было обозначено как «Дом у северо-восточных ворот». Достопримечательность, она же офис администрации кладбища. Именно туда они и направлялись, точнее, к одноэтажной пристройке под покатой крышей. У той обнаружился отдельный вход.

– Не знаю, дома ли она. Нета! Неточка! Тут гости к тебе!

Егор непроизвольно достал из кармана и смял в кулаке деньги.

– Спрячь, – шикнула бабка. – Нета денег не берет, это дар у нее. Бесплатно получила – бесплатно помогает, обидишь только.

– Какой навязчивый сервис, – удивилась теперь уже сама Нета, окидывая взглядом всего Егора с ног до головы. – Еще и с доставкой?

– П-постойте, я… – выставил он руку, отчего-то заикаясь. – Сейчас объясню. Я ничего не продаю, честно.

Женщины молча друг другу кивнули, и Егор шагнул в комнатушку один. С каждой стены смотрели иконы – он съежился под их взглядами. Протянул липкими пальцами фотографию мамы.

– Евгения, – сказала Нета и, как не заслуживающий внимания, отложила снимок в сторону. Сам не зная зачем, Егор отдал второй.

– Сергей, – кивнула Нета. – А от меня ты чего хочешь?

– Чтобы мама вернулась.

– Мама не вернется.

Ноги больше его не держали. Сидя на полу, Егор тупо рассматривал узор на циновке: кресты, кресты, кресты.

– Я буду произносить слова, – доносился издалека голос Неты. – Откуда и какие приходят, сама не знаю. Они будут про тебя. Послушай.

Он смотрел в пол и видел ее колени, обтянутые черными джинсами, и руки, сложенные ладонями вверх. Сначала она молча раскачивалась вперед-назад, дышала громче, глубже и вдруг запрокинула голову, заголосила так, будто все мертвые на этом кладбище скончались прямо сейчас:

– Зарослася путь-дороженька на буевку на спасовску, на могилушку родительску, она ельничком, березничком, мелким частым олежничком…

«Красивый-то какой папка твой лежит, таким красивым его и запомнишь», – всхлипывала над ухом тетушка Валя.

Это же его папку тогда хоронили.

– Доигрался Игоречек, – в который раз повторяла тетушка Валя и прикладывала к глазам платок. – Додумались тоже – на девку играть. Ну и что мне теперь с ней делать?

– С ведьмой-то? Брось, завтра решим. Давай помянем брата твоего, хороший был человек Игорь, да и его ведьма задурила.

– Ох, помянем.

Гунька с другой стороны стола размазывал по тарелке кутью. Егору липкая каша тоже не нравилась, но он хотя бы мог тайком поиграть в телефон, прикрыв его скатертью. Гунька ерзал и завидовал. Телефона у него не было.

– Как это вообще – в двадцать первом веке колдовать? Все село сглазила.

– Я иногда думаю – может, зря девчонку обвинили. Молодая, красивая, неглупая вроде. И ведь поверили ей, приняли. Только все наши беды с нее начались…

– А вспомни, как Ванька в Белоомуте утоп. Ну не мог он сам утопнуть – он нашу речку с десяти годов туда-сюда переплывал. А как к этой сунулся, на следующий день поехал с мужиками на рыбалку и утоп. Хотел-то познакомиться только, может, влюбился парень.

– В церкви тогда пол провалился. Что-то ей батюшка поперек сказал. Понял, наверное, что ведьма, вот в храм и не пустил. Тем более без платка и в джинсах.

– И трактор у Абрамцевых, когда ей дорогу не дали почистить. Импортный, между прочим, трактор.

– А в магазине партия молока скисла. Как это вообще? Всегда было свежее, а она – у вас тут антисанитария, понимаешь? И после нее скисло.

– Так еще статьи. За такие статьи сажать надо!

– Вот она и сидит. В коровнике. Ш-ш, все. Там за Егоркой приехали.

Мама ворвалась со двора, бледная, злая. Стала кричать, что не знала про похороны, а то забрала бы сына неделю назад. Тетушка Валя в ответ: ребенок уже взрослый и должен попрощаться с отцом, потом всю жизнь не простит, а неделю назад они и сами про похороны не знали, кстати, деньгами еще не поздно бы и помочь. «Значит, Егора вы больше не увидите!» – угрожала мама. «Бессовестная! – не отступала тетушка. – Игорь любил тебя, до самой смерти любил! А ты? Ни фамилии ребенку не дала, ни отчества. Можно подумать, он сирота».

Грохнула дверь. Кеды Егор натягивал уже на улице.

До ближайшей остановки поймали попутку. Воздух от гари казался густым и желтым. На обочине мелькнул и скрылся перечеркнутый указатель «Моховое».

– Мам, у них за домом в сарае сидит ведьма, – прошептал Егор, но мама ничего не ответила.

С родственниками он действительно больше не виделся.

– Моховое.

– Что? – склонилась к нему Нета.

– Село называется Моховое. Я вспомнил указатель.

Егор достал телефон и быстро набрал запрос. Пробежался по заголовкам: «Заброшенная деревня в Подмосковье», «Сгоревшая деревня Моховое», «Припять Московской области» и, наконец, «Деревня смерти». Прочитал вслух:

– Моховое – подмосковная деревня смерти. В две тысячи десятом году, когда бушевали лесные пожары, огонь добрался до поселка. Люди пытались побороть стихию своими силами: поливали дома водой, рубили деревья… Спастись смогли не все – огонь сметал на своем пути деревянные избы и проходил сквозь кирпичные дома. Многих смерть нашла в погребах и подвалах.

– Твоя тетя с семьей выжили. Валентина с мужем и сыном Сергеем, как и многие другие погорельцы из Мохового, получили жилье в Белоомуте. Через месяц новенького коттеджа не стало, муж уснул с сигаретой. Валентина взяла Сергея, собрала, что осталось из вещей, и устроилась у подруги в Дзержинском. Искала работу, обживалась. Что случилось с мальчиком, никто не знает. Его нашли в лесопарке сильно обугленным…

– Понятно, – вяло помотал головой Егор, давая понять, что больше подробностей не нужно.

– Работу Валентина все-таки нашла, техничкой на ТЭЦ-22. В один из дней, еще до смены, на офисном этаже замкнуло проводку, правда, потушили быстро, никто не пострадал. Угорела одна Валентина. Так в течение года огонь всю семью прибрал.

– А ведьма?

– Вот про ведьму не знаю.

– Подождите. – Шатаясь, Егор поднялся на ноги и посмотрел на нее, сидящую, свысока. – Про остальное вы откуда узнали?

– Твоя мама приходила ко мне. Поехали.

Пока она надевала пальто и искала ключи, Егор поймал себя на внезапном желании помолиться. И чтобы все это сгинуло, рассеялось, оказалось очередным похожим на правду сном, после которого неизбежно просыпаешься и включаешь комп, чтобы сбежать в еще одну выдуманную реальность, в которой, по крайней мере, все понятно.

– Три часа по навигатору, – сообщила Нета, глядя в телефон. – Пробки.

– Три часа до чего?

– До Мохового, конечно. Ты же хочешь знать, что случилось с ведьмой?

– Я хочу знать, что случилось с мамой.

На парковке сотрудников кладбища пискнул сигнализацией белый внедорожник.

– Благодарность от клиента, – подмигнула Нета, прежде чем сесть за руль.

Егор мгновенно сник. Такой благодарности он позволить себе не мог. Но хотя бы ботинками постучал, чтобы снег в салон не тащить.

– Вы сказали, мама к вам приходила.

– Да, – отозвалась Нета и надолго замолчала.

Ветер швырял снежинки в лобовое стекло, из-под колес летела жидкая грязь. Как можно было забыть Моховое? Летом 2010-го Гуньке было семь, и Егору тоже, мама привезла его на неделю каникул пожить к отцу. Перед этим объясняла тете Ире по телефону: «Вот прямо поклялся, что бросил играть. Валя, конечно, на его стороне, но говорит, что не врет. Игорь начал новую жизнь, мечтает вернуться к нам с Егоркой». Двоюродный брат Гунька оказался классный – всегда делился своими вещами, если Егору чего-то не хватало, рассказывал страшилки, после которых оба боялись заходить в курятник, и тетушка Валя ругалась, но шла за яйцами сама. Дядю Егор отчего-то помнил плохо, а вот папка… Он был. Топил баню, хлестал их с Гунькой березовым веником, после бани наливали квас и садились во дворе играть в карты на копейки, которые потом высыпались обратно в общий мешок независимо от того, кто выиграл, – а это всегда был папка. Других случаев, чтобы он с кем-то играл, Егор не помнил.

Хотя нет, было. Полный дом соседей, уже темно, но их с Гунькой отчего-то выгнали во двор, и они не пошли тогда в сарай листать запрещенные дядины журналы, а влезли на деревянную лестницу, чтобы подсматривать в окно.

«…А если я выиграю – увезу ее, и ты нас отпустишь», – сказал папка и пожал руку здоровенному Михаилу, у которого все плечи были в татуировках.

Сели. Раздали. Изба притихла.

«Скукотища», – вздохнул Гунька и спрыгнул на землю. Егор посмотрел еще немного, но тоже ничего не понял и догнал Гуньку, когда тот выходил за калитку с собакой. У Гуньки оказалось с собой немного денег, так что было решено прогуляться до дальнего магазина, который работал дольше и в котором продавали чипсы. Всю дорогу ноздри щипало от гари, даже ветер ее не разгонял.

Когда вернулись, люди уже разошлись. «У соседей переночуете», – сказала заплаканная тетушка Валя и вытолкала обоих за порог. В следующий раз Егор увидел отца уже в гробу, 28 июля 2010-го.

– Твоя мама обратилась ко мне после гибели Валентины, – внезапно заговорила Нета, когда автомобиль вырвался из пробки на Новорязанское шоссе. – Она поверила в проклятие, говорила, в опасности все, кто был в тот день на похоронах. Ирония в том, что из всех них в живых остался только ты.

Егору внезапно стало холодно, несмотря на подогрев сиденья.

– Твоя мама поменялась с тобой.

– Но она жива. И прошло девять лет.

– Поменялась с тобой, и я выторговала для нее отсрочку на девять лет. Больше ничего не сделать. Мне жаль.

– Бред, – выдавил Егор. Бросил взгляд на пролетающие мимо склады и ангары, фуру, обгонявшую слева, иконку на приборной панели. – Бред, вы все ненормальные. Какие проклятия? Как во все это можно верить? Отвезите меня обратно, мне домой надо.

Он схватил телефон, снова набрал мамин номер и снова выслушал автоответчик. Повторил уже не столь уверенно:

– Бред какой-то…

Автомобиль свернул к придорожной заправке. Пока Егор безуспешно пытался выдернуть из рукава торчащую нитку, Нета сходила в кафе и вернулась с двумя картонными стаканчиками кофе.

– Ты забыл своего отца, забыл похороны, забыл, что не помог той женщине, хотя у тебя был шанс, верно? Это я сделала, чтобы мертвая потеряла тебя.

– Я был ребенком! – выкрикнул Егор сквозь слезы. – Я даже не понял, что ей нужна моя помощь.

– Ну конечно, не понял. – Она печально ему улыбнулась. – Пей кофе. Давай хотя бы выслушаем ее, а потом ты вернешься домой, обязательно.

Промзоны, провода, вышки ЛЭП, панельки, сменяющиеся промзонами, проводами, вышками. Егор цеплялся за все эти приметы нормальности. Что-то, что самим своим существованием противоречит деревне-убийце, призрачной деревне, Припяти Московской области. Всему, что он только что услышал.

– Я продал друга.

– Что, прости?

– Продал друга, – пробормотал Егор летящему снегу, стаканчику кофе в своих руках, непослушной нитке, болтающейся на рукаве, чему угодно, только не Нете. – Мне нужны были деньги, и я продал на «Авито» нашу собаку, а матери наврал, что она сбежала. У меня болезнь, как у отца. Игромания. Только он пытался спасти человека, а я продал Юкки, чтобы поставить на слоты.

– Хорошим хоть людям продал?

– Лучше меня.

Егор закрыл глаза и не открывал их до тех пор, пока не почувствовал, что машина останавливается.

Снег унялся. Среди заросшего сухостоем пустыря стоял единственный мертвый дом.

– Узнаешь что-нибудь?

Узнать и без того подзабытое село в пяти кирпичных развалюхах – выбитые окна, рухнувшие крыши, проросшая сквозь перекрытия трава – было невозможно. Егор не представлял, насколько в действительности пострадали дома, хотя кое-что видел на фото. От деревянных не осталось и оград – только юная еловая поросль в том месте, где они когда-то были. И все-таки он попробовал.

– Вон там магазин. – Тот самый, где они с Гунькой покупали чипсы. – Это ДК, в нем кино показывали. Детский сад или младшая школа, не помню, что-то малышовое.

Они молча брели по протоптанной тропинке к магазину, вокруг лаяли, но не приближались бездомные собаки.

– Мне нужно понять, где находился ваш дом. Хотя бы приблизительно, – сказала Нета.

Егор повернулся к магазину спиной и зажмурился, вспоминая.

– Вот туда примерно мы шли. Налево и долго прямо, тут везде были дворы, шли, шли, шли, потом сворачивали за зеленым забором… – Нета молча следовала за ним не отставая, а Егор чувствовал себя героем шоу о паранормальном всякий раз, как указывал в пустоту то слева, то справа. – Детская площадка была. И дорога. Целая улица.

Под ногами хрустела подмерзшая трава. Ничто здесь не напоминало ни дорогу, ни улицу, по которой они с Гунькой брели, передавая друг другу пачку чипсов и облизывая пальцы. Время от времени брат окликал собаку, и та подбегала, виляла хвостом в репьях. Вероятно, в тот вечер взрослый, здоровый, крепкий папа внезапно умер.

– Ну и… вот. Думаю, это здесь.

– А не там? Похоже, фундамент.

Нета указала на холмик метрах в тридцати от того места, где стоял он. Егор осмотрел гнилые доски и кивнул – это было все, что осталось от коровника.

Лицо ее сделалось сосредоточенным, в руках появился короткий огарок церковной свечи. Нета запалила фитиль зажигалкой, подержала ладонь над огоньком, чтобы тот набрал силу, и воткнула свечу в землю. Сама она опустилась на колени и принялась раскачиваться, как уже делала у себя в доме, – сначала молча, а затем пришептывая все громче, заунывнее, со старушечьими подвываниями:

– Как иду, бедна горюшица, как от пения церковного и от звона колокольного, как иду к подружке милою, как к касатой белой ластушке. Как сегодней темной ноцей худо спалось – много грезилось. Пришли девки недоростоцки, как ведь будили меня, беднушку, ко годовому ко праздницку…

Заметалось, закричало воронье над черными обломками деревьев, рвано несся собачий лай, и снова Егора тащило куда-то – не то в день 29 июля 2010-го, когда за двадцать минут огонь с торфяников пожрал село Моховое без остатка и тьма от пожара не сходила несколько недель, не то дальше, глубже, в октябрь 1914-го, где мучился от бессмысленности и помрачения ума Александр Эрлангер, инженер и ученый-агроном.

– И сказали мне-ка, беднушке, у моей подруженьки милою нова горенка построена без дверей да без окошецек, без кирпицной белой пеценки. Строители хорошие как срубили нову горенку, как петли не сломаются, да клюци не потеряются…

Не нужно ему никакого джекпота. Пусть только мама вернется. Бог и все святые, если вы есть, – а вы есть, раз есть мертвые, с которыми эта юродивая Нета говорит прямо сейчас, и мертвые приходят, им есть откуда приходить, – пожалуйста, пусть она вернется.

– Охти, мне, мне-ка тошнешенько, ты, подружка моя милая, ты, касата бела ластушка, уж ты когда в гости поладишься?

– В гости, – повторил он одними губами и внезапно понял, что замерз, настолько замерз, что, если не сядет в машину прямо сейчас, – рухнет на месте, как ледяной столб.

– Поехали, – обычным голосом сказала Нета и задула свечу. – В Белоомуте переночуем, придет она.

И хотелось бы заспорить, да не было сил. Машина внезапно оказалась далеко, словно за время их отсутствия ее передвинули несколько раз. Оставляли возле двухэтажной панельки, а возвращались почему-то к деревянному памятному кресту с табличкой, где были выбиты тринадцать фамилий погибших жителей села. Там Егор и увидел щенка, а щенок – Егора. Толстолапый, белый в черных отметинах, он выкатился из кустов, поковылял за ними, не успевая, и остался сидеть на дороге, когда двери машины захлопнулись.

Через боковое зеркало Егор наблюдал, как пес зевает, заметает снег хвостом и отдаляется.

– Стойте!

Нета плавно свернула на обочину. Егор распахнул дверь и побежал, на бегу расстегивая куртку. Схватил щенка, прижал его, такого грязного, что запачкались руки, к себе и припустил обратно.

– Ну замечательно. Привет, пассажир. Как назовешь?

– Мох.

Зоомагазин в Белоомуте работал до восемнадцати – едва успели. Маминых наличных, которые Нета не приняла за работу, хватило на шлейку, миску и большую банку собачьих консервов. Усталая девушка за кассой заулыбалась, как только увидела черный нос. Егор показал щенка поближе.

– Где здесь можно переночевать? – поинтересовалась Нета, явно пользуясь минутой ее расположения. – Есть проверенная гостиница или частники? Да, мы с собакой.

– С собакой можно к Балашову, кажется. У него хостел, но никаких коек, отдельные номера. Там есть столовая и душ. Я запишу для вас адрес и телефон.

И она действительно записала. Дом на берегу Оки, Егор посмотрел по картам в телефоне. Уже в машине полистал фотки – обычная ночлежка, разве что с беседками и мангалом, вот только даже на такую денег уже не осталось. Будто в назидание, за окном мелькнуло и скрылось здание с вывеской «Школа-интернат».

– Если мама не вернется, – сказал он, поглаживая пса, – я не смогу оставить Мха себе. Меня заберут в детский дом, и нужно будет искать ему временное жилье. Всего на два года.

– Звучит по-взрослому, – заметила Нета. – Думаю, пару лет я смогу за ним присматривать. Непохоже, чтобы он вырос крупным. Максимум средний.

– А сейчас мне нечем платить за хостел.

– Твоя честность сражает наповал. – Автомобиль съехал на парковку возле глухой кирпичной ограды, и Нета заглушила двигатель. Подмигнула, выдернула ключи. – Если все пойдет так, как задумано, с нас вообще не попросят денег.

Прежде чем позвонить в домофон, постояли у реки. Серая вода в мелкой ряби плескалась границей между рабочим поселком Белоомут – миром живых – и лесом, частью которого стало теперь Моховое, – миром мертвых.

– Ну, идем. Детям ужинать пора.

Дети – это она про Мха и Егора сказала, а ведь он сегодня даже не завтракал, и пес наверняка тоже. Металлическая калитка пискнула и отщелкнулась. За ней оказался выложенный брусчаткой двор, несколько дорожек вело к реке – между стволами деревьев темнели деревянные беседки, неуютные в такую погоду. Наверное, летом здесь народу побольше, вон даже пляж есть, но сейчас, кроме них троих, никого не было видно. Нета распахнула пластиковую гостиничную дверь, и Егор испугался, что из-за собаки его прогонят, однако мужчина за стойкой ресепшен поднял голову и улыбнулся одними глазами за яркими стеклышками очков. Выглядел он колоритно – как пожилой лесоруб в клетчатой рубахе и с бородой, только в профессорских очочках. На бейдже значилось: «Иван Балашов». Сам хозяин.

– Всего на одну ночь, – сказала Нета и выложила на стойку паспорт.

В холодном свете лампы ее лицо выглядело будто постаревшим. Егор подумал: сложно, наверное, говорить с мертвыми, но как удачно, что он тоже везде таскает с собой паспорт.

– Оплата после выезда в двенадцать ноль-ноль следующего дня. Столовая работает в любое время, душ в номере. Если нужно, я принесу одноразовые пеленки для нашего шерстяного гостя.

Егор уже считал его хостел лучшим хостелом в мире.

– Иван, – внезапно доверительным тоном заговорила Нета, даже над стойкой к нему склонилась, – скажите, вы давно живете в Белоомуте?

– Прилично, видите, бизнес успел сколотить.

– А про Моховое вам что-нибудь известно?

Вместо ответа он побарабанил пальцами по столу, снял очки и устало потер глаза.

– Все постоянно об этом спрашивают, да? – как бы пошла на попятную Нета, но Иван покачал головой.

Если бы Егор не сомневался в своей способности понимать людей, то сказал бы, что вопрос коснулся личного.

– Вы заселяйтесь и приходите в столовую, пообщаемся. Мне тоже хочется знать, что вам известно про Моховое.

– Вау, – прошептал Егор и пощелкал упругими пластиковыми кнопками. – Вот бы сыграть!

– Ничего не трогай. Поднос бери, тут есть пюре и куриные крылышки. И салат не забудь.

Не сводя глаз с чудо-машины, он нагрузил поднос пюре, крылышками и салатом – всего по два. Выбрал стол поближе, набил рот едой и попытался представить, как все это работает. Четыре игровых поля, пластиковые панели цвета фуксии, щель для жетонов – чистое ретро. Такие автоматы называли «однорукими бандитами» из-за рычага, который запускал игру, и способности эффективно обчищать карманы. Тот, что стоял в столовой, был более новым – с кнопками, но все равно мог считаться прапрадедушкой тех слотов, в которые Егор гамал на телефоне или с компа. Вообще-то их еще в двухтысячные запретили, странно, что он здесь.

– Дочь подарила, – словно прочитал его мысли Иван. Поставил на стол стакан компота и уселся напротив. – Он сломан, просто декорация. Как устроился младший постоялец?

– Помылся, налопался и спит, – впервые осмелился подать голос Егор. – Надеемся, не разнесет весь номер.

Иван поулыбался, но было заметно, что волнует его другое.

– Моховое, – заговорил он, глядя попеременно то на Егора, то на Нету. – Моя дочь – журналистка, после запрета игровых автоматов она работала с темой подпольных казино. В Моховом жил совладелец такого бизнеса. Он согласился пообщаться анонимно, Даша сняла комнату в частном доме, планировала пробыть там около недели. Двадцать восьмого июля она должна была вернуться в Москву, мы созванивались накануне. Я был уверен, что моя дочь в безопасности: она на своей машине, с минимумом вещей, взрослая, здравомыслящая… Торфяники тогда уже хорошо горели, и Дашу предупреждали коллеги. Что могло пойти не так? На звонки она не отвечала – но такое бывало и раньше. Я находился тогда в Канаде и сначала пытался выяснить, где Даша, через знакомых. Когда стало понятно, что из Мохового она не вернулась, сразу взял билеты. Моя дочь так и не нашлась – ни живой, ни мертвой.

Егор сглотнул и медленно перевел взгляд на Нету, но она на него не смотрела. Она, казалось, вообще забыла о его существовании.

– Я искал, полиция искала, частные детективы работали. Почему она не уехала вовремя? Была идея, что Дашу убил информатор, мы даже установили личность, но его самого похоронили за день до пожара. Не знаю, что у них там случилось. Возможно, она зачем-то ушла в лес и угодила в пекло. Не думаю, что смогу найти ее живой спустя столько лет.

– Но вы все равно задержались в Белоомуте на девять лет.

– Да, общался с людьми. С теми, кто выбрался из Мохового и мог видеть Дашу. Мне до сих пор не говорят всей правды: официально данные по погибшим одни, со слов местных – другие. Я не могу уехать, пока не выясню, где моя дочь.

– Она была там, вы правы… – Нета потянулась через стол и накрыла его руку своей. – Дарья погибла. Мои соболезнования.

«У меня отец знаешь какой богатый, он живет в Канаде», – вспомнил Егор, и переносица налилась тяжестью. Он мог ее спасти. Мог отодвинуть засов. Только не рассказывай ему. Пожалуйста, не рассказывай такую правду.

Нета шумно выдохнула и убрала руку.

– Я могу дать вам поговорить с ней.

– Вы что, экстрасенс? – слабо, но без видимого скепсиса улыбнулся Иван.

– Вопленица. Моя мама голосила, и бабка, и прабабка. Звали на похороны, поминки, а я с детства слушала и запоминала. Когда человек умирает, надо хорошенько поголосить, чтобы душа его здесь не задержалась, легко на тот свет перешла и чтобы тех, кто оттуда к нам пытается попасть, отпугнуть. Мертвые-то слышат, если правильные слова говорить, даже погостить придут, если позвать. Вот кто про это знает, тот вопленицу зовет, но люди забывают и нас, и мертвых своих…

Тихий, будто журчание, голос успокаивал, и даже то, о чем говорила Нета, уже не звучало деревенской быличкой, наоборот – сама столовая, где работяги доедали винегрет с котлетами и расходились по своим делам, казалась менее реальной, чем скучающие по родным кладбищенские насельцы.

– А они приходят ко мне, мертвые эти, да просят навестить. Кого найду – на могилке повою, а кого только в молитвах помянуть могу. Вот и мотаюсь по кладбищам как неприкаянная.

Иван растерянно покрутил в руках пустой стакан, обернулся к линии раздачи:

– Рит, смена закончена, иди домой! Сегодня закроемся пораньше. К вопленицам я еще не обращался, – пробормотал он уже самому себе.

Свет в зале погасили. Осталось только несколько тусклых ламп, освещавших написанные маслом тоскливые пейзажики с лесом, полем и рекой. Больше всего Егору хотелось сбежать в номер. Залезть под одеяло, обнять пса и только утром узнать обо всем, что здесь было. Приехать домой, и чтобы мама его встретила. Вместо этого он потихоньку собрал посуду, отнес ее в безлюдную кухню и вернулся. Вопленица дремала, прикрыв глаза, Иван неподвижно смотрел в окно.

В дверь тихонько постучали: тук. Тук-тук. Тук. Иван дернулся было открыть, но Нета жестом его остановила. Крикнула:

– Входи!

Егора пробрал озноб. Он вытаращился на дверь – та, к счастью, не шелохнулась, но он смотрел и смотрел, пока не заболели глаза.

– Папа, – всхлипнула Нета.

Сложенные замком пальцы Ивана задрожали. Егор снова пожалел, что не может запереться в номере прямо сейчас.

– Пап, они не все в это поверили, там жили нормальные люди. Просто они молчали, делали вид, что ничего не происходит, – боялись Михаила. У него дочка заболела, и он запер меня в сарае, пообещал закопать в лесу, если подтвердится диагноз. Игорь играл на меня, как на вещь, – я приехала из-за него, он единственный согласился со мной поговорить. Но он меня проиграл.

– Как умер Игорь? – сипло спросил Егор и не узнал собственного голоса.

– Сердце. Никто его пальцем не тронул.

Нета – или то, что в ней сидело, – вскочила, с грохотом оттолкнула стул, взвизгнула обиженно и зло:

– Они обвинили меня в его смерти! Во всем обвинили! Сказали, что я ведьма!

Егор отвернулся, чтобы не видеть, как Иван обнимает дочь, не видеть его лица. Только слышал их приглушенные голоса:

– Это из-за работы? Ты что-то нарыла? Кому-то помешала?

– Нет. Так получилось, пап. Просто так получилось. Меня не собирались убивать. Заперли, а когда на деревню пошел огонь, обо мне просто… забыли.

– Почему же я не нашел тебя?..

Оконные рамы поскрипывали под порывами ветра. Снег снова начался и в наступившей тишине дробно сыпал на жестяной карниз там, снаружи, во тьме.

– Говорят, погибло тринадцать человек, но нас больше. Наши тела никто не опознал, не востребовал, поэтому нас замели под ковер, чтобы скрыть, а когда ты приехал, никто бы уже не признался. Меня закопали с табличкой «Ж., труп 9375». Спустя пять лет эксгумировали и сожгли снова. Я лежу здесь, в общей могиле с бездомными, но моего имени нигде нет.

– Говорите, что вы не ведьма, а сами прокляли людей, – заметил Егор угрюмо.

Лицо Неты, которое больше не было ее лицом – оно разгладилось, исчезла морщинка между бровями и складки вокруг рта, – оказалось совсем близко. Дарья разглядывала Егора прямо оттуда, мертвыми глазами через живые.

– Прокляла, – согласилась она запросто. – Я тогда изнутри кипела по-настоящему. А ты тот мальчик, сын Игоря Авдеева, это тебя я видела возле коровника.

Егор втянул голову в плечи.

– Не забирайте маму.

– Кстати, я не могу ее найти, – слегка нахмурилась покойница, – она от меня прячется. А хочешь, сыграем? Сыграем на нее, как на вещь? Это будет, пожалуй, честно. И весело. Ты ведь тоже любитель поиграть, как твой отец?

– Нет. – Егор поспешно отодвинулся, чтобы не чувствовать ее дыхания на лице. – Ненавижу карты, никаких правил не знаю.

– Минуту, – вмешался Иван. – Даша, какие игры? Поговори со мной. Что еще за общая могила? И кто такой Михаил?

Егор же похолодел, когда понял, на что она намекает. Еще поискал внутри, но ни покалывания пальцев, ни того нетерпеливого зуда, который гнал его к чертовым слотам, и ничего, похожего на азарт, не обнаружил. Один лишь страх, страх до спазмов в животе, до потных ладоней, до головокружения от мысли, что случится с мамой, если он проиграет.

– Михаила больше нет, – ласково объяснила Дарья. – Их всех больше нет, папа. Остался только… он!

Егор сжался под ее взглядом. Неработающий игровой автомат скрипнул, замерцал всеми своими лампочками. Металлическая мелодия брякнула было в его нутре, но тут же оборвалась.

– У каждого из нас один раунд. – Дарья по-детски улыбнулась и хрустнула пальцами. Сейчас она сидела напротив за пустым столом и слегка раскачивалась на стуле. – Если выигрываешь ты – я остаюсь ни с чем. Если я – ты остаешься ни с чем. Держи!

Сухая ладонь вытянулась перед ним и отползла. На столешнице остался тусклый металлический жетон.

– А если ничья? – заволновался Егор. Его не покидало ощущение подвоха, но мысли путались, обман не раскрывался.

– Ничьей не будет. Начну, если ты не против?

Не поднимаясь, она сделала едва заметное движение пальцами, будто отбросила что-то невидимое. Егор вздрагивал от каждого раскатистого «дзынь» – оно означало, что выбор сделан. В верхнем дополнительном игровом поле в три ряда выстроились девять одинаковых планет, все строчки слева окрасились сиреневым, справа – алым. Оставалось только наблюдать, как максимальные значения одно за другим топорами вколачиваются по центру: 7. Еще раз 7. И снова 7.

– Джекпот, – равнодушно сообщила Дарья, и только тогда Егор раскусил подвох.

Она уже мертвая. Невозможно выиграть у покойницы.

Егор отлепился от стула, сжал в кулаке жетон и в три шага подошел к автомату. В мозгу билось только «Ув. Эрлангеры, ув. Эрлангеры». Прежде чем бросить жетон в щель, он обернулся и дрожащим голосом уточнил:

– А если все-таки ничья?

Дарья тонко улыбнулась:

– Сыграешь со мной вничью – считай, ты победил.

Конечно. Вероятность двух джекпотов подряд – ноль целых, ноль десятых. Как и отыграть в карты чужую жизнь. Как поговорить с дочерью спустя девять лет после ее смерти. Как отмотать время и вернуться на два дня назад, когда ничего этого еще не случилось.

– Прости, мам, – прошептал Егор и запустил игру.

Он не видел, как выстраиваются рядами планеты, потому что думал о Мхе, который, должно быть, уже проснулся и испугался того, что остался совсем один. Не видел, как мелкие строчки по обе стороны от планет вспыхивают огненными звездами, – Юкки купил одинокий мужчина, у которого недавно умерла от старости собака той же породы. И уж точно не видел, как опускаются и замирают на своих местах свинцовые семерки: жаль только, с Гунькой так мало общались, теперь уже не исправить…

От тишины закладывало уши. Егор приоткрыл один глаз, потом второй.

Джекпот.

– Это правда?.. – повернулся он к Ивану. Тот стоял с пустыми глазами и все равно что отсутствовал. – Я выиграл?

Снова постаревшая, Нета переводила измученный взгляд с одного на другого.

– В этом доме найдется горячий чай?

– Нет-нет, денег не надо, – заверил Иван, как только Нета достала карту. – За счет заведения, к тому же ваш пес не сжевал ни одного кресла.

– Потому что там не было кресел, – сонно пробормотал Егор. Он спал стоя, хоть и придерживал обеими руками Мха, который снова высовывал нос из-под куртки.

До кладбища Белоомута добирались двумя машинами: Иван – впереди, белый внедорожник Неты – сзади. Здешний погост ничем не напоминал Введенское с его усыпальницами и ангелами – даже тишина звучала иначе. Во все стороны, дальше, чем хватало глаз, расходились ряды одинаковых участков, ветер шелестел целлофановой оберткой живых цветов, пока добирались на кладбищенскую окраину – к сектору для безродных. Ноги по щиколотку погружались в жидкую грязь. Ботинок едва не соскочил, и Егор придержался за оградку, чтобы подтянуть шнурки. Вытер руки, глянул в небо – тучи нависали волнами, бесшумным роем кружила птичья стая, пока взгляд не перестал различать ее над деревьями. Могила, возле которой застрял Егор, заросла травой выше его роста: ломкие стебли пиками выпирали из провалившейся ямы. Таких здесь попадалось много. Егор двинулся было дальше, но теперь уже другая нога выскользнула из ботинка, будто что-то удерживало его на месте. Прислоненная к оградке, из земли углом торчала табличка, отвалившаяся от гнилого креста. Кровь прилила к щекам: «Игорь Авдеев».

На ладонях остались крупицы ржавчины. Егор поднял голову, но Иван с Нетой успели отойти довольно далеко. Егор протер табличку рукавом и, свесившись через оградку, пристроил ее к кресту. Нужно будет сказать маме – может, получится привести все это в порядок. Не особо на что-то надеясь, набрал номер, в последний раз послушал автоответчик и отключил телефон, пока оставалось хотя бы два процента зарядки. Да, он выиграл, вот только что?..

Алые букеты на грязном снегу виднелись издалека. Других цветов, кроме тех, что принесли они сами, не было – как не было ни имен, ни фамилий на невзрачной дощечке, прибитой к одинокому столбу. Скупое перечисление годов. Здесь и упокоилась Дарья.

– Могилу отца нашел, – шепотом поделился Егор с Нетой. Та молча подняла вверх большой палец.

– Вы вернули мне смысл, – сказал Иван.

– Денег не надо, – усмехнулась Нета, – правда, у молодого человека наверняка найдется просьба. Можете помочь ему, если хотите. Будем считать это благотворительностью.

Просьба? У него? Егор мгновенно вспомнил про долг. Слишком много – неудобно называть такую сумму, когда сам он ничего не сделал. Попросить половину? Четверть? Сколько не жалко?

Помявшись, он шепнул несколько слов Ивану на ухо.

– Без проблем, скажи, куда переводить.

Егор продиктовал номер и всю обратную дорогу до машины крутил в кармане телефон. На деньги, которые он задолжал, вполне можно было купить новый комп – не с лучшими характеристиками, но нормальный. А можно было увеличить их так, чтобы хватило и на долг, и на комп, ведь склеп Эрлангеров никуда не делся, желание работает…

Он ощутил на себе оценивающий взгляд Неты. Забрался на заднее сиденье, где уже поскуливал заскучавший щенок, прикрыл телефон рукой, дождался загрузки и проверил – Иван перевел больше, чем он просил. В два раза больше.

– Заедем ко мне, – сказала Нета, поглядывая на него через зеркало заднего вида. – Я должна кое-что тебе вернуть.

А можно действительно взять и отдать долг. Можно ведь… не продолжать?

И мысль эта, которую Егор прокручивал в голове снова и снова, наблюдая за мелькающими столбами и небом в проводах, от количества повторений давалась все легче: не будет у него выигрыша с шестью нулями. Никогда.

На парковке Введенского кладбища Нета вручила ему авоську с конфетами и кофе – всем тем, что он крайне удачно впарил ей в первый день знакомства. Сказала:

– На обратном пути зайди туда, где это взял. Тут рядом. А деньги – не ответ, Егор, это еще один вопрос. Ни я, ни Иван на него за тебя не ответим.

Некоторое время он молча рассматривал свои ботинки.

– Я приду завтра, ладно? Просто так приду.

– Приходи.

Так, с авоськой в одной руке и Мхом на поводке – в другой, Егор потащился к магазину. Можно было обмануть и просто поехать домой, но взгляд Неты отчего-то преследовал его даже после того, как она заперлась в своей пристройке.

К полному невезению, на этот раз охранник покуривал у входа. При виде Егора он отбросил сигарету, шустро переместился к дверям и расставил ноги.

– Вали отсюда.

– Я заплатить хочу.

– Чего?

– Заплатить, – повторил Егор громче. – В прошлый раз забыл.

Тот посторонился, но, кажется, в искренность намерений не поверил – громко пыхтел за спиной все то время, что Егор выкладывал упаковки на ленту, снова включал телефон и ждал, оплачивал, собирал купленное обратно, а потом долго смотрел на экран, позабыв и про охранника, и про то, что сейчас ему полагалось бы поскорее уйти, и даже про Мха, к которому вовсю тянула руки какая-то девочка.

Пять пропущенных от мамы.

Егор бежал. Не дождавшись трамвая, бросил где-то продукты, чтобы нести собаку, бежал все эти три остановки и дальше. Не задержался, даже когда возле подъезда его ударили в плечо.

– Привал, должок когда вернешь?

– Завтра, – выдохнул он, – завтра отдам с процентами, – и взлетел по лестнице на свой девятый, позвонил, чувствуя, как от страха темнеет в глазах: что, если ее снова не окажется?

Но мама открыла. Повторяла: «Прости, прости, представляю, как вы все тут волновались». Еще говорила, что плохо себя почувствовала и все это время сидела в церкви, было страшно выходить – паническая атака, наверное, но ее не выгнали и накормили, она даже как будто забыла, кто она и какой у нее адрес, вообще не понимала, куда идти, и боялась, что ее отвезут в психиатрическую лечебницу, поэтому сидела и молчала. Но сейчас все хорошо, нужно только на всякий случай сходить к врачу.

– Это Мох, – вставил наконец Егор, глупо улыбаясь. – Я его на улице подобрал. А еще у меня компьютер сгорел.

По маминому лицу пробежала едва заметная тень.

– Не страшно, починим, – сказала она и сама себе кивнула. – Просто починим.

Утром последнего дня школьных каникул он проснулся, как в канун Нового года, – с ощущением начала новой жизни. Погулял с Мхом, потом долго сидел с ним в пустой кухне и смотрел, как тот хрустит сухим кормом, который купила вчера мама. Нужно было еще отвезти его к ветеринару, но до этого у Егора оставались кое-какие незаконченные дела.

Меньше всего он ожидал встретить кого-то у склепа Эрлангеров в такую рань, однако по мере приближения – четыре белые розы в руках намекали, что он здесь не просто праздно шатается, – стало ясно: Эрлангеры работают без выходных. Пришлось подождать, пока парень в желтой куртке допишет свое желание и скроется, тревожно оглядываясь. Егор, конечно, прочитал.

«Господа Эрлангеры, помогите сдать сопромат с первого раза! Аминь».

Бросая по сторонам точно такие же взгляды, как и его предшественник, Егор положил цветы к решетке, закрывающей вход в часовню, извлек из рюкзака шариковую ручку и нацелился было в стену, но передумал. Вместо этого отступил на шаг, поклонился и шепотом сказал:

– Спасибо.

Сверху за шиворот посыпался мокрый снег. Щекастая белка – та же или ее родственница – перебирая лапами, спустилась по стволу и поскакала прочь, задрав пушистый хвост.

– Уехала! – крикнула старуха-цветочница, когда он несколько раз безуспешно подергал дверь пустой и темной пристройки. – Со всеми вещами, куда – не сказала, но, видно, надолго. Дел-то у нее повсюду – ой.

Зато они ждали у северо-восточных ворот, как и договаривались. Правда, на этот раз всего лишь он – впервые пришел в одиночку. Взял деньги, пересчитал, сунул во внутренний карман куртки.

– Если еще чего надо тебе – пиши, звони.

Вот и все. Его самый большой страх уходил сейчас прочь – взъерошенный, в мятых джинсах, с банкой энергетика в руке, уходил все дальше, пока не слился с толпой, спешащей в те самые пятиэтажки, кофейни и библиотеки, которые еще недавно казались Егору недосягаемыми, а теперь стали ближе, чем раньше. Он был свободен – и не только от денежного долга.

Увидел в витрине книжного новинку по архитектуре игровых миров и понял, что ничего не знает об игровых мирах, но было бы неплохо узнать. Услышал, как громыхает в салоне проезжавшего мимо автомобиля какой-то рэпчик, но он не знал какой. И девушка на электросамокате спешила к метро, а он даже на обычном не помнил, когда катался.

Возле подъезда никто не ждал. Прежде чем вызвать лифт, Егор поднялся на второй этаж, к почтовым ящикам, и опустил в тот, что с номером его квартиры, толстый неподписанный конверт.