«ИСКАТЕЛЬ» — советский и российский литературный альманах. Издаётся с 1961 года. Публикует фантастические, приключенческие, детективные, военно-патриотические произведения, научно-популярные очерки и статьи. В 1961–1996 годах — литературное приложение к журналу «Вокруг света», с 1996 года — независимое издание.
В 1961–1996 годах выходил шесть раз в год, в 1997–2002 годах — ежемесячно; с 2003 года выходит непериодически.
1.0 — создание файла — mefysto, 2025 г.,
создано из файла PDF/DJVu
Сканирование и обработка CRAZY_BOTAN
Соответствует бумажной книге
© «Книги «ИСКАТЕЛЯ», 2002
КОГО-ТО НАДО УБИТЬ
СПОРЫ РАЗУМА
НУ ЧТО ЗА ДОМИК
Рассказ
ТУФЛИ ИЗ КОЖИ ИГУАНОДОНА
ДЕСЯТЬ МИЛЛИОНОВ ДОЛЛАРОВ ЗА ЛЮБОВЬ
ПАРИ
Трехметровый забор был покрашен зеленой краской и будто растворялся в густом подлеске. Колючую проволоку тоже покрасили зеленым. Белели только фарфоровые изоляторы, предупреждая излишне любопытных, что проволока под напряжением. Впрочем, любопытствующих в этих местах не водилось, случайных грибников отлавливали еще на дальних подступах к резиденции и заворачивали без лишних слов. Случая не было, чтобы к забору подобрался кто-нибудь, загадочным образом не попав в сектор обзора видеокамер и не зацепив ни одну из растяжек, соединенных с электронными датчиками. Так что беспокоиться, вроде бы, не следовало, и все же ток исправно бежал по весело гудящей проволоке. А по внутреннему периметру забора неспешно дефилировали молодые люди с непроницаемыми лицами. Автоматы «Кедр» не слишком гармонировали с их строгими костюмами, что молодых людей нисколько не волновало. Инструкции не выбирают, им следуют. Беспрекословно.
В этот день в лесной резиденции было людно, но не шумно. Гости собрались ближе к вечеру. Каждый обменялся рукопожатием с хозяином, а потом и друг с другом. Далее последовал легкий ужин, после которого все перешли в библиотеку, поближе к пылающему камину. Обогревать зал с высокими сводами нужды не было — паровое отопление работало безупречно, но Председатель знал, что в креслах у камина, озаренные сполохами, со стаканом портвейна в руке, люди становятся откровеннее и решительнее.
Предупреждать о полной конфиденциальности беседы хозяин не стал — и так ясно: не в бирюльки играем! Не стал он говорить и о мерах, сводящих к нулю усилия любой подслушивающей аппаратуры, в том числе и той, которая могла оказаться у гостей. Все это тоже подразумевалось.
— Я пригласил вас… — начал Председатель и, не спотыкаясь о встречные вопросы, изложил свою точку зрения на проблему, которая требовала немедленного и радикального решения. Закончил он свою речь предложением обменяться мнениями, ибо согласие в стратегии не обязательно сопровождается единством в тактике.
Молчание было долгим. Тишину нарушал только треск поленьев, да еще Дипломат нервно хрустел пальцами.
— Вы можете оставить в покое руки? — не выдержал Политик. — Переусердствуете — нечем будет договоры подписывать.
— Я хоть писать умею, — огрызнулся Дипломат.
— Началось… — протянул Философ.
— Что началось? — вскинулся Политик.
— Песня про белого бычка. Даже интересно, угомонитесь вы когда-нибудь или это из области заведомо несбыточных надежд.
— Прекратите, — укоризненно произнес Председатель, властно взмахнув рукой. — Иначе мне придется обратиться к представителю закона.
Он пытался шуткой разрядить неожиданно накалившуюся атмосферу. Но Блюститель Порядка шуток не понимал, а потому подобрался и, казалось, изготовился к прыжку.
— Балаган! — низким раскатистым басом проговорил Военный.
— Прошу прощения. — Философ взглянул на Председателя и чуть наклонил голову, придавая свои словам дополнительный вес. — Действительно, господа, не будем превращать происходящее в постыдный фарс.
Председатель тоже наклонил голову, принимая извинение, и спросил:
— Полагаю, предложений, отличных от моего, нет?
Военный кивнул:
— Согласен. Кого-то надо убить.
Председатель хлопнул ладонью по лакированному подлокотнику старинного кресла, точно припечатал.
— Решено!
— Весь вопрос — кого? — подал голос Политик. — Кого убить?
— Существенное замечание, — скривив губы в усмешке, заметил Дипломат.
— Позвольте мне, — дернул кадыком Философ. — Полагаю, это должна быть личность, импонирующая всем без исключения слоям общества, смерть которой станет личной трагедией для всех и каждого, независимо от социального положения, материального достатка, национальности, возраста и пола. Это должен быть любимец народа!
— Между прочим, мы тоже народ, — хмуро сказал Военный. — Не представляю, из-за кого я мог бы расстроиться, если это не мои родные или друзья.
— Из-за нас точно не огорчитесь, — язвительно заметил Дипломат. — Не родня и не друзья. Так, попутчики в поезде, которые болтают себе, потому что делать нечего.
— Я предупреждаю! — Брови Председателя сошлись на переносице. — Сейчас не время для колкостей. В наших руках судьба страны. — Он посмотрел на Философа. — Продолжайте, прошу вас.
— Благодарю. — Философ поправил узел галстука. — Итак, задача — найти человека, наиболее удовлетворяющего нашим требованиям. Круг кандидатов мог бы быть чрезвычайно широк, но мы можем его существенно сузить. Прежде всего, это не должна быть женщина…
— Почему? — удивился Политик.
— С чего им такие льготы? — буркнул Блюститель Порядка.
— Поверьте моему опыту, подкрепленному научными выкладками, — миролюбиво молвил Философ. — Женщина успешно соперничает с мужчиной в чем угодно, но только не в умении располагать к себе людей. Красавица вызывает зависть представительниц своего пола и затаенную неприязнь подавляющего большинства мужчин, поскольку она им недоступна. Замухрышка и того хуже: презрение — с одной стороны и жалость — с другой. Причем совершенно не имеет значения, умна женщина или глупа как пробка. Для окружающих ее мыслительные способности всегда будут следовать за внешними данными, а не наоборот.
— Сущая правда, — согласился Политик.
— В общем, — продолжил Философ, — смерть женщины, как бы она ни была известна, знаменита, не заставит людей выйти на улицы.
— Неубедительно, — пробасил Блюститель Порядка, истово ненавидевший свою жену. Об этом все знали, и Председатель с Дипломатом, у которых были схожие трудности, правда, не обострившиеся до последней крайности, взглянули на Блюстителя Порядка с сочувствием.
— Разумеется, — Философ обиженно поджал губы, снова дернул кадыком и снова поправил галстук, — я обрисовал ситуацию скупыми мазками, так сказать, вчерне. Но если желаете…
Председатель посчитал нужным прекратить намечающиеся дебаты:
— Отложим споры. Тем более что на женщинах свет клином не сошелся.
— Исключить следует также детей и стариков, — заторопился Философ. — Гибель ребенка породит в сердцах горечь и боль, но не решимость смести все на своем пути. Общественное сознание заботится о себе, защищается от тяжелых травм, ему легче расценить смерть ребенка как трагическое стечение обстоятельств, нежели как проявление чей-то злой воли. Образно выражаясь: это слишком страшно, чтобы быть правдой!
— Дети неприкосновенны, — кивнул Военный. — И все же…
— Даже если гнев и отчаяние выплеснутся наружу, — сказал Философ, — они устремятся отнюдь не в необходимое нам русло. Это будут обычные беспорядки, в лучшем случае — бунт, но локальный и скоротечный. Спокойствие быстро восстановят, государственные же устои останутся неколебимы.
— А старики? — спросил Политик. — Хватит, пожили… — и невольно покосился на Председателя, гордившегося своей седой шевелюрой и тщетно боровшегося с бурыми старческими пятнами на руках.
— Именно поэтому их не стоит трогать. Люди скажут себе: «Хоть пожил — и то слава Богу» — и выпустят пар.
Дипломат хрустнул пальцами, покосился на Политика и сказал:
— Меня ваши доводы удовлетворили.
Философ улыбнулся в знак благодарности.
Дипломат улыбнулся в ответ, мол, не за что, и заговорил вновь:
— Получается, нам нужен мужчина в полном расцвете сил. Приятной наружности — иначе не покорить сердца женщин. Деятельный и удачливый — иначе не завоевать мужчин.
— Не связанный с бизнесом, — добавил Военный.
— С большим бизнесом, — конкретизировал Блюститель Порядка. — Там без обмана нельзя…
Политик, перебивая, тоже внес лепту:
— И чтобы без большой политики. Люди с подозрением относятся к государственным деятелям, тем более к партийным функционерам. Интриги, коррупция… Трудно не замараться. Да и то сказать, правы: жулик на жулике сидит! Уж я-то знаю.
— Вам, конечно, виднее, — с едкой улыбкой согласился Дипломат.
— Что вы имеете в виду? — вскинулся Политик.
Блюститель Порядка, игнорируя перепалку, продолжал о своем:
— Обман обманом, но чтобы без явного криминального прошлого и настоящего! Никаких махинаций, спекуляций, проектов с запашком, сомнительных связей, девочек по вызову.
— Чтобы педерастом не был! — отчеканил Военный.
— Вот это верно. Традиционная ориентация надежнее, — поддержал Дипломат. — Электорату нравятся благополучные семьи и розовые краски. Нежные супруги, они же внимательные родители. Детишки-симпатяшки…
— Ис армией чтобы без конфликтов, — все так же отчетливо сказал Военный. — Раз надо — отслужи. Отслужил — честь тебе и хвала. А то мода пошла — на каждом углу хаять. Армия тех любит, кто с ней по-доброму.
— Это само собой, — поддержал коллегу Блюститель Порядка. — Наша контора тоже со всем уважением, коли к нам с почтением.
Председатель взглянул на Философа, и тот снова взял слово.
— Господа, вы правы и… не правы. Если мы остановим свой выбор на человеке во всех отношениях безупречном, цель не будет достигнута.
— То есть? — недоуменно спросил Политик.
— Дело в том, что ярость, которую вызовет смерть суперположительного героя, невозможно будет направить против неугодных нам лиц и структур. Ведь он никому не мешает. Его все любят. Он всем угоден. Так кто же ответит за случившееся?
— Мы… — тихо проговорил Председатель.
— Разумеется, все будет сделано профессионально, — сказал Философ. — Тем не менее зарекаться нельзя. Возможен и такой вариант.
— Знаем, на что идем, — отрезал Военный. — Но лучше рискнуть, чем сидеть сложа руки и смотреть, что они со страной делают. Сволочи!
С этим все были согласны.
— Мерзавцы!
— Предатели!
— Иуды!
— Спокойнее. Спокойнее! — Председатель повысил голос, и этот не характерный для него поступок погасил страсти. — Никто не сомневается в вашей личной смелости, господа, в противном случае вас бы здесь не было. Пожалуйста, поясните вашу мысль, — обратился он к Философу.
— Если бы я знал, — твердо сказал тот, — что моя или чья-либо из собравшихся здесь жизнь станет той каплей, что переполнит чашу народного терпения, я не задумываясь взошел бы на эшафот и призвал любого поступить так же. Однако очнувшийся от спячки народ должен увидеть истинных виновников творящегося на этой земле беззакония, увидеть и уничтожить их! Вот почему я сказал, что вы правы и не правы. Кандидат должен отвечать высказанным требованиям, но лишь отчасти. Наш герой непременно должен быть уязвим!
Он не должен якшаться с политиками, но иметь к ним доступ. Не должен оскорблять армию и органы правопорядка, но критиковать их. Не должен быть в противостоянии с коллегами, однако занимать такой пост, при котором без недоброжелателей и завистников не обойтись. Он не должен быть крупным коммерсантом, но участвовать в бизнесе. Не должен налево и направо изменять жене, но быть достаточно смазливым, чтобы иметь возможность в любой момент сделать это.
Голос Философа гремел набатом.
— Только так мы сможем всколыхнуть массы, одновременно заронив подозрения и вызвав брожение в умах. Возникнет множество версий, и любой мотив будет казаться правдоподобным. Следствием этой неразберихи станет вывод: ЕГО ПОГУБИЛА СИСТЕМА! Ответственность за убийство будет возложена на политиков, дельцов, чиновников, на всех скопом, без разбора. И они будут сметены вихрем народного гнева.
— И тогда придем мы! — сказал Военный.
Остальные промолчали. Но их глаза были красноречивы.
Председатель пошевелился.
— Журналист, — выдохнул он.
— И не просто журналист, — воскликнул Философ, — а телевизионный журналист. Кумир миллионов!
— Нет возражений? — спросил Председатель. — Тогда перейдем к персоналиям.
.. Три месяца спустя Председатель и Военный сидели в тех же креслах перед камином и пили все тот же портвейн. Разговор не клеился. Наконец Военный мрачно спросил:
— Ну, скольких еще надо убить?
— Я никогда не видел ничего более совершенного! — Сказав эти слова, наш капитан умер.
Говорят, трупы умерших моряков выбрасывали в море. Мы выбрасываем мертвых в космос. Молитву перед выбросом читаю я — корабельный психолог.
Это не было самоубийством — клянусь людьми и нелюдьми, населявшими корабль, нашим погибшим кораблем и проклятой планетой, на которую мы опустились. Капитан был убит. Я свидетельствую об этом, вкладывая последний лист бумаги в свой дневник. Завтра на рассвете мы снова отправимся в лес… О, этот зловещий рассвет, зеленые сполохи молний на сизом небе… Есть всего три страха в жизни: первый — родиться, второй — жить, и третий — умереть. Глядя на этот рассвет, я испытываю все три страха сразу.
Мы были в рейсе уже несколько лет. Я знал капитана, как самого себя, и не очень удивился, когда он пришел ко мне исповедаться. У меня тоже были к нему вопросы. Прежде всего, я спросил, почему мы переменили курс.
— Я не желаю, чтобы меня выбросили в космос. Хочу быть похороненным в земле, — сказал он.
Рано или поздно, это желание испытывают все. И я ответил ему:
— Просите, и дастся вам.
Может быть, я что-то и перепутал. Какая разница? То, что я сказал, звучало, как молитва. Нам разрешают быть неточными во время исповеди — небольшая погрешность роли не играет. Я спросил, с чего он взял, что конец так близок, а капитан улыбнулся. В тот миг мне показалось, что мы близки к катастрофе. Он знал нечто, чего не знал я — а чего мог не знать я, корабельный психолог?
— В земле, — повторил он. — На родине.
В иллюминаторе росла бугристая серая опухоль — планета, на которую стремительно падал наш корабль. Спуск разрешил он — он один. Капитан повернул голову и слегка мотнул хвостиком черных волос, связанных на затылке золотою нитью — знаком капитанской власти.
«Я никогда не видел ничего более совершенного!» — произнес он. И через несколько часов после посадки умер.
Он был из людей. Не хочу показаться расистом, просто должен уточнить, что половина экипажа была набрана из людей. Это нужно для полноты отчета. Я ведь должен сообщить о тех, кто выжил. В данный момент на борту осталась половина команды — все нелюди, в том числе и я, корабельный психолог. Слово «клоны» давно уже запрещено. Я сам голосовал против его публичного употребления, в тот самый год, когда нам впервые было дано право голоса. Но в таком случае, почему люди решают, а мы только подчиняемся? Почему? «Перед Эволюцией все равны!» Я был неопытным юнцом, когда написал это на плакате и вышел с ним на улицу. Меня избили. Мне было так же больно, как было бы вам…
Говорят, что клоны, то есть нелюди, не могут смотреть людям в глаза. Так-то их и опознают — они отводят взгляд. Так вот, глядя вам в глаза, я говорю — это уже неправда. Сто лет, как неправда. Если вы хотите иметь способ, чтобы нас распознавать, ищите в другом месте. Когда умирал капитан, я видел все, что творилось в его глазах. Мне это не понравилось. Но я выдержал.
Нечего сказать — милая планетка! Вечный дождь, почва — сплошное болото… Удивляюсь, как это мы сели, могли бы и утонуть. Впрочем, штурман был из наших, так что… Он говорит, нам повезло опуститься на скалистый участок. Какие там скалы! Все, что я вижу на экране внешнего наблюдения — это болотистая низина. Далеко, на горизонте, виднеются какие-то заросли. Лес?
Животных не замечаем. Можно подумать, на планете вообще нет никаких форм жизни, кроме растительных. Это странно — ведь условия вполне приемлемые. Небо низкое, мглистое, в воздухе висит какая-то морось. Поразительно влажно, по сравнению с Землей.
Впервые в жизни видел дождь.
Не выходя из корабля, взяли пробы, произвели анализы внешней среды. Я бы сказал, что они удовлетворительны. С людьми куда хуже — капризничают еще больше, чем обычно. «Зонтик» — что это такое? Люди сказали, что я в качестве капитана нужен им, как рыбе — «зонтик». Рыбу я знаю — видел в зоопарке на Земле. Это было нечто — вся оранжевая… Говорят, осталась всего одна. Что такое «зонтик» — понятия не имею, наверняка, не осталось ни одного. Вымерли из-за глобальной засухи, как многие другие виды. Может быть, люди и сами не знают? Спрашивать стесняюсь. Это и есть расизм, карманный такой расизм. Клоны бывают застенчивы до такой степени, что часто себе вредят. Боятся показаться неполноценными… На выпады не отвечаю. Мне нечего стесняться, ведь я склони-рован с капитана. Устав гласит: в случае смерти капитана его место занимает корабельный психолог.
Никому не разрешаю выходить. Корабль стоит твердо, но у меня на душе тревожно. Я помню, как обсуждалось — есть у нас душа, или нет? Сейчас даже смешно об этом вспоминать. Она есть — я чувствую, как она болит. Как ушибленное место… Мне не по себе.
Двое людей просятся наружу. Отказал, не объясняя причин. Я и сам их не знаю. Не могу даже сослаться на неблагоприятные условия. Влажность здесь чересчур высока, но атмосфера по составу достаточно близка к земной. Большой процент метана, углеродных соединений, а вот кислорода маловато. Скафандр необязателен, достаточно маски. Все так… Но что-то меня останавливает. Люди этого не понимают.
Настоящий бунт среди людей! Оскорбления и угрозы. Что с ними случилось? Нас было поровну, поэтому мы сумели с ними справиться. Поскольку каждый из нас был склонирован с каждого из них, силы были равны, а мое присутствие определило перевес. Это все так неприятно… Люди лежат связанные, упрекают меня, что капитан до сих пор не похоронен в почве, согласно его желанию. Давно пора, но мне так не хотелось открывать корабль… Может, люди успокоятся, когда я на это решусь?
А у меня душа к этому не лежит. Смотрю на приборы и вижу — корабль не оседает. Вроде бы все в порядке. Зыбкая почва вполне выдерживает наш вес. Но вот у меня в душе что-то не выдерживает… Оседает.
Вышли наружу и похоронили капитана. Я прочел: «De ventre, clamavi, et exaudisti vocem meam, et projecisti me in profundum, in corde maris, et flumen circumdedit me…»[1]
He думал, что кто-то из людей знает латынь. Это уму непостижимо… После похорон один из них спросил, верю ли я в огонь, который горит вечно? Я ответил, что такого огня никогда не видел, но верю и буду верить, потому что вера не обсуждается. Он замолчал.
Пока я молился, могила капитана заметно просела. Боюсь, что завтра на этом месте будет яма, полная воды и тины. Так я и знал — почва слишком зыбкая, сырая. Стоит остановиться, и вскоре погружаешься в грязь по колено. Не земля, а сплошная трясина! Странно, что наш корабль до сих пор стоит твердо.
Сможем ли взлететь? Вот о чем я думал, когда мы вернулись на борт. Если мы и впрямь стоим на скале, то нам повезло и корабль не опрокинется при взлете. Думаю только о том, чтобы лечь на прежний курс.
Смерть капитана необъяснима. Я лично следил за посмертной диагностикой, и она не показала никаких аномалий, кроме внезапного разрастания внутренних органов. Новая форма рака? Последствия радиационного облучения? Но фон спокоен, даже на удивление спокоен для первобытной планеты. Еще больше меня настораживает то, что он предчувствовал свою смерть.
Наблюдаю за людьми, но никаких подозрительных симптомов не замечаю. Настроение у экипажа подавленное, но все здоровы. Вечером устроили общий совет. Удивительно, как резко разделились мнения! Нелюди выступили за то, чтобы улететь немедленно. Люди были против — их привлекала возможность исследовать лес, виднеющийся на горизонте. Я высказался в том плане, что это исследование совершенно бесплодно. Мы не разведчики, не геологи, а обычное транспортное судно.
Было еще нечто, чего я не решался сказать при всех. Этот лес вдали… Вот уже четыре дня я наблюдаю за ним и поражен тем, как быстро меняются его очертания. Там, где высилась роща, на другой день виднеются низкие заросли. И наоборот. Все меняется так быстро, что кажется миражом. До леса далеко, но судя по всему, самые большие деревья в нем огромны, намного выше корабля. Куда же они исчезают на другой день?
Своими глазами видел, как рухнуло одно такое дерево. Приборы дали лишь приблизительные его очертания, но я все равно разглядел, как согнулся ствол и крона упала в заросли. Как будто дерево мгновенно сгнило. Не нравится мне этот лес…
Исчезла половина команды! Все — люди!
Они ничего с собой не взяли — ни кислородных масок, ни снаряжения, ни оружия. Проставили никаких записок, ничего — взяли да ушли!
Приняв все меры предосторожности, я вышел наружу с небольшим отрядом. Двое клонов остались на борту. Велел держаться начеку и готовить корабль ко взлету. Эта сырая молчаливая планета меня пугает.
Могила капитана уже превратилась в небольшой пруд. Мы прошли по берегу, вглядываясь в свои отражения, и мне вдруг показалось, что в глубине что-то движется. Я замер и взял оружие наизготовку. Ничего — это перемещались донные слои ила.
Следы беглецов тоже наполнились водой. Их ноги выдавили в болотистой почве глубокие ямки, и, следуя за ними, я понял, куда пошли люди. В лес!
Мы все еще их не догнали. Невероятно — что они едят, что пьют? Неужто эту омерзительную мутную воду? Без кислородных масок они и дышат-то с трудом. Я пробовал снять маску — нет, сразу закружилась голова. Наполненные водой ямки по-прежнему ведут к лесу. Он стал ближе и кажется выше. На моих глазах рухнула целая роща, и на ее месте тут же начала расти новая.
Теперь я вижу лес невооруженным взглядом. На Земле деревьев давно уже нет, но я знаю их по энциклопедии. Не помню, чтобы они были такой формы. Один из наших высказал предположение, что на этой планете те же самые условия, какие были некогда на Земле — миллионы лет назад. Все может быть. Кажется, я заметил вдали действующий вулкан. В воздухе висит теплый туман, оседающий на коже крупными каплями. Почва прогибается под ногами, а когда мы улеглись на привал, мне в горло хлынула вода, выдавленная из земли моим телом. Пришлось расстелить кусок водонепроницаемой ткани — по крайней мере, не утонем.
Лес стал заметно ближе. Что-то с ним не так. Расчесываю тело, искусанное незаметной мошкарой. Значит, жизнь здесь все-таки есть.
Этот лес! Этот лес! Теперь я вижу его совсем ясно! Это не деревья — это грибы! Клянусь, что я видел грибы невероятных, гигантских размеров — метров пятьдесят в высоту. Растущие, гниющие, толстые, тонкие — всякие. То, что я принимал за стволы — это их ножки, а кроны мнимых деревьев — шляпки. Один гриб, за которым я следил, стремительно рос на моих глазах в течение нескольких часов, а потом переломился. Брызнул млечный сок.
Портативная энциклопедия дала мне кое-какие сведения о грибах — о тех грибах, что некогда росли на Земле. Их нет уже столько веков, что сведения давно не освежались.
Их ели! С ума можно сойти!
Итак, грибы — это не растения и не животные, а нечто иное. Они росли намного быстрее, чем любой другой организм на Земле. Любили влажность и небольшое количество света. Были калорийны и плохо переваривались. Делились на съедобные, несъедобные, условно-съедобные и ядовитые. Съедобные грибы могли стать ядовитыми, и наоборот — ядовитые можно было приготовить таким способом, что они становились съедобными. Их называли «лесным мясом».
Грибы делились на высшие и низшие. Высшие грибы, собственно, собирали и ели. Низшие с трудом можно было разглядеть в микроскоп. К тому времени, когда грибы стали исчезать, их насчитывалось более ста тысяч видов. Новые виды и формы появлялись каждый год. Этот лес уж точно состоит из высших грибов — во всех смыслах этого слова.
Основная масса грибов скрывалась под почвой и была во много раз крупнее плодовых тел на поверхности. Эта масса называлась грибницей или мицелием. И грибница, и сами грибы состояли из однородного вещества — тонких нитей, так называемых, гифов. То была сеть, состоящая из белка, жиров (!), минералов и микроэлементов.
Так растения то были или животные? Грибница существовала глубоко под землей, обладала свойством перерождаться самым невероятным образом, менять место обитания и свои качества. Тончайшие нити гифов могли проникать в мельчайшие пустоты, что позволяло грибам внедряться в растения и в животных в любом месте, где поверхностные ткани были повреждены (раны, порезы). Многие деревья сплошь порастали грибами. Паразитами их назвать было нельзя. Они брали что-то, но что-то давали взамен. Гриб поставлял своему растению-хозяину воду с минеральными веществами (из почвы, по нитям гифов, как по трубопроводу). От хозяина он получал готовые органические вещества, которые не мог синтезировать сам. Определенные виды грибов предпочитали определенные виды деревьев. Доказано, что гриб, который собирались срезать, слегка пригибался, прячась под листву. Правда, невооруженным глазом этого разглядеть было нельзя.
То есть, они были разумны?
Мы остановились на границе леса. Все вымотаны и одновременно возбуждены. Я запретил отряду туда идти. Поспим, сколько удастся, а утром посмотрим…
Ужасные сны…
Смотрел в энциклопедии — это называется «кошмары». Никогда в жизни мне не снились сны. Капитан рассказывал, какими они бывают, но не испытав этого, нельзя понять… Ты живешь, и вместе с тем, не живешь. Однако, та жизнь, что происходит во сне, вполне реальна.
Клоны снов не видят. Наверное, именно поэтому многие из нас склонны к мистике и интересуются историей религий. Нужна же какая-то замена… В душе бывают полости, пустоты, которые должны чем-то заполняться. Так любая рана должна в конце концов затянуться… Видел в энциклопедии картинку — дерево «береза» всё в грибах. Возможно, для «березы» снами или религией были эти самые грибы, которыми она залечивала свои раны и заполняла гниющие пустоты.
Заметил, что стал намного чаще употреблять слово «клоны». Это я-то! Но здесь, далеко от Земли, оно уже не кажется оскорбительным. Все условно.
Проснувшись, вспоминал, как стоял с плакатом перед зданием суда. И как меня избили… Тогда я выкрикивал лозунг: «Перед Эволюцией все равны!» И все-таки они били меня… Люди. Вы.
Разве мне нужно было избирательное право? Я далек от политики. Мы получили право входить в кафе для людей… Ах, Господи, за это ли мы боролись!
Тот мальчик, который держал в руках плакат, хотел сказать вам только одно. Он, как и вы, родился не по своей воле. И не его вина, что он появился на свет — в этом теле… А главное, с этой душой.
Мы ведь не обсуждали тела… Я был согласен с тем, что тело мне отдал капитан. Так отец отдает тело сыну. Но душа! Послушайте! Неужели она была той же самой, что у него?
Может быть, я сильно ошибался, когда тряс плакатом перед зданием суда. В ту пору мне не снились сны, и я считал себя обделенным. Если бы я знал, что это такое!.. Я думал, что люди сложнее нас, любое повторение — несовершенно, и потому чувствовал свое унижение и боролся за равные права. Сейчас я понимаю, что был неправ. Каждому свое! Тот, кто выступает против расизма, сам в душе расист — просто потому, что понимает, что это такое. Свободный человек не ведает ни страха, ни унижения, как бы его не пугали и не унижали. Свобода — внутри тебя, а плакаты и марши протестов тут не при чем.
Я встал на колени и помолился:
«Non timebo milia populi circumdantis me. Exsurge, Domine, salvum me fac, Deus, quoniam intraverunt aquae usque ad animan meam. Infixus sum in limo profundi, et non est substantia»[2].
Мне снилось нечто вне разума, нечто вне меня. Я был на Земле — и вместе с тем, это была не та иссохшая морщинистая Земля, с которой мы взлетели.
То была младенчески влажная, зыбкая Земля. Зародыш Земли, край папоротников и хрупких креветок, ломающих себе хребет при каждом изгибе хвоста. На горизонте извергался вулкан, и вода с шипением принимала в себя раскаленную лаву. Это было похоже на бесконечные родовые схватки — огонь пожирал воду, вода исторгала пар, пар становился дождем, дождь гасил огонь…
Мглистое небо обрушивало на землю дождь, а безбрежные болота извергали туман. Их воды встречались, смешивая земное с небесным. Здесь были вечные сумерки, и никаких континентов, никаких морей… Сплошная трясина, дождь и туман, и было так далеко до мальчиков с плакатами перед зданием суда… Но в каждом пузыре на поверхности болота, в каждой капле было все предрешено. И я, и синяки на том, что я зову душой, загадочная смерть капитана, наш корабль, бунт, и этот лес на горизонте…
Тучи прорезал багровый шар. Вода вскипела, и горячие волны плеснулись на болотистый берег. Нечто вонзилось в материнскую мглу болот, и осталось там, затаившись, как зародыш… А потом на Земле появились грибы. Сперва образовалось нечто вроде влажной щетины. Затем на ней появились черные точки — шляпки, глаза? День пришел, и день ушел, и они стали выше папоротников и разумней креветок.
И я прожил во сне миллионы лет. Я видел первых чешуйчатых тварей, населивших Землю, и почву, которая уже не прогибалась под тяжестью их медленных шагов. Я слышал тяжелый запах гниющих болот, и под моей ногой хрустела и ломалась засохшая тина. И воздух становился все суше, а солнце — ярче, дождь шел уже через день, а не каждую минуту… Наконец, я увидел, что деревья стали похожи на те, что были в моей энциклопедии, на самых первых страницах. А еще миллионы лет спустя я столкнулся с призраком человека — горбатым, злым и заросшим рыжими волосами. А вот грибы…
Они стали меньше раз в пять. И если те особи, что вышли из корабля в первые минуты после падения, были сильней и разумней всех видов жизни на Земле, то эти были воистину жалки. Они все еще разглядывали странный, новый мир своими матовыми разноцветными зрачками. Так же вытягивали шеи, стараясь увидеть побольше, так же прятали головы, когда их хотели съесть…
В ту пору их как раз и стали есть. И чешуйчатые твари, и волосатые призраки людей — все хотели добыть это покорное, вкусное мясо, не способное ни ударить, ни укусить в ответ… Хотя, скажу я вам, что в ту пору ели все и ели всех. Если не ел ты — ели тебя.
Грибы пытались защищаться. Многие стали ядовитыми. Некоторые — несъедобными. Они меняли внешность быстро, чтобы охотники не могли их распознать, но это мало помогало. Тогда они стали уменьшаться и вскоре, чтобы найти их в зарослях травы и папоротников, приходилось низко нагибаться.
Чешуйчатые твари вымерли, а грибы выжили. Мир менялся так стремительно, что у меня кружилась голова. Появлялись и пропадали континенты, разверзались пропасти и поднимались горные хребты — а они жили, исподволь разглядывая мир, окончательно спрятав тело под землей и выслав наружу разведчиков, — свои глаза.
Они были инородцами в этом изменчивом, коварном мире. Но сумели сохранить себя, приспособиться, переждать, притвориться своими. У них была цель — когда-нибудь вернуться на свою планету, на родину. Не знаю, что случилось с их кораблем, но починить его они не смогли, построить новый — тоже. Им оставалось только ждать попутки…
Утро мглистое, очень темное. Снимаясь с места, обнаружили под водонепроницаемой тканью, покрывавшей нашу стоянку, несколько грибов. Они выросли за ночь — вечером их тут не было. Не потому ли я видел такие сны?
Конечно, ничего никому не рассказал.
Угрожая отряду оружием, заставил всех вернуться на опушку леса. Людей нам не найти, это уже ясно. Клоны рвались на поиски, и мне с трудом удалось их образумить. Их рвение понятно — ведь каждый из пропавших был одновременно их братом и отцом… Единственной семьей, которая у них есть. Я сам со смертью капитана осиротел.
Лес ужасен. Он живой, он… Не могу об этом говорить. Помню одно… Один из серых стволов зашевелился у меня на глазах, на нем вспухли странные бугры… И мне почудилось, что я различаю под плотной белковой тканью очертания человеческого тела…
Они их съели! Вы понимаете?! Заманили к себе и съели! Я на пределе. Гоню отряд прочь от леса. Нужно пройти как можно больше, одна мысль о том, что будем спать вблизи от грибов-людоедов — невыносима. Поздно ночью, укладываясь на привал, пытался заставить всех читать общую молитву. Выбрал самую подходящую… Никто не присоединился. Я читал один: «Omnes qurqites tiu et fiuctus tiu super me transierunt…»[3]
Показалось, что слышу грязную ругань в ответ на молитву. Не хочу в это верить.
Господи, спаси меня!
Это уже не сон, это иное. Теперь я знаю все, но как это принять? Чем виноват я, чем провинился капитан, мой друг, брат, отец, точной копией которого я являюсь? Сам дьявол надоумил его переменить курс и опустить корабль на эту планету! Имя этому дьяволу — грибы!
Нас поймали, как ловят попутную машину, чтобы добраться до этой планеты. Как, спросите вы? Грибов давно уже нет. Ни сушеных, ни соленых — никаких! Ни один из них не проникал на корабль. И все же они были на нем. В нас! В них, в людях! Они приказали капитану опуститься, и он послушался. Наверное, мы ближе всех прочих кораблей подошли к планете. Топлива как раз хватало… И они решили действовать.
На обратный путь топлива не хватит. Впервые подумал об этом и понял все. Это конец. Но я не имею права сдаваться, пока у меня на руках экипаж.
У нас ушло три дня, чтобы добраться до леса. Обратный путь будет дольше — мы слишком устали. Ставлю перед собой самые простые цели — вернуться на корабль и не дать возникнуть панике.
Ноги распухли, лицо горит от бесчисленных укусов невидимой мошкары. Или это не мошка? В лесу меня изжалили в кровь. Возможно, то были ядовитые споры.
Кружится голова, боюсь уснуть на ходу. За мной тащится измученный отряд. Утром выяснял — многим тоже приснились сны, но почти никто ничего не помнит.
А я помню… Грибы со мной говорили. Они рассказали мне все.
Потерпев катастрофу, грибы решили ждать удобного случая, чтобы вернуться на родину. Шансы были ничтожны. Оценив состояние планеты, на которую они попали, грибы поняли, что единственными кандидатами в попутчики из всех ее обитателей являются люди. И они стали за ними наблюдать. У них было всего одно преимущество перед людьми — грибы стремительно размножались. Жили они недолго — не больше трех недель. Зато рождались массово, и очень быстро росли.
Ждать пришлось долго, и временами казалось, что надежды на возвращение больше нет. Однако, люди мало-помалу стали оправдывать их ожидания. Появилась вероятность того, что начнется покорение космоса. Тогда и началось то, что они называют смешением.
Они вошли в организм каждого съевшего их человека на генном уровне. То был единственный способ вернуться на родину — пусть в чужом теле, под чужим именем. И если потомки человека, однажды евшего грибы, сами уже их не ели, то на генном уровне они все равно оставались едоками. Большая часть человечества была покорена.
Были у них и крупные неудачи. Часто случалось, что грибы подавляли человеческий организм и вызывали разрастание тканей, приводившее к смерти. Затем наступил период, когда массовое генное смешение породило вирус, вызвавший у людей отсутствие сопротивляемости болезням на иммунном уровне. Многие погибли… Но после люди сами нашли лекарство против вируса. Не зря же в них верили!
И вот наступила эра покорения большого космоса. К тому времени на иссохшей планете Земля не осталось ни единого гриба!
И в то же время, они остались. Уверен, что наш капитан в жизни не ел грибов. Но кто-то из его предков их ел. И ему этого было достаточно, чтобы направить корабль в нужном направлении, забыв о количестве топлива, о курсе, вообще обо всем.
Я вспомнил его слова. Он говорил, что никогда не видел ничего более совершенного…
Это говорил уже не он. И странное разрастание его внутренних органов тоже к нему не относилось. То были уже грибы, почуявшие власть. Увидевшие родину.
Привал. Двое просятся обратно в лес. Пригрозил пристрелить.
Эти двое оказались людьми! Их клоны ушли с человеческим отрядом и пропали в лесу! Признались в этом сами и поклялись страшной клятвой. Говорят, что непременно должны попасть в лес. Отвел их в сторону и поведал о том, что наблюдал под поверхностью одного гриба. Они похожи на одержимых — ничего не хотят знать.
У меня был выбор — убить их в назидание прочим или отпустить? Я причастил их и отпустил. Оставшиеся подавлены. Мы смотрели вслед людям, бегом пустившимся к лесу, и молчали. Я снова скомандовал подъем.
Пошли быстрее, чем я рассчитывал. Достигли пределов видимости корабля. Надежд никаких, но на душе все же стало спокойней. Хоть что-то родное… Уложил всех спать.
Итак, это конец. Завтра мы поднимемся на борт, и что дальше? Можно взлететь, но до обитаемых зон мы с таким количеством топлива не доберемся. Или остаться тут?
Самая страшная мысль — что я, возможно, схожу с ума. Поверите ли? Ни единый клон до сих пор с ума не сходил. Клонируют только с лучших особей, а клоны лишены способностей к самостоятельному развитию. То есть, если твой оригинал не был безумен, то и ты с ума не сойдешь. Он-то может сойти с ума, а ты — никогда. Так что, в определенном смысле, мы куда совершеннее людей. Но тогда, как быть с теми двумя, что ушли в лес вместе с отрядом людей?
Не спал, потому что боялся снов. Подниму отряд и поведу его на корабль. Более дальние цели ставить боюсь. Что я скажу им, когда мы вернемся? Что Земли нам уже не видать?
Слишком вымотан. Главное — дойти, а там будь что будет.
Мне привиделось, что впереди маячит какой-то кустарник. Принял за мираж. Подойдя ближе, увидел, что мы добрались до озерца, покрывшего могилу капитана. Его берега поросли извилистыми рыжими грибами. Помню, что захохотал и упал на колени, повторяя: «Здравствуй, здравствуй, добро пожаловать домой!»
Очнулся на борту, в лазарете. Стыдно и страшно. Вокруг сидела уцелевшая часть команды. По их глазам понял, что насчет топлива они уже осведомлены. Попытался сказать нечто ободряющее. Их взгляды меня остановили.
Подводим итоги. Климат планеты вполне пригоден для выживания. Оказалось, что на обратном пути из леса большая часть отряда сняла кислородные маски. Отделались легкой глухотой и головокружением — из-за избытка метана и углекислоты. Сейчас эти симптомы исчезают. Значит, кислородную установку можно отключить. Мы приспособимся.
Вода не вполне пригодна для питья, но думаю, что и с этим мы справимся. Построим простейшие фильтры… Консервированной и обезвоженной еды на борту достаточно. Я предложил постепенно вводить в рацион грибы. После адаптации сможем окончательно перейти на них. Резкий переход может кончиться фатально.
И все бы ничего, но эта планета… Выжить мы сумеем, но все равно останемся ее пленниками. Пришлось выслушать бредовое мнение, что часть отряда, ушедшего в лес, все еще жива. Жива-то она, может, и жива, но как? В ком? В чем? Возможно, грибы кормят их по гифам и позволяют дышать, что-то беря взамен. Что именно? Раньше грибы росли на деревьях. Теперь люди растут на грибах. Нет, я бы не согласился на такую жизнь!
Уже все хотят идти в лес. Рекомендую подождать, освоиться. Когда запасы продовольствия подойдут к критическому уровню, тогда…
Все силы направил на то, чтобы выжить. А зачем? Мне не под силу стать патриархом из Ветхого Завета. То были люди, не думавшие о себе. Для них важнее всего было племя. Они уводили народы в пустыни, в другие земли, проповедовали, меняли религии… А я — кто я такой? Лишь чей-то клон, заучивший пару страниц мертвых молитв на мертвом языке.
Но сейчас я должен стать патриархом. Быть может, я не самый достойный, и не готов к этому, и не хочу… Я думал, это благодать, а оказывается — проклятие.
Снов больше нет. А может, то были видения? Иногда во сне открывается путь, который невозможно увидеть наяву. Я дописываю последний лист и вкладываю его в свой дневник. Завтра на рассвете мы снова отправимся в лес.
Око за око, зуб за зуб. Если они смогли выжить, приспособиться и дождаться случая, то сможем и мы. Они ждали миллионы лет. И мы подождем — не ради себя, ради потомков.
Среди уцелевших есть три женщины. Думаю, этого достаточно.
Конечно, тот, кто вернется на Землю, уже не будет мной. Но разве я — это нечто неповторимое? Я сам являюсь только повторением, и в этом залог нашего успеха.
Нам придется к ним приспособиться, стать похожими. Стать необходимыми, хотя и малозаметными. Дождаться удобной минуты. На это уйдет не одна эпоха. Но я у них кое-чему научился.
Они думают, что добились своего?
Поживем — увидим.
Перед конторой торговца недвижимостью Аарона Хакера остановилась машина с нью-йоркскими номерами. Даже не глядя на желтые номерные знаки, торговец мог бы безошибочно определить, что владелец машины прежде никогда не бывал в Айви-Корнерз: ничего похожего на его багровый лимузин тут раньше не видели.
Из машины вылез мужчина. Наверняка покупатель: он подошел к стеклянной двери, держа в руке сложенную газету. Впоследствии Хакер утверждал, что мужчина показался ему здоровенным верзилой, но на самом деле он был просто дородным толстяком. Он носил костюм из тонкого сукна, и ткань настолько пропиталась потом, что под мышками образовались большие темные круглые пятна. Человеку было лет пятьдесят, но он сохранил пышную черную шевелюру. Красная физиономия, шершавая кожа, серые настороженные цепкие глаза, узкие щелочки век.
Войдя, он повернул голову на стрекотание пишущей машинки, затем кивком приветствовал торговца недвижимостью.
— Мистер Хакер?
Торговец улыбнулся.
— Да, сэр. Чем могу помочь?
Толстяк помахал газетой.
— Я вычитал ваше имя в рубрике объявлений о продаже земельных наделов и домов.
— Да, я даю еженедельные объявления. Иногда даже в «Нью-Йорк-таймс». Жители больших городов часто хотят перебраться в такие городки, как наш, мистер…
— Уотербери, — представился толстяк, доставая белоснежный носовой платок и вытирая щеки. — Ну и жарища нынче, а?
— Да, такого зноя давно не бывало, — согласился торговец. — Может быть, присядете, мистер Уотербери?
— Спасибо, — толстяк с тяжким вздохом опустился в кресло. — Пришлось поколесить. Хотелось хорошенько осмотреться на месте. Славный у вас городок.
— Что верно, то верно. Нам тут тоже нравится. Вы уже присмотрели что-нибудь?
— По правде сказать, да. Дом на самой окраине, напротив какого-то большого пустующего здания.
— Пустующее здание… — задумчиво повторил торговец. — Ага! Это такой домина с колоннами?
— Вот-вот. Что с этим домиком? Там же висит объявление о продаже.
Торговец покачал головой и суховато усмехнулся.
— Верно. — Он порылся в бумагах и извлек на свет какой-то формуляр. — Но, я думаю, скоро вам расхочется покупать его.
— Отчего же?
Хакер протянул формуляр посетителю.
— Прочтите сами.
Посетитель прочел: «Колониальный стиль, восемь спален, две ванных, центральное отопление, просторные террасы, сад с деревьями и кустарниками. Рядом школа и магазины, 75 тысяч долларов».
— Ну, что вы на это скажете?
Уотербери поерзал в кресле.
— Ав чем дело? Или тут какой-то подвох?
— Хм, — Хакер пригладил завитки на висках. — Если вам, мистер Уотербери, действительно так полюбился наш городок, я могу предложить немало домов получше.
— Погодите, погодите, — рассердился толстяк. — О чем вы говорите? Меня интересует именно этот особняк в колониальном стиле. Он продается или нет?
— Этот дом висит на моей шее уже лет пять, сэр, — с улыбкой ответил торговец. — Яс удовольствием сбагрил бы его, получил комиссионные и выкинул всю эту историю из головы. Только вот не получается никак.
— В чем же дело?
— Дав том, что и вы дом не купите. Я подрядился продавать его только ради старушки Грайм.
— Я все никак не возьму в толк…
— Что ж, объясняю. Эта древняя коробка не стоит таких денег. Дом не стоит и десяти тысяч, уверяю вас!
Щеки толстяка побагровели.
— Десять тысяч? А она ломит семьдесят пять?
— То-то и оно! Только не спрашивайте меня, почему. Дом древний, но бывают и постарше, однако они достойны всяческих похвал. А тут — просто старая хибара, источенная термитами. Через год-другой начнут рушиться перекрытия. В подвале воды по колено, сад заброшен…
— Почему же старуха требует таких денег?
Торговец передернул плечами.
— Ума не приложу. Может, с этим домом связаны какие-то воспоминания. Семья владеет им уже больше ста лет.
— Да, дела неважные, — пробормотал толстяк. — Хуже некуда. — Он странно улыбнулся. — А ведь домик-то мне приглянулся. Даже и не знаю, чем. Но для меня это — самый подходящий дом.
— Понимаю, понимаю. Старые добрые времена. И за десять тысяч. Да, вы сделали бы правильно. Но за семьдесят пять… — Он усмехнулся. — Мне кажется, я знаю, почему Сэнди Грайм заломила столько. У нее туго с деньгами. Прежде ей помогал сын, он работал в большом городе и неплохо получал. Но потом он умер, и она поняла, что дом надо продавать. А расстаться с ним все никак не могла, вот и требует столько, что ни один дурак не купит. Зато совесть у нее чиста: она же продает дом! — Хакер покачал головой. — В странном мире мы живем, а?
— Воистину, — пробормотал Уотербери и встал. — Знаете, мистер Хакер, а что, если я поговорю с миссис Грайм? Попробую переубедить ее?
— Хорошо, только я сперва позвоню Сэнди Грайм и предупрежу о вашем приезде.
Уотербери медленно ехал по тихим улицам городка. Всю дорогу до дома Сэнди Грайм ему не встретилось ни одной машины. Он остановился у покосившегося забора, доски которого смахивали на смертельно уставших часовых. Некоторые уже покинули пост. Лужайка перед домом заросла буйной травой, террасу второго этажа поддерживали замшелые колонны. Возле двери висел молоток. Уотербери взял его и дважды постучался.
Ему открыла крохотная старушка с голубоватыми седыми волосами и морщинистым лицом. Несмотря на жару, старушка была в шерстяной кофте.
— Вы мистер Уотербери? — спросила она. — Аарон Хакер предупредил, что вы едете.
— Да, это я, — толстяк улыбнулся. — Как дела, миссис Грайм?
— Все в порядке, грех жаловаться. Не угодно ли войти?
— Да, на улице так знойно.
— Так входите же. Я только что поставила в холодильник лимонад. Только не надейтесь, что мы сойдемся в цене, мистер Уотербери. Не на такую напали!
— Это заметно, — с улыбкой согласился толстяк и следом за старушкой вошел в дом.
— Аарон — глупец, если отправил вас сюда. Все надеется, что я передумаю. Но я уже слишком стара для семи пятниц на неделе, мистер Уотербери.
— Я даже не знаю наверняка, входила ли в мои планы покупка дома, мисс Грайм. Мне просто хотелось…э… поговорить с вами.
Старушка откинулась на спинку кресла-качалки, и та жалобно скрипнула.
— Ну, выкладывайте, что там у вас на уме.
Уотербери промокнул щеки платком и спрятал его в карман.
— Э… миссис Грайм, я — человек дела. Холостяк. Много работал и сумел сколотить кое-какое состояние, а теперь хочу уйти на покой и поселиться в маленьком тихом городке. Айви-Корнерз — то, что надо. Несколько лет назад я был тут проездом в Олбани. Тогда-то и подумал, что неплохо было бы осесть здесь.
— Ну, и?
— А сегодня оказался в Айви-Корнерз, увидел ваш дом и пришел в восторг. Ну и домик! По-моему, лучшего и желать нельзя.
— Мне он тоже нравится, мистер Уотербери. И все же я запросила за него довольно умеренную цену.
Уотербери захлопал глазами.
— Умеренную? Помилуйте, миссис Граймс. Да в наши дни такие дома стоят не больше…
— Ну, все! — воскликнула старушка. — Мне некогда препираться и торговаться с вами. Если вам не по карману моя цена, разговор окончен.
— Но, миссис Грайм…
— Всего хорошего, мистер Уотербери.
Она с многозначительным видом поднялась на ноги. Но гость остался в кресле.
— Одну минуту, миссис Грайм, — сказал он. — Всего одну минуту. Я понимаю, что это безумие, но — договорились. Я заплачу вашу цену.
Старушка настороженно оглядела его.
— Вы все обдумали, мистер Уотербери?
— Обдумал. Денег у меня вдосталь. Если вы стоите на своем, ладно, я согласен.
Старушка тускло улыбнулась.
— Наверняка лимонад уже охладился. Принесу вам стаканчик, а потом расскажу о доме.
Уотербери залпом проглотил сладкое ледяное питье.
— Этот дом, — начала старушка, снова устроившись в кресле-качалке, — принадлежит нашей семье с 1802 года. А построили его еще на пятнадцать лет раньше. В спальне на втором этаже родились все наши, кроме моего сына Митчела. Я одна подкачала — увлеклась новомодными идеями насчет всяких там роддомов. — Она подмигнула Уотербери. — Я понимаю: мой дом — не самый крепкий в Айви-Корнерз. Когда я привезла маленького Митча домой, подвал был наполовину залит. Нам и посейчас не удается откачать всю воду. Кроме того, Хакер говорит, что тут потрудились термиты. Я этих тварей не видела, да и вообще я люблю свой старый дом, понимаете?
— Конечно, понимаю.
— Митчел потерял отца в девять лет от роду. Дела шли неважно. Правда, отец оставил ему небольшую ренту, очень скромную, но жить можно. Митчел очень горевал, прямо с ума сходил после смерти отца. Я, наверное, меньше расстроилась. Потом Митчел учился и стал… как это… вечно забываю самые простые слова.
Толстяк сочувственно прищелкнул языком.
— Поступив в университет, он уехал из Айви-Корнерз в Нью-Йорк. Я была против, поверьте! Но ведь молодежь честолюбива донельзя, а Митч хотел выйти в люди. Не знаю уж, чем он занимался в городе, но дела, похоже, шли неплохо: раз в месяц он присылал мне деньги. — Ее взор затуманился. — Я не видела его девять лет.
— Ну и ну, — вставил сердобольный Уотербери.
— Да, мне пришлось несладко. Но еще хуже стало, когда он вернулся. У него были какие-то неприятности.
— Вот как?
— Я понятия не имела, что это за неприятности и в чем их причина. Он объявился среди ночи, худой, постаревший. Вот уж не ожидала увидеть его таким. Вещей не было, только маленький черный чемоданчик. Когда я хотела взять этот чемоданчик, Митч чуть не ударил меня. Свою родную мать! Я укладывала его спать, как малыша в ту ночь. Но он плакал до самого утра, я слышала. А на другой день велел мне уйти из дома на несколько часов. Сказал, что так надо, но ничего не объяснил. Я вернулась домой только к вечеру и заметила, что черный чемоданчик исчез.
Глаза толстяка округлились.
— То есть?
— Тогда я еще ничего не знала, но вскоре узнала все. Тем же вечером к нам во двор вошел какой-то человек. Понятия не имею, как ему это удалось. Но я услышала голоса в спальне Митчела. Я подкралась к двери, чтобы послушать и, возможно, узнать, что гнетет моего мальчика. Но из-за двери доносились только крики, угрозы и… — Она умолкла, ее плечи поникли. — И выстрел. Револьверный выстрел. Когда я рывком распахнула дверь, окно было раскрыто настежь, незнакомец исчез, а Митчел лежал на полу. Он был убит… С тех пор минуло пять лет. Пять долгих лет. Нескоро же я узнала, что произошло. Меня вызвали в полицию и сказали, что Митчелл и его приятель совершили преступление. Похитили много тысяч долларов. Митчел сбежал с деньгами, не захотел делиться с сообщником. Он спрятал краденое где-то в доме. Не ведаю, где. Потом к сыну приехал сообщник, требовал свою долю. Узнав, что деньги исчезли, он застрелил Митча.
Сэнди Грайм подняла глаза.
— Вот почему я решила продать дом за семьдесят пять тысяч. Я знала, что убийца моего сына рано или поздно придет сюда и захочет завладеть домом. За любую цену. Мне оставалось только ждать приезда мужчины, который согласится выложить за эту старую развалюху баснословную сумму.
Ее кресло плавно покачивалось. Уотербери поставил пустой стакан на стол, облизал губы. В глазах у него потемнело, все вокруг было как в тумане. Голова свесилась набок.
— А ведь у лимонада горьковатый привкус… — заплетающимся языком пробормотал он и захрипел.
— Время не только лечит, но и калечит, — произнес Корнелий Иванович Удалов, пенсионер городского значения, глядя на подломившуюся ножку массивного стола во дворе дома № 16 по Пушкинской улице города Великий гусляр.
Более полувека на памяти Корнелия Ивановича за этим столом сражались в домино жильцы дома. Стол казался вечным, как советская власть. Он только оседал под грузом лет.
И вот ножка подломилась.
А ведь давно уже не собираются за столом любители домино. Здесь пьют пиво. А ножка подломилась. Будто в знак протеста.
Вот в такой обстановке начинается третье тысячелетие.
Шел июнь, птиц стало меньше, а воробьев больше. Постаревший Удалов стоял посреди двора и не знал, куда ему деваться.
Обеда не намечалось, потому что Ксении позвонила Ираида из Гордома, которая по совместительству заведовала культурой, и вызвала ее с какой-то целью. Удалову не сказали, какая такая цель, его забыли, как старика Фирса.
По двору шел незнакомый кот наглого вида: хвост трубой, глаз подбит. При виде Удалова произнес «мяу», причем так фамильярно, что Корнелия Ивановича даже покоробило.
— Мы с тобой водку, не распивали, — строго сказал он коту.
Саша Грубин выглянул из окна на первом этаже и сказал:
— Минц мне сказал, что, по его расчетам, Земля проходит сквозь космическое облако, которое резко повышает интеллектуальный уровень всех живых существ, кроме человека.
— А почему человека не повышает?
— А мы уже на пределе, — ответил Грубин. — И не исключено, что профессор прав. Я порой чувствую, что мне уже некуда умнеть.
— Это опасно, — заметил Удалов. — Они захотят взять над нами верх. И, может даже, поработить.
— Ну, что ты думаешь так тревожно! — возразил Грубин. — Я не вижу ничего дурного в том, что кошки или собаки станут поумнее. С умным котом мне всегда легче договориться, чтобы он не кричал под окном.
— Умные люди не могут договориться, — сказал Удалов.
Во двор вошел молодой человек, Гаврилов, меломан без определенных занятий, несчастье его матери-одиночки. Она любила повторять: «Счастья было — одна ночка, и на всю жизнь я мать-одиночка».
Был Гаврилов навеселе.
Он нес сетку с батонами. Штук пять батонов.
За Гавриловым шагали три кошки.
Словно ждали, что он им отрежет по ломтю белого хлеба.
Завидев Удалова, Гаврилов усмехнулся мягкой физиономией и изобразил радость.
— Светлый день наступил! — заявил он.
— Насосался, — заметил Грубин.
— Папрашу без намеков, — сказал Гаврилов. — Жизнь подарила мне смысл. Сколько я тебе должен, дядя Корнелий?
Фамильярность не покоробила Удалова — вся непутевая жизнь Гаврилова прошла у него на виду.
— Около семидесяти рублей, — ответил Корнелий Иванович. Он знал цифру долга, потому что не терял надежды когда-нибудь долг получить. И старался, чтобы сумма не перевалила за сто рублей. После ста долг становится безнадежным.
— Девяносто рублей, — сказал Гаврилов. — Я проценты добавлял. А теперь держи. Подставляй свои трудовые ладони.
Растерянный невероятной щедростью Гаврилова, который никому никогда еще не отдал долга, Удалов протянул сложенные лодочкой ладони. Гаврилов забрался свободной рукой в оттопыренный карман брюк и вытащил оттуда жменю стальных рублей. Высыпал деньги в ладоши Удалову и произнес:
— Это еще не все, дядя Корнелий.
Он повторил жест. Монеты были тяжелыми, груз оттягивал руки.
— Не тяжело? — спросил Гаврилов.
От него разило дорогим виски.
Икнув, Гаврилов пошел к себе.
— Пора работать, — загадочно произнес он. — Работодатели ждут в нетерпении.
Он побрел к своим дверям, кошки — на три шага сзади.
Удалов высыпал монеты на покосившийся стол.
— Явное противоречие, — заметил Грубин. — Он же не на паперти стоял. Почему отдает не бумажками, а металлом?
Удалов принялся считать монеты, двигая их по столешнице.
— Ты заметил, что кошки зашли за ним в дверь? — спросил Грубин.
Он запустил костлявые пальцы в седеющую шевелюру. Он всегда так делает, когда думает. Говорит, что это помогает.
— Пятьдесят восемь, — сказал Удалов. — Я и на это не надеялся. У тебя пожевать чего-нибудь найдется?
— Пиво есть, — сказал Грубин. — Холодное.
— А чем закусываешь?
— Заходи, — предложил Грубин. — А где Ксения?
— Ее в Гордом попросили. Какие-то женские дела, общественность.
— Что-то она с возрастом активной стала, — заметил Грубин.
Удалов зашел к нему, сел за стол, отодвинул неработающую модель вечного двигателя — у каждого из нас есть маленькие слабости!
— Экологией интересуется, — сказал о своей жене Удалов. — Живыми существами.
— Голубей и кошек она всегда подкармливала.
— Она и сейчас подкармливает. Ксения ведь только кажется суровой. У нее суровости на меня и хватает. К остальным она добрая.
Выпили пива.
— Хорошо, что теперь стоять за ним не надо, очередей нет, — сказал Удалов.
— А мне грустно, — ответил Грубин. — Может, немцу это и приятно, а для меня любая очередь была клубом и последними известиями. Какие отношения завязывались! Какая дружба! Какие конфликты. Это как коммуналка, в ней люди сближались.
— Ага, — согласился Удалов, которому пришлось много лет прожить в коммунальной квартире. — Особенно сближались утром в очереди в туалет. Или когда конфорки на плите делили.
— Нет, с тобой каши не сваришь, — сказал Грубин. — Ты видишь в прошлом только плохое. А это неверно. Ты многое забыл. Пионерские костры, утреннюю линейку, первомайскую демонстрацию…
— Самокритику на комсомольском собрании, очередь за вонючей колбасой…
Тут подошла очередь Грубина махнуть рукой.
Наша беда в том, что воспоминания, которые должны бы быть общими — ведь вместе прожили эту жизнь, — на самом деле совершенно разные. Хоть памяти и не прикажешь, организм желает различных милостей от прошлого. Одному запомнилось дурное, потому что хорошее досталось уже в наши дни, а другой высыпал из памяти под обрыв все неприятности и видит там, позади, лишь розовую лужайку в лиловеньких цветах.
— Ты мог бы хоть в мечтах попасть на Канарские острова? — кричал Удалов.
— А я ездил в Сочи по профсоюзной путевке за тридцать процентов!
— Четыре человека в палате, гуляш на обед…
Споря, Удалов увидел, как отворилось окно комнаты Гаврилова и оттуда выскочили две кошки. Они бежали странно, рядом, как лошади в упряжке, и что-то несли между собой, сжав это пушистыми боками.
— И что могло понадобиться честным кошкам от такого бездельника? — спросил Грубин.
— Он ничего не делает бескорыстно, — заметил Удалов.
— Может, зайдем, спросим?
— Сам расскажет. Со временем. Как протратится, придет занимать, тут мы его и спросим.
— Жизнь не перестает меня удивлять, — сказал Грубин. — Казалось бы, столько прожито и столько пережито. А ты пей, у меня еще пиво есть, целый ящик.
Из открытого окна комнаты Гаврилова доносилась нежная песня о любви. Пока что Гаврилов был богат и счастлив.
Тут Удалов не выдержал.
Он через весь двор — из окна в окно — крикнул:
— Гаврилов, ты на чем разбогател?
Гаврилов высунулся из окна. Он жевал. Держал в руке батон, а сам жевал.
Ответить Удалову он не смог. Рот был занят.
Потом отвернулся от окна и принялся заталкивать в рот батон. Странное поведение для молодого человека.
Не добившись ничего от Гаврилова, Удалов решил встретить Ксению.
Не то чтобы он тосковал без жены или сильно проголодался, но он не выносил нерешенных загадок.
Размышляя, Удалов вышел за ворота.
Атмосфера была душной, тяжелой, чреватой грозовым ливнем.
На сердце было одиноко.
Поднялась пыль. Давно пора заасфальтировать Пушкинскую. В Голландии или Японии даже в последней деревне пластик на улицах, а нам перед Галактикой стыдно.
Мимо Удалова медленно и чинно проследовала в скромном «Запорожце» кубическая женщина Аня Бермудская в дорогой прическе, которая в парижских салонах именуется «Продолжай меня насиловать, шалун!».
Рядом с Аней сидел ее восьмидесятилетний поклонник Ю. К. Зритель с бокалом джина-тоника, который Аня употребляла на ходу.
Они ехали к центру. Видно, там чего-то плохо лежало.
На улице Советской, которую в свое время не переименовали, а теперь уж никогда не переименуют, у входа в бутик «Шахэрезад» стояла Раиса Лаубазанц, в девичестве Райка Верижкина, с протянутой рукой.
— Граждане, — бормотала она, — подайте, кто сколько может, мне не хватает категорически двадцать две у. е. на приобретение сапог из кожи игуанодона. Большое спасибо, Ванда Казимировна, дай вам Бог любовника неутомимого, ой, спасибочки Корнелий Иванович, от вас я такого не ожидала, а ты, Гаврилов, можешь идти со своим железным рублем сам знаешь куда; гражданин Ложкин, не приставайте к женщинам со своими лекциями, своей жене давайте советы, где валенки приобретать…
Раисе оставалось набрать всего шесть долларов, когда возле нее тормознул чернооконный десятиместный вседорожник «Альфа-шерман-студебеккер», совместное производство, на котором разъезжал Армен Лаубазанц с охраной. Под ним в Великом Гусляре — все химчистки.
— Только не проговорись Гамлету! — закричала, увидев родственника, Райка.
Армен зашипел на нее из вседорожника:
— Почему?
Армен никогда не вылезал из джипа, кушал в нем и спал, потому что не доверял никому, даже подругам.
— Ты же знаешь наше положение, — сказала Раиса.
— Надо было мне раньше сказать, — заметил Армен, — я бы тебе отстегнул.
— Не надо мне твоих грязных денег! — ответила Раиса. — У тебя проценты бесчеловечные. Не успеешь взять, на всю жизнь у тебя в кабале останешься.
— А разве моя кабала не греет?
Он давно подбирался к полногрудой жене младшего брата, но Раиса не продавалась.
Неожиданно хлынул июньский ливень, посыпался град, молнии прошили воздух, гром разорвал облака в клочья.
Армен захлопнул дверцу и умчался.
Над мокрой головой Раисы раскрылся голубой зонт.
Его держал в руке красивый черный Иван Иванов из Питера. Он служил агентом ФСБ по Вологодской области и расследовал убийство последнего игуанодона в зоопарке колумбийского города Картахена на реке Магдалина. Следы вели в Великий Гусляр, к мастерской по пошиву модельной обуви, принадлежавшей Армену Лауба-занцу.
— Спасибо, Иван Иванович, — сказала Раиса. — А то я бы простудилась.
Ливень бил по зонту так, что он прогибался, и дождевые струи рикошетом отскакивали в стену дома.
Иван Иванов был злобным и подлым человеком. Душа у него была такая темная, что цвет ее проникал сквозь кожу, и многие принимали Иванова за негра.
— Называй меня Ваней, — сказал агент.
И тут случилось непоправимое.
Из старенького «Запорожца», в который был втиснут двигатель «Мерседеса-700», вылезла похожая на бегемотика в черных кудряшках Аня Бермудская, директор сберкассы, живущая, по слухам, на зарплату. К ней даже детский сад водили на экскурсию по теме «Так жить можно».
Райка не обратила внимания на Бермудскую.
А зря.
Аня вошла в магазин, а за ней семенил ее покровитель Юлий К. Зритель.
Стоя под зонтиком Ивана Иванова, Раиса возобновила просьбы.
— Граждане, пожертвуйте мне несколько баксов. Нуждаюсь в вашей помощи. У меня муж ученый, в дерьме моченый, не может содержать молодую жену.
— Я могу принять участие, — прошептал негр Иванов.
— Обойдемся, — резко ответила Раиса.
И тут из бутика «Шахэрезад» вышла Аня Бермудская, неся в руках, без коробки, чтобы весь город мог наблюдать, пару туфель из кожи игуанодона.
Никогда вы не видели такого сказочного золотистого, чуть розоватого, переливающегося утренней дымкой цвета и подобной бархатистой фактуры. Раиса упала в обморок и, как спелая груша, угодила в жадные лапы негра Иванова.
Негр Иванов разрывался между любовью и долгом.
Любовь требовала, чтобы он тут же отнес к себе на явочную квартиру бесчувственную красавцу Райку, а долг призывал кинуть Раису как есть и бежать следом за Бермудской, чтобы конфисковать туфли из шкуры обитателя Красной книги.
— Не теряй времени, — прошептала бесчувственная Раиса, которая не скрывала своего презрения к мужчинам, самцам ублюдочным. Лишь в редчайших случаях она сама решала, кого из них допустить к своему телу, и мужчины могли утешать себя близостью с красивой молодой женщиной. — Не теряй времени, уноси меня, пока я без чувств, а Бермудскую мы с тобой достанем.
Может, она сказала эти слова, а может, произнесла их беззвучно, про себя, но Иван Иванов их почти не слышал. Он был оглушен стуком собственного сердца и пульсацией крови в ушах.
И он побежал по Советской улице, неся на руках Раису Лаубазанц.
Многие встречные наблюдатели и просто зеваки принялись звонить по сотовым Армену и Гамлету Лаубазанцам, чтобы те навели порядок, но у Армена было занято, а Гамлет не отвечал, так как оголтело изобретал нечто совершенно невероятное. Раиса предпочла остаться без сознания, решив, что пускай судьба за нее все решает. Пришла в себя она только на явочной квартире Ивана Ивановича, под портретом Майка Тайсона, и принялась шептать:
— Ты — мой бык, а я — твоя Европа, понимаешь?
Иван не понимал. В школе он почти не учился, а перешел по оргнабору в училище.
В Иване Иванове начали скрестись добрые чувства любви к этой коварной аморальной женщине. Он долго наслаждался ею и после актов любви по наущению Раисы направил стопы к Ане Бермудской, чтобы конфисковать в пользу государства туфли из кожи игуанодона, но в последний момент Аня выбросила туфли в окно, под которым как раз пел серенаду Ю. К. Зритель. Зритель скрыл туфли под лестницей в детском садике, а Иван Иванов принялся допрашивать Аню Бермудскую. Аня тоже оказалась страстной женщиной, но местонахождения туфель не выдала.
В те дни над Иваном Ивановым постепенно сгущались мрачные тучи. Сам виноват.
Его ведь уже три года готовили на роль злобного диктатора-социалиста в Одной африканской республике. Ее название еще не было рассекречено. Была разработана легенда, в которой фигурировала романтическая любовь под лестницей в Университете Лумумбы, истрачены колоссальные государственные средства на подъемные, подкупные и прочие целевые расходы. Целый институт вел досье на всех диктаторов Одной африканской страны. И вдруг выяснилось, что душа Иванова под влиянием нахлынувшей любви начинает светлеть и принимает нежный цвет, который влияет на цвет кожи. И применение ваксы для компенсации результатов не давало.
Вот что сделала с сотрудником простая гуслярская женщина Раиса Лаубазанц.
Однако в период, который мы описываем, любовь только назревала, как опасный фурункул, и даже сам Иванов об этом не подозревал.
Он искал туфли и заговоры.
Ксения возвратилась домой через полчаса.
Накрапывал дождь, но она его не замечала. Вид у этой пожилой женщины был возвышенный и взволнованный, словно она шла с удачного свидания.
— Ты где гуляла? — строго спросил Удалов, который скрывался под навесом у ворот.
— Позировала, — ответила Ксения и прошла мимо мужа, как мимо фонарного столба.
— Как так «позировала»? — поразился Удалов. — Кому может быть интересна рожа твоего лица?
Он не хотел обидеть жену, но так уж вышло.
Ксения вздрогнула, как от удара кнутом, но не обернулась.
Она уже достигла двери в дом.
Корнелий метнулся за ней и закричал:
— Отвечай немедленно!., пожалуйста.
— А я не лицом позировала, — сказала Ксения, взявшись за ручку двери. — Я всем телом позировала. — И улыбка Джоконды проползла по ее лицу. — Всем моим обнаженным телом.
И тут же дверью — хлоп!
Чуть нос Удалову не прищемила.
А когда он пробился к себе в квартиру, Ксения не пожелала с ним объясняться.
Так что, побродив по комнатам и ничего не добившись, Удалов спустился к профессору Минцу.
К тому самому, который говорил: «Лучше быть первым парнем в Гусляре, чем третьим академиком в Москве».
Удалов его понимал.
Понимал он и величие его интеллекта, и его человеческие слабости. К примеру, он отлично знал, что Минц никогда не признает поражений.
По одной простой причине. Он их никогда не терпит.
В конце концов, не мытьем, так катаньем Минц побеждает природу, человечество, неблагоприятные обстоятельства и даже, если повезет, Ксению, жену Удалова.
Но в случае с Васей Блянским Минц чуть не проиграл.
И сказал знаменательные слова:
— Если что — уйду на пенсию.
— А как же наука? — спросил Корнелий Удалов.
— Встанут новые бойцы, — туманно ответил Лев Христофорович.
Вернее всего, Минц имел в виду Гамлета Лаубазанца, который многого достиг и еще большего достигнет в будущем.
Но Минц был охвачен грустью.
Первое поражение за первые шестьдесят лет жизни!
И главное — кто выиграл? Вот именно ребенок, мальчишка, несмышленыш. Правда, Вася был не виноват, а виновата природа, которая создала уникального ребенка.
Способности Васи проявились далеко не сразу. Его жизнь была схожа с жизнью маленького лорда Фаунтле-роя. Помните, который до пяти лет не сказал ни слова. А потом вдруг за обедом на хорошем английском языке произнес: «Бифштекс недосолен». Все засуетились, понесли бифштекс на кухню, выпороли повара, а потом кто-то догадался спросить мальчика: «Почему ты молчал пять лет и вдруг сегодня заговорил?» — «Раньше бифштекс был посолен правильно».
Понимаете, на что я намекаю? На то, что любая ненормальность не кажется таковой, пока себя не проявит. Вода не течет под камень, но если вы сдвинете его хоть чуть-чуть, то она сразу потечет именно под лежачий камень.
Вася Блянский рос как положено, ходить начал, как все, зубки у него прорезались, как у остальных детей нашего городка.
Мама Васи, Тамара Блянская, которая пастила сына без отца, Григория Блянского, оставившего ее ради одной шлюхи из Потьмы, мерзопакостной дряни, работала экскурсоводом в музее и водила туристов по гуслярским памятникам старины, которые большевики не успели взорвать. Порой она брала мальчика с собой, так как его не с кем было оставить. Бедность, безысходность…
Мальчик хотел помочь маме, но он был несмышленышем и фактически помочь ничем не мог.
Тамара отдала Васю в садик продленного дня, но на пятидневку отдавать не стала, потому что скучала без сынишки, и ее однокомнатная квартира без сына казалась ей пустынной.
Тамара готовила скромную пищу, а Вася баловался с игрушками.
В последнее время он полюбил играть в оловянных солдатиков, которых теперь делают из пластика.
Бульончик был уже готов, Тамара накрыла на стол на кухне и позвала мальчика:
— Вась!
Никакого ответа. Только слышно, как что-то пощелкивает, постукивает и даже позвякивает.
— Ну, что ты там закопался! — раздраженно воскликнула Тамарка. — Суп остывает.
На самом-то деле ее беспокоила не температура бульона, а шестнадцатая серия «Семейных трагедий» с актером Гуськовым — кумиром некоторых провинциальных женщин.
Серия начиналась через десять минут, а сына не так легко накормить, если ты спешишь.
Вновь не дождавшись ответа, Тамара прошла в комнату и увидела, что ее сынишка сидит, ничего не касаясь и даже не двигая ручками. Перед ним на полу расставлены игрушечные армии. Солдатики, как живые, движутся по полу, причем некоторые, самые отважные, выдвигаются вперед, другие отстают, норовят дезертировать и спрятаться под диваном. Отдельные части и подразделения совершают обходные маневры, другие попадают в окружение и гибнут, не сдаваясь в плен…
Но более всего Тамару взволновали выстрелы и даже взрывчики, которые раздавались на поле боя и рвали на части военнослужащих.
Тамара, женщина трезвая и земная, постояла, замерев от ужаса, минут шесть, пока не убили одного из знаменосцев, что вызвало панику во всей дивизии, и дивизия обратилась в бегство.
Мальчик встал, пошел к двери, забыв о драматическом сражении, рассеянно врезался в мамин живот и спросил:
— Обедать когда?
— Что же ты, бездельник, с игрушками делаешь? Пожар решил устроить, террорист? — строго спросила мать и хотела было шлепнуть ребенка, но спохватилась, что он вырос и шлепками его не перевоспитаешь. Пришлось достать из шкафа ремешок от синей юбки и выпороть сынишку как следует.
Мальчик не плакал, не просил пощады, потому что понимал, что растет без отца и должен слушаться маму.
Буквально на следующий день его пришлось пороть снова, потому что он набезобразничал во дворе.
Мать отпустила его поиграть в песочнице.
Там уже возилась Маруська из шестого подъезда и тихий татарский мальчик, имени которого никто не запомнил.
Маруську вы, может, знаете — вся в дедушку Ю. К. Зрителя, избалована до крайности. Унаследовала от дедушки страсть к блестящим металлическим вещам, в пять лет уже различает платину и палладий.
Дети играли, а тут у татарского мальчика пропал амулетик, маленький, блестящий, на тонкой цепочке. Произошло это потому, что цепочка невзначай порвалась, и амулетик упал в песок. Был он золотой, как кирпичик, размером с ноготь взрослого мужчины, и на нем была вырезана львиная морда.
Тонкая ручка Маруськи мелькнула как молния, и амулетик под названием пайцза, подаренный Чингисханом пращуру татарского мальчика, пропал с глаз — оказался надежно спрятан под сарафанчиком.
Татарский мальчик спохватился, но не был уверен, а только заподозрил Маруську и стал тыкать в нее пальцем и восклицать:
— Отдай, отдай, это семейная реликвия, она двери Сезама открывает!
А Маруська лишь хохотала, заливалась, как шамаханская царица, даром ребенку пять лет!
— Отдай, — сказал Вася.
А Маруська заливалась еще сильнее.
Тогда Вася нахмурился, глядя на ребенка, и вдруг сарафанчик соскользнул с девочки и упал у ее ног, как подбитая птица. Следом за ним на песке оказались ее трусики, подобные убитой летучей мышке.
— Ах! — воскликнула Маруся.
Золотая пайцза тоже упала на песок, и татарский мальчик, как коршуненок, кинулся к реликвии.
— Ай! — завопила Маруська и побежала домой. Следом за ней из-под земли вырывались огоньки взрывов. Навстречу двигался дедушка Юлий Зритель, который зашел пообедать и вдруг видит — дитя, совершенно обнаженное, несется к дому.
Юлий подхватил ребенка на руки и спросил:
— Тебя обесчестили, дитя мое?
— Они мое золото отобрали!
— Кто тебя обесчестил?
Маруська показала на мальчиков, но татарский мальчик к этому моменту уже убежал, а вот Вася остался стоять с лопаткой в руке.
— Это он! — сказала Маруська, ловко соскочила с дедовских рук и побежала к песочнице, чтобы забрать свою одежду.
— Это ты сделал? — спросил Юлий К. Зритель.
— Она пайцзу Чингисхана украла, — ответил Вася.
— Ты срывал с девушки одежды? — Надо сказать, что Юлий К. Зритель был несколько смущен, потому что не ожидал, что насильник так молод.
— Ты как ее раздел? — спросил Зритель.
— Захотел и раздел, — сказал мальчик.
Ю. К. рассмеялся — он еще не встречал таких наглых мальчиков.
— А ну, покажи, — попросил он добродушно.
Хотя знал заранее, что сейчас мальчишка будет разоблачен и он с наслаждением возьмет его за ухо, повернет ухо между пальцами и сделает мальчишке так больно, что тот завизжит на весь двор.
— Что показать?
— Раздень.
— Кого, дяденька?
И тут Зритель увидел Райку Лаубазанц, которая в тот момент в отвратительном настроении и состоянии смятенных чувств возвращалась от негра Иванова и думала о том, что жизнь не удалась, потому что туфли из кожи игуанодона достались Ане Бермудской.
Она заметила, что у песочницы стоит лысый Зритель, виновник всех ее несчастий, потому что именно он снабжал Аньку Бермудскую неправедными бабками, клейма на ней ставить негде, и по его наводке она купила заветные туфли, хотя Раиса пошла на такие унижения, что трудно представить. Но ведь Раиса молодая и красивая, а кто эта Аня? Тумба непричесанная, попрыгунчик резиновый, и что в ней некоторые мужики находят?
А лысый Зритель смотрел на Раису взглядом городского козла и мечтал о ее теле.
— А ну, покажи, — приказал Ю. К. мальчику Васе. — А ну, покажи, как ты девочек обнажаешь, ты меня понял?
— Как не понять? — отозвался мальчик и нахмурился.
И в этот момент, прямо на ходу, легкое и недлинное платье соскочило с пышного Раискиного плеча и прислонилось к земле. А затем за платьем последовал бюстгальтер телесного цвета с блестками, кружевные трусики-невидимки и, наконец, колготки — последнее было совсем невероятно.
Раиска сразу догадалась, чья это грязная работа!
— Держи развратника! — завопила она по-кухонному.
И тут же осеклась, потому что ослепительно сияло солнышко, пели воробьи, бабушки гуляли с внучатами, а на фоне этого великолепия Раиса Лаубазанц стояла посреди двора абсолютно нагишом.
Ноги понесли Зрителя вперед, но Раису этот старый козел, конечно, не догнал, только успел полюбоваться ею с тыла. А Вася побежал домой, где и подвергся справедливому наказанию.
Мама выпорола Васю ремешком от синей юбки.
А потом посоветовалась с соседкой Мартой Ильиничной и повела его к доктору.
Но, конечно же, не в районную поликлинику, где отсидишь в очереди, а потом даже лекарств хороших не посоветуют, а к знакомому доктору, которого ей посоветовала Ксения Удалова, к профессору с ихнего двора, Льву Христофоровичу.
Тамара вымыла сыну уши — вдруг доктор туда заглянет, а там безобразие. Потом ногти подстригла, причесала, напугала ребенка до полусмерти, он уже чувствовал, что от доктора живыми не уходят.
В новых штанишках и начищенных ботинках Вася был похож на ребенка из хорошей семьи.
Льва Христофоровича предупредили, что приведут ребенка с редкой болезнью. Он, конечно же, не практиковал и не собирался этого делать, но соседи просят — разве откажешься посмотреть мальчишку?
Мальчик робел, мамаша краснела, потому что подозревала у своего малыша некую неприличную болезнь, с которой из нормальной поликлиники тут же отправят в какой-нибудь лепрозорий.
Конечно, Ксения Удалова была тут как тут. Всех подбадривала и устраивала счастье, хотя толком не понимала, в чем провинился мальчик.
— Сделай чего-нибудь, — велела Тамара.
Сын робел, прятал взгляд и переминался с ножки на ножку. Не знал он за собой никаких прегрешений.
— И в чем же выражаются симптомы? — спросил Минц у матери.
— Он ее раздел… и в солдатики играл.
— Точнее.
— Вася, покажи дяде доктору, — взмолилась Тамара. — Покажи, как ты в солдатики играешь.
— Но тут нет солдатиков, — разумно ответил ребенок.
— Тогда раздень тетю Ксеню.
— Нельзя, — сказал мальчик. — Такой скандал будет, ты не представляешь.
— Но ведь для доктора надо! Не стесняйся, Васенька!
Тон Тамары был таким лживым, что Ксения на всякий случай продвинулась к выходу из комнаты, а Минц быстро сказал:
— Может, сыграем в шахматы?
— Я не умею, — ответил мальчик.
— А мама с тетей Ксенией во дворе погуляют.
Такая мысль мальчику понравилась.
— Пускай погуляют, — сказал он.
Пока женщины, сопротивляясь, покидали дом Минца, тот вытащил из-под стола шахматную доску и принялся расставлять на ней фигуры.
Мальчик заинтересовался, потому что никогда раньше шахмат не видал.
— Это очень интересная игра, — сказал профессор Минц. — В нее еще в Древней Индии играли. Хочешь, расскажу тебе правила?
— А какие правила?
— Выигрывает тот, у которого фигуры остались, а у противника не осталось.
Как вы понимаете, Минц отлично играл в шахматы, на уровне кандидата в мастера, хотя нигде не учился. Мальчика он провоцировал на действия. А мальчику стало скучно.
Он фыркнул, как разозленный кот, махнул ручонкой, шахматные фигуры послушно упали и покатились с доски на пол.
— Ясно, — сказал Минц. — Суд удаляется на совещание.
— Куда-куда? — спросил мальчишка.
— Ты как это делаешь? — спросил Минц.
— Не знаю, — ответил Вася. — Так получается.
— Это очень любопытно.
— А мама меня ремешком стегает, — сказал мальчик. — Знаете, от синей юбки.
— Допускаю, — сказал Минц. — Людям трудно мириться с непонятным. А если непонятное рядом, они просто звереют.
— А мама звереет?
— Ты меня не слышал, — испугался Минц. — И я ничего подобного не произносил.
— А ты, дядя, смешной, — сказал мальчик.
— Конфету хочешь? — спросил Минц.
— Хочу.
— А коробку сможешь на расстоянии открыть?
— Нет проблем! — ответил Вася словами, услышанными с экрана телевизора.
Пока мальчик ел три конфеты, которые оставались в коробке, и радовался от убежденности в том, что здесь его бить не будут, Тамара подробно рассказывала о беде своего мальчика Ксении Удаловой, а Ю. К. Зритель метался по холостяцкой квартире, лихорадочно размышляя, как украсть мальчика и использовать его дар в корыстных целях.
Если до этого момента речь здесь шла о смешном курьезе, о мальчике, глазки которого обладали даром телепортации, то есть передвижения предметов, причем в изысканной форме — разве вы слышали где-нибудь о мальчонке, который может взором раздеть на улице женщину? — то с этого момента жизнь ребенка стала предметом интереса могучих и зловещих сил. Если вам последующие события покажутся забавными, значит, вы и сами дитя и жертва нашего общества, потерявшего ориентиры морали. И противостоять этим силам не смог даже великий профессор Минц.
Почти одновременно произошло вот что.
Зритель дозвонился до Жоры-Китайчика, который давно уже искал подходы к квартире Беневоленского-Доливо.
Раиса Лаубазанц позвонила брату мужа Армену Лаубазанцу, который мечтал взять под контроль казино «Лев Толстой».
Но более всех переполошился один цыган Мыкола, который хотел дружить с чеченцем Магометовым, который не был чеченцем, но которому было выгоднее, чтобы все вокруг считали его чеченцем и немного опасались. А цыган Мыкола, который всюду совал свой перебитый нос, видел на дворе, как ребенок изгалялся над Райкой Лаубазанц. А затем поговорил с татарским мальчиком.
Но главное — некий Иван Иванов черного цвета (к тому времени он еще не успел порозоветь, а продолжал делать черные дела) проводил внешнее наблюдение за квартирой Минца Л. X., подозреваемого в связях с так называемым Нобелевским комитетом за рубежом на предмет получения оттуда Иудиных денег в сумме полумиллиона шведских крон под видом так называемой премии. Так вот, этот Иван Иванов понял, что с помощью мальчишки, которого увидел, подглядывая по долгу службы в окно к Минцу, он далеко пойдет в органах, только надо воздействовать на патриотические чувства ребенка или на чувства его матери.
Все эти силы готовы были разорвать мальчика на части, потому что каждая желала утянуть его к себе и использовать в своих корыстных интересах.
Мальчик кушал конфеты и был счастлив.
А Минц думал, как излечить мальчика, так как понимал, что иначе его судьба будет ужасна.
Профессор Минц сказал Тамаре, матери Васи Блянского:
— У мальчика не болезнь, а свойство организма. В каких-то обстоятельствах благоприятное, а в каких-то тревожное. Пока он сам особенно не понимает своих способностей и не может их контролировать. И не только в нем самом кроется опасность, но и в тех силах, которые захотят его использовать.
Миловидная, но грубоватая характером и внешностью Тамара страдала в тот день насморком, но платок забыла дома. Она старалась не шмыгать носом, хотя хотелось сморкнуться в угол неприбранного профессорского кабинета. Поэтому она не могла придать должного значения словам Льва Христофоровича. Даже его заключительным фразам.
— Многое зависит, мамаша, от вас, — произнес он. — Главное — не поддаться возможным соблазнам. Ведь вас, вероятно, будут соблазнять недобрые силы.
— Пусть попробуют, — бросила Тамара, не понимая, что силам от нее может понадобиться, кроме ее прекрасного тела.
— Чем я могу быть вам полезен? — задумчиво продолжал Минц, положив добрую мягкую ладонь на затылок доверчиво прижавшегося к нему мальчика. — Пожалуй, в моих возможностях спроектировать и с помощью моего соседа Грубина изготовить очки-фильтр. Фильтр желаний. Они не пропустят излучений из глаз Васеньки. Подумайте, хотите ли вы этого? Я бы вам настойчиво посоветовал.
— Значит, не заразный? — спросила Тамара.
Не надо предоставлять себе эту женщину умственно отсталой или глупой. Нет, просто она шла к доктору с конкретной внутренней задачей. Задача была выполнена, болезнь оказалась даже не болезнью.
— Будем делать очки? — спросил Минц, хотя внутренне он уже решил их изобрести, потому что, во-первых, изобретение эмоциональных очков было вызовом интеллекту ученого, а во-вторых, мальчику надо было помочь, раз его мать не могла осознать опасности, что таила для него окружающая жизнь.
Выйдя на улицу, Тамара велела мальчику идти вперед, а сама на мгновение отвернулась к стенке дома, чтобы сморкнуться. Когда она снова поглядела вперед, то увидела, что рядом с Васенькой остановился БТР, раскрашенный под тигра. Люк в нем открылся, оттуда высунулась волосатая рука и втянула внутрь мальчика прежде, чем он успел пикнуть.
Если вы подумали, что это Жора-Китайчик собрался брать квартиру Беневоленского-Доливо, то вы ошиблись. Это был цыган Мыкола, мучимый желанием угодить Магометовым. А БТР он употреблял для развозки по точкам цыганок легкого поведения, гадалок и наперсточниц из Молдавии.
Тамара не успела и подумать, кто же похитил мальчика, как мощный удар отбросил ее с тротуара и ударил о ствол осины, растущей на обочине.
Это негр Иван Иванов, сотрудник органов, кинулся вслед машине, вытаскивая на бегу гранатомет.
Внутри БТРа цыган Мыкола гладил мальчика по головке и быстро говорил:
— Ты должен мне помочь, ты обязан, романо! Скажешь чеченцу, что я твой друг!
Мальчику стало страшно, потому что в боевой машине громыхало, было душно, тесно и пахло гарью.
Но его плен продолжался недолго, потому что поперек улицы лежала баррикада, за которой залегли молодцы Жоры-Китайчика. Они открыли по БТР беглый огонь. Очень уж был нужен Жоре молодой талант Блян-ского.
Сзади по БТР пулял из гранатомета Иван Иванов.
Никто из них, кроме рыдавшей в отдалении Тамары, не понимал, какому риску они подвергают жизнь Васи.
Мальчику было страшно, он нахмурился, и люк боевой машины пехоты распахнулся на ходу.
Вася выпрыгнул из люка и побежал по улице к детскому саду. Ведь именно там он чувствовал себя в безопасности, там его кормили и устраивали ему мертвый час.
Порой гению так хочется спрятаться в толпе обыкновенных людей!
До детского сада мальчику добежать не удалось. Да и не знал он, куда бежать. Просто бежал и плакал. Если ему попадалось на пути препятствие, он его сметал взглядом, в том числе сдвинул с места грузовик, сломал забор и своротил афишную тумбу.
Следом за ним гнался вседорожник Армена Лаубазанца.
Армен кричал в матюгальник:
— Мальчик, конфетку хочешь? Мальчик, три коробки «Мишек в лесу» дам, если один небольшой сейф взломаешь! Четыре коробки! Шесть коробок!
Армену было невдомек, что мальчик не умеет считать, а конфеты «Мишки в лесу» были слишком дорогими для его мамы. Никогда их Вася не пробовал. А как нам желать того, что не пробовали?
Конечно, мальчику убежать не удалось и охранники Армена схватили его, а затем на вседорожнике скрылись в пригороде Гусляра, в лесу, где за последние годы появился рассадник коттеджей. Коттедж — это загородная избушка, которая в нашей действительности принимает форму крепостного сооружения, имеющего генетические связи с оборонной архитектурой горной Сванетии — именно в таких коттеджах сваны испокон веков скрывались от турецких завоевателей и отстреливались из луков, пока не приходила помощь из Абхазии.
Как-то Корнелий Удалов, уже пенсионер, был приглашен прорабом на строительство такого краснокирпичного трехэтажного коттеджа и спросил у хозяина, нет ли у него особых пожеланий. «Есть, — ответил хозяин, — сделай мне подземный ход из сауны в лес».
В один из коттеджей Армен привез мальчика, чтобы дождаться ночи. Мальчику дали гамбургер, привезенный из Вологды, поставили на видике мафиозную сказку «Тайна третьей планеты» и стали готовиться к налету на казино «Лев Толстой», которое не желало признавать крышу Лаубазанца.
А тем временем город бурлил. Вернее, в нем кипели страсти. Мальчика с неэффективной помощью милиции разыскивали по всем укромным углам, но только не там, где его можно было бы найти. Сами понимаете, у милиции свои интересы, она знает, с кем ссориться.
Мать Тамара металась по улицам в растрепанном виде, только Минц не покидал своего кабинета. С помощью друзей он готовил противоядие.
На город опустился мягкий июньский вечер, напоенный запахом сирени и липового меда.
Сонного Васю люди Армена Лаубазанца вынесли из коттеджа и уложили на сиденье вседорожника.
Подъехали к зданию казино, где прежде находилась детская библиотека.
— А ну, иди, — сказал Армен, — ломай сейф. Мальчики покажут.
Был Армен самоуверен, потому что считал себя первым в городке.
Он подтолкнул мальчика к дверце, но слишком сильно, мальчику стало больно. Мальчик Вася уже знал, что если тебе делают больно, сделай еще больнее обидчику.
Он обернулся, взглянул на Армена, и тот — чудо какое-то! — вылетел через окно наружу, весь оцарапался и сильно ушибся.
А мальчик вышел на улицу и хотел было пойти домой.
И тут подъехала черная машина «Волга» из городского управления ФСБ. Иван Иванов подхватил мальчика и сказал:
— Не беспокойся, маме мы компенсируем.
— Я хочу домой, — сказал мальчик.
— Домой нельзя, — ответил черный как ночь, но местами розовеющий Иван Иванов. — Сейчас мы с тобой полетим в Москву. Ты должен будешь взять в посольстве США новый шифр. Ты меня понимаешь?
— Я домой хочу, — сказал мальчик.
— Поехали на аэродром, — приказал Иван Иванов шоферу.
— Не могу, — ответил шофер. — Препятствие.
И, посмотрев вперед, Иван Иванов увидел, что дорогу перегородила общественность, включая профессора Минца и Тамару Блянскую.
Он приказал гудеть, чтобы общественность ушла.
У нас времена демократические, и во всем должен быть порядок. Иван Иванов не мог давить общественность. Он высунулся из машины и стал уговаривать людей, объясняя свои поступки заботой о родине.
Тем временем мальчик, которому надоела бродячая жизнь, закричал:
— Дядя Лев Христофорович! Возьмите меня! Мы будем в шахматы играть.
— Вот именьи, — смело ответил Минц и пошел к черной «Волге».
И, наверное, вся эта история закончилась бы благополучно, если бы не темная тень, упавшая с неба.
Оттуда, от самых облаков, медленно опустился черный-черный вертолет. Из него вышли люди в черных костюмах и черных масках. С черными-черными автоматами и гранатометами в руках. Ботинки у них были черные-черные и начищенные до блеска.
Они выстроились в два ряда, а между ними к мальчику медленно подошел высокий мужчина с задумчивым лицом и длинной бородой. Одет он был в черный-черный халат, а на голове у него была белая-белая чалма.
— Здравствуй, мальчик, — сказал он.
Остальные замолкли, потому что испугались. Даже Иван Иванов оробел.
— Здравствуй, дядя, — сказал Вася.
— Правду ли говорят, что ты глазами можешь поджечь или взорвать что угодно?
— Да, — сказал мальчик. — Когда я играю в оловянных солдатиков, то я стреляю из оловянных пушек. Ба-бах — и нет солдатика!
— Очень хорошо, — сказал бородач. — Я хочу тебя проверить. Ты не возражаешь?
— Попробуем, — сказал малыш.
— Старик, — обернулся бородач к Удалову, — что у тебя в сумке?
— Картошка, — сказал Удалов.
— Кинь сумку вон туда.
— Зачем?
— Я не люблю повторять просьбы, — сказал бородач.
И Удалов понял, что бородач не повторяет просьб, а все люди в черном наставили на Удалова черные дула черных пистолетов и автоматов.
Удалов кинул сумку с картошкой в сторону.
— Взрывай! — приказал бородач.
Мальчик послушался бородача и нахмурился.
Раздался взрыв, не очень громкий и не очень яркий, но на месте сумки осталось черное пятно.
— Хорошо, — сказал бородач. — Отлично. Если в сумке будет тротил, страна дьявола содрогнется.
— Вах! — сказали люди в черном.
— Что ты хочешь, маленький джигит? — спросил бородач.
Мальчик прищурился.
Все на улице затаили дыхание. Мальчик был не по летам разумен.
— Как тебя зовут? — спросил мальчик.
— Обычно меня называют Усама бен Ладен, — ответил бородач. — Но что в имени тебе моем?
— У меня нет отца, — сказал мальчик. — Наш папа Гриша нас бросил.
— Как нехорошо! А ну, позови своего папу, мы ему скажем, чтобы он тебя отныне не бросал.
— Но мне не нужен такой папа, — сказал мальчик. — Я хочу, чтобы ты стал моим папой.
Бородач бен Ладен начал смеяться. Он долго громко смеялся и так заразительно, что многие на улице, несмотря на ужас, тоже засмеялись.
— Зачем тебе такой папа? — спросил бен Ладен. — За мной охотятся все армии христианского мира.
— Ты настоящий мужчина, — сказал мальчик.
— Это правильно, — подтвердил бен Ладен.
— Я буду для тебя взрывать, что прикажешь, — сказал мальчик.
Бен Ладен задумался.
— Хорошо, ты будешь у нас сын бандформирования.
— Нет, — сказал мальчик, — сначала ты женишься на моей маме.
Бен Ладен взревел от негодования, а потом спохватился и спросил:
— Кто здесь мать этого джигита?
— Я. — Тамара, смущенная, грубовато красивая, сделала несмелый шаг вперед.
Бен Ладен оглядел ее и произнес:
— А что… мне нравится.
— Я не хочу! — сказала Тамара, но по знаку бен Ладена его черные люди напялили на Тамару черную одежду, накинули черную-черную чадру и отнесли в вертолет.
— Теперь ты доволен? — спросил бен Ладен и добавил: — …сынок.
— Полетели, — сказал малыш.
И тут из толпы вышел лысый толстый пожилой мужчина с семитской фамилией Минц, о чем бен Ладен, к счастью, не знал.
— Одну минутку, — сказал Минц. — Мальчик забыл дома очки. Они помогают ему видеть.
Минц подошел к Васеньке и надел на него очки, стекла которых испускали странное сияние. Профессор как следует застегнул ремешок на затылке ребенка.
Мальчик не возражал. Он полностью доверял профессору.
— Ну, полетели, — поторопил своих людей бен Ладен. — Нас ждут большие взрывы.
Минц смело подошел к террористу и прошептал ему на ухо несколько фраз.
Сначала бен Ладен было возмутился, потом кивнул. Подхватил на руки своего нового сына и исчез в вертолете.
Вертолет взмыл в воздух. Городок Великий Гусляр в ужасе наблюдал за его полетом.
— Гражданин Иванов, — сказал Минц, — террорист бен Ладен намерен совершить посадку у станции Пьяный Бор. Свяжитесь с вашими сотрудниками и попросите их вернуть мальчика с Тамарой.
— Как? В чем дело? Объяснись! — послышались крики.
Минц улыбнулся.
— Очень просто. В этих изобретенных мною очках Васенька становится самым обыкновенным ребенком, и очки, скажу вам, не снимутся до совершеннолетия. А бен Ладену я сказал, что Вася может взрывать только картошку. И предложил ему проверить мальчика. А после проверки — пусть бен Ладен высадит свою новую жену и сына возле станции Пьяный Бор.
— И вы думаете, что он выполнит вашу просьбу?
— А почему бы и нет? Он ведь тоже сомневается…
Иван Иванов связался с постом ФСБ в Пьяном Бору. Он велел им следить за появлением черного вертолета, но ничего не предпринимать.
Через десять минут оттуда сообщили, что вертолет без опознавательных знаков опустился возле станции и оттуда выскочил мальчик в очках.
— Должна быть женщина, — сказал Иван Иванов.
— Женщины нет, — сказал сотрудник из Пьяного Бора.
И тут послышался голос мальчика:
— Мама сказала, что немножко поживет с новым мужем Веником. Но я скучать не буду. Дядя Усама дал мне чековую книжку, чтобы я меньше скучал по маме и приемном папе. А пока я поживу у дяди Минца. Мы будем играть с ним в шахматы.
— Черт побери! — воскликнул Иван Иванов. — Ведь не собьешь этот чертов вертолет там русская гражданка на борту.
— Пускай его кто надо сбивает, — сказал Удалов.
— А ведь я мог звездочку героя получить, — тоскливо произнес Иван Иванов.
Тамара вернулась только через три месяца.
Она была довольна и в положении.
Эти три месяца стали трагикомедией профессора Минца. У него никогда не было детей. И уж тем более никогда не было извращенного вундеркинда, который научился подглядывать из-под очков.
Чего только он не переломал в доме и вокруг, кого только не настроил против профессора… Но все-таки терроризм потерял свое главное оружие.
— Я так больше не могу, — взвыл Корнелий Удалов, когда уже в третий раз Ксения таинственным образом ушла из дома как раз перед обедом. Что, опять идти к Грубину, у которого только пиво на обед, или к Минцу, который угостит тебя овсянкой из пакетика, но не от жадности, а потому что сам не обращает внимания на то, что жует и переваривает его организм?
И голодный Удалов решил проследить, что за таинственная сила увлекает из дома его ленивую жену. Неужели она на старости лет все же решила наверстать бесцельно прожитые (с точки зрения романтики) годы и завела себе любовника? Но где найдешь чистого и порядочного любовника для пожилой женщины в таком небольшом городке?
А если соседи подсмотрят?
Весь Гусляр будет хохотать!
У Корнелия был ориентир. Он знал, что посредницей в этом темном деле выступает некая Ираида из Гор-дома — влиятельная взяточница.
К ней в кабинет и направил Удалов свои стопы.
Перед кабинетом сидела секретарша со странным прозвищем Безделушка. Женщина грузная, в летах, цербер по призванию. Безделушка не верила, что у нее есть прозвище, так как полагала себя красавицей.
— Здравствуй, Эльвира, — сказал Удалов. — Моя жена не заходила?
— Вам к кому, гражданин? — спросила Безделушка, которая еще недели две назад на девяностолетии Ложкина уговаривала Корнелия написать воспоминания, которые в Москве произведут фурор.
— А мне, Эльвира, не к кому! — обиделся Удалов.
Он повернулся и пошел прочь.
Безделушка растерялась. Она ведь не на личной постели сидела, а за государственным столом» Разве можно задавать ей неофициальные вопросы? Нельзя.
— Постойте, гражданин! — закричала она вслед.
Удалов уже был у двери, и она крикнула еще громче:
— Да нет ее, нету! Христом Богом клянусь, за реку уехала!
И кричала она так громко, что дверь в кабинет отворилась, оттуда высунулась Ираида Тихоновна, которая, конечно же, ни за какую реку и в жизни не собиралась, и спросила:
— Что за пожар? Ты нам творческую работу срываешь.
— Да ходят тут всякие, — сказала церберша.
— Вот и не шуми.
Удалов издали, с лестницы, крикнул:
— Ираида, признавайся, где моя жена. А то я не знаю, что с тобой сделаю.
Тут только Ираида угадала, кто пришел, и певучим голоском ответила:
— А ты, Корнюша, нам не грози, грозилки выцарапаю.
Из-под ее ног вышла кошка и облизнулась.
В голове Удалова сформировалось подозрение: почему-то все тайны, связанные с Ксенией, сопровождались кошками. Мало того, что Ксения всю жизнь с ними возится — то подберет котенка, то пищу им носит, то к ветеринару заблудшего кота отвезет, то от собак защищает, — а теперь кошки вокруг так и снуют.
Интуиция подсказывала Корнелию Ивановичу, что даже если его жена спрятана в кабинете Ираиды, ему туда не пробиться. Но в этом здании должны быть другие следы Ксении.
Поэтому Удалов стал крутить головой, надеясь увидеть кошку.
Вот какая у него была интуиция.
Кошек было сразу две.
Они спускались в подвал, дверь в который была приоткрыта. Шли они деловито, так не кошки ходят, а солдаты.
Лестница в подвал была освещена слабо. Впереди показалась железная дверь, покрашенная грязной бирюзовой краской, которой обычно красят линкоры.
Кошки шагнули туда. Удалов проследовал за ними. И удивительное зрелище предстало его глазам.
Нет, не Ксения, украденная бандитами и подвергаемая пыткам.
И не сборище бомжей.
На кубическом постаменте из кирпича стоял скелет человека в естественный размер.
Правда, скелет был еще не готов, или наоборот, уже рассыпался, потому что череп существовал только наполовину — кончался переносицей.
Вокруг скелета, цветом желтого, подобно старой слоновой кости, сидели и лежали кошки различных оттенков.
Они с интересом наблюдали за тем, как известный Удалову скульптор и оформитель к праздникам Овидий Гроза (Овидий — псевдоним), человек мелкий, с бороденкой пегого цвета, которая была кусочками приклеена к щекам и подбородку, прикладывал к скелету маленькие кусочки глины или какого иного скульптурного материала, чтобы завершить произведение, покрыв скелет мышцами и кожей.
Но самое удивительное и даже зловещее заключалось в том, что его любимая жена Ксения сидела в углу подвала на табуретке, совершенно обнаженная, если не считать купального костюма, в котором она ездила в том году на Канары. И не считала это позором или ужасом.
— О! — произнес Удалов, хотя никогда раньше так не выражался.
Тут одна из кошек высоко подпрыгнула и носом вырубила выключатель; свет погас, и остальные кошки так страшно зашипели и замяукали, что Удалов кинулся со всех ног оттуда, повторяя на бегу:
— Ксюша, ты за мной следуешь? Ксюша, зачем ты это делаешь?
Но никто, кроме кошек, ему не ответил.
А на улице моросил осенний дождик, лето уже миновало.
Мимо проехал джип старшего Лаубазанца.
На перекрестке он встретился с таким же точно джипом, в котором сидел цыган Мыкола.
Лаубазанц с нелюбовью смотрел на Мыколу через бронированное стекло.
Мыкола широко улыбнулся и громко сказал:
— Джип у тебя паршивый, никуда не годный.
Удалов переводил взгляд с джипа на джип — они были одинаковые.
— Обивка у тебя синтетическая, а у меня натуральная кожа!
Мыкола помчался дальше, а Лаубазанц начал переживать и колотить кулаком изнутри по бронированному стеклу.
Рядом с Корнелием остановился человек в черных очках.
— Любые деньги, — прошептал он, — плачу любые деньги, чтобы моя возлюбленная меня не покинула.
По голосу Корнелий узнал Ю. К. Зрителя.
— Обращайся к Минцу, Юлиан, — ответил Удалов. — Я сам, боюсь, потерял свою Ксению. Не уберег.
Голова гудела, как стадион во время футбольного матча.
Может быть, посоветоваться с Минцем?
А он высмеет. Потому что есть предел человеческой фантазии. И за этим пределом находится картинка? «В подвале Гордома Ксения Удалова в обнаженном виде позирует для Грозы, который лепит скелет без головы».
А кошки?..
Ксения ждала его дома.
Как ни в чем не бывало.
— Я тебя видел! — закричал Удалов с порога. — Ты позировала.
— Разве я когда-нибудь отрицала этот факт? — спросила Ксения.
— Но ты позировала для скелета!
— А ты подглядывал. Вот не ожидала от тебя!
— И буду подглядывать!
— И подглядывай.
На этом спор и закончился.
Тайна осталась неразрешенной. Надо было задать прямой вопрос и настоять на ответе. Последнее было труднее всего. Когда-то в молодости у Корнелия была начальница, которую всегда, выпускал и на пресс-конференцию или встречу с недовольными избирателями. Эта женщина выслушивала с улыбкой любой вопрос, и желательно шесть вопросов сразу, а потом отвечала на тот из них, который ей нравился. Если же вы зададите ей один вопрос и выбирать не из чего, то она вообще умудрялась ответить совсем на другой вопрос, который никто не задавал. И оставалась победительницей. И вот уже несколько раз Удалов подбирался к Ксении с решительным вопросом, но ответа не получил.
— У тебя любовник! — воскликнул он наконец.
— Не говори глупостей, — ответила Ксения.
— И что же?
— А ничего.
Примерно в это время домой возвратилась Раиса Лаубазанц.
Она была злой, как пыльная туча.
Посудите сами: туфель она не достала.
Иванов оказался никуда не годным насильником. Уж лучше бы ей достался настоящий негр.
Проблема: как убить Анну Бермудскую и завладеть ее туфлями?
Ведь перекупить не удастся. Аня заломит такую цену, что не только игуанодоны, но и мамонты сдохнут.
Ну почему некоторые люди рождаются бедными и умирают в позорной нищете?
— Это ты? — глупо спросил Гамлет. — Ты меня покормить пришла?
Бывают же такие заблуждения!
Гамлет зарос трехдневной щетиной — лица не видно. У него волосы отрастают, как сорная трава.
— Я тебя покормлю, — пригрозила Раиса, — цианистым калием. И не смейся. Может, это будет твой последний смех.
— Смешно, — ответил Гамлет. — А я тут кое-что изобрел. Думаю, в мэрии должны хорошо заплатить.
— Тебе? Заплатить? — Раиса недобро рассмеялась. — Я сегодня без туфель осталась.
— Купим завтра другие.
— Идиот? Других таких не будет. Они были из кожи игуанодона.
— Игуанодоны вымерли шестьдесят миллионов лет назад, — сказал Гамлет, который был начитан и образован.
— Один остался. Его поймали и разделали.
— Ах, чепуха! — не поверил Гамлет.
Он собрал с рабочего стола несколько небольших пластиковых табличек.
— Я решил проблему грызунов и вредителей, — сказал он. — Хочешь посмотреть?
— Нет! — сказала Раиса, но подошла к столу поближе.
При всем презрении к мужу, она в глубине души понимала, что ее муж — гений, под стать самому Льву Христофоровичу Минцу, который уже объявил Гамлета своим наследником в науке. Но ей не терпелось стать богатой, жить на вилле, иметь дворецкого и домработницу, нигде не работать и ездить на «мерсе» с шофером, который будет притом неприхотливым и послушным любовником.
— Читай вслух, — попросил Гамлет.
В отличие от классического датского принца, Гамлет Лаубазанц был брюнетом с крупным костистым носом и черными выпуклыми глазами. Датчанином его не назовешь. Но он был высок ростом и строен, а в студенческие годы играл на гитаре и умел петь. Потом увлекся Раисой и перестал петь и улыбаться, затем ушел с головой в науку и забыл о гитаре.
На табличке была нарисована мышь. Очень натурально, и в масштабе один к одному.
Под мышью было написано: «Вход воспрещен».
И две маленькие скрещенные косточки.
— Это что за гадость? — спросила Раиса.
— Новое направление в науке. Мы с тобой разбогатеем.
— Кто нам заплатит?
— Ты не представляешь.
— Тогда иди и торгуй. Я буду ждать.
— Приготовь мне к приходу долму и чахохбили, — попросил Гамлет.
— Надо худеть, — ответила Раиса. — Я после обеда ничего не ем.
— А я сегодня еще не обедал.
Ответа он не дождался.
И поспешил в мэрию.
Там его знали. А Ираида Тихоновна даже питала к нему небольшие чувства.
— Хороший мальчик, — отзывалась она о Гамлете. — Он не виноват, что чернозадым родился.
Ираида Тихоновна была полной доброй женщиной, она любила кошек и даже подкармливала их семейство, что жило на помойке. Евреев она тоже критиковала за плохое отношение к Христу, хотя, как бывшая коммунистка, не смогла заставить себя поверить в Бога. Даже, как руководитель отдела благоустройства, три раза ходила в церковь и держала там свечку, потому что вся городская элита там стояла. Но не прониклась.
Ираида приняла Гамлета сразу. С утра было пусто и скучно.
— Ираида Тарасовна, — сказал Гамлет, который плохо запоминал некрасивые русские имена, — вы в газете жаловались и вообще умоляли покончить с мышами и прочими вредителями, которые распустились так, что многие склады опустели. Мне вот удалось решить эту проблему.
— А ты присаживайся, в ногах правды нет, и скажи мне, как у тебя вид на жительство, не истекает?
— Надо у Раисы спросить, — наивно ответил Гамлет, который доверял людям и никогда не чувствовал подвоха. Его даже на улицах редко били. Ты его колотишь, а он спрашивает: «Я вам чем-то помешал?»
— Спросим, — улыбнулась Ираида.
— Скажите, а нельзя ли заключить договор с мэрией на мое средство?
— Разве с мышами можно справиться? — удивилась Ираида. — Мыши нас с тобой переживут.
— А вы попробуйте, — сказал Гамлет. — И не будет больше грызунов на вверенных вам складах.
— То есть совсем не будет?
— Гарантирую.
Ираида Тихоновна задумалась. Кровь прилила к полным щекам и ушам.
Она заподозрила провокацию.
— А куда они денутся? — спросила она.
— Уйдут куда-нибудь.
— Ну вот, — произнесла она с облегчением. — Значит, гонишь ты мышей, пугаешь, чтобы они напали на наши детские сады и все там уничтожили. Хорош гусь! У вас на Кавказе все, небось, такие?
Гамлет смутился. Он не мог понять, чем ожесточил эту достойную руководящую женщину.
— Давно подозреваю, — продолжила добрая женщина, — что вы там у себя пьете кровь христианских младенцев по приказу аллаха.
— Простите, — сказал Гамлет, — я принадлежу к христианской религии.
— Так что иди, твори, выдумывай, пробуй, но только не подрывай нашу экономику.
— А можно я в порядке эксперимента у складов мои таблички повешу.
— Какие еще таблички?
Гамлет показал табличку Ираиде Тихоновне. Та прочла: «Вход воспрещен». Рядом — изображение мышки и две скрещенные косточки.
— Это и есть твое средство?
— Я его еще не испытывал в боевых условиях.
Ираида начала смеяться, потому что в самом деле ей было смешно. Она уж испугалась, что мыши не смогут навещать склады и тогда не будет оправдания исчезновению со складов дефицитных продуктов.
А разве мыши читать умеют? — засмеялась Ираида Тихоновна.
— А им не нужно читать. Они это почувствуют.
И тут Ираида Тихоновна совсем успокоилась.
Следует сказать, что по склонности души и по должности она была чрезвычайной взяточницей и остальные взяточники смотрели на нее с завистью и нелюбовью. Предложение Гамлета, у которого уже создалась репутация выдающегося изобретателя, ее смутило. Вчера еще можно было списать недостачу на мышей и тараканов, а если их не станет? Тогда бдительные взоры могут обратиться к несчастной вдове?
Когда же она увидела эту идиотскую табличку, на ее душу снизошло абсолютное спокойствие.
— Иди, — сказала Ираида, — устанавливай, вешай свои цыдули у любого складского помещения — есть тебе на это моя полная индульгенция.
Ираида даже послала с Гамлетом своего референта Поликарпыча, существо бессловесное, поэтическое и доверчивое.
По дороге к складу они обсудила с Гамлетом особенности его метода борьбы с грызунами.
— Я размышлял следующим образом, — рассказывал Гамлет. — Ведь главное в рекламе или в любом публичном деле — удивить зрителя, заставить его задуматься.
— Но ведь мыши неграмотные.
— Ты посмотришь, что произойдет. Схема у меня проста. Мышь увидит, что над складом, в который она намеревалась войти, висит табличка, на которой она изображена рядом с костями. Она, конечно, прочесть не сможет, но встревожится, потому что сообразит: автор таблички угрожает именно ей.
— Ну, и пойдет она дальше.
— Ничего подобного. Она примет меры, чтобы разгадать надпись.
— Странно ты рассуждаешь.
— Странно — не странно, сейчас увидишь.
Они повесили таблички на склад. По одной у входа, у окон и у дыры сзади.
Потом отошли в укромный угол у забора, откуда все видно, уселись на траву и стали ждать.
А у складов кипела работа. Приезжали и отъезжали грузовики с ящиками и кулями, заходили и выбегали работники склада. Мельтешили мелкие жулики. Но мышей не было видно.
И лишь когда люди ушли на обеденный перерыв, появились первые грызуны.
Две мышки выбрались из-под автопогрузчика и побежали к входу.
Но не вбежали в склад, а остановились, глядя на незнакомую табличку.
Они вертели головками, стараясь сообразить, что это могло означать.
Сейчас бы им задать кому-то вопрос, но на освещенной площадке, при десятках занятых людей это сделать трудно.
Гамлет и его спутник ждали.
Что предпримут мыши.
Мыши ничего не предпринимали.
И вдруг Поликарпыч услышал. Тихий голосок, совсем рядом:
— Простите, вы умеете читать?
— А как же! — ответил Поликарпыч, который неоднократно учился в школе.
— Вы не прочтете для нас вон ту табличку?
Господи, сообразил Поликарпыч. Это же мыши мысленно интересуются! Как был прав Гамлет!
Стараясь не удивляться, не шуметь и не звать на помощь Гамлета, Поликарпыч прочел вслух:
— Вход воспрещен.
— И это все?
— Это все.
— А почему? — спросил мышиный голос.
— Чтобы народное добро не транжирили.
— А как же мы будем питаться?
— В другом месте.
— Странно, — сказала мышь, — а мы думали, что люди куда больше нашего уничтожают.
— Не исключено, — ответил Поликарпыч. — Но с ними тоже будет вестись борьба.
— Табличками?
— В том числе и табличками.
— А разве люди на таблички обращают внимание?
Поликарпыч не ответил, только плечами пожал. Мышам нельзя было отказать в наблюдательности.
— Мы согласны штраф платить, — произнес мышиный голос. — Зачем нас костями пугать?
— Не я пугаю, — ответил Поликарпыч. — Я бы и на штраф согласился.
— Так вы поговорите с начальством, — попросила мышь.
И тут Поликарпыч почувствовал, что его мозг очистился от мышиного присутствия.
Он обернулся к Гамлету, но Гамлет развел руками и произнес:
— Я все слышал. Внутренним слухом.
— И что будем делать?
— Я человек деловой, — сказал Гамлет. — Я работаю не для славы, мне семью кормить надо. Знаешь, что Раиса придумала? Туфли из кожи игуанодона.
— Игуанодоны вымерли. Может, это просто ящерица игуана?
— Мне большие деньги нужны, иначе она меня оставит ради любого культуриста. Так что у меня только на Ираиду Тарасовну надежда. Договор с ней заключу.
— Не заключишь, — возразил Поликарпыч. — У меня есть задание — проверить твое средство в работе и, если оно эффективное, отобрать у тебя и уничтожить, А при необходимости и тебя ликвидировать. Ты меня уж прости, но такие у нас в мэрии нравы царят.
— Тогда ухожу я от вас, — сказал Гамлет. — Подарю мое средство кому-нибудь.
— Можно дружеский совет дам? — спросил Поликарпыч.
— От советов никогда не отказываюсь.
— Продай его мышам. Хоть что-нибудь получишь.
— Нечестно это — деньги от вредителей получать.
И тут мышь произнесла в мозгу Гамлета следующие слова:
— У нас есть дети и старики, нам тоже хочется жить в мире со всеми людьми. Мы лучше Ираиды Тихоновны, потому что берем только то, что необходимо для поддержания нашего рода. Мы не строим виллу на Кипре.
— А она строит? — не удержался Поликарпыч.
— Нам доложили, — сказала мышь.
— Соглашайся, — посоветовал Поликарпыч. — Бери зелеными.
— Даем дарами Земли, — ответила мышь. — Зеленых не держим, мы их грызем.
— И правильно, — сказал Поликарпыч. — А какие дары?
— Можем выдать крупой, включая горох.
— Не хитрите. — сказал Поликарпыч. — Некогда нам с вами прохлаждаться. Сейчас же прибиваем таблички на всех складах, и тогда вы у нас попляшете.
В головах у Гамлета и его спутника зашуршало — мыши вели совещание.
— Потерпи, — сказал Поликарпыч Гамлету. — Некуда им деваться.
— А ты уверен, что это честно? — спросил Гамлет.
— По крайней мере, гуманитарно, — ответил Поликарпыч. — У мышей тоже дети имеются.
— Есть жемчуг, — прошептал мышиный голос. — Но ограниченное количество.
— Искусственный? — спросил Поликарпыч.
Гамлет мялся рядом, мучился как Буриданов осел.
— Китайский, — сказала мышь, — из одного ожерелья.
— Гамлет, прибивай таблички. С этим народом договориться невозможно. Так и норовят тебя облапошить.
И снова зашуршало в головах. Возобновилось совещание.
— Есть у нас заветная шкатулка, — сказала мышь. — В нее мы складываем все драгоценности, что случайно обнаружились по подполам, дырам, склепам и подземельям, а также трещинам в асфальте.
— Несите, — вздохнул Поликарпов. — Не хотелось нам вторичное добро у вас брать, но иного не дано.
Гамлет с Поликарпычем уселись на моток электрокабеля и стали ждать.
— Чем ты эти таблички пропитываешь? — спросил Поликарпыч.
— Научная тайна, — сказал Гамлет. — Плод долгих месяцев работы.
— Но без мистики? — уточнил Поликарпыч.
— Мистики здесь нету, — ответил Гамлет. — Спросите у Минца. Он в курсе и меня консультировал.
— По логике вещей должны быть таблички и для других объектов?
Поликарпыч когда-то учился в институте, бросил, пошел в чиновники, но живость ума сохранил.
— Есть для тараканов, — сказал Гамлет, — но результаты нестабильные, потому что тараканы плохо мысли передают.
— А как же?
— У меня от табличек идет моральное излучение, — сказал Гамлет. — Думаете, почему мыши разволновались? Они ведь в коллективе неглупы, ох и неглупы.
— А еще против кого?
— Ну, против крыс, сами понимаете.
— Покажи, Гамлет, в чем разница?
Гамлет протянул руку к сумке, в которой лежали таблички, но сумки не оказалось.
— Это еще что такое?
Поликарпыч сразу догадался, в чем дело, и кинулся по следу. След был виден — сумку тащили по пыльному двору.
А вот и сумка!
Она дергалась и дрожала, разве что не стонала у стены склада, потому что некто старался втащить ее в небольшую дыру, а она не встаскивалась.
Гамлет с Поликарпычем догнали сумку и после недолгой борьбы вырвали ее из зубов стаи крыс, которые намеревались спрятать сумку с табличками в своих подземельях.
— Теперь я поверил, — произнес Поликарпыч.
— Они подслушали, — сказал Гамлет, — как мы с мышами говорили. — А может, мыши проговорились. Паника царит в мире вредителей. Что-то мыши медлят…
Но мыши не медлили. Просто им нелегко было доставить шкатулку.
Когда же Гамлет с Поликарпычем вернулись к мотку кабеля, они увидели возле него несколько мышей, которые с натугой притащили на шпагатах небольшую картонную шкатулку непритязательного вида.
— Снимайте таблички, — сказал мышиный голос.
— Погоди, — ответил Поликарпыч. — Сначала проверим.
— Без обмана, — ответила мышь. — Побрякушки, которые находятся внутри, мы и наши предки собирали много лет. И вот пригодились…
Поликарпыч открыл шкатулку и присвистнул. Она была буквально набита кольцами, серьгами, кулончиками, браслетиками, и даже тонкими ожерельями. Некоторые были совсем грязные, но от всех исходило сдержанное благородное сияние золота и драгоценных камней.
— Здесь нет подделок, — сказал мышиный голос.
— Посмотрим, — ответил Поликарпыч, закрыл шкатулку и спрятал в боковой карман пиджака.
— Вы чего? — удивился Гамлет.
— Не здесь же делить, — ответил Поликарпыч.
— А где?
— Пойдем ко мне, — предложил Поликарпыч, и глаза его загорелись недобрым блеском, чего Гамлет, конечно же, не заметил.
— Зачем?
— У меня отдельная квартира, живу один, никто не заметит. К тебе ведь нельзя. Твоя Раиса если увидит, такой шум поднимет, что приедет милиция и на всякий случай у нас все отберет.
Гамлет согласился, что Поликарпыч прав. Так надежнее.
— Ты не беспокойся, — говорил Поликарпыч по дороге, — я половину возьму, а на больше не претендую. На что мне больше? Мы с тобой поровну трудились, поровну жизнью рисковали.
— Нет, я ничего, — возражал Гамлет, — я жизнью не рисковал.
Дошли до нового дома на Коминтерновской. Его еще в том году сдали, сразу строили, сразу евроремонт в нем проводили. Хороший дом получился, во весь первый этаж решетки.
— Стой здесь, — приказал Гамлету Поликарпыч — Ни
Он открыл подъезд спецключом, тихо закрыл за собой дверь.
Гамлет стал ждать.
Он обдумывал новое изобретение, которое денег не даст, но теоретически представляет интерес…
Потом посмотрел на часы.
Прошло сорок минут.
Может, Поликарпычу плохо стало? Или он забыл? Ведь бывает же с людьми — забывают. Гамлет проклинал свою рассеянность. Как же он забыл номер квартиры спросить? Теперь он не сможет прийти человеку на помощь.
Он еще подождал. И прежде чем уйти и спросить телефон Поликарпыча у него на службе, Гамлет нажал на кнопку «вызов»?
Он угадал.
Дверь приоткрылась. В ней стоял крупного телосложения мужчина лысый, хмурый, недобрый.
— Тебе чего? — спросил он.
— Мне к гражданину Поликарпову, — обрадовался Гамлет. — Он меня ждет.
— Ах, вот ты какой, шантажист? — спросил человек. — Мне один товарищ просил тебе сказать: его здесь нет, и он не проживает. А если ты думаешь наоборот, то лучше не соваться, потому что милиция о тебе, ваххабитская морда, уже предупреждена. Я тебя покалечу, мне ничего не будет, так как я нахожусь в пределах допустимой самообороны.
Дверь закрылась.
Гамлет понял, что проиграл.
Причем проиграл неоднократно.
Проиграл вредителям, потому что, как человек чести, он не имеет права пользоваться табличками от мышей.
Проиграл Поликарпычу, потому что никогда и никому не докажет, что отдал ему сказочную шкатулку со сказочными драгоценностями.
Проиграл Ираиде, потому что никогда уже она не заключит с ним никакого договора.
Проиграл собственной жене Раисе, потому что она убедится в очередной раз, какой он никчемный пустобрех. Дома жрать нечего, а он пустыми изобретениями увлекается.
И проиграл своему брату Армену, который сколько раз говорил: бросай науку, занимайся делом!
С такими печальными мыслями Гамлет пошел домой.
Но он отошел не очень далеко.
В проходном дворе от Коминтерновской к Пушкинской дорогу ему преградила большая, наглого вида крыса.
— Гамлет, — сказала она. — Положи таблички против крыс на землю. Сколько их у тебя?
— Три.
— Положи все три. Под кирпичом справа от тебя лежит выкуп. Мы не мыши, мы по мелочам не торгуемся.
Интуиция подсказала Гамлету, что крыса не лжет.
Он вынул из сумки три таблички. Потом подумал и достал все остальные — от грызунов и вредителей. Включая лис и волков.
— Берите все, я больше в это не играю.
— И правильно, — ответила крыса, — все хотят жить и кушать. Займись лучше людьми, они куда вреднее любого зверя.
Гамлет кивнул.
Несколько крыс выскочили из-под дома и утащили таблички. Слышно было, как они грызут их в подвале.
Большая крыса убежала.
Гамлет отодвинул кирпич. Под ним лежала стопка долларов. Там были разные банкноты, но большей частью стодолларовые.
— Интересно, — подумал Гамлет вслух. — И откуда они их берут?
— В казино, — ответил голос.
Гамлет пошел в пункт обмена валюты проверить, не провели ли его грызуны. Оказалось, что доллары настоящие. На десятку он купил цветов.
Раиса долго не открывала.
Гамлет решил было, что она убежала на свидание или вообще собрала чемодан.
Но тут дверь широко распахнулась.
Раиса выскочила на лестничную площадку.
Выхватила из руки Гамлета букет и звонко поцеловала его в кончик носа.
— Заходи, чего стоишь, мой герой!
В полной растерянности Гамлет вошел в квартиру.
Раиса кинулась в комнату. Там на диване валялась небольшая картонная шкатулка, а возле — кучка всевозможных драгоценностей.
— Откуда это? — воскликнул Гамлет.
— А ты не знаешь?
— Скажи, любимая!
— Мыши принесли. Я от них даже и не ожидала, а они оказывается у тебя дрессированные! Чего от меня таился?
— Но почему же ты решила, что от меня?
— Шутки в сторону, — рассмеялась Раиса. — Они же тебе записку оставили.
Записка была маленькой, да и вряд ли мышам было бы удобно писать на большом листе.
«Спасибо, Гамлет, — было изображено на ней мелкими буковками. — Долой несправедливость! Добро торжествует, порок наказан. Теперь мы знаем, глядя на тебя, что и среди людей встречаются порядочные мыши».
— Ну и дела, — вздохнул Гамлет. — Я был убежден, что мыши не умеют писать.
Никто ему не ответил.
Раиса сидела у зеркала и примеряла бриллиантовые серьги, которые Лидия Авскентьевна, вдова действительного тайного советника Малашевского, спрятала под половицу день, когда в Великий Гусляр пришли большевики.
В дверь позвонили.
Там стоял плохой человек, Поликарпыч, в жалком виде.
— Ты зачем у меня шкатулку забрал? — кричал он на весь подъезд. — Ты не имел права у меня в квартире шуровать!
Гамлет хотел закрыть дверь, но Поликарпыч вставил ногу в щель и не отступал.
— Я ничего не знаю, — повторил Гамлет.
— Еще как знаешь. Гони половину!
— Уйдите, пожалуйста, — сказал Гамлет. — Вы вели себя со мной несправедливо.
— Да что ты понимаешь! — закричал Поликарпыч. — Я же тебе чай поставил, побежал в ванную отмывать наши находки, а ты забрался ко мне…
— Я не забирался.
— Значит, мышей подослал. А у меня мать на одну пенсию в Саратове живет. У тебя совесть есть, дитя Кавказа?
И такие крупные слезы полились по щекам Поликарпыча, что нечто жалкое и мягкое шевельнулось в душе Гамлета.
— Ну ладно, — сказал он, — подожди здесь. Я что-нибудь вынесу.
— Я с тобой пойду, сам отберу.
— Как хочешь, только учти, что Раиса дома.
Это остановило Поликарпыча на лестничной площадке.
Гамлет зашел в комнату и присел на корточки рядом с Раисой.
— И как тебе эти бранзулетки? — спросил он.
— Не отвлекай! — прикрикнула на него Раиса. — Интеллигентный ты мой, иди чаю поставь, сосиски в холодильнике.
— Ты позволишь три-четыре колечка у тебя забрать?
— Это почему? — удивилась Раиса. — Ты что, в казино намылился?
В жизни Гамлет не заходил в казино, и даже в мыслях этого не держал, но Раисе давно хотелось, вот ей и показалось, что мужу тоже хочется.
— Надо, — сказал Гамлет, — это не моя часть.
Он схватил с пола несколько колечек и браслет. Он спешил, обливаясь кровью, потому что Райка успела полоснуть его по руке острыми когтями.
Он выскочил на лестницу.
Поликарпыч стоял, прислушиваясь к голосам внутри квартиры, и трепетал, потому что понимал: если Гамлет его не пожалеет, кто его пожалеет?
Гамлет выбежал на лестницу.
В жмене у него были зажаты драгоценности.
— Держи и беги, — прошептал он.
Но вы ведь знаете, как устроен русский человек на примере одной рыбацкой старухи?
Как только Поликарпыч увидел мерцание золота, в нем взыграла обида.
— Ты что мне суешь, что за ничтожную подачку в морду тычешь?
— Бери, услышит! — умолял его Гамлет.
— Неси еще!
— Бери и уходи! — Гамлет умолял Поликарпыча.
И тут, конечно же, на сцене появилось новое действующее лицо. А именно Раиса Лаубазанц.
Нет, не появилось, а вылетело, как пробка из шампанского.
Она врезалась в Поликарпыча в тот самый момент, когда тот решил все же для начала взять то, что дают.
Ах, как бежал Поликарпыч. С криками о милиции и гражданской совести. Как угрожал он именем Ираиды Тихоновны!
И с этими криками он выбежал из подъезда и влетел в открытую дверь вседоржника, в котором Армен приехал навестить своего брата и узнать, что еще у него плохого. Почему его жена побирается у магазина-бутика?
Что за человек — брат! Не может заработать на туфли из кожи этого самого бронтозавра?
Телохранитель выставил кулаки, и Поликарпыч свалился направо. Раиса метнула вслед Поликарпычу горшок с цветами. Горшок влетел в открытую дверь вседоржника и разбился.
Армен не почувствовал удара. Не первый удар, не последний.
— Раиса, зайди ко мне, — приказал он. — Гамлет, постоишь в дверях.
Раиса не посмела противоречить.
Влезла в джип. Внутри была каюта три на три, с диваном, столом и телевизором.
— Быстро! — приказал Армен, пока телохранители убирали осколки горшка. — Что происходит?
— Сам принес, — сказала Раиса, — а сам отдал.
Армену пришлось потратить полчаса, прежде чем он получил признания Гамлета и показания Раисы.
Поликарпыча уже не смогли догнать, хотя Армен хотел его наказать.
А потом раздумал.
Знаете, почему? Потому что решил, что Поликарпыч вел себя нормально. Хотел получить максимум.
А с Гамлетом надо было что-то делать. Нельзя так вот отдавать. Нельзя. Надо постоять за себя. Даже крысы умнее и решительнее, даже мыши сражаются в стае. Что за занятие для мужчины — наука? Наукой должны заниматься старики, инвалиды или евреи.
Один из последних в Великом Гусляре живет.
Это Лев Христофорович Минц.
Говорят, выдающийся ученый, химик-мимик.
— Поехали, — приказал Армен. — А ты, Раиса, береги дом, как крепость. И цацки чтобы по счету каждый вечер мужу сдавала, даже если он тюфяк. Но мы из него человека сделаем, понимаешь?
— Не понимаю, — сказала Раиса.
Она Армену шкатулку не показала. Отнял бы. Хоть брата он любил, но деньги любил больше.
Гамлет покорно поехал на вседорожнике к профессору Минцу, и чувство у него было двойственное. С одной стороны, он радовался скорой встрече со своим кумиром, с другой — трепетал от предчувствия профессорского гнева. Ведь наверняка Армен будет вести себя нетактично, предлагать деньги и может даже угрожать, что немыслимо.
Вот и дом № 16 по Пушкинской улице.
Двухэтажный, деревянный, полубарачного типа, памятник сталинской эпохи.
Армен послал охранника постучать в профессорское окно на первом этаже.
Окно само открылось, это должно было насторожить Армена, но тот привык к тому, что все двери ему подчинялись, и не обратил внимания на окно.
В окне появилась довольная физиономия профессора Минца. В ней все было гладкое — голова как мяч, без единого волоска, очки круглые, и глаза круглые.
— Какие гости! — произнес профессор. — Заходите, отдыхайте.
— Слушай, старик, — сказал из глубины машины Армен, — у меня братан не в форме. Характер ему нужен, железный, как у Феликса.
— Очень любопытно, — сказал Минц. — А кто будет ваш братан?
Гамлет смущенно вылез из вседорожника и подошел к раскрытому окну.
— Гамлет, принц! — воскликнул Лев Христофорович. — Какими судьбами!
— Они мною недовольны, — признался Гамлет. — И Арменчик, и Раиса, моя супруга.
— Что же ты натворил, мой юный коллега?
— Погоди, не встревай, — произнес из глубины машины Армен. — Я моего братца Гамлетика как родного люблю. Он у меня грамотный, в институте-минституте учился.
— Я знаю об этом, — согласился Минц. — И чем же я могу быть вам полезен?
— Не человек — тряпка. Если так будет продолжаться, я у него жену отберу. И он, знаешь, что сделает? Извините, скажет. Стыдно всему семейству Лаубазанцев.
— Характер дается с рождением, — защитил Минц.
— Значит, будем менять, — сказал Армен.
— Но Гамлет — прирожденный талант.
— Меня это не колышет, — возразил Армен. — Мне нужен человек с характером.
— Надо подумать, — произнес Минц. — Должен признаться, что я люблю трудные и даже невыполнимые задачи. Приходите ко мне на той неделе.
— И не мечтай, старик, — сказал Армен. — Времени нету. Над ним даже мыши смеются, сам слышал. Пускай он будет железный джигит, жестокий, как главный налоговый инспектор, суровый, как памятник Гоголю, умный, как мама товарища Ленина. А если ты не добьешься всего этого к завтрашнему утру, я тебя не пощажу.
— Простите, Лев Христофорович, — попросил за брата Гамлет. — Я, честное слово, нс имею отношения к этой выходке. Но должен признаться, что уважаю и даже люблю моего брата Армена, хотя он и занимается преступным бизнесом. Но такова наша судьба. Мы росли в бедной армянской семье, которая мыкалась в Краснодарском крае на положении незаконных беженцев. Это прошлое воспитало в нем умение противостоять судьбе-индейке.
— Добро, добро, — ответил Минц, — идите, гуляйте, молодые люди.
Он помахал им из окна, и окно само закрылось.
Гамлет постучал в стекло, стал знаками предлагать свою помощь, но Минц только отрицательно покачал головой.
— Завтра будем у него в девять часов утра, — сказал Армен, закрыв дверцу машины. — И я ему не позавидую, если он не сделает тебя железным Тамерланом.
Гамлет вернулся домой, его жена Раиса была любезна, но строга. Она показала ему четыре колечка и одну подвеску из опустевшей шкатулки и сказала:
— Вот что осталось после того, как я отдала все самые срочные долги зеленщику и булочнику. А также тете Матильде.
Слова Раисы были лживыми, и Гамлет, конечно же, понимал, что она просто припрятала драгоценности, чтобы часть из них послать родственникам в Заклепки-но, а на другую часть купить долларов, такая она была жадная. Но, вместо того чтобы показать свою осведомленность, Гамлет покраснел за свою нечестную жену, потому что испугался, что люди могут подслушать и лишить Раису уважения. Поэтому он поспешил сказать:
— Конечно, конечно, всегда надо платить зеленщику и булочнику и профсоюзные взносы.
Он не шутил и не издевался над женой, а только растерялся, а Раиса почуяла в его словах издевку и стала вопить:
— Какие еще такие профсоюзы!
Вдруг послышался громкий шорох, и из-под двуспального ложа показались мыши, несколько мышей. Они с трудом тащили в маленьких ротиках колечки и другие драгоценности, которые там обнаружили.
Они принялись кидать добычу к ногам Гамлета, поскольку полагали, что именно Гамлет владелец этих ценностей.
Райка не столько перепугалась, сколько рассердилась и стала кидаться на мышей, чтобы растоптать их ногами, а Гамлет защищал мышей и не пускал жену к грызунам.
Потом мыши благополучно убежали, а Гамлет с женой собрали с пола ценности, причем Райка все повторяла:
— Ума не приложу, как они туда закатились! Их же дома не было.
И Гамлет снова не стал возражать.
К Минцу поехали с утра. Райка увязалась с братьями. Ей было любопытно, как этот профессор будет ставить опыты. Может быть, и ей что-нибудь перепадет.
Гамлет натянул свежую рубашку, причесался. Остальные посмеивались, а Гамлет не сомневался, потому что верил в научную силу профессора. К тому же следует признать, что в глубине души Гамлет себя не любил, именно за покладистость, безволие, соглашательство. Он видел себя изнутри и со стороны одновременно, и зрелище было не из приятных.
Он понимал, что ничего с таким характером ему в жизни не добиться и в конце концов любимая Раиска от него уйдет к любому идиоту, который сумеет приказывать, давать подзатыльники и даже время от времени ее пороть.
Профессор еще завтракал, не был готов к началу опытов, но Армен, как всегда, спешил и не любил тратить своего времени даром. Так что он велел охранникам вытащить профессора из-за стола и забросить в джип. Гамлет умолял брата вести себя сдержаннее, но тот и слышать о сдержанности не желал.
— Давай, старик, — приказал он, — быстро! Где твои капли-мапли, уколы-муколы, таблетки-маблетки?
Раиса засмеялась. Ей показалось очень забавным видеть толстого лысого профессора, зажатого между охранниками.
— Только не сердитесь, пожалуйста, — умолял его Гамлет.
— А я и не сержусь, — сказал Лев Христофорович, — горбатого могила исправит. Или жизнь.
— Без намеков, — рассердился Армен. Он не понял, чем его пугает этот профессор, но сообразил, что пугает.
Минц только улыбнулся. Тихо, загадочно, но вежливо.
— Передо мной, — сказал он, — была поставлена трудная и невыполнимая задача: в одночасье изменить характер взрослого, сформировавшегося человека. Внедрить в него качества, которые, на взгляд его близких, ему необходимы. Начнем с вопросов. Уважаемый господин Армен, какое качество в первую очередь необходимо вашему брату?
— Это самое! — сразу откликнулся Армен.
Все замерли, глядя на Армена.
— Ре-шительность! Настоящий мужчина должен быть решительный. Сказал — тут же пошел и сделал. И ни одна сволочь тебя не отговорит, даже мама родная.
— А вы решительный? — спросил Минц.
— Каждый собака от Москвы до Еревана скажет: Армен — самый решительный человек в Вологодской области.
Минц вытащил из верхнего кармана брюк небольшой раструб, похожий на вороночки, которые вставляют в ухо человеку врачи ухо-горло-нос, чтобы поглядеть, нет ли мухи или муравья в твоей барабанной перепонке.
Вот это он и сделал с Гамлетом.
Гамлет замер и терпел.
Из другого кармана брюк Минц достал пультик, такой маленький пультик с экранчиком, как сотовый телефон, только еще меньше. И стал внимательно глядеть на него.
Иногда он приказывал молодому человеку:
— Правее, а теперь чуть левее… не так сильно! Вот-вот, именно так! Отлично!
Раиса склонилась, чтобы получше рассмотреть, что там, на экранчике, написано. Но не поняла — слишком мелко и нерусскими буквами.
— Вы приобретаете решительность, столь свойственную вашему брату Армену, — приговаривал Минц. — Ваше сознание наполняется умением принимать быстрые и окончательные решения. Вы это ощущаете?
— Простите, нет! — ответил Гамлет.
— И правильно, — согласился с ним профессор. — Вы почувствуете это завтра утром.
Что-то щелкнуло в приборчике профессора, и тот удовлетворенно произнес:
— Эксперимент удался. Переходим к следующему качеству. Что нам еще понадобилось?
— Чтобы виноватым не был, — сказала Раиса. — Не выношу, когда он все время извиняется. Что за бред такой! Пускай он ни в чем не будет себя винить!
— Как вы? — спросил Минц.
— Я всегда знаю, кто на самом деле виноват! — согласилась Раиса. На этот раз профессор Минц вставил воронку в другое ухо Гамлета, в то, которое было обращено к Раисе.
— Понимаю, — сказал Армен — Это — как уловитель будет, да? Какие волны от меня идут, он себе ловит.
— Примерно так, — согласился Минц и принялся снова глядеть на свой приборчик.
Жужжало, но негромко, Раиса поежилась, словно в салон вседорожника залетел порыв холодного ветра.
— Все, — сказал профессор. — Зафиксировано. Теперь продолжим набор качеств, необходимых, на ваш взгляд, настоящему мужчине.
— Жестокость, — сказала Раиса. — Никого жалеть не надо. А то нюни распускает.
— И кто же у нас самый жестокий? — спросил профессор.
— Грицько, — хором ответили охранники, все шестеро.
— А что, — подтвердил самый жилистый из них, с птичьим взглядом коршуна. — Жалеть — только мучения тянуть, лучше сразу — и контрольный выстрел.
— Нормально, — сказал Армен. — Поделись с моим братцем, подскажи ему, что это такое.
— Я не хочу кошек мучить, — взмолился Гамлет.
— Этого от тебя не потребуется, — заметил Минц. — Качество натуры различно проявляется в той или иной личности. Я тебе даю эти качества в пределах нормы.
— И точно, — согласился Грицько, — а то иногда на меня найдет, я со своей жестокостью просто справиться не могу. Так и кричу: «Дайте мне этого бен Ладена! Я из него котлету по-киевски сделаю!»
На этот раз воронку пришлось держать в ухе подольше — качество проникало в Гамлета с трудом. Но, в конце концов, справились — внедрилось.
Все вздохнули с облегчением.
— Какие еще качества нам понадобятся? — спросил Минц с легкой улыбкой.
— Деньги надо экономить, — сказала Раиса — А то у него как что появится…
— Добро бы играл или на баб тратил, — добавил Армен. — Он может пацану дать на «лего» или нищему подарить; один раз для детского дома целый книжный магазин купил.
— Значит, я буду жадный? — с испугом спросил Гамлет, который до того в опыт не вмешивался. Только головой вертел, когда приказывали.
— Не жадный, а бережливый, — поправила мужа Раиса. — Как я.
— Ты жаба, а не человек, — сказал Гамлет. — Такого я себе не желаю.
— А можно, чтобы немножко? — спросил Армен, — Чуть-чуть бережливый, а не так, чтобы как Райка.
— Постараемся, — усмехнулся Минц. Он все время улыбался, некоторые даже чувствовали себя неловко. Над чем он посмеивается? Может над ними?
Минц провел еще один сеанс по поводу бережливости, и тут Армен закричал:
— Хватит! А то слишком хороший получится, люди будут нас путать!
Никто не засмеялся.
И понятно. Для такого небольшого города, как Великий Гусляр одного Армена Лаубазанца достаточно. Даже охранникам стало страшновато, когда они своим неразвитым воображением представили, что по улицам будут в двух вседорожниках разъезжать два таких человека.
— Результат когда? — строго спросил Армен.
— Вы мне должны восемьсот долларов, — произнес Минц. — Я с вас беру только за исходные материалы и прибор.
— Ты с ума сошел, старик, — возмутился Армен. — Ничего ты не получишь, раз такой невежливый. Надо ждать, пока тебе дадут, а сам никогда не проси. Стыдно за твой почтительный возраст!
— Извините, — произнес тогда Гамлет. — Мне тут крысы дали, но, боюсь, что восьмисот не наберется.
— Давай что есть, — сказал Минц.
Когда Райка увидела, что ее муж достает из кармана пачку долларов, она буквально взвыла от бешенства и кинулась зубами к руке мужа, чтобы его остановить.
Но Минц, хоть и старый человек, так ловко выхватил доллары да так быстро выскочил из вседорожника, что Раиса осталась ни с чем и принялась сверлить своего мужа, да так и сверлила до самого дома, а Армен не вмешивался, он думу думал — как бы использовать Минца с пользой для теневого бизнеса. Но понимал, что сейчас не время для деловых предложений, потому что этот Минц оскорблен и унижен, с трудом держит себя в руках, и то только потому, что боится Арменовских киллеров. Пускай отдохнет, придет в себя. То, что Гамлет ему бабок дал, — это даже хорошо. Ученых надо прикармливать, иначе все убегут за бугор.
— А теперь, — сказал Армен, — мы поедем ко мне домой и выпьем по маленькой.
Он обернулся к Раисе
Но Гамлет сказал:
— Прости брат, голова болит… Можно я домой поеду?
— Какой ты был, такой ты и остался, — обиделся Армен, но настаивать не стал, сам тоже устал. Трудно целый город держать в руках, когда столько завистников.
Раиса сунулась было с предложением взять ее с собой и пообедать где-нибудь в ресторане, но Армен сказал:
— Лучше за мужем посмотри. Его, наверное, ломать будет.
— Может, оставишь мне Грицька? — попросила Раиса. — Боюсь, что когда Гамлетик в себя придет, начнет буйствовать.
— Знаем мы, зачем тебе Грицько нужен. Не получишь. А с завтрашнего дня, если этот еврей-профессор не обманул, он сам тебе за мужа будет.
Так что Раису с Гамлетом высадили возле их дома, и вседорожник, поднимая пыль, ускакал вдаль.
— Иди, что ли, перерожденец, — сказала Райка и подтолкнула мужа.
Он послушно пошел домой.
На следующее утро первым поднялся профессор Минц. Он постучал палкой половой щетки в потолок, и вскоре со второго этажа спустился его сосед Корнелий Иванович Удалов.
— Чего так рано? — спросил Корнелий.
— Сегодня хочу посмотреть, как сработала система.
— Это которую вчера Лаубазанцы пробовали?
Удалов обычно в курсе дела, чем занимается Лев Христофорович. А уж когда речь идет о таком перспективном приборе, он понимает, что его можно использовать в деле исправления человечества, особенно если речь идет о несовершеннолетних преступниках или о неблагополучных семьях.
— Пошли, — предложил Минц, — погуляем.
— Опасаешься в одиночестве оказаться в их районе? — улыбнулся Корнелий Иванович.
— Разумеется, всяческие выбросы энергии возможны, — сказал Минц, — но, думаю, скандалов не будет. А если так, то использование моей системы будет делом сложным и деликатным.
Он больше ничего не стал разъяснять другу. Они оделись и пошли гулять по городу с таким расчетом, чтобы часам к десяти оказаться в районе дома Гамлета Лаубазанца.
Минц даже захватил сотовый телефончик, чтобы позвонить Гамлету.
А вдруг понадобится участие?
Минц мог только догадываться о том, что происходит в утренней тиши на квартире Гамлета, и, догадываясь, он рассказывал об этом Удалову, а тот слушал внимательно и верил каждому слову.
Сегодня мы знаем, что Минц в своих предположениях не ошибся…
Первым проснулся Гамлет. Но вставать не хотелось, хоть в теле ощущались бодрость и желание вмешаться в покойное течение жизни.
Он взглянул на Раису. Во сне ее лицо несло на себе выражение красивой безмятежности и доверчивости.
«Странно, — подумал Гамлет. — Я ведь знаю, что Раиса нехороший человек, и единственный выход для меня — выгнать ее из дома, расплеваться с родным братом, отправиться в Петербург, затеряться там и заняться чистой наукой. Что мне нужно? Рубашку, белье, подушку, кусок хлеба и компьютер».
Тут, правда, Гамлету пришлось прервать поток сознания, так как он вспомнил, что с его внешностью в Петербурге не так легко пройти регистрацию. Может, он нужнее в Швейцарии?
Раиса открыла глаза и потянулась.
Увидела рядом с собой Гамлета и улыбнулась ему, как не улыбалась со дня свадьбы.
— Погоди, Гамлетик, — сказала она, — я завтрак приготовлю. Ты ведь у меня гренки уважаешь с омлетом.
Гамлет беззвучно ахнул.
Раиса ланью, молодой пантерой, спрыгнула с кровати, и Гамлет залюбовался ее прекрасным сочным телом.
— Ах, — сказала она от двери. — Ты меня смущаешь взглядом, буквально раздеваешь, шалунишка!
Раздевать ее и не надо было, потому что Раиса обычно спала обнаженной.
Гамлету хотелось попросить прощения за то, что он неделикатно смотрит на жену, за то, что еще не вскочил и не побежал жарить Раечке яичницу, и за то, что до сих пор не попросил у нее прощения.
Но вместо этого его язык произнес следующее:
— Раиса, кофе покрепче, мне надоело пить по утрам всякую бурду.
Это заявление привело Гамлета в ужас, хотя произнес его собственный язык. Дело в том, что бурду по утрам варил он сам, а кофе при этом экономили именно по инициативе Раисы. Готовил кофе он так: чашечку «Нестле» для Раечки и стакан напитка «Северное кофейное» для себя.
В голове у Гамлета зашуршало.
Он понял, что главный мыш залез к нему в сознание и намерен поговорить.
И вправду. Мышиный голос произнес:
— Мы тут посоветовались и решили. Будем просить вас, Гамлет Суренович, занять пустующее место мышиного короля. Нам нужен гуманный и решительный защитник интересов нашего многочисленного, свободолюбивого, но гонимого народа. Тем более что вы теперь прославитесь твердым характером, решительностью и иными королевскими качествами.
Конечно, Гамлету хотелось попросить прощения у мышей, потому что он совершенно недостоин носить такой высокий титул, но вместо этого он мысленно произнес:
— Я подумаю. Не исключено, что и приму ваше предложение. Но и вам, мои дорогие, придется кое в чем изменить свое поведение. Сократить вредительство до минимума.
— Ура! — закричал мышиный голос и исчез.
Раиса заглянула в комнату, она уже надела красивый фартук в пионах прямо на обнаженное тело, и это ей шло.
— Любимый, — произнесла она слово, которое ее язык отказывался выговорить уже два года, со дня свадьбы. — Любимый, завтрак на столе. Или ты хочешь… — тут лукавая улыбка коснулась ее полных губ, — чтобы я принесла его в постель?
И оба они засмеялись.
Потом они сели завтракать.
Гренки были изумительные, омлет нежный. Он был приготовлен любящими руками. Гамлет это понимал и глядел на жену ласково.
— Я подумала, — сказала Раиса, — что нам этой мышиной шкатулки много. Чего мы будем беречь чужие колечки? Может, продадим и купим квартиру попросторнее?
— Погоди, — отрезал Гамлет. — Не исключено, что мы с тобой покинем этот город. Мне пора двигаться дальше, расти как ученому. Ты как полагаешь?
— Я — как ты, милый, — ответила Раиса. — Хотя жаль покидать родимый край. Он нам дал все…
И тут до них донесся тонкий многоголосый стон.
— Что это? — удивилась женщина.
— Я думаю, это мыши. Они выбрали меня королем, а я хочу уехать.
— Вот видишь, — сказала Раиса. — Мыши тоже переживают.
Зазвенел телефон.
— Ах, ну кто нарушает наш покой! — воскликнула Раиса. — Мне так хотелось побыть с тобой наедине.
— Нам предстоит еще множество счастливых дней, — сказал Гамлет. — Может быть, у человека к нам дело…
Он взял трубку.
Звонил профессор Минц.
— Доброе утро, — сказал он. — Простите за беспокойство, но мне, как вашему коллеге, хотелось бы узнать, есть ли результаты.
— Честно говоря, — ответил Гамлет, — результатов пока нет, нулевые результаты. Но я был бы рад видеть вас сейчас у себя дома. И вот Раиса улыбается, ждет вас.
Раиса кивнула. Она все поняла и не возражала. Ей профессор понравился. Солидный мужчина. Если бы не такой добрый, сильный, решительный муж, она бы соблазнила лысенького стариканчика.
А Минц внизу, на улице, отключил телефон и сказал Удалову:
— Корнелий, кажется, опыт удался, и тебе сейчас предстоит узнать его результаты.
Они направились к подъезду панельной пятиэтажки. Минц протянул руку к двери в подъезд, и тут сзади раздался оглушительный визг тормозов.
Рядом замер, покачиваясь, вседорожник.
Дверца открылась, и из него выскочил на мостовую сам Армен Лаубазанц. Охранники выползали за ним, старались построить вокруг шефа живую стену, но Армен их мягко оттолкнул и спросил:
— Ну как, профессор, навестим нашего брата?
— Я вот как раз собираюсь этим заняться, — ответил профессор, внимательно глядя на Армена, ну точно как энтомолог на только что открытого жука, которого хочется занести в Красную книгу, где и без него тесно.
Минц хотел пропустить бандита вперед, но бандит на это не попался, он стал проталкивать Льва Христофоровича в подъезд и при этом, к ужасу охраны, говорил:
— Я тут… понимаешь, хотел как бы извиниться за вчерашнее поведение. Переоценил я себя, блин. Понимаешь, я тут всю ночь базарил, ни в одном глазу. И размышлял, а правильно ли я жизнь свою выстроил? А не надо ли ее переиграть, пока не поздно?
В конце концов они втиснулись в подъезд, и разговор продолжился на лестнице.
— Это у вас с утра такое настроение? — спросил Минц.
— С утра, блин. Ты меня понимаешь?
— Попрошу не тыкать! — вдруг рявкнул профессор к вящему удивлению Удалова и замерших внизу охранников. Даже Удалов не догадался, что слова Минца — часть эксперимента. Он испытывал характер Армена Лауба-занца.
— Простите, Лев Христофорович, — спохватился Армен. — Знаете, как нелегко выдавливать из себя хама! Еще Чехов, простите, этим занимался, но не знаю, удалось ли это нашему великому композитору?
— К концу жизни, — ответил Минц. — К концу жизни наш великий писатель Чехов по капле выдавил из себя раба.
Они подошли к двери в квартиру Гамлета. Но звонить не пришлось. Дверь гостеприимно распахнулась навстречу им. В дверях стояла Раиса — улыбка до ушей, за ней улыбался Гамлет.
— Какие гости! — пропела Раиса. — Как мы рады! Мы рады, Гамлетушка?
Гамлет поцеловал жену в висок, легонько приподняв, отставил ее от двери и прошептал:
— А ну-ка, лапушка, на кухню! Мечи, что есть, на стол.
Раиса довольно пискнула и исчезла.
Остальные вошли в единственную бедную комнату Гамлета. Тот мгновенно сбросил за диван белье и жестом пригласил гостей садиться.
— Впервые вижу тебя, братан, — сказал Гамлет, — вне джипа. Что случилось? Сломалась машина? Враги уехали?
— А черт с ними — с врагами! — ответил Армен. — У меня возникли серьезные сомнения по части смысла жизни. Скажи, хорошо ли угнетать и порабощать других людей, даже если они бандиты? Ведь недаром человечество поклоняется таким людям, которые себя не жалели. Месроп Маштоц, знаешь? Какие красивые буквы придумал, все людям отдал. А скажи, мой брат, ты хороший человек? А? Талантливый! Так зачем мы с Раиской над тобой издеваемся? Смеемся, понимаешь? Ведь мы пальца твоей ноги не стоим!
В голосе Армена кипели слезы, и вокруг все тоже начали плакать, исключая Гамлета. Бывают такие трогательные обращения к народу, которые лучше звучат не на лестнице панельного дома, а с церковного амвона или с трибуны Съезда народных депутатов.
— Спокойно, братец, — сказал Гамлет. — А вы все, рассаживайтесь, сейчас Раиса вас чайком побалует, она у меня хозяйственная и добрая, даром что кажется хамоватой.
— Это я только кажусь! — откликнулась Раиса из кухни. — Извините меня.
— Я подумал, — сказал брат Армен, — что слишком долго засиделся на своем посту. Хватит. Пора заняться чем-то созидательным. Может быть, чеканкой по металлу? Помнишь, брат, как я в Доме пионеров трудился?
— Ты талант, Армен, — согласился Гамлет. — Но я не буду руководить бандой. Пустое дело.
— Но ведь у тебя теперь характер есть? — спросил Армен.
— Ой, у него такой характер! — закричала из кухни Раиса. — Я его железную руку во всем чувствую. Вот он меня сейчас коснулся, когда мимо проходил, и я поняла — меня тронул герой. Настоящий мужчина.
— Настоящий мужчина, — твердым голосом произнес Гамлет, — никогда не опустится до пошлости и угнетения.
— Как я тебя понимаю, брат! — ответил Армен.
— Нам пора, — сказал Лев Христофорович.
Гамлет проводил их с Удаловым до дверей и тихо спросил:
— Не вышел ваш эксперимент? А жаль.
— А почему ты так решил? — удивился Минц.
— Как вы видите, я не стал ни жестоким, ни решительным, ни бережливым.
— Мы с тобой себя не видим, — заметил Минц. — Нас видят окружающие.
Не оборачиваясь, Гамлет тихо произнес:
— Раиса, сейчас же поставь бутылку в шкаф. Ты пить не будешь…
— Ой, я же для гостей!
— Гости за рулем.
— Прости, Гамлет, — прошептала Раиса. В комнате звякнуло — бутылку поставили на место.
Гамлет обернулся к Минцу.
— Так на чем мы остановились?
— Давайте завтра вечерком посидим, обсудим перспективы научных исследований. Не возражаете?
— Принято! — согласился Гамлет. — И все же…
— Завтра поговорим, — заметил Минц, и они с Удаловым спустились на улицу.
У опустевшего вседорожника стояли охранники. Шесть душ. В полной растерянности, как цепные псы, которых хозяин снял с цепей, но ни на кого не натравил.
— Где тут Грицко? — спросил Удалов.
— Вон там, отошел, — сказал охранник.
Грицко, самый жестокий из охранников, отошел, потому что гладил бродячего щенка, который улегся на траву, белым мохнатым пузом кверху. Он повизгивал от счастья — так нежно почесывал его Грицко.
Грицко весело подмигнул проходившим мимо друзьям.
Минц шел впереди, Удалов на полшага сзади. Он все старался решить логическую задачу, но не выходило.
Поэтому он сдался и спросил Льва Христофоровича:
— Что же произошло?
— Сдаешься?
— Сдаюсь.
— Природа не терпит пустоты, — улыбнулся Минц. — В задачке о водоемах по трубе в бассейн «Б» вливается столько же воды, сколько утекло из бассейна «А». Помнишь?
— Помню.
— Когда я настраивал мозг Гамлета на мозг донора, чтобы добыть оттуда жестокости или решительности, то, получая это качество от бандита, Гамлет тут же отдавал ему избыток своей доброты или щедрости.
— Он получал решительность, а отдавал Армену сомнения. Взял у Грицко жестокость, а подарил доброту. Взамен бережливости внедрил в Раису бескорыстие. Но не целиком, не полностью… В каждом осталось что-то от прежнего.
— А ты не боялся, Христофорыч, что Гамлет станет садистом или скрягой?
— Качества еще ничего не значат. Жестокость зависит от сути человека. А по сути своей Гамлет человек хороший. Ну, впитал он в себя чужую жестокость, а в его мозгу она стала разумностью, сдержанностью…
— А другие получили от Гамлета…
— Армен впервые в жизни усомнился в том, чем он занимается, а Грицко пригрел щенка. Раиса станет неплохой подругой гению. Я надеюсь…
— Погляди! — ахнул Удалов, на минуту забывший о Гамлете и его брате. — Смотри на «Мерседес»!
Они как раз проходили мимо «мерса», принадлежавшего Ираиде Тихоновне и купленного на ее скромную зарплату. Умеет же человек экономить!
И увидели, как шустрые крысы повесили на ручку дверцы маленькую белую табличку.
На табличке был череп, скрещенные кости, портрет Ираиды, вполне узнаваемый — с паспортной фотографии, — и было написано:
«Вход воспрещен».
— Очень перспективное направление в борьбе с грызунами, — сказал Минц Удалову. — Гамлет показывал мне опытные образцы. Одного не понимаю: почему крысы сами занимаются развеской?
— Погоди, — остановил его рассуждения Удалов.
Из Гордома, завершив рабочий день, вышла дама с начесом на голове, в строгом деловом английском костюме.
— Ираида, — прошептал Удалов. — Страшная фигура. Скоро ее посадят или изберут в Думу.
Невзрачная на вид женщина подошла к машине.
За ней, чуть пригнувшись, семенил чиновник Поликарпыч, молодой да ранний предатель. Он на ходу наушничал.
Ираида Тихоновна отмахнулась от осведомителя и протянула руку к дверце машины, такого скромного «Мерседеса».
И тут увидела табличку.
Она очень рассердилась и попыталась табличку сорвать, но нечто невидимое остановило ее руку. Пальцы замерли в сантиметре от таблички.
Женщина стала быстро дышать и притоптывать правой ногой.
А табличка висела. Ничто ее не брало.
Поликарпыч изогнулся, принялся царапать дверцу машины, чтобы помочь начальнице. И хоть бы что!
Ираида достала из сумочки сотовый и принялась кричать в него:
— Милиция! Срочно наряд к Гордому! Нападение на мое лицо при исполнении спецзадания.
— Пошли отсюда, — сказал Минц. — А то наряд приедет, стрелять начнут, нас с тобой ранят.
Конечно же, Лев Христофорович, как всегда, шутил, но Удалов не стал спорить и поспешил домой.
У ворот стоял Ю. К. Зритель и смотрел на Минца затравленным взором.
— Лев Христофорович, — взмолился он. — Я чувствую, что она меня покинет. Спасите.
Настроение у Минца было боевое. Ему надо было обязательно удивить мир научным подвигом, чтобы забыть об истории с мальчиком, не подвластным законам науки.
— Заходите, — сказал Минц, — и вкратце рассказывайте.
Удалов последовал за пожилым Зрителем.
— Я был убежден, — произнес Зритель, что когда оплачу ей игуанодоновые туфли, она проникнется. А знаете, что она сказала?
— Что же?
— Чтобы я не надеялся на ее милости. Что такой больной старик, как я, который мечтает о том, чтобы залезть под юбку юной красавице, не имеет права приближаться к женщине своей мечты.
— А вы приблизились? — спросил Минц.
— Я попытался. Но она, простите, женщина крепкая, плаванием занималась, на лошади катается каждое воскресенье. Она врезала мне под дых мощным коленом.
— А вы?
— Я попросил прощения, — вздохнул Зритель.
Его лысина, через которую поперек были поштучно протянуты седые волосы, покраснела и покрылась каплями пота.
— Значит, она уверена в своей красоте? — спросил Минц. И в голосе профессора прозвучало нечто подозрительное. Для тех, кто его знал. А для тех, кто не знал, ничего не прозвучало.
Задача была невыполнимой. Удалов понимал, что она невыполнима. Не давать же опытной женщине приворотное зелье!
И, как бы угадав мысли Удалова, Лев Христофорович произнес:
— Приворотное зелье в вашем случае не поможет.
— Почему? — вскинулся в надежде Ю. К. Зритель.
— Потому что это пустое суеверие.
Минц выдержал паузу и добавил:
— К тому же в вашем случае никакое зелье не сработает. Физиономия вашего лица не вызовет женской симпатии.
— А если я материально компенсирую? — спросил Зритель.
— Даже если компенсируете.
— И ничего нельзя поделать?
Тут в разговор вмешался Удалов:
— Неужели ты не понимаешь, Юлиан, что это невыполнимая задача! Нет ей решения.
— Вот именно, — задумчиво произнес Минц. — Вот именно…
Мысли его витали где-то вдали.
Ну что стоило Удалову сказать другую фразу! Но он заявил в лицо Минцу, что проблема неразрешима… Это был вызов, не принять который Минц не мог!
Наступила зловещая пауза.
Зритель переминался с ноги на ногу. Давно уже неухоженный, голодный Удалов залез в холодильник Минца и искал там съестные припасы.
По истечении двадцати минут Зритель робко спросил:
— Мне уйти?
— Ничего подобного! — ответил Минц. — Средство я выдам вам сейчас. Я давно его разработал, но не было стимула закончить. Теперь же стимул есть!
Он схватил с полки неприглядную бутылку, оттолкнув Удалова, вытащил из холодильника вторую, смешал их содержимое в миске и сунул в микровейв.
В печке зашуршало, закипело.
Запахло миндалем.
— Нормально, — сказал Минц.
Обжигаясь, он вытащил миску и поставил на стол.
— Остынет — перельем в пузырек, — сказал он. — Это средство — условно назовем его пессимизатором — воздействует на зрительный ряд объекта.
— Чего-чего? — спросил Зритель.
— Шестьсот долларов, — ответил Минц.
— Чего-чего?
— Триста сейчас, триста за вторую порцию, когда вы убедитесь в том, что средство подействовало.
— У меня с собой денег нет, — отрезал Зритель.
Он был богат именно потому, что у него никогда не было с собой денег.
— Идите, — предложил ему Минц. — Вы свободны.
— А если пятьдесят? — спросил Зритель.
Минц его не слышал.
Минц — человек по большому счету бескорыстный. Но в случае со Зрителем он был беспощаден. Он отлично знал, что свое громадное подпольное состояние этот немолодой жулик нажил нечестным путем. Так что пощипать его — дело святое. У Минца центрифуга шалит, электронный микроскоп молекул не различает, да и ботинки пора новые покупать.
— Семьдесят пять, — сказал Зритель.
Минц уселся за стол и сказал Удалову:
— На второй полке целая банка лечо и безалкогольное пиво.
— Пиво ты выпил, — сказал Корнелий. — Ксении опять дома нет. Это хорошо не кончится. Моего смирения не хватает.
— Это у тебя смирение? Ты ведь человек беспощадный.
— Сто пятьдесят, — произнес Зритель. Не так уж уверенно, как раньше.
— Удалов, выведи буяна. Он мне надоел.
И тогда Зритель выдохнул фразу из американского фильма:
— Принимаю ваши условия, полковник.
Он находился в расстроенном состоянии чувств, потому что сам от себя не ожидал, что сможет так дорого оценить любовь.
— А гарантии? — спросил Зритель.
— Кто может гарантировать любовь? — вздохнул Минц. — Но я надеюсь, что эффект будет положительным.
Зритель расстался с тремястами долларами, получил склянку и объяснения, пошел на квартиру, которую снимал для Ани Бермудской, а там все сделал, как велели.
Аня Бермудская вернулась поздно, глаза у нее пьяно поблескивали, и она говорила о совещании с участием товарищей из Белоруссии. Голос ее сочился томлением.
— Завтра, — сказала она, любуясь новыми туфлями, — везем белорусских гостей в лесопарк. Все глубже в лес с прекрасной незнакомкой!
— С прекрасной ли? — спросил Зритель.
Аня вздрогнула. Никогда в истории их дружбы Зрителю не приходило в голову сомневаться в ее бессмертной и несравнимой красоте.
— Ты что, сдурел, что ли? — спросила она.
— Это я так, кисочка, — оробел Ю. К. Зритель. — Проверка слуха.
Аня укоризненно покачала головой.
В ее жизни все мужчины были разложены по полочкам.
Например, где-то в Вологде существовал, но не появлялся прежний друг, нужный только, чтобы присылать открытки к праздникам. Был у нее Зритель. Зрителю было позволено восхищаться и материально способствовать. За пределами восхищения ему мало чего дозволялось. Иногда «чмок» — поцелуй на прощание. Порой робкий и страстный взгляд. Зритель был нужен, но Аня отлично понимала, что он хорош и предан, пока обращаются с ним не то чтобы презрительно, но пренебрежительно. Был у нее поклонник помоложе, друг Мыколы, гуслярский чеченец. Для романтики. «Ах, — восклицала Аня, — какой он хам! Он такой дикий. Вы не представляете, как больно он меня укусил!»
Никто не представлял.
Кроме этого, существовали молодые люди на природе. Аня любила пикники с коньяками и шашлыки в чаще над обрывом.
Молодые люди увлекали опьяневшую и хохочущую Аню в кусты, где наслаждались ее ласками, что делалось быстро, кое-как, а назавтра случайный союз не возобновлялся.
Утром Аня казалась старше своих лет и ненавидела человечество. Даже собственная красота оказывалась под сомнением. Лучшей подруге Елизавете Аня не раз говорила: «Какие они все сволочи! Как они наслаждаются моей красотой, как они обещают мне золотые горы! Но потом оказывается, что ни один не желает покинуть идиотку-жену и своих вонючих отпрысков».
Вот такая сложная персона скрывалась за неподвижным змеиным взглядом серых глаз госпожи Бермудской.
Аня пошла в ванную.
Она взглянула на себя в зеркало.
Что-то ее смутило.
Нет, в зеркале отразилась она, конечно же, она. Но это была не совсем она, хуже, чем она.
Человек в таких случаях проводит рукой по лицу. Аня так и сделала.
Лицо как лицо.
Приятное на ощупь.
Аня вгляделась в зеркало. Зеркало врало. Но врало так умело, что Аня усомнилась, ложь ли это.
Нет, такую женщину полюбить нельзя. Такую женщину можно разлюбить. И следует разлюбить.
— Юлиан! — решилась она. — Юлиан, ты ничего во мне не находишь?
Юлиан встретил ее в коридоре. Вид у него был обыкновенный. Вот уж кого не назовешь красавцем. И ничего, живет — не расстраивается, словно так и надо. Сам говорит: «Полюбите меня черненьким. Беленьким меня любая полюбит».
— Что произошло? — спросил он.
— Приглядись ко мне, — попросила несчастная женщина. — Я ли это?
— Как тебе сказать, — промямлил Зритель. — Все вроде на месте. И глаза твои, и родинка на подбородке.
— И это приятно?
— Странно, — отозвался Юлиан. — Вроде все на месте, но ты немного изменилась.
— К лучшему?
— Не сказал бы.
— Что произошло? — грозно спросила Аня Бермудская. — Как ты это допустил?
— А чего я допустил? — спросил Зритель, мысленно торжествуя.
— Не знаю! — возопила Аня. — Дай мне другое зеркало!
А сама уже бежала в прихожую, где тоже зеркало висит.
Но результат встречи с зеркалом в прихожей, а потом и с зеркальцем из сумочки был удручающе однообразен. Из зеркала на Аню смотрела она же, но весьма некрасивая и даже неприятная.
Аня впала в истерику, а Зритель ей посоветовал:
— Ты сходи к своим подругам, поглядись там, поговори, спроси совета. Они же всю правду тебе скажут!
Удар был рассчитан и жесток. Не было и не могло быть у Ани подруг, а если бы они были, то ничего кроме радости ухудшение облика Ани Бермудской им бы не доставило.
Вечером заплаканная, растрепанная и униженная Аня все же решила выйти на улицу, поглядеться в витрину универмага и в гладь воды пруда у церкви Параскевы Пятницы.
Но что там ночью увидишь!
А Зритель, видя, что изобретение Минца дает себя знать, трудился, бегал по городу, чтобы ни одного необработанного зеркала в Гусляре не осталось.
Ночью Аня изменила свое отношение к Зрителю, потому что поняла, что при такой личной трагедии во всем мире остался лишь один мужчина, способный ее верно любить и платить за ее забавы: Юлиан К. Зритель.
Через три дня умиротворенный Зритель сам пришел к профессору Минцу за второй порцией снадобья и с тремястами долларами в кармане.
— Ну как? — встретил его Минц.
Там сидели Минц с Трубиным, и для Саши Трубина Зритель поведал о своей победе над спесивой красоткой.
— Лев Христофорович мне сказал, что его средство изменяет отражательную способность зеркала при встрече с ним женского взгляда. Что, кстати, доказывает различие между женским и мужским взглядами. Мы^как учит Минц, требуем от своего отражения различных свойств. Женщина — красоты, а мужчина — ума и решительности. Вы меня понимаете? — Тут Зритель отвесил элегантный поклон в адрес Льва Христофоровича, хоть ему и мешало тугое пузо. И вел он себя, как неофит, то есть новообращенный, в храме Юноны или Цереры. — Моя возлюбленная привыкла к тому, что зеркало ей говорит: «Ты на свете всех прекрасней и милее». А тут зеркало ей сказало совсем иное: «Ты не очень привлекательна и совсем не молода». Крушение идеалов! Нельзя же заподозрить зеркало в измене? В сознательном безобразии?
— Кстати, — именно эта сказка натолкнула меня на великолепное открытие, — признался Минц, а Зритель продолжал:
— Я намазал средством все зеркала дома. А потом побегал по городу и капнул на все зеркала, которые могли попасться ей на пути. В поликлинике, парикмахерской и женском туалете, что было труднее всего. Хотя я был почти убежден в том, что она туда долго не заглянет. Теперь Аня изменила отношение ко мне и стала куда добрее. О, как она ласкает меня!
Минц забрал у Зрителя деньги и выдал ему второй пузырек.
Зритель быстро убежал.
А Грубин сказал:
— Минц, ты — соратник в преступлении.
— В каком?
— Ты подумал об остальных женщинах города? Женщина, красивая, идет в парикмахерскую и видит, как она деградировала. Она смотрит в зеркало в туалете, а навстречу ей — страшная рожа!
— Ну, уж не страшная! — возразил Минц. — Просто похуже, чем вчера.
— Ты испортил жизнь и настроение сотням женщин! Нет тебе прощения. И еще деньги за это берешь!
И тогда пристыженный Минц побежал по парикмахерским, чтобы собственноручно смывать пессимиза-тор.
Кое-где удалось, но в женский туалет его не пустили.
И говорят, что пока средство не стерлось, женщины старались в туалет не заходить. Держатель его Армен Лаубазанц чуть не убил смотрительницу, заподозрив ее в воровстве входной платы.
Удалов вошел к себе.
Ксения стояла посреди комнаты, одетая как на торжественный вечер, посвященный годовщине Октября.
— С ума сойти, — сказала она. — Уже без десяти, а ты еще без галстука.
И тогда Удалов понял, что кто-то сошел с ума. Может быть, и лично он.
— Какой галстук?
— На торжественное открытие, — ответила Ксения.
Она протянула мужу галстук.
Снизу гуднула машина.
— Вот и Максимка приехал, — сказала Ксения. — Наш семейный праздник.
Удалов был возмущен:
— Нет сегодня никакого семейного праздника. Я с утра в календарь глядел.
— Тогда пошли, нельзя заставлять себя ждать.
— Ксения!
— Шестой десяток как Ксения!
Снизу снова загудела машина.
Удалов сдался. Он всегда сдавался Ксении в решительные минуты.
Они спустились вниз. Вышли на улицу.
У дома стояла «девятка». В ней был Максимка, недавно отселившийся с семьей от родителей, а сзади — черная гордомовская «Волга».
Странно, но вдоль тротуара сидели кошки. Они принялись мяукать.
Ласково горели кошачьи глаза.
Ксения помахала животным полной рукой.
Из своей квартиры вышел профессор Минц.
Ему тоже нашлось место в черной «Волге».
Ехать пришлось недалеко. В бывший сквер Юных Пионеров за церковью Параскевы Пятницы.
Посреди сквера всегда стояла гипсовая статуя пионера и пионерки, она со знаменем, он — с горном. У пионеров давно уже осыпались руки и частично другие части тела, вместо них обнаружились черные прутья арматуры.
Сейчас Пионеров не было, вместо них на квадратном постаменте стояло нечто высокое, покрытое брезентом.
Рядом возвышалась трибуна, окруженная народом.
На трибуне располагались в ряд руководители города. И лично Ираида Тихоновна. Ксению пригласили на трибуну, она стеснялась и краснела. Ираида начала свою речь. Неожиданную для Удалова, но трогательно построенную. Ведь руководители нового поколения умеют говорить без бумажки как по бумажке.
Ираида окинула взглядом внушительную толпу жителей Великого Гусляра, что пришли в сквер на торжественную церемонию.
— Нас собрала сегодня знаменательная причина, — произнесла Ираида. — Мы желаем отдать должное одному из лучших граждан нашего города, посвятившей лучшие годы своей жизни…
Ираида рассыпала по площади кругленькие прыгающие слова, связанные в цепочки фраз. Эхо неслось над головами зевак.
Вокруг площади, в листве деревьев, даже на откосе церковной крыши маячили спокойные безмятежные морды сотен и сотен кошек. «Неужели их столько в нашем городе?» — подумал Удалов.
Ксения стояла совсем близко к Ираиде.
Сейчас Ксения тоже начнет говорить. Славить какую-то передовицу производства, хотя в наши дни передовиц производства не бывает.
— Экология, — трепетала горлом Ираида, — воспроизводство, рост экономики, забота о своем ближнем, козни окружающих нас империалистов…
Удалов потерял нить Ираидиных рассуждений.
Скорей бы все кончилось.
В толпе зевак он увидел братьев Лаубазанцев. Они скромно стояли бок о бок, как отличники на лекции.
Ираида дала знак, и вперед выступил Поликарпыч.
— Нами получено послание от наших уважаемых спонсоров, — произнесла Ираида Тихоновна. — Его зачитает мой сотрудник.
Она похлопала в ладоши, на площади тоже похлопали в ладоши, а кто-то свистнул, как на рок-концерте.
— Дорогие жители Великого Гусляра, — прочитал Поликарпыч. — Мы в течение веков живем рядом с вами, питаемся из соседних мисок, помогаем вам и терпим обычные человеческие издевательства.
По площади прокатился возмущенный гул. Удалов подумал, что всем известен секрет, а муж узнает последним.
— Но среди вас, людей, есть счастливые исключения, которые не ограничиваются тем, что готовы погладить нас по голове или почесать живот, чтобы потом наподдать ногой. Такие, не побоимся сказать, святые люди рождаются на Земле для того, чтобы уменьшить сумму ее прегрешений и улучшить карму для последующих рождений.
— Во дают! Про карму знают, — сказал незнакомый юнец с запорожским оселедцем, а его подруга отвечала:
— А чего не знать? По телевизору бормочут.
— Благородство человека определяется не единственным поступком при стрессовых обстоятельствах. В конце концов, каждый под влиянием момента может закрыть амбразуру. Но настоящий подвиг — это подвиг жизни. Это ежедневный самоотверженный труд. Именно этим людям мы так обязаны.
Удалов увидел, что сквозь толпу, как маленький ледокол, к нему движется профессор Минц.
— О чем он говорит? — трагическим шепотом встретил его Корнелий Иванович.
Минц улыбнулся, а Поликарпыч продолжал:
— Мы долго думали, можем ли мы отблагодарить персону, которая сделала для нашего племени больше всех людей на Земле, для человека; которая, как помнят старожилы, уже маленькой девочкой подбирала на улице голодных котят, перевязывала нашим старикам ушибленные ножки, зашивала порванные уши.
«Это кошки! — догадался Удалов. — Это от их имени Поликарпыч речь толкает! Ведь кошки не разговаривают!»
— Шли годы, — продолжал Поликарпыч. И сам был так растроган текстом, что прослезился. — Эта особа, несмотря на личную жизнь, на учебу и работу, никогда не забывала о наших бедах и невзгодах. Ей в жизни не повезло. Ее отдали замуж за недостойного дикаря, который мог вышвырнуть из дома котенка и согнать беременную кошечку с дивана.
«Нет, — понял Удалов, — это не о Ксении. Уж чего-чего, но на такого мужа я не похож».
— Долгая жизнь этой персоны протянулась через несколько поколений домашних животных. Рождались, росли, спаривались, старели, дрались и дохли наши современники. И каждый мог быть уверен, что придет в дом № 16 по Пушкинской улице и найдет там заботу и внимание.
«А может, все-таки Ксения? — думал Удалов. — Адрес совпадает. Но ведь я не такой звероненавистник».
— И пускай не все удалось в жизни сделать Ксении Удаловой… — Голос Поликарпыча заметно дрожал. — Но слава и память о ней должна пережить века. Подпись: Кошки города Великий Гусляр. И дальше отпечатки лап числом две тысячи сорок четыре.
Под аплодисменты зрителей Поликарпыч сложил лист.
Ираида протянула Ксении большие ножницы.
Ксения стесненно замахала руками.
— Правильно, — сказала Ираида. — Мы поддержали инициативу, создали фонд, получили средства и приняли участие, нам и открывать.
Она подняла ножницы, как дуэлянт шпагу и, спустившись с трибуны, шагнула к статуе, покрытой брезентом.
Площадь замерла в томительном ожидании.
Ираида разрезала красную ленточку, брезент медленно сполз со статуи и улегся, покрыв постамент.
По площади прокатился шум. Радости и восторга.
Скульптор Овидий Гроза, который, оказывается, таился под брезентом, чтобы удачнее сорвать его, распахнул руки, как статуя Юрия Гагарина на одноименной площади в Москве. Оркестр грянул что-то радостное из Паганини.
И в самом деле, Гроза превзошел себя и, возможно, самого Церетели.
Статуя изображала просто одетую в купальник полную женщину, отдаленно похожую на Ксению Удалову. В одной руке она держала котенка, в другой — мисочку, к которой котенок тянулся. Это была сама доброта, сама забота.
Пока гремели аплодисменты, Удалов, смущенный более, чем его жена, потому что ему теперь до конца дней придется ходить по городу мимо статуи Ксении, обернулся к Минцу.
— Кто это придумал?
— Кошки, — сказал Минц.
— Конкретнее.
— Они накопили денег, они вышли на Ираиду, они дали ей на лапу и помогли создать беспроигрышный фонд благотворительной котофилии.
— Ты знал, но молчал. Почему?
— А весь город знал, хотели сделать тебе сюрприз.
Ираида снова заговорила:
— От имени кошачьей общественности, — сказала она, — мне хотелось бы выразить благодарность гражданину Гаврилову.
Молодой Гаврилов сделал шаг вперед и поклонился.
Кошки замяукали, как ненастроенный симфонический оркестр.
— А он что? — спросил Удалов.
— У него оказалась особенная слюна, — признался Минц. — Он хлеб жевал три месяца без перерыва, за скромную плату. Из пережеванного мякиша статую и сделали. Вечный материал. Она переживет египетские пирамиды.
«Господи, а я ее подозревал…»
Удалов в сопровождении Минца пошел вокруг памятника, чтобы полюбоваться женой с тыла.
Там было пусто, потому что публика шумела перед памятником и возле трибуны, а некоторые уже начали танцевать под оркестр. И тут Удалов в ужасе замер.
Скульптор Овидий Гроза, который рядышком щипал себе бородку, угадал причину испуга пожилого лысенького толстяка.
— Я не виноват, — произнес он. — Это было их специальное желание. Как бы доказательство, что она им родня по духу. А ваша супруга не возражала, а Ираида Тихоновна лично была «за».
— В конце концов, все мы когда-то были такими, — улыбнулся профессор Минц.
Но чувства внутри Удалова сопротивлялись увиденному. На банкет Удалов идти отказался. Договорился с Максимкой, что тот потом подвезет мать домой.
Сам вышел на высокий берег реки Гусь и стал думать о смысле жизни.
Далеко, в сквере, играл оркестр.
«Ох, и давно же мы спим раздельно, — подумал Корнелий, — Ксения на кровати, а я на диване.
Современная наука на многое способна.
Надо будет сегодня ночью деликатно проверить, не появился ли в самом деле у Ксении пушистый кошачий хвост…»
Джеффри Грейн был игроком и не страшился любого пари — даже если ставками в нем были жизнь и смерть. Если, разумеется, жизнь и смерть не касались его собственной персоны.
Он увидел возможность для ставки астрономической величины, когда познакомился с сестрами Экрайт. Это была своего рода игра, которую он больше всего предпочитал, ибо в такой игре существовал лишь незначительный шанс для его проигрыша. Ведь с самого начала он обнаружил, что может контролировать действия сестер и манипулировать ими почти полностью по своему желанию.
Этот корабельный роман — хотя и с участием трех лиц — развертывался в салонах, у бассейна и на палубе для прогулок «Малагены», великолепного огромного белого теплохода, курсировавшего в Карибском море. И Джеффри Грейн был столь же великолепен, как и теплоход или окружающая обстановка, восхитительно подчеркнутая природой, чтобы роман разыгрывался по какому-то геометрическому образцу.
Он не был крупным мужчиной, зато отличался хорошим телосложением. Широкоплечий, сухощавый, мускулистый, он выглядел как младший брат Геракла. К этим достоинствам следует добавить красивое лицо, вьющиеся темные волосы, страстные карие глаза, бойкий язык, бесконечная готовность лгать, обманывать, держать в узде свои собственные вкусы, для того чтобы предпочесть обыкновенную, даже бесцветную женщину красивой.
Олив Экрайт была обыкновенной женщиной, ближе к сорока, чем к тридцати. Ее лицо отражало невыразительность ее личности. Ее ширококостное тело отличалось некоторой неуклюжестью. Все ее добродетели — кротость, великодушие, скромность — были безыскусственны. Но у нее было одно неоспоримое достоинство — богатство.
Джеффри Грейн обладал шестым чувством, которое позволяло ему уловить тонкий аромат богатства у женщины. Незначительные детали говорили ему о многом, такие, например, как равнодушие к деньгам; образ жизни безошибочно указывал на привычку к комфорту и т. п. Олив Экрайт не была простой стенографисткой в отпуске. Она была рождена, чтобы ходить в шелках, она не скучала на этом пароходе и — может быть — надеялась на приключение.
Джеффри атаковал спокойно, легко, опираясь на свой многолетний опыт. И, когда Олив лежала, загорая, у бортика бассейна, он устроился поблизости, сохраняя при этом дистанцию. Ему достаточно было находиться на таком расстоянии, чтобы она могла хорошенько его разглядеть. Он не сомневался, что она заметила его появление почти тотчас. Женщины всегда обращали на него внимание. Потом он много плавал, демонстрируя свою атлетическую удаль. Выйдя из бассейна, он мокрый и блестящий, оказался совсем рядом с ней. Как бы заметив неожиданно ее присутствие, он дружелюбно улыбнулся ей.
Вот и все. Он был абсолютно уверен в своем мастерстве и привлекательности. Он не сделал дилетантской ошибки и не стал вызывать ее на разговор при помощи всяческих ухищрений, чтобы пригласить затем на ланч. Его метод был иным, дразнящим и более эффективным. После дружеской, бескорыстной усмешки, он проигнорировал ее.
Но он знал, что, когда вернется к бассейну в полдень, она будет ждать его там. И она ждала. Теперь он одарил ее улыбкой приветствия, узнавания. Комплимент был едва уловим, но она его сразу же почувствовала. Красивый мужчина помнил ее.
Хорошо известно и часто применяется мужской прием предложить женщине в случае необходимости сигарету или огонек. Джеффри Грейн добивался лучших результатов, заставляя женщину саму выступить с предложением. Он приметил в то утро, что леди курила. Теперь он искал в своем собственном кармане несуществующий предмет.
Итак, именно Олив Экрайт первой проговорила — с неизбежностью — слова: «Хотите сигарету?»
В этот вечер они ужинали вместе. Разговор был довольно односторонним. Но Джеффри вел его умно и позволил Олив рассказать достаточно, чтобы самому получить информацию, в которой нуждался: подтверждение того, что он уже предполагал, — она была богатой женщиной.
К концу вечера он добился ободряющего успеха. Олив считала, что он очарователен. Она не подозревала о его мотивах. Возможно, она не догадывалась, что он знал о ее богатстве. Возможно, ее не волновало, знает он это или нет. Существенно лишь то, что она уже влюбилась в него.
Катастрофа разразилась на следующее утро. Джеффри обещал Олив, что встретится с ней перед завтраком. И она пришла вовремя, полная страстного ожидания нового дня в белом солнечном одеянии. Но она была не одна. Джеффри ощутил тревогу, ибо он сразу же заметил семейное сходство в новоприбывшей.
— Джеффри, это моя сестра Хейзел.
Хейзел казалась моложе и миниатюрнее, но, кроме того, между ними для выбора оставалось совсем немного. У обеих были одинаковые блестящие каштановые волосы, те же достаточно светлые серо-зеленые глаза, один и тот же тип худощавых фигур. На Хейзел, однако, было не платье солнечного цвета, а свитер с длинными рукавами и высоким воротником поверх шерстяной юбки. Таково было различие, которое оказалось существенным.
Хотя Джеффри огорчился в душе этой нежданной помехе, он остался внешне очаровательным, галантным. Поскольку Олив была готова клюнуть на крючок с приманкой, он, конечно, продолжал оказывать ей большую часть своего внимания. Но и с Хейзел он был по крайней мере обходителен, давая ей понять, что считает сестру своей будущей невестой.
Вскорости он, однако, узнал, что Хейзел не окажется слишком большой угрозой в период завершения круиза. Хотя она часто обедала вместе с Олив и Джеффри, она не посещала бассейн или какие-либо другие активные мероприятия. И не оставалась она с ними слишком поздно по вечерам. У Хейзел было «деликатное здоровье», как подчеркнула Олив. Но Джеффри вскоре обнаружил, что это было не совсем правдой. На тридцать втором году жизни Хейзел уже достигла такого состояния ума, какое является убежищем для многих скучающих женщин. Она была полностью сосредоточена на своем здоровье. Но на самом деле со здоровьем у нее не было ничего серьезного. Просто состояние ипохондрии. Она еще не превратилась в психопатку, но находилась на грани.
Во всяком случае, Хейзел не стояла на пути, так что ко времени, когда пароход пришвартовался снова в Нью-Йорке, Джеффри и Олив сошли под ручку, что давало повод для соответствующего истолкования. Джеффри понимал как опасность излишней спешки, так и опасность промедления. И кроме того, он хотел быть абсолютно уверенным в том, что Экрайты действительно так богаты, как казалось. Итак, он принял приглашение Олив посетить их дом в Тенбери в конце следующей недели.
Но еще до того как пароход стал на якорь, к Джеффри в каюту явился визитер — Хейзел Экрайт. Она выглядела почти шикарно в отлично пошитом шерстяном костюме. Помаду, макияж он на ней видел впервые с тех пор, как познакомился с ней.
— Могу я войти, Джеффри? — спросила она.
Слегка сконфуженный и обеспокоенный — в таком состоянии он бывал редко, — Джеффри пригласил ее войти. Легким высокомерным кивком головы Хейзел показала, что он может закрыть дверь. Он повиновался. Его обычная уравновешенность тут же вернулась к нему, и он быстро предложил ей свое кресло.
— Вы приедете в Тенбери, как я поняла, — сказала она.
— Да, — признался он. — Ваша сестра пригласила меня. Надеюсь, вы не возражаете?
— Возражаю? — Она улыбнулась. Какое-то неясное выражение промелькнуло на ее лице. Возможно, она улыбнулась, как обычно. — Конечно, я не возражаю. Если Олив не подумала об этом, то я сама приглашаю вас. Я буду очень рада, если вы приедете.
Джеффри Грейна нелегко было удивить. Но теперь он был удивлен. Он смог только ответить:
— Спасибо, я рад…
— Вы знаете, Джеффри, — продолжила она, — ведь это простая случайность, в конце концов, что вы встретили Олив первой. Она кажется атлетически сложенной, я же хрупкая женщина. Но ведь этим можно и пренебречь.
Джеффри опустился на стул, забыв сдвинуть рубашки, висевшие на спинке: его беспокойство явно возросло. Хотя эта девушка и изображала радость по поводу его прихода в Тенбери, тем не менее она вызывала тревогу. Он молчал из соображений безопасности, ибо не знал, что сказать.
— Мы увидим вас, Джеффри, через несколько дней, — продолжала она, — а тем временем мне хотелось бы, чтобы вы подумали о некоторых вещах. Прежде всего о деньгах Экрайт. Говорила ли Олив вам, как их много?
— Нет…
— Ладно, примерно десять миллионов. Отец владел нефтью, рудниками и железными дорогами, и во всех этих областях он действовал успешно. Мы с Олив наследовали совместно и в равных долях.
Джеффри Грейн облизал свои сухие губы. Денег было намного больше, чем он мог вообразить. Десять миллионов… в равных долях… пять миллионов на каждую.
— И мы обе единственные, Джеффри.
— Да, я знаю это.
— Знаете ли вы, что я на три года моложе Олив?
— Нет… — Его мысли заработали быстрее. Что пыталась сказать Хейзел? Что она так же доступна, как и Олив?
— И я более хрупкая, чем Олив. Возможно, я не проживу долго.
Он вспотел, и по его коже пробежали тысячи маленьких горячих иголок. Как эта женщина могла узнать его скрытый план и намерения? Он был более чем осторожен. Еще казалось, что она точно знает, что он собой представляет. Но еще более странно, что ее, казалось, это не заботило. В действительности, выглядело так, что она предлагала ему перенести свое внимание с Олив на нее. Потому что она, Хейзел, должна умереть раньше. И что тогда? И оставит ему свои деньги! Свои пять миллионов!
В то время как эти мысли бились в его голове, Хейзел вдруг встала.
— Подумайте о том, что я сказала, Джеффри, и мы с вами увидимся в конце недели.
Он попытался задержать ее у двери.
— Понимаете, — сказал он в отчаянии, — я не знаю, о чем вы говорили.
Она спокойно улыбнулась ему.
— О нет, вы знаете, — возразила она. — Или поймете, если получше об этом подумаете. Если я говорила чуть более откровенно, то может лишь потому, что слишком бойкая для девушки, которая училась в лучших швейцарских закрытых школах.
Она вышла, оставив его в необычайном замешательстве. И он не овладел собой ко времени входа парохода в док. Все еще в изумлении он прошел к трапу, сопровождаемый вежливыми жестами сестер Экрайт, которые благополучно высадились, а их багаж был должным образом выгружен. Затем их подхватила машина с шофером; обе они помахали ему, и снова он пообещал встретиться с ними в Тенбери через четыре дня.
Он был доволен, что у него оставалось четыре дня на размышление. Но был совершенно сбит с толку, и в его мыслях царил полный кавардак.
Сначала все ему представлялось относительно простым — как приятным, так и обещающим. Как Джеффри Грейн — и под другими менее очаровательными именами — он имел нескольких жен, и при этом был совершенно законным супругом для всех них. Когда основная масса денег была на исходе, он пускался в манипуляции с законом, ибо верил что просто немыслимо, чтобы его главный брак и крупная сумма денег могли ускользнуть от него из-за некоторой неосторожности в прошлом. В подходящий момент он, конечно, рассказал бы Олив о своих предшествующих семейных неудачах, заверив ее, что в конце концов нашел свою «единственную настоящую любовь».
И денег определенно было достаточно. Десять миллионов в семье Экрайт. Пять миллионов из них принадлежат Олив.
Но теперь и Хейзел была доступна! Лишь некоторые люди могли бы сказать, что между пятью и десятью миллионами долларов практически небольшая разница. Но для таких людей богатство кажется сказочным из-за их неспособности тратить деньги. Но Джеффри Грейн придерживался иного мнения. Десять миллионов в два раза были желаннее, чем пять миллионов. Может, даже больше, чем в два раза. Может, желанность миллионов увеличивалась в геометрической, а не арифметической прогрессии.
Но как извлечь пользу из двух доступных и готовых на все женщин с пятью миллионами долларов у каждой? Сначала эта мысль просто интриговала Джеффри. Затем постепенно она превратилась в навязчивую идею.
Конечно, существовало одно решение. Он едва осмеливался упоминать об этом шепотом самому себе. Но Хейзел Экрайт мыслила в том же направлении, когда сказала: «Я более хрупкая, чем Олив. Возможно, я не проживу долго».
При виде дома Экрайтов — или, вернее, замка в Тенбери — из головы Джеффри Грейна улетучились последние сомнения в том, что Хейзел Экрайт не преувеличила, упомянув, что семейное состояние равнялось десяти миллионам долларов. Замок был огромным архитектурным сооружением эпохи Тюдоров и содержал, видимо, не менее тридцати комнат. Снаружи виноградная лоза покрывала кирпичные стены, на выложенных плиткой террасах была расставлена светлая мебель; на территории поместья находился бассейн, теннисный корт, конюшня, и на многие акры раскинулись лужайки, покрытые сочной зеленой травой.
Внутри все выглядело не менее грандиозно. Огромный баронский холл с дубовыми панелями, с камином высотой в два этажа. Джеффри особенно понравилась эта комната в тот самый момент, когда он вошел в нее. Он сразу же представил себя прогуливающимся по холлу взад и вперед, в сапогах и в английском твидовом пиджаке, жестикулируя кнутовищем для верховой езды и отдавая лакеям и конюхам свои приказы на день. Сквайр Грейн! О, стать хозяином такого поместья…
Да, хозяином. Но на какой сестре ему следовало бы жениться, чтобы стать хозяином? Эта мысль стала почти столь же важным фактором в его рассуждениях, как и соотношение сумм в десять миллионов и пять миллионов.
— Джеффри, как мило, что вы пришли к нам. — Олив Экрайт приветствовала его, протянув ему руку. Хотя она выглядела подобно фермерской девушке с Среднего Запада, у нее были кое-какие приятные манеры европейца.
Он взял ее руку и сжал довольно крепко.
— Как я мог не прийти? — спросил он. — Я ожидал этого дня с нетерпением.
— Тогда вам следовало прийти раньше.
— О нет. Ожидание само по себе — радость.
И только тут он заметил Хейзел. Она стояла в затемненном углу, сжавшись у огромного камина.
— Хелло, Джеффри Грейн, — обратилась она к нему из мрака. Он подошел к ней, и она также протянула руку. Она была меньше, чем рука Олив, и довольно горячая. Теплота ее руки удивила его, и он заставил себя быстро ее отпустить. Но какой-то огонь вспыхнул в ее глазах, когда она взглянула на него.
— Как вы развлекались последние несколько дней, Джеффри?
— Я совсем ничего не делал, Хейзел. — Праздный ум…
— Мой ум, конечно, не был совершенно бездействующим. Она улыбнулась и больше ничего не произнесла.
Но между ними уже установилась определенная связь. Они стали своего рода партнерами, хотя никто из них не объявлял об этом. И они были все вместе в неком заговоре, хотя никто не обговаривал его детали.
Начиная с этого момента, с этого вечера в пятницу, и в последующие дни и вечера Джеффри Грейн повел двойную игру. Он ухаживал за Хейзел и строил с ней планы, и он ухаживал за Олив и строил совместные планы с ней. Но настоящий план, наметки которого зародились в тайниках его мозга, когда он еще жил в номере одного из отелей Нью-Йорка, приобрел реальные очертания лишь здесь, в огромном баронском холле замка Экрайтов, и Грейн решил приступить к его осуществлению.
Двойная игра была внове даже для него. Прежде он разыгрывал простые игры и стал специалистом в них. Он знал точно, что может прибрать к рукам Олив в любое время, когда захочет, Олив и ее пять миллионов. Но десять миллионов… замок… огромный холл… о, вот это был настоящий приз! И для такого человека, как Джеффри Грейн, выигрыш был так же важен, если не больше, как и удовольствие от выигрыша.
Он ухаживал за Олив открыто и дерзко на глазах ревнивой Хейзел. Украдкой, оставаясь наедине с Хейзел, он уверял ее, что такое поведение было единственно возможным с тех пор, как он повел себя подобным образом на «Малагене» и с момента принятия приглашения Олив приехать в Тенбери.
А Хейзел и впрямь ревновала. Она демонстрировала это Джеффри, если не Олив. В то время как Олив была спокойна, беззаботна, добра, Хейзел исходила яростью. Она обнаруживала свою настоящую натуру, когда говорила о своей дорогой сестре.
— Вы женитесь на ней, Джеффри, из-за денег. Давайте не будем притворяться. Вы женитесь на старой корове, которая готова сидеть и жевать свою жвачку целый день. Вам это быстро надоест.
Но Джеффри лишь улыбался своей мучительнице.
— Если я женюсь на ней из-за денег, как вы говорите, — отвечал он, — я буду едва ли скучать с пятью миллионами долларов.
— Значит, вы гонитесь за деньгами, верно? Вы просто помешаны на деньгах.
— Да я и в самом деле ценю эту дрянь.
— Вы знаете, как среагирует Олив, если узнает об этом? Она ужаснется. Но меня это не волнует. Почему вы не женитесь на мне, Джеффри? Я получу также пять миллионов долларов.
Он посмотрел на нее задумчиво и позволил ей понять, что он сделал бы это.
— Вы очень хотите выйти замуж, не так ли? — спросил он наконец.
— Конечно, хочу. Какая женщина не хочет этого?
— И по какой-то странной причине вы хотите выйти замуж за меня.
Она холодно улыбнулась.
— Да, по какой-то странной причине.
Он улыбнулся ей в ответ.
— Но, моя милая девочка, разве вы не понимаете, что Олив настаивает на этом же?
— Почему она?
— Потому что я цивилизованный человек, вот почему. Олив ждет — ну, ожидает чего-то от меня. И если я теперь сделаю от ворот поворот и женюсь на ее сестре, это будет слишком жестоко.
Хейзел засмеялась.
— Вы бы не думали о том, и кто вы на самом деле, если бы перед вами не маячили пять миллионов.
Джеффри тоже засмеялся.
— Но, моя милая девочка, — подчеркнул он, — я могу получить в свои руки пять миллионов не будучи жестоким, оставаясь в то же время вполне цивилизованным.
Он покинул ее, подбросив эту мысль. Он играл в теннис с Олив, плавал с ней, катался с ней верхом, в то время как Хейзел оставалась большей частью в своей комнате с ее пилюлями и порошками, сама дозируя всякого рода концентраты, ссылаясь на то, что она нездорова. У нее, конечно, была болезнь, но не того рода, которая нуждалась в лекарствах. Ее болезнью была ревность.
Их следующий разговор был не спокойным и слегка решительным по тону. Хейзел поймала Джеффри, когда он возвращался после долгой прогулки с Олив по зеленым газонам. Она увлекла его в оранжерею, и они укрылись среди пальм.
— Вы проделали тяжелую работу за свои пять миллионов, — сказала она ему злобно. — Олив никогда не позволит вам отдохнуть ни минуты, не так ли?
— Пять миллионов стоят небольших усилий, — сказал он ей.
— Вы глупы.
— Я? Может не настолько, как вы думаете. Но я честолюбив.
— Ради чего? Пять миллионов.
— Пять миллионов чего-то стоят. Но я хочу получить больше.
Она пристально смотрела на него. Впервые они искренне удивленно взглянули друг на друга.
— Что вы имеете в виду? — спросила она, слегка колеблясь.
— Я имею в виду, что пять миллионов — это хорошо. Но имеются также и более значительные суммы. И, как я сказал вам, Хейзел, Олив стоит на вашем пути.
На самом деле он не произнес ничего определенного и в то же время сказал достаточно много и смело. Это ее сильно поразило, но, как он и ожидал, не покоробило. Она оправилась через мгновение, и ее голос стал спокойным, как обычно.
— Вы гораздо безжалостнее, чем я представляла, — проговорила она.
— Я ужасно безжалостный.
— Вы отдаете предпочтение моей сестре?
— Я должен.
— И вы хотите устроить заговор со мной против Олив?
— О, нет, — поправил он ее. — Я такого не говорил. Я не собираюсь организовывать с вами заговор. Я лишь установил несколько очевидных фактов. Я тщеславен. Жесток. Жаден. Но я могу уже идти своим путем, как вы видите. А вы нет. Вы так или иначе сейчас вне игры. И это ваша проблема. И я не собираюсь советовать вам, как ее решить.
Ее взгляд был теперь полон ненависти.
— Олив — моя сестра, — начала она. — Я люблю ее…
— Так любите, что готовы украсть меня у нее.
— Да, хочу. Но я не хочу причинить ей боль.
— Тогда оставим все как есть, не так ли? И, пожалуйста, не нападайте больше на меня в холлах. Я достаточно связан с вашей сестрой, вы знаете. И мы не должны совершить предательство по отношению к ней.
Он прошагал мимо Хейзел, вышел из оранжереи и отправился в свою комнату, чтобы надеть плавки. Он достиг того, чего хотел: посеял семя.
Если в дальнейшем что-то могло быть сделано, как сказал он Хейзел, то это должно было стать ее деянием. Он многим рисковал, когда возникли эти обстоятельства. Он держал пари на пять миллионов, на которые рассчитывал, чтобы приобрести десять миллионов. Но он не собирался рисковать своей жизнью, совершив убийство.
Дни тянулись. При общем согласии уик-энд Джеффри превратился в почти постоянное пребывание. Он продолжал свой раунд атлетической активности с Олив, и их отношения созревали. Он прекрасно знал, что она ожидала его предложения с явно возрастающим нетерпением и что рано или поздно, если он не заговорил бы, это сделала бы она.
В течение недели он почти не разговаривал с Хейзел и никогда не оставался с ней наедине. Но она поймала его в конце концов, и он позволил ей это сделать, потому что хотел узнать о ее решении. Они разговаривали в библиотеке, серьезные, сосредоточенные, среди высоких рядов книг в кожаных переплетах, книг старого мистера Экрайта.
— У меня совсем выпало из памяти, — сказала Хейзел. — У меня постоянная головная боль, и я не могу спать, и никакие таблетки мне не помогают. Это ваша вина, Джеффри. Ведь все это из-за той идеи, которую вы мне подсказали.
— Хорошо. Я рад слышать, что вы думаете об этом.
— Я слишком много думаю об этом. И даже зашла так далеко, что стала планировать осуществление этой идеи. Балкон под окнами спальни Олив. Он довольно высоко расположен, и под ним мощенная плиткой терраса. Падение, конечно же, стало бы смертельным. И если кого-либо заподозрят, это вряд ли будете вы, поскольку падение произойдет из спальни. Таким образом, вы окажетесь в безопасности. А я даже не представляю, как можно доказать, что я толкнула ее. Тяжесть доказательств ляжет на них, а не на меня.
— Хорошее рассуждение, — поздравил он ее с искренним удовольствием. — Когда же вы собираетесь осуществить этот план?
— Я не собираюсь.
— Как же так?!
— Я не убийца, начнем с этого. И Олив — моя сестра.
— Теперь вы говорите банальности, милое дитя.
— Я просто не могу этого сделать, вот и все. — Внезапно она кинулась к нему, обвила руками его шею и крепко прижалась к нему лицом. Он ощутил жар ее кожи, казалось, ее лихорадило. — Но я люблю тебя, Джеффри, — умоляла она. — Может, ты не любишь меня, но по крайней мере предпочитаешь меня Олив. Я знаю, что это так. Женись на мне. У меня так же много денег, как и у нее. Женись на мне. Пожалуйста, Джеффри…
Твердо и не слишком деликатно он отстранил ее и наконец оттолкнул так сильно, что она едва не потеряла равновесие.
— Все в порядке, — сказал он. — Я четко понял твои слова: ты не можешь сделать этого. Так что не стоит больше и обсуждать. Ясно? Мы квиты.
Поодиночке. Он не хотел, чтобы они убили друг друга одновременно. Но они не сделают этого, он уверен. Он ошибся в Хейзел. Она была не тем человеком, чтобы совершить холодное, просчитанное, преднамеренное убийство даже во имя любви.
Согласно своему заранее продуманному плану, он начал заниматься Олив сразу же, как только потерпел неудачу с Хейзел. Основа была заложена. Олив была озабочена своего рода заявлениями о любви, он пока не дал ей ничего.
И теперь, вместо того чтобы подкрепить свои заявления, он выдвинул препятствие.
— Олив, я думаю, что слишком злоупотребил вашим гостеприимством. Итак, я завтра уезжаю и огромное спасибо вам…
— Ох, нет, — прервала она. — Вы не должны уезжать. Вы не можете… — Она с трудом подбирала слова.
— Я не могу оставаться здесь навечно как какой-то нахлебник, — пояснил он мягко.
— Но вы не нахлебник. — Выражение боли пробежало по его лицу и заставило ее умолкнуть. Она смотрела на него, стараясь понять причину этой боли. — Почему вы чувствуете себя нахлебником? Это такой большой дом. — Выражение его лица стало еще более красноречивым. — Быть может, во всем виновата Хейзел, а?
Теперь на его лице ясно читалось, что, как бы ему ни хотелось утаить этот факт, в действительности, вина лежит именно на Хейзел. Он отвернулся.
— Хейзел заставила вас почувствовать себя здесь неуютно? — требовательно спросила Олив.
Он повернулся к ней и сознался в своей страсти: наконец-то наступил психологически подходящий момент.
— Она неприветлива, да, — сказал он, — но ее нельзя упрекать. Она видит, что происходит. Она видит, что я влюбился в вас. Она понимает, что однажды я осмелюсь просить вас выйти за меня замуж. И кто знает, что она почувствует, когда узнает о вашем ответе? Но ее образ жизни и ее покой поколеблены; естественно, она относится недружелюбно к человеку, нарушившему привычный ход вещей.
— Но я не позволю этого! — почти вскричала Олив. — Я не позволю Хейзел встать между нами!
Джеффри печально и обреченно улыбнулся.
— Боюсь, что она уже стоит между нами, дорогая. Вы ее сестра, ее единственная родственница. Она нуждается в вас. Есть еще кое-что, чего богатство не может заменить. Хейзел не может купить того, что она получает от вас: любовь, дружбу, понимание. Я не хочу сказать, что она дает вам то же самое. Но она больная женщина, полностью зависимая. Я не знаю, конечно, нуждается ли она в вас больше, чем я.
— Джеффри, дорогой! — Она подошла к нему, но он слегка отстранился.
— Где мы будем жить, Олив, если поженимся? Поедем ли куда-нибудь еще и оставим Хейзел совсем одну в этом большом доме? Или же она должна уехать и найти себе другое пристанище? Неужели вы не понимаете? Любая альтернатива абсолютно невозможна.
— Но, дорогой Джеффри, я уже думала об этом. Мы будем жить здесь, как и Хейзел. Это дом Экрайтов, для обеих, для Хейзел и для меня.
Он мягко покачал головой.
— Это будет самым наихудшим решением из всех, моя дорогая. Не заметили ли вы еще кое-что? Хейзел влюблена в меня.
Олив прижала ладонь к губам, чтобы остановить зарождающийся стон.
— Нет! — выдохнула она.
— О да. Потому мое проживание здесь в качестве вашего мужа сделает Хейзел еще более ревнивой и несчастной, чем сейчас.
Олив заломила руки.
— Что же нам делать? Что мы можем сделать?
— Мы ничего не можем сделать, — сказал Джеффри. — Все в руках судьбы.
— Судьбы?
— Хейзел — неуравновешенная женщина. Но вы конечно знаете это, дорогая. И я заметил ее мрачное, отчаянное настроение. Будь я на вашем месте, я бы не спускал с нее глаз, иначе она покончит с собой в один из этих дней. Но что бы ни случилось, я всегда приеду к вам, моя дорогая, и утешу вас.
Хорошее начало. Насколько хорошим — стало очевидным во время ближайшего разговора наедине с Олив. Он справился по телефону о расписании поездов, когда она схватила его за руку и потянула в пустой с раскатами эхо огромный холл.
— Вы правы, Джеффри. Хейзел влюблена в вас и она ревнует.
— Я же говорил, — подтвердил он.
— Насколько она больна в действительности, как вы думаете?
— Я не могу сказать. Вы должны знать лучше меня.
— Доктора говорят, что это, скорее, ее воображение.
— Иногда их утверждения свидетельствуют лишь о том, что они не понимают сути заболевания.
— О, Джеффри…
— Да, дорогая?
— Я не хочу поступить несправедливо по отношению к моей сестре. И вместе с тем обязана также думать о собственном счастье. Я хочу выйти за вас замуж. Вы все еще хотите жениться на мне?
— Больше всего на свете, Олив.
В этот день он так и не попал на поезд. По просьбе Олив, он остался. Прошла еще половина недели. Он был весьма нетерпелив, но не терял уверенности. Затем его уверенность внезапно поколебалась.
— Я просто не могу сделать этого, Джеффри.
Сначала он не верил своим ушам. Олив обезумела от любви к нему. Она ясно видела, что ее дорогая сестра и больна, и несчастна. Однако Олив отказалась действовать!
Но он продолжал свою игру, еще отчаянно полный надежды.
— Конечно, вы не можете, моя дорогая. У вас такая неиспорченная нежная душа.
— Но я согласна, Джеффри, что нужно действовать. Как ради Хейзел, так и ради нас. И ради Хейзел по двум причинам. Из-за ее ревности и ее плохого здоровья. Но только я не могу заставить себя сделать это.
— Я понимаю.
— Вы сделаете это для меня, Джеффри.
— Нет!
Почти испуганный, что она сможет даже предложить такое, он отвернулся от нее. Он был слегка обозлен. По крайней мере у Хейзел хватило такта не вынуждать его пойти на убийство.
Не будь Джеффри Грейн игроком по натуре и не нацелься он стать единственным и абсолютным хозяином владений Экрайт, он должен был бы согласиться на пять миллионов и на одну из сестер Экрайт. Возможно, он выбрал бы Хейзел по той причине, что она нравилась ему больше, чем Олив, и еще потому, что, как она сказала, возможно, ей осталось недолго жить.
И он может всегда отказаться от своей позиции, он это чувствовал, удовлетворившись половиной пирога. Тем не менее ему следовало сделать все возможное, чтобы получить двойной приз. Согласно плану он еще раз объявил о своем намерении покинуть Тенбери. Хейзел встретила новость в угрюмом молчании. Олив открыто выражала свое отчаяние. Когда они сидели за завтраком, слезы так и бежали по ее упругим румяным щекам.
— Куда вы отправитесь, Джеффри? — поинтересовалась она.
— Возможно, мне удастся попасть на другой пароход, — последовал приготовленный ответ. — Мне все равно, какой он и куда будет направляться.
— У вас какая-то цель?
— Может быть. Возможно, где-то меня ждет приключение.
— Вы имеете в виду женщину?
— Кто знает?
Такого сорта разговор взволновал обеих сестер, но он не увидел немедленного результата. В три часа дня шофер отвезет его на станцию; сразу после ланча Дфеффри наблюдал за прислугой, которая грузила его багаж в лимузин.
То самое, долгожданное, неминуемое, произошло тогда, когда машина медленно увозила его по подъездной дорожке. Пронзительный крик разнесся в послеполуденном воздухе. Джеффри узнал голос Хейзел.
Спустя мгновение раздался другой звук. Резкий перестук женских каблуков по тротуару. Затем из-за угла показалась сама Хейзел, с развевающимися волосами, с вытаращенными глазами, выражение ее лица было трагическим и испуганным. Она издала другой, тихий крик и бросилась в объятия Джеффри.
— Это Олив, — сообщила она судорожно, — должно быть, упала… из окна спальни… на вымощенный тротуар… истекает кровью… По-моему, она мертва.
Джеффри оставил рыдающую Хейзел, вместе с шофером побежал к месту, где случилось несчастье. Они нашли Олив в том месте, о котором говорила Хейзел. В виде бесформенной кучки под балконным окном ее спальни. И диагноз Хейзел оказался совершенно точным. Олив Экрайт была, без сомнения, мертва.
Когда дворецкий вызвал полицию Тенбери, Хейзел присоединилась к Джеффри в большом холле. Улыбка триумфатора на ее лице отражала схожее чувство в нем. Он играл и победил, и он уже здесь хозяин.
— Вы ее, конечно, вытолкнули, Хейзел?.. — начал он.
Она кивнула. Ни тени угрызений совести не промелькнуло на ее лице.
— Я ведь сделала то, что вы хотели, не так ли?
— Но вы сделали то, чего не хотели делать.
— Кое-что произошло, и это изменило мое намерение, — проговорила она загадочно.
— В самом деле? Что же? — Он был в искреннем недоумении.
— Прежде всего, — ответила она, — я хочу вознаграждения для себя. Вы никогда не целовали меня, Джеффри. Думаю, теперь я заслужила поцелуй.
Он был так счастлив угодить! Он заключил Хейзел в свои объятья умело, используя технику, которую совершенствовал благодаря многим женщинам. Хейзел ответила на поцелуй и задрожала. Она, казалось, ослабела в его объятьях.
Он завершил поцелуй, затем, еще обнимая ее, отстранился и посмотрел на нее. Она была очень бледной, лишь два больших пунцовых пятна горели на ее щеках. Он улыбнулся про себя. Его ухаживание оказалось даже более искусным, чем он подозревал. Поцелуй он ее раньше, и она совершила бы убийство ради него без всякого промедления и убеждений.
— Вы счастливы, Джеффри? — спросила она со все еще закрытыми глазами. — Счастливы с вашими десятью миллионами?
— Невероятно счастлив, — ответил он. — Но вы не рассказали мне, что же изменилось в вашей голове и заставило вас сделать это.
Она улыбнулась.
— Я решилась на это, когда начала чувствовать боль.
— Боль? Какую боль?
— От яда, которым Олив накормила меня во время ланча. Тогда я поняла, что вы убедили ее сделать то, что вам не удалось заставить сделать меня. — Она хихикнула, и в звуке этом прозвучал сарказм. — Тогда я перестала чувствовать, что Олив моя сестра. Я вспомнила, что вы хотели заставить меня сделать. Столкнуть ее с балкона. И вот я сделала это.
Смешок издевательский, дьявольский раздался снова. Затем он прервался, и девушка повисла смертельным грузом в его руках.
Полиция Тенбери, прибывшая, чтобы осмотреть труп, обнаружила два. А также гостя по имени Джеффри Грейн, который не в состоянии был ничего объяснить, а лишь что-то бормотал и тупо глядел перед собой. Помешался, решили они. От горя.
Полагаю, я бы не сильно удивился, если б, наблюдая прямую телевизионную трансляцию высадки на Луну, увидел, как из командного модуля вылезает Кек Хюигенс. И уж тем более не удивился бы, если б подозрительные таможенники задержали и обыскали Кека на борту авианосца. Кек, видите ли, из тех людей, которые могут объявиться в самых неожиданных местах. К тому же, таможенные службы едва ли не всех стран числят его среди самых талантливых контрабандистов этого мира. Поляк по рождению, с голландской фамилией, обладатель настоящего американского паспорта, говорящий на многих языках, мастер своего дела, Кек не по зубам бюрократам, считающих высшим пилотажем полые каблуки и чемоданы с двойным дном. Время от времени Кек позволял мне публиковать в своей колонке подробности некоторых из его авантюр. При последней нашей встрече я застал Кека за самым что ни на есть обыденным занятием. Под неусыпным взглядом официанта, со стаканом пива, он сидел за столиком в маленьком ресторанчике Центра Рокфеллера.
Прежде чем подсесть за его столик, я попытался оценить ситуацию. Отменный загар, отдохнувший вид, но костюм чуть лоснился, а манжеты пообтрепались. Отсутствовала и привычная бутоньерка.
— Я задолжал три порции коньяка, в Вадуце, не так ли… так что угощаю, — с этими словами я сел за столик.
— Ты — человек чести, — он подозвал официанта, заказал самый дорогой коньяк. — Да, вывод ты сделал правильный, но причина не из тех, какие могут прийти тебе в голову. Ты видишь перед собой бедность, ставшую результатом полного успеха. С неудачей еще можно как-то сжиться, но, пожалуй, самое трудное — контролировать успех…
За философскими рассуждениями Кека Хюи-генса всегда скрывалась какая-нибудь любопытная история. Но, чтобы услышать ее, на начальном этапе требовалось проявлять полнейшее безразличие.
— Да, — кивнул я, — о неудаче судишь ты сам. А вот успех оценивают со стороны. Я думаю…
— Хочешь ты выслушать историю или нет? — оборвал меня Кек. — Только учти, в колонке использовать ее нельзя.
— Может, со временем?
— Может, со временем, если будут отменены все эти варварские таможенные правила. Если ангелы спустятся на землю. А пока история эта предназначается только для твоих и моих ушей.
На языке Кека сие означало: «Надо подождать, пока уляжется суета».
Все началось в Лас-Вегасе, рассказывал Хюигенс, по той причине, что друг на друга наложились два неприятных фактора: во-первых, я произнес вслух слово banco[4], а во-вторых, меня услышали. Я до сих пор не уверен, что против меня не играл из лучших шулеров мира. В любом случае, у него то и дело оказывалось девятнадцать очков, тогда как я едва набирал шесть. Мне оставалось лишь наблюдать, как тают мои денежки, а когда от них ничего не осталось, я встал, чтобы уступить место другому желающему попытать счастья, и направился к выходу. В сейфе отеля меня дожидалась заначка, которой аккурат хватало на оплату проживания в отеле и обратного билета до Нью-Йорка: эту меру предосторожности я рекомендую всем, кто не может остановиться, сев за стол для игры в баккара. Несколько долларов оставалось и в кармане, но, думаю, мое финансовое положение не позволяло рассчитывать на кредит даже в самом лояльном банке. Я не сомневался, что какая-то работенка подвернется и она обязательно подвернулась бы, но я не ожидал что произойдет это так скоро, потому что остановили меня еще до того, как я добрался до двери.
Мужчина крайне дружелюбно коснулся моей руки. Я вспомнил, что видел его среди зрителей у стола, за которым играл. Вроде бы лицо его показалось мне знакомым, но за столом для игры в баккара о знаменитостях не думаешь: к нему садятся не для того, чтобы просить автограф. Мужчина был невысокого роста, плотный, смуглый, из тех, что с первого взгляда зачастую производят отталкивающее впечатление. Обратился он ко мне, и это сразу заинтриговало меня, на французском.
— M’sieu Huuygens[5]?
К моему полному изумлению, фамилию он произнес правильно. Мне пришлось признать, что я — мсье Кек Хюигенс.
— Я бы хотел переговорить с вами и угостить вас выпивкой.
— Выпить мне сейчас самое время, — кивнул я и позволил ему увлечь себя в бар.
Я заметил, что двое мужчин, которые стояли неподалеку вроде бы внимательно изучая свои ногти, последовали за нами и уселись за соседние столики, чтобы вновь заняться изучением ногтей. Казалось бы, изучать свои ногти — одно из самых скучных занятий, но эти двое придерживались иного мнения. Поэтому, усаживаясь, я более внимательно пригляделся к толстяку и внезапно меня осенило.
Он, должно быть, понял, что мне открылась истина, и улыбнулся, продемонстрировав великолепные белые зубы, произведение искусства, которым мог бы гордиться любой дантист.
— Да, я — Антуан Дювивье, — и он махнул рукой официанту. Мы сделали заказ, и я вновь сосредоточился на моем хозяине. Дювивье, как ты должен знать — полагаю, даже газетчики слушают радио — был президентом острова Сен-Мишель в Карибском море, до тех пор, пока его верноподданные не решили, что президента должно избирать. После этого он покинул остров, глубокой ночью, захватив с собой едва ли не всю казну. Он, конечно, читал мои мысли, пока я пытался понять, как использовать эту информацию с выгодой для себя, вежливо ожидая, должен отметить, пока я откажусь от этой затеи, и лишь потом нарушил затянувшуюся паузу. — Я наблюдал, как вы играли в баккара.
Нам принесли полные стаканы, и я пригубил свой, ожидая продолжения.
— Вы — хороший игрок, мсье Хюигенс, но, разумеется, у вас такая работа, что иначе просто нельзя. — Он заметил мои взлетевшие брови и холодно добавил: — Да, мсье Хюигинс, я наводил о вас справки. Но, позвольте объяснить, что мною дви-жило не праздное любопытство. Я бы хотел обратиться к вам с деловым предложением.
Я нахожу, что в таких ситуациях чем меньше говоришь, тем лучше. Поэтому промолчал.
— Так вот что я хотел бы вам предложить… — он вдруг задумался. — Нет, пожалуй не предложить. Я хотел бы заключить с вами пари. Пари, которое, я в этом уверен, не оставит безучастным такого игрока, как вы.
На этот раз от меня определенно требовался ответ.
— Да?
— Да, — кивнул он, довольный тем, что я такой понятливый. — Я готов поставить двадцать тысяч моих долларов против двух ваших на то, что вы не сможете привезти некий предмет с Карибского моря и, миновав американскую таможню, вручить мне его в Нью-Йорке.
Должен признать, прямота меня восхищает, хотя оригинальным такой подход и не назовешь.
— Ставки более чем приемлемые. Не могу не отметить вашей щедрости. О каком предмете идет речь?
Он понизил голос.
— Это барельеф. Из Китая. Датируется десятым веком до рождества Христова. Из слоновой кости и не особенно большой. Полагаю, его можно положить в карман пальто, хотя и будет заметно, что там что-то лежит. Барельеф изображает сценку из деревенской жизни. Вы, насколько мне известно, знаток искусства и, возможно, слышали о ней. Называется барельеф «Деревенский танец». — Обычно я без труда контролирую свою мимику, но тут на моем лице определенно отразилось изумление, поэтому он продолжил все тем же тихим голосом: — Да, он у меня. Барельеф в Национальной галерее Сен-Мишеля — пластмассовая копия. Оригинал находится в доме моего приятеля на Барбадосе. Туда я его вывез, а вот дальше боюсь. Потеря барельефа будет для меня трагедией. Поэтому я ищу умного человека, который сможет доставить его в Соединенные Штаты, не привлекая к себе внимание таможни, — он вновь улыбнулся, едва не ослепив меня сверканием зубов. — И я ставлю двадцать тысяч долларов против двух, что этот человек — не вы.
Задумка Дювивье мне понравилась, но в тот момент меня интересовало другое.
— Мсье, позвольте задать вам один вопрос, — начал я. — Я слышал о «Деревенском танце». Никогда не видел самого барельефа, но его покупка вашей Национальной галереей получила широкую огласку, поскольку, вы уж меня извините, многие полагали, что этим деньгам власти Сен-Мишеля могли найти лучшее применение. Однако, удивление, которое вы отметили на моем лицо, вызвано не тем обстоятельством, что барельеф у вас, а вашим предложением. Со временем барельеф, конечно, будет дорожать, но ваш музей заплатил за него, насколько мне помнится, не намного больше, чем двадцать тысяч долларов… тех денег, которые вы готовы поставить на кон, утверждая, что я не смогу провезти барельеф в Соединенные Штаты. И такую сумму выручить за него удастся только при продаже законным путем, на аукционе, что невозможно.
Пока я говорил, улыбка медленно сползала с лица Дювивье. А по выражению глаз я видел, что сильно его разочаровал.
— Вы не понимаете, мсье, — и в голосе слышалась неподдельная грусть, причиной которой послужила, само собой, моя невежественность. — Для вас, особенно после неудачного вечера за карточным столом, двадцать тысяч долларов — целое состояние, а для меня — нет. Денежная стоимость барельефа меня не интересует. Я не собираюсь его продавать. Я хочу, чтобы он находился при мне, — такой взгляд мне доводилось видеть не раз. Взгляд фанатика. Коллекционера с большой буквы. — Вы и представить себе не можете, — он покачал головой, — … какой он красивый.
Тут он ошибся. Представить я, конечно, мог. И в тот момент человек этот мне даже вызвал у меня симпатию. Но лишь на момент. Пари, однако, есть пари, и никогда раньше мне не предлагалось выиграть так много, рискуя совсем малым. И я полагал, что знаю, как доставить барельеф в Соединенные Штаты, особенно с Барбадоса. Я уже начал более детально разрабатывать возникшую идею, когда в мои размышления ворвался нетерпеливый голос Дювивье.
— Что скажете?
— Я готов с вами поспорить. Но потребуется время.
— Сколько времени? — теперь, когда я согласился, от напускного дружелюбия не осталось и следа, оно исчезло как из голоса, так и из манер. Для него я превратился в наемного работника.
Я прикинул в уме.
— Трудно сказать. Возможны варианты. Не больше двух месяцев, но и не меньше одного.
Он нахмурился.
— Почему так долго?
Я пожал плечами и потянулся к стакану.
— Хорошо, — с неохотой выдавил он из себя. — И как вы. собираетесь пронести барельеф через таможню? — я так мило ему улыбнулся, что остальные вопросы отпали сами собой. — Я дам вам мою визитную карточку. Вы вручите ее моему другу на Барбадосе и получите взамен барельеф. А потом… — тут уже улыбнулся он, правда на этот раз в этой улыбке явственно проглядывал звериный оскал, — …наше пари вступит в силу. Встретимся мы в моей квартире в Нью-Йорке.
Он дал мне визитку с своими адресом и телефоном, потом вторую, на которой нацарапал имя и адрес барбадосского друга. Мы допили то, что оставалось в стаканах, обменялись рукопожатием, и я отбыл, довольный и тем, что вновь работаю, и расставанием, пусть и на время, с Дювивье.
Хюигенс замолчал и выразительно посмотрел на меня. Я, разумеется, правильно истолковал его взгляд и махнул официанту. Кек подождал, пока пустые бокалы заменят полными, а когда заговорил, мне показалось, что он сменил тему. К счастью, я ошибся.
Всякий, кто говорит, что время путешествий на кораблях минуло безвозвратно, продолжил Хюигенс, никогда не видел буклеты карибских круизов, которые заполняют полки туристических агентств. Комфортабельные лайнеры в любой день недели готовы отплыть из Нью-Йорка, Балтимора, Норфолка, Майами и многих других портов, чтобы доставить американцев, располагающих кредитными карточками и свободным временем, к островам, где их ждут великолепные песчаные пляжи и ветерок, благоухающий тропическими ароматами. К их услугам круизы, во время которых проводятся турниры по бриджу и канасте. Желающих сыграть в гольф ждет специальный маршрут к Сен-Круа. Есть еще семидневные круизы на Багамы, восьмидневные на Ямайку, тринадцатидневные на Мартинику, даже, впрочем, меня это не удивило, трехдневные — в никуда. Вот мне и пришло в голову, что круиз может очень даже подойти, правда, далеко не всякий. Потому-то для выполнения поручения Дювивье я и попросил так много времени.
Я направился в туристическое агентство, расположенное в вестибюле отеля, где меня тут же забросали буклетами и расписаниями круизов. Я едва донес их до своего номера, не прибегая к помощи коридорного, уселся на кровать и начал выбирать тот, что соответствовал выставленным мною требованиям. Как только нашел, вновь спустился в вестибюль и представил мою программу агенту. Тот, должно быть, подумал, что у меня съехала крыша, но я объяснил, что страдаю синдромом Видгета и мне прописан морской воздух. Агент пожал плечами и взялся за телефон, чтобы забронировать мне билеты через центральный офис в Нью-Йорке. Там согласились на оплату не наличными, а по кредитной карте, и я искренне надеялся, что к тому времени, когда платежное поручение поступит в банк, деньги на моем счету обязательно появятся. Двумя днями позже, в Майами, я поднимался на борт комфортабельного лайнера «Андрополис», чтобы отправиться в шестнадцатидневный круиз. Я бы предпочел круиз меньшей продолжительности, но только этот полностью удовлетворял всем моим требованиям. Опять же, я полагал, что заслужил право на отдых.
Сразу скажу, от круиза у меня остались самые теплые воспоминания. Наверное, мне следовало взять с собой постоянную спутницу, но финансы этого не позволяли. Слишком много требовалось карманных денег на оплату счетов в барах и чаевых. Впрочем, на корабле хватало одиноких женщин, среди них встречались и симпатичные, так что дни летели незаметно. Мы продегустировали ромовый пунш в Очо-Риос, отбились от нищих в Порт-о-Пренсе, посетили замок Синей Бороды на Шарлотт-Амали и, наконец, добрались до Барбадоса.
Барбадос — очаровательный остров, изрезанный узкими дорогами, петляющими между плантаций сахарного тростника, который весьма эффективно скрывает движущиеся навстречу автомобили. Так что на взятой напрокат машине я добрался до указанного Дювивье дома, лишь трижды или четырежды на волосок разминувшись со смертью. Человек, которому я отдал визитку экс-президента, без малейшей задержки выдал мне барельеф. Похоже, только порадовался, что с него сняли ответственность за его хранение. Ко мне барельеф попал обложенный соломой, завернутый в бумагу и перевязанный бечевой. В таком виде я и повез его в порт, мимо дружелюбных островитян, которые демонстрировали свои счастье и беззаботность, бодро вышагивая по мостовой.
На борт «Андрополиса» я пронес барельеф без всяких проблем. Другие пассажиры, как муравьи сновали по трапу взад-вперед. Уходили с пустыми руками, чтобы вернуться нагруженными масками из черного дерева, фарфоровыми статуэтками и соломенными шляпами. Я предъявил вахтенному пропуск, поднялся на свою палубу и заперся в каюте, чтобы, наконец, увидеть барельеф, за доставку которого мсье Антуан Дювивье соглашался отвалить двадцать тысяч долларов.
Я развязал бечевку, развернул бумагу и поднял барельеф с ложа из соломы и включил настольную лампу, чтобы получше его рассмотреть. Поначалу я хотел убедиться, что в руках у меня не подделка, поэтому не сразу оценил красоту этого произведения искусства, но когда понял, что резчик действительно жил в Китае за десять веков до нашей эры, мне пришлось признать, что у мсье Дювивье, при всех его недостатках, отменный вкус. Я не мог не отметить, с каким мастерством резчик сумел передать атмосферу веселья, тончайшие нюансы, юмор. Каждая фигурка, сорок или пятьдесят женщин и мужчин, вырезанная на площадке шесть на восемь дюймов при толщине не больше трех, жила своей жизнью, причем безо всякого ощущения толчеи. Казалось, что до тебя доносятся звуки флейт, а фигурки двигаются в танце. Я еще несколько минут не мог оторвать глаз от шедевра, а потом положил барельеф на солому, аккуратно завернул и завязал, а потом сунул в вентиляционный короб моей каюты, довольный тем, что легко и непринужденно завершил первый этап операции. После чего поставил на место решетку, закрывающую короб, и приготовился насладиться последними тремя или четырьмя днями круиза: с Барбадоса мы взяли курс на Майами.
Эти дни ничем особенно не запомнились. Я проиграл турнир по шафлборду, главным образом, из-за близорукости партнера, но, в качестве компенсации, достал со дна бассейна рекордное количество чайных ложек и получил от капитана приз: хрустальную пепельницу с выгравированным на ней тритоном. Так что круиз мне очень понравился, в отличие от приема, который устроили мне таможенники в Майами. Как обычно, меня раздели донага, перетрясли мою одежду и вещи, но, понятное дело, не нашли ничего подозрительного. Миновав таможню, я направился в отель, где и провел ночь.
А наутро я вновь поднялся на борт «Антрополиса», для очередного круиза, в той же самой каюте, на этот раз трехдневного — в никуда.
Хюигенс улыбнулся. Должно быть, выражение моего лица вызвало у официанта тревогу, возможно, он решил, что я оставил бумажник дома, поэтому и поспешил к нашему столику. Чтобы успокоить его, я заказал нам еще по порции коньяка и вновь уставился на Хюигенса.
Я вижу, продолжил Кек, поблескивая глазами, что ты уже начал соображать, что к чему. Полагаю, это элементарно. Карибские лайнеры чередуют длинные круизы, к островам, с короткими, в никуда. Просто плавают по морю, а потом, если ничего не случится, возвращаются. Поскольку лайнеры не заходят в порты других государств, пассажирам коротких круизов по возвращении не приходится общаться с таможней. Поэтому, если человек до этого ходил на лайнере в дальний круиз и, вернувшись, забыл некий небольшой предмет в вентиляционном коробе, после короткого он может забрать его, не опасаясь лишних вопросов.
Я, собственно, так и поступил…
Полет в Нью-Йорк также не принес неожиданностей, и я позвонил мсье Дювивье, как только приземлился в аэропорту Кеннеди. Мой звонок приятно его удивил, поскольку после нашего разговора прошло меньше месяца. Он сказал, что ждет меня с нетерпением.
Экс-президент Сан-Мишеля жил в прекрасной квартире на Сентрал-парк-саут, и, поднимаясь на лифте, я подумал, ну до чего хорошо иметь в своем распоряжении много денег. Дверь открыл сам Дювивье. Его так заботила судьба барельефа, что он даже не предложил мне выпить. Сразу спросил: «Он у вас?» — не отрывая глаз от моего кармана.
— Прежде чем мы продолжим наш разговор, — ответил я, — мне бы хотелось, чтобы вы в точности повторили условия нашего пари. Подчеркиваю, в точности.
Он раздраженно зыркнул на меня, словно думал, что я сознательно оттягиваю столь желанный для него момент передачи барельефа.
— Хорошо. Я ставил двадцать тысяч моих долларов против ваших двух на то, что вы не сможете пронести маленький барельеф из слоновой кости с Барбадоса через таможню Соединенных Штатов и передать его мне в Нью-Йорке. Так?
Я вздохнул.
— Именно так, — и сунул руку в карман. — Вам повезло. Вы выиграли, — и я протянул ему два доллара…
Главный редактор
Евгений КУЗЬМИН
Редактор
Александра КРАШЕНИННИКОВА
Художники
Александр ШАХГЕЛДЯН
Анастасия СМЕРЧКО
Технолог
Екатерина ТРУХАНОВА
Адрес редакции
125015, Москва, ул. Новодмитровская, 5а, офис 1607
Телефон редакции 285-4706
Телефон для размещения рекламы 285-4706; 787-3479
Служба распространения 361 -4768; 362-8996;
285-3927
E-mail iskateli@orc.ru
mir-iskatel@mtu.ru
Учредитель журнала
ООО «Издательский дом «ИСКАТЕЛЬ»
Издатель
ООО «Книги «ИСКАТЕЛЯ»
© «Книги «ИСКАТЕЛЯ»
ISSN 0130-66-34
Свидетельство Комитета Российской Федерации
по печати о регистрации журнала
№ 015090 от 18 июля 1996 г.
Распространяется во всех регионах России,
на территории СНГ и в других странах.
Подписано в печать 27. 08. 2002. Формат 84x108 1/32.
Печать офсетная. Бумага газетная.
Усл. печ. л. 8,4. Тираж 16000 экз.
Лицензия № 06095. Заказ № 23138.
Отпечатано с готовых диапозитивов
в ОАО «Молодая гвардия»
103030, г Москва, Сущевская ул, д 21
Сканирование и обработка CRAZY_BOTAN
FB2 — mefysto, 2025
Из глубины ада воззвал я к тебе, и глас мой был услышан. Ты ввергнул меня в пучину морскую, и волны обступили меня.
Не убоюся полчищ, обступающих меня! Услышь меня, Господи, спаси меня, Боже мой! Спаси меня, Боже мой, ибо воды растут и поднялись до самой души моей. В глубокой трясине увяз я, и нет вблизи твердой опоры.
Все хляби и потоки твои прошли надо мною…
Ваnсо — банк
M’sieu Huuygens — мсье Хюигенс