© 2021 Wyatt Williams

© А. Р. Авагян, перевод, 2022

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2023

Я начал это исследование осенью 2011 года. Офис журнала, в котором я работал, находился в небоскребе в центре Атланты. Я писал о еде, что все еще казалось мне тогда привлекательным. Каждый день в пять вечера я уходил с работы пить коктейли на открытии очередного ресторана. Люди на этих небольших тусовках всегда были одни и те же: несколько одинаковых молчаливых инвесторов, несколько настолько популярных шеф-поваров, что уже давно перестали готовить, множество таких же журналистов, как и я, чье время и внимание покупали за бесплатную еду и выпивку. Во всех меню были дорогие вариации на типичные для южных штатов блюда: фаршированные яйца, маринованная окра, деревенская ветчина и жареные цыплята – их высокое качество подтверждалось локальным происхождением ингредиентов. Мне никогда не подавали просто фаршированные яйца. Мне подавали «Фаршированные яйца со двора в Уондеринг Брук с икрой форели с фермы “Брамлетт Траут”».

Запомнить все эти места нереально. Были эти яйца из Уондеринг Брук или Уисперинг Медоу? Обычно я этого и не помнил. Но с цыплятами таких проблем не было, потому что цыплята всегда были из «Спрингер Маунтин»: запеченный с картошкой цыпленок из «Спрингер Маунтин», пирог из цыплят из «Спрингер Маунтин», паштет из печени цыплят из «Спрингер Маунтин» с виноградным конфитюром. Мне говорили, что «Спрингер Маунтин» – небольшая семейная ферма к северу от Атланты. Говорили, что там выращивали лучших цыплят в истории штата Джорджия. Это название всегда вызывало у меня образ ручья, текущего через леса Блу Ридж. Где же находился этот родниковый рай? Я хотел съездить туда, но никто на этих вечеринках не знал, где находится ферма. Повара там никогда не бывали. Так что я решил самостоятельно найти «Спрингер Маунтин». И целью моего расследования было раскрыть небольшую тайну местного масштаба.

Я начал с поиска адреса фермы в Сети, но нашел только адрес абонентского ящика в Маунт Эйри в Джорджии. На запрос «Ферма “Спрингер Маунтин”» Google Earth показал южную оконечность Аппалачской тропы. На спутниковых фотографиях были только дубы, сосны и тропы, проложенные через горные хребты. Я не нашел ни одной расчищенной полянки на территории в несколько квадратных километров. Я обратился к сайту фермы, но нашел там только адреса тысячи ресторанов, где можно попробовать цыплят, выращенных на фермах «Спрингер Маунтин», но адреса самой фермы не было. Не были указаны и владельцы фермы. Был только номер телефона, но на мой звонок никто не ответил.

Я написал главе местной сельскохозяйственной некоммерческой организации, чтобы узнать, не бывал ли он в «Спрингер Маунтин».

«Никогда там не был. Пару лет назад мы хотели провести экскурсию по их ферме, но нам так и не ответили», – сказал он. А потом он загадочно добавил: «Я давно жду, когда кто-нибудь пристально вглядится в Спрингер».

В конце концов я нашел на сайте Спрингер Маунтин номер факса. После недолгого расследования я установил, что это также факс фирмы Fieldale Farms Corporation.

В отличие от «Спрингер Маунтин», о «Филдэйл» в Сети была информация: руководители компании, семья владельцев, данные о положении компании в отрасли, номера телефонов и даже адрес главного офиса. Я позвонил по указанному номеру. Мне быстро ответили. И вот я уже сижу за столом Тома Хенсли, президента «Филдэйл». Оказалось, он был давним читателем журнала, на который я тогда работал. Он хотел знать, чем он может мне помочь.

Я сказал: «Я бы хотел попасть на экскурсию по ферме “Спрингер Маунтин”».

После небольшой паузы он, кажется, усмехнулся. Мы договорились о дате нашей следующей встречи, и он дал мне адрес своего офиса.

Когда я приехал к главному офису «Филдэйл» на севере от Атланты, я оказался не у фермы, а у высокого стеклянного здания, ничем не отличавшегося от того, в котором я работал. Я вошел не в ту дверь и, пройдя через несколько коридоров, в конце концов добрался до ресепшен, где увидел знак, на котором было написано «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, УАЙАТТ УИЛЬЯМС ИЗ ЖУРНАЛА “АТЛАНТА”». Мне подсказали, как дойти до офиса Тома, где продолжился наш радушный разговор, начавшийся по телефону. Я спросил, как идут дела у фирмы, он сказал, что хорошо, и все в таком духе.

Было трудно не заметить всех цыплят в нашем окружении: керамических цыплят, нарисованных цыплят, металлические вешалки на стенах в виде цыплят. Коллекция выглядела внушительно. В офисе были любые виды цыплят, кроме живых, за которыми я приехал. Я решил, что наш разговор как-нибудь дойдет и до этой темы.

Вскоре меня из офиса Тома проводили в большой зал, где представили Гасу Аррендейлу, владельцу и преемнику наследия «Филдэйл». Гас был одет в удобный черный костюм и кроссовки. У него были волосы чуть длиннее среднего, уложенные в стиле богатых успешных мужчин вроде Ричарда Брэнсона, в те дни, когда им больше не надо поддерживать дисциплинированный образ.

Мы перебросились парой коротких фраз, таких же дружелюбных, как и в разговоре с Томом, и Гас сменил тему. Он говорил медленно, как будто его голос был полон патоки.

«Насколько я понял, ты хочешь написать рассказ о “Спрингер Маунтин”?» – спросил он.

Я кивнул.

«Ну что ж, если ты планируешь это сделать, мы должны будем обязательно прочитать его перед публикацией», – сказал он.

Я постарался коротко ему объяснить, что журналисты так не работают.

После непродолжительного молчания он заметил, что как бы я себе это ни представлял, но в истории о ферме «Спрингер Маунтин» никоим образом не должна упоминаться корпорация «Филдэйл Фармс». Эта просьба показалась мне особенно странной, учитывая, что сидели мы в главном офисе «Филдэйл Фармс», который, насколько я понял, был одновременно и главным офисом фермы «Спрингер Маунтин». Я осмотрел комнату, все еще не до конца осознавая смысл того, о чем меня просят.

«Это непростая тема для нас, – сказал он. – Это для удобства потребителей…» – Он помолчал немного и добавил: «Это их запутает».

Затем Гас стал более прямолинейным, перестал растягивать слова и заявил: «Я не хочу начинать с плохой ноты».

В этот момент нашего разговора я сделал надпись в блокноте: одно-единственное слово заглавными буквами: «НАПРЯЖЕНИЕ».

В этот самый момент секретарша объявила Гасу, что ей надо срочно кое-что обсудить с ним в коридоре. Они отошли на несколько минут.

По возвращении настроение Гаса изменилось. Он снова был дружелюбен и спокоен. Он сказал, что с радостью покажет мне, как все устроено, но только в другой день. Я принял это предложение.

Снова повисла пауза. Он кивнул на мои волосы, которые были почти той же длины, что и его.

«Что ж, Уайатт, – сказал он с полной серьезностью, – ты фанат группы Allman Brothers?»

Я ответил, что это так.

«А ты когда-нибудь был в музее Allman Brothers?»

«Гас, я даже не знал, что он существует».

Гас вздохнул и сказал: «Это потому, что он в моем подвале».

Он громко рассмеялся, и я вместе с ним, потому что я совершенно не понимал, о чем идет речь.

«Тебе обязательно надо это увидеть, я покажу тебе, когда ты вернешься сюда на экскурсию».

В следующий понедельник, в 9 часов утра, я вернулся в офис «Филдэйл». В этот раз я нашел нужную дверь, и ожидавшая меня секретарша провела меня в конференц-зал, где за большим столом сидели несколько человек. Я пришел последним. Мне налили чашку черного кофе и вручили папку с информацией по повестке дня и прочими бумагами. И до того, как я успел ознакомиться с документами или сделать хоть глоток кофе, собравшиеся за столом начали представляться.

Каждый присутствующий отрепетированным бюрократическим тоном называл свое имя, должность и перечислял обязанности в компании. Присутствовали вице-президент, специалист по маркетингу, помощник руководителя, дружелюбный ветеринар с приятными манерами семейного доктора и другие люди. Мы вели непринужденную беседу, то есть я пытался записать все их имена, учтиво кивая на все их комментарии, и старался не дать им понять, что я тут для того, чтобы увидеть ферму с цыплятами из «Спрингер Маунтин», но до сих пор не встретил ни одного цыпленка, ферму или хотя бы фермера. Никто не говорил о фермерах. Как и во всей индустрии, людей, которые по контракту выращивали куриц, здесь больше не называли фермерами, теперь они были разводчиками. Они не владели цыплятами, а просто доводили их до необходимого веса. Никто в этой комнате не называл себя фермером.

Мне было очевидно, в сущности так же очевидно, как любому, кто пришел на шоу иллюзиониста, что я попал на представление. Я пытался разобраться в происходящем, так что я следил не за движениями волшебной палочки, а за тем, что было спрятано в шляпе. Я хотел понять, как это работает. Мне нечего было рассказать этим людям. Я просто хотел собрать все возможные факты. Я посмотрел достаточно фильмов и прочитал достаточно книг, чтобы точно осознавать, что меня ждет. Я вовсе не был наивен. Но я верил, что здесь скрывается тайна, хоть и не знал, что именно это за тайна. Мне казалось, что будет достаточно внимательно наблюдать за происходящим и задавать правильные вопросы, а когда вопросы кончатся, достаточно будет просто молчать, позволив бюрократам, собравшимся в комнате, заполнить пространство своими теориями о том, что же такое ферма «Спрингер Маунтин». Я слушал и записывал так внимательно, что забыл про кофе. Меня заранее предупредили, что фотографировать будет запрещено. Но мне не были нужны фотографии. Я держался естественно. Я сказал, что меня интересуют только факты.

Пока люди за столом представлялись, мои глаза наткнулись на знакомую фразу в пачке бумаг, лежавшей перед молодым ассистентом. Я узнал эту фразу, потому что она была написана мной. Это была стопка статей, распечатанных из архива журнала «Атланта». Зачем им эти статьи? Неужели они изучали меня, пока я вел свое расследование о них? Но зачем? Часть информации тогда прошла мимо меня из-за переживания и легкой паранойи. Я точно упустил все детали сегодняшнего расписания; совещание завершилось, и меня проводили к фургону, который ожидал меня у здания, чтобы совершить экскурсию по окрестностям.

Специалист по маркетингу объяснил, что нашей первой остановкой будет завод по производству корма. Мы поднялись на лифте в помещение без окон. Шесть мужчин сидели здесь, склонившись над черно-белыми мониторами, на которых сверху вниз бежали цифры, в которых я не смог ничего разобрать. Один из них плюнул в кружку, пока другой рассказывал мне о сложной системе охлаждения, парового нагрева, процеживания, сбора, фильтрации мусора, о цистернах хранения и датчиках измерения давления, которые превращали сырые соевые бобы и початки кукурузы, столовую соль и растертый известняк в готовый комбикорм для куриц. А вот понаблюдать за этим удивительным процессом, как мне сказали, нельзя, так как он проходил за стенами этого помещения без окон. В комнате стоял запах свежеиспеченного хлеба. И только после того, как специалист по маркетингу вывел меня из комнаты, я понял, что забыл задать самый простой вопрос: сколько тонн корма производится в неделю? Меня заверили в том, что я смогу получить ответы на все оставшиеся вопросы.

В тот день предоставленный «Филдэйл» фургон прокатил меня по многим местам. Например, в разработанную дружелюбным ветеринаром лабораторию тестирования здоровья куриц. Там стояли чистые прозрачные пробирки и сидели очень занятые люди в белых халатах, которые должны были обеспечить здоровье куриц – где бы они ни прятались. Меня свозили в большое многоэтажное здание, в котором, как объяснил мне специалист по маркетингу, «проходила дальнейшая обработка продуктов с высокой добавленной стоимостью». Меня провели внутрь помещения, где показали специальный аппарат, который с помощью мощной струи воды отрезает от куриных грудок лишние кусочки. Мне показали единственную в своем роде конвейерную ленту, где на совершенно одинаковые куриные грудки наносились совершенно одинаковые черные полосы. Это, как объяснили мне шепотом, были особые отметки для жарки на гриле фирменной куриной грудки от Panera Bread. Тут же мне напомнили, что упоминать Panera Bread в моем материале нельзя. Там мне показали и другие машины: одна из них отбирала куриные стрипсы для Jack in the Box, другая упаковывала ножки для Chipotle. Там было еще много других машин.

Следующей остановкой был обед, мы ели сэндвич с жареной курицей. Я продолжил вести непринужденные разговоры со специалистом из отдела маркетинга. Важно было не забывать, что я хочу раскрыть тайну. Так что я пытался формулировать правильные вопросы. Фургон поднимался и спускался по горным дорогам. И наконец, свернув на дорогу из гравия, мы приехали к пастбищу, скрытому за горными зарослями. Неужели это и есть «Спрингер Маунтин»? Это была частная дорога, принадлежавшая Фермону Лаудермилку, довольно крупному мужчине, который слегка привстал с газонокосилки, чтобы поприветствовать меня. Он рассказал, что уже тридцать лет он выращивает цыплят для «Филдэйл». Большую часть времени это не было его основной работой, но после выхода на пенсию из полиции он стал заниматься этим на постоянной основе. Он махнул рукой в сторону шести больших курятников.

На входе мне выдали тонкий белый защитный медицинский костюм, закрывавший меня до самых ног и застегивавшийся от паха до подбородка. Для лица мне дали специальную маску. Фермон открыл дверь и пропустил нас внутрь. Это было вытянутое темное помещение длиной с футбольное поле, в дальнем конце которого, максимально далеко от нас, были курицы, ради которых я сюда приехал. Их перья были белыми, они только начали взрослеть, поэтому были худыми и очень энергичными. Цыплята кудахтали и скептически на нас поглядывали. Фермон сказал, что их было здесь двадцать тысяч. Кажется, курятник помыли незадолго до моего приезда, солома была свежей, на стенах и потолке не было паутины. Пахло тут неприятно. Запах стоял ровно такой, как можно себе представить, если подумать об отходах жизнедеятельности двадцати тысяч птиц. Здесь было передовое техническое оборудование: системы автоматической подачи корма и воды, контроль температуры, контроль количества света в зависимости от того времени дня, которое необходимо имитировать, – и все это Фермон мог настроить со специальной панели у двери.

Только спустя несколько лет, стоя в курятнике в Вирджинии, я понял, что же за хитроумный маленький фокус мне показали в тот день. Фермер из Вирджинии позвал меня за день до назначенной бойни. Все выглядело совсем иначе. Птицы из Вирджинии были той же породы (белая корниш), но из-за веса, необходимого птицам перед забоем, они были ленивы. Они почти не отходили от кормушек, а если им это удавалось, то они еле передвигались из-за огромного веса. Нижние части их тел были красными и стертыми. Клетки были забиты ими так, что они сидели крыло к крылу. И цыплята Фермона выглядели бы точно так же, если бы я увидел их, когда они выросли.

Я называю этот фокус маленьким, в сущности просто небольшой иллюзией, потому что внешний вид куриц в один день так же верен, как и в другой. В начале жизни у цыплят много сил и энергии, в день забоя – ровно наоборот. В свои последние дни они выглядят несчастно, сидя крыло к крылу и страдая от лишнего веса.

Я не знал, что и думать о ферме Фермона. Она не была ужасной, но разве именно это место называлось «Спрингер Маунтин»? Бывший транспортный коп и 120 000 куриц в тесных воняющих сараях? Специалист по маркетингу сказал, «Филдэйл» имеет контракты и с другими заводчиками вроде Фермона. Я поблагодарил Фермона за уделенное мне время.

Потом мы поехали к бойне. На нас надели белые халаты, которые носят мясники, и сетчатые шапочки. Менеджер, пожав мою руку, повел нас на экскурсию. Я был настроен решительно: мне надо задать вопросы, разобраться с фактами и докопаться до всех деталей.

Экскурсия началась в темной комнате. Из фуры, припаркованной у разгрузочной площадки, выкатывались клетки, в каждой по двенадцать куриц. Рабочие этой комнаты были напряжены и молчаливы, они быстро выхватывали из клеток квохчущих птиц и закрепляли их кверху ногами на движущуюся цепь. Везде были перья и помет, воздух щипал глаза. Птицы сопротивлялись, будто бы знали, к чему все идет. Я увидел, как одна курица пыталась выпрыгнуть из клетки – это было бессмысленно. Она была толстой и медленной, ее без труда схватили за лапу. Это было представление, на котором порядок восставал из хаоса: грязная, шумная и непредсказуемая толпа птиц превращалась в единую ровную и предсказуемую конвейерную линию.

Конвейерная цепь напоминала американские горки: непрерывная линия скорости и эффективности. В начале поездки птицы были живыми и напуганными. В конце они будут мертвыми и очищенными.

Курицы на конвейере подъехали к корыту с заряженной электрическим током водой. Первой шла крупная курица – над водой остались только ее лапы – с другой стороны она была уже неподвижна. Только что она дергалась и кудахтала – сейчас безжизненно обвисла. Тонкое циркулярное лезвие неглубоко прорезало ее сонную артерию и яремную вену, из шеи брызнула ярко-красная густая кровь. Через несколько секунд все птицы были мертвы.

Я попытался подсчитать, сколько цыплят умирает на моих глазах. Но так быстро считать у меня не получалось. Один из менеджеров сказал мне, что их цель – двести пятьдесят тысяч куриц в день, то есть не менее ста сорока куриц в минуту. Пока мы разговаривали, напротив нас стоял человек в прорезиненном фартуке с длинным острым ножом. Казалось, он стоит и ничего не делает, просто наблюдает, как я. Рядом с ним была куча крови – это была не лужа, а именно куча свернувшейся крови. Как я узнал позже, его задача – отслеживать огрехи. Работа конвейера не была идеальной. В некоторых случаях электричество не оказывало на птицу желаемого эффекта, и тогда она всплывала мокрой, все еще дергаясь и сопротивляясь. Иногда надрез лезвия был недостаточным, чтобы убить птицу. Когда эти полуживые-полуубитые курицы оказывались перед этим мужчиной, его задачей было добить их своим длинным острым ножом.

Остальные мои заметки с этой экскурсии по производству были в основном уточнениями:

В тот день я бы не смог объяснить, что изменится, если температура будет выше, скажем, на два градуса, но мне казалось важным записать эти цифры, собрать все эти данные, чтобы иметь возможность обратиться к ним позже. Поздним вечером этого дня, после обещанной экскурсии по музею Allman Brothers, я продолжил делать записи. Я обращал внимание на то, какие инструменты принадлежали Греггу или Дуэйну Оллману, какие экспонаты музея когда были приобретены, а также какие из экспонатов поставили под стекло или убрали в рамку. Точная значимость этих фактов и их возможное соотношение с другими записанными в тот день фактами мне все еще были не известны. Я не сильно отличался от Гаса Аррендейла с его музеем: я собирал все, что казалось мне хоть сколько-то ценным.

Музейная экскурсия была уже вечером. А вот днем, пока я стоял на птицефабрике, я так пристально вглядывался в свои записи, что почти пропустил тот фокус, за которым я ехал сюда.

Фокус был в самом конце. В начале конвейерной цепи птицы были живы, а здесь, в конечной точке последней конвейерной ленты, очищенное мясо упаковывали на продажу. Сортировку в основном проводят машины – грудки без костей и кожи на одной линии, бедра на другой, целые птицы на следующей и так далее – но в конце каждой линии стояли женщины, которые завершали упаковку. Некоторые куски клали в желтые поддоны из полистирола, другие – в светло-зеленые пакеты. Белые этикетки, синие этикетки, красные этикетки: именно разные цвета сначала привлекли мое внимание. Из грузовика выгрузили белых куриц, все они выросли в одном месте. Теперь они становились мясом разных фирм. Одни из них были самой дешевой опцией на рынке, анонимной кучей. Другие продавались как натуральные местные цыплята, а упаковка говорила об их экологичности.

Теперь мы двигались быстро – рабочий день заканчивался, как утверждал специалист по маркетингу, – но перед тем, как она вывела меня, я успел нагнуться и рассмотреть названия на этикетках. Young and Tender, Harvest Farms, Springer Mountain. Все это были одни и те же цыплята. На этикетках было написано то, что хотели видеть потребители, то, во что они хотели верить. Фермы, которую я искал, не существовало. Это был просто красивый образ. И это вовсе не было тайной, кто угодно мог бы это заметить.

Я записал все это и опубликовал материал о «Спрингер Маунтин» по мотивам моей поездки в местной газете в 2012 году. Тогда я решил, что с меня достаточно. Мне нужно было провести небольшое расследование, разобраться в тайне местного значения. Но мое расследование казалось незаконченным. Мне не хотелось казаться наивным, поэтому я продолжал искать «Спрингер Маунтин». Фермы не оказалось там, где она должна была быть. Но я верил, что «Спрингер Маунтин» может быть где-то еще. Я искал годами. Я нанялся на работу на бойню. Я жил на птицефабрике. Я ходил по лесу с ружьем. Я делал и многие другие вещи. Я собрал много информации.

Огромное количество информации необходимо принимать во внимание.

Меня интересовали обыкновенные вопросы. Зачем мы убиваем животных? Правильно это или нет? Что может определить этичное поведение в мире, в котором нет бога? Но я был не настолько глуп, чтобы думать, что я смогу найти какие-то ответы. Я прочитал все книги, в которых они могли содержаться. Они меня не убедили. Я решил, что вопрос «зачем?» можно поменять на «как мы убиваем животных?», «как мы себя при этом ведем?». На эти вопросы есть ответы. Я решил, что просто фактов должно быть достаточно.

Я говорил людям то, что они хотели услышать. Что мне интересно, как устроена их ферма. Что я был преданным поклонником их еды. Что я думаю, что хорошие фермы могут спасти мир. И я даже не врал; столько раз повторял эти фразы, что почти сам в них поверил. Говорил я все это просто потому, что мне нужно было получить то, что есть у этих людей: факты, связи, ответы на мои вопросы. Не припомню ни одного случая, чтобы я не получил информацию, которая была мне нужна. Я доводил людей, неделями названивал им дважды в день, если это было необходимо. Хотя большинство предоставляли интересующую меня информацию по первому же запросу. Не то чтобы я точно знал, что именно я ищу, нет. Поэтому, когда меня спрашивали, какая конкретно информация мне нужна, я отвечал – вся.

Разве есть лучший способ понять, как мы убиваем животных, чем попробовать сделать это самому? Если и есть, то я его не нашел. В английском языке у слова «мясо» есть второе значение – то, что находится внутри какой-либо вещи, так, например, его используют, когда говорят про мякоть кокоса – meat of coconut или про суть проблемы – meat of a problem. Мое исследование было рассчитано на понимание жизни, смерти и всего, что находится между этими понятиями, в том числе и внутренности вещей.

В 1850 году троюродный брат отца Луизы Мэй Олкотт, Вильям Андрас Олкотт, опубликовал в New York Tribune сообщение о недавно основанной группе:

Седрик играл пару лет в команде колледжа по американскому футболу. Он был настоящим шкафом в линии нападения. Он мог бы остаться в команде на все четыре года и окончить школу, даже если бы не было надежды на то, что его заметят профессиональные клубы, но его мать заболела, поэтому ему пришлось отправиться домой, чтобы помогать семье. Его отец работал на птицеферме на другом конце города, но Седрик пошел работать на скотобойню в Блаффтоне, так как там его размеры давали большое преимущество. Мы познакомились с ним много лет спустя, тогда парни, работавшие с ним на скотобойне, рассказали мне историю, случившуюся в первый месяц работы Седрика: один бык, испугавшись чего-то, пришел в бешенство за воротами. Представьте себе разъяренное животное весом в тонну, которое бьет копытами и зло выдыхает воздух из ноздрей; бык выглядел так, будто был готов выпрыгнуть и раздавить всех как клоунов на родео. История заключалась в том, что Седрик протянул руку к морде быка и заставил его опуститься на четыре ноги одним нежным движением, вроде того, которым мы берем в руку яблоко. Оставляя руку на морде, Седрик присвистнул, бык взглянул на Седрика широкими, мокрыми, черными глазами, и в это короткое мгновение неподвижности Седрик всадил болт в его череп.

Седрик научил меня убивать коров. Он сказал, что это хорошая работа, и он ею доволен, хотя и предпочел бы быть тренером, если бы мог выбирать. Седрик всегда говорил, что с коровами вся хитрость заключается в свисте.

Моя первая работа на бойне заключалась в том, чтобы переливать кровь из ведра в бочку. Когда бочка заполнялась, я выкатывал ее наружу, где другой человек переливал ее из бочки в бак.

1851 год, Лондон. Редакция расположенной на Флит-стрит газеты Punch пишет скептическую заметку:

Я пытался подружиться с парнями со скотобойни. Я сказал им, что готов на все и возьмусь за самую грязную работу. Где-то на первой неделе работы я уронил ведро с кровью в бочку, и все, что было внутри, вылилось на меня. С головы до ног я был в крови. Ребята с бойни смеялись так, будто ничего смешнее в жизни не видели.

«Ты как раз хотел грязную работу», – сказал Седрик.

Доктор Дж. С. Джексон стоял за кафедрой в Метрополитан Холл в Нью-Йорке, зачитывая доклад Большого вегетарианского банкета в 1853 году. Заметка об этом выступлении появилась на первой полосе газеты New York Herald:

На бойне мне все время приходила в голову старая шутка: мужчина заходит в бар и спрашивает, как они готовят цыпленка. Официант отвечает: «Да мы особо ничего не делаем, просто говорим им, что они скоро умрут». Эта шутка проигрывалась в моей голове так часто, что слова отошли уже на второй план. Я закрываю глаза и вижу картину. За спиной официанта дверь на кухню, где стоит с закатанными рукавами повар в запятнанном белом халате, глядя на стаю кур. У кур белые перья, они кудахчут. Повар держит свои потные руки на поясе. Что-то варится в кастрюле и переливается через край, в мойке лежит гора посуды, а помощник повара сосредоточенно перебирает зелень. Повар, проделавший это уже много раз, наклоняется с красным лицом к птицам и говорит это еще раз: «Скоро вы умрете». О чем думают в этот момент курицы? Они не понимают его язык. Они просто перебирают чешуйчатыми лапками по каменному полу. Скорее всего, они думают о том же, о чем думают все до конца своих дней: «Интересно, что здесь можно поесть?»

«Не существует единого мира, и нет такого времени и пространства, которые были бы одинаковыми для всех живых существ. Пчела, стрекоза и муха, каковых мы в солнечный день наблюдаем возле нас в полете, движутся не в том самом мире, где мы их наблюдаем, и даже не разделяют ни с нами, ни между собой одно и то же время и пространство»[19].

Исследование органических ферм с курами-несушками в Нидерландах показало, что в 50 % стай есть серьезные проблемы с каннибализмом[20].

Насильно кормить голубя лучше следующим образом: когда поймаете его, давайте ему бобы, которые сначала необходимо отварить, а потом обжарить; вдувайте их из своего рта в его; поить его следует так же. Делайте это семь дней[21].

КУКУРУЗА БЕЗ ГМО, ПРЕССОВАННЫЕ СОЕВЫЕ БОБЫ БЕЗ ГМО, МОЛОТЫЙ ИЗВЕСТНЯК, МОНОКАЛЬЦИЕВЫЙ ФОСФАТ, СОЛЬ, ГИДРОКСИАНАЛОГ МЕТИОНИНА, ФИТАЗА, ХЛОРИД ХОЛИНА, ОКСИД МАРГАНЦА, СУЛЬФАТ ЦИНКА, СУЛЬФАТ ЖЕЛЕЗА, СУЛЬФАТ МЕДИ, ДОБАВКА ВИТАМИНА А, ДОБАВКА ВИТАМИНА D3, ДОБАВКА ВИТАМИНА Е, ПАНТОТЕНАТ КАЛЬЦИЯ, ДОБАВКА РИБОФЛАВИНА, ДОБАВКА ВИТАМИНА B12, СЕЛЕНИТ НАТРИЯ, ДОБАВКА НИАЦИНА, ФОЛИЕВАЯ КИСЛОТА, БИСУЛЬФИТ НИКОТИНАМИДА МЕНАДИОНА, БИОТИН, ДИГИДРОИОИД ЭТИЛЕНЕДИАМИНА[22].

* * *

Весной 2014 года в полицейский участок округа Кларендон в Южной Каролине поступил поздний звонок от заводчика с заявлением об акте вандализма в его курятнике. В протоколе записано:

Между 9:30 и 12:30 часами ночи один или несколько человек, чью личность не удалось установить, зашли на частную территорию и взломали главную систему управления и сигнализацию. Подозреваемый/е отключили вентиляцию воздуха и подняли температуру в курятнике. Заявитель доложил, что системы оповещения о взломе подключены к его домашнему телефону, так он узнал о неполадках.

* * *

Следующий звонок в участок поступил уже через несколько часов. И этому фермеру повезло меньше, чем первому:

Мистер Хан рассказал, что, придя сегодня с утра на работу, он обнаружил, что в помещениях номер пять и восемь было приблизит. по 19 тыс. [sic] мертвых кур в каждом. Он утверждал, что в них подняли температуру обогревателей и выключили вентиляцию, сигнализацию и систему дополнительной безопасности[23].

* * *

Третий звонок был уже через несколько минут после второго. Снова выключили вентиляцию и подняли температуру в помещении. Сигнализацию также отключили. В протоколе указано, что нанесенный ущерб оценивается в сто тысяч долларов «только за цыплят».

Первой ночью пострадало только три фермы. Все новые и новые случаи стали происходить: кто-то пробирался в курятники поздно ночью, выключал вентиляцию грязного воздуха, поднимал температуру в помещении и отключал сигнализацию, которая должна была сообщать об ошибках подобного рода. Цыплята варятся вживую. На одной ферме умерло 64 000 цыплят. На другой – 142 000. К концу месяца количество смертей достигло 300 000. Нужно убрать много мертвых цыплят, полы завалены гниющим мясом, его столько, что невозможно убираться вручную. Фермеры вынуждены забрасывать цыплят в вырытые бульдозерами ямы.

Умирающая от перегревания курица дышит быстро и глубоко. Ее клюв широко открыт. Ее пульс можно разглядеть невооруженным взглядом на волнистой шее, красная кожа на щеках хлопает, но не может охладить ее. Она приподнимает крылья от туловища, не разводит полностью, но приподнимает, как полный человек проветривает свои потные подмышки. Ее резкое дыхание продолжает понемногу ускоряться до тех пор, пока птица не впадает в панику. Курица знает, когда она умрет. Ей это не нравится. Она хлопает крыльями. Она кудахчет. Она поднимает шум в надежде, что кто-то сможет ей помочь. Все это, конечно, бесполезно.

Убивать куриц – не преступление. Преступление – это когда куриц убивают не в тот день и не тот человек. В тот год я много разговаривал с шерифом округа Кларендон по телефону, он рассказывал мне все, что делали его люди, все детали засад, расследований и допросов. Но дело округа Кларендон все еще остается нераскрытым.

В 2011 году было убито

8 683 067 000 куриц.

В 2012-м – 8 576 194 000 куриц.

В 2013-м – 8 648 756 000 куриц.

В 2014-м – 8 666 662 000 куриц.

В 2015-м – 8 822 695 000 куриц.

В 2016-м – 8 909 014 000 куриц.

В 2017-м – 9 050 716 000 куриц.

В 2018-м – 9 160 910 000 куриц.

В 2019-м – 9 224 223 000 куриц.

Данные по 2020 году пока недоступны[24].

Куриц убивают по-разному, но все способы начинаются с одного и того же. Вам нужна живая курица.

Чтобы получить живую курицу, вам нужно раздобыть яйцо. Все, кто говорит, что курица появилась раньше яйца, не понимают, как устроена вселенная. Яйцо подобно первому простейшему организму, с которого началась жизнь на земле, Солнцу в центре Солнечной системы, большому взрыву, с которым началось время.

Самуэль Батлер писал, что курица – это лишь средство для яйца получить другое яйцо. Яйцо отлично знает, зачем оно нужно.

Юная студентка медицинского факультета рассказала мне о своих занятиях с трупами. На первом курсе медфака все должны пройти эти пары, чтобы научиться препарировать человеческое тело. Первый день был очень сложным – эти лабораторные занятия известны как определенная проверка для студентов, и многие в этот момент бросают идею стать врачом – да и инструктаж продлился дольше, чем ожидалось. К тому моменту как группа этой студентки закончила занятия, помылась и переоделась, было уже поздно, часов восемь или девять вечера. Они все устали и хотели есть. Кто-то предложил пойти поужинать. Кто-то из ее группы, не она, первым признался, что больше всего на свете сейчас хочет съесть стейк, большой, сочный кусок мяса средней прожарки. Волна облегчения прокатилась по группе. Они были настолько поражены собственными желаниями, что не могли признаться в них. Все они думали об одном и том же.

* * *

Фраза «плотские наслаждения» (carnal pleasures) происходит от латинского caro, carn-, carnalus, буквально означающих «плоть, мясо». Этот термин описывает те наслаждения, которые мы испытываем физически: кулинарные капризы и приступы обжорства, сексуальные контакты и измены – наслаждение плотью, или во плоти, или от плоти. Язык (английский), который, казалось бы, должен четко различать эти удовольствия, может быть неточным. Возьмем, к примеру, такие выражения, как meaty cock и full breasts. Я ведь могу использовать их как говоря о сексуальных предпочтениях, так и о курицах, выбирайте сами.

Очень легко объединить одним словом то, что приносит удовольствие нам, с тем, что приносит удовольствие животным. Они занимаются сексом, убивают и много едят, но все это они делают слишком быстро. Медведь понятия не имеет о вкусовых преимуществах соленой или копченой форели. Быки не задумываются о том, что с телочкой иногда лучше не торопиться. Выходит, что плотское интересует всех, но только люди нашли варианты, как при этом получать удовольствие. Еда и секс для животных всегда однообразны: они проходят быстро и без особых разговоров. Наверняка многие замечали, что спаривание животных похоже на изнасилование. Согласие – это принцип людей. Животные не просят разрешения.

* * *

Мы были в трейлере на куриной ферме. Она приехала сюда из Атланты, чтобы встретиться со мной. Я жил там уже месяц. Это повторялось уже не раз на протяжении года: я уезжаю на исследования, убиваю коров или кормлю цыплят, затем возвращаюсь и говорю, что с этим покончено, а потом опять неожиданно уезжаю в погоне за чем-то, что, мне кажется, я могу найти. Был сильный ливень, шторм с Атлантического океана продвинулся глубоко на континент, гром был настолько сильным, что ящики, на которых мы сидели, тряслись, а ветер был настолько сильным, что прогибались стены. Фермер уехал на выходные и оставил меня за главного. Все, чем мы могли заниматься из-за дождя, – это пить вино и трахаться часами, собственно, этим мы и занимались, пока не закончилось все вино и не начали отваливаться спины. Теперь мы смотрели из окна трейлера на бегающих по двору кур и сгрудившихся под синим навесом овец. Солнце уже заходило. Мы оба лежали голыми на влажных простынях, а вокруг нас стояли бутылки, валялась одежда и две стопки бумаг с моим исследованием.

«Ты должен вернуться», – сказала она.

«Но я еще не закончил исследование», – ответил я.

«Но что ты вообще здесь делаешь?» – спросила она.

«Ну, я просыпаюсь и с утра кормлю сначала цыплят, потом куриц, а потом уток. После этого я иду вместе с Джо в грузовик и кормлю свиней. Я даю несколько сырых сосисок Бакшоту и овчаркам, Номеру Один и Номеру Два. Я собираю яйца и раскладываю их по лоткам. Из треснувших яиц я делаю тако со скрэмблом. Иногда мне нужно полоть сад. После обеда я сижу в поле и пытаюсь читать. Не знаю, что вообще нужно делать с этими овцами, кроме как смотреть за ними».

Она развернулась в кровати лицом и грудью ко мне и спросила: «Ты пытаешься уйти от меня? Это то, чего ты хочешь? Что вообще ты имеешь в виду, когда говоришь, что ты еще не закончил? Ты хоть что-то из этого можешь закончить? Как, в принципе, можно перестать кормить куриц?»

«Я не знаю. Я не знаю», – сказал я.

«Чего ты пытаешься добиться?» – спросила она.

«Я хочу понять, что такое мясо. Мне нужно разобраться. Мне нужно лишь… Я не могу уйти, пока не…»

«Просто поехали домой. То, что ты говоришь, даже не имеет смысла».

«Понимаешь, мне нужно закончить с исследованием», – сказал я, указывая на книги, на которых стояли пустые бутылки вина.

«Я не понимаю, почему ты называешь это исследованием. Ты просто несешь бред».

«Я знаю, что это кажется бессмысленным. Мне кажется, мне нужно осмыслить бессмысленное, или что-то такое. Мне нужно это все переставлять в разном порядке, пока я не пойму этого. Мне нужно понять, почему именно в этом всем нет никакого смысла».

«Просто вернись домой. Цыплята отсюда никуда не денутся».

«Мне нужно разобраться».

«Просто вернись домой».

Я не помню, что было у нас на ужин в тот вечер. Наверное, какая-то курица, которую я убил. Я убил много куриц на ферме в тот месяц. Я думаю, она хотела сказать, что я уже перестал ориентироваться в том, что делаю. Что я потерялся среди животных. Вскоре после того разговора я вернулся домой.

* * *

Люди покупали билеты на шоу Томаса Эклина, на котором он ел живых кошек. Таррар обыкновенно откусывал голову угря и проглатывал остальную часть полностью. Николас Вуд однажды на спор съел 360 голубей.

* * *

Джо рассказал мне, что открутить голову перепелки не сложнее, чем открутить крышку пивной бутылки, но ее тело продолжает после этого бегать и подергиваться несколько секунд. Он научил меня придерживать их, крепко, но не слишком сильно, так, чтобы тела не убегали далеко. Было понятно и без слов, что это будет непростая работа, особенно когда надо за день успеть разобраться с несколькими сотнями перепелов для милого итальянского ресторана. Многое было понятно без слов.

Через какое-то время я увидел этот привычный жест на перепелиной охоте миллионеров. Чья-то дробь попала птице в крыло, и наш гид быстрым движением добил ее перед тем, как повесить птицу себе на пояс. Я наблюдал за движением его рук, и мне виделась в них какая-то доброта, его прикосновения выглядели успокаивающими – легкое объятие, к чему бы оно ни вело.

100 толстых быков, 1 000 телят и овец из стойла, 14 000 овец, принадлежащих богине Иштар, моей госпоже, 200 быков, принадлежащих богине Иштар, моей госпоже, 100 овец, 1000 молодых ягнят, 500 оленей, 1000 уток, 1000 птиц квирбу, 10 000 голубей, 10 000 черепаховых голубей, 10 000 маленьких птичек, 10 000 рыб, 10 000 тушканчиков, 10 000 яиц, 10 000 буханок хлеба, 10 000 кружек пива, 10 000 мехов с вином…[25]

* * *

Начо научил меня снимать шкуру с быка, делать это осторожно, медленно отводить ее назад длинными движениями от кончика ножа, отрезать копыта от сустава, разрезать грудную кость ножовкой. Его шкуры всегда были такими чистыми; когда он спускал их с быков, они уже выглядели как ковры. Он также учил меня ловить козлов в лассо, но этому мне научиться не удалось, я просто смотрел, как он это делает.

* * *

Для Артемидора, толкователя сновидений, жившего во II веке нашей эры, привлекательность свиньи была совершенно понятна: «Живые свиньи совершенно бесполезны для человека. Но когда они умирают, они становятся привлекательнее других животных, которые, в свою очередь, несут намного больше пользы живыми, нежели мертвыми»[26]. Увидеть, как вы поедаете жареную свинину, – отличный, прекрасный сон.

* * *

Однажды днем я вычищал куриные желудки на птицеферме. Эти цыплята прожили отличную жизнь, гоняясь за жуками на диком выгуле, поэтому их желудки были полны естественных элементов пищеварения: камешки и травинки, куски сверчков и песок. Это была медленная и скучная работа. К концу дня я разрезал один из желудков и нашел маленький свернутый кусок бумаги. Он был размером с те бумажки, на которых пишут предсказания в печеньях в китайских ресторанах. Я подумал: это оно, тайное послание природы, которое я так давно ждал. Я развернул его, оно оказалось пустым.

* * *

Преподобный мистер Шоу из Уильямсберга, штат Вирджиния, часто читавший молитву перед приемами пищи своего местного Вегетарианского Общества, испытал откровение в 1853 году. Он сказал собравшимся членам группы: «Если ввести строгую вегетарианскую диету, люди снова будут жить по семь или восемь сотен или тысяч лет», прямо как Мафусаил из Ветхого Завета[27].

* * *

От Брендона у меня появилась привычка приносить пару упаковок сигарет для ребят с бойни на местном заводе; если принести им сигареты до семи часов утра, они займут для тебя место в очереди.

* * *

Гелиогабал, римский император-подросток, кормил своих собак гусиной печенью, своих львов – попугаями, а гостей своего двора – мозгами куропаток. Сам он питался рыбьим фаршем, петушиными гребешками и языками павлинов. Своих людей он предпочитал вешать.

Персы не воздвигают алтарей и не возжигают огня. Нет у них ни возлияний, ни игры на флейте, как нет и венков, и жертвенного ячменя. Если кто-нибудь пожелает принести жертву указанным богам, то приводит жертвенное животное в «неоскверненное» место и призывает бога, причем чаще всего украшает свою тиару миртовыми ветвями. Приносящему жертву не дозволяется просить о даровании благ только себе одному: он молится за всех персов и за царя, так как и сам принадлежит к персам. Затем он разрезает жертву на части и варит мясо, а потом подстилает самую свежую траву (чаще всего – трилистник) и кладет на нее мясо. Тогда подходит маг с песнопением «теогонии», как они называют это заклинание. Ведь без мага совершать жертвоприношение у них не положено. Через некоторое время приносящий жертву уносит мясо домой и поступает с ним, как ему вздумается[28].

* * *

Генри С. Клабб, британский эмигрант на должности внештатного автора газеты, заявил, что по его заданию несколько человек отправились на запад с целью оценить, насколько местность подходит для долговременного проживания. На первой полосе газеты Herald of Freedome от 28 апреля, выпускавшейся в Лоренсе, штат Канзас, он раскрыл планы своей «Кампании Помощи Эмиграции Вегетарианцев в Канзасе» на основание в самом центре Соединенных Штатов постоянного пристанища для вегетарианцев, где легко доступны все приспособления для производства излюбленных пищевых продуктов, фруктов, мучных изделий; а именно: плодородная почва; здоровый и полезный климат; чистая вода и т. д.[29]

* * *

Предполагалось, что поселение займет 640 акров, его территория будет восьмиугольной формы. На ней будут расположены общественные и муниципальные здания, возведенные вокруг центрального парка. Сараи, дома и прочие здания также будут восьмиугольными. За несколько лет до этого френолог Орсон Сквайер Фаулер популяризировал идею строительства восьмиугольных домов, настаивая, что большее число сторон оставляло меньше темных углов. Он считал, что темные углы вредны для слуха и зрения и, следовательно, для разума. Небольшая гравюра с изображением предполагаемого поселения была выполнена, и несмотря на то, что она была весьма схематична: просто несколько геометрических линий без конкретных деталей, несколько копий все же были проданы, чтобы заработать деньги. В следующие месяцы более ста человек заявили о своем желании присоединиться к поселению: врачи, художники, сапожники, фермеры, торговцы, строители и т. д.

Оценщики Клабба выбрали землю площадью приблизительно семьдесят восемь квадратных километров вдоль реки Неошо. Место показалось подходящим для мельницы и, согласно записям Клабба, «там было изобилие древесины, которого бы с лихвой хватило на несколько лет жизни поселения, а почва на участке была неистощимой»[30]. Первые поселенцы стали прибывать весной 1856 года, и вскоре местный кузнец-вегетарианец был настолько занят, что в день ему приходилось делать по сто двадцать лошадиных подков. Среди поселенцев было восемь детей, включая одного малыша, который родился по дороге. «Его мать, будучи практичной вегетарианкой, задержала карету всего лишь на день»[31]. Поговаривали, что все члены общины считали акции фирмы хорошим вложением. Клабб просил тех, кто еще не оплатил свои членские взносы, сделать это как можно скорее.

В ближайшие месяцы в это место, также известное некоторым как город Октагон, приехали новые люди. В газетах печатались истории о том, что состояние многих горожан за неделю увеличилось в четыре раза. Несмотря на положительный настрой инвесторов, в августе стало ясно, что предыдущая весна была изнуряющей, и запасов воды не хватит ни на вновь прибывших, ни на нужды их урожая. Еды стало мало, особенно у тех, кто не хотел охотиться. Молодая мать Мириам Колт нехотя обменяла свои тыквы на вяленое мясо бизонов у проходившего мимо племени коренных американцев. Сама она его не ела, но ее муж и ребенок продолжали им питаться. Некоторые горожане утверждали, что племя осейджи крало их урожай. Более подробное исследование, проведенное через несколько лет, постановило, что эти земли были украдены у племени осейджи.

Невозможно установить точную дату тайного возвращения Клабба из Канзаса в его безопасный дом в Нью-Йорке. Возможно, он уехал летом, когда на поселение напали комары и лихорадка. Возможно, когда один из местных фермеров узнал, что на все предприятие был куплен лишь один плуг, а покупать новые никто не собирается. Может быть, когда поселенцы стали ломиться к нему в дом, требуя вернуть их инвестиции, а он мог предложить им лишь кукурузный крахмал и перловку.

Клабб в итоге выжил, поселение – нет. Мельницу так и не возвели. Зимой на тех, кто остался, обрушились болезни. Дети умерли. Весной 1857 года, когда сошел снег, на месте поселения остались лишь тела некоторых людей да небольшая струя воды, известная как Вегетарианский ручей.

* * *

Впервые увидев американских бизонов, полковник Ричард Ирвинг Додж написал:

Вся земля выглядела как единая масса бизонов, медленно движущихся на север; только оказавшись среди них, можно было убедиться в том, что казавшаяся единой масса состоит из множества бесчисленных небольших стад, размером от пятидесяти до двухсот животных[32].

* * *

Через несколько лет началась его кампания по уничтожению этих животных. Он раздавал патроны каждому солдату, который обещал использовать их против бизона. Целью полковника было не сократить популяцию этих животных, а заморить голодом племена коренных американцев, которые существовали на этом мясе.

«Каждый убитый вами бизон – это минус один индеец», – говорил он своим подчиненным[33].

Я не мог оставаться на одном месте. Я пытался найти способ, чтобы понять, когда закончить с книгой, поверить, что я собрал всю необходимую информацию. Я купил ружье. Я позвонил другу из Миссисипи и сказал: «Привет, я приеду к тебе пострелять оленей». У него был старый разваливающийся домик в полной глуши в сотне акров от Натчез-трейс.

* * *

Он сказал: «Я в Калифорнии, погода здесь отличная. Но ключ лежит под ковриком».

Мне нужно было остаться там на какое-то время. В последние пять дней до отъезда из Атланты я ел в ресторанах семнадцать раз, этого материала было достаточно где-то на месяц работы. Ружья и одного месяца, как я тогда думал, вполне может хватить, чтобы со всем разобраться.

Охотники и другие хищники предпочитают откормленных животных с жировым слоем, потому что жир необходим для усвоения белка и получения калорий из еды. Если жира мало, то для поддержания того же количества энергии необходимо съесть большее количество мяса. Если в рационе совсем нет жиров, то необходимо воздержаться от постного мяса, так как оно требует большого количества энергии для усвоения, поэтому хищники, включая человека, легко теряют вес, если их рацион построен на постном мясе. В условиях нехватки ресурсов получать жир важнее, чем получать мясо.

Копытные теряют жир в строго определенном порядке. Сначала используется жир со спины, затем жир, окружающий внутренние органы, и только в конце костный мозг. Костный мозг нижних конечностей и челюстей – последнее хранилище жира, у умирающих от голода животных это может быть единственная часть тела, которую стоит есть.

Охотники эпиграветтской культуры, похоже, особенно ценили лошадиные черепа. Головы легко отделить от тела. Головы можно разбить, разрезать и расцарапать так, чтобы достать оттуда мозги, языки, глаза и чтобы достать костный мозг из челюсти. Для того чтобы избавиться от плоти, жира и сосудов, головы можно жарить или варить[34].

* * *

Целыми днями я бродил между деревьев в поисках оленей или мест, где можно выжидать оленей. Я пробродил так целый месяц. Я был потерян, особенно потому, что я не знал, чего я ищу, кроме оленя. Я даже не мог с уверенностью сказать, искал ли я оленя, или вся эта затея была лишь метафорой, которую я проигрывал в лесу.

Долгое время большинство бывших охотников предпочитало отдаваться прекрасному самообману о том, что великое стадо просто «ушло на север» в британские владения и однажды вернется во всем своем величии. Порой ходили какие-то слухи о том, что кому-то встретилось стадо, и поначалу этим слухам верили с большим энтузиазмом. Но когда прошел год или два без единого бизона и даже без каких-либо достоверных данных о существовании стада какого угодно размера даже на британской земле, мясники, убивавшие и продававшие бизонов, либо повесили свои старые винтовки на стену, либо продали их торговцам оружием и стали искать себе другие источники средств к существованию. Одни из них тоннами собирали на продажу кости бизонов, другие стали ковбоями[35].

* * *

Олень всегда был где-то на периферии моего зрения. Я не хотел стрелять в оленя. Я хотел выстрелить в оленя. Я стрелял в банки. Я ел замороженные сосиски. Весь день я спал в лесу, а всю ночь лежал с открытыми глазами в кровати.

* * *

В 1874 году в нескольких газетах появилась следующая шутка:

Как лучше всего сохранить мясо? – Пригласить на ужин только вегетарианцев.

* * *

В газете Weekly Calaveras Chronicle заголовок вышел куда хуже:

В городе Дейтон, штат Огайо, основано Общество Вегетарианцев. Во главе его женщина, заверяющая, что последние пятнадцать лет весь ее рацион был растительным. Видевший ее корреспондент говорит, что в это легко поверить, стоит только взглянуть на нее[36].

* * *

Иногда я винил плохое зрение в том, что не могу увидеть оленя, на которого приехал охотиться. Я знал, что где-то в этом лесу должен быть марал, и стоит моим глазам сосредоточиться, я смогу различить его рога среди веток. Порой мне казалось, что прицел моей винтовки сбит. Иногда я мог попасть в банку с расстояния в сотню метров. Иногда не мог. Было совершенно непонятно: моя проблема носила технический или же психологический характер. В любом случае было ясно, что я плохо видел. В конце концов я отложил ружье.

Глаза умершего животного обычно открыты. Если животное не моргает от прикосновения ветки к его глазу, значит, оно точно мертво[37].

* * *

Чем дольше продолжалось мое исследование, тем меньше было понятно, чего я пытаюсь добиться.

Несколько газет в Соединенных Штатах перепечатало письмо Уильяма Дж. Уорда, обращенное к лондонским газетам. Так он описывал мир, в котором вегетарианское движение добилось успеха:

Вегетарианство победит нищету и уничтожит почти все страдания. Оно сделает чрезмерную роскошь, с одной стороны, невозможной, с другой стороны – нежеланной. Прекратятся все войны. Человечество станет единым братством.

Все лжецари и лжетроны исчезнут как видение, и только Он, чье право править, станет королем обновленных людей в обновленном мире[38].

* * *

В 1892 году миссис Ле Фавр рассказала репортеру «Лос-Анджелес Хералд»:

Все сражения в этом мире ведут люди, потребляющие мясо. Плоть порождает ярое беспокойство, находящее выход в войне. Вегетарианцы же, беспрестанно работая, не являются борцами, но они выигрывают свои сражения добротой и убеждением[39].

* * *

В апреле 1895 года преподобный Роберт Уоррен Стюарт написал из своей миссии в китайской провинции Фуцзянь:

Утром десять дней назад нас разбудил местный священник, перебравшийся через реку, чтобы донести до нас пугающие вести о том, что повстанцы-вегетарианцы нападут на Ку-Ченг с восходом солнца. Для предотвращения взятия города на воротах были возведены препятствия из бревен и камней. За воротами города с нами было сто мужчин и женщин с детьми. Мы провели ужасную ночь до первых лучей солнца, когда начался сильный дождь, отсрочивший нападение. На четвертый день ворота открыли, и командовавший здесь мандарин провел переговоры с лидерами вегетарианцев. Никто не знает, что произошло во время этого разговора, но все думают, что дела еще далеки от завершения[40].

* * *

К тому времени как письмо Стюарта доехало до Лондона, он уже умер. Томас Джерниган, глава американского консульства, написал в Государственный департамент следующее:

Собственность американской миссии в Йонсу сожжена. Детали резни в Ку-Ченг ужасны. Дома были тайно окружены, и спящие женщины и дети заколоты насмерть. Положение не разрешено[41].

Для поклонения Владыке Небес необходимо заколоть свинью и преподнести ее целиком, чтобы выразить глубочайшее почтение[42].

Само слово «агрикультура», в конце концов… значит «культивация земли». У слов «культивация», «культура» и «культ» общий корень. Получается, что идеи вспашки и поклонения объединены в «культуре». И все эти слова происходят от общего индоевропейского корня, обозначающего одновременно «вращаться» и «пребывать». Жить, выживать на земле, заботиться о почве, поклоняться Богам – и все это связано в основе с идеей цикла… Сама по себе почва жива. Конечно, это еще и могила[43].

* * *

Джон научил меня высчитывать корова-дни перед тем, как перегонять стадо скота. У него был забор, который устанавливается на точную площадь поля. Перед тем как стать фермером, он был архитектором; это проявлялось в том, что все измерения он проводил дважды. За то время, что я был у Джона, я понял, насколько просто быть фермером, если у тебя хорошее стадо, хорошая земля и хорошо наметанный к измерениям глаз. Однажды вечером Джон спросил меня – это был уже второй раунд напитков, которыми мы наслаждались на закате, – правда ли я пишу книгу или я тут для чего-то еще. Я так и не понял, каким был бы честный ответ.

* * *

На одной из встреч Женского Вегетарианского Союза миссис МакДауэлл высказала следующее мнение:

недостаточно стать вегетарианкой, потому что это полезно для пищеварения или просто помогает сэкономить. Это важные по-своему причины, но общественный прогресс возможен, только когда вегетарианство проникнет в головы людей и станет великой идеей, ради которой они готовы идти на великие жертвы. Все разделяющие эту идею достигают значимого единства в существовании[44].

Ощипли фламинго, вымой, выпотроши, положи в сковороду, добавь воды, соли, укропа и немного уксуса. Приготовив наполовину, добавь пучок порея и кориандра. В самом конце для цвета добавь сироп. Положи в ступу перец, кумин, кориандр, корень лазерпиция, мяту, руту, разотри, полей уксусом, добавь фиников и жидкости со сковороды. Добавь крахмала для густоты и подавай. Так же готовят и попугая[45].

Бакалейщики говорят, что из собачатины мясо пуделя во много превосходит всякое другое и рекомендуют не брать бульдогов, потому что они жесткие и безвкусные[46].

* * *

Я научился не задавать свои вопросы в моих ресторанных обзорах. Мы с коллегами бесконечно обсуждали вопросы этики и то, как этика должна влиять на наши тексты. Наши имена были вписаны в профессиональный кодекс; периодически мы отдавали в печать пустые, полные формальностей тексты, по сути, это были своеобразные жесты в сторону этических суждений. Знаете, такие общепринятые истины, почти всегда исключительно однозначные. Работа над поиском и исследованием, а также попытка понять, чем же мы на самом деле занимаемся, – мы редко находили на это время.

Количество слов. Сроки сдачи. Запросы читателей. Всегда находилось подходящее оправдание. Мы сдавали тексты к установленному времени, высчитывали количество строк и отбрасывали все, что могло помешать. Ни разу я не встретил журналиста, позволяющего себе думать, что то, чем он занимается по работе, было неправильно.

* * *

На пятой полосе утренней газеты Los Angeles Herald от 17 июня 1906 года отметили необычное явление. «КЛИЕНТЫ ОСАЖДАЮТ ВЕГЕТАРИАНСКИЕ КАФЕ», – значилось в заголовке. В колонке под этим названием говорилось о ресторане под названием «Вегетарианское кафе», расположенном на пересечении Третьей улицы и улицы Хилл. «Не надо меня рекламировать», – огрызнулся менеджер кафе на репортера. «Ты же видишь, у меня клиентов и так больше, чем можно обслужить, особенно во время обеда. Несколько раз мне приходилось вставать у дверей и не давать людям пройти, пока не освободится место. Иначе они забивают все проходы и ждут, пока кто-нибудь доест, и усаживаются сразу, как увидят свободное место».[47]

Популярность кафе, в котором подавались мясозаменители, в газетах описывался как паника, ажиотаж и неизбежное следствие опубликованной за несколько месяцев до этого романа Эптона Синклера «Джунгли». Синклер надеялся, что его описания скотобоен подстегнут социальную революцию. Случай распорядился иначе: революция стала кулинарной. Репортер газеты Los Angeles Herald скептически просматривал меню «Вегетарианского кафе». О «протозном стейке»[48] он отзывался так: «Если завязать глаза, заткнуть нос и проявить изрядную долю воображения, вы сможете отдаленно различить родство в двадцать четвертом колене между крупой в своем рту и стейком портерхаус».

Следующая колонка называлась «СТОЧНЫЕ ВОДЫ ОТРАВЛЯЮТ И ОВОЩИ».

* * *

Сейчас, по прошествии столького времени с моего исследования, неизбежно кажется, что многие из фактов, собранных мной за тот год, не имеют никакого отношения к тому, что я пишу в итоге. Если вы попросите назвать точные цифры, я не смогу этого сделать. Я отвечу вам, что они есть у меня на какой-то бумажке, которая лежит в одном из ящиков в моем офисе вместе со всей прочей собранной информацией. Важная информация, та, что осталась со мной и все еще имеет смысл, – это вовсе не статистика. Вещи, о которых я все еще размышляю:

Отрубленную голову коровы можно нести, держа ее за сухожилие, соединяющее челюсть и череп, почти как за ручку чемодана; есть кровь горячая и прозрачная; есть другого рода кровь, густая и холодная; есть кровь плотная и студенистая, если дать ей время скопиться у ног человека, куда она стекает из куриц, она может создать кучу, похожую на гору песка; есть кровь, которую придется оттирать часами, если она засохнет на стене; отрезанный от коровы кусок мяса может двигаться и сжиматься еще несколько минут или часов после того, как его отрезали от тела; и я не знаю, считать ли этот кусок живым или мертвым; сколько научных текстов об этом мне ни дали бы прочитать, я не смогу понять, мертв он или жив; смерть – это не единичное явление, как мне всегда казалось, а скорее несколько последовательных явлений или стадий небольших смертей, ведущих к более крупной смерти; всем нам повезет, если первым умрет мозг, как это происходит с коровами на бойне; мало кому так повезет; коровы почти никогда не догадываются, что скоро умрут; курицы всегда это знают; один фермер посадил меня к себе в грузовик у скотобойни и сказал, что совсем не гордится ею; другой фермер сказал, что убийство – это уже пережитки; еще один фермер рассказал, как он убивал куриц-несушек, которые жили у него на заднем дворе, чтобы приготовить из них жаркое, и это было совсем не то, что убивать куриц, которых он не знал; он не знает, в чем именно была разница; все фермеры, которых я встречал, признавались, что они живут, каждый день сталкиваясь с противоречим; это противоречие никогда не становится более понятным; ты просто к этому все больше привыкаешь; эти противоречащие друг другу факты могут одновременно быть истинными; информацию можно группировать и перегруппировывать без конца; достоверность не то же самое, что смысл.

Если бы можно было, я бы и вовсе ничего не писал. Оставил бы только фотографии. Только фрагменты одежды, кусочки хлопка, клочки земли, записи речи, куски дерева и железа, банки с запахами, тарелки с едой и экскрементами[49].

Прекраснее всего кости выглядели на синем фоне – на той Синеве, что всегда останется и что уже есть после завершения всего человеческого разрушения[50].

* * *

Единственный способ объяснить это вам, который у меня есть, это рассказать об одном утре с Деном на ферме мистера Вилла. В тот день я не был на бойне. Четыре коровы оказались в одном выгуле, хотя должны были быть в другом. Как они туда попали? Я не смог бы это объяснить. Мы не знали. Где-то была дыра в заборе, иначе коровы не попали бы на другую сторону. Но ферма была площадью в несколько тысяч акров, заборы длиной в много километров, и поиск и починка этой дыры были вторым по важности делом. Первым было вернуть коров туда, где они должны были быть. Ден был тогда молод, едва за тридцать. Он рос не в деревне, коровы не были частью его жизни, работа была ему в новинку. Он сказал, что планирует оказать на коров небольшое давление.

Это работает так: ты подходишь к корове, она отходит от тебя. Если встать к востоку от быка, он наверняка пойдет на запад. Встать к северу от телки, она, скорее всего, пойдет на юг. Расстояние, на которое можно подойти, меняется от коровы к корове. Это называется зоной побега. Окажись в ней, корова точно уйдет. У стада в открытом пространстве зона побега может быть радиусом почти в километр. На пастбищах поменьше эта зона обычно меньше. Можно подойти поближе. Это можно использовать как преимущество.

Ден думал, что вдвоем будет проще. Я буду наступать на коров с одной стороны, а он с другой. Медленно и настойчиво продавливая их зону побега, мы заставим их пойти туда, куда нам надо. В этом процессе важны знания геометрии, примерно так же, как в игре в бильярд. Ты видишь, куда нанести удар, рассчитываешь угол, и как шары падают в лунку, коровы залезают в загон через открытые для них ворота. По крайней мере, все должно было быть так.

Утро началось в грузовике Дена. Все еще стоял туман, солнце пока не взошло, в свете передних фар мы не торопясь попивали кофе. Коровы, чьи темные силуэты виднелись вдалеке, заметили, как к ним подъезжает «Форд». Коровы отвернулись от нас и двинулись вперед. Он двинулся вслед за ними вдоль забора, держась с края зоны побега коров, где-то в тридцати метрах от них. Мы направляли их к воротам в юго-восточном углу, где был вход на нужное пастбище.

Поначалу это работало – коровы шли на юг, – но грузовик был с восточной стороны забора. Скоро коровы стали двигаться на юго-запад. Ден остановил грузовик и сказал, чтобы я пошел и встал с запада от коров. Сложность была в том, что просто идти на запад мне было нельзя, это напугало бы коров и заставило их дальше двигаться в неверном направлении. Вместо этого мне надо было вернуться туда, откуда мы начали, так сказать, снять с коров напряжение, исчезнуть из их зоны побега, а затем появиться на западе и начать продавливать их оттуда.

Без резких движений. Просто идти по траве. Ден вылез из своего грузовика и стал двигаться параллельно мне к центру пастбища. Коровы двигались, как и ожидалось, собираясь в кучу, реагируя на три точки давления: черный грузовик, Дена и меня. Шли они, и шли мы. В тот момент казалось, что мы разговаривали друг с другом, люди и коровы. Давление расстоянием – язык, на котором можно говорить с животными.

Они были уже в двадцати метрах от ворот. Ден медленно шел на юго-запад. Я медленно двигался на юго-запад. Коровы шагали к воротам, через которые мы хотели их провести. В тот момент бык решил, что его шанс настал. Может, Ден был слишком близок ко мне, или грузовик остался слишком далеко, чтобы оказать влияние на него. Бык пробежал между нами и выбежал на север в открытое поле, с которого мы только что его выдавили. Остальные коровы последовали за ним.

Животная иерархия – это очевидное дело. Мы разобрались с этим давно. Но попробуйте проделать то же самое самостоятельно: попробуйте расставить их в ровный ряд, и только вы найдете место для борова, как курицы уже разбредутся, склевывая что-то с земли не в той стороне, где надо. Им не интересны все эти объяснения.

Как бы то ни было, тем утром мы были в южной части загона и разглядывали коров к северу от нас. Мы вернулись в грузовик и начали все заново.

Я хотел устроить себе праздничный ужин. Я приехал в Нью-Йорк на несколько дней, это ощущалось как очень долгая пересадка перед отправлением в Арктику, где, как я верил, меня ждет последний пазл моего расследования. Я был увлечен этой работой и этим расследованием уже несколько лет, поэтому иногда я даже днем мечтал о том, как наконец-то его завершу. Я искренне верил, что еще немного – и буду держать в руках увесистый том в твердом переплете с плотной бумагой, внутри которого будут все мои находки. Каждая глава будет посвящена отдельному животному, начиная с маленьких птичек – куропаток и голубей, затем будут курицы и утки – и дальше в порядке увеличения размера – олени, кабаны, рогатый скот. И так, пока классификация не закончится. Книга должна была стать повествовательным полевым руководством к поеданию мяса, с историями о том, как животных выращивают и убивают, а также о том, как мясо готовят. Прочитав ее, мы смогли бы взглянуть на взаимосвязь наших судеб; книга стала бы своеобразным способом сделать видимыми некоторые из тысяч невидимых связей, которые Джон Мьюр в своих трудах когда-то описал как те, что объединяют все живое. Я все еще не выбрал название книги, но «Порядок животных» казался подходящим.

Сейчас я понимаю, что мне не стоило быть таким уверенным, но тогда во мне не было места сомнениям. Через несколько дней был запланирован перелет, который дал бы собрать последнюю необходимую мне информацию. Ну и что, что еще ни одной страницы моего будущего манускрипта не было написано, а идея праздничного ужина была весьма опрометчивой. Я был настроен на приятный ужин перед полетом. Моя подруга зарезервировала нам столик в нашем любимом ресторане в Нью-Йорке, уютное местечко всего на десять столиков. Как оказалось, одна из ее подруг, успешная актриса, была в городе на съемках очередного фильма. У нее был свободный от съемок вечер, и она согласилась присоединиться к нам.

Всегда приятно ужинать с известным человеком. Как только вас посадят за столик, а это всегда случается быстрее обычного, начинаются приятные неожиданности. С кухни обязательно отправят небольшой подарок, крохотную порцию чего-то невероятно вкусного. Бармен по ошибке откроет бутылку хранящегося на особый случай и не продающегося бокалами вина, и официант не сможет не угостить им вас. Это происходит только в том случае, если знаменитость не признается причиной или адресатом этих подарков. Нарушение этого правила сломало бы всю игру. Все должно выглядеть так, будто ресторан всегда проявляет подобную щедрость, а обслуживание всегда такое искреннее и простое.

К тому моменту я уже много лет писал отзывы о ресторанах. Хотя мои личные иллюзии еще были неиспорченными, я ведь все еще верил, что пишу безупречную, всеобъемлющую книгу, от кулинарных иллюзий я уже начал уставать. Мне больше не нравились блюда, полагавшиеся на хитрости или слишком умные трюки. Кулинарные фокусы навевали тоску. Я только-только начал понимать, как всей нашей культурой еды завладело одурачивание. Мне, конечно, стоило бы заметить это много лет назад, когда я опубликовал статью о «Спрингер Маунтин», несуществующей ферме. Эта статья была на обложке журнала, на нее была выделена половина выпуска, ее длина была исключительной – десять тысяч слов. На протяжении нескольких недель после публикации мне писали читатели и коллеги. Казалось, что это большой успех. И только спустя один или два месяца я стал замечать, что ничего не поменялось. Большинство ресторанов, закупавших куриц у «Спрингер Маунтин» до публикации, продолжали делать это и после. Цыплята все еще красовались на тех же полках в супермаркетах. Только потом я понял, что никого не волновало, что «Спрингер Маунтин» – это мираж и иллюзия. Было важно только то, что это была хорошая иллюзия.

Еда, которую мы заказали в тот вечер, – каре ягненка, запеченный целиком сибас, жареная утиная грудка с кровью – была едой без иллюзий, как мне хотелось верить. Гарниры не были выложены в формы, рассчитанные на лайки в «Инстаграме»[51], не было устриц с эффектной подачей на жидком азоте. Чтобы съесть целого сибаса, тебе придется взглянуть в глаз мертвой рыбе. Разрезая ягненка, ты вспоминаешь о когда-то бившемся за этими ребрами сердце. Мне казалось, что это порядок вещей, что иллюзии остались в стороне. Для нас уже открыли вторую бутылку прекрасного вина, когда я рассказывал о фермах. Актриса в ответ поделилась своими наблюдениями.

«Если бы мне пришлось делать это самой, что бы там ни делали с этими животными, я бы не смогла их есть», – сказала она, наслаждаясь ягненком.

«Ты смелая, – сказал я. – Ты бы справилась с этим».

Актриса потрясла головой.

Моя девушка сказала, что нам надо позвать официантку и попросить ее рассказать о животных. «Это хорошее место, – сказала она, махнув рукой в сторону кухни. – Я уверена, жизни этих животных были беззаботными. Это место не из тех, где об этом стоит переживать».

«Но я не хочу знать этих историй, – ответила актриса. – Я просто хочу есть».

«Ты же шутишь?» – сказал я.

«Нет, совсем нет», – сказала она.

Мне казалось, она ведет себя нелепо и глупо, что она шутит, а не говорит серьезно.

Я сказал: «Давайте я расскажу вам о первой убитой мною курице».

«О нет, только не за столом», – сказала моя девушка.

«Да мы почти уже доели, и это совсем короткая история», – сказал я.

В тот вечер и в другие вечера того периода я был твердо настроен получать все, чего я хочу. Я привык, как и многие ресторанные критики, что моим вкусам будут бесконечно угождать. А замечал я, только когда этого не происходило. Как и мои коллеги-критики, я оправдывал эти чрезмерные привилегии утонченностью своего вкуса, как будто бы чувствительность моих рецепторов имела какую-то несомненную ценность для этого мира. Таково было мое извращенное заблуждение. Я верил, что я могу заказывать то, чего хочу, у мира так, будто заказываю блюда из меню. Теперь я вижу, что тогда я потерял способность распознавать то, что мой вкус открывал во мне. Теперь я понимаю, что это заблуждение напрямую связано с моими проблемами при написании книги: я перепутал свою способность собирать факты с совершенно другим заданием – понимать их; я думал, что работа уже закончена, когда она еще даже не началась. У меня были и другие заблуждения – например, вера в то, что иметь успешных друзей значит уже быть успешным, – но перечисление всего, в чем я тогда заблуждался, потребовало бы другой книги, длиннее той, которую я пишу. А в тот вечер я просто хотел еще один бокал вина.

Встретившись взглядом с официанткой, я заказал еще одну бутылку. Нельзя было уйти, не допив вино. Тогда актриса сказала: «Так уж и быть. Расскажи».

Я сказал: «Это было быстро. Я связал ей ноги и разрезал шею. Она взмахнула крыльями, вытекло немного крови, и она умерла».

«Отлично, – ответила она. – Вот и вся история».

«Нет, история о том, что произошло после этого. Мне нужно было выщипать ей перья – есть целый сложный ритуал с теплой водой и выщипыванием перьев, отрубанием головы и вырезанием кишок, – но стоит выщипать перья, и то, что ты держишь в руках, уже больше похоже на то, что лежит на полках в супермаркетах, чем на птицу, которую ты только что убил».

«Мило», – сказала актриса.

«В тот момент я подумал: обыкновенная работа. Теперь вымой ее, высуши кожу, соль-перец, разогрей духовку, положи ее на противень. Выйдет как всегда вкусно и с хрустящей корочкой. Я оставил ее на время полежать, я же не монстр. Я не собираюсь резать эту курицу, пока она немного не полежит. Я подождал немного, отрезал кусок от голени и съел его. И он был жестким, прямо очень жестким. Как будто моя челюсть должна работать в два раза сильнее, чем обычно».

«Бедный малыш», – сказала она.

«Представляешь! Несколько месяцев спустя мне сказали, что трупное окоченение отступает только на второй день после смерти, поэтому мясо и было таким жестким. Опять же, я не об этом. Я жевал этот кусок, он очень жесткий, но я съел все, не оставив ничего на кости. Как будто мне прям надо было вгрызться в нее зубами. Надо было отказаться от этой затеи, но, знаете ли, я только что убил эту птицу, я не собираюсь ничего выбрасывать. Доев голень, я взялся за бедро. Такое же жесткое мясо, но я продолжаю жевать, я грызу, медленно, но верно. Дальше в ход пошли грудка, крыло, а потом я отложил нож и вилку и стал разрывать эту курицу руками. Только пальцы и зубы, кожа и кости. Это была большая курица, два – два с половиной килограмма, а я не мог перестать есть ее. Со мной никогда ничего подобного не было. Я как будто был одержим. Я съел курицу целиком зараз».

«Двухкилограммовую курицу?» – спросила актриса.

«Кажется, да».

«Ты животное».

«Вот именно! Я взглянул на свою тарелку, там были только хрящи и кости, немного черного перца, и я подумал: “Что это со мной? Я что, какое-то животное?” Весь оставшийся вечер я мыл посуду в какой-то пищевой коме, убежденный, что виноват в убийстве курицы».

«Но так и есть, – сказала актриса. – Ты животное».

«Может быть, и так, но все же я человек, не так ли? Разве это не дает мне право съесть двухкилограммовую курицу, если я захочу?»

«Значит, ты не думаешь, что ты животное. Ты думаешь, что ты человек, потому что ты посолил и поперчил курицу перед тем, как съесть ее?»

Я сделал паузу. Выпил вина. Я никогда не знал, что делает из меня человека, я просто знал, что я человек. «Ладно, ладно, так что же ты хочешь сказать? – спросил я. – Ты просто животное?! Ты отказываешься от права на звание человека?»

«Ты слишком много выпил, так что давай закончим этот разговор», – сказала моя девушка. Она была права. Она пыталась отмахнуться от этой темы рукой, но ничего не вышло.

«Нет, я человек, но я и животное», – ответила актриса.

«Ах так? А что тогда в первую очередь?» – спросил я.

«Я не знаю. Я не знаю, кто ты на самом деле», – сказала она.

Это был не вопрос.

На следующее утро после того ужина я вышел из метро на станции Американского музея естественной истории, чтобы посмотреть на всех этих красивых мертвых зверей. Стадо североамериканских оленей паслось на поле из искусственного газона. Бурые медведи пялились на пластиковых лососей, до которых они лишь немного не могли достать. Группа бобров расчищала полянку от искусственных тополей. Торопливая лапа енота была опущена в пластиковый пруд. Мохнатые овцебыки отдыхали на холме, заваленном сделанным из бетона снегом. Койот молчаливо выл в нарисованную акрилом долину. Я бродил по залам медленно, восхищаясь образами природы, когда мне пришло в голову спросить у кого-то из надзирателей, есть ли в музее экспонаты животных с ферм. Коровы, курицы, такого рода животные.

Приятный мужчина пенсионного возраста улыбнулся и, немного подумав, ответил: «Мы стремимся концентрироваться на животных из естественного мира». Он взглянул наверх, как будто бы выискивая ответ на потолке. Через несколько секунд он неторопливо начертил карту музея, обведя в кружок зал окружающей среды штата Нью-Йорк. «Возможно, здесь, – сказал он, – вы найдете то, что вы ищете».

По залу североамериканских млекопитающих шла экскурсионная группа. Несколько десятков человек с интересом слушали о невероятных трудностях и затратах, необходимых для создания этих произведений искусства. «Это настоящие места. Эти сцены произошли в жизни, – объясняла гид. – Их писали на пленэре. Кто-нибудь знает, что это значит? Верно. Снаружи. На месте. Маслом. Эти картины такие же великие, как и те, что висят в музеях. А это всего лишь фон». Я проскользнул через толпу в зале биоразнообразия и заметил, что людей в зале североамериканских лесов было меньше. Я повернул за угол и увидел знак, сообщивший мне, что я добрался до зала окружающей среды штата Нью-Йорк. Комната была пустой.

Почти во всех залах музея выставленные экспонаты были реальных размеров. Им придавали драматичные позы дикого мира и освещали вечно заходящим солнцем. В зале окружающей среды штата Нью-Йорк животные были крошечными. Коровы, на которых я пришел посмотреть, были малюсенькими восковыми фигурками, шесть-семь сантиметров в длину. Рядом с ними крохотные фигурки людей в комбинезонах с крохотными плугами в руках. Снизу от этого зверинца в миниатюре рассказывается старая как мир история.

«В этом первозданном лесу разнообразные формы жизни достигли определенного баланса друг с другом и с окружающей средой», – было написано на первой табличке. Над ней стоит маленький представитель коренных народов с палкой в руке.

На следующей табличке рассказывается об изменениях, о прибытии людей и животных из других мест. «Баланс, которого достигла природа, был уничтожен пришельцами, вырубкой лесов и расчисткой земли для зернового сельского хозяйства и животноводства». Над табличкой два пилигрима и два пятнистых быка, запряженных в ярмо.

«На протяжении тысячелетий спокойного роста лесá медленно наращивали плодородный слой гумуса, который покрыл и хорошую, и плохую почву. Благодаря этому слою первые фермеры выращивали хорошие урожаи даже на менее плодородных землях и в неудачных местах. Они расширяли свои поля во всех направлениях, насколько это было возможно, а лес уменьшился до небольших отделенных друг от друга островков, не засаженных семенами фермеров».

Но это не может продолжаться долго. Плохая земля вскоре приносит маленький урожай. «Фермы на крутых холмах начали терять свой верхний слой почвы, потому что его вымывали дожди». Семьям приходилось покидать привычные места обитания в поисках более плодородной земли. «Появились машины для посева и пропалывания, позволявшие одному человеку следить за куда большей площадью земли. Металл заменил дерево». В конце концов животных тоже заменили машины.

На последней табличке было написано: «Современные фермеры возделывают только ту землю, которая приносит урожай». Место коренного жителя над табличкой занял фермер на зеленом тракторе модели John Deere Modell B. Вместо палки в руке перед ним были разложены острые миниатюрные инструменты пугающей формы.

Я узнал эту историю, хотя и не сразу. Я бродил по холодным темным залам, медленно вспоминая этот мрачный рассказ. Я был один. Все толпы людей куда-то пропали. Я знал, что эта история – это зерно, породившее большинство историй о фермах, которые я когда-либо слышал. Сельское хозяйство завело нас не туда, оно увело нас в другую сторону от прекрасного мира, где никто не делал никому зла. Наши фермы – это проблемы без решения. История с музейных табличек казалась старой и знакомой. Только пройдя через большую галерею музея и дойдя до зала происхождения человека, я вспомнил ее. Да, конечно, я уже читал эту историю. Она есть в Библии, в первой части, в книге Бытия.

Историю скопировали настолько прямо, что было бы преувеличением сказать, что это метафора или аллюзия. «Первозданный лес» – это Сад Эдема. В саду есть животное, змей, а в нашей истории это быки, коровы и курицы. Во всем виноваты животные с фермы, они тянут плуги не в ту сторону, это они привели нас ко злу. Они дали нам знание земли и отделили нас от нее. Теперь фермы нужны для прибыли, это плата за наш грех. Конечно, решил я, вот почему коров сделали такими маленькими. Соборы возвышают святых, но не змея. Животные с фермы, как следует из объяснения музея, ниже нашего воображения.

В конце концов я добрался до зала жизни океана. Это просторная комната, освещенная яркими лампами, занимающая два этажа, так что потолок здесь почти двенадцать метров. Тут всегда много посетителей, рассматривающих самое потрясающее млекопитающее музея. В этой комнате под самым потолком висит огромный голубой кит, длиной в тридцать метров, весом в десять тонн, его тело изогнуто так, будто он плывет. Высота комнаты и не требующий усилий полет огромного тела создают впечатление, что мы находимся в море, а кит грациозно проплывает над нами. Прогуливаясь по второму этажу, спускаясь по ступенькам с поднятыми к потолку головами, мы не перестаем размышлять, мы с китом в воде.

На табличке мы читаем: «Голубых китов сложно изучать, потому что они проводят очень малую часть жизни у поверхности океана и часто передвигаются на дальние расстояния. Итак, хотя эти животные и огромные, МЫ ВСЕ ЕЩЕ ЗНАЕМ НЕОБЫЧАЙНО МАЛО об их жизни».

Нам говорят, что мы не можем изучить это животное, что оно принадлежит дикой природе и ее тайнам. Мы знакомимся с этими скрытыми смыслами, когда входим в музей через главный вход, где в мраморе выгравирована надпись:

Я подумал, что это хорошо, увидев кита, о котором я уже и забыл. Уже через несколько часов был мой рейс за Северный полярный круг, где я собирался съесть кита, целиком или столько, сколько в меня влезет. Я хотел покончить с тайнами и тоской.

Я приземлился в Барроу, штат Аляска. Полет был долгим, с остановкой в Сиэтле и пересадкой в Анкоридже и еще одной остановкой в Прудо-Бей перед прибытием в аэропорт имени Уили Поста-Уилла Роджерса. Это была самая северная остановка компании Alaska Airlines.

Все это происходило в конце века, когда город еще назывался Барроу. Той осенью горожане проголосовали за возвращение названия Уткиагвик. Это место знали по этому названию (или какому-то близкому к нему) на протяжении столетий, задолго до того, как исследователи-янки стали здесь появляться и давать всему свои имена. Но голосование за выбор названия города будет позже, уже после того, как я уеду. В день моего приезда на авиабилете было написано Барроу. На въезде в город был знак с надписью Барроу. Все называли его Барроу. Так что эта часть истории произошла в Барроу, в городе, которого сейчас нет и который все же еще существует.

На западном конце города, где уже начинается тундра, расположено городское кладбище. Это неровное место, могилы здесь бугристые, круглые и большие. Белые кресты, обозначающие места захоронения, направлены в разные стороны. Зимой никого не хоронят, потому что землю в это время года невозможно прорубить. Летом и весной, когда наконец восходит солнце, земля немного размягчается, и можно копать могилы. Во время похорон кладбище становится одним из самых ярких мест в городе, везде лежат разноцветные пластиковые цветы, небольшие мемориалы и сделанные вручную украшения, а на крестах висят крестики. Тела, захороненные здесь в вырытых вручную ямах, замораживаются до того, как начинается разложение. Земля, насыпанная на могилы, толком не разравнивается. Эти комки земли, иногда поросшие травой, будут свидетельством о человеке, находящемся на глубине двух метров под землей. Через несколько циклов замораживания и оттаивания тундры земля набухнет, тела поднимутся, будет казаться, что земля не может их принять. Эти места не хотят, чтобы прошлое похоронили.

От кладбища дорога в сторону города проходит сквозь поле со спутниками, огромные белые тарелки, которые доставляют сюда остальной мир: телефонные службы, прогноз погоды и телеканалы. Во всем остальном мире эти тарелки направлены вверх, но здесь они установлены почти горизонтально, параллельно земле. В этом месте, пожалуй, самом близком к Северному полюсу, где могут жить люди, любой может просто посмотреть направо через свое плечо и увидеть конец земли.

После спутников дорога ведет нас к карьеру, где добывают гравий. В этих скалах добываются черные, похожие на жемчуг булыжники. Каждый год Чукотское море, поднимаясь, смывает понемногу землю на северном берегу города, ее как могут пытаются засыпать щебнем, привозимом на грузовиках. Эта операция безуспешна, с каждым годом город становится все меньше. Но грузовики делают все, что в их силах.

К моменту прибытия сюда в 1886 году Чарльза Брауэра здесь не было ни одного магазина и ни одной фермы, и не было никого, кто продал бы вам хоть один кусок мяса. Но по его отчетам жизнь здесь была хорошей, еды было достаточно. Забросьте удочку в заливе, и за час у вас будет запас рыбы на неделю. Народу инупиат, поселившемуся здесь столетия назад, жилось здесь хорошо. Одно из данных ими этому месту названий было Укпиагвик, то есть «место для охоты на снежных сов». Стаи перелетных птиц тысячами пролетали здесь в течение года. Тундра была полна карибу, вам даже не нужно было ружье, чтобы охотиться на них. Местные мастерили простые ловушки: строились два широких забора из дерна и со столбами из черного мха, забор сужался и вел к озеру. Всякий раз, когда в окрестностях появлялось более-менее крупное стадо карибу, несколько женщин и детей шли пугать их, загоняя в загон из двух заборов. Они гнали оленей до озера, где те пытались спастись вплавь. Далеко им было не уплыть: мужчины поджидали их в каяках. Они забивали животных копьями и вытаскивали их тела на берег, где и готовили ужин. Но Брауэр приехал сюда не за рыбой и не за ногой карибу, ему нужны были киты.

И он нашел их здесь. Местные обычно были к нему доброжелательны. Они позволяли ему присоединяться к их командам, выплывавшим на сделанных из тюленьих шкур лодках в воды Арктики. Он греб вместе с ними, пока его напарники закидывали сделанные из камня и кости гарпуны в черных гренландских китов. Он помогал тянуть веревки, вытаскивая убитых зверей на лед. Он пилил их плоть, отрезая мактак, слои жира, до тех пор, пока, как и все женщины и мужчины вокруг него, весь не покрывался кровью и не уставал от труда.

Брауэр родился на Манхэттене в 1863 году, пока его отец был на фронте Гражданской войны. Он покинул свой дом и уехал работать на свой первый корабль в тринадцать. К девятнадцати он уже имел большой опыт и был третьим помощником на корабле «С. С. Чапман». Когда его корабль огибал южную оконечность Южной Америки, он загорелся. На корабле выбило иллюминаторы, пламя било из углехранилища. Но капитан настоял на том, что необходимо плыть до Сан-Франциско. Брауэр и вся команда корабля шли на горящем судне еще пятьдесят два дня и девять тысяч километров.

Брауэр снова отправился в море меньше чем через год, в этот раз с экспедицией, искавшей уголь на северном берегу Аляски. Были слухи о невероятных запасах, хранящих достаточно угля для целого флота китобойных судов. Это избавило бы от необходимости затратных поставок угля на север. Экспедиция обнаружила эти запасы: черные руды шириной в пять метров выступали на высоких скалах Корвин Блафф. Моряки попробовали сколоть немного угля, и первый же удар вызвал лавину, почти погубившую всех, сделавших эту находку. Эту идею забросили, и корабль направился в родные воды, но Брауэр решил продолжить ее в одиночку на санях, самостоятельно выбирая свои цели, двигаясь к самой северной точке, до которой он мог добраться.

В это время киты стали полезной частью современной жизни западного мира. Китовый ус, тонкая черная пластина, которой некоторые киты отфильтровывают еду из воды, был приспособлен для других потребностей. Он обладал многими полезными качествами: он был гибким и прочным. Его можно было использовать везде.

Извозчики на улицах Манхэттена погоняли своих лошадей хлыстами из китовых усов. Хорошо одетые дамы внутри их карет носили корсеты, также сделанные из китовых усов. Мужчина, проходящий по улице, защищал себя от дождя зонтом, и спицы этого зонта были сделаны из китового уса. Добравшись до дома, они зажигали лампы, горевшие на китовом жире. Даже матрасы, на которых они вместе спали, были сделаны из китового уса.

Вскоре после прибытия в Аляску Брауэр стал одним из самых успешных китобоев своего поколения. Он сколотил состояние за один сезон (в пересчете на нынешний курс это были миллионы долларов). Через несколько лет он мог бы забрать деньги и отправиться назад на Манхэттен, где его могли бы включить в Клуб исследователей, находясь в котором он вышел бы на пенсию далеко от Северного полярного круга. В его частично сфабрикованных воспоминаниях, опубликованных за несколько лет до его смерти в 1945 году под названием «Пятьдесят лет ниже нуля», Брауэр рассказал, что случилось вместо этого.

Корсеты вышли из моды. Хлысты были больше никому не нужны. «Тогда как раньше хороший хлыст с костяной сердцевиной был полезен для любой ночной поездки в карете, теперь юнцы стали разъезжать со своими девушками в новомодных каретах без лошадей»[52], – писал он. На рынке появился и быстро его захватил пластик, более дешевый, гибкий и податливый материал, чем китовый ус. Китовый жир был вытеснен продуктами нефтяной индустрии. Через несколько десятков лет за своим состоянием на северный берег Аляски будут отправляться не китобои, а нефтяники.

Когда рынок просел, Брауэр перестал ходить на китов, но все равно остался на Аляске. Он переориентировал свою фирму, Cape Smyths Whaling and Trading Company, на охоту за животными и торговлю мехами. Он жил в удобном доме с бильярдным столом и библиотекой. Он принимал гостей, желающих посмотреть на Арктику. Когда к нему домой пришел антрополог, искавший артефакты, Брауэр помог ему, наняв несколько местных детей для раскопок. Они обнаружили тысячи археологических останков, которые потом продали Американскому музею естественной истории в Нью-Йорке. Детям заплатили жевательной резинкой.

Брауэр обычно ел то, что инупиаты называли «едой белых людей»: сосиски и тушеную капусту, яйца и бекон. Ему привозили бананы и апельсины из тропиков. Местных детишек пришлось учить, как их чистить. До этого они никогда не ели фруктов. Постепенно его торговая компания стала местом, где можно достать невиданную до приезда Брауэра еду: банки бобов, мешки муки, коробки чая, нарезанное мясо. В конце концов Брауэр стал первым бакалейщиком Укпиагвика.

Брауэр был дважды женат, и у него было больше десяти детей. Число ныне живущих его прямых потомков оценивается в 150–200 человек.

Мы высадились в полночь. На борту самолета нас было лишь несколько человек, мы вышли на пыльную улицу. Ночной ветер хлестал меня по лицу, стоял мороз, солнце было высоко на безоблачном небе. Я зажмурился, было слишком ярко, затем надел солнечные очки. Мимо проезжала побитая «Тойота», я помахал ей. Меня подвезли до единственного работавшего в этот час ресторана, Whale Inn. Я устал с дороги и был очень голоден, официантка принесла мне тарелку липкой курицы генерала Цо за тридцать долларов. Водитель подождал меня в ресторане, он сказал, что ему некуда спешить так поздно. Он был из Бирмы, прожил здесь уже несколько лет, не особо говорил по-английски. Он довез меня до проржавелого ангара на другом конце города. Я забронировал комнату в этом заведении, но там никого не было. Я нашел ключ к передней двери в поломанном пикапе, стоявшем перед помещением. Я лег в кровать, которая, как я решил, должна была быть моей, попробовал задернуть шторы. Солнце вышло несколько дней назад и не зайдет еще несколько недель.

Я плохо спал. Когда я проснулся, по положению солнца нельзя было определить, утро сейчас или ночь. Я сделал себе кофе, надел перчатки и пошел наружу бродить по холоду.

Я был на берегу Чукотского моря в пятистах километрах от Северного полярного круга. Узкий город, шириной в длину взлетно-посадочной полосы, тянется по берегу холодного и черного моря, пока вскоре не исчезает. Земля там резко срывается к северо-востоку, где-то в полутора тысячах километров от Северного полюса. Дороги здесь клали наискось к берегу, их прерывало несколько лагун, разделяющих город на три главных района. Из-за этого странного градостроительного шаблона ни одна улица не проходит через весь город или не окружает его как магистраль, хотя улица Стивенсона была близка к этому. Дороги никогда не асфальтировали. Это просто спрессованная грязь, как и тропинки любого города, находящегося где-то на границе.

Старые здания, построенные Брауэром и другими китобоями-янки, сгруппированы в южной части города. Это деревянные дома и церкви с колокольнями, покрытые смоляной черепицей и выкрашенные в простые цвета: белый, синий, красный. Они выглядят так, будто стоят где-то в Новой Англии. Приглядитесь и увидите грубые очертания острова Нантакет. Здесь не любят цветочные клумбы, не сажают пионы. Их дворы в прошлом были садами. Рога карибу хранят здесь как сухие ветки на улице Писокак. Собачьи упряжки, выцветшие, с давно поломанными лыжами, прислонены к стене у ближайшего дома северных скаутов. Пустые умиаки, с которых содрали державшие их раньше на плаву тюленьи шкуры, лежат как скелеты каноэ. Везде узлы и перевязи изношенных веревок. У каждого дома есть небольшая выставка лебедок, блоков, крюков, костей.

Будет неправдой сказать, что я не видел тут ни одного дерева. Во дворе недалеко от улицы Стивенсона была стойка, к которой гвоздями прибили листья пластиковой пальмы. Мужчина, живший в этом дворе, любил повторять шутку: «Здесь, в Барроу, за каждым деревом прячется красавица». Он выставил свою самодельную пальму, единственное дерево в городе, чтобы его жена не сердилась на него, когда он в очередной раз рассказывал свою шутку.

С другой стороны лагуны находится Брауэрвилль, часть города, построенная после смерти Чарльза Брауэра. Это заметно по форме зданий. Трехэтажное здание отеля «Вершина мира», куда селятся туристы, приезжающие смотреть на северное сияние, соседствует с чистой геометрией почтового отделения, откуда эти туристы рассылают по всему свету открытки с полярными медведями. Парковка на сотни мест и привычная коробка торгового центра коммерческого продуктового магазина «Аляска» могли быть где угодно: в Блумингтоне, в Тампе, в Портленде. Цены здесь выше, хотя еда та же: пакет салата-латука, корзинки клубники, упаковки замороженных куриных стрипсов.

Третья часть города, расположенная через несколько лагун, – это Арктическая флотская исследовательская лаборатория. Хотя сама лаборатория и закрылась в 1981 году, местные до сих пор продолжают называть эту часть города NARL[53]. Дорога, ведущая через нее, до сих пор называется NARL Road, а здания, построенные NARL, до сих пор стоят. Идея морского ведомства была проста: что бы ни было здесь, на самом краю света, все это необходимо изучить, будь то почва, погода, животные или само место. Они построили специальные ангары – Quonset hut, ангары и общежития, поселили в них ученых. В конце концов военные отдали эту землю местному племенному совету. Они принесли в дар землю, которую изначально украли. Сегодня в этих зданиях находится кампус небольшого университета.

В этой отдаленной части города ВВС построили, почти что тайно, западное окончание линии раннего радиолокационного обнаружения. Ее радары установили вскоре после Второй мировой войны. Технология была тогда совсем новой и служила только для одного. Все ожидали, что именно сюда, в Арктику, прилетят бомбардировщики из СССР. Они привезут с собой ядерные боеголовки для разрушения всех основных городов: Лос-Анджелеса, Вашингтона, Нью-Йорка. После этого удара ВВС должны были бы собрать остатки сил и сбросить свои бомбы над крупными советскими городами. Цепная реакция нападений и ответных ударов последовала бы по всему миру. От городов осталась бы одна зола. Когда бы это ни случилось, конец света начался бы в Барроу.

За несколько месяцев до приезда на Аляску я написал Крейгу Джорджу, биологу, жившему на Аляске уже несколько десятилетий. Я подумывал о том, чтобы убедить своего редактора оплатить эту поездку, поэтому решил, что из разговора с Крейгом я бы мог получить факты, которые можно использовать в моей презентации. Крейгу моя идея не понравилась. Он ответил мне:

Он добавил несколько ключевых, по крайней мере для него, моментов, полученных из его исследований:

В конце своего электронного письма Крейг сообщил, что копию этого письма он отправил юристу ККЭА, который потом ответил, что ККЭА не заинтересована в участии в этой истории, если у них не будет права просмотреть и внести правки в мой итоговый текст. После этого мой редактор сказал, что мне, возможно, стоит связаться с какой-нибудь некоммерческой организацией, чтобы получить финансирование на эту работу (спасибо) и больше почти не отвечал на мои письма. В этой ситуации я повел себя как любой другой адекватный писатель: я купил авиабилет на накопленные мили и расплатился кредиткой за комнату в доме в Барроу.

Мне не нужно было согласие Крейга, или юриста, или комиссии, чтобы поехать попробовать мясо кита. Фестиваль «Налакатук» начался на следующий день после моего приезда. Когда лед начинает таять и выходить в море на охоту становится опасно, китобойные команды инупиатов делят свой улов с первой половины сезона со всеми членами сообщества, которые решат прийти на это событие. Это и есть фестиваль «Налукатак».

Эндрю, человек, сдававший мне комнату в своем доме, сказал, чтобы я пошел на «Налукатак» и взял его долю кита. Просто скажи, что ты от меня, все будет в порядке. Еще он сказал взять с собой нож. Я пошел на берег и сел на брезент там же, где сидел весь город. Дружелюбные люди, сидевшие рядом со мной, спрашивали, кто я и откуда приехал. Я сказал, что я живу в доме Эндрю в NARL, и что он попросил меня взять его долю. Они сказали: «А, конечно, Эндрю».

Чуть позже женщина взяла микрофон, произнесла молитву и спела песню. Дети налили мне в термос горячего чаю. Гусиный суп разлили по мискам. Наконец, китобойные команды вынесли на берег своих китов. До этого дня они провели многие часы, разрезая и распиливая этих гигантов на маленькие куски, которые можно раздать поровну людям в толпе. Они вынесли сотни картонных коробок, в каждой по дюжине кусков китового мяса. Они выкатили бочки, забитые доверху длинными кусками мяса. Все сидели и терпеливо ждали, пока капитан раздавал указания в микрофон. По три куска мяса каждому. По три куска жира каждому. По три куска сушеной печенки каждому.

Пока команды терпеливо проходили через толпу, высчитывая куски так, чтобы всем досталось справедливое количество, люди, сидевшие рядом со мной, объяснили мне, что как надо есть. Когда раздали по три куска мяса, они сказали мне, что их надо есть сырыми. С собой у них была одноразовая посуда, со мной поделились тарелкой. Я отрезал кусок плотного темно-красного мяса и положил его в рот. Он был кровянистым, как свежая говядина, но в нем был вкус океана, соли и моря.

После этого раздали полоски жира, которые рекомендовалось сохранять для готовки. После этого принесли ведро чего-то темного и склизкого. Мои соседи объяснили, что это мясо, жир и кожа, заквашенные в крови кита. Мне сказали, что это надо нарезать очень тонкими кусками, иначе будет сложно жевать. Вкус был очень насыщенным, сильнее, чем у любого другого вяленого мяса, которое я пробовал. Всего пара кусков, а мне уже казалось, что я полностью наелся.

Дети вернулись, наливая чай во все чашки. Члены команды раздавали куски жареного хлеба и свежие апельсины. Люди рядом со мной посчитали, что раздавать всем по свежему апельсину – очень щедро. Это был очень дружный и милый обед, совсем не похожий на церковные обеды. Кажется, до того, как приехать на Аляску, я ожидал увидеть кита, по крайней мере большую его часть, если не целиком, выложенного на лед. Для такого зрелища я прибыл в неправильное время. До поездки я просмотрел несколько видеороликов, что доступны всем желающим. Летящие в воздухе гарпуны, кровь, окрашивающая воду, киты, погружающиеся вглубь, чтобы спастись, белые веревки, вытягивающие их обратно. Это немного напоминает битву с быками: большое тело понемногу ослабляют, из него выпускают кровь, его изнуряют, пока оно медленно не умрет. Ничего такого я не увидел, пока был тут. Убийство и еду здесь разделяли. Этот кит, которого я ел в тот день, был похож на любое другое мясо – разрезанный на небольшие удобные куски.

Вечером я принес Эндрю его долю мяса и жира. Полуночное солнце светило в окно, я лежал на кровати без сна, пытаясь вспомнить, зачем я приехал сюда.

В тот же день гренландские киты проплывали в водах Чукотского моря. Эти киты мигрируют на тысячи километров каждый год. Самые крупные из них достигают длины в двадцать метров и массы тела более ста тонн. Они проплывают мимо, управляя своими гладкими черными хвостами. Они едят весь день, отфильтровывая тысячи и тысячи крилей. Они поют долгие и сложные песни на языке, который мы не можем понять. Они ищут других китов, ищут партнеров. Они поют друг другу.

В мире много людей, которые считают, что убивать таких красивых и сложных существ ради еды – это ужасное занятие. Как написал Крейг в своем письме, многие хотели бы, чтобы это стало незаконным. Каждые несколько месяцев какой-нибудь журналист вроде меня приезжает в город, чтобы написать материал о китах и организациях, борющихся против этого промысла.

Это мнение просто глупо. Ничего не растет в этом городе. Здесь нет ни одной фермы. Вся еда в магазинах стоит огромных денег из-за расходов на доставку со всех концов света. Рестораны и кафе устанавливают свои цены на блюда с расчетом на то, чтобы вытащить как можно больше денег из туристов, приехавших поглазеть на северное сияние и полярных медведей. Жизнь здесь всегда предполагала охоту на оленей, гусей и китов.

С каждым годом становится все сложнее и сложнее предсказать, как пройдет весеннее таянье льдов. Береговая линия медленно исчезает в воде. В этом жестокая ирония. Изменение климата однажды уничтожит этот город, но людям, живущим здесь, говорят, что им надо есть привезенную из Арканзаса курицу – а это только усиливает и ускоряет надвигающийся климатический апокалипсис, – но нельзя есть проплывающих рядом с их домами китов.

Наверно, я прилетел сюда отчасти ради того, чтобы написать статью, в которой смогу обсудить эту иронию. Я хотел рассказать людям, что нам всем было бы лучше, если бы мы могли есть, как эти охотники на китов. Делиться друг с другом едой, которая доступна в местах, где мы живем. Что-то такое. Как и все тексты всех журналов и газет о китобойном промысле, он бы в действительности не имел никакого значения. Он раздражал бы людей, живущих в этих местах, тем, что кто-то, не живший среди них и не понимающий их быт, написал что-то про них. Он раздражал бы людей, живущих далеко отсюда, потому что они верят, что убивать китов нельзя. Конец света все равно когда-нибудь наступит.

Другую и более значимую причину моей поездки объяснить сложнее. В «Моби Дике» есть сцена, где Ахав нагибается над мертвым глазом только что убитого его командой кита и начинает с ним говорить. Мелвилл описывает это так:

Для этого я и отправился туда, хотя понимал, что это глупо и наивно. Я хотел узнать эту тайну. Я хотел верить, что она есть. Это и было то, что я везде искал. Я надеялся, что порядок животных подтвердится, когда я встречусь лицом к лицу с таинством природы и потребую объяснений.

На следующее утро я встретился с парнем по имени Джо, который обещал показать мне свой музей. Музей располагался в двухэтажном здании с видом на Арктический океан. Снизу был большой гараж, закрывавшийся на две большие раздвижные двери. Я пришел к музею раньше Джо и ждал во дворе. Там был сад со старыми вещами: рога карибу и порванные покрышки, веревки и цепи, гарпуны и крюки, высохшие шкуры морских зайцев, сшитые друг с другом, и кости китов, сложенные в круг, как дубовые ветки. Ветер обжигал мое лицо, солнце скрылось за вышедшими серыми облаками. Я уже собирался уйти, когда у дороги появился хромавший Джо. Он был низким и худеньким, его волосы были седыми, он шел неровной походкой. Мы поднялись по узкой лестнице сбоку дома. Я стоял за ним, не зная, может ли он сейчас упасть, когда он заговорил.

«Я развозил по городу воду в грузовиках с цистернами на протяжении двадцати восьми лет. Я занимался этим до 2002 года, а теперь я больше не работаю. Четыре года назад у меня было несколько инсультов, и меня эвакуировали в больницу в Анкоридже, где я пролежал одиннадцать дней без сознания. В тот момент, когда врачи уже собирались отключить меня от систем жизнеобеспечения, я пришел в себя. Я больше не работаю, но чувствую себя хорошо. Я больше здесь не живу. Хотя мне хотелось бы здесь жить».

Он открыл дверь на втором этаже. Пока она медленно открывалась, мне стало ясно, почему он не может здесь больше жить. Вход выглядел как узкий просвет в лабиринте из животных. Полярный медведь стоял с открытой пастью, оскалив зубы. Из другого сделали ковер, его голова выпирала с пола. Из-за полки на меня смотрел, прищурившись, волк. Карибу, лось и баран с толстыми скрученными рогами. Повсюду были длиннохвостые лисы и тощие сурки. Выточенные кости. Воющие койоты. Кости китов. Снежная сова, пикирующая с потолка. Все они навеки застыли в этой темной комнате, скрываясь за тенью, отбрасываемой другими животными и полками, на которых они выставлялись. Музей перерос хозяина. В нем едва ли было место для Джо.

«Все животные здесь родом из Арктики. Будь как у себя дома. Если хочешь, можешь делать фотографии и задавать вопросы. К сожалению, здесь ничего не продается».

Мне почти и не надо было задавать вопросов. Он говорил и говорил, пока я пытался понять, что это за место, что он называет музеем.

Казалось, можно уловить тот момент, когда это было небольшой домашней коллекцией. У стены было несколько китовых костей, а на полках стояли маленькие животные. В боковой комнате стояли витрины с поржавевшим металлом и изношенным деревом. Они выглядели так, что могли бы быть частями привезенных полтора века назад китобойных судов янки. Вполне.

«У меня почти не было денег, когда я приехал сюда. Мне нужны были некоторые вещи, они продавались в городе, но они стоили больше, чем я мог себе позволить. Поэтому я пошел на пляж и нашел там какие-то кости и прочие штуки, и в итоге я стал собирать вещи с пляжа и из других мест», – сказал он.

Было сложно сконцентрироваться на чем-то одном, потому что перед любым предметом стоял какой-то другой. Перед одной полкой с животными Джо держал другую полку, которую он построил, чтобы вместить больше животных. Здесь было много чего другого: банки местного пива Carling Black Label, упаковки от бигмаков из «Макдоналдса», сломанные ружья и вырезки из газет в рамках, картины и фотографии, шкуры и перья, животные и рисунки.

Джо рассказывал, что сорок лет назад он приехал сюда, потому что хотел чего-то простого. Он хотел увидеть полярного медведя. Он не мог объяснить, зачем ему видеть полярного медведя. Он просто сказал, что был молод и это было то, чего ему хотелось. А потом он хотел чего-то еще. Затем он снова чего-то хотел.

Такое бывает, когда ты хочешь что-то понять, когда ты хочешь узнать все, что ты можешь знать. Это прекрасное желание собрать все на свете и организовать то, что тебе удалось собрать так, чтобы коллекция отражала весь мир вокруг, так, чтобы все, что было раньше неизвестно и необъяснимо в окружающем тебя мире, можно было бы увидеть сразу. Этого пытаются добиться карты, музеи, книги и фермы. Они пытаются сделать мир постижимым. Они упорядочивают природу. Они пытаются объяснить порядок животных. Проблема в том, что мир нельзя так свести к порядку, его не охватить одним взглядом. Его нельзя сделать меньше ни на сантиметр. Единственная настоящая карта любой территории – это сама территория. Но мы продолжаем пытаться понять. Это простое человеческое желание. Мы продолжаем расширять свои убеждения и музеи, добавляя в них животное за животным, кость за костью, пока вовсе не останется места. То, что у нас получается, не так велико, как мир, и настолько меньше тайны, которая его окружает. Неудавшиеся собрания сломанных мужчин. Плохо освещенные комнаты, полные бесполезного мусора.

Перед уходом я спросил у Джо, зачем он создал это место. На что он надеялся при создании этой коллекции? Что, по его мнению, она означала?

«Через сто лет, когда меня уже не станет и тебя уже не станет, мне бы хотелось, чтобы это место воссоздали в таком же виде в этом городе и назвали бы Музеем Джо Развозчика Воды. Как сейчас есть музеи Ли Харви Освальда, Абрахама Линкольна и Джона Кеннеди. Я был в третьем классе, когда Кеннеди застрелили. Я не был на месте, где это случилось, но я помню это событие. Помню, что, когда его застрелили, об этом говорили по всем новостям, а бабушка плакала неделю после этого. Все помнят, где они были, когда Кеннеди застрелили, когда застрелили Джона Леннона. Есть такие вещи, о которых, когда люди приходят в музей через сто лет, они могут пойти туда и сказать: “О, я слышал о Джо Развозчике Воды”. Мне бы хотелось, чтобы было так».

Вот еще один важный момент многих историй о мире. Часто они рассказывают нам о человеке, рассказывающем их.

В последний свой день в городе я немного побродил без какой-то определенной цели, задержавшись на пляже, чтобы сделать несколько фотографий того, что было бы рассветом, если бы солнце до этого село. Я прогулялся между старыми домами. Выпил кофе. Я сходил на кладбище и сфотографировал пластмассовые цветы. Я уже не мог ответить на вопрос, что я здесь ищу. Когда я шел по гравийной дороге, проржавевший красный пикап остановился рядом со мной, и водитель опустил окно.

Это был Абель, сосед Эндрю. Мы познакомились на «Налукатаке» за пару дней до этого. Он спросил, куда меня подвезти. Он ехал за водой, смогу ли я помочь? Конечно.

«Ты как-то сказал, что ты писатель. Что за историю ты хочешь написать? Что ты хочешь узнать?»

Я сказал ему, что я приехал сюда за китами, что я хотел попробовать мясо кита, но еще я хотел побольше о них узнать, все, что только возможно, что моя работа в основном сводилась к тому, чтобы ездить в разные места и задавать людям вопросы, записывая все, что они говорят и делают. Я сказал, что понял, что мне нужно поговорить с охотником, с кем-то, кто мог бы мне рассказать о том, как убивают и едят китов.

«А ты не охотник?» – спросил я.

Он ответил, что ходит на охоту всю жизнь.

«Можешь рассказать мне про китов?» – спросил я.

«Мне не хочется все это вспоминать сейчас», – сказал он.

Его ответ принес мне облегчение. Сидя в пикапе Абеля после похода в музей Джо, я уже не хотел делать все то, что предполагается моей работой. Я не хотел приставать к кому-то, пока мне не расскажут то, что я хочу узнать. Я не хотел быть тем парнем, который приходит куда-либо только для того, чтобы найти историю, которой он дополнит свою коллекцию фактов.

Так мы остановились и загрузили воду, я помог Абелю и сказал, что он может высадить меня, где ему удобно, потому что у меня не было никаких планов.

Но тогда он сказал: «Давай я покажу тебе одно место».

И мы поехали до самого конца дороги мимо шоссе эпохи холодной войны, мимо сиреневого футбольного поля, мимо лагерей охотников на уток, где дорога уперлась в пыльный круг. Отсюда было видно только длинную полосу гравия, ведущую до линии горизонта, и тающий лед со всех сторон. Между нами и тем местом висел знак: НЕ ПЕРЕСЕКАТЬ. Он сказал, что это самая дальняя точка города, куда он может меня отвезти.

«Мы ходим туда, за этот знак, я ходил туда каждый год, с тех пор как научился твердо стоять на ногах».

Мы посидели в тишине, и он продолжил:

«Тебе стоит написать о наследии, вот о чем», – сказал он.

Я не сразу его понял. Я не расслышал слово, поэтому попросил повторить его, но и когда он сказал его так, что я разобрал его, я не понял, о чем он.

«О каком наследии?» – спросил я.

Он сказал, что наследие – это то, как его учили, то, как он выходил и учился тому же, чему учили его отца, точно так же, как учили отца его отца, и так далее.

«Так чему же ты там учишься?» – спросил я, показывая на пропадающий за горизонтом гравий.

«Первое, чему ты учишься, – это тому, как заваривать чай», – ответил он.

Через какое-то время мы развернулись, и он высадил меня в городе. Перед тем как выйти из машины, я сказал: «Кажется, здесь становится теплее». Я не имел в виду ничего серьезного. Просто наблюдение о погоде.

Он ответил: «Да, однажды все это место исчезнет».

Той ночью я решил пройти дальше за тот знак.

Когда я вернулся в свою комнату, Эндрю был уже дома вместе с исследователями, обсуждающими их планы на будущее, радиометки на морских зайцах, численности популяций и документы. Мы устроили небольшой обед в складчину. Я принес миску салата из привезенных из Калифорнии ингредиентов: лаймы, авокадо, помидоры черри и листья салата. Это обошлось мне в небольшое состояние. Ученый сделал два блюда из кита. Первым блюдом был нарезанный на тонкие идеально ровные прямоугольные куски мактака, посыпанные приправой Old Bay. Жир таял на моем языке. Второе блюдо – это приготовленный в собственном соку на медленном огне большой кусок мяса кита. Весь дом пропах этим запахом океана. Мясо разварилось как говяжье жаркое. Мы пили привезенный мной виски.

Около полуночи я сказал, что все еще не понимаю, в чем смысл. Что я остановился уже у знака НЕ ПЕРЕСЕКАТЬ. Я сказал, что хочу знать, что было там, на другой стороне. Наверно, я все еще думал, что приехал сюда за чем-то, что можно было привезти с собой назад.

Некоторые из младших исследователей сказали, что пойдут со мной. Они говорили, что там, куда я собираюсь, видели белых медведей. Идти в одиночку было бы небезопасно. Они взяли с собой дробовик. Старший исследователь подвез нас до знака. Мы начали свой путь.

Для этой поездки я купил специальные ботинки. Они были с высокой голенью и водостойкими, со стальной вставкой у носка и с утяжеленным каблуком. Так что как только мы вышли на гравий, я почувствовал, как мои ноги медленно тонут под слоем камней. Мне приходилось вырывать ногу из земли, одну за другой, одну за другой.

Облака сгустились, ветер стал сильным. Ученые шли впереди меня, один из них держал руку на ружье. На протяжении часа или около того это было все, что мы делали: переставляли ноги и тащили их через гравий. Меня одолевало ощущение, что мы полностью выпали из времени, что были одновременно и день, и ночь, вчера и сегодня. Мысли блуждали.

Я собирался просто написать о ферме птиц. Я просто хотел найти приятное место под названием «Спрингер Маунтин». Я хотел, чтобы иллюзии больше не действовали на меня в продуктовых магазинах. Я хотел перестать быть наивным. Я шел туда, куда ведут меня нити исследования, пытаясь распутать все узлы своими пальцами. Я шел, куда бы они меня ни вели, а они привели меня в место, где солнце просто кружилось по небу, холодный ветер выжигал лицо, а тропа вела к концу земли, где ничего никогда не гнило, ничего не уходило, а история просто накапливалась слой за слоем, а потом прилипала к твоей подошве как мусор.

Я знал, чем это закончилось для Ахава, что он получил за свое требование от кита раскрыть «сокрытую в тебе тайну». То же, что случилось с Иовом. Я уже и не помнил эту историю, но на куртках китобойной команды с «Налукатака» были нашиты отрывки из Ветхого Завета с указанием главы и стиха. Я записал тогда те цифры в заметки. За ночь до этого я посмотрел на телефоне, что это за строчки:

В середине девятнадцатого века британский натуралист Альфред Рассел Уоллес подхватил лихорадку на острове Тернате в Малайском архипелаге. На протяжении нескольких лет до того момента, как он заболел, Уоллес собирал по миру птиц и насекомых. В предшествующие жаре дни Уоллес провел инвентаризацию своей коллекции и выяснил, что за предыдущие три с половиной года он собрал 620 видов бабочек, 2000 видов мотыльков, 3700 видов жуков и так далее, всего 8540 видов насекомых. Это было впечатляющее число, он ожидал, что сможет заработать, продав свою коллекцию музею в Англии. Но на остров Тернате он приплыл не за насекомыми. Он отправился туда, чтобы найти животных, мыслями о которых он был одержим: за райскими птицами, как он их называл. Он нашел их в джунглях Амазонки. Теперь он искал их здесь, на противоположной стороне планеты. В любом месте, куда он приплывал, если там было влажно и жарко, в тропиках по всему миру, он находил этих красивых птиц с ярким оперением и причудливыми клювами.

В последнее время его глубоко заинтересовала эта тема, он хотел понять географическое распределение видов. Почему эти птицы обитали здесь? Почему не где-либо еще? Что следовало из того, что этих прекрасных птиц он находил только в джунглях? Его размышления были путаными и стали только еще более путанными от высокой температуры, когда он лежал в промокшей от пота постели в своей комнате, в тропиках. Он ворочался без сна, задаваясь всеми этими вопросами, не зная, пройдет ли жар, не зная, когда он сможет покинуть остров и сможет ли он вообще уехать отсюда. Он мучился так до тех пор, пока перед ним не встал большой вопрос, вопрос, который до сих пор так изводит многих из нас во время тяжелых болезней и неуверенности в будущем:

Почему некоторые умирают, а другие выживают?

Откровенно говоря, на этот вопрос есть много ответов. В зависимости от того, как ляжет тень в вашей тропической комнате в эту лихорадочную ночь, вы можете набрести на один из бесконечного множества возможных ответов. Вся литература, начиная с Ветхого Завета и до наших дней, может быть ответом на этот вопрос. В ту ночь жар привел Уоллеса к такому заключению:

Он знал, что его вывод очевидный, что ничего не могло быть проще и яснее, вот почему он так легко убедился в том, что это должно быть истинно, потому что это было так же очевидно, как и все остальные простые вещи, которые он знал о мире и в истинности которых он не сомневался. Несмотря на жар, Уоллес сумел найти в себе силы, чтобы записать все это. Множество способов, которыми смерть и разрушение работали на то, чтобы улучшить вид. Он положил свои записи в письмо, предназначенное единственному известному ему человеку, который так же глубоко продумал все это. Когда Чарлз Дарвин написал ответ Уоллесу, он сказал, что, конечно же, уже думал об этом, просто все никак не может опубликовать свои размышления. В следующем году Дарвин издал «Происхождение видов». В четвертой главе этой книги, «Естественный отбор, или Выживание наиболее приспособленного», Дарвин не отметил вклад Уоллеса.

Все это, похоже, нисколько не потревожило Уоллеса. Когда болезнь прошла, он уехал с острова и продал мертвых насекомых и животных в музей, как и собирался, а потом написал свои книги, где разложил свои наблюдения и медленно, почти без усилий, высох до сноски в истории.

На историю Уоллеса я наткнулся намного позже той ночи на Аляске, намного позже того, как я покончил со своим исследованием, после того, как я перестал верить, что когда-либо напишу «Порядок животных». Я сдался, стал снова проводить свои дни за написанием ресторанных обзоров или сочинением пустяковых текстов для журналов, я заказывал по две бутылки вина за ужином, потом долго отсыпался и проводил медленное утро следующего дня в кровати или в библиотеке, читая то, что попадется под руку. Как бы то ни было, когда в один из моих дней в библиотеке я пробежал глазами по старому потрепанному экземпляру мемуаров Уоллеса, я заметил очевидное упущение, ту часть, которую всегда пропускают в историях такого рода.

Уоллес ездил по миру и убивал животных, пока не понял, кто он такой. И это не упрощение. Это факт его истории, если рассказывать ее без прикрас. Что бы и где бы Уоллес ни изучал, или собирал, или находил, или оставлял для себя, все написанные и сказанные слова были просто эвфемизмами для убийства. Часто он нанимал местных охотников, и они делали его работу за него, выходили в джунгли, находили птиц и убивали их. После того как тела были у него, он мог приступать к работе: мог начать снимать с них кожу для сохранения оперения. Это занятие было серьезным. Он знал, что должен это делать, если хочет понять райских птиц, разобраться в распределении видов. Только убивая, понял он, мы можем понять, как мы живем.

Сидя там, в библиотеке, я почувствовал что-то неясное, но наверняка похожее на жар Уоллеса в тропической комнате. Это ощущение заставляло меня задавать себе вопросы один за другим. История Уоллеса не казалась мне уникальной. Скорее наоборот, она была похожа на все истории о знаниях, которые я читал. Истории о картах, или о медицине, или о науке, или о политике, или о войне, или о торговле. Все это были истории о людях, отправлявшихся убивать, узнавая за этим делом, кто они такие, не так ли? Уоллес думал, что своими убийствами он нашел ответ для нас всех, и в некотором смысле так и есть. Но он немного опоздал.

Последние пару лет это было моим единственным занятием. Я старался подсчитать: сколько цыплят я убил, или перепелок, или уток, или индюшек, или коров, или коз. Сколько коров отправлялось на бойню в дни, когда я был на смене? Сколько цыплят я вытащил из ошпаривателя? Тысячи? Где-то так. По крайней мере, у меня не получилось застрелить оленя. Я съел лишь несколько кусков кита. Я продолжал убивать этих животных, продолжал есть их, потому что хотел узнать, кто я такой и каково мое отношение к ним.

До того момента я не понимал, что ответом на мой вопрос был сам вопрос, который я задавал. Мы убиваем животных и едим их, потому что они могут сказать нам, кто мы такие. Это ясно и без всякого языка. Все там же, где и всегда, на языке. Дело во вкусе, в удовольствии от вкуса, в удовлетворении, в радости от поедания мяса. Мы хищники, убийцы. Мы умеем убивать. Нам нравится это. Мы получаем это знание раз за разом, каждый раз, когда мы едим животное. Наши языки нам не врут. Мне не нужно было собирать всю информацию, что я собрал, чтобы понять, что это правда. Так же и Уоллесу в действительности не была нужна его коллекция мертвых птиц. Правда в том, что я просто этого хотел, я просто хотел собрать свою маленькую коллекцию точно так же, как хочу съесть жареную куриную ножку, когда вижу ее на тарелке. Эта истина так очевидна и проста, как были просты и очевидны те вещи, о которых Уоллес думал той ночью, когда у него был жар. Наши языки нам об этом все время говорили; нам просто нужно было попробовать это, чтобы понять истину. Это совсем не тайна. Успокоение от природы в том, что мы не единственные убийцы. Мы просто одни из многих, из всех убийц мира, все эти убийства складываются в наши жизни. Мы принадлежим к великой цепи. Это наше наследие.

Той последней ночью на Аляске полоса из гравия становилась все тоньше и тоньше. Было видно, как именно поднимающиеся воды поглотят эту землю. Мы видели то место, где однажды начнется конец света.

Когда мы дошли до края земли, мы нашли большой двор, по которому были разбросаны кости и куски китов. Было несколько свежих костей, на ребрах все еще виднелись белый жир и красная кровь, но большинство костей были просто старыми изношенными останками, обычные серые кости. Они казались древними. Серые кости были везде: в длинных стопках и кучах лежали длинные тонкие ребра и старые толстые позвонки, и черепа, проваливающиеся в гравий под землю. Среди них валялись более новые вещи: куски валежника, пакеты из-под чипсов, ржавые консервные банки и бутылки из-под газировки. Было немало мусора. Старая лодка. Полуночное солнце вышло из-за облаков, и лед стал блестеть.

Мы стояли там, на самом краю нашего мира, и смотрели на то, как мимо плывут тающие ледники. Той ночью я все еще был в поисках. Я все еще верил, что найду «Спрингер Маунтин». Я все еще искал какого-то ответа, мне нужно было разгадать эту тайну. Но мне казалось, что я уже много раз был в этом месте. Я возвращался к этому месту, потому что хотел узнать, какие слова могут вырасти из этих вещей, чтобы объяснить весь мир вокруг них. Как и в любой другой раз, я внимательно слушал и смотрел на все, что было вокруг меня. Я пытался почувствовать все, что мое замерзшее лицо могло ощутить. Ветер, свистящий в наших ушах, солнце, светящее на наши головы, кости, хрустящие под нашими ногами. И, как в любой другой раз, я не мог найти подходящих слов. Природа предложила тот же ответ, что и всегда. Я не сделал ни одной заметки.

Adams, Carol. The Sexual Politics of Meat: A Feminist-Vegetarian Critical Theory. L. Continuum, 2010.

Agee, James, and Walker Evans. Let Us Now Praise Famous Men. Boston: Houghton Mifflin, 1941.