XXX. Другом Пирифоя Тесей сделался, говорят, следующим образом. Рассказы о его силе и замечательной храбрости знали все. Пирифой захотел испытать их, убедиться в них опытом. Он угнал из Марафона быков Тесея и, узнав, что он гонится за ним вооруженный, не убежал, но повернул ему навстречу. Взглянув друг на друга, они были очарованы каждый красотой другого, пришли в восторг от смелости противника и не начали боя. Пирифой первым протянул руку и просил Тесея быть его судьей относительно кражи им его быков, обещая уплатить штраф, какой он ему наложит. Тесей простил его и предложил ему быть его другом и союзником. Свою дружбу они скрепили клятвой. Когда затем Пирифой стал готовиться к свадьбе с Деидамией, он пригласил Тесея приехать к нему – посмотреть его владения и погостить у лапифов. На свадебный пир он пригласил и кентавров. Когда они стали вести себя нагло и приставать к женщинам, лапифы приняли последних под свою защиту. Одних из кентавров они убили, других победили на войне и выгнали потом из их владений, причем в походе принимал участие и их союзник, Тесей. Геродор рассказывает об этом иначе: Тесей пришел на помощь лапифам тогда, когда война уже началась; в то время он в первый раз увидел Геракла, причем считал за честь, что встретился с ним в Трахине, где тот отдыхал после своих скитаний и подвигов. При встрече они выказали один другому чувства уважения и дружбы, каждый осыпал другого похвалами. Тем не менее скорей можно верить тем, кто рассказывает, что они не раз виделись раньше; что Геракл был посвящен в таинства мистерий благодаря стараниям Тесея и что раньше посвящения он был очищен, по его желанию, от некоторых тяготевших над ним невольных преступлений.

XXXI. Тесею, по словам Гелланика, было уже пятьдесят лет, когда он похитил Елену, слишком молодую для него. Чтобы защитить его от обвинения в величайшем из его преступлений, некоторые рассказывают, будто Елену похитил не он – похитили ее Идас и Линкей – и что он только получил ее с условием стеречь и отказать Диоскурам в ее выдаче. Мало того, они говорят, будто ее отдал ему Тиндарей из страха перед сыном Гиппокоонта, Энарсфором, который хотел увезти Елену, когда она была еще ребенком. Но самый вероятный рассказ, подтверждаемый многочисленными писателями, состоит в следующем. Оба друга приехали в Спарту, похитили девушку, когда она плясала в храме Артемиды-Ортии, и бежали. Посланные преследовать их не гнались за ними дальше Тегеи. Очутившись в безопасности и придя в Пелопоннес, похитители условились, что тот, кому по жребию достанется Елена, должен помочь товарищу добыть жену. Когда, по условию, они бросили жребий и она досталась Тесею, он взял девушку, которой еще рано было выходить замуж, отвез ее в Афидны, оставил при ней свою мать и поручил ее своему другу, приказав беречь ее и не показывать никому; сам же, желая отплатить Пирифою услугой за услугу, уехал с ним в Эпир за дочерью царя молосского, Аидонея, который назвал свою жену Персефоной, дочь – Корой, собаку – Кербером. Каждый из женихов обязан был драться с собакой. Победитель мог получить руку девушки. Узнав, однако, что Пирифойс товарищем приехали не как женихи, а как воры, царь тотчас же затравил Пирифоя своей собакой, а Тесея заключил под крепкую стражу.

XXXII. В это время Менестей, сын Петеоя, внук Орнея и правнук Эрехтея, начал, говорят, первый льстить народу и заискивать у афинской черни. Он вооружал, возмущал аристократов, давно озлобленных против Тесея, считавших его похитителем той царской власти, которую имел в своем деме каждый из знатных людей, соединившего всех в один город для того, чтобы «всех их сделать своими подданными и рабами». Чернь он возбуждал и волновал, указывая на то, что она видит только тень свободы, в действительности же лишена отечества и права совершать религиозные обряды и вместо того, чтобы повиноваться многим добрым и законным царям, избрала своим владыкой одного пришлеца и чужеземца. Его мятежным замыслам много помогло вооруженное нападение сыновей Тиндарея. Говорят даже, что они явились исключительно по его просьбе. Сперва они никого не трогали и только требовали выдачи сестры; но когда граждане отвечали, что ее нет у них и что они не знают, где она находится, они начали войну. Академу удалось каким-то образом узнать ее тайное пребывание в Афиднах, и он сказал об этом ее братьям, вследствие чего Тиндариды воздавали ему почести еще при его жизни, спартанцы же при своих неоднократных вторжениях в пределы Аттики, опустошая всю страну, не трогали Академии из уважения к памяти Академа. Дикеарх говорит, что тогда вместе с Тиндаридами участвовали в походе два аркадца, Эхедем и Мараф. От имени первого произошло нынешнее название Академии, об имени второго напоминает дем Марафон, потому что перед сражением Мараф добровольно заколол себя вследствие полученного им оракула.

Подступив к Афиднам, Тиндариды одержали победу и взяли город. Здесь, говорят, пал между прочими товарищ Диоскуров в том походе – сын Скирона, Галик, имя которого носит одно место в Мегариде, так как там находится его могила. Историк Герей рассказывает, что он пал под стенами Афидн от руки самого Тесея, и в подтверждение своих слов приводит следующие стихи о Галике:

XXXIII. Но едва ли были бы взяты Афидны и уведена в плен мать Тесея, если бы он сам присутствовал при этом.

Взятие Афидн привело в ужас население столицы. Менестей убедил народ впустить Тиндаридов в город и оказать им дружеский прием, так как они ведут войну единственно с Тесеем, который первым оскорбил их, другим же делают добро и спасают их. Тиндариды оправдывали его отзыв о них: из своих завоеваний они не оставили себе ничего, хотя все принадлежало им, и просили только посвятить их в таинства, так как они имели с городом общего не менее, чем Геракл. Просьба их была исполнена: Афидн усыновил их, как Пилий Геракла. Им оказали божеские почести и назвали «знаками», или потому, что они заключили перемирие, или потому, что приложили все старания, чтобы находившееся в городе громадное войско никого не обидело: «анакос эхэйн» значит по-гречески «заботиться или беречь кого-либо». Быть может, здесь надо искать происхождение слова «анакс», титула царей. Некоторые говорят, что слово «знаки» намекает на явление на небе звезд: в Аттике говорят «анекас» – «вверху» и «анекатен» – «сверху».

XXXIV. Пленная мать Тесеева, Этра, была, говорят, уведена в Спарту, откуда вместе с Еленой отправилась под Трою. У Гомера мы читаем, что в числе уехавших с Еленой находилась и

Некоторые считают этот стих подложным, так же как миф о Мунихе, плоде тайной любви Лаодики к Демофонту, Мунихе, воспитанном, говорят, Этрой в Трое. Истр держится собственного, ничего общего с другими не имеющего предания, говоря об Этре в тринадцатой книге своей «Истории Аттики». Точно так же некоторые рассказывают, что Александр, известный в Фессалии под именем Париса, был побежден Ахиллесом и Патроклом в битве на берегах Сперхея, но что, в свою очередь, Гектор взял и разрушил Трезену, причем ему попалась в плен оставленная там Этра. Но рассказ этот весьма невероятен.

XXXV. Принимая у себя в доме Геракла, Аидоней вспомнил случайно, в разговоре о Тесее и Пирифое, о том, с каким намерением они пришли к нему и как он наказал их, догадавшись об их планах. Гераклу было тяжело слушать, что один из них погиб злою смертью, другой – ждет ее себе. Он считал напрасным упрекать теперь царя за смерть Пирифоя, но стал просить, в знак личного одолжения ему, об освобождении Тесея. Аидоней согласился, и освобожденный Тесей вернулся в Афины, где у него были еще сторонники.

Все участки земли, которые раньше выделил ему город, он посвятил Гераклу – кроме четырех, по словам историка Филохора, – и приказал вместо «Тесеевых» звать их «Геракловыми». Он по-прежнему хотел стоять во главе государства, быть при кормиле правления, но встретил ропот и недовольство. Тех, кого он оставил своими врагами, он нашел людьми не только ненавидящими, но и не боящимися его. В черни он заметил сильную перемену к худшему: она ждала ухаживаний, вместо того чтобы молча исполнять приказания. Он в первый раз принужден был употребить силу; но не смог подавить козни, противники победили его. Наконец, он сложил власть, отправил свое семейство в Эвбею, к сыну Халкодонта, Элефенору, сам же, изрекши в Гаргетте проклятие афинянам, – место это называется в настоящее время Аратерием, – отплыл на Скирос, рассчитывая на свою дружбу с его населением; кроме того, у него находились на острове наследственные поместья. Скиросским царем был в то время Ликомед. Тесей явился к нему и просил вернуть ему его землю, намереваясь поселиться там. Другие рассказывают, что он просил у царя помощи против афинян. Ликомед – боялся ли он его громкого имени или желал угодить Менестею, трудно сказать, – взошел с ним на высокое место острова, как будто бы затем, чтобы показать ему его землю, столкнул его со скалы и убил. Некоторые говорят, впрочем, что Тесей сам поскользнулся и упал, прогуливаясь, по привычке, после обеда. Тогда на его смерть никто не обратил внимания – афинский престол занимал Менестей, и сыновья Тесея отправились вместе с другими в поход под Трою в качестве простых граждан и, когда Менестей был убит, вернулись и утвердились на престоле, – но потом афиняне установили Тесею почести, как герою, по многим причинам: между прочим, многие, сражавшиеся с персами при Марафоне, видели носившийся пред ними призрак Тесея с оружием, ведшего их на врагов.

Эвбея – крупный древнегреческий остров, расположенный в Эгейском море.

Скирос – греческий остров в Эгейском море. По древним преданиям, легендарный герой Троянской войны Ахиллес какое-то время жил на Скиросе.

XXXVI. После окончания Персидских войн в архонтство Федона пифия дала афинянам оракул – взять кости Тесея, с почетом перенести их и хранить в городе. Взять их и найти гробницу было трудно благодаря необщительности и грубости жителей острова – долопов.

Когда, однако, Кимон взял остров – об этом я говорил в его жизнеописании, – он пожелал, чтобы высокая честь найти могилу героя выпала ему. И вот, говорят, орел стал однажды рыть клювом какой-то холм и рвать когтями землю. Кимон, по внушению свыше, приказал рыть землю. Нашли гроб с исполинским остовом, возле которого лежало медное копье и меч. Когда Кимон привез их на своих триерах, обрадованные афиняне устроили им пышную, торжественную встречу с жертвоприношениями, как будто сам герой вернулся в их столицу. Прах его покоится в центре города, возле нынешнего гимнасия, и считается местом убежища для рабов и всех несчастных и боящихся сильных, как и сам Тесей был защитником и помощником других и ласково выслушивал просьбы угнетенных.

Главную жертву в честь его приносят восьмого пианепсиона, в тот день, когда он вернулся с молодыми людьми с Крита. Ему приносят жертвы и восьмого числа других месяцев, быть может потому, как объясняет историк Диодор Путешественник, что в первый раз он вернулся из Трезены восьмого гекатомбеона или же вследствие того, что считают это число более достойным его, нежели другое: он считается сыном Посейдона. Посейдону же приносят жертвы каждого восьмого числа. Восемь – куб первого четного числа и двойной квадрат его, поэтому оно напоминает о постоянстве и прочности силы божества, которое мы зовем Неколебимым и Земледержцем.

Кимон (ок. 504–449 гг. до н. э.) – афинский полководец и политический деятель времени Греко-персидских войн, сын Мильтиада, полководца и стратега в битве при Марафоне. Жизнеописание Кимона сохранилось.

XXI. Он хотел было обедать, когда ему доложили, что между пленными находятся мать, жена и две дочери Дария. Увидев его колесницу и лук, они стали бить себя и рыдать, считая царя убитым. Александр несколько времени оставался спокойным. Их судьба трогала его сильней, нежели собственная, и он отправил к ним Леонната, приказав передать, что Дарий жив и, кроме того, им не следует бояться Александра, – он ведет войну за власть с Дарием; что же касается их, они будут получать все, что им шло, когда Дарий был царем. Уже одни его слова показались женщинам ласковыми и милостивыми, но еще бóльшую гуманность увидели они в его распоряжениях. Царь позволил им похоронить тех из персов, кого они желают, взяв для этого из добычи платья и украшения. Он ничуть не уменьшил штата их прислуги или оказываемых им почестей; содержание же они получали больше прежнего. Но лучшая, истинно царская милость попавшим ему в плен благородным и высоконравственным женщинам состояла в том, что они не слышали, не подозревали и не ожидали с его стороны ничего оскорбительного для их чести. Можно было думать, что они находятся не в лагере неприятелей, но живут под защитой, в священном, недоступном храме дев, живут в уединении, никем не видимые. По рассказам, жена Дария была первой красавицей из всех цариц, как и сам Дарий – очень красивым и высоким мужчиной, дочери же их были похожи на отца с матерью, однако Александр не коснулся ни одной из них, как и вообще не знал до брака другой женщины, кроме Барсины. По-видимому, он считал более приличным для царя побеждать свои страсти, нежели побеждать врагов. Барсина осталась после смерти Мемнона вдовой и попалась в плен в окрестностях Дамаска. Она получила греческое воспитание и отличалась мягким характером. Матерью отца ее, Аргабаза, была дочь царя. Парменион, по словам Аристобула, посоветовал Александру сойтись с этой прекрасной и благородной женщиной. Видя других пленниц, отличавшихся красотой и высоким ростом, Александр говорил шутя, что персиянки больны глазами. Противополагая их красивой наружности красоту воздержания и умеренности, он отослал их назад, как лишенные жизни статуи.

XXII. Командовавший войсками, расположенными на берегу моря, Филоксен написал ему, что у находящегося при нем тарентца Теодора есть два продажных мальчика замечательной красоты, и спрашивал, не желает ли царь приобрести их. Александр вышел из себя и несколько раз громко спрашивал друзей, неужели Филоксен заметил в нем что-либо дурное, если делает ему такие гнусные предложения. Он отправил Филоксену письмо, наполненное ругательствами, и велел послать Теодора с его товаром прочь. Точно так же он сделал выговор Гагнону, написавшему ему, что хочет купить и привезти ему гремевшего в Коринфе красотой Кробила.

Получив известие, что служившие под командой Пармениона македоняне Дамон и Тимофей изнасиловали жен некоторых из наемников, царь отправил Пармениону письмо с распоряжением казнить в наказание этих людей «как диких зверей, появившихся на свет для людской гибели», если они окажутся виновными. В том же письме он говорит лично о себе: «Я не только не видел жены Дария и не желал видеть ее, но даже не позволял никому говорить ничего о ее красоте». По его словам, из сна и любовных наслаждений убеждается он главным образом, что он человек, – страдания и наслаждения происходят одинаково от нашей слабости.

Он был крайне воздержан в пище и доказал это, между прочим, словами, сказанными Аде, которая получила от него титул матери и карийский престол. Из расположения к нему она ежедневно посылала ему много кушаний и сластей, наконец, стала даже посылать лучших поваров и пекарей. Александр сказал, что не нуждается в этом, лучших поваров ему дал, по его словам, его воспитатель Леонид, а именно марш ночью для завтрака и скромный завтрак для ужина. «Мой воспитатель, – говорил он, – часто приходил ко мне и открывал ящики, где лежала моя постель и одеяло, чтобы видеть, не оставила ли мне моя мать какого-либо лакомства или чего лишнего…»

XXIII. И страсть его к вину была не так велика, как думают. Это было видно из того, что он не столько времени проводил за питьем, сколько в разговорах, причем за каждым кубком всегда произносил длинную речь. Кроме того, это происходило тогда, когда у него было много свободного времени. Но когда следовало приниматься за дело, ни пирушки, ни сон, ни шутки, ни свадьбы, ни театр не могли остановить его, как других полководцев. Доказательством этому – его жизнь: он прожил мало, но наполнил мир бесконечным рядом громких подвигов. В свободное время он, встав, прежде всего приносил жертву богам, затем тотчас же садился завтракать, потом остальной день проводил в охоте, распоряжениях, отдаче приказаний по войскам или чтении. Если он в дороге не слишком спешил, он учился по пути или стрелять из лука, или вскакивать в колесницу на ходу и спрыгивать с нее. Часто он для развлечения устраивал охоту на лисиц или птиц, что можно видеть из его дневника. Если он останавливался на квартире, он или шел в баню, или мазался маслом, спрашивая своих пекарей и поваров, приготовлен ли обед как следует. Обедать садился он поздно, когда уже начинало смеркаться. Замечательны его заботливость и внимание в отношении стола— он хотел, чтобы всех угощали одинаково и без всякого пренебрежения. Выше я заметил, что он долго сидел за кружкой вина вследствие своей разговорчивости. Вообще, раньше он был во всех отношениях самым приятным из царей в обществе и привлекал к себе всех, но теперь сделался неприятным из-за своей хвастливости и слишком походил на простого солдата. Он стал бахвалом и отдался льстецам. Они ставили в неловкое положение лучших гостей, не желавших ни спорить с ними в лести, ни отставать от них в похвалах Александру – первое в их глазах было низко, второе – опасно. После выпивки он шел в баню и часто спал вплоть до полудня, иногда же проводил в кровати и целый день. Он был так умерен в отношении дорогих кушаний, что даже очень редкие плоды и рыб, привозимых к нему из-за моря, посылал каждому из своих друзей, ничего не оставляя одному себе. Но обед его был всегда великолепен. Вместе с его успехами увеличивались и расходы на стол, дошедшие в конце концов до десяти тысяч драхм. Больше они не увеличивались. Такую же сумму должны были тратить и принимавшие Александра.

XXIV. После сражения при Иссе царь отправил в Дамаск взять деньги, обоз, детей и жен персов. В этом случае солдаты фессалийской конницы очень нажились. Они отличились в сражении, поэтому царь нарочно послал их туда с целью дать им возможность набить карман.

Лагерь македонян был в изобилии наполнен всем. Тогда македоняне в первый раз узнали, что такое золото, серебро, женщины и жизнь персов, и спешили по следам персов, отыскивая их богатство.

Между тем Александр решил прежде всего стать твердой ногой при море. Цари Кипра немедленно явились к нему с предложением сдачи. Финикия также покорилась ему, кроме Тира. Александр осаждал Тир в продолжение семи месяцев, причем сделал плотину, поставил машины и окружил его со стороны моря эскадрой в двести триер. Однажды он увидел во сне Геракла, который дружески приветствовал его со стены и звал к себе. Многие тирцы видели во сне, будто Аполлон обещал уйти к Александру, – ему «не нравились городские порядки». За это жители поступили с богом, как с пойманным на месте преступления дезертиром, – перевили его колоссальную статую веревками, прибили гвоздями к постаменту и назвали «поклонником Александра». Александр увидел и другой сон. Ему казалось, будто с ним шутил издали сатир. Тогда царь захотел поймать его, но сатир вырвался. Наконец после долгих просьб и беготни он отдался ему. Гадатели, разделяя имя сатир на две части – «Са» и «Тир», – верно объяснили царю, что Тир будет твоим. До сих пор еще показывают источник, где он увидел, говорят, сатира. В самый разгар осады Александр предпринял поход против арабов, живших при Антилибане. Он очутился в опасности из-за своего воспитателя, Лисимаха. Он отправился вместе с ним, говоря, что не хуже, не дряхлее Феника. Подойдя к горам, Александр слез с лошади и пошел пешком. Другие далеко опередили его. Был уже вечер. Вблизи находились неприятели; но царь не хотел оставить выбившегося из сил, усталого Лисимаха, напротив, старался ободрить его и шел вместе с ним. Благодаря этому они с несколькими солдатами отдалились незаметно от главного войска и должны были ночевать в опасном месте, в темноте и на сильном холоде. Александр увидел вдали множество костров, разведенных там и сям неприятелями. Надеясь на легкость своего тела и постоянно обладая способностью утешать македонян в затруднительном положении, принимая участие в их опасностях, он подбежал к ближе других сидевшим у разложенного костра арабам, убил мечом двух из них, схватил головню и принес ее к своим. Они развели большой огонь и навели на арабов такой страх, что те тотчас бежали. Напавших затем на них они прогнали и безопасно провели ночь. Этот рассказ встречаем у Харета.

Цари Кипра – на момент восточного похода Александра Кипр уже несколько столетий находился под властью персидской империи, в составе сатрапии Иония. После смерти Александра остров стал частью державы Птолемеев.

Тир – один из древнейших городов, торговый центр древней Финикии, сейчас находится на территории современного Ливана.

«Са» и «Тир» – по-древнегречески «σά» – мн. число от притяжательного местоимения «σόν» – ср. род от «σός», что значит «твой».

XXV. Осада Тира кончилась следующим образом. После целого ряда тяжелых трудов Александр давал отдых большинству солдат и только немногих водил к стенам, чтобы не давать покоя неприятелям. В то время как Аристандр приносил жертву, он увидел несколько знаков в ее внутренностях и смелее обыкновенного объявил присутствующим, что город, наверное, будет взят в этом месяце. Ответом ему были насмешки и улыбки – был последний день месяца. Царь заметил его смущение. Он всегда желал одного – чтобы предсказания оракула исполнялись, поэтому приказал считать этот день не тридцатым, а двадцать восьмым. Немедленно затрубили в трубы, и он повел армию к стенам с большей смелостью, чем думал сначала. Нападение было горячим. Даже оставленные для защиты лагеря солдаты не вытерпели и побежали на помощь. Тирцы отчаялись в спасении, и город был взят в тот же день.

Аристандр Темесский (IV в. до н. э.) – прорицатель и мантик, сопровождал Александра в его походе.

Затем царь осадил Газу, самый большой город Сирии. В это время какая-то птица пустила сверху ком земли, который упал ему на плечо. Потом птица села на одну из машин и незаметно запуталась в сетках из жил, которые употребляли для поворачивания канатов. Предзнаменование исполнилось так, как заранее предсказал Аристандр, – Александр был ранен в плечо, но взял город.

Он сделал много подарков из добычи Олимпиаде, Клеопатре и своим друзьям, воспитателю же своему, Леониду, отправил ладану на пятьсот и мирры – на сто талантов, вспомнив об одной из надежд своего детства. Однажды, если не ошибаюсь, во время жертвоприношения, Александр схватил полную горсть ладана и бросил в огонь. Леонид заметил ему: «Когда ты, Александр, покоришь страну, богатую ароматами, ты можешь воскурять фимиам полной рукой, а теперь бережно употреб-ляй, что у нас есть». Теперь Александр написал ему: «Посылаю тебе вдоволь ладану и мирры, чтобы ты перестал скупиться в отношении богов».

Клеопатра (355–308 гг. до н. э.) – дочь Филиппа II и Олимпиады, царица Македонии, регент Эпира, родная сестра Александра. Во время празднества, приуроченного к свадьбе Клеопатры и ее дяди Александра I, царя Эпира, был убит Филипп II. После смерти Александра перенесла свою резиденциюв Сарды (Лидия), через несколько лет неудачных попыток обзавестись политическим союзом с одним из диадохов пала от руки одного из них, Антигона I Одноглазого.

Мирра – растение, из которого добывается ароматическая смола.

XXVI. Во время приема драгоценностей и вещей, принадлежавших Дарию, Александру принесли ящик – самый замечательный из находившихся там предметов. Царь спросил друзей, какую драгоценность всего лучше хранить в нем, по их мнению. Ответы были различны. Тогда он сказал, что сюда он положит на хранение «Илиаду». Об этом мы находим одинаковые рассказы у многих писателей, заслуживающих доверия. Если справедливо то, что говорят александрийцы, ссылаясь на Гераклида, – Гомер был, по-видимому, хорошим советником Александра и товарищем его в походах. Покорив Египет, Александр хотел, рассказывают, выстроить большой и многолюдный город, заселив его греками, и назвать своим именем. По совету архитекторов он выбрал место, почти размерил его и окружил стеной. В это время он увидел ночью странный сон. Ему приснился совсем седой старик, который подошел к нему и сказал стихи:

  На море шумно-широком находится остров, лежащий  Против Египта. Его именуют там жители Фаросом.

Александр немедленно встал и отправился к Фаросу, тогда еще острову несколько севернее канобского устья, теперь же соединенному насыпью с материком. Он увидел место, чрезвычайно выгодное. Оно представляет из себя полосу земли, довольно широкую, отделяющую большое озеро от моря, оканчивающегося большой гаванью. Царь сказал, что Гомер, во всех отношениях замечательный человек, теперь является в роли весьма талантливого архитектора, и приказал сделать новый план города, приспособляясь к условиям местности. За неимением мела архитекторы взяли муку и сделали из нее на черном грунте равнины нечто вроде круглого залива. Прямые основания равной длины заключали периферию, имевшую по краям вид хламиды. Царь был в восторге от плана, как вдруг с реки и озера поднялось бесчисленное множество различного рода птиц. Как туча, слетелись они на это место и склевали всю муку, и даже Александр смутился, увидев в этом дурное знамение. Но гадатели советовали ему не падать духом, уверяя, что основанный им город будет очень богат и в состоянии кормить людей различных племен.

Фарос – небольшой островок рядом с будущей Александрией, на котором впоследствии македонский военачальник и фараон Птолемей I возвел знаменитый Александрийский (Фаросский) маяк, одно из семи чудес Древнего мира. Описания острова и маяка оставили такие античные авторы, как Диодор Сицилийский, Плиний Старший и др. Маяк стал жертвой нескольких землетрясений и не сохранился, отдельные каменные фрагменты в XV веке были использованы для строительства средневековой крепости Кайт Бей.

Александр приказал надзирателям за постройкой начать работы, сам же отправился в храм Амона. Путь был длинен, кроме того, труден и утомителен. Он был также опасен в двух отношениях – дорога была безводной, так как в продолжение многих дней приходилось идти по пустыне; затем грозила опасность со стороны южного ветра, если бы он начал дуть с силой во время пути по бесконечной равнине глубокого песка, что, говорят, и случилось давно, во время похода Камбиза: ветер поднял холмы песка, привел в движение всю его равнину и засыпал насмерть пятьдесят тысяч человек. Почти все думали обо всем этом, но было трудно отговорить Александра, раз он решил что-либо. Счастье, послушно исполняя его планы, сделало его упрямым в его решениях. Смелый во всем, он даже в отношении неодушевленных предметов выказывал непреклонное упрямство и хотел одолеть не только врагов, но и место, и время.

Храм оракула Аммона – храм древнеегипетского бога Амона в самом отдаленном египетском оазисе Сива в западной пустыне. Греки и македоняне отождествляли божество как ипостась громовержца Зевса. Храм был возведен при фараоне Амасисе II (XVI династия), правившем ок. 570–525 гг. до н. э. Он находится на возвышении и имеет довольно простой архитектурный план: открытый двор, первый вестибюль, второй вестибюль и святилище.

Поход Камбиза – персидский царь (530–522 гг. до н. э.), старший сын Кира II, основателя династии Ахеменидов. Здесь Плутарх, возможно, ссылается на таких авторов, как Геродот; по легенде, записанной историком, войско накрыла песчаная буря.

XXVII. Во время этого похода при всех затруднениях верили больше в помощь Александру свыше, нежели данным ему впоследствии оракулам. Прежде всего выпал большой дождь и даже ливень, что освободило войско от страха терпеть жажду. Благодаря им раскаленный песок остыл, сделался влажным и осел. Воздух стал легче для дыхания и чище. Через некоторое время вехи, которые были расставлены для проводников, упали. Солдаты сбились с дороги и, не зная, где находятся, отставали один от другого. Вдруг появились вороны, взявшиеся указывать дорогу. Они летели впереди, вслед за ними или сзади и спешили или ждали, когда другие запаздывали или медлили. Самое удивительное рассказывает, однако, Каллисфен: своим криком по ночам они сзывали сбившихся с дороги и карканьем выводили на верный путь.

Когда царь пришел через пустыню к месту назначения, жрец Амона поздравил его от имени бога, как его отца. Александр спросил его, не скрылся ли кто из убийц его отца. Жрец советовал ему не кощунствовать – отец его не человек. Тогда царь переменил форму вопроса и спросил, всех ли убийц Филиппа наказал он, и, наконец, относительно своей власти – позволяет ли ему бог сделаться владыкой вселенной. Оракул ответил, что позволяет и что Филипп отомщен вполне. Затем Александр сделал оракулу великолепные подарки и роздал жителям оазиса деньги. Вот что рассказывают почти все писатели относительно полученных им оракулов.

Александр в письме к матери говорит, что ему даны тайные оракулы, которые он расскажет лично одной матери по приезде. Некоторые передают, что жрец, желая ласково приветствовать его по-гречески, вместо того чтобы сказать: «О пайдион», т. е. «сын мой», неясно выговорил, как иностранец, последнюю букву слова и сказал: «О пайдиóс», т. е. «сын Зевса», переменив «ню» на «сигму». Александр был рад ошибке в произношении. Распространился слух, что оракул назвал его «сыном Зевса».

Арриан же достаточно краток и, ссылаясь на Птолемея и Аристобула, рассказывает об этом эпизоде следующее: «он вопросил бога и, услышав ответ, который, по его словам, пришелся ему по душе, вернулся в Египет…» [Книга III, 4, 5][2].

Говорят, он даже слушал в Египте философа Псаммона. Из его мыслей более всего понравились ему те, что всеми людьми управляет один Бог: то, что царствует и управляет всем, несомненно божественного происхождения. Лично он рассуждал и говорил об этом еще более глубоко: Бог – общий отец всем людям, но в особенности считает Он своими детьми людей, совершенных нравственно.

XXVIII. Вообще, Александр гордо вел себя с иностранцами и показывал себя очень уверенным в своем божественном происхождении и вместе с тем рождении, но обществу греков редко и осторожно выдавал себя за бога. Несмотря на это, он писал афинянам о Самосе: «Я не уступил бы вам свободного и знаменитого города, но вы владеете им по милости тогдашнего моего господина и отца». Он подразумевал Филиппа. Позже, когда он был ранен стрелой и сильно страдал, он сказал: «Это, друзья, течет простая кровь, а не кровь, текущая теперь у блаженных богов». Однажды во время сильного грома, испугавшего всех, находившийся в числе присутствовавших софист Анаксарх спросил его: «Отчего не сделал этого ты, сын Зевса?» «Я не хочу пугать своих друзей, как ты мне советуешь, – с улыбкою отвечал царь, – ты не доволен моим обедом, потому что видишь на столе у меня рыбу, а не головы сатрапов». Говорят, Анаксарх действительно сделал замечание подобного рода, когда царь послал Гефестиону нескольких рыбок. Он как бы насмехался, глумился над людьми, преследующими с большими трудами и опасностями большие цели и в то же время ничуть не более других знающими наслаждения или немногим более их знакомыми с радостями. Очевидно из вышесказанного, что сам Александр не верил в свое божественное происхождение и не гордился им – он пользовался им лишь как средством для покорения других народов.

XXIX. По возвращении своем из Египта в Финикию он занялся жертвоприношениями богам, устройством праздников и состязаний хоров в дифирамбах и трагедиях. Они отличались не только своим приготовлением, но и громкими именами соперников. Хорегами были кипрские цари, как в Афинах избираемые по жребию граждане каждой филы. Их честолюбие в борьбе одного против другого было замечательным. Всего больше спорили между собой Никокреонт саламинский и Пазикрат сольский – им достались по жребию лучшие актеры для хора: Пасикрату – Атенодор, а Никокреонту – Тессал, которому оказывал внимание сам Александр. Все-таки он не оказал своего внимания к нему раньше того, как после голосования победителем был объявлен Атенодор. Говорят, уходя к себе, он заметил, что хвалит справедливость судей, но охотно уступил бы часть своего царства, лишь бы не видеть побежденным Тессала!

Однажды афиняне оштрафовали Атенодора за то, что он не явился на состязания в Дионисии. Атенодор просил царя написать о нем афинянам. Александр этого не сделал, но прислал ему сумму штрафа.

Хорег – богатый гражданин полиса, в качестве общественной повинности бравший на себя расходы по содержанию хора и другим приготовлениям к театральной постановке.

Дионисии – древнегреческие мистерии в честь Диониса. Известны несколько празднеств, проходивших на протяжении года, однако самыми крупными были Великие Дионисии, проводившиеся в конце марта – начале апреля. Их сопровождали процессии в честь бога, а также состязания поэтов и хоров.

Скарфиец Ликон, замечательный актер, вставил в комедии стих и потребовал десять талантов. Царь улыбнулся и велел выдать ему их.

Дарий прислал к нему своих приближенных с письмом, где предлагал десять тысяч талантов выкупа за пленных, уступить все владения до реки Евфрат, выдать замуж за Александра одну из своих дочерей и заключить с ним оборонительный и наступательный союз. Александр рассказал об этом предложении своим друзьям. «На месте Александра я принял бы эти предложения», – сказал Парменион. «И я – на месте Пармениона», – ответил Александр.

Он написал Дарию, что если он приедет к нему, то может рассчитывать на самый радушный прием с его стороны, в противном случае он отправится к нему лично.

XXX. Вскоре, однако, он раскаялся в своем поступке – жена Дария умерла от родов. Александр не скрывал своей печали, что ему не удалось лишний раз оказать свою доброту. Он приказал похоронить несчастную торжественно, не щадя никаких расходов. Один из комнатных служителей, взятых в плен вместе с женщинами, Тирей, бежал из лагеря и привез Дарию известие о смерти его жены. Царь ударил себя по голове и со слезами на глазах вскричал: «Бедные персы! Жена и сестра их царя не только попалась в плен при жизни, но и после смерти лежит лишенной царского погребения». Комнатный раб ответил ему: «Что насчет погребения, царь, и всех оказанных ей заслуженных почестей, ты не имеешь основания обижаться на несчастную участь персов. Как царица Статира при жизни, так и твоя мать с детьми нисколько не были лишены прежних блеска и почета, за исключением одного – видеть твой свет снова засиявшим по милости Господа Оромасда. Жена твоя была не только не лишена всех почестей – сами неприятели почтили ее слезами: победитель Александр столько же добр, сколько ужасен в сражении!»

Господа Оромасда – имеется в виду главное божество зороастризма – Ахурамазда, всезнающий бог, олицетворяющий свет и правду, творец земли и людей.

Когда Дарий услышал это, в его сердце зародилось от смущения и горя недостойное подозрение. Он отвел евнуха в глубину палатки и сказал: «Если ты не перешел вместе со счастьем на сторону македонян, но еще считаешь своим царем меня, Дария, заклинаю тебя ярким светом Митра и моей царской рукой, скажи мне, разве я оплакиваю не самое легкое из несчастий Статиры? Пока она была жива, разве я страдал не сильнее? Разве мы были бы в действительности более несчастными, если бы попали в руки более жестокого и кровожадного врага? Разве могло что-нибудь честное побудить молодого человека оказать такие почести жене своего врага?..»

Он еще не кончил, как Тирей бросился к его ногам с мольбой не творить ничего подобного, не оскорблять Александра и не бесчестить своей покойницы жены и сестры, себя же не лишать величайшего утешения в несчастии – сознания, что побежден кем-то лучшим, чем человек, напротив, уважать Александра: он выказал более целомудрия в отношении персиянок, нежели храбрости в отношении персов. При этом комнатный раб произнес страшные клятвы для доказательства справедливости своих слов и рассказал целый ряд примеров о воздержании и великодушии Александра. Тогда Дарий вышел к друзьям и поднял к небу руки с молитвой: «Боги моего рода и моего царства! Прежде всего дайте, чтобы я снова вернул изменившее персам счастье и оставил все в таком же благоденствии, в каком принял; чтобы я, победитель, мог отблагодарить Александра за те милости, какие он оказал в моем несчастии самым дорогим моему сердцу!.. Но если настал час, час, назначенный судьбой, час мести и перемены, когда должно кончиться существование Персии, пусть на трон Кира не сядет никто, кроме Александра!..» Что это происходило и было сказано действительно так, мы знаем из большинства писателей.

Кир II Великий – персидский царь (ок. 600–530 гг. до н. э.), основатель династии Ахеменидов. Захватил территории Мидии, Лидии, Вавилона и Месопотамии, а также подчинил греческие города Малой Азии.

XXXI. После покорения всех областей до Евфрата Александр двинулся против Дария, который шел ему навстречу с миллионной армией. Один из друзей шутя рассказал царю, что «рабы разделились, ради смеха, на две стороны, причем у каждой был свой вождь и полководец. Одни назвали своего Александром, другие – Дарием. Сперва они стали бросаться друг в друга комьями земли, потом дело дошло до кулаков; наконец они в драке до того разозлились, что взялись за камни и палки. Многих из них не унять».

Когда он рассказал это, царь приказал обоим предводителям выйти на поединок. Он сам вооружил «Александра», Филот – «Дария». Солдаты смотрели на поединок, заключая из настоящего о будущем. После жаркой схватки мнимый Александр остался победителем. Он получил в подарок двенадцать деревень и право носить персидское платье. Рассказ об этом мы встречаем у Эратосфена.

Большое сражение с Дарием произошло не при Арбелах, как передает большинство историков, но при Гавгамелах. Слово это значит по-персидски «верблюжий хлев». Один из древних царей, бежавший на верблюде, оставил его здесь, назначив ему на содержание доходы и поступления с нескольких деревень.

В боедромионе, около начала афинских мистерий, произошло лунное затмение. В одиннадцатую ночь после затмения показались одна в виду другой обе армии. Дарий обходил ряды своих готовых к бою войск при свете факелов. Македоняне в это время отдыхали. Сам Александр стоял со жрецом Аристандром перед своей палаткой и, совершая таинственные обряды, приносил жертвы Страху.

Эратосфен Киренский (276–194 гг. до н. э.) – древнегреческий математик, астроном, историк и географ, создатель научной хронологии, глава Александрийской библиотеки. Плутарх предположительно ссылается на его утерянный труд «Хронография».

Битва при Гавгамелах – третье и решающее сражение между македонянами и персами, произошедшее 1 октября 331 г. до н. э. близ селения Гавгамелы (современный Ирак). Ахеменидская держава пала, Дарий III бежал и впоследствии был убит заговорщиками. По сообщениямПлутарха и Арриана, за 11 дней до столкновения наблюдалось лунное затмение, оказавшее влияние на интерпретации исхода битвы у предсказателей и магов с обеих сторон. Упоминания затмения и победного вступления Александра в Вавилон сохранились в вавилонскихастрономических дневниках на клинописной табличке, которая хранится в Британском музее.

Жертвы Страху – т. е. жертвоприношения Фобосу, древнегреческому божеству, персонификации страха, сыну Ареса и Афродиты.

Равнина между хребтом Нифатом и Гордиенскими горами горела огнями персов. Со стороны их лагеря, как бы с берегов беспредельного моря, раздавался неясный, смешанный гул голосов и шум. Видя это, старшие из друзей Александра, в особенности Парменион, были поражены количеством неприятелей и в разговоре между собой считали опасным и трудным вступить в открытое сражение с таким числом неприятелей, рассчитывая при этом на успех. Лишь только Александр кончил жертвоприношение, они явились к нему с советом напасть на неприятеля ночью, закрыть ее мраком то, что всего опаснее в предстоящем сражении. Он дал им знаменитый ответ: «Не привык красть победы» – ответ, во мнении одних, мальчишеский и глупый, так как перед лицом грозной опасности шутки были неуместны. Другие, напротив, видели в нем его надежду на настоящее и верный взгляд на будущее – Александр не желал давать Дарию в случае его поражения возможности вновь собраться с силами и попытать счастья, сваливая вину неудачи на мрак ночи, как раньше – на горы, горные проходы и море. Располагая огромными силами и имея такие обширные владения, Дарий никогда не мог нуждаться в оружии и людях и кончил бы войну тогда только, когда бы его гордость была унижена, когда бы он отчаялся во всем, сознавшись после решительного поражения в своей слабости.

XXXII. После ухода друзей Александр лег спать в своей палатке. Говорят, он провел остаток ночи, против своего обыкновения, в глубоком сне, поэтому явившиеся к нему на заре стратеги были удивлены и сами от себя приказали, прежде всего, войскам завтракать. Между темвремя не ждало. Парменион подошел, встал у кровати и два-три раза назвал царя по имени. Александр проснулся, и Парменион спросил его, что с ним сделалось, – он спит сном победителя, а не того, кому приходится дать самое важное из сражений. Александр улыбнулся и сказал: «Как, неужели ты не считаешь нас победителями, если мы избавились от скитаний и преследований уклоняющегося от сражения Дария – в огромной и разоренной стране?..»

Не только перед сражением, но и в минуты самой опасности он показал себя великим и мужественным, благодаря своему самообладанию и храбрости. В бою правый фланг, находившийся под командой Пармениона, стал отступать; в его рядах начался беспорядок вследствие нападения бактрийской конницы, со страшным шумом и силой врезавшейся в ряды македонян. В то же время Мавей послал отряд конницы в обход фаланги для нападения на обоз. Подвергшийся нападению с двух сторон, Парменион отправил вестовых сказать Александру, что лагерь и обоз пропадут, если он не пошлет немедленно сильное подкрепление первым линиям арьергарда. Случайно в это же время царь хотел дать своим солдатам знак нападения. Когда ему передали просьбу Пармениона, он обозвал его дураком и глупцом. Он, по словам царя, потерял голову и забывает, что победителям достанется вся собственность неприятеля, если же македоняне будут разбиты, им следует думать не о рабах или вещах, но о том, чтобы пасть со славой и честью, с оружием в руках.

Бактрия – древняя культурно-историческая область на территории современных Афганистана, Узбекистана и Таджикистана, которая была населена местными племенами бактрийцев. Первая жена Александра Роксана была дочерью бактрийского вельможи Оксиарта.

Александр воздвиг здесь несколько городов, среди которых два локализованных поселения расположены на постсоветском пространстве: Александрия Оксианская (совр. Кампыртепа, Узбекистан) и Александрия Эсхата (совр. Худжанд, Таджикистан).

Приказав передать это Пармениону, он надел на голову шлем, другое оружие он надел уже в палатке. Его нижнее платье с кушаком было сицилийской работы. Поверх он носил двойной холщовый панцирь, один из предметов добычи, взятой при Иссе. Шлем его, железный, работы Теофила, сиял, однако, как серебряный. К нему был приделан также железный ошейник, осыпанный драгоценными камнями. У него был замечательной закалки и легкости меч, подарок ему китийского царя. В сражениях Александр действовал обыкновенно мечом. Верхнее его платье было великолепной работы, лучшим из остального его вооружения. Древней работы Геликона, оно было подарено городом Родом в знак уважения к царю. В бою он надевал и это платье. Пока Александр выстраивал фалангу, отдавал какие-либо приказания, делал советы или осматривал что-либо, он ездил на другой лошади, не на Букефале, которого берег, так как тот был уже старым. Но перед самым сражением его подводили к нему. Александр садился на него и немедленно начинал нападение.

Военное снаряжение Александра – предположительно, на мозаике из Помпей, о которой было сказано выше, Александр изображен в линотораксе, древнегреческом панцире из льняной ткани, который был распространен в Древней Греции с VI в. до н. э.

XXXIII. Ему пришлось теперь очень долго говорить с фессалийцами и другими греками. Они кричали, чтобы он вел их на персов, и тем ободрили его. С копьем в левой руке он поднял правую и молился богам, чтобы, как уверяет Каллисфен, они защитили греков и вдохнули в них мужество, если он действительно сын Зевса. Ехавший рядом с ним жрец Аристандр в белой хламиде, с золотым венком на голове указал на орла, парившего над головой Александра и летевшего на неприятелей. Все видевшие это явление были воодушевлены беспредельной отвагой. Ободряя и воодушевляя друг друга, фаланга, как морская волна, двинулась бегом на неприятеля вслед за поскакавшей против него конницей, но прежде, чем передние ряды вступили в сражение, персы обратились в бегство…

Каллисфен из Олинфа (ок. 360–327 гг. до н. э.) – придворный историк Александра, ученик и предположительно племянник Аристотеля, который сопровождал македонского царя в походе по рекомендации философа. Из-за явного неприятия восточной традиции проскинезы, которую перенял Александр, а также напряженных отношений с царем из-за его политики по отношению к завоеванным народам Калли-сфен ложно обвинен в заговоре и казнен. Однако некоторые историки Александра пишут о том, что Каллисфен умер ненасильственной смертью. Его труд «Деяния Александра» не сохранился, однако на него ссылаются другие античные авторы.

Преследование было горячим. Александр погнал разбитые войска к центру, где стоял Дарий. Он увидел его издали в глубине выстроившихся впереди царских эскадронов. То был красивый и рослый мужчина, стоявший в высокой колеснице. Его окружало множество всадников в блестящем вооружении, плотными рядами выстроившихся вокруг колесницы и готовых дать отпор неприятелю. Александр навел на них вблизи ужас. Он опрокинул беглецов на тех, которые оставались еще в рядах. В испуге большинство из них обратились в бегство. Но самые храбрые и знатные из них, убиваемые в глазах царя и падавшие друг на друга, мешали преследованию. Борясь со смертью, они цеплялись за всадников и лошадей.

Все эти ужасы происходили на глазах Дария. Солдат, которые должны были защищать его, отбросили к нему, вследствие чего ему было трудно как повернуть колесницу, так и проехать – кучи трупов удерживали колеса и марали их кровью. Лошади, окруженные и почти заваленные мертвыми телами, становились на дыбы, пугая кучера. Царь бросил свою колесницу вместе с оружием, сел, как говорят, на молодую лошадь и бежал. Вероятно, он не успел бы тогда спастись бегством, если бы снова не прискакали другие всадники от Пармениона, звавшие Александра на помощь, – Парменион подвергся нападению многочисленного, еще не уступившего поля сражения неприятеля. Вообще, Пармениона упрекают в том, что в последнем сражении он действовал вяло, неэнергично, – быть может, его смелость успела остыть несколько от старости или же потому, как уверяет Каллисфен, что он был недоволен и завидовал огромной власти Александра и его величию. Царь был раздражен тогда тем, что его приглашал к себе Парменион. Он не сказал солдатам правды, но велел подать знак к отступлению, как бы желая прекратить резню вследствие ночи, сам между тем быстро двинулся к находившейся в опасности части своей армии. Во время марша он узнал, что неприятель совершенно разбит и обращен в бегство.

XXXIV. Так кончилось сражение, где, по-видимому, было окончательно сломлено могущество персов. Александр, провозглашенный царем Азии, приносил богам великолепные жертвы и раздавал приближенным деньги и даже звания сатрапов. Желая оказать свою милость грекам, он написал им, что все тирании у них уничтожаются и города получают автономию. Платейцам он написал отдельно, что отстроит их город, – «предки их отдали свою землю грекам, чтобы сразиться за свободу». Часть добычи он отправил, между прочим, кротонцам в Италию из уважения к патриотизму и мужеству атлета Фаилла, который во время Персидских войн выстроил за свой счет корабль – другие города Италии отчаялись в победе греков – и приехал на нем к Саламину с целью принять какое-либо участие в общей опасности. Так чтил Александр заслуги всякого рода и хранил память обо всем прекрасном, благоговея перед ним.

XXXV. Во время марша по Вавилонии, немедленно покорившейся ему, он был более всего удивлен пропастью в Экбатанах. Оттуда беспрестанно вырывался огонь, как бы из источника. Вблизи пропасти текла нефть, образовавшая вследствие своего изобилия озеро. Она очень похожа на асфальт и так легко воспламеняется, что вспыхивает от одних световых лучей и часто зажигает атмосферу, прежде чем ее коснется огонь. Желая показать ее свойства и силу, туземцы слегка облили ею улицу, которая вела к дому, где остановился царь, затем, поместившись на другом конце, зажгли облитое место – было уже темно. Лишь только здесь загорелось, мгновенно, с быстротой мысли, огонь распространился от одного края до другого, так что вся улица очутилась в огне.

Экбатана – древний город, столица исторической области Мидия, которая входила в государство Ахеменидов (совр. Хамадан, Иран).

Афинянин Афинофан был из числа тех, кто обыкновенно мазал царя маслом и прислуживал ему в бане, обладая способностью развеселять его своими шутками. В бане был тогда мальчик Стефан, очень невзрачный и смешной на вид, но имевший превосходный голос. «Хочешь, царь, – сказал Афинофан, – мы испытаем над Стефаном действие нефти? Если она произведет свое действие и на него и не погаснет, ее сила будет тогда бесспорно неодолимой и ужасной».

Мальчишка охотно позволил сделать над собой опыт. Лишь только его намазали и зажгли, поднялось огромное пламя. Огонь охватил все его тело, так что Александр от страха окончательно не знал, как ему быть. Если бы здесь по счастливой случайности не нашлось под рукой множества сосудов с водой для умывания, даже поданная мальчику помощь не остановила бы распространения огня. Но и тогда погасили его с трудом – он успел охватить все тело мальчика, который был болен и после.

Справедливо думают поэтому некоторые, желая спасти миф и верно объяснить его, что нефть была тем самым ядом, которым Медея намазала, как говорится в трагедии, венок и покрывало невесты. Огонь вспыхнул не от них самих и не сам собой – пламя быстро разлилось, когда его поднесли, и притом совершенно нечувствительно. Лучи и волны света, ударяясь издали, сообщают остальным телам лишь свет и теплоту, но, когда собираются в таких местах, где, кроме сухости, есть еще воздух или много жирной жидкости, огонь быстро распространяется и быстро производит перемену в веществе. Впрочем, образование нефти делает затруднительным…[3] Быть может, влага служит пищей огню, вытекая из жирной и вулканической почвы. Почва Вавилонии в сильной степени обладает вулканическими свойствами. Этим можно объяснить, например, что ячменные зерна часто подпрыгивают, поднимаются вверх от земли, как будто самое место дрожит от жара, с другой стороны, туземцы во время зноя спят на наполненных водой кожаных мешках. Гарпал, назначенный сатрапом Вавилонии, постарался отличиться, дворцы и царские сады украсив греческими растениями. Ему удалось сделать это со всеми; только плющ не принялся на вавилонской почве. Он всякий раз погибал, не мог вынести температуры. Он любит влагу, вавилонская же почва – вулканического происхождения.

Гарпал (? – 324 г. до н. э.) – происходил из знатного македонского рода, из-за слабого телосложения оказался не годен для военной службы, поэтому был назначен царским казначеем. Несмотря на организаторский талант, несколько раз был уличен в расточительстве, бежал и впоследствии был убит одним из друзей.

Быть может, отступления подобного рода заслужат меньшее неудовольствие со стороны строгих читателей, если не будут переходить границ умеренности.

XXXVI. Александр занял Сузы, причем нашел во дворце сорок тысяч талантов в монете, не считая массы утвари и драгоценностей. Здесь, говорят, было найдено также на пять тысяч талантов гермионской красной краски. Она лежала сто девяносто лет, но еще сохранила свой цвет и блеск, как новая. По рассказам, это зависит от свойства краски; для красного цвета одежд ее смешивают с медом, белого – с белым маслом: они долго сохраняют свой блеск совершенно чистым и кажутся блестящими на вид. Динон пишет даже, что цари персидские, между прочим, заставляли привозить во дворец воду из Нила и Истра как бы в доказательство своей громадной власти и всемирного владычества.

Гермиона – древний и современный город на Пелопоннесе (Греция). Упоминается в «Илиаде» в списке кораблей.

Истр – древнее фракийское название реки Дунай, упоминающееся у древнегреческих авторов.

XXXVII. Персида почти недоступна для сражения вследствие гористой местности, кроме того, защиту ее приняли на себя после бегства Дария храбрейшие из персов. Между тем нашелся проводник, вызвавшийся указать короткий путь для обхода, туземец, говоривший на двух языках. Отцом его был ликиец, матерью – персиянка. Говорят, когда Александр был еще мальчиком, пифия предсказала, что ликос, т. е. волк, «покажет Александру дорогу в Персию». Здесь было перебито невероятно много пленных. Александр сам пишет, что велел перерезать несчастных ради личных интересов. Денег нашли столько же, сколько в Сузах; другой утвари и драгоценностей было, по его словам, вывезено на десяти тысячах парах мулов и пяти тысячах верблюдов.

Заметив огромную статую Ксеркса, сброшенную нечаянно в давке с пьедестала толпой, старавшейся попасть во дворец, он остановился и обратился к статуе, как бы к живой, с вопросом: «Пройти ли мимо тебя и оставить тебя лежать на земле за твой поход в Грецию или поднять за твое величие в остальном и твои нравственные достоинства?..» Он долго молчал, рассуждая сам с собой, наконец, прошел мимо. С целью дать солдатам отдых – была зима – он провел здесь четыре месяца. Говорят, когда он сел в первый раз на трон под вышитым золотом балдахином, коринфянин Демарат, преданный ему лично и друг отца Александра, заплакал, как старик, и сказал, что большой радости лишились умершие раньше греки, не увидев Александра сидящим на троне Дария…

Персида (или Парса) – историческая область на юге современного Ирана.

Ксеркс I (ок. 522–465 гг. до н. э.) – персидский царь из династии Ахеменидов. В цитате говорится о вторжении персидской армии в Аттику во время Греко-персидских войн (500–449 гг. до н. э.). Ксеркс захватил, разграбил и поджег Афины.

XXXVIII. Затем царь решил идти на Дария. Однажды он дал веселую попойку друзьям. Вместе с ними участвовали в пирушке и женщины, пришедшие к своим любовникам. Между ними отличалась в особенности афинянка Таида, любовница Птолемея, впоследствии египетского царя. Она то тонко льстила Александру, то шутила с ним. Наконец, пьяная, она позволила сделать предложение, достойное ее отечества, но слишком смелое для ее положения, – сказала, что за все ее долгое путешествие по Азии она получает награду в тот день, когда может надругаться над гордыми персидскими царями в их дворце. Но, продолжала она, ей было бы еще приятнее, если бы она могла поджечь во время пира дворец Ксеркса, сжегшего Афины… Она желала сама подложить огонь в присутствии царя, чтобы мир знал, что женщины, участвовавшие в походе с Александром, отомстили персам за Грецию сильней, нежели ее полководцы – победами на море и на суше.

Имеется в виду Таис Афинская (IV в. до н. э.) – древнегреческая гетера, которая сопровождала армию Александра в восточном походе. Современные исследователи предполагают, что поджог Персеполя не был следствием разгулявшегося пира, а, скорее всего, имел политические причины.

Персеполь – столица Древней Персии в период правления династии Ахеменидов, где располагался один из прекраснейших царских дворцовых комплексов. Разграблен, а затем разрушен Александром в 330 г. до н. э. Его руины расположены в 50 км от Шираза и являются объектом мирового культурного наследия.

Ее слова были встречены шумными рукоплесканиями. Царские друзья наперерыв старались ободрить один другого. Сам царь поддался общему увлечению. Он вскочил с венком на голове и пошел вперед с факелом. Другие двинулись за ним с дикими криками радости и окружили дворец.

Когда об этом узнали остальные македоняне, они так же весело сбежались с факелами, они видели в сожжении, разрушении дворца следствие тоски царя по отечеству и намерение не оставаться на чужбине. Одни объясняют его поступок таким именно образом, другие считают его умышленным, но все согласны с тем, что Александр вскоре раскаялся и приказал потушить пожар.

XXXIX. Очень щедрый от природы Александр сделался еще щедрее, когда могущество его увеличилось. Он выказывал при этом ласку, благодаря которой только и может дающий доставить истинную радость своим подарком. Приведу несколько примеров.

Предводитель пэонов Аристон убил одного из неприятелей и показал царю его голову со словами: «Царь, у нас за такой подарок одаривают золотым кубком». «Не спорю, – с улыбкой отвечал Александр, – но пустым, я же даю тебе его полным вина, которое пью за твое здоровье».

Простой македонянин гнал мула, навьюченного царским золотом. Животное устало. Тогда македонянин поднял ношу себе на плечи и понес. Заметив, что он сильно устал, царь узнал, в чем дело, и, когда солдат хотел бросить ношу, сказал: «Старайся не выбиваться из сил, кончипуть и снеси эту ношу к себе в палатку…» В общем он больше сердился на тех, кто ничего не брал от него, нежели на тех, кто требовал с него. Например, он написал Фокиону письмо, где грозил не считать его впредь своим другом, если он не примет его подарков. Молодому Серапиону, который играл с ним в мяч, он ничего не давал, потому что тот ничего не просил. Раз во время игры в мяч Серапион бросил мяч другим, не царю. Последний спросил его: «Почему же ты не даешь его мне?» – и получил ответ: «Потому что ты не просишь». Он рассмеялся и сделал Серапиону богатый подарок.

Некто Протей, удачно остривший во время выпивки, впал однажды у царя в немилость. Друзья стали просить за него. Сам он плакал. Тогда Александр объявил, что мирится с ним. «Так дай же мне прежде всего что-либо в залог», – сказал Протей. Царь велел выдать ему пять талантов.

Фокион (ок. 402–318 гг. до н. э.) – древнегреческий оратор из Афин, представитель промакедонской политической группировки, которая поддерживала сотрудничество с Македонией и Филиппом II. Его оппонент, знаменитый оратор Демосфен, соответственно, придерживался антимакедонской политики.

Из письма к нему Олимпиады видно, какие громадные суммы тратил он на богатые подарки друзьям и своим телохранителям. «Старайся оказывать милость своим друзьям и отличать их, – писала она ему, – как-нибудь иначе – теперь ты делаешь всех их равными царям и таким образом увеличиваешь число их друзей, лишаясь их сам». Олимпиада писала ему об этом не раз, поэтому Александр не сообщал содержания ее письма никому. Однажды лишь, когда Гефестион по обыкновению хотел прочесть письмо вместе с ним, он позволил ему, только снял свой перстень и приложил печатью к его рту. Сын Мазэя, пользовавшегося огромным влиянием при дворе Дария, управлял сатрапией. Александр хотел дать ему новую, больше первой, но тот отказался и сказал: «Царь, раньше у нас был один Дарий, теперь ты сделал многих Александров».

Мазэй (ок. 385–328 гг. до н. э.) – персидский вельможа, служивший сатрапом при персидском дворе. Во время правления Дария III расширил сферу своего влияния. После поражения персов в битве при Гавгамелах и бегства царя Мазэй сдал Вавилон Александру, который назначил Мазэя сатрапом Вавилонии. По предположениям исследователей, сыграл не последнюю роль в налаживании контакта местных вельмож с македонским царем. После смерти Мазэя его двое сыновей приняли участие в походе Александра.

Пармениону царь подарил дворец Багоя, вблизи Суз, где, говорят, найдено было одного платья на тысячу талантов. Антипатру он писал, чтобы он окружил себя телохранителями ввиду заговора против него. Своей матери он посылал много подарков, но не позволял ей вмешиваться в политику или давать ему советы в походе. Он спокойно слушал упреки оскорбленной женщины. Только раз, когда Антипатр написал ему длинное письмо с жалобами на нее, он прочел его и сказал, что «Антипатр не знает, что одна слеза матери уничтожает тысячи таких писем…».

Дворец Багоя – имеется в виду персидский евнух (? – 336 г. до н. э.), а также визирь при дворе трех царей: Артаксеркса III, Артаксеркса IV Арсеса и Дария III. Известен благодаря своему руководству персидским войском во время восстаний в Египте и Финикии, а также в организации убийства двух царей. Дарию III удалось избежать этой участи, убив Багоя.

Согласно античным свидетельствам, в 330 г. до н. э. Олимпиада вернулась в Молоссию, откуда была родом, и продолжила писать Александру письма с жалобами на Антипатра, которого македонский царевич оставил в качестве регента в Македонии. Впоследствии, в 324 г. до н. э., Александр отправил за Антипатром Кратера, который должен был занять место старого военачальника Филиппа II в Македонии, однако этого не произошло из-за смерти македонского царя и Антипатр оставался правителем Македонии во времена войн диадохов.

XL. Он замечал, что его приближенные окончательно изнежились, вели себя неприлично и роскошествовали. Теосец Гагнон носил, например, в башмаках серебряные гвозди, Леоннату привозили из Египта на нескольких верблюдах песок для гимнастических упражнений.

У Филота было для охоты сетей на сто стадий. Некоторые, не имевшие раньше и простого масла, мазались перед тем, как идти мыться или купаться, смирной и возили с собой банщиков и постельничих. Александр мягко, чисто по-философски, выражал им свое удивление по поводу того, что они после целого ряда блестящих сражений забывают, что отработавшие спят крепче тех, кого «обработали», и не видят, сравнивая свой образ жизни с персидским, что жить в роскоши – значит быть вполне рабом, труд же – свойство истинно царское. «Может ли кто, – продолжал он, – сам ходить за своей лошадью или чистить копье или шлем, раз отвык от забот о самом дорогом для него – его теле? Разве вы не знаете, что победа будет полной для нас тогда лишь, если мы не станем делать того, что побежденные?»

Он еще более старался закалить себя, подвергаясь опасностям и стараясь бороться с ними, например на охоте. Спартанский посол, приехавший к нему в то время, когда он только что убил огромного льва, вскричал поэтому: «Ты прекрасно сразился, Александр, за царскую власть – со львом!» Кратер посвятил в Дельфах группу, изображающую эту охотничью сцену. Он заказал медную группу из льва, собак, царя, схватившегося со львом, и самого его, Кратера, помогающего ему. Ее отливали Лисипп и Леохар.

Скульптурная композиция не сохранилась.

XLI. Таким образом Александр боролся с опасностями частью для упражнения самого себя, частью для возбуждения мужества в других. Но друзья его, познакомившись с богатством и пышностью, уже хотели нежиться и проводить время в праздности. Им надоели бесконечные скитания и походы, и они дошли постепенно до того, что стали злословить царя и распускать про него дурные слухи. Сперва он слушал это совершенно хладнокровно и говаривал, что доля царя – слушать брань своих за милости. Между тем самое ничтожное, что он делал для близких ему людей, носило на себе характер его большого благоволения к ним, соединенного с уважением. Приведу несколько примеров. Певкесту он послал письмо, где жаловался, что, когда того укусил медведь, он написал об этом другим, а его не уведомил. «Напиши хоть теперь, – говорилось, между прочим, в нем, – как твое здоровье, а также о том, не бросил ли тебя кто из участников охоты, чтобы их можно было наказать». Гефестиону, который должен был уехать для исполнения некоторых поручений, он написал, что во время предпринятой им в обществе охоты на ихневмона Кратер по ошибке попал Певкесту копьем в бедро и ранил его. Когда Певкест выздоровел, Александр написал благодарственное письмо врачу его Алексиппу.

Гефестион, сын Аминтора (ок. 357–324 гг. до н. э.) – македонский полководец, входящий в круг ближайших друзей Александра, происходил из знатной семьи и входил в свиту царских пажей, вместе с царем и другими приближенными обучался у Аристотеля. Неоднозначная фигура в источниках и современных исследованиях, в частности, из-за их возможно интимных отношений с Александром (см. книга Огдена). О том, что македонский царь выделял своего товарища среди других свидетельствуют источники, среди известных примеров помпезные похороны, которые Александр устроил в честь почившего друга. Несмотря на ведущие военные должности, по большей части занимался организационными и строительными работами, а также дипломатическими миссиями.

Певкест (ок. 360–317 гг. до н. э.) – македонский военачальник Александра. Во время индийского похода спас жизнь македонскому царю, за что тот сделал его наместником Персии. К новому назначению Певкест подошел ответственно и первым из македонцев выучил персидский язык и сменил одежды на восточный манер.

Во время болезни Кратера царь увидел во сне, будто приносит за него жертвы, поэтому приказал ему принести жертву за себя. Он написал письмо врачу Павсанию, который хотел дать Кратеру чемерицы, и выражал здесь свое беспокойство, с другой стороны, давал советы, как пользоваться лекарством.

Кратер (ок. 370–320 гг. до н. э.) – македонский военачальник из знатного рода, сыграл одну из решающих ролей в разоблачении заговора Филоты; античные источники пишут о соперничестве между ним и Гефестионом.

Эфиальта и Кисса, первыми сообщивших ему о бегстве Гарпала, он приказал сковать за ложное, по его мнению, известие.

Когда отправляли на родину больных и стариков из солдат, эгеец Эврилох записался больным. Но его уличили, что он ничем не болен. Тогда он признался, что влюблен в Телесиппу, которая уезжала в приморские области, а он не хотел расставаться с ней. Царь спросил, к какому классу принадлежит эта женщина. Ему отвечали, что она гетера из класса свободнорожденных. «Я, Эврилох, – сказал царь, – намерен делить с тобою любовь. Так как Телесиппа свободнорожденная, постараемся уговорить ее остаться или словами, или подарками».

Замечательно, что он находил время писать своим друзьям и о пустяках. В одном письме, например, он приказывает отыскать бежавшего в Киликию одного раба Селевка, в другом хвалит Певкеста за то, что он поймал раба Кратера Никона. Мегабису он пишет об одном рабе, искавшем спасения в храме, и приказывает схватить его, если можно, вызвав из храма, но в самом храме не трогать.

XLII. Говорят, разбирая в начале своего царствования уголовные дела, он прикладывал во время речи обвинителя руку к одному уху, чтобы сохранить его, если можно так выразиться, беспристрастным и недоступным клевете в пользу обвиняемого. Впоследствии он был раздражен целым рядом ложных обвинений, где его заставляли верить им с помощью нескольких действительно имевших место обстоятельств. Но всего чаще выходил он из себя, становился жестоким и неумолимым тогда, когда дурно говорили о нем, – он ставил славу выше жизни и короны.

Между тем он продолжал преследование Дария в надежде, что придется снова дать сражение, – и вдруг получил известие, что царь попался в руки Бесса. Тогда он отпустил фессалийцев домой, выдав им в награду, сверх жалованья, две тысячи талантов. Преследование было трудным и продолжительным. В одиннадцать дней македоняне сделали верхом три тысячи триста стадий. Большинство солдат выбились из сил, главным образом вследствие безводия. Здесь царь встретил нескольких македонян, везших на мулах с реки воду в кожаных мешках. Был уже полдень. Заметив, что Александр страдал от жажды, они быстро налили в шлем воды и поднесли ему. Он спросил, кому они везут ее. «Нашим детям, – отвечали они, – но, пока ты жив, у нас будут другие, если бы даже мы потеряли нынешних». Тогда он взял шлем в руки, взглянул вокруг себя и увидел, что все окружавшие его всадники опустили головы и искоса посматривали на воду. Он отдал шлем, не стал пить, но поблагодарил македонян и сказал: «Если я стану пить один, мои товарищи выбьются из сил». При виде его воздержания, соединенного с великодушием, всадники начали кричать, чтобы он надеялся на них и вел их вперед, и ударили по лошадям. По их словам, они не могут уставать или чувствовать жажду, вообще считать себя людьми, пока у них такой царь.

Бесс (ок.? – 329 г. до н. э.) – персидский сатрап Бактрии, принадлежал к царскому роду Ахеменидов, участник сражений с македонским царем. По его указу был убит царь Дарий III (ок. 380–330 гг. до н. э.). В том же году назначил себя царем под именем Артаксеркса IV, однако через год был пойман Александром и казнен.

XLIII. Рвение во всех них было одинаковым, тем не менее только шестьдесят человек ворвались, говорят, с царем в неприятельский лагерь. Здесь они перепрыгивали через груды серебра и золота, лежавшие на земле, проходили мимо множества колесниц, ехавших без кучеров и переполненных женщинами и детьми, – они старались догнать передовых, рассчитывая, что в числе их был Дарий.

Они с трудом отыскали его. Весь израненный копьями, в предсмертной агонии, лежал он в колеснице. Однако он попросил пить. Выпив холодной воды, он сказал подававшему ее Полистрату: «Друг мой, самое ужасное из моих несчастий состоит в том, что я не могу отплатить за сделанное мне добро. Но тебя наградит Александр, Александра – боги за его ласковое обращение с моей матерью, женой и детьми. В твоем лице я жму ему руку…» С этими словами он взял Полистрата за руку и скончался…

Когда на то место явился Александр, он не мог скрыть своего горя при такой печальной картине. Он снял свой плащ и, положив на труп, прикрыл его. Бесс впоследствии попался ему в руки и был разорван на части. В одну сторону наклонили два прямых дерева, к каждому привязали часть тела убийцы, затем оба пустили. То и другое выпрямились со страшной силой и оторвали привязанную к ним часть тела. Затем царь приказал надеть на труп Дария царские украшения и отослать матери. Брата его, Эксатра, он сделал гетайром.

XLIV. С отборными войсками Александр вступил теперь в Гирканию. Здесь он увидел морской залив, по-видимому не менее Понта, но с водой более пресной, чем в каком-либо другом море. Царь не мог узнать о нем ничего определенного, но, по догадкам только, считал его частью Меотидского озера. Однако за много лет до похода Александра географы имели о нем верное представление. Они писали, что Атлантический океан врезается в материк четырьмя заливами. Самый северный из них – Гирканское, или Каспийское, море.

Гиркания – греческое название древней исторической области на северо-востоке современного Ирана. Располагалась на территории Великого шелкового пути. Каспийское море в древности называлось Гирканским.

Меотидское озеро (или Меотида) – древнее название Азовского моря, идущее от меотов, местного племени.

Ниже представлена реконструкция карты мира Эдварда Банбери XIX в. по свидетельствам Эратосфена, древнегреческого математика и географа. Здесь представлена Ойкумена, т. е. известный на II в. до н. э. населенный мир.

Здесь толпа туземцев неожиданно напала на людей, которые вели царскую лошадь, Букефала, и отняли ее. Страшно раздраженный Александр отправил к ним посла и пригрозил перебить всех их с женами и детьми, если они не вернут ему лошади. Когда же они не только явились к нему с лошадью, но и сдали свои города, он ласково обошелся со всеми и дал выкуп за лошадь тем, кто отнял ее.

XLV. Вслед за тем он двинулся в Парфию, где на досуге в первый раз надел персидское платье. Быть может, он хотел примериться к местным обычаям – в деле умиротворения народа большую роль играет сходство в нравах и единство происхождения – или же желал сделать опыт с македонянами относительно поклонения царю, постепенно приучая их мириться с переменой образа его жизни и его нововведениями. Однако он не носил вполне мидийского костюма, крайне своеобразного и странного, – не решился надеть ни шаровар, ни кафтана, ни тиары, а умел составить нечто среднее между одеждами персидской и мидийской – нечто более богатое, чем первое, и не такое пышное, как второе.

Парфия – древняя историческая область на территории современных Ирана и Туркменистана, заселенная ираноязычными племенами.

Сперва он надевал его в обществе персов или друзей во дворце, затем стал выезжать в этом костюме и появляться в нем при приемах. Македоняне смотрели на это с неудовольствием, но они уважали Александра за преимущества его в других отношениях и считали своим долгом уступать ему иногда в том, что могло быть ему приятным или служить к его славе. Не говоря об остальном, они знали, что он недавно был ранен в голень с раздроблением кости, которая и выпала. В другой раз камень ударил ему в шею с такой силой, что у него потемнело в глазах. Это продолжалось долго, но он не переставал, не щадя себя, кидаться в опасности.

После переправы через реку Орексарту, которую сам он считал Танаидом, он разбил скифов и гнал их целые сто стадий, хотя страдал поносом.

Танаид – т. е. Танаис – река, впадающая в Меотиду (Азовское море), отождествляется с современным Доном.

XLVI. Здесь к нему явились амазонки – по крайней мере, по рассказам большинства историков, между прочим, Клитарха, Поликлита, Онезикрита, Антигена и Истра. С другой стороны, Аристобул, царский секретарь Харет, Птолемей, Антиклид, фиванец Филон, теангелец Филипп, затем еретриец Гекатей, халкидец Филипп и самиец Дурид считают это сказкой. По-видимому, сам Александр подтверждает их мнение. В письме к Антипатру он подробно пишет обо всем и между прочим упоминает, что скифский царь предлагал ему руку дочери, но об амазонках не говорит ни слова.

Клитарх (ок. IV в. до н. э.) – древнегреческий историк, сын Динона. Написал труд «История Александра», который, возможно, считался самой популярной биографией Александра в Античности. Он сохранился в 37 фрагментах. Более поздние историки Александра, такие как Диодор Сицилийский, Курций Руф и Юстин, опираются на его свидетельства.

Рассказывают, много лет спустя Онезикрит читал Лисимаху – тогда уже царю – четвертую книгу своего труда, где писал об амазонках. Лисимах спокойно улыбнулся и сказал: «Где же был в то время я?..» Конечно, Александр нисколько не потеряет уважения со стороны других, отнесутся ли к этому рассказу с недоверием или будут ему верить…

Лисимах (ок. 361–281 гг. до н. э.) – военачальник Александра, после смерти царя – правитель Фракии (историческая область на территории современных Болгарии, Греции и Турции). Погиб в сражении с Селевком I, другим полководцем Александра, во время войн диадохов.

XLVII. Александр боялся, что македоняне могут отказаться от участия в дальнейшем походе. Он оставил одну часть войска на месте, с отборной же частью армии, с двадцатью тысячами пехоты и тремя тысячами конницы, вступил в Гирканию. Он говорил, что туземцы смотрят теперь на них, как на сновидения, если же они уйдут, только потрясши Азию, немедленно нападут на них, как на женщин. Тем не менее он в своей речи позволял желающим ехать домой, но указывал на то, что в таком случае, покоряя для македонян вселенную, он будет оставлен ими на произвол судьбы вместе с друзьями и теми, кто хочет принять с ним участие в походе. Он пишет так, почти слово в слово, в письме к Антипатру и прибавляет, что, когда он сказал это, все начали кричать, чтобы он вел их хоть на край света. Раз это средство удалось, ему было легко привлечь на свою сторону остальное войско. Оно охотно пошло с ним.

Гиркания – древняя область на территории современного Ирана (бассейн рек Горган и Атрек).

С тех пор он все более и более старался примениться к образу жизни туземцев, которых, в свою очередь, знакомил с македонскими обычаями. Он надеялся, что после ухода в далекий поход власть его окрепнет более смешением и дружеским союзом народов, нежели путем насилия. На этом основании он приказал выбрать тридцать тысяч детей и приказал учить их греческому языку и военным приемам македонян, приставив к ним множество учителей.

Брак его с Роксаной, находившейся в полном блеске своей красоты, был заключен по любви. Он увидел ее в обществе, на пиру. С другой стороны, брак этот как нельзя более отвечал положению дел. Персы ободрились благодаря этому браку и горячо полюбили Александра за то, что, отличаясь в подобного рода случаях крайней воздержанностью, он не хотел вступать в простую связь с женщиной, которая только и сумела одержать над ним победу.

Роксана (? – 310 гг. до н. э.) – бактрийская принцесса, дочь местного вельможи Оксиарта, первая жена Александра (с 327 г. до н. э.). Ее имя в переводе с древнеперсидского означает «Маленькая звезда»; по предположениям исследователей, на момент встречи с Александром ей было 14–16 лет. Античные авторы передают, что македонские военачальники, приближенные к царю, выражали свое недовольство относительно бракосочетания с дочерью варвара, однако македонский царь не внял их пререканиям. Роксана сопровождала Александра в Индию и по возвращении в Вавилон. Когда Александр умер (июнь 323 г. до н. э.), Роксана была беременна и через несколько месяцев родила мальчика, Александра IV, которого полководцы Александра, диадохи, назначали соправителем империи вместе со слабоумным братом Александра, Филиппом Арридеем. Через 10 лет Роксану и Александра IV убил Кассандр, сын Антипатра.

Самыми близкими его друзьями были Гефестион и Кратер. Первый одобрял его поведение и переменил вместе с ним образ жизни, второй оставался верен родным обычаям. Услугами одного царь пользовался в сношениях с персами, другого – с греками и македонянами. Вообще, он одного больше любил, другого – уважал. Он считал и всегда называл Гефестиона другом Александра, Кратера – другом царя. Поэтому между этими лицами существовала тайная неприязнь, часто приводившая к столкновениям. В Индии дело дошло однажды до драки. Противники обнажили мечи. Их друзья поспешили к каждому на помощь. Александр подбежал и стал, на глазах других, ругать Гефестиона, называя его дураком и сумасшедшим, раз он не понимает, что, если у него отнимут Александра, он будет ничем. Наедине он сделал строгий выговор и Кратеру. Затем он свел их вместе, помирил и клялся Аммоном и другими богами, что любит их гораздо больше, чем кого другого, но, если снова узнает об их ссоре, убьет или их обоих, или зачинщика. С тех пор они, по рассказам, ничего не говорили и не делали один другому даже в шутку.

XLVIII. Сын Пармениона Филот пользовался среди македонян глубоким уважением за свою храбрость и выносливость. После Александра никто не отличался такой щедростью и преданностью друзьям, как он. Рассказывают, по крайней мере, следующий случай. Один из его товарищей попросил у него взаймы денег. Филот велел дать. Управляющий объявил, что денег нет. «Что ты говоришь, – сказал Филот, – разве у тебя нет чаш или какого-либо платья?» Но своей гордостью, чванством, своим богатством, своим роскошным костюмом и образом жизни, мало приличным частному лицу, своей заносчивостью и высокомерием, которое он не умел выказывать, не выходя из границ умеренности, напротив, резко, грубо бросался им в глаза, он возбудил против себя недоверие и зависть, так что однажды сам Парменион заметил ему: «Сын мой, не старайся делаться выше меня».

Про него сделали донос Александру очень давно. Когда Дарий был разбит в Киликии и его обоз в Дамаске достался победителям, в числе многочисленных пленников, приведенных в македонский лагерь, оказалась красавица-пиднянка Антигона. Филот взял ее себе. Молодой, он за кружкой вина с прикрасами рассказывал своей любовнице о своих многочисленных и блестящих боевых подвигах, приписывая самые важные успехи себе или своему отцу. Александра он называл мальчишкой, который носит царский титул благодаря лишь им. Антигона рассказала об этом одному из своих знакомых, тот, как это водится, другому. Наконец дело дошло до Кратера. Он тайно пришел с гетерой к Александру. Когда тот услышалее рассказ, он велел ей продолжать связь с Филотом и приходить к нему, Александру, рассказывая все, что она узнает от своего любовника.

XLIX. Филот не подозревал о составленном против него заговоре. При своих свиданиях с Антигоной он в раздражении и вследствие своей хвастливости сыпал неприличными фразами и словами в отношении царя.

Улики против Филота были сильны, тем не менее Александр терпеливо молчал и не выдавал себя. Быть может, он надеялся на расположение к нему Пармениона или же боялся известности и влияния отца и сына.

В это время македонянин Лимн, уроженец Халастры, хотел устроить заговор против Александра. К участию в заговоре он пригласил молодого, находившегося в близких отношениях с ним Никомаха. Последний отвечал отказом, но рассказал о сделанном ему предложении своему брату Кебалину. Тот явился к Филоту и потребовал, чтобы он вел его с братом к Александру, которому они хотели сообщить о «нужном и важном». Филот, неизвестно почему, отказался идти с ними под предлогом, что царь занят другими, еще более важными делами. Так повторилось два раза. Тогда они стали подозревать самого Филота и обратились к другому лицу. Благодаря ему они были приняты Александром и прежде всего рассказали о заговоре Лимна, затем осторожно намекнули, как бы мимоходом, что два раза говорили об этом Филоту, но без успеха.

Александр был крайне раздражен этим обстоятельством. Послали человека арестовать Лимна. Лимн оказал сопротивление. Когда он был убит при этом, царь смутился еще более – он думал, что теперь доказательства заговора умерли вместе с убитым.

Немилость его к Филоту заставила тех, кто давно ненавидел его, снять маску. Они открыто говорили, что царь поступает легкомысленно, если думает, что какой-то халастрец Лимн способен рискнуть на такой смелыйпоступок один, – напротив, он только раб других или, вернее, орудие, которое приводится в движение более сильной рукой. По их мнению, искать заговорщиков следовало среди тех, кому было всего выгоднее скрыть нити заговора.

Царь поверил их словам и подозрениям. Теперь против Филота посыпались тысячи обвинений, одно за другим. Затем его взяли и стали допрашивать. При пытках присутствовали друзья Александра. Сам он слушал все, стоя за занавесью. Когда Филот, жалобно крича, обратился с униженными просьбами к Гефестиону, царь, говорят, спросил виновного: «И ты, Филот, такой трус, такой робкий, дерзнул на такой смелый поступок?!.»

Филота (ок. 360–330 гг. до н. э.) – сын Пармениона, полководца и соратника Филиппа II, из знатного македонского рода. В начале похода занимал почетную должность начальника конницы гетайров, по мере продвижения вглубь Азии сражался на правом фланге вместе с царем (битва при Иссе), что свидетельствует о доверии Александра. Некоторые древние авторы передают, что Александр знал о том, что Филота поругивает и принижает царя за год до описываемых событий, будучи в Египте, но не предпринял никаких действий. Дальнейшие события и великодушие Александра по отношению к персидской царской семье и другим придворным могли послужить недовольству со стороны македонцев. Истинные мотивы заговора неизвестны.

После казни Филота Александр немедленно отправил Пармениона в Мидию, где приказал убить его, человека, участвовавшего во многих предприятиях Филиппа и одного – или больше, чем кто другой из старейших друзей Александра, – побудившего его к походу в Азию. Из трех своих сыновей он пережил двух, служивших в армии, с третьим был сам убит…

Поступки Александра навели ужас на его друзей, в особенности на Антипатра. Он вступил с этолийцамив тайные переговоры и заключил с ними клятвенный союз. Этолийцы боялись Александра за разрушение ими Эниад: узнав об этом, царь сказал, что этолийцев накажут не дети эниадцев, а сам он.

Тайные переговоры Антипатра и этолийцев – имели скорее дипломатический характер ввиду напряженной обстановки в Греции и были превентивной мерой военного конфликта между Македонией и Этолией. Антипатр оставался в Македонии в качестве регента, и в его интересах было сохранение стабильной обстановки, чтобы Александру не пришлось экстренно возвращаться на Родину и подавлять восстания.

L. Вскоре убит был Клит. Если этот случай рассказывать просто, он покажется еще более бесчеловечным, нежели поступок с Филотом. Но, если мы обратим внимание на повод и обстоятельства, при которых он произошел, убедимся, что поступок царя не был чем-то преднамеренным, но несчастной случайностью. Злой рок воспользовался раздражением пьяного Александра для гибели Клита. Произошло это следующим образом.

Клит Черный (ок. 375–328 гг. до н. э.) – македонский вое-начальник, брат Ланики, кормилицы Александра, командовал македонской конницей при Филиппе II, в дальнейшем стал начальником гетайров при Александре. Спас молодого царевича в первом столкновении с персами в битве при Гранике (334 г. до н. э.), отрубив руку персидского сатрапа, замахнувшегося на Александра. Македонский царь назначил Клита сатрапом Бактрии. На празднестве в честь Диониса во дворце в Мараканде между Александром и Клитом произошел конфликт, результатом которого стало убийство Клита.

Несколько лиц, приехавших из-за моря, привезли царю греческих фруктов. Царь был удивлен их свежестью и красотой и приказал призвать Клита – он хотел показать их ему и поделиться с ним. Клит в это время был занят жертвоприношением. Он не кончил жертвы и отправился к царю. Три из назначенных в жертву баранов пошли следом за ним. Царю рассказали об этом; в свою очередь, он сообщил жрецам Аристандру и спартанцу Клеоманту. Они объявили, что это дурная примета. Тогда Александр велел немедленно принести жертву за здоровье Клита. Сам он три дня назад также видел дурной сон. Снилось ему, будто Клит сидит в траурном платье вместе с сыновьями Пармениона, которые все умерли. Клит не дождался конца жертвоприношения и немедленно пошел к столу, когда царь успел принести жертву Диоскурам.

Началось бесшабашное пьянство. Стали петь песни какого-то Праниха, или, как называют его другие, Пиериона, написанные в насмешку и поругание стратегов, недавно разбитых персами. Старшие из гостей были возмущены и ругали как поэта, так и певца, но Александр и его ближайшие друзья слушали с удовольствием и велели продолжать. Клит, уже пьяный и отличавшийся вспыльчивым и дерзким характером, возмущался больше всех. Он говорил, что нехорошо в присутствии врагов-персов ругать македонян, которые, несмотря на свое несчастье, гораздо лучше тех, кто смеется над ними. Александр заметил, что, называя трусость несчастьем, Клит защищает самого себя. «И все-таки эта трусость, – вскричал Клит, приподнявшись с места, – спасла тебя, сына богов, когда ты показал спину перед мечом Спитридата! Кровью македонян и этими разами ты сделался так велик, что выдаешь себя за сына Амона, не признавая своим отцом Филиппа!..» «Негодяй, – вскричал раздраженный Александр, – неужели, по твоему мнению, я позволю тебе радоваться каждый раз, говоря обо мне подобного рода слова и вооружая против меня македонян?!.» «Мы и теперь не радуемся, Александр, получая награды подобного рода за наши труды, – сказал Клит, – нет, нам приходится завидовать тем, кто умер раньше и не видел, как македонян бьют мидийскими палками и как они просят у персов позволения войти к своему царю!..»

В то время как Клит говорил дерзости подобного рода, друзья Александра поднялись со своих мест и осыпали его бранью. Старшие из гостей старались унять шум. Александр повернулся к кардийцу Ксенодоху и колофонцу Артемию и спросил: «Как вам кажется, разве греки не ходят среди македонян, как полубоги между дикими зверями?..»

Клит не уступал, но советовал Александру говорить громко, что он хочет, или же не приглашать к обеду людей, свободных и откровенных, а жить с рабами-персами, которые станут кланяться его персидскому кушаку и его беловатому хитону…

LI. Александр окончательно вышел из себя, схватил одно из находившихся под рукой яблок и швырнул им прямо в Клита, сам между тем стал искать свой кинжал. Один из его телохранителей, Аристофан, успел унести его. Другие обступили царя и умоляли успокоиться. Он вскочил и стал звать по-македонски своих оруженосцев, что было знаком большого бунта. Трубачу он приказал трубить и ударил его кулаком за то, что, по его мнению, он медлил и не хотел повиноваться. Позже трубач пользовался особенным уважением его за то, что благодаря главным образом ему в армии не сделалось тревоги.

Друзья Клита с трудом вытолкали его из зала. Он, однако, не сделался уступчивее, напротив, снова вошел другими дверьми и с полным презрением и дерзостью стал декламировать следующие стихи из «Андромахи» Еврипида:

О, какой дурной обычай существует в Греции…

и т. д.

Тогда Александр вырвал копье у одного из телохранителей и пронзил им Клита, который шел к нему навстречу и отдергивал занавес дверей. Клит со стоном и ревом упал на пол. Раздражение царя разом прошло. Он пришел в себя и, видя стоящих вокруг в безмолвии своих друзей, успел вырвать из трупа копье и хотел ударить себя в горло. Его удержали. Телохранители схватили его за руки и насильно унесли в комнату.

LII. Всю ночь он провел в рыданиях. На другой день он перестал кричать и плакать, но лежал, не говоря ни слова, и только тяжело вздыхал. Друзья, испуганные его молчанием, насильно вошли к нему. Он не слушал никого, но, когда жрец Аристандр напомнил о виденном им сне, имевшем отношение к Клиту, и о примете в доказательство, что случай этот давно был предопределен судьбой, он стал, по-видимому, сдаваться. Тогда к нему ввели философа Каллисфена, родственника Аристотеля, и абдерца Анаксарха. Каллисфен старался подействовать ласковыми словами на его нравственные стороны, старался не говорить о случившемся прямо и успокоить его горе, не оскорбляя его. Анаксарх проложил с самого начала собственную дорогу в философии и приобрел известность человека, с презрением, с пренебрежением относящегося к своим знакомым. Тотчас при входе он вскричал: «А-а, вот кто такой Александр, на которого обращены теперь взоры всего мира! Он лежит, плачет, как раб, боясь людских законов и осуждения, он, который должен быть сам законом и олицетворением справедливости! Он одержал победы для того, чтобы царствовать и управлять, а не для того, чтобы быть рабом других и уступать в угоду пустому мнению! Разве ты не знаешь, – продолжал он, – что на троне, рядом с Зевсом, сидят Дика и Фемида для того, чтобы делать законным и справедливым всякий поступок царя?..» Своей речью Анаксарх действительно облегчил горе царя, но сделал его характер в некоторых случаях еще заносчивее и более дерзким. Благодаря этому он вошел в большую милость у Александра и сделал, кроме того, неприятным для него общество Каллисфена, которого и так не любил за его серьезность.

Анаксарх из Абдеры (ок. 380–320 гг. до н. э.) – древнегреческий философ, сопровождал Александра в восточном походе, войдя в близкий круг царя. Учитель философа Пиррона, основателя античного скептицизма. После смерти Александра был жестоко убит кипрским тираном Никокреонтом.

Дике – богиня правосудия. Фемида – богиня справедливости.

Говорят, однажды за обедом зашла речь о временах года в Персии и ее температуре. Каллисфен разделял вместе с другими мнение, что ее климат холоднее и гораздо суровее климата Греции. Анаксарх не соглашался и спорил. «Как бы то ни было, – отвечал Каллисфен, – ты должен сознаться, что здесь он холоднее: там ты ходил зимой в дрянном плаще, здесь лежишь за столом под тремя дорогими коврами». Анаксарх оскорбился его замечанием.

LIII. Каллисфен возбуждал против себя недовольство и со стороны других софистов и льстецов. Если молодежь ценила его за его красноречие, старики в равной мере любили его за его правильную жизнь, серьезность и самодовольство, что еще более заставляло верить причине, побудившей его уехать за границу. Он приехал к Александру с прекрасным намерением вернуть своих сограждан и вновь заселить родной город.

Ему завидовали из-за его известности, но и сам он подавал повод к клевете на него, отказываясь почти всегда от приглашения к Александру. Своей серьезностью и молчаливостью он, казалось, не хвалил того, что происходило вокруг него, относился к нему с неодобрением, вследствие чего Александр даже сказал на его счет стих:

  Я ненавижу философа, который не философ                                                              для самого себя.

Рассказывают, однажды многие из гостей обратились к нему на обеде с просьбой произнести за кружкой вина похвальную речь македонянам. Каллисфен говорил на эту тему так увлекательно, что гости поднялись с мест и стали рукоплескать ему и бросать в него венками. Александр заметил, что, по Еврипиду, у кого есть для речи

  Прекрасная тема, тому нетрудно сказать                                                              блестящую речь.

«Покажи нам свое искусство, – продолжал царь, – обвиняя македонян, чтобы они сделались лучше в нравственном отношении, узнав свои недостатки».

Тогда Каллисфен произнес новую речь, другого характера, где крайне резко говорил в отношении македонян. Он доказал, что только несогласия между греками послужили к усилению могущества Филиппа, причем привел стих:

  Во время безурядицы в чести бывает                                               и отъявленный негодяй.

Этим он возбудил страшную, ожесточенную ненависть к себе со стороны македонян. Александр сказал даже, что Каллисфен дал доказательство не своего красноречия, а своей ненависти в отношении македонян.

LIV. Об этом, по словам Гермиппа, узнал через чтеца Каллисфена, Стреба, Аристотель.

Заметив немилость к себе со стороны царя, Каллисфен при прощании с ним два-три раза повторил ему стих:

  Умер Патрокл, несравненно тебя превосходящий                                                                             смертный!

«Умер Патрокл…» – «Илиада», XXI, 107.

Аристотель, по-видимому, не ошибся, сказав, что Каллисфен был замечательным, талантливым оратором, но не имел ума. Как бы то ни было, но твердо, как истинный философ, отказавшись от поклонения Александру, он один прямо высказал то, что скрывали все лучшие и старшие из македонян, возмущаясь только в душе. Греков он спас от большого позора, но еще от большего – Александра: ему удалось отговорить его от введения обычая поклонения, но он погубил себя – казалось, он скорей заставил царя сделать это, нежели убедил его.

Митиленец Харет рассказывает, что за пиром Александр выпил чашу вина и подал ее одному из друзей. Тот взял ее, встал, подошел к жертвеннику и выпил, затем сперва поклонился Александру, потом поцеловал его и лег на свое место. То же самое делали поочередно и все другие. Каллисфен взял чашу и выпил ее. Царь не обращал на него внимания – он разговаривал с Гефестионом. Выпив вина, Каллисфен подошел поцеловать Александра. Но Деметрий, по прозванию Фидон, заметил: «Государь, не целуйся с ним, один он не поклонился тебе». Александр уклонился от поцелуя. Тогда Каллисфен громко сказал: «Значит, мне придется уйти, получив одним поцелуем меньше!»

Таким образом Александр втайне стал чуждаться его. Прежде всего он поверил словам Гефестиона, будто Каллисфен обещал поклониться, но не сдержал своего слова. Затем к нему стали подходить разные лица, вроде Лисимаха или Гагнона, и уверять, что философ ходит с таким гордым видом и говорит, будто ему удалось уничтожить тиранию и что мальчишки бегут к нему и волочатся за ним, считая одного его свободным человеком среди нескольких тысяч других.

LV. После того как был открыт заговор Гермолая против Александра, их обвинения оказывались, по-видимому, справедливыми. Говорили, что, когда он предложил Каллисфену вопрос, каким образом может сделаться человек очень известным, тот ответил: «Если убьет пользующегося большей славой в сравнении с другими». Далее говорили, будто он советовал Гермолаю привести в исполнение его план и советовал не бояться золотой кровати, но помнить, что он подходит к человеку, не застрахованному ни от болезни, ни от ран. Однако из сообщников Гермолая не нашлось ни одного, кто донес бы на Каллисфена даже в жесточайших муках. Сам Александр в письмах, тогда же отправленных им к Кратеру, Атталу и Алкету, говорит, что никто из молодежи, присужденный к пыткам, не выдал никого другого, признав виновными в составлении заговора лишь себя. Впоследствии, однако, в письме к Антипатру он вместе с другими винит и Каллисфена. «Молодежь, – пишет он, – побили камнями македоняне; что же касается философа, я накажу его лично, как и тех, кто выслал его ко мне или принимает к себе в город лиц, устраивающих против меня заговоры». Последней фразой он прямо выражает свое мнение об Аристотеле – он воспитал Каллисфена как своего родственника: он был сыном Герб, двоюродной сестры Аристотеля.

Заговор пажей (327 г. до н. э.) – в число царских пажей входили знатные македонские юноши Гермолай, Сострат, Антипатр и др., они охраняли царя, а также сопровождали его на охоте и т. д. Они проходили обучение военному делу и другим наукам, в частности под предводительством Каллисфена из Олинфа, который не одобрял восточную политику Александра. Античные источники указывают личную обиду Гермолая на Александра, в связи с чем и был организован заговор с попыткой цареубийства, однако этому не суждено было случится.

Что касается его смерти, одни говорят, что Александр приказал его повесить, другие – что он заболел и умер в тюрьме. По словам Харета, его после ареста держали семь месяцев в строгом заключении в тюрьме, чтобы судить в Совете в присутствии Аристотеля, но что в то время, как Александр был ранен в Индии, в земле маллов и оксидраков, он умер от водянки (?) и вшивой болезни. Это имело место позже.

LVI. Коринфянин Демарат, успевший состариться, захотел приехать к Александру. При встрече с ним он сказал, что большой радости лишились греки, умершие прежде, чем увидели Александра на троне Дария. Ему пришлось недолго пользоваться милостью к нему царя, он заболел и умер. Его почтили пышными похоронами. Войско насыпало в память его огромный курган в восемьдесят локтей вышиной. Останки его были привезены к морю на великолепной колеснице в четверку.

LVII. Александр желал вторгнуться в Индию. Но он видел, что армия обременена массой добычи и неспособна к быстрым передвижениям. На рассвете, когда телеги были нагружены, он сжег сперва свои и своих друзей, затем приказал сжечь телеги и других македонян. Как оказалось, мысль эта была смелее и опаснее на словах, нежели на деле, – недовольны были только немногие, большинство же македонян с криками и воодушевлением раздавали необходимые вещи тем, кто их просил, лишние же жгли и уничтожали. Этим они придали Александру больше решимости и ободрили его. Впрочем, он успел сделаться грозным и неумолимым в наказании виновных. Одного из гетайров, начальника гарнизона какой-то крепости, Менандра, он приказал казнить за то, что он отказывался оставаться там; восставшего против него перса Орсодата сам застрелил из лука.

Вторгнуться в Индию – индийский поход Александра продлился около двух лет, 327–325 гг. до н. э. За это время македонской армии удалось продвинутьcя на территории современных Пакистана и западной части Индии. Александр возвел два города на двух сторонах реки Гидасп (совр. Джелам): Букефалия и Никея (совр. Пакистан).

Одного из гетайров – приближенные, спутники или товарищи.

В это время одна овца принесла ягненка, на голове которого был нарост в виде тиары и такого же цвета, на каждой стороне ягненка – по близнецу. Александр увидел в этом дурное предзнаменование и приказал очистить себя вавилонянам, услугами которых пользовался обыкновенно в случаях подобного рода. Друзьям он говорил, что боится не за себя, а за них, – бог может отдать их в его отсутствие в руки недостойного и слабого человека. Но случившееся после благоприятное знамение рассеяло его уныние. Один из стольников, македонянин Проксен, копал землю возле реки Окса для царской палатки и открыл источник жирной, чистой жидкости. Когда вычерпали верх ее, стало бить ключом чистое, светлое масло, ни запахом, ни вкусом не отличавшееся от деревянного, своим же блеском и густотой совершенно походившее на него. Между тем здесь не росло маслин. Говорят, вода Окса очень мягка, так что кожа купающихся в ней покрывается жиром. Александр был очень обрадован, судя по его письму к Антипатру, и видел в этом явлении одно из самых счастливых, посланных ему богами. Но жрецы видели в нем знамение похода, правда удачного, но полного лишений и трудов, – масло дано людям богами для облегчения трудов.

Один из стольников (др. – греч. στρωμᾰτοφύλαξ) – т. е. хранитель постельных или столовых принадлежностей.

Возле реки Окса – современная Амударья, одна из крупнейших рек в Средней Азии, протекающая на территории таких государств, как Узбекистан, Туркменистан, Афганистан и Таджикистан.

LVIII. В сражениях Александр много раз подвергался опасностям и, кроме того, получил несколько опасных ран. Потери в армии происходили преимущественно от недостатка провианта и вредного климата. Но сам Александр старался преодолеть счастье смелостью, силу – мужеством. По его мнению, не было ничего недоступного для героев, как ничего способного защитить труса.

Говорят, во время осады находившегося на крутой и неприступной скале замка Сисимитра царь спросил Оксиарта, видя уныние своих солдат, каков душой Сисимитр. Оксиарт ответил, что он один из самых трусливых людей в мире. «Другими словами, это значит, – сказал Александр, – что скалу можно взять, – ее верхушка не крепка». Он действительно взял ее, испугав Сисимитра.

Затем он подошел к другому замку, находившемуся также на крутой скале, и, обратясь к одному из младших македонян в армии, Александру, сказал, желая ободрить его: «Ты должен показать себя героем уже ради одного своего имени». Молодой македонянин пал смертью храбрых, к сильной печали царя.

При Нисе македоняне медлили с нападением – перед городом текла широкая река. Александр остановился и сказал: «Дурак, зачем я не научился плавать!..» Со щитом в руке он хотел уже начать переправу. После сражения к нему явились послы осажденных городов с мольбой о пощаде. Он удивил их прежде всего тем, что вышел к ним вооруженным, без всяких отличительных знаков своего звания. Затем он приказал принести подушку, взять ее старшему из послов, Акуфиду, и сесть. Пораженный его величием и лаской, Акуфид спросил, что надо им делать, чтобы быть его друзьями. Александр сказал: «Чтобы твои сограждане сделали тебя своим царем и отправили ко мне сто лучших граждан». «Мне, царь, – с улыбкой отвечал Акуфид, – будет легче управлять, если я пришлю к тебе отъявленных негодяев, нежели лучших из своих сограждан».

LIX. Таксил, говорят, владел частью Индии, пространством не меньше Египта, богатой хорошими пастбищами и очень плодородной. Человек умный, он, приветствуя Александра, сказал ему: «Зачем нам вести войны, воевать друг с другом, Александр, если ты явился не для того, чтобы отнять у нас воду и необходимую пищу – то, за что лишь и могут вести войны умные люди? Что же касается остальных вещей и собственности, – если у меня их больше, я готов поделиться с тобой, если меньше, с благодарностью приму их, если ты поделишься со мной…» Александр в восторге протянул ему руку и сказал: «Неужели, по твоему мнению, наше свидание пройдет вследствие твоих дружеских слов без сражения? Нет, этим ты ничего не выиграешь! Нет, я стану драться с тобой не на живот, а на смерть, – благодеяниями, чтобы ты при своей доброте не превзошел меня ею!»

Таксил (IV в. до н. э.) – индийский царь, правитель северо-западного угла современного Пенджаба. Подчинился Александру без боя и сражался на его стороне в битве при р. Гидасппротив своего врага, царя Пора.

Он принял от него богатые подарки, но отдарил его еще богаче и, наконец, дал ему тысячу талантов в монете.

Своим поступком он крайне оскорбил своих друзей, зато привлек к себе сердца многих иностранцев. Храбрейшие из индусов поступали на службу в разные города и своим мужественным сопротивлением причиняли Александру много вреда. В одном городе они сдались ему на условиях, но, когда они шли домой, он напал на них дорогой и перебил до последнего человека. Этот поступок ложится своего рода пятном на его боевые подвиги, хотя в общем он вел войну честно, как настоящий царь. Не меньше хлопот доставляли ему брамины, осыпавшие ругательствами всех переходивших на его сторону царей и сеявшие семена восстания среди свободных племен. За это он повесил многих даже из них.

LX. Сражение его с Пором описано им самим в его письмах. Он говорит, что река Гидасп отделяла обе враждующие армии. Пор поставил на противоположном берегу слонов и зорко стерег переправу. Сам Александр ежедневно приказывал поднимать в лагере страшный шум и суматоху с целью приучить индусов не бояться его. В бурную и безлунную ночь он с частью пехоты и отборной конницы прошел большое пространство вдали от неприятеля, чтобы переправиться на небольшой остров. В это время полил страшный ливень. Сверкали молнии, удары грома одни за другими раздавались над лагерем. На глазах царя несколько человек было частью убито, частью опалено молнией. Тогда он оставил островок и хотел переправиться на противоположный берег. Течение Гидаспа сделалось из-за бури быстрее. Вода в нем высоко поднялась и прорвала большой кусок берега. Много воды устремилось туда. Александр не мог стать твердой ногой на промежуточном пространстве вследствие скользкого грунта, размываемого, кроме того, водой. Здесь, говорят, он сказал: «Поверите ли вы, афиняне, каким опасностям подвергаюсь я из желания заслужить от вас уважение!..» Об этом, однако, рассказывает один Онезикрит.

Пор (IV в. до н. э.) – индийский царь, правитель племени Пауравов и древнего царства, располагавшегося на центральной территории современного Пенджаба.

Битва при Гидаспе (326 г. до н. э.) – сражение между македонянами и индийцами на реке Гидасп (современный Джелам), в котором армия Александра одержала победу. В Британском музее хранится серебряная монета (т. н. Porus medallion), на которой изображен Александр верхом на Букефале, атакующий двух индийцев на слоне.

По словам самого Александра, солдаты бросили плоты и по грудь в воде старались с оружием в руках переправиться через размытое рекой место.

Когда переправа кончилась, он опередил пехоту на двадцать стадий. Царь рассчитывал, что, если неприятели нападут с одной конницей, он встретит их в гораздо больших силах, если же двинут против него пехоту, его пехота успеет присоединиться к нему. Из его предположений сбылось первое. Неприятель напал на него с тысячью человек конницы и шестьюдесятью колесницами, но был разбит, потеряв все колесницы. Потеря конницы доходила до четырехсот человек. Пор заключил совершенно верно, что Александр переправился. Он двинул против него почти всю армию, оставив только отряд с целью мешать переправе других македонян.

Боясь слонов и многочисленности неприятеля, Александр напал на его левый фланг, Кену приказал двинуться против правого. Опрокинутые на обоих флангах упорно сопротивлявшиеся неприятели отступали к линии слонов и тут снова выстраивались. Здесь происходило уже беспорядочное сражение. Только в восьмом часу индусы обратились в бегство. Так рассказывал в своих письмах сам герой сражения. Почти все писатели уверяют, что Пор был ростом выше четырех с половиной локтей. Вследствие своего высокого роста и толщины он был в такой же пропорции к своему слону, как всадник к лошади, хотя сидел на самом большом слоне. Слон выказал замечательную понятливость и заботливость о царе. Пока он видел, что царь еще не пал духом, он яростно защищался и убивал неприятелей, но, когда заметил, что царь весь изранен стрелами, тихо опустился с ним на колени, боясь, чтобы царь не свалился, осторожно брал хоботом стрелы и поодиночке вынимал из тела.

Выше четырех с половиной локтей – т. е. чуть больше 2 м.

Взяв Пора в плен, Александр спросил его, как с ним обращаться. «Как с царем», – ответил пленник. Александр спросил его, не имеет ли он прибавить чего-либо. «В словах „как с царем“ заключается все», – ответил Пор.

Царь не только оставил ему царство, дав звание сатрапа, но и присоединил к его владениям покоренную им независимую страну. Здесь жило, говорят, пятнадцать народов и находились пять тысяч больших городов, не считая многих деревень. Кроме того, Александр покорил страну в три раза больше пространством и назначил ее сатрапом одного из гетайров, Филиппа.

LXI. После сражения с Пором издох и Букефал, не сразу, впрочем, а спустя несколько времени. Большинство говорит, что его лечили от ран, но Онезикрит уверяет, что он сделался неспособным к езде от старости – он издох на тридцать первом году. Александр был очень опечален, он считал лошадь не чем иным, как своим другом и товарищем. В память ее он выстроил на берегах Гидаспа город и назвал Букефалией. По рассказам, он основал также город в память Периты, околевшей любимой и самим им выращенной собаки, и назвал его ее именем. Сотион говорит, что слышал это от лесбийца Потамона.

LXII. Между тем сражение с Пором охладило пыл македонян и удержало их от движения в глубь Индии. Только с трудом одержали они победу над царем, двинувшим против них двадцать тысяч пехоты и две тысячи конницы, поэтому восстали против намерения Александра переправиться через реку Ганг. Они узнали, что шириной он был тридцать две стадии, глубиной – сто оргий. Его противоположный берег был покрыт многочисленной пехотой, конницей и слонами – говорили, что гандаритские и прэзийские князьки ждали их во главе армии в восемьдесят тысяч конницы, двести тысяч пехоты с восемью тысячами колесниц и шестью тысячами слонов. В этом не было ничего преувеличенного – Андрокотт, немного позже вступивший на престол, подарил Селевку пятьсот слонов и прошел, покоряя всю Индию, с шестисоттысячной армией!

Селевк I Никатор (ок. 358–281 гг. до н. э.) – сподвижник и военачальник Александра, основатель одной из влиятельнейших династий диадохов, а также государства Селевкидов. Также совершил довольно удачный поход в Индию.

Андрокотт – т. е. индийский правитель Чандрагупта Маурья (годы правления: ок. 317–293 гг. до н. э.), основатель династии Маурья. После смерти Александра завоевал бóльшую часть территории северной Индии. Часть сведений о Чандрагупте в том числе были записаны Мегасфеном, древнегреческим географом и историком, который вместе с посольством диадоха Селевка I Никатора отправился к индийским царям. После этого путешествия написал труд «Индика», который не сохранился, однако его цитируют Страбон и Арриан.

Сперва Александр от уныния и раздражения заперся в своей палатке и лег в ней. Он считал все прежние подвиги за ничто, если не переправится через Ганг. Отступление было в его глазах признанием своего поражения. Его друзья говорили ему в утешение то, чего требовали сами обстоятельства, солдаты же с плачем и криками толпились у входа. Он внял их просьбам и приказал начать отступление. Для увеличения своей славы он прибегнул к обману и хитростям. Он приказал сделать оружие, стойла для лошадей и узды больше и тяжелее обыкновенных и велел при отступлении раскидать в тех местах. Кроме того, он приказал поставить алтари в честь богов, алтари, которым до сих пор еще поклоняются прэзийские князьки и приносят жертвы по обычаю греков.

Андрокотт видел Александра, когда был еще мальчиком. Уверяют, что позже он несколько раз говорил, что Александр мог без труда покорить Индию, – царя ее ненавидели за его безнравственность и презирали за низкое происхождение.

LXIII. Теперь Александр хотел увидеть океан и отправился туда, приказав построить массу весельных лодок и сколотить плоты, которые медленно неслись по течению. Плавание не было спокойным, приходилось также браться за оружие. Приближаясь к разным городам, царь высаживался и покорял все без исключения. В стране маллов, считающихся самым храбрым из индийских племен, он едва не был убит. Разогнав стрелами собравшихся на стенах неприятелей, он первым влез на стену по подставленной лестнице. Вдруг лестница обломилась. Маллы стали собираться у стены и пускать в него стрелы снизу. Хотя с ним было только несколько человек, он все-таки собрался с силами, спрыгнул в толпу неприятеля и, к счастью, стал на ноги. Его оружие зазвенело. Неприятелю показалось также, что перед ним разлился какой-то блеск и сияние, поэтому они сперва разбежались в разные стороны. Но, когда увидели, что с царем только два оруженосца, они сбежались к нему и своими мечами и копьями наносили ему раны сквозь вооружение, несмотря на его защиту. Один из них отошел немного и пустил из лука стрелу с такой силой и напряжением, что она пробила броню и впилась в грудную кость. Раненый упал на колени. Ранивший его малл подбежал и занес над ним свой меч. Певкест и Лимней стали перед ним. Оба они были ранены, передний даже убит, но Певкест продолжал защищаться. Александр убил врага, хотя сам получил несколько ран. Наконец, его ударили в шею дубиной. Он прислонился к стене лицом к неприятелям. В это время его без чувств окружили сбежавшиеся македоняне, успели вырвать из рук маллов и отнесли в палатку.

Маллы – индийское племя, жившее на берегах Гидраота, притока Инда.

В лагере быстро разнеслась весть о его смерти. С большим трудом и усилиями удалось наконец отпилить деревянную стрелу. Затем насилу сняли броню и стали вынимать наконечник, впившийся в одну из костей. Говорят, он был три пальца шириной и четыре длиной. С царем несколько раз повторялись обмороки, причем он был на волосок от смерти, но, когда стрелу вынули, пришел в себя.

Опасность миновала, но он был еще слаб и долгое время соблюдал диету и лечился. Услыхав однажды, что македоняне шумели у входа, желая видеть его, он вышел к ним в плаще. Затем он принес богам жертвы и снова двинулся в путь, покоряя одну за другой земли и большие города.

LXIV. Ему попалось в плен десять гимнософистов, главным образом побудивших восстать Саббу и причинивших македонянам очень много вреда. Гимнософисты считались мастерами давать краткие и удачные ответы. Царь предложил им несколько трудных вопросов, причем обещал казнить первого, ответившего невпопад, а затем по очереди других. Он приказал отвечать одному из старших.

Гимнософисты – Плутарх первый упоминает этих индийских философов-аскетов в связи с походом Александра в Индию.

Первого спросили: кого больше, по его мнению, – мертвых или живых? Он ответил: «Живых, так как мертвых больше нет». Второму задали вопрос: земля или море кормит большее число животных? Он ответил, что «земля, как часть моря». Третий на вопрос, какое самое хитрое из животных, сказал: «То, которого человек до сих пор не знает». У четвертого спросили, зачем он склонял Саббу к восстанию. Он ответил: «Затем, чтобы он со славой жил и со славой умер». Пятому задали вопрос, что, по его мнению, было раньше, день или ночь. Он ответил: «День, раньше одним днем». Царь выразил удивление такому ответу. Гимнософист ответил, что на трудные вопросы следует давать трудные ответы. Царь продолжал вопросы и спросил шестого, как всего лучше можно заслужить любовь других. «Если ты будешь самым сильным, но не самым страшным», – ответили ему. Из трех остальных одного спросили, как можно из человека сделаться богом. Он ответил: «Стоит только сделать что, чего не в состоянии сделать человек». Другому задали вопрос, что сильнее, жизнь или смерть. Он ответил: «Жизнь, она может нести столько страданий». Последнего спросили, до каких пор следует человеку жить. Он ответил: «Пока, по его мнению, смерть не будет лучше жизни».

Тогда Александр обратился к судье и велел ему произнести приговор. Последний сказал, что из гимнософистов один отвечал хуже другого. «Следовательно, – ответил царь, – ты должен умереть первым, раз это твой приговор». «Нет, государь, – сказал он, – если только ты не отказываешься от своих слов, – ты обещал убить первым того, кто ответит всех хуже».

LXV. Царь отпустил гимнософистов, одарив их, и отправил Онезикрита к самым известным из них, ведшим спокойную и уединенную жизнь, с просьбой посетить его. Философ Онезикрит был учеником киника Диогена. Говорят, Калан принял его крайне грубо и дерзко приказал ему снять хитон и разговаривать с ним голым, иначе обещал не раскрывать для него рта, если бы даже его прислал сам Зевс. Дандамид, напротив, принял его более ласково. Услыхав о Сократе, Пифагоре и Диогене, он сказал, что, по его мнению, они были честными людьми, но слишком уважавшими в своей жизни законы. По другим рассказам, Дандамид спросил только: «Что побудило Александра пуститься в такой далекий путь к нам?»

Калан (IV в. до н. э.) – индийский мудрец, один из гимнософистов, который впоследствии присоединился к Александру на пути обратно в Вавилон.

Однако Таксилу удалось уговорить Калана прийти к Александру. Настоящее имя Калана было Сфин, но так как, здороваясь с другими по-индийски, он говорил: «кале» вместо «хере», т. е. «здравствуй» по-гречески, то греки прозвали его Каланом. Рассказывают, он представил символически царство Александра следующим образом: разложил на земле сухую кожу и ступил ногой на один ее край. Один край опустился, зато другие поднялись. Калан продолжал ходить кругом, становился на край и каждый раз показывал, что делалось. Наконец он стал на середину. Ни один из краев не поднялся. Этим примером он хотел показать Александру, что ему следовало стать крепко в середине своего царства, а не уходить от него на далекое расстояние.

Хайре (др. – греч. χαῖρε) – буквально «будь здоров».

LXVI. Царь плыл реками к Океану в продолжение семи месяцев, вступил с флотом в воды Океана и бросил якорь в виду острова, названного им Скиллустидой. Другое его название – Псилтукида. Здесь он высадился на берег, принес богам жертву и по возможности старался познакомиться со свойствами моря и его берегов. Затем он обратился к богам с молитвой, просил у них, чтобы никто из людей не шел дальше его с войсками, и двинулся в обратный путь. Флоту он велел плыть вдоль берегов Индии, имея ее справа. Адмиралом он назначил Неарха, главным кормчим – Онезикрита. Сам он двинулся сухим путем через землю оритов. Он терпел страшные лишения и потерял невероятно много людей, поэтому не вывел из Индии даже четвертой части своих боевых сил, между тем при выступлении у него было сто двадцать тысяч пехоты и пятнадцать тысяч конницы. Опасные болезни, дурное питание, страшная жара и, главным образом, голод истребили большую часть из них. Солдаты шли страной, не знавшей обработки, с бедным населением, у которого было только несколько дрянных овец. Эти овцы привыкли кормиться морской рыбой, вследствие чего их мясо было невкусным и имело неприятный запах. Наконец после шестидесятидневного марша царь прошел эту землю и вступил в Гедросию. Здесь его армия сразу перестала нуждаться в чем-либо: сатрапы ближайших провинций и цари сделали для нее необходимые приготовления.

Земля оритов – племя индийского происхождения, жившее на восточном берегу современного Персидского залива.

Гедросия – пустынное песчаное и каменистое плато, историческая область на территории современного Белуджистана (Пакистан).

LXVII. В Гедросии Александр дал отдых войску, затем при торжественной обстановке прошел в семь дней Карманию. Он ехал медленно в колеснице в восьмерку. Вместе со своими друзьями сидел на возвышении, утвержденном на поднятом и видном со всех сторон четырехугольнике. День и ночь не переставая у него шел кутеж. За ним ехала бесчисленная масса колесниц. Одни из них были покрыты пурпуровыми и пестрыми коврами, другие – всегда свежими зелеными ветвями. На них ехали другие его друзья и полководцы в венках и пили вино. Здесь нельзя было увидеть ни щита, ни шлема, ни сариссы – всю дорогу солдаты фиалами, бокалами и коринфскими кубками черпали вино из больших бочек и кратеров и пили один за здоровье другого. Одни продолжали идти вперед, другие падали наземь. Везде раздавались звуки дудок и флейт, пение и игра на арфе и виднелись пьяные женщины. В этой бесшабашной, странствующей, так сказать, процессии можно было встретить все вольности вакханалий. Можно было думать, что сам Дионис участвует в этой процессии и сопровождает ее.

Кармания – историческая область в Персидской империи на юге современного Ирана.

Сарисса – длинное македонское копье, поначалу достигавшее ок. 3 м в длину, затем 6–7 м. Использовалось в первых рядах фаланги в качестве главного оружия пехоты.

Когда царь пришел во дворец в Гедросии, он снова дал отдых и праздник армии. Говорят, он пьяным смотрел состязание хоров. Победу в хоре одержал его любимец Багой. В богатом платье он прошел через театр и сел возле царя. При виде этого македоняне разразились рукоплесканиями и криками и требовали, чтобы царь поцеловал его, пока он не обнял его и не поцеловал.

Багой (IV в. до н. э.) – персидский евнух царя Дария III, сдался Александру после смерти великого царя. В оригинальном тексте Плутарх использует по отношению к нему греческое «эроменос» (др. – греч. ἐρώμενος), что означает более молодого или пассивного партнера в гомосексуальных отношениях.

LXVIII. Здесь он с удовольствием узнал о возвращении эскадры Неарха и услышал рассказы о плавании. Царь решил двинуться вниз по Евфрату во главе сильного флота, объехать затем Аравию, Африку и через Геракловы столбы вступить в воды Океана. Он приказал строить в Тапсаке корабли разного рода. Со всех сторон спешили к нему матросы и кормчие. Но его трудный поход в глубь Индии, раны, полученные в земле маллов, известия об огромных потерях в его войске, маловероятная надежда на его спасение – все это заставило покоренные народы взяться за оружие; стратегам же и сатрапам царь подал случай удовлетворить их страшную несправедливость, алчность и наглость. Вообще, всюду разом начались волнения и восстания. Сама Олимпиада вместе с Клеопатрой перессорились с Антипатром и поделили между собой царство. Олимпиада взяла Эпир, Клеопатра – Македонию. Когда Александр узнал об этом, он сказал, что его мать поступила умнее, – македоняне не согласятся видеть на троне женщину.

Геракловы столбы – современный Гибралтарский пролив, разделяющий Африку и Европу. Древние греки считали, что там кончается существующая суша. По легенде, отвесные скалы там оставил Геракл в память о своих странствиях на краю известного мира.

Тогда Александр снова отправил Неарха к морю и решил объявить на военном положении весь берег моря. Он двинулся в путь для наказания виновных стратегов. Одного из сыновей Абулета, Оксиарта, царь убил лично, пронзив сариссой. Абулет не приготовил ничего из необходимого и поднес ему лишь три тысячи талантов деньгами. Царь приказал положить эти деньги перед лошадьми. Когда они не дотронулись до них, он сказал: «Что же толку нам в твоих приготовлениях?» – и велел бросить Абулета в тюрьму.

LXIX. По приезде в Персию он прежде всего роздал деньги женщинам – по обычаю персидских царей, которые, приехав в Персию, давали каждой персиянке по золотому. Вот почему, говорят, некоторые из них редко приезжали в Персию. Он даже ни разу не был в ней и своей скупостью сделал себя чужим для родины. Через какое-то время Александр хотел посмотреть гробницу Кира, но нашел ее разрытой. Он приказал казнить Полимаха, виновника преступления, хотя он принадлежал к числу первых граждан Пеллы. Царь прочел надпись на гробнице и приказал высечь внизу ее перевод по-гречески. Содержание ее было следующее: «Друг мой, кто бы ты ни был и откудова бы ни шел, – что ты придешь, в этом я уверен, – знай, что я – Кир, основатель персидского могущества. Не завидуй горсти земли, покрывающей мой прах». Надпись эта произвела глубокое впечатление на Александра. Он живо представил в своем уме всю переменчивость и непостоянство земного величия…

Гробница Кира II Великого (ок. VI в. до н. э.) – гробница основателя династии Ахеменидов в Пасаргадах, первой столице (современный Иран), сохранилась до наших дней.

Здесь Калан, у которого недавно начались колики, стал просить приготовить ему костер. Его привезли к нему на лошади. После молитвы богам он принес им за себя возлияние и, как жертву, часть своих волос. Всходя на костер, он при прощании с окружавшими его македонянами просил их провести тот день весело, кутить вместе с царем, обещая вскоре увидеться с ним в Вавилоне. С этими словами он прикрылся и лег на костер. Огонь приближался к нему, но он не сделал ни малейшего движения, оставался в прежнем положении. Калан принес себя в жертву по древним законам индийских философов. Так же точно поступил много лет спустя в Афинах другой индус, близко знакомый с Цезарем. До сих пор еще показывают его могилу, известную под названием «могилы индуса».

LXX. Вернувшись с церемонии самосожжения, Александр пригласил на обед множество своих друзей и полководцев и предложил устроить состязание, кто больше выпьет. В награду был назначен венок. Больше всех выпил Промах – почти четыре кружки – и получил приз, венок в талант ценой, но прожил только три дня. Что же касается остальных, сорок один человек из них, по словам Харета, от пьянства умер – после кутежа сделался сильный холод.

В Сузах царь гостил на свадьбе гетайров. Сам он женился на дочери Дария, Статире, персиянок же лучших фамилий выдал замуж за македонян также лучших фамилий. В честь женатых македонян он устроил общий новый свадебный стол. Говорят, число приглашенных на этот обед доходило до девяти тысяч человек. Каждый из них получил в подарок золотую чашу для возлияния. При этом царь не скупился ни на какие расходы. Он сам заплатил кредиторам долги должников, истратив на это в общем девять тысяч восемьсот семьдесят талантов. Антиген «кривой» обманным образом записался в число должников. Он явился к столу вместе с личностью, называвшей себя его кредитором. Когда затем обман открылся, рассерженный царь запретил ему являться ко двору и лишил его команды. Антиген с честью участвовал в походах. В молодости он находился при осаде Филиппом Перинта. Здесь ему попала в глаз стрела от катапульты. Ее хотели вытащить, но он не позволил и не переставал драться, пока не прогнал неприятеля и не запер его в городе. Наказание, которому он подвергся тогда, подействовало на него крайне удручающе. Можно было ожидать, что от неприятностей и досады он лишит себя жизни. Царь испугался и простил его, приказав взять себе полученные им деньги.

Статира (? – 323 г. до н. э.) – персидская принцесса, старшая дочь Дария III и вторая жена Александра (с 324 г. до н. э.). По сообщениям древних авторов, была невероятно красива. Роксана, первая жена македонского царя, умертвила Статиру после его смерти.

Свадьба в Сузах (324 г. до н. э.) – женитьба македонских полководцев на знатных персидских женщинах с целью укрепления политических взаимоотношений и слияния греческой и местной «варварской» культуры. Александр взял в жены двух дочерей персидского царя – Статиру и Парисатис, а его близкий друг и военачальник Гефестион – сестру Статиры Дрипетиду, как сообщает Арриан, чтобы дети Александра и Гефестиона породнились.

LXXI. Тридцать тысяч мальчиков, которых Александр приказал учить военным приемам и греческому языку, успели сделаться возмужалыми красавцами. Кроме того, они выказали перед ним замечательную ловкость и легкость во время упражнений, что крайне порадовало его. Македоняне, напротив, унывали, боясь, что царь станет оказывать им меньше внимания. Таким образом, когда он хотел отправить на берег моря слабых или увечных солдат, македоняне стали кричать, что он надругается над ними, кидая в них грязью. По их словам, он употреблял их раньше на все, теперь же отпускает со стыдом, гонит на родину, к отцам и матерям, тогда как принял их не такими. Они требовали, чтобы он объявил неспособными к службе и отпустил всех македонян, – у него есть «танцоры, с которыми он может отправиться покорять мир…».

Оскорбленный Александр вышел из себя. Он осыпал их бранью, прогнал свою стражу и сделал вместо них своими телохранителями и жезлоносцами персов. Видя своего царя окруженным ими и понимая, что от них сторонятся с презрением, македоняне стали смиряться. Рассуждая сами с собой, они приходили к заключению, что ревность и раздражение довели их чуть ли не до бешенства. Наконец они решили идти без оружия и в одних хитонах к палатке царя и, с криком и слезами отдавая себя в его распоряжение, просили поступить с ними, как с негодяями и неблагодарными.

Плутарх описывает т. н. восстание в Описе (август 324 г. до н. э.) – протесты македонских солдат относительно указа Александра об отпуске части ветеранов, который, видимо, стал спусковым крючком для распространения публичного недовольства македонцев относительно восточной политики царя (обучение варваров, их присутствие в македонской армии, поклонение восточным божествам, а также ношение персидского платья и т. д.). Другой историк, Арриан, приводит более подробные сведения, которые включают речь Александра, обращенную к своим солдатам.

Александр был тронут, однако не пустил их к себе. Они не ушли, но два дня и две ночи продолжали стоять на одном месте, с рыданиями называя его своим государем. На третий день Александр вышел к ним. Увидев их жалкими, убитыми горем, он долго плакал, затем стал делать им упреки в легкой форме, ласково говорил с ними и отпустил неспособных к военной службе домой, сделав им богатые подарки. Он написал Антипатру письмо, чтобы при всех состязаниях и театральных представлениях им отводили первые места, причем они должны были сидеть в венках. Сиротам умерших он назначил пенсию.

LXXII. По приезде в Мидию, в Экбатаны, он покончил с самыми важными делами и стал снова появляться на театральных представлениях и празднествах. Из Греции он выписал даже три тысячи мастеров разного рода.

В то время Гефестион неожиданно заболел лихорадкой. Молодой, он не мог держаться строгой диеты: когда врач его, Главк, ушел однажды в театр, он сел завтракать, съел вареного петуха и запил большой кружкой вина. Ему сделалось хуже, и он вскоре умер.

Александр обезумел от горя. Он приказал немедленно остричь в знак траура гривы всем лошадям и мулам и срыть зубцы стен соседних городов, несчастного же врача распял. Он надолго прекратил в лагере всякую игру на флейте, вообще запретил музыку, пока от Аммона не пришел оракул с приказанием чтить Гефестиона и приносить ему жертвы, как герою. Царь стал искать утешения своему горю в войне. Он вышел на своего рода охоту, травлю людей, и покорил племя коссэев, причем перебил всех способных носить оружие – в «заупокойную жертву Гефестиону».

То есть из храма оракула Аммона в египетском оазисе Сива, где македонский царь получил божественное откровение относительно своего происхождения. Опираясь на свидетельства античных авторов, современные исследователи отмечают особое отношение Александра к Аммону. Например, Курций Руф (Книга X, 5, 4) пишет о том, что Александр хотел быть погребенным именно в Сиве, а не в Эгах, традиционном месте погребения македонский царей.

На его памятник, похороны и другие издержки он хотел ассигновать десять тысяч талантов, притом так, чтобы изящество и великолепие похорон превзошли сами расходы. Поэтому он желал воспользоваться главным образом услугами Стасикрата, сулившего в своих изобретениях что-то гигантское, смелое и необыкновенное. Раньше в разговоре с царем он говорил, что Афон во Фракии всего лучше может принять вид фигуры человека. Он обещал, если царь прикажет ему, сделать из Афона самую долговечную и знаменитую из его статуй. В левой руке она должна была держать город с десятитысячным населением, правой – выливать большую реку, которая впадала бы в море. Царь не принял его предложения и в то же время носился с более странными и дорогими и обдумывал их в беседах с художниками.

Изображения Гефестиона – до современности дошел скульптурный портрет македонского военачальника (хранится в Музее Гетти), кроме того, некоторые исследователи атрибутируют изображение юношей на мозаике «Охота на оленя» из Пеллы (хранится в Археологическом музее Пеллы) как изображение Александра и Гефестиона.

Дейнократ (а не Стасикрат) – древнегреческий зодчий из Македонии, современник Александра.

LXXIII. Между тем он продолжал свой путь в Вавилон. Он снова встретил Неарха, вошедшего в Евфрат из Океана. Неарх сказал, что встретил нескольких халдеев, советовавших Александру беречься Вавилона. Царь не обратил на это никакого внимания и отправился дальше. На городских стенах он увидел массу воронов, дравшихся и бивавших друг друга носами. Некоторые даже упали возле него. Через некоторое время ему донесли, что сатрап Вавилонии Аполлодор принес жертву с целью узнать судьбу царя. Александр приказал позвать к себе жреца Пифагора. Последний не отрицал, что это было. Тогда царь спросил, что сказали жертвы. Жрец ответил, что печень оказалась без лопасти. «Увы, – воскликнул Александр, – это дурной знак!»

Пифагору он не сделал ничего дурного, но жалел, что не послушался Неарха, и почти все время проводил вне Вавилона в палатке или же разъезжал по Евфрату. Его беспокоили многие знамения – смирный осел, например, ударил копытом огромного красавца льва, содержавшегося в зверинце, и убил его. Однажды Александр разделся, чтобы натереться маслом, и стал потом играть в мяч. Игравшая с ним в мяч молодежь хотела одеться, когда увидела, что на троне сидит в молчании человек в царском одеянии и с диадемой на голове. На вопросы, кто он, он долго не отвечал ни слова. Наконец он решил ответить и сказал, что он мессенец Дионисий. Его привлекли, по его словам, к суду и в качестве обвиняемого привели сюда с берега моря и долго держали в тюрьме. Недавно ему явился Серапис, снял с него оковы, привел сюда и приказал сидеть в царском одеянии и молчать.

Серапис – синкретическое божество эллинистического мира, соединившее в своем имени египетских богов Осириса и быка Аписа. Бог плодородия, погребального культа, а также мертвых. Отождествлялся с греческим Аидом, а также с Зевсом и Асклепием (из-за целительных сил). Упоминание Сераписа в контексте жизни Александра скорее всего является анахронизмом, и следствием пропаганды периода войн диадохов. Становление и развитие культа Сераписа приходится на время после смерти Александра и связано с именем Птолемея I Сотера.

LXXIV. Когда об этом донесли Александру, он по совету жрецов приказал казнить несчастного, сам же сделался унылым, потерял теперь веру в богов и сделался подозрительным к приближенным. В особенности боялся он Антипатра и его сыновей. Из них Иолай был главным кравчим. Кассандр приехал только недавно. Он заметил нескольких персов, поклонявшихся Александру. Получивший греческое воспитание и не видевший раньше ничего подобного, он засмеялся и притом несколько дерзко. Взбешенный Александр схватил его обеими руками за волосы и сильно ударил головой об стену. В другой раз, когда Кассандр хотел что-то говорить против обвинителей Антипатра, царь гневно перебил его и сказал: «Как, эти люди сделали такой долгий путь, никем не обиженные, для того только, чтобы иметь возможность наклеветать на других?!.» Кассандр отвечал, что это именно и доказывает, что они клеветники, – они пришли издалека, чтобы их нельзя было уличить. «Все это софизмы Аристотеля – говорить один раз за, другой – против одного и того же, – вскричал насмешливо Александр, – но беда вам, если окажется, что вы хоть немного обидели этих людей!..» С тех пор, говорят, Кассандром овладел сильный, вкоренившийся в его душу страх. Много лет спустя, когда он был уже царем Македонии и имел в своих руках Грецию, расхаживая по дельфийскому храму и рассматривая его статуи, он увидел статую Александра. От ужаса его волосы внезапно встали дыбом. Он затрясся всем телом и с трудом пришел в себя, так был он поражен этим зрелищем.

Кассандр (ок. 355–297 гг. до н. э.) – сын Антипатра, после смерти Александра правитель Македонии в 317–297 гг. до н. э. Современные исследователи считают, что обвинения Кассандра в заговоре были ложными и, скорее всего, относятся ко времени войны диадохов. Однако это не исключает напряженных отношений между ним и македонским царем. После смерти Александра Кассандр в течение последующих нескольких лет умертвил его мать Олимпиаду, жену Роксану и к тому времени уже десятилетнего сына Александра IV.

LXXV. Александр сделался тогда так беспокоен вследствие религиозного страха, так упал духом, что во всяких хоть сколько-нибудь необыкновенных случаях видел чудо и знамение. Дворец его был полон лицами, приносившими жертвы, совершавшими очищения или занимавшимися гаданиями. Ужасное несчастье – безверие или презрительное отношение к религии, но ужасное зло – и суеверие. Оно, как вода, всегда течет книзу и наполняет душу безумием, граничащим со страхом. То же было и с Александром. Когда, однако, ему принесли оракул от Амона относительно Гефестиона, он перестал быть печальным и снова предался жертвенным пирам и попойкам. Однажды он задал великолепный пир в честь Неарха и его товарищей. Затем он принял, по обыкновению, ванну и хотел идти спать, но по просьбе Медия отправился к нему на кутеж. Царь пил здесь целый следующий день и начал чувствовать приступы лихорадки, хотя не выпил еще «скифа Геракла». Внезапно он почувствовал в спине жгучую боль, как будто его ударили копьем. Все это, однако, пишут люди, желающие, по-видимому, придать великой драме трагическую, печальную развязку. По словам Аристобула, царь был в сильной лихорадке, когда почувствовал сильную жажду и выпил вина. От этого он помутился рассудком и тридцатого числа десия месяца скончался.

Скифос Геракла – керамический сосуд для вина, которым пользовался древнегреческий герой легенд и сказаний.

LXXVI. В дневнике его болезни мы читаем следующее. Восемнадцатого числа десия месяца он спал в бане вследствие лихорадки. На другой день он после ванны вошел в комнату и провел день в игре с Медием в кости, затем поздно опять принял ванну, принес жертву богам и поел. Целую ночь его била лихорадка. Двадцатого числа он принял ванну, снова принес богам жертву и, лежа в бане, разговаривал с Неархом, слушая рассказы о его плавании и Океане. Двадцать первое число он провел таким же образом, но жар усилился. Ночью он дурно чувствовал себя. На следующий день лихорадка сильно била его. Его перенесли и положили возле большой ванны. Здесь он говорил еще с начальниками армии об остававшихся незанятыми местах старших военных чинов и приказал назначить ими испытанных лиц. Двадцать четвертого числа он сильно страдал лихорадкой. Его подняли на руках, и он принес жертву. Из начальников войска он старшим велел жить во дворце, таксиархам же и пентакозиархам – ночевать вне его.

Его перенесли в противоположную часть дворца. Двадцать пятого числа он немного уснул, но лихорадка не прекращалась. Вошедшие к нему начальники армии нашли его без языка; то же было и двадцать шестого числа, вследствие чего и македоняне сочли его умершим. С криком подошли они к дверям и грозили гетайрам, пока не заставили отворить их. Когда им отворили двери, они в одних рубашках поодиночке все прошли мимо его кровати. В этот день Питон и Селевк послали в храм Сераписа спросить, не перенести ли туда Александра. Оракул приказал оставить его на месте. Под вечер Александр скончался.

Таксиарх – древнегреческий военный чин, второй после стратегов. Пентакозиарх – древнегреческий командир отряда в 512 человек.

В дневнике его болезни – скорее всего, речь идет о царских дневниках, т. н. эфемеридах – записях, которые вели при дворе.

LXXVII. Почти все это списано слово в слово с записей о его болезни. В то время никто не думал подозревать, что он отравлен, но через шесть лет Олимпиаде сделан был, говорят, донос. Она приказала казнить многих лиц и выбросить из могилы кости покойного Иолая – он будто бы отравил Александра. Затем некоторые рассказывают, что мысль совершить преступление подал Аристотель Антипатру и что вообще яд добыли через него.

Мысль совершить преступление подал Аристотель Антипатру – другой историк, Арриан (I–II вв. н. э.), в своем труде «Анабасис Александра», например, также упоминает подобные слухи, но прямо пишет о том, что не верит им.

По их словам, им передавал это некий Гагнотемид, слышавший об этом якобы от царя Антигона. Ядом служила холодная как лед вода с одной из скал в Нонакриде. Ее собирали в виде легкой росы в ослиное копыто – ни в каком сосуде она не могла сохраняться: он распадался на куски вследствие ее низкой температуры и едкости. Но большинство писателей считает в общем рассказ об отравлении Александра выдумкой. В этом много убеждает то обстоятельство, что, хотя полководцы были в ссоре один с другим и труп в течение нескольких дней лежал в месте, жарком и душном, тем не менее нисколько не подвергся разложению и оставался целым и невредимым.

Роксана была беременной и пользовалась за это уважением со стороны македонян. Чувствуя ревность в отношении Статиры, она заманила ее к себе подложным письмом. Когда та пришла, она убила ее вместе с сестрой, трупы же их бросила в колодезь, который засыпала. Пердикка знал об этом и помогал ей. Он быстро стал играть выдающуюся роль и тащил за собой Аридея, как бы телохранителя его, настоящего царя. Аридей был сыном Филинны, публичной женщины простого происхождения. Он страдал слабоумием вследствие физической болезни, но не природной и случившейся не сама собой. По рассказам, в детстве он отличался хорошим характером и благородством, но затем впал в слабоумие вследствие снадобья, данного ему Олимпиадой…

Конец жизнеописания Александра утрачен.

XXI. Когда получено было известие об этой победе, сенат решил пятнадцать дней приносить богам жертвы и прекратить работы во время празднества. Ни одна победа раньше не праздновалась так долго. Действительно, опасность была велика – многочисленные народы разом восстали против римлян. Имя победителя Цезаря сделало победу еще более блестящей благодаря любви к нему народа.

Устроив дела в Галлии, Цезарь снова отправился на зиму в Цизальпинскую Галлию для приведения в исполнение своих замыслов против республики. Кандидаты на общественные должности находили в нем кредитора и подкупали народ полученными от него деньгами. Выбранные магистратами, они делали все, что могло усилить его влияние. Мало того, в Луку к нему съехались почти все известные и игравшие выдающуюся роль лица, между прочим Помпей, Красс, претор Сардинии Аппий, проконсул Испании Непот; короче, там собрались сто двадцать ликторов, магистратов и более двухсот сенаторов. На совете между ними они порешили, что Помпей и Красс будут избраны консулами, Цезарь получит деньги; кроме того, срок его команды будет продлен на пять лет.

Последнее казалось здравомыслящим людям всего более странным. Те, кто получил от Цезаря огромные суммы, убедили сенат выдать ему деньги, как будто у него ничего не было. Вернее, они заставили охавших сенаторов издать этот декрет. Катона тогда не было налицо – его на время спровадили подальше, на Кипр. Фавоний, для которого Катон был идеалом, восстал против декрета подобного рода, но ничего не добился. Тогда он выбежал и стал кричать народу. Никто не обращал на него внимания. Все молчали – одни из уважения к Помпею и Крассу, большинство же – из симпатий к Цезарю или вследствие возлагаемых ими на него надежд.

XXII. Цезарь снова вернулся к армии в Галлию и нашел ее охваченной пламенем войны. Два сильных германских племени недавно перешли через Рейн для приобретения себе земель. Одно называлось узипетами, другое тенктерами. Описавший войну с ними Цезарь говорит в своих «Записках», что германцы отправили к нему послов, но во время перемирия напали на него в дороге и разбили пятитысячный отряд его конницы, не ожидавшей нападения неприятелей, которых было всего восемьсот человек. Затем германцы отправили к нему новое посольство с целью вторично обмануть его, но он задержал послов и двинул войска на неприятеля, считая глупостью честно поступать с вероломно нарушившими перемирие.

«Записки о Галльской войне» (лат. Commentarii de Bello Gallico) – известный труд Цезаря в семи книгах, освещающий события военных походов против галлов. Интересно, что изложение ведется от третьего лица. Восьмая книга была написана римским консулом Авлом Гирцием (? – 43 гг. до н. э.) после смерти Цезаря.

Танузий пишет, что, когда сенат назначил празднество и жертвоприношения в честь победы, Катон предложил выдать Цезаря германцам, чтобы проклятие за нарушение перемирия пало на виновного, не коснувшись государства.

(XXIII). Через реку переправилось четыреста тысяч человек. Из них только немногие перешли обратно, найдя приют у германского племени сугамбров. Цезарь воспользовался этим для объявления им войны. Кроме того, он жаждал славы и хотел первым перейти с войском Рейн. Он навел мост в широком месте реки и выбрал для переправы место, где она была очень широка вследствие разлива. Течение ее было быстрым и сильным. Пни и деревья, несшиеся вниз по течению, ударялись о сваи моста и трясли его. Цезарь приказал вбить впереди большие сваи, запрудил течение и сделал совершенно невероятное дело – кончил мост в десять дней.

Он перешел с армией на противоположный берег. Никто не решился выступить ему навстречу. Главное из германских племен, свевы, скрылось в глубоких лесных долинах. Цезарь опустошил неприятельскую страну, ободрил всегдашних союзников римлян и снова отступил в Галлию, пробыв в Германии восемнадцать дней.

Поход его в Британию замечателен по своей смелости. Он первым вступил с флотом в воды западного океана и переплыл с армией Атлантический океан для завоевательных целей. Он хотел покорить остров, существованию которого не верили вследствие одной его величины. Он был предметом жаркого спора для очень многих писателей. Говорили, что его вообще не существовало и что его имя и рассказы о нем не более как плод фантазии. Цезарь распространил римское владычество за пределы известного мира. Он два раза высаживался на остров с противолежащего берега Галлии, но в целом ряде сражений навредил больше неприятелям, нежели принес пользы своим солдатам. У бедных, нуждавшихся британцев не было ничего, что стоило бы взять от них. Из-за этого Цезарь не мог кончить войны так, как желал. Он взял от британского царя заложников, наложил на него дань и покинул остров.

Поход в Британию – две военные кампании Цезаря в 55–54 гг. до н. э., которые он описал в своих «Записках».

В Галлии он получил письма от своих друзей в Риме, письма, которые они хотели отправить к нему на остров. В них они писали ему о смерти его дочери, жены Помпея, скончавшейся от родов. Велико было горе Помпея, но велико и горе Цезаря. Их друзья беспокоились. Они видели порванными узы дружбы, поддерживавшие мир и согласие в больном уже государственном теле, – ребенок вскоре умер. Он немногими днями пережил мать. Народ против желания трибунов перенес тело Юлии на Марсово поле, где и находится ее гробница.

Марсово поле (лат. Campus Martius) – низменность на левом берегу Тибра, часть древнего Рима, где изначально проводили всевозможные собрания, а также военные упражнения. Среди известных построек, расположенных на Марсовом поле – древнеримский храм Пантеон (от др. – греч. «посвященный всем богам»), храм Божественного Адриана, мавзолей императора Августа, стадион императора Домициана, а также храм египетской богини Исиды и др.

XXIV. Располагая уже сильной армией, Цезарь должен был разделить ее на части и отправить на зимние квартиры, а сам по обыкновению уехал в Италию. В это время вся Галлия снова восстала. Огромные полчища при передвижениях разрушали зимние квартиры римлян или нападали на их укрепления. Самые храбрые и сильные из восставших под предводительством Амбиорига уничтожили отряд Котты и Титурия. Шестьдесят тысяч человек неприятелей окружили легион Цицерона и начали осаду лагеря. Они едва не взяли его приступом – все солдаты были переранены и защищались с упорством, превышавшим их силы.

Амбиориг (ок. I в. до н. э.) – вождь галльского племени, населявшего территорию современной Бельгии.

Легион Цицерона – т. е. Квинта Туллия Цицерона, младшего брата знаменитого оратора Марка Туллия Цицерона. Римский претор, управлял провинцией Азией, был легатом Юлия Цезаря во время военных походов в Галлию (54–51 гг. до н. э.).

Цезарь находился невдалеке. Получив об этом донесение, он быстро вернулся и, собрав всего семь тысяч человек, поспешил на выручку осажденному Цицерону. Осаждавшие заметили его движение и двинулись ему навстречу, как бы желая схватить его на лету, относясь с презрением к его слабым силам. Обманывая их, Цезарь все время отступал, пока не занял выгодной позиции, где мог выдержать со слабыми силами сражение с многочисленными неприятелями. Он окопался в лагере и строго запретил солдатам вступать в сражение. Он приказывал им увеличивать в вышину вал и заваливать ворота лагеря, заставляя думать, будто боится. Своей хитростью он желал внушить к себе презрение. Наконец, неприятели сделались так дерзки, что стали нападать на него отдельными толпами. Тогда он двинулся против них и разбил их с огромной потерей.

XXV. Его победа удержала от восстания большинство соседних галльских племен. Цезарь ездил зимой всюду и зорко следил за приготовлениями к восстанию. Три легиона, прибывшие из Италии, пополнили убыль в армии. Из них два Помпей уступил ему из числа собственных войски один был набран недавно в Цизальпинской Галлии.

Между тем в Галлии начали появляться признаки очень большого и крайне опасного восстания. Семена его давно тайно сеяли лица, пользовавшиеся большим влиянием в сравнении с другими в самых воинственных племенах. Многое давало силу восстанию: огромное число людей, способных носить оружие, собиравшихся со всех сторон и становившихся под знамена, сносившиеся в одно место большие суммы денег, укрепленные города, местности, недоступные нападению. В то время стояла зима. Замерзшие реки, покрытые снегом леса, превратившиеся в озера от потоков поля, тропинки, заваленные глубоким снегом так, что их нельзя было найти, – в одном месте скрытые болотом или из-за перемены течения ручьев в другом, так что идти, не зная дороги, можно было только с трудом, – все это давало повод думать, что борьба Цезаря с восставшими не будет иметь никакого успеха. От него отпало много племен. Во главе их стояли арверны и карнутины. Начальником всей армии с неограниченною властью был избран Верцингеториг, отец которого был убит галлами: они подозревали его в намерении сделаться царем.

Верцингеториг (ок. I в. до н. э.) – вождь кельтского племени арвернов, организовал крупное восстание против Цезаря.

XXVI. Он разделил свои войска на несколько частей, поставил во главе их нескольких предводителей и занялся покорением всех окрестных земель вплоть до соседних с Араром. Он намерен был возбудить к восстанию против Цезаря всю Галлию, в то время как в Риме также собирались вместе недовольные им. Если бы он сделал это несколько позже, тогда, когда Цезарь был занят междоусобной войной, Италия должна была бы находиться в не меньшем страхе, чем при нашествии кимвров. Но Цезарь умел прекрасно пользоваться в войне каждым обстоятельством, в особенности временем. При первом известии о восстании он вернулся той же дорогой, какой пришел, с целью быстрым, стремительным маршем среди холодной зимы доказать неприятелю, что против него двинулась непобедимая армия, где каждый солдат был героем. Туда, куда нельзя было и думать проехать какому-либо нарочному или посланному с письмами, Цезарь являлся со всеми войсками, опустошал страну, разрушал крепости, покорял города и заставлял восставших изъявлять покорность.

Наконец, ему объявило войну даже племя эдуев, носившее раньше звание «братьев римского народа» и пользовавшееся со стороны римлян глубоким уважением. Теперь они присоединились к восставшим, вследствие чего армия Цезаря сильно пала духом. На этом основании он двинулся в дальнейший путь и прошел землю лингонов, желая вступить во владения секванов, союзного с римлянами народа, жившего ближе к границам Италии, нежели какой-либо другой из народов Галлии. Но здесь на него напали неприятели и окружили его громадными силами. Цезарь решил дать им сражение и двинул против них всю свою армию. После продолжительного кровопролитного боя он разбил галлов. По-видимому, в самом начале сражения ему угрожала опасность даже быть разбитым. Арверны, по крайней мере, показывают висящий в храме небольшой меч, называя его добычей, отнятой у Цезаря. Позже он увидел его и засмеялся. Друзья его хотели взять меч; но он не позволил сделать этого, считая его посвященным храму.

XXVII. Однако большинство разбитых тогда неприятелей соединились со своим царем в городе Алезии. В то время как Цезарь осаждал этот город, казавшийся неприступным вследствие величины стен и многочисленных защищавших его неприятелей, ему стала грозить извне опасность выше всякого рода описания. Отборные воины в каждом из племен Галлии соединились вместе и с оружием в руках шли к Алезии в числе трехсот тысяч человек. В самом городе было не менее ста семидесяти тысяч солдат. Тогда Цезарь очутился в середине массы неприятелей. Осажденный ими, он должен был выстроить для своей защиты две стены: одну – против города, другую – против наступавших неприятелей. Если бы их армиям удалось соединиться, он неминуемо погиб бы. Вот почему заслуженно и по многим причинам хвалят его за его распоряжения при Алезии, где он подвергался опасности, – здесь он выказал свою смелость и таланты больше, нежели в какой-либо другой войне. Всего удивительнее, что не только находившиеся в городе неприятели, но и занимавшие стену перед городом римляне не подозревали, что Цезарь разбил в сражении подступавших извне многочисленных неприятелей. Они узнали о победе тогда только, когда услыхали плач находившихся в Алезии мужчин и громкие крики женщин, кроме того, увидели с обеих сторон города массу украшенных серебром и золотом щитов, множество забрызганных кровью лат, наконец, галльских сосудов для питья и палаток, которые римляне несли в свой лагерь. Таким образом, огромная армия быстро рассеялась, исчезла, как призрак или сон, – большинство галлов нашли себе смерть в сражении. Гарнизон Алезии, причинивший немало затруднений себе и Цезарю, наконец сдался. Предводитель всех войск, Верцингеториг, взяв лучшее оружие и украсив свою лошадь, выехал через ворота. Он объехал вокруг сидевшего Цезаря, затем слез с коня, снял с себя все вооружение и молча сидел у ног Цезаря, пока его не увели, чтобы беречь для будущего триумфа…

Битва при Алезии (52 г. до н. э.) – сражение между римской армией во главе с Цезарем и объединенными галльскими племенами под предводительством вождя арвернов Верцингеторига. Римская армия осаждала крепость Алезия (совр. Франция) и в итоге перебила галлов, а вождя взяла в плен.

XXVIII. Цезарь давно решил добиться падения Помпея, как последний решил то же в отношении его. С тех пор как Красс погиб в походе против парфян, одному из них оставалось для приобретения выдающегося влияния свергнуть другого, чтобы самому стать на его место, как другому для спасения от опасности нанести первый удар тому, кого он боялся.

Помпей начал опасаться Цезаря только недавно. Раньше он пренебрегал им в надежде, что ему будет нетрудно добиться падения человека, обязанного ему своим возвышением. Цезарь, думавший об этом с самого начала, скрылся, однако, на долгое время от своих противников, как атлет. Галльская война была его школой, точно так же как он упражнял и свое войско, увеличивал свою славу и сравнялся победами с Помпеем.

Привести в исполнение его планы давали ему повод как лично Помпей, так и обстоятельства, между прочим хаос в государственном управлении Римом. Выставлявшие свои кандидатуры ставили публично столы и без всякого стыда подкупали толпу. Народ, получая плату, собирался и вступал в споры относительно лица, от которого получит эту плату, но спорил не голосованием, а стрелами, мечами и пращами. Забрызгивая трибуны часто кровью трупов, граждане предоставляли республику своей участи, и при анархии она неслась по волнам, как корабль без кормчего. Таким образом, среди подобного рода безумия и страшных волнений умные люди считали счастьем, если бы худшим, что ждало государство, была монархия. Многие уже осмеливались говорить публично, что вылечить республику могла одна монархия и что следовало принять это лекарство, которое подносил самый гуманный из врачей, намекая на Помпея. Последний делал вид на словах, будто отказывался от этого, на деле же употреблял все меры, чтобы его провозгласили диктатором. Партия Катона по уговору успела убедить сенат избрать его единственным консулом, лишь бы помешать ему сделаться диктатором, заставив довольствоваться более легальной монархией. Затем сенат решил, чтобы он управлял провинциями известный срок. Ему дали две провинции – Испанию и всю Африку, которыми он управлял, посылая туда легатов, и содержал в них армию, на что ему отпускалось из государственного казначейства ежегодно шесть миллионов денариев.

Единственным консулом – для управления республикой на должность консулов избирали двух граждан из рода патрициев, чтобы предотвратить возможность превышения полномочий со стороны одного магистрата.

Легат – римская должность государственного посла. Начиная с эпохи Республики функции легатов расширяются: они назначаются помощниками полководцев, а также наместников в провинциях, при Цезаре получают командование легионом.

XXIX. Между тем Цезарь отправил в столицу просить себе консульства и отдельных провинций. Сперва Помпей молчал, но Марцелл и Лентул стали выражать свое негодование. Кроме того, они ненавидели Цезаря и к делу прибавляли не имевшее никакого отношения к нему единственно с целью опозорить Цезаря и забросать грязью. Так они отняли право гражданства у неокомцев, недавно поселенных Цезарем в Галлии. Консул Марцелл исколотил палкой одного приехавшего в Рим галльского сенатора, приговаривая, что делает это в доказательство, что избитый не римский гражданин. По возвращении он советовал ему показаться Цезарю.

Гай Клавдий Марцелл (? – 48 г. до н. э.) – римский государственный деятель, политический сторонник Гнея Помпея и оппонент Юлия Цезаря.

Луций Корнелий Лентул (ок. 98–48 гг. до н. э.) – римский политический деятель и военачальник, сторонник Гнея Помпея и оппонент Юлия Цезаря.

Когда консульство Марцелла кончилось, дела пошли по-другому. Теперь Цезарь позволял черпать всем государственным лицам в каком угодно количестве золото, добытое им в Галлии. Он уплатил много долгов народного трибуна Куриона, консулу Павлу дал девять миллионов денариев, на которые он выстроил на форуме знаменитую базилику на месте прежней Фульвиевой. Помпей испугался составленного против него заговора и стал уже открыто – частью лично, частью через своих друзей – стараться о назначении преемника Цезарю по команде над войсками. Он отправил требовать от него солдат, которых уступил ему перед началом галльской войны. На прощание Цезарь подарил каждому из них по двести пятьдесят денариев. Лица, которые привели их к Помпею, распускали в народе дурные, невыгодные для Цезаря слухи. Они увлекли не пустыми надеждами самого Помпея, к его вреду, и уверяли, что армия Цезаря любит его, Помпея; что он едва держится здесь, в столице, вследствие зависти со стороны больного правительства и что, стоит ему вступить в Италию, его галльские войска готовы перейти на сторону Помпея. Вот как неприятен и подозрителен сделался им Цезарь целым рядом своих походов – они боялись, что он думает о монархии!

Благодаря этому Помпей возмечтал о себе. Он нисколько не заботился о сборе войск, как будто ему было нечего бояться, и думал, что достаточно будет вести борьбу с Цезарем в политике словами и мнениями, на которые тот не обращал ни малейшего внимания. Говорят, один из присланных Цезарем центурионов стоял перед зданием сената во время происходившего там заседания. Узнав, что сенат не соглашается дать Цезарю срок власти, он ударил рукой по рукоятке меча и сказал: «Вот кто даст!»

Центурион – начальник центурии, римского самого маленького воинского подразделения, состоящего из ста легионеров.

XXX. Тем не менее требования Цезаря были внешне вполне справедливыми. Он соглашался положить оружие и предлагал сделать то же Помпею. Оба они должны были по его плану превратиться в частных лиц и просить у граждан какой-либо награды. Он указывал на то, что лица, желавшие отнять власть у него, утверждали ее за Помпеем, – низвергая одного, готовили деспота из другого. Курион говорил об этом народу от имени Цезаря и был встречен громом рукоплесканий. Несколько человек бросали даже в него венками и цветами, как бы в атлета. Народный трибун Антоний явился в Народное собрание с письмом Цезаря по поводу этого и прочел его против желания консулов. Но в сенате тесть Помпея Сципион предложил объявить Цезаря врагом отечества, если он к назначенному дню не сложит оружия. Консулы обратились к сенаторам с вопросом, желают ли они, чтобы Помпей распустил армию, затем – желают ли они, чтобы то же сделал Цезарь? На первый вопрос ответили утвердительно очень немногие, на второй – все, за исключением немногих. Когда Антоний вторично предложил, чтобы оба они отказались от власти, к его мнению присоединились все без исключения. Но Сципион требовал, а консул Лентул кричал, что против разбойника надо не собирать голоса, а действовать оружием. Тогда заседание закрылось, и сенаторы надели траурные платья в знак своей печали по поводу внутренних междоусобиц.

Траурные платья – возможно, имеется в виду тога темного цвета (лат. toga pulla).

XXXI. Цезарь между тем отправил новые письма с умеренными требованиями. Он отказывался от всего и просил только, чтобы ему дали Цизальпинскую Галлию и Иллирию, кроме того, два легиона, пока он вторично не получит консульства. Оратор Цицерон, только что вернувшийся из Киликии и хлопотавший о примирении, сделал Помпея уступчивее. Помпей соглашался на все, но не желал дать Цезарю войска. Цицерон убеждал друзей Цезаря согласиться на принятие вышеупомянутых провинций и только шести тысяч человек для восстановления согласия. Помпей делал уступки, соглашался, но члены партии консула Лентула не хотели и слышать о чем-либо подобном. Они осыпали бранью Антония и Куриона, с позором выгнали их вон и дали Цезарю очень благовидный предлог для возбуждения его солдат. Он показывал им известных лиц и магистратов, бежавших на чужих лошадях, в платье рабов, – они тайно выехали из Рима из страха и должны были поэтому переодеться.

XXXII. С Цезарем было не более трехсот человек конницы и пяти тысяч пехоты. Другие войска, оставленные за Альпами, должны были привести отправленные им лица. Он понимал, что теперь, в начале своего предприятия, при первом наступательном движении ему не так нужна была многочисленная армия, как смелость и быстрота, которыми он должен был изумить противников. По его мнению, ему легче было поразить их, когда они не думали ни о чем подобном, нежели разбить их, сделав на них нападение тогда, когда они кончат свои приготовления. Он приказал начальникам и военным трибунам занять большой город в Галлии, Аримин, имея из оружия одни мечи и избегая по возможности кровопролития и шума. Команду над войсками Цезарь передал Гортензию. Сам он провел этот день на виду у всех и смотрел на бой гладиаторов. К вечеру он принял ванну, вошел затем в комнату и несколько времени провел с приглашенными на обед. Начинало уже смеркаться. Он встал, ласково простился со всеми и просил их подождать его, обещая скоро вернуться. Некоторым из его друзей сказано было заранее, чтобы они шли за ним не одной дорогой, но разными. После этого он сел в наемную телегу и поехал сперва не той дорогой, какой ему нужно было ехать, потом повернул к Аримину. Он был на берегах реки Рубикон, служащей границей между Цизальпинской Галлией и остальной Италией. Здесь он вспомнил, что все более и более приближается к опасности. Он испугался своего обширного и смелого плана, остановился и долго молча рассуждал сам с собой. Он останавливался то на одном решении, то на другом. Несколько раз он менял тогда свои мысли и долго говорил об этом в своем затруднительном положении со своими находившимися здесь друзьями, между прочим с Азинием Поллионом. Он представлял в своем уме, сколько несчастий повлечет за собой его переход к миру и что скажет о нем потомство. Наконец, с раздражением некоторого рода, как бы бросаясь безрассудно в неизвестное будущее, он произнесслова, которые употребляют обыкновенно те, кто решается на опасные и смелые предприятия: «Жребий брошен!» Он начал переправляться и остальное время шел уже быстро. Еще до наступления дня он ворвался в Аримин и занял его. Говорят, в ночь перед своей переправой он увидел ужасный сон: ему приснилось, будто он имел преступное сношение со своей матерью.

Гай Азиний Поллион (ок. 76 г. до н. э. – 5 г. н. э.) – римский государственный деятель и писатель, сторонник Цезаря во время Гражданской войны, основатель первой публичной библиотеки в Риме и литературного кружка. Его труды дошли во фрагментах.

«Жребий брошен!» – лат. Alea iacta est.

Аримин – римское название древнего города в Умбрии (современный Римини).

XXXIII. После занятия Аримина были как бы отворены везде – на море и на суше – широкие ворота войны. Вместе с границами провинций смешивались и законы государства. По Италии можно было видеть бегающими в ужасе не отдельных мужчин или женщин, как раньше, – целые города поднимали знамя восстания и, если можно так выразиться, бегали один перед другим. Рим, переполненный бегущими со всех сторон жителями окрестностей и переселявшимися в него, был, казалось, наводнен потоками и с трудом мог повиноваться тому, кто им управлял, или слушаться голоса рассудка. Среди страшной бури и смятения он едва не погубил сам себя. Всюду царила вражда партий и волнения, соединенные с насилиями. Не были спокойны даже те, кто радовался близкому перевороту. Они устраивали сходки во многих местах столицы с теми, кто боялся и падал духом, и, гордые своими надеждами в будущем, спорили между собой. Сам Помпей в своем изумлении был обеспокоен то одним, то другим. Одни требовали от него отчета, почему он позволил возвыситься Цезарю во вред себе и правительству, другие порицали его за то, что он не принял умеренных предложений Цезаря, уступавшего и протягивавшего руку примирения, но отдал его на жертву оскорблений партии Лентула. Фавоний советовал ему топнуть оземь ногой, так как он хвастался раньше в сенате, что им не надо хлопотать или заботиться о приготовлениях к войне: если, по его словам, Цезарь придет, стоит ему, Помпею, топнуть ногой о землю, он наполнит Италию войсками…

И тогда, однако, у Помпея было больше войск, чем у Цезаря, но ему никто не позволял следовать собственным решениям. Масса разного рода сообщений, лжи и грозных известий, что неприятель уже близко и успел овладеть всем, – все это заставило Помпея уступить и позволить увлечь себя общим потоком. Он издал эдикт, где говорил, что видит всюду один беспорядок, и покинул столицу, приказав сенату следовать за собой и запретив оставаться кому-либо из тех, кто предпочитал отечество и свободу тирании.

XXXIV. Консулы бежали, не принесши перед своим уходом даже установленных законом жертв. Бежало и большинство сенаторов. Они брали с собой не только все, что попадалось им под руку из их собственности, но, точно при грабеже, хватали и чужое. Были лица, горячие сторонники Цезаря раньше, но и они в то время вне себя от изумления и без всякой нужды были увлечены бурным потоком. Крайне печальную картину представлял город перед приближением опасной бури: он походил на корабль, брошенный отчаявшимися кормчими на произвол судьбы.

Как ни тяжело было покидать родину, тем не менее римляне из любви к Помпею считали отечеством место своего изгнания, оставляя Рим как лагерь Цезаря. Так, Лабиен, близкий друг Цезаря и его легат, верный его товарищ во всех его сражениях во время галльских войн, бежал тогда и присоединился к Помпею. Цезарь послал ему его деньги и обоз. Домиций, командовавший тридцатью когортами, занимал Корфиний. Цезарь во время марша расположился возле него лагерем. Домиций, отчаявшись в успехе своего дела, велел рабу-врачу дать ему яд. Ему дали, и он выпил столько, сколько было достаточно для отравления. Вскоре, однако, он узнал, что Цезарь весьма гуманно обходится с пленными. Он стал обвинять себя и плакаться на поспешность, с которой решил умереть. Врач успокоил его, сказав, что дал ему выпить не яд, а сонное. Вне себя от радости Домиций встал, отправился к Цезарю и получил от него прощение, тем не менее снова перешел на сторону Помпея. Лишь только об этом сделалось известно в Риме, население несколько успокоилось. Отдельные беглецы даже вернулись обратно.

XXXV. Цезарь присоединил к себе отряд Домиция и всех тех, кого набирали в различного рода городах для Помпея и кого успел взять в плен. Увеличив свои войска и сделавшись уже грозной силой, он двинулся против самого Помпея. Последний, однако, не принял сражения – он бежал в Брундузий, консулов же с войсками отправил предварительно в Диррахий, куда отправился и сам вскоре при приближении Цезаря, о чем я рассказал подробно в биографии Помпея.

Брундизий (совр. Бриндизи) – древний прибрежный италийский город с гаванью, в который вела Аппиева дорога. Отсюда корабли отплывали в Грецию.

В его биографии – биографический очерк Плутарха о Гнее Помпее в «Сравнительных жизнеописаниях» (сохранился).

Цезарь хотел немедленно начать его преследование, но у него не было флота, и он вернулся в Рим, сделавшись в течение шестидесяти дней без кровопролития повелителем всей Италии. Он нашел столицу более спокойной, чем ожидал. В ней осталось много сенаторов, с которыми Цезарь говорил ласково, дружески, и просил их отправить к Помпею нескольких лиц с умеренными условиями мира. Однако никто из них не исполнил его желания. Быть может, они боялись покинутого ими Помпея или же не верили, что Цезарь думает так в душе, но говорит лишь для прикрас.

Народный трибун Метелл не позволял брать ему деньги из государственного казначейства, ссылаясь на какие-то законы, но Цезарь отвечал, «что оружие и законы не имеют ничего общего». «Если тебе неприятна эта мера, – продолжал он, – сойди прочь с дороги. Война не нуждается в откровенностях. Когда же я сложу оружие и заключу мир, тогда ты можешь вернуться и произнести речь народу. Говоря так, я поступаюсь своими правами, – как ты, так и все восставшие, попавшиеся мне в руки, мои пленники».

Сказав это Метеллу, он отправился к дверям казначейства. Ему не подавали ключей, и он послал за слесарями, которым приказал выломать двери. Метелл снова хотел оказать ему сопротивление. Несколько человек стали хвалить его. Тогда раздраженный Цезарь пригрозил ему смертью, если он не перестанет надоедать ему. «Мальчишка, – вскричал он, – разве ты не знаешь, что для меня труднее сказать это, чем сделать?!» Его угроза испугала Метелла. Он ушел, и все дальнейшие приготовления к войне были кончены Цезарем легко и скоро.

XXXVI. Цезарь решил двинуться прежде всего с армией в Испанию и выгнать Афрания и Варрона, легатов Помпея, присоединить к своим войскам находившуюся там армию, завоевать провинцию и затем уже идти на Помпея, не имея в тылу ни одного неприятеля. Он часто подвергался или личной опасности вследствие засад, или вместе с войском из-за недостатка в провианте. Тем не менее он перестал преследовать неприятеля, вызывать его на сражение и окружать рвами только тогда, когда взял приступом его лагерь и захватил всю армию. Ее предводители немедленно бежали к Помпею.

XXXVII. Когда Цезарь вернулся в Рим, тесть его Пизон советовал послать к Помпею послов с мирными предложениями, но Сервилий Исаврийский в угоду Цезарю восстал против этого. Провозглашенный сенатом диктатором Цезарь вернул в столицу изгнанников и сыновей лиц, над которыми произошло несчастье при Сулле. Он вернул им права гражданства, затем для облегчения должников уменьшил проценты и сделал еще другие распоряжения, но их было немного. Через одиннадцать дней он сложил звание диктатора, объявил себя консулом вместе с Сервилием Исаврийским и решил продолжать войну. Спеша он оставил остальные войска позади себя. С ним было только шестьсот всадников и пять легионов. Во время зимнего солнцестояния он в начале января месяца – афинского посидаона – вышел с ними в море.

Луций Кальпурний Пизон Цезонин (ок. 101–43 гг. до н. э.) – римский государственный деятель и военачальник, союзник и тесть Цезаря.

После переправы через Ионийское море он занял Орик и Аполлонию, флот же отправил назад в Брундузий для перевозки отставших на пути солдат. Пока они были в дороге, они жаловались на Цезаря, как люди уже пожилые, уставшие от целого ряда войн. «Куда и зачем повезет вас этот человек? Когда мы успокоимся? Он смотрит на нас как на не чувствующие трудов и бездушные существа. Даже мечи погнулись бы от стольких ударов – щит и латы берегут, раз они служили столько времени! Неужели Цезарь из наших ран не видит, что командует людьми, что мы, как люди, должны мучиться и страдать? Сами боги не могут бороться с флотом и бурями на море, а Цезарь делает все как бы в доказательство, что не преследует неприятеля, а бегает от него!» Так говорили они и не торопясь шли в Брундузий. Когда они пришли на место назначения, Цезаря там не было – он успел уехать. Тогда они скоро переменили свое мнение и стали бранить себя, называя себя предателями своего императора; ругали и своих начальников за то, что они не заставляли их идти быстрее. Расположившись на возвышенностях, они смотрели на море в сторону Эпира, ожидая кораблей, на которых им следовало переправиться туда.

Орик – древнегреческий полис и гавань в Эпире, на южном побережье Адриатического моря (cовременная Албания).

Аполлония – изначально древнегреческая торговая колония, крупный порт в Иллирии (современная Албания).

XXXVIII. В Аполлонии Цезарь убедился, что находившихся в его распоряжении войск недостаточно для борьбы с противником, – стоявшие в Брундузии войска медлили перейти к нему. Не зная, что делать в своем печальном положении, он решился на отчаянную меру. Тайно от всех он хотел сесть на двенадцативесельное судно и высадиться в Брундузии, в то время как море кишело неприятельскими судами. Ночью он в платье раба взошел на корабль, забился в угол и сидел спокойно, как бы ничего не значащий человек.

Река Аоя понесла корабль в море. Утренний ветерок, далеко гнавший волны, делал устье реки спокойным. Но ночью подул сильный морской ветер, и он затих. Вода в реке поднялась от морского прилива; ее течение боролось с волнами, и она разбушевалась, рассвирепела; к этому присоединилось сильное столкновение волн и страшные водовороты. Кормчий не мог идти дальше. Он приказал матросам повернуть судно и взять другой курс. Узнав об этом, Цезарь открылся, взял изумленного встречей с ним кормчего за руку и вскричал: «Друг, смело вперед, ничего не бойся – ты везешь Цезаря, а вместе с Цезарем на корабле и счастье Цезаря!» Матросы забыли про бурю, налегли на весла и изо всех сил старались бороться с рекой, но напрасно. Тогда Цезарь против своего желания позволил кормчему повернуть назад – на корабле было много воды, и в самом устье он подвергался опасности. Когда он возвратился в лагерь, солдаты толпами вышли встречать его. Они горячо укоряли его и жаловались, что он не надеялся одержать победу с одними ими, но беспокоился и рисковал собой ради отсутствующих, как бы не доверяя тем, кто был с ним.

XXXIX. Через несколько времени явился с войсками из Брундузия Антоний. Цезарь ободрился и стал предлагать сражение Помпею, занимавшему выгодную позицию и в изобилии получавшему все необходимое с моря и суши, тогда как Цезарь с самого начала терпел недостаток во всем. Впоследствии нужда в необходимом заставляла сильно страдать его армию. Его солдаты ели какие-то коренья, которые запивали молоком. Однажды они сделали из них хлеб и, подбежав к передовым постам неприятелей, стали бросать и швырять туда хлеб, говоря, что, пока на земле будут расти коренья подобного рода, они, солдаты, не перестанут осаждать Помпея. Помпей не позволил, чтобы о брошенных хлебах и сказанных цезарианцами словах узнало войско: его солдаты боялись дикости и равнодушия своих противников, как своего рода диких зверей.

Битва при Диррахии (48 г. до н. э.) – сражение между войсками Юлия Цезаря и Гнея Помпея, произошедшее недалеко от города Диррахий (современный Дуррес, Албания). Помпей одержал победу, солдаты Цезаря бежали, и полководец вынужден был сменить тактику, отойдя в Фессалию.

Перед лагерем Помпея постоянно происходили отдельные стычки. Во всех, кроме одной, победа оставалась за Цезарем. Здесь он был разбит наголову и едва не потерял лагеря. Никто не выдержал нападения Помпея. Рвы были переполнены трупами; солдаты в диком бегстве падали на валах или в укреплениях. Цезарь вышел им навстречу и старался вернуть беглецов, но ничего не добился. Он хватался за знамена, но знаменосцы бросали их, тридцать два из них достались неприятелю. Сам Цезарь едва не был убит. Он положил руку на плечо огромного роста и сильного солдата, который бежал мимо него, и приказал ему остановиться и идти против неприятеля. Смущенный и находившийся в опасности солдат занес меч, желая ударить Цезаря; но щитоносец последнего предупредил его и отрубил ему плечо. Цезарь считал свое дело окончательно проигранным. Но, когда Помпей или вследствие осторожности, или по воле судьбы не довелважного дела до конца и отступил, заперев разбитого неприятеля в его укреплениях, Цезарь, вернувшись, сказал своим друзьям: «Сегодня победа была бы в руках неприятеля, если бы он имел человека, способного одерживать победы».

Цезарь ушел в палатку и лег в постель. Всю ночь его крайне беспокоили неприятные думы о том, как дурно поступил он в качестве полководца. Перед ним была огромная область с богатыми городами Македонии и Фессалии, он, между тем, не перенес туда театра войны и стоял здесь, на берегу моря, где хозяйничали неприятели, и вследствие недостатка в провианте становился скорее сам осажденным, нежели осаждал с оружием в руках. Поставленный в безвыходное положение, страдая от недостатка провианта и неблагоприятно сложившихся для него обстоятельств в настоящем, он двинулся с армией в поход и решил идти в Македонию против Сципиона. Он рассчитывал или привлечь туда Помпея, который должен был дать сражение, не получая в одинаковой мере припасов со стороны моря, или разбить отдельно стоявшего Сципиона.

XL. Его движение внушило армии Помпея и ее начальникам гордую мысль, что разбитый Цезарь бежит. Лично Помпей был, однако, так осторожен, что не желал решить важного дела одним сражением. Запасшись как нельзя лучше всем необходимым для продолжения войны, он хотел тянуть время и постепенно уменьшать бодрость неприятеля, которой и без того осталось немного. Действительно, закаленные в боях солдаты Цезаря были очень опытными и выказывали в сражениях непобедимую смелость, но они были стары и не могли делать долгих переходов, часто переносить лагерь, производить лагерные работы или нести караулы по ночам. Их тело плохо переносило труды подобного рода, а из-за своей слабости они теряли бодрость. Тогда ходил также слух, что вследствие неправильного питания в армии Цезаря распространилась какая-то повальная болезнь. Всего хуже было то, что Цезарь не располагал ни большими денежными средствами, ни достаточным количеством провианта. Можно было думать, что его войско исчезнет само собой в короткое время. Вот почему Помпей уклонялся от сражения. С ним соглашался один Катон, щадивший сограждан.

XLI. Увидев в последнем сражении около тысячи убитых неприятелей, он закрылся и ушел со слезами на глазах. Но все остальные обзывали Помпея трусом, избегающим сражения, раздражали его прозвищами Агамемнон или царь царей и говорили, что он не желает сложить с себя верховной власти, но доволен тем, что в его распоряжении находится столько полководцев, толпящихся в его палатке! Фавоний, желавший подражать в своем сумасшествии откровенности Катона, плакался на то, что ему из-за честолюбия Помпея не удается поесть даже тускульских фиг… Афрания, недавно вернувшегося после неудачного похода из Испании, обвиняли в том, что он продал за деньги свое войско Цезарю. Он спрашивал помпеянцев, почему же тогда они не сражаются с купцом, купившим у него провинции?

Агамемнон – мифологический царь Микен (у которого был исторический прототип), один из героев древнегреческой эпической поэмы Гомера «Илиада».

Царь царей – титул персидских царей.

Все это заставляло Помпея дать против своего желания сражение, и он двинулся для преследования Цезаря. Цезарь продолжал свой марш при крайне невыгодных условиях. Никто не доставлял ему провианта, напротив, все относились к нему с презрением вследствие неудачного сражения. Когда, однако, он овладел фессалийским городом Гомфами, он не только накормил солдат, но и вылечил их от болезни странным образом. Его солдаты нашли массу вина. Они пили его без стеснения, затем всю дорогу пировали и шумели. Благодаря пьянству они выздоровели, вылечившись же, стали как бы другими телом.

XLII. Противники встретились в Фареальском округе и расположились один подле другого лагерем. Помпей снова решил следовать своим прежним планом; ему явились, кроме того, неблагоприятные знамения, и затем он увидел сон. Снилось ему, будто он в театре, где римляне приветствуют его рукоплесканиями. Зато окружающие его были так смелы и так уверены в победе, что Домиций, Спинтер и Сципион ожесточенно спорили между собой, кому из них достанется должность верховного жреца, которую занимал Цезарь!.. Многих посылали в Рим заблаговременно нанять квартиры, приличные для лиц, которых немедленно после окончания войны ждало звание консулов или преторов! Больше всех желали сражения всадники, вполне вооруженные, гордившиеся, кроме того, своими блестящими доспехами, прекрасными лошадьми и собственной красотой, наконец численностью – их было семь тысяч человек против тысячи Цезаря. Его пехота также уступала неприятельской – против сорока пяти тысяч человек он мог выставить только двадцать две тысячи.

Битва при Фарсале (48 г. до н. э.) – решающее сражение между Юлием Цезарем и Гнеем Помпеем, произошедшее недалеко от древнегреческого города Фарсала (Фессалия). Цезарь выиграл эту победу и в дальнейшем получил должность диктатора.

XLIII. Цезарь собрал солдат и объявил прежде всего, что Корфиний, который ведет к нему два легиона, находится вблизи, затем, что в окрестностях Мегар и Афин стоят под командой Калена пятнадцать когорт. Наконец, он спросил их, желают ли они дожидаться прихода этих войск или же решаются на свой риск принять сражение? Солдаты с громкими криками просили его не дожидаться, напротив, пустить в ход весь талант полководца и всякого рода военные хитрости, чтобы как можно скорее вступить в сражение с неприятелем. В то время как он совершал обряд очищения армии и принес первую жертву, жрец объявил, что через три дня он даст неприятелю решительное сражение. Цезарь спросил его, не замечает ли он во внутренностях жертв какого-либо предзнаменования относительно счастливого окончания для него сражения. «Сам ты можешь лучше ответить самому себе на этот вопрос, – сказал жрец, – боги изменяют настоящее положение дел, делают их совершенно другими, следовательно, если ты уверен теперь в успехе, то должен ожидать неудачи, если же в дурном настроении, жди себе хорошего». В ночь перед сражением, обходя караулы, Цезарь увидел около полуночи огненный факел. Делаясь все ярче, этот сноп огня пронесся, казалось, над лагерем Цезаря и упал в лагерь Помпея. Утром Цезарь заметил, что неприятельская армия охвачена каким-то паническим страхом. Однако он не ожидал сражения в этот день, но приказал сниматься и идти к Скотузе.

XLIV. Он успел снять палатки, когда прискакали ла-зутчики и объявили, что неприятель идет на него в боевом порядке. Цезарь был очень рад. После молитвы богам он начал строить свою пехоту и разделил ее на три части. В центре он поставил Домиция Кальвина, команду над одним из флангов дал Антонию, сам же взял себе другой, правый, желая биться в рядах десятого легиона. Заметив, что против этого легиона выстроилась неприятельская конница, Цезарь испугался ее блестящего во-оружения и ее массы. Он велел шести когортам незаметноперейти к нему линию арьергарда и поставил их позади правого фланга, причем дал совет, что нужно делать при нападении неприятельской конницы.

Что касается Помпея, сам он командовал правым флангом, Домиций – левым; тесть первого Сципион стоял в центре. Вся конница двинулась на левый фланг с целью обойти правый фланг неприятеля и нанести ему полное поражение на глазах самого полководца. По мнению всадников, как бы глубоки ни были ряды пехоты, им все равно не выдержать их нападения, напротив, она будет приведена в расстройство и разбита наголову натиском такой многочисленной конницы. Когда с обеих сторон следовало дать сигналы к сражению, Помпей приказал пехоте стоять на месте в оборонительном положении и спокойно ожидать нападения неприятеля, пока он не подойдет на такое расстояние, что в него можно будет попадать копьями. Цезарь говорит, что Помпей сделал ошибку и в этом случае, – он не знал, какое важное значение имеет первое нападение, произведенное с быстротой и стремительностью, какую силу дает оно удару и как возбуждает ярость солдата, увлекаемого общим движением. В ту минуту, когда он хотел двинуть для начала сражения пехоту, он прежде всего заметил одного из центурионов, преданного ему и закаленного в боях солдата. Он ободрял свою центурию и убеждал драться, не щадя себя. Цезарь назвал его по имени и спросил: «Чего нам ждать, Гай Крассиний? Можем ли мы надеяться?» Крассиний протянул руку и вскричал: «Мы, Цезарь, одержим блестящую победу! Ты же похвалишь меня сегодня или живым, или мертвым!»

С этими словами он первым бросился в ряды неприятелей, увлекая за собой сто двадцать человек своих солдат. Изрубив стоявших впереди неприятелей, он продолжал с силой идти вперед, убивая помпеянцев одного за другим. Наконец, его ударили мечом в рот так, что острие вышло в затылок.

XLV. Тогда вступила в сражение пехота обеих армий. Конница фланга Помпея гордо двинулась вперед, растянув линию своих эскадронов с целью окружить правый фланг Цезаря. Но прежде чем она начала бой, против нее двинулись бегом когорты Цезаря. Против своего обыкновения они не бросали копий, не били неприятелей в бедра, по рукам или ногам, а искали их глаз и старались ранить их в лицо. Это приказал им делать Цезарь. Он надеялся, что люди, не участвовавшие в походах и не получившие ран, молодежь, гордившаяся своей красотой и молодостью, будет всего более беречься ударов подобного рода и не выдержит нападения, боясь как настоящей опасности, так и являющегося следствием этих ударов физического безобразия. Он не ошибся. Конные помпеянцы не могли видеть поднятых копий, трусили, когда перед их глазами показывались мечи, – они отворачивались и закрывались, щадя свое лицо, наконец, смешались и обратились в самое позорное бегство, испортив все дело. Победители немедленно обошли неприятельскую пехоту и, зайдя ей в тыл, произвели резню в ее рядах.

Лишь только Помпей заметил, что конница его фланга рассыпалась в бегстве, он сделался другим – забыл, что он Помпей Великий! Можно было думать, что боги лишили его рассудка или что он смущен каким-либо знамением свыше, – молча быстрыми шагами пошел он к своей палатке и сидел там, ожидая, чем все кончится, пока вся его армия не обратилась в бегство. Неприятели врывались в лагерь и вступали в схватку с охранявшими его солдатами. Тогда только он как бы очнулся и сказал, говорят, одну лишь фразу: «Не-ужели и в лагере?!» Он снял с себя военное платье полководца и незаметно удалился в одежде, приличной беглецу. О его дальнейшей судьбе и о его смерти, после того как он отдался египтянам, я рассказал подробнее в его биографии.

«Доверился египтянам и был убит» – после поражения при Фарсале Помпей бежал сначала на север, а потом в Египет, где был убит заговорщиками. Царь Египта, Птолемей XIII (младший брат Клеопатры XIII) на тот момент был подростком.

XLVI. Цезарь подошел к валу лагеря Помпея. Увидев груды уже убитых неприятелей и еще убиваемых над ними, он вздохнул и сказал: «Вот чего хотелось им! Они заставили меня сделать это! Если бы я, Гай Цезарь, счастливо кончивший самые важные войны, сложил с себя команду, они, вероятно, осудили бы меня на смерть!..» Азиний Поллион пишет, что Цезарь сказал это тогда по-латыни, но он передал по-гречески. Убитыми были большей частью рабы, павшие при взятии лагеря. Солдат осталось на месте не более шести тысяч человек. Почти всех пленных Цезарь разместил по своим легионам. Многим аристократам он дал свободу, между прочим Бруту, своему будущему убийце. Его нигде не было. Цезарь, говорят, сильно боялся за него. Когда его нашли невредимым и привели к нему, он очень обрадовался…

XLVII. Его победу предсказывали многие знамения. Самое замечательное из них имело место в Траллах. Здесь, в храме Победы, была статуя Цезаря. Место, где она стояла, было крепкое и притом вымощенное камнем. Несмотря на это, у постамента статуи выросла, говорят, пальма. В Патавии некто Гай Корнелий, хорошо знакомый с мантикой, земляк и знакомый Тита Ливия, сидел в этот день и наблюдал за полетом птиц. Прежде всего, по рассказу Ливия, он определил время сражения и сказал присутствовавшим, что оно началось, что противники схватились друг с другом, затем, продолжая свои наблюдения, вскочил на радостях и вскричал: «Ты победил, Цезарь!» Окружающие были изумлены, но он снял с головы венок и поклялся, что наденет его снова тогда только, когда ход событий докажет основательность его знаний. Ливий ручается за справедливость своего рассказа.

Мантика – комплекс ритуалов и техник, направленных на предсказание будущего в Древней Греции и Риме.

Тит Ливий (59–17 гг. до н. э.) – известный древнеримский историк, современник императора Августа, автор монументального труда «История от основания города», который охватывал историю Рима от первых легенд о Ромуле до правления Августа (дошел во фрагментах).

XLVIII. Цезарь вернул Фессалии автономию в награду за одержанную в ней победу и начал преследование Помпея. После высадки в Азии он сделал независимыми книдцев из любезности к Теопомпу. Со всего населения Азии он сложил треть податей. Когда он приехал в Александрию, Теодот принес ему голову убитого Помпея. Цезарь отвернулся и заплакал, но взял перстень с печатью Помпея. Он принял под свое покровительство и осыпал благодеяниями всех скитавшихся по Египту и затем взятых в плен царем друзей и приближенных Помпея. Друзьям своим в Рим он писал, что самое важное и приятное в победе состоит для него в том, чтобы всегда спасать кого-либо из поднявших против него оружие его сограждан.

Что касается войны, которую он вел в Египте, одни не считают ее необходимой, по их мнению, она была позорной и опасной для него и начата ради увлечения с его стороны Клеопатрой. Другие называют виновниками ее царских придворных, в особенности пользовавшегося огромным влиянием евнуха Потина. Он умертвил Помпея, выгнал Клеопатру и тайно рыл яму Цезарю. Вот почему, говорят, Цезарь начал с тех пор проводить в целях личной безопасности ночи в пирах. Целым рядом слов и поступков, которых нельзя было терпеть, Потин очевидно доказывал, что хотел или возбудить против Цезаря ненависть, или надругаться над ним. Солдатам его он выдавал самый дурной и старый хлеб, замечая при этом, что они должны молчать и быть довольными, раз едят чужое. За столом он приказал подавать деревянную или глиняную посуду, ссылаясь на то, что все серебро и золото взято Цезарем за долг. Действительно, отец тогдашнего царя был должен Цезарю семнадцать с половиной миллионов сестерциев. Часть из них Цезарь еще раньше подарил его детям, теперь же требовал десять миллионов на содержание армии. Потин советовал ему уехать теперь из Египта и заняться важными делами, обещая вернуть ему позже деньги с благодарностью. Цезарь отвечал, что всего менее нуждается в советниках-египтянах, и затем тайно пригласил к себе с материка Клеопатру.

XLIX. Она взяла с собой из приближенных только сицилийца Аполлодора, села в небольшую лодку и пристала ко дворцу, когда уже начинало смеркаться. Она никак не могла остаться незамеченной, поэтому легла в мешок для постели и растянулась во всю длину. Аполлодор обвязал узел ремнями и принес его Цезарю прямо через двери. Говорят, он был в восторге от первой же хитрости Клеопатры, которую нашел смелой. Он был побежден ее приятными манерами во всем и ее красотой и примирил ее с братом с условием, чтобы престол принадлежал обоим им.

Примирение отпраздновали большим пиром. В это время раб, бривший Цезаря и едва не первый трус в мире, не оставлявший без внимания ничего, напротив, все слушавший, все желавший знать, понял, что стратег Ахилла и евнух Потин замышляют заговор против Цезаря. Узнав об этом, Цезарь оцепил комнату караулом. Потин был убит, но Ахилла бежал к войску и начал против Цезаря опасную и трудную войну. Последнему приходилось с ничтожными силами защищаться против города с большим населением и, кроме того, против египетской армии. Прежде всего опасность грозила ему потому, что неприятели отняли у него воду, – все каналы были завалены ими, затем его хотели отрезать от сообщения с флотом. Чтобы избежать опасности, он должен был прибегнуть к пожару, который от верфи дошел до большого здания библиотеки и превратил его в пепел. Далее, во время сражения при Фаре Цезарь спрыгнул с вала в лодку, чтобы помочь сражавшимся. Но со всех сторон к нему плыли египтяне. Тогда он бросился в море и с трудом и усилиями вышел на берег. Говорят, в это время в руках у него было несколько бумаг, которых он не выпускал, однако, из рук, хотя на него сыпались стрелы и хотя он погружался в воду. Одной рукой он держал бумаги поверх воды, другой греб. Лодка его быстро пошла ко дну. Наконец, и царь присоединился к восставшим. Тогда Цезарь двинулся против них со своим отрядом и после схватки разбил их, причем они потеряли множество убитыми. Сам царь пропал без вести. Затем Цезарь оставил Клеопатру царицей Египта и отправился в Сирию. Вскоре у Клеопатры родился сын, названный александрийцами Цезарионом.

Цезарион, или Птолемей XV Цезарь Филопатор Филометор (ок. 47–30 гг. до н. э.) – сын Клеопатры VII и, предположительно, Юлия Цезаря (свидетельства разнятся), был соправителем своей матери, убит Октавианом Августом (внучатый племянник Цезаря).

L. Отсюда он двинулся в Рим, где узнал, что Домиций разбит сыном Митридата Фарнаком и бежал из Понта только с немногими солдатами. Фарнак воспользовался своей победой слишком неумеренно. Вифиния и Каппадокия были в его руках, но он хотел еще покорить Малую Армению и подстрекал к восстанию всех туземных царей и князей.

Цезарь тотчас выступил против него с тремя легионами и дал ему большое сражение при городе Зеле. Он заставил разбитого Фарнака бежать из Понта и совершенно уничтожил его армию. Говоря о том, как быстро одержал он победу, Цезарь написал одному из своих друзей, Амантию, только три слова: «Пришел, увидел, победил». По-латыни эти глаголы имеют одно окончание, вследствие чего их краткость имеет в себе долю приятного.

Сражение при Зеле (47 г. до н. э.) – сражение между армией Юлия Цезаря и войсками царя Фарнака II в ходе Понтийской войны (48–47 гг. до н. э.) у города Зела (Северная Турция). Римская армия одержала победу перебив понтийских солдат, но Фарнаку удалось бежать.

«Пришел, увидел, победил» – лат. Veni, vidi, vici.

Фарнак II (ок. 97–47 гг. до н. э.) – царь Боспорского царства, сын известного правителя и полководца Митридата VI Евпатора.

LI. Теперь Цезарь приехал в Италию и в конце года был в Риме, где его вторично провозгласили диктатором. Раньше диктатура никогда не продолжалась целый год. Цезарь был выбран консулом и на следующий год. Его порицали за то, что он вместо наказания солдат, умертвивших Коскония и Гальбу, назвал их не «солдатами», а «квиритами», дал затем каждому из них по тысяче денариев и приказал выделить им в Италии огромное количество земли. Кроме того, его осуждали за безобразное поведение Долабеллы, корыстолюбие Амантия и кутежи Антония или Корфиния, который после осмотра дома Помпея приказал перестроить его под предлогом, что он ему мал. Это возбуждало неудовольствие среди римлян. Цезарь знал обо всем и не хвалил поступков этих лиц, но в своей политической деятельности ему нужно было пользоваться их услугами.

LII. После сражения при Фарсале Катон и Сципион бежали в Африку, где встретили помощь со стороны царя Юбы. Они собрали сильную армию, поэтому Цезарь решил двинуться против них. Около зимнего солнцестояния он высадился в Сицилии. Чтобы с первого же раза лишить начальников своего войска всякой надежды на медленность или отсрочку, он приказал поставить свою палатку у самого берега моря. Когда задул попутный ветер, Цезарь сел на корабль и вышел в море с тремя тысячами пехоты и небольшим числом конницы. Высадив их на берег, он вернулся обратно, беспокоясь о судьбе главных сил своей армии. Он встретил их на море и всех привел в свой лагерь.

Юба I (85–46 гг. до н. э.) – царь Нумидии (древнее царство в Северной Африке).

Между тем он узнал, что неприятель очень рассчитывал на древний оракул, где говорилось, что род Сципионов будет всегда одерживать победы в Африке. Трудно сказать, желал ли Цезарь посмеяться своей шуткой над неприятельским главнокомандующим Сципионом или серьезно хотел обратить оракул в свою пользу, только он ставил в сражении в первом ряду, как бы полководца, какого-то служившего у него Сципиона Саллуциона, потомка Сципионов Африканских, личность, в других отношениях вполне ничтожную и заслуживающую презрения. Цезарь часто заставлял его драться с неприятелями, любить, если можно выразиться, сражения.

У его солдат не было вдоволь ни хлеба, ни корма для лошадей. Им приходилось кормить их морскою травой, предварительно смыв с нее соль, и они кормили ею лошадей, примешивая как бы для сладости немного полевой травы, – поля находились в руках рыскавших на своих быстрых конях многочисленных нумидийцев. Однажды солдаты конницы Цезаря оставили на досуге своих лошадей рабам и, сидя спокойно, восторгались игрой африканца, который плясал перед ними и замечательно хорошо играл на флейте. Внезапно появившиеся неприятели обошли их и произвели на них нападение. Одни из римлян были убиты на месте, другие обратились в бегство. Преследуя их, нумидийцы вместе с ними ворвались в лагерь. Если бы сам Цезарь вместе с Азинием Поллионом не поспешили к ним на помощь из лагеря и не остановили беглецов, война была бы кончена. В другом сражении победа склонилась на сторону неприятеля. Говорят, Цезарь схватил за глотку бежавшего знаменосца и повернул назад со словами: «Вот где неприятели!»

LIII. Эти успехи ободрили Сципиона, и он решил дать сражение. Разделив войска Афрания и Юбы и поставив их лагерем на небольшом расстоянии друг от друга, он занялся укреплением своего лагеря, находившегося на берегах озера вблизи города Тапса, чтобы он мог служить операционным пунктом и убежищем всем во время сражения. Пока он занимался этими работами, Цезарь с невероятной быстротой прошел болотистые места, дававшие возможность произвести внезапное нападение, и одних неприятелей обошел, на других напал с фронта, обратив их в бегство. Пользуясь благоприятными обстоятельствами и своим счастьем, он сразу взял лагерь Афрания и разграбил лагерь нумидийцев, откуда бежал Юба. В несколько часов в его руки досталось три лагеря. Неприятель лишился пятидесяти тысяч убитыми, между тем как Цезарь не потерял из своих солдат даже пятидесяти человек.

Битва при Тапсе (46 г. до н. э.) – сражение между армией Юлия Цезаря и войсками Квинта Сципиона Назика. Цезарь осадил и взял город.

Квинт Цецилий Метелл Пий Сципион Назика (ок. 95–46 гг. до н. э.) – римский государственный деятель и военачальник, политический оппонент Юлия Цезаря, участвовал в битве при Фарсале на стороне Гнея Помпея, после поражения бежал в Африку, где заручился поддержкой Юбы I.

Вот как описывают некоторые это сражение. Другие, напротив, говорят, что Цезарь не участвовал в деле. В тот момент, когда он расстанавливал армию и приводил в порядок, с ним случился обыкновенный припадок. Лишь только он почувствовал, что он начинается, – прежде чем его начало трясти, прежде чем болезнь началась вполне и прежде чем он потерял сознание – он был унесен в одну из ближайших башен и оставался в ней в тишине.

Что касается спасшихся от сражения консулов и преторов, одни при попытке взять их в плен сами себя убивали, а многих пленных приказал казнить сам Цезарь.

LIV. Ему хотелось взять живым в плен Катона. Для этого он быстро двинулся к Утике. Не участвовавший в сражении Катон занимал этот город гарнизоном. Но он узнал, что Катон убил себя. Цезарь не скрыл своей печали, почему – неизвестно. «Катон, – вскричал он, – я завидую твоей смерти, ты позавидовал мне в славе пощадить тебя!» С другой стороны, вышедшее в свет его сочинение позже, после смерти Катона, не говорит, насколько мне кажется, о его мягких чувствах к нему и о примирении с ним. Мог ли бы он пощадить живого Катона, если излил столько желчи на мертвого? В свою очередь, другие, принимая во внимание его снисходительность в отношении Цицерона, Брута и тысячи других лиц, обнаживших против него оружие, считают вышеупомянутое произведение плодом не ненависти, а политического честолюбия и объясняют его появление следующим образом. Цицерон написал книгу в похвалу Катону и назвал свое произведение «Катон». Многие читали сочинение и, конечно, с удовольствием, как труд одного из величайших ораторов и прекрасной во всех отношениях личности. Цезарь был этим недоволен. Он считал обвинением против себя все писавшееся в похвалу человеку, потерявшему из-за него жизнь. Он собрал массу обвинений против Катона и издал отдельною книгой под заглавием «Анти-Катон». Оба произведения имеют многочисленный круг читателей, смотря по их симпатиям к Цезарю или Катону.

В историографии Марка Порция Катона Младшего также называют Утическим.

Утика – древний город к северо-западу от Карфагена (современный Тунис).

«Катон» – памфлет Марка Туллия Цицерона, посвященный Катону Младшему.

«Анти-Катон» – полемика Юлия Цезаря против Катона Младшего в двух книгах (не сохранилась).

LV. Вернувшись из Африки в Рим, Цезарь произнес хвастливую речь народу относительно своей победы, причем сказал, что покоренные им громадные земли должны приносить государственному казначейству ежегодно двести тысяч аттических медимнов хлеба и три миллиона литров масла. Затем он отпраздновал свои триумфы – египетский, понтийский и африканский не над Сципионом, а над царем Юбой. Тогда ему попался в плен и совершенно молодой сын его, также Юба, которого вели теперь в триумфе. Плен был для него очень счастливым – из дикого нумидийца он сделался одним из самых ученых греческих писателей.

Сын Юбы – т. е. Юба II (ок. 52–50 г. до н. э. – 23 г. н. э.) – историк и географ, поначалу живший в Риме как заложник. Получил образование и римское гражданство. Император Август вернул ему нумидийский трон, а через несколько лет отправил в Мавританию. На его труды ссылается Плутарх.

По окончании триумфов Цезарь роздал большие подарки солдатам, народу же дал пир и игры. На двадцати двух тысячах столов он угостил большинство граждан. Он же дал им игры и навмахию в память умершей задолго перед этим своей дочери Юлии. После игр была устроена перепись. Вместо прежних трехсот двадцати тысяч граждан оказалось всего полтораста. Вот как дорого обошлась государству междоусобная война, вот сколько народу лишила она, не считая других несчастий, обрушившихся на Италию и другие провинции!

LVI. Затем Цезарь был в четвертый раз избран консулом и отправился с войском в Испанию против сыновей Помпея. Они были еще молодыми, тем не менее им удалось собрать громадную армию; кроме того, они выказали мужество, делавшее их достойными командовать войсками, вследствие чего Цезарь был поставлен в крайне опасное положение. При городе Мунде произошло большое сражение. Заметив, что его солдаты расстраивают линию и оказывают слабое сопротивление, Цезарь бегал между рядами солдат и кричал, что, если они ничего не стыдятся, пусть возьмут его и выдадут мальчишкам. Ему удалось наконец большими усилиями прогнать неприятеля, лишившегося тридцати тысяч человек. Цезарь потерял тысячу лучших солдат. После сражения он сказал своим друзьям, что ему не раз приходилось сражаться за победу, сегодня в первый раз – за жизнь. Он одержалпоследнюю победу во время праздника Дибералий, тогда, когда, говорят, выступил в поход и Помпей Великий. С тех пор прошло четыре года. Младший из сыновей Помпея успел бежать, голову же старшего Дидий через несколько дней принес Цезарю.

Битва при Мунде (45 г. до н. э.) – заключительное сражение Гражданской войны между армией Юлия Цезаря и войсками Тита Лабиена и Гнея Помпея (старшего сына Помпея Великого) в долине Мунда (южная Испания). Цезарь одержал победу.

Война эта была последней, которую вел Цезарь. Ничто не было так тяжело римлянам, как его новый триумф. Цезарь разбил не вождей иностранных наций, не иностранных царей, нет, их возмущало то, что он совершенно истребил весь род, детей несчастного римлянина, пользовавшегося таким влиянием, как никто, истребил, чтобы торжествовать нал бедствиями своей родины! Он радовался злу, в котором мог найти перед лицом богов и людей одно оправдание, что сделал его по необходимости. Раньше он не посылал во время гражданских войн ни нарочного, ни официального извещения о своей победе, напротив, как бы стыдился этой славы… Как бы то ни было, римляне склонили головы перед счастьем этого человека, позволили надеть на себя ярмо и, считая монархию отдыхом после междоусобных войн и целого ряда несчастий, провозгласили его пожизненным диктатором. Это была явная тирания – безответственная монархия соединялась с пожизненной властью.

LVII. Первые почести, предложенные Цицероном, были велики, все же в них было что-то человеческое. Другие прибавили к ним новые, чрезвычайные, стараясь превзойти в данном случае один другого, и сделали имя Цезаря неприятным, ненавистным даже самым добродушным гражданам благодаря декретам, переходившим всякую меру и границы здравого смысла.

Вероятно, враги Цезаря не менее его льстецов старались найти возможно больше предлогов к неудовольствию против него и напасть на него с важными обвинениями в руках – после окончания междоусобных войн не было других причин жаловаться на него, и Народное собрание, по-видимому, не без основания решило построить храм Милосердия в благодарность за гуманность Цезаря. Действительно, он простил многих, поднявших против него оружие, некоторым дал даже магистратуры и почетные должности, например Бруту и Кассию, – обоих их он сделал преторами. Далее, он не желал, чтобы статуи Помпея лежали сброшенными с пьедесталов, и приказал снова поставить их. Цицерон даже заметил при этом, что Цезарь «приказал поднять статуи Помпея, крепче поставил свои». Его друзья советовали ему окружить себя телохранителями. Многие предлагали в данном случае свои услуги, но Цезарь отказался от них, сказав, что лучше умереть рабом, нежели постоянно ждать смерти. Лучшей своей охраной и вместе с тем самой надежной он считал любовь народа, поэтому старался привлечь его на свою сторону угощениями или раздачей хлеба, солдат – основанием колоний, из которых самыми известными были Коринф и Карфаген. Случайно эти города были раньше в одно время разрушены и теперь оба одновременно восстановлены.

Коринф был разрушен в результате захвата римскими войсками во время войны Рима и Ахейского союза (объединение древнегреческих полисов) в 148–146 гг. до н. э. Карфаген был захвачен и разрушен римлянами в 146 году до н. э. во время Третьей Пунической войны.

LVIII. Одним из членов аристократии он обещал консульство или преторство, других утешал высшими должностями и магистратурами в будущем, всем льстил, стараясь показать, что своей властью обязан их воле. После смерти консула Фабия Максима, за день до окончания срока его должности, он назначил на один день консулом Каниния Ребилия. Когда его, если не ошибаюсь, поздравляли многие и собирались проводить, по обыкновению, Цицерон сказал: «Пойдем скорей, пока не кончилось консульство этого господина».

Его успехи были скорей поощрением его к будущим делам; они внушали ему мысли о более серьезных предприятиях, стремление к новой славе, как будто бы приобретенная им известность казалась малой для него. Теперь его страсть была своего рода спором с самим собой, как бы с чужим, своего рода спором его будущих подвигов с прежними. Он хотел и готовился вести войну с парфянами, покорив их, пройти затем Гирканию, отправиться вдоль берегов Каспийского моря и Кавказа, обойти берега Понта, вторгнуться в Скифию, пройти потом Германию и соседние с Германией страны и вернуться через Галлию в Италию. Таким образом, римские владения должны были быть округленными; всюду их пределом должен был быть океан. В промежуток между этим временем Цезарь хотел прорыть Коринфский перешеек и поручил сделать это Аниену. Кроме того, он был намерен прорыть глубокий канал из Рима к Цирцеям и соединить Тибр с морем при Таррацине – для безопасности и вместе с тем удобства приезжавших в столицу по торговым делам. Далее, он хотел осушить пометийские и сетийские болота и превратить в поля, которые могли бы обрабатывать десятки тысяч людей. Предположено было сделать насыпи на затопляемых морем берегах ближайших окрестностей Рима и уничтожить мели и подводные скалы на остийском берегу, наконец, устроить гавани и пристани, достаточные для массы кораблей. Но это осталось только в проектах.

Парфяне – древний ираноязычный воинственный народ, с которым контактировали древние греки и римляне. Парфянское царство образовалось в середине III века до н. э. и распространилось на территориях от реки Евфрат до реки Инд и среднего течения Амударьи, а также от пустыни Каракум и Закавказья до Индийского океана.

LIX. Очень полезно было счастливо кончившееся исправление им календаря, неправильностей в летосчислении, сделанное чрезвычайно точно. У римлян были перемешаны в очень древние времена отношения месяцев к годам, вследствие чего жертвы и празднества были перенесены постепенно в другие сроки. Мало того, никто не имел никакого понятия об употреблявшемся тогда солнечном годе. Время знали одни жрецы. Неожиданно, когда никто не подозревал ничего подобного, они вставляли месяц мерцедоний. Говорят, первым ввел его в употребление царь Нума, открывший это ничтожное и непродолжительное по своему действию средство для исправления неправильностей календаря, о чем я имел случай говорить в его биографии. Цезарь предложил заняться своим проектом лучшим из философов и математиков. Основываясь на добытых уже данных, он составил из них новый, более точный календарь. Римляне пользуются им до сих пор, и, по-видимому, их неправильностей в летосчислении меньше, чем у других народов. Несмотря на это, и в данном случае Цезарь не избежал порицаний со стороны тех, кто тяготился его могуществом, кому оно было неприятным. По крайней мере, когда кто-то сказал в присутствии оратора Цицерона, что завтра взойдет созвездие Лиры, тот ответил: «Да, по указу!» – как будто эту перемену можно было произвести только насильно.

Биография Нумы Помпилия – биографический очерк Плутарха о втором царе Рима из сабинского рода, сохранился до современности.

Римский календарь – т. е. новый (Юлианский) солнечный календарь, разработанный александрийскими учеными во главе с Созигеном по указу Цезаря. Длина года равнялась 365 дням, 12 месяцам, состоящим из 30 и 31 дня. Римский месяц квинтилис был переименован в честь Цезаря июлем (лат. Iulius).

Созвездие Лиры – древнее созвездие, известное в Античности, которое упоминается в «Альмагесте» – математическом и астрономическом трактате греко-египетского ученого Клавдия Птолемея (II в. н. э.).

LX. Но самую явную и смертельную ненависть к себе Цезарь навлек своим желанием быть царем. Народ считал это главной его виной. Для тех же, кто давно ненавидел его, это сделалось самым благовидным предлогом для их ненависти. Тем не менее лица, желавшие предложить Цезарю корону, распускали в народе слухи, что на основании предсказаний сибиллы парфян можно покорить тогда только, если на них двинется с войсками римский царь, или поход кончится неудачей. По возвращении Цезаря из Атьбы в столицу они осмелились, здороваясь с ним, назвать его царем. Народ был смущен. Сам Цезарь заметил с неудовольствием, что его зовут Цезарем, а не царем. Затем наступила мертвая тишина, и он удалился мрачным, нахмурив брови.

Сибилла – античная прорицательница, в экстазе предрекающая будущее.

Однажды сенат назначил ему какие-то чрезвычайные почести. Цезарь сидел на ораторской трибуне. Когда к нему подошли консулы и преторы в сопровождении сената в его полном составе, он не встал перед ними, как будто имел дело с какими-либо частными людьми, и ответил, что почести его следует скорее сократить, нежели увеличить. Его выходка произвела неприятное впечатление не только на сенат, но и на народ, считавший в лице сената оскорбленным все государство. Все, кто имел право уйти, немедленно удалились в глубокой печали, так что Цезарь понял, в чем дело. Он тотчас же отправился домой и кричал друзьям, обнажив шею, что готов быть жертвой того, кто хочет убить его. Позже он оправдывался за свой поступок болезнью – страдающие ею не могут, по его словам, владеть собой, если им приходится говорить народу стоя. Они вскоре начинают дрожать, у них появляется головокружение, затем судороги, наконец, они лишаются чувств. Новая его ложь. Цезарь действительно хотел встать перед сенаторами, но, по рассказам, один из его друзей, верных льстецов, Корнелий Бальб, удержал его, сказав: «Неужели ты не вспомнишь, что ты Цезарь, и не согласишься, чтобы тебе оказывали почести как человеку, стоящему выше их?»

Луций Корнелий Бальб (? – ок. 40 г. до н. э.) – римский государственный деятель, был избран в качестве консула-суффекта (т. е. консулом на замену, в случае смерти или отстранения от должности предыдущего) в 40 году до н. э.

LXI. Ко всем этим неприличным выходкам присоединилось еще оскорбление, нанесенное трибунам. В то время праздновались луперкалии. Некоторые писатели считают их древним пастушеским праздником, похожим отчасти на аркадские Ликеи. Много молодежи из аристократических фамилий и магистратов бегают по городу нагими и бьют в шутку, для смеха, косматыми ремнями попадающихся им на пути. Многие женщины, даже хороших фамилий, нарочно идут им навстречу и подставляют руки, как ученик в школе, для удара. Матери семейств думают, что это помогает счастливому разрешению от бремени, бездетным способствует деторождению. Цезарь смотрел на это, сидя на ораторской кафедре, на золотом кресле, в одежде триумфатора. Антоний, как консул, был тогда одним из участников религиозного бега. Он пришел на форум. Народ расступился. Антоний хотел надеть на Цезаря диадему, которую нес, обвитую ветвями лавра. Раздались рукоплескания, но не со стороны всех, а со стороны отдельных, нарочно поставленных для этого людей. Цезарь отвел руку Антония, и весь народ разразился рукоплесканиями. Антоний снова поднес диадему. Цезарь не принял ее. Рукоплескания раздались снова. Этот опыт доказал Цезарю, что думает народ. Он встал и приказал отнести венок в Капитолий. В это время заметили несколько его статуй с царскими диадемами на головах. Два народных трибуна, Флавий и Марулл, пришли и сорвали их, затем пошли к тем, кто первыми приветствовали Цезаря царем, и потащили их в тюрьму. Народ шел за трибунами с рукоплесканиями, называя их Брутами, – Брут уничтожил царский сан в Риме и перенес всю власть из рук монарха в руки сената и народа.

Луперкалии – древние римские празднества в честь Луперка (отождествлялся с Фавном), во время которых жрецы-луперки в козлиных шкурах обегали Палатинский холм и стегали встречных. Праздник связывался с плодородием, его отмечали в феврале.

Раздраженный поступком трибунов Цезарь лишил Марулла и его товарищей их звания и, обвинив их, оскорбил вместе с тем народ, несколько раз назвав их Брутами и кумцами.

LXII. Все это заставило народ обратить свои взоры на Марка Брута, происходившего, со стороны отца, от древнего Брута, со стороны матери – от другой знаменитой фамилии, Сервилиев. Кроме того, он приходился зятем и племянником Катону. Почести и услуги, оказанные ему Цезарем, охлаждали в нем желание к уничтожению монархии. Цезарь не только пощадил его после поражения Помпея при Фарсале – ему удалось, кроме того, добиться от него прощения многим из своих друзей. Наконец, он пользовался большим доверием с его стороны и в то время получил от него самую почетную претуру. Его предпочли в этом случае Кассию, который тоже выставил свою кандидатуру. Через три года ему следовало быть консулом. Рассказывают, Цезарь сказал, что Кассий говорит правду, но что он, Цезарь, не может обойти Брута…

Марк Юний Брут (ок. 85–42 гг. до н. э.) – римский государственный деятель, происходил из плебейского рода, один из инициаторов заговора против Цезаря. Биографический очерк о жизни Брута авторства Плутарха сохранился.

Заговорщики приступили уже к делу, как вдруг на Брута сделан был донос Цезарю. Последний не обратил на это внимания, но дотронулся рукой до своего тела и сказал доносчикам: «Брут подождет трогать мою кожу». Цезарь считал Брута достойным занимать магистратуру за его нравственные качества и думал, что за эту магистратуру он не будет неблагодарным и не поступит низко по отношению к нему.

Лица, желавшие перемены в правлении, возлагали свои надежды или на одного Брута, или преимущественно на него, но не смели говорить с ним об этом прямо. Однажды ночью они забросали записками его кафедру и кресло, на котором он занимался делами как претор. Почти на всех их стояло: «Ты спишь, Брут!» или «Нет, ты не Брут!».

Кассий заметил, что это мало-помалу пробуждало в нем честолюбие. Он приступил к делу энергичнее прежнего и стал подстрекать Брута. Сам он имел отчасти причины лично ненавидеть Цезаря, о чем я говорил подробнее в биографии Брута. Но и Цезарь, со своей стороны, подозревал Кассия, поэтому сказал однажды в разговоре с друзьями: «Чего, по вашему мнению, хочет Кассий? Мне он очень не нравится, он слишком бледен». Ему донесли однажды, что Антоний и Долабелла устраивают государственный переворот. «Я не особенно боюсь этих толстяков с густыми волосами, – ответил Цезарь, – а скорее этих бледных и худощавых», – намекая на Кассия и Брута.

Гай Кассий Лонгин (ок. 86–42 гг. до н. э.) – римский политический деятель, происходил из плебейского рода, одна из центральных фигур в убийстве Юлия Цезаря.

LXIII. Но, по-видимому, решения судьбы не столько неизбежны, сколько неожиданны. Говорят, тогда можно было видеть необыкновенные знамения и явления. Быть может, среди таких ужасов можно и не упоминать о сияниях на небе, громком шуме, раздававшемся ночью в разных местах, или об отдельных птицах, слетавшихся на форум. Философ Страбон пишет, что тогда можно было видеть многих людей, как бы огненных, сражавшихся между собой; затем, что из рук раба какого-то солдата исходил яркий огонь; окружающим казалось, раб горит, но, когда огонь погас, этот человек остался невредимым. Сам Цезарь во время жертвоприношения не нашел в жертве сердца. Это сочли дурным предзнаменованием – животное не может жить без сердца. Многие писатели рассказывают, что какой-то жрец советовал диктатору в иды, как называют их римляне, март месяц, бояться большой опасности. Когда настал этот день, Цезарь по дороге в сенат поздоровался со жрецом и сказал в шутку: «Ну вот наступили и мартовские иды!..» «Да, – спокойно ответил жрец, – наступили, но еще не прошли».

Мартовские иды – т. е. 15 марта 44 г. до н. э.

Накануне смерти Цезарь обедал у Марка Лепида и по обыкновению подписывал бумаги лежа. Зашел разговор о том, какая смерть лучшая. Цезарь вскричал прежде всех: «Неожиданная!» Потом он лег, как всегда, в постель с женой. Вдруг все двери и окошки спальни раскрылись. Цезарь был испуган как шумом, так и ворвавшимся светом луны. Он заметил, что Кальпурния крепко спала, но что-то говорила и глубоко вздыхала о чем-то во сне. Казалось, она рыдала над убитым мужем, держа его в своих объятиях. Некоторые говорят, впрочем, что она видела другой сон. По декрету сената у дома Цезаря, как бы для украшения и почета, был фронтон. Кальпурнии приснилось, что фронтон был разрушен, и она от горя начала плакать. Так рассказывает Ливий. Утром она стала просить Цезаря не выходить, если можно, из дома и отложить заседание сената, если же он не обращает никакого внимания на ее сон – узнать будущее с помощью других средств, мантики или жертвоприношения. По-видимому, он сам что-то подозревал и чего-то боялся. До сих пор он не замечал в Кальпурнии свойственного женщине суеверия, теперь же видел ее ужасные страдания. Когда и жрецы, принесшие массу жертв, объявили ему, что знамения неблагоприятны, он решил послать Антония объявить заседание сената закрытым.

LXIV. Децим Брут, по прозванию Альбин, личность, пользовавшаяся доверием Цезаря, назначившего даже его вторым своим наследником, тем не менее участник заговора другого Брута и Кассия, испугался, что Цезарь, отсрочив заседание сената, откроет таким образом замыслы заговорщиков. Он стал смеяться над жрецами и осуждать Цезаря, говоря, что он сам дает повод сенату обвинять его и быть им недовольным. Сенат, уверял он, оскорблен им – он собрался по его же приказанию. Все готовы утвердить предложение провозгласить его царем провинций вне Италии с правом носить царский венец всюду на море и на суше. Если, продолжал он, в то время как они сидят вместе, им предложат разойтись, если им объявят, что он, Цезарь, придет в другой раз, когда Кальпурния увидит хорошие сны, – что скажут его завистники? Если кто-либо из его друзей станет доказывать, что это не рабство, не деспотизм, разве они поверят ему? «Если ты, – сказал Брут, – хочешь во что бы то ни стало беречься этого дня, как несчастного, тебе лучше идти в сенат самому и просить отложить заседание».

Децим Юний Брут Альбин (ок. 85–43 гг. до н. э.) – римский государственный деятель и военачальник из плебейского рода, соратник Юлия Цезаря, который тем не менее принял участие в заговоре и его убийстве.

С этими словами Брут взял Цезаря за руку и повел. Лишь только он вышел из дому, с ним хотел переговорить чужой раб. Он не мог подойти к диктатору вследствие тесноты и окружавшей его толпы, пока, наконец, не пробрался к его дому и отдал себя в распоряжение Кальпурнии с просьбой не выпускать его до прихода Цезаря, с которым хотел переговорить о серьезном деле.

LXV. Книдец Артемидор, преподаватель греческой литературы, знакомый вследствие этого с Брутом, знал почти все, что делается, и пришел с запиской. В ней заключалось все, что он хотел сказать. Заметив, что Цезарь брал все записки и передавал своим рабам, он подошел как можно ближе к нему и сказал: «Прочти это, Цезарь, и притом скорее, – здесь говорится о касающемся тебя важном деле». Цезарь взял записку, но толпа, попадавшаяся ему навстречу, мешала чтению, хотя он несколько раз принимался за него.

Он вошел в сенат с запиской в руке, крепко держа одну ее. Некоторые рассказывают, впрочем, что записку эту подал другой и что Артемидор вовсе не подходил к нему, – его не допускали до него в продолжение всей дороги.

LXVI. Быть может, все это – дело случая; но место, где разыгралась трагедия, где произошло убийство, где происходило тогда заседание сената, было зданием, выстроенным Помпеем для украшения его театра, со статуей Помпея… Можно было думать, что какой-нибудь бог нарочно выбрал это место и назначил произойти убийству именно здесь. Говорят, Кассий, прежде чем приступить к делу, долго смотрел на статую Помпея и молча звал его, хотя был отчасти последователем Эпикура. Вероятно, однако, в то время, перед наступлением ужасной минуты, он был охвачен энтузиазмом, исступлением, заступившими на место рассудка. Приверженца Цезаря, Антония, отличавшегося физической силой, Брут Альбин задержал на улице – он нарочно завел с ним долгий разговор.

Последователь Эпикура – т. е. эпикуреизма, философской системы эллинистического периода, разработанной древнегреческим философом Эпикуром (ок. 341–270 гг. до н. э.).

При входе Цезаря сенаторы поднялись с мест в знак уважения к нему. Брут и другие заговорщики встали сзади его кресла, другие вышли к нему навстречу и начали просить вместе с Туллием Кимвром о возвращении из изгнания его брата. Они не переставали просить и провожали его до самого кресла. Цезарь сел, несколько раз ответив отказом на их просьбы. Заговорщики все сильнее и сильнее приставали к нему. Поэтому он выразил каждому свое неудовольствие. Тогда Туллий схватил обеими руками его тогу и стал стаскивать ее с шеи, что было знаком к нападению. Каска нанес мечом первый удар Цезарю в затылок, но не смертельный, легкий, – вероятно, он был смущен в начале своего ужасного замысла. Поэтому Цезарь обернулся, схватил меч и не выпускал его. В одно время тот, кого ударили, вскричал по-латыни: «Злодей Каска, что ты делаешь?!» – тот, кто ударил, – по-гречески обращаясь к брату: «Брат, помоги!..»

Ввиду такого начала те, кто не подозревал ничего подобного, испугались, пришли в ужас от происходящего и не могли ни бежать, ни защищать Цезаря. Они не смели даже кричать. Каждый из заговорщиков, показав обнаженный меч, окружал Цезаря. Куда он ни поворачивался, он всюду встречал удары и мечи, ранившие его в лицо и глаза. Как дикий зверь, вертелся он между рук всех заговорщиков. Все они должны были нанести ему удар и принять участие в его убийстве! Вот почему Брут нанес ему удар в пах. По другим рассказам, Цезарь боролся с заговорщиками, вертелся то туда, то сюда и кричал, но, когда заметил Брута с обнаженным мечом, накинул на голову тогу и подставил себя под удары… Случайно или, быть может, с намерением убийцы оттащили его в сторону, к пьедесталу статуи Помпея. Ее забрызгали кровью, так что Помпей как бы присутствовал при казни своего врага, лежавшего у его ног и умиравшего от множества ран, – говорят, он получил двадцать три раны. Переранили себя и многие убийцы, направляя столько ударов в одно тело.

Место смерти Цезаря – современные исследователи предполагают, что Цезарь был убит в курии Помпея, которая является частью археологического комплекса на площади Торре-Арджентина (территория древнего Марсова поля).

LXVII. Цезарь был убит. Тогда Брут выступил вперед, чтобы сказать кое-что о происшедшем, но сенаторы не могли слушать его. Они бросились к дверям и бежали, наполнив смущением и ужасом сердца народа, который не знал, что делать. Одни запирались в домах, другие бросали свои столы и конторы, третьи бежали взглянуть на место несчастья, четвертые – оттуда, взглянув на него. Антоний и Лепид, самые близкие друзья Цезаря, скрылись в чужих домах.

Между тем Брут и другие заговорщики, еще не остывшие, если можно так выразиться, от убийства, шли все вместе с обнаженными мечами из сената в Капитолий. Они не походили на беглецов, напротив, казались очень веселыми и смелыми. Они звали народ к борьбе за свободу и принимали в свою среду встречавшихся им аристократов. Некоторые приставали и шли с ними, как бы участниками в заговоре, присваивая себе славу подвига, между прочим Гай Октавий и Лентул Спинтер. Позже они поплатились за свое тщеславие от Антония и молодого Цезаря, были казнены и не приобрели себе славу, ради которой умерли, потому что им не верили, да и наказавшие их отомстили им не за их поступок, но за их убеждения.

На следующий день Брут и его партия спустились вниз и произнесли речь народу. Народ не выказывал ораторам ни своего удовольствия, ни хвалил их за их поступок, но своим глубоким молчанием говорил ясно, что ему жаль Цезаря и стыдно за Брута.

Сенат хотел объявить амнистию относительно некоторых лиц и примирить всех. Он издал декрет, где приказал оказывать Цезарю божеские почести и не допускать ни малейших перемен относительно сделанного им во время его правления. Бруту и другим заговорщикам он назначил провинции и оказал соответствующие почести. Таким образом, все думали, что все успокоилось и дела кончились как нельзя лучше.

LXVIII. Когда, однако, вскрыли завещание Цезаря и нашли, что каждому римлянину было назначено выдать крупную сумму в подарок, когда увидели его труп, который несли через форум, труп, обезображенный массой ран, – народ под влиянием чувства горя не мог держать себя спокойно, в порядке. Собрав с форума в одну кучу скамьи, решетки, столы, под них подложили огонь и сожгли тело. Затем народ схватил горячие головни и побежал к домам заговорщиков с целью сжечь их. Другие бегали по всему городу, отыскивая их, чтобы поймать и разорвать на части. Никто, однако, не попался им в руки – все они сумели заблаговременно скрыться в безопасном месте.

Один из друзей Цезаря, Цинна, видел, говорят, прошлой ночью странный сон. Снилось ему, будто Цезарь приглашал его к обеду. Цинна отказывался, но Цезарь тащил его за руку, несмотря на его нежелание и сопротивление. Узнав, что на форуме происходит сожжение трупа Цезаря, Цинна встал и отправился отдать ему последний долг, хотя его беспокоил сон, кроме того, мучила лихорадка. Лишь только он подошел к месту, кто-то из народа спросил другого, как зовут этого человека. Тот ответил ему, последний – следующему. Вскоре все начали говорить, что неизвестный – один из убийц Цезаря. Действительно, в числе заговорщиков был Цинна, но не имевший ничего общего с этим. Народ, однако, счел его убийцей, немедленно схватил и тут же растерзал несчастного. Это главным образом и испугало Брута и Кассия. Через несколько дней они покинули столицу. На что решились они и как умерли, об этом я имел случай говорить в биографии Брута.

LXIX. Цезарь умер всего пятидесяти шести лет, пережив Помпея не более как четырьмя годами. Единственно, что приобрел он, – это власть и могущество, за которыми гнался всю жизнь, и приобрел с трудом, подвергаясь страшным опасностям, но приобрел только одно имя, возбудившее лишь зависть его сограждан. И все-таки могучий гений, помогавший ему всю жизнь, не покинул его и после смерти, отомстив его убийцам, преследуя их всюду, на море и суше, отыскивая их следы, пока не остался неотомщенным ни один из убийц. Он наказал всех, кто, так или иначе, был причастен злодеянию, – как тех, кто участвовал в нем на деле, так и тех, кто участвовал в нем мысленно.

Из числа обыкновенных случаев самый интересный произошел с Кассием. Проиграв сражение при Филиппах, он покончил с собой тем самым мечом, которым убил Цезаря. Из явлений на небе самым замечательным было появление большой кометы. В продолжение семи дней после смерти Цезаря она сияла ярким светом, затем погасла. Замечательно было также уменьшение яркости солнечного света. Весь тот год солнце было бледным и тусклым; жар его был слабым, ничтожным, вследствие чего воздух был мрачным и тяжелым из-за низкой температуры, которая не могла разрядить его. Плоды не дозревали, не доходили и гибли от холода.

Призрак Цезаря, явившийся Бруту, доказал всего лучше, что его смерть не была приятной богам. Произошло это следующим образом. Брут хотел переправить из Абида войско на противоположный берег. Ночью он отправился, по обыкновению, отдохнуть в свою палатку, но не спал – он думал о будущем. Говорят, он менее других полководцев нуждался в сне и мог очень долго не смыкать глаз. Ему послышался шум у входа в палатку. Он взглянул в ту сторону и при свете гаснувшей уже лампы увидел призрак – мужчину необыкновенно высокого роста и мрачного на вид. Брут сперва испугался, но, когда увидел, что призрак ничего не делал и не говорил, а только стоял молча у его кровати, спросил, кто он. «Твой злой гений, Брут, – ответил ему призрак, – ты увидишь меня при Филиппах». «Что ж, увидимся», – твердым голосом вскричал тогда Брут, и призрак разом исчез.

Сражение при Филиппах (42 г. до н. э.) – последнее сражение Гражданской войны (44–42 гг. до н. э.) между сторонниками цезарианцев под предводительством Марка Антония и Октавианом (будущим первым римским императором) и республиканцами во главе с Марком Юнием Брутом и Гаем Кассием Лонгином. Войска Антония и Октавиана одержали победу.

Через несколько времени Брут дал Антонию и Цезарю-Октавиану сражение при Филиппах. В первом сражении он разбил стоявших против него неприятелей и во время преследования разграбил лагерь молодого Цезаря. Он хотел дать еще сражение и увидел ночью тот же призрак, который, впрочем, не сказал ему ни слова. Брут нашел, однако, свою судьбу и немедленно начал сражение. Он не был убит в сражении. Когда его армия обратилась в бегство, он бежал на скалу, приставил к голой груди меч и убил себя с помощью одного из друзей, который, как говорят, помог ему сделать удар сильнее.

Конец жизнеописания Цезаря и сравнение его жизни с жизнью Александра утрачены.