Одним из самых популярных в народе праздников считается Яблочный Спас, оторый отмечается в России 19 августа. Это второй Спас, и православная церковь этот день отмечает Преображение Господне.

Ещё в этот день справляли «горохов день»: одевались в праздничные платья, ли на гороховое поле и угощали друг друга. В некоторых губерниях долгое время уществовал обычай всеобщего разговения горохом: отслужив молебен, крестьяне се вместе отправлялись на гороховое поле, где до самого вечера ели зелёные тручки, не обращая внимания на то, где своя полоса, а где чужая.

А мы с вами, читатель, заглянем в 18-й век, в станицу Степную, которая одходила к своему 30-летию от основания первым губернатором Оренбуржья. И. Неплюевым.

Утро только начиналось, но станица Степная уже вовсю шевелилась уравьиными заботами. В доме Афанасия пахло выпечкой.

– Афанасий Фёдорович, – статная казачка Евдокия посмотрела на мужа, – шевелитесь быстрей, надо собрать ещё яблок, огурцов, мёда в церковь… Времени не так уж и много. Литургия начинается в 9:00 утра, а так вы и к 10:30 не поспеете к освещению яблок! Яблоко и свечку подготовили?

– Что ты расшумелась, Евдокия Петровна! Я вчерась в ночь одарил водяного свежим мёдом, от каждого улья принёс воска. А тако ж водяному духу принёс жертву: утопил в пруду первый пчелиный рой, «первак», одно слово!

Делалось, друзья это для того, чтобы уберечь других пчёл и не допустить больших разливов рек весной.

– Да и Трифон вон уже принёс всё!

В этот день хозяйки проводили ритуал по традиционному очищению своего жилища, для чего они использовали церковную свечу и яблоко.

– Вы, мама, зря накинулись на тятю. Я уже яблоко разрезал пополам, сердцевину вырезал, свечу в одну половинку вставил.

Евдокия зажгла свечку и прошла по всем углам дома и двора, наговаривая молитвы, с просьбами к Богу даровать мир и гармонию семье, лад с детьми и родственниками.

Вторую половину яблочка Афанасий разделил между всеми членами семьи:

– Ну что, жена моя, дети, мамаша, – Афанасий посмотрел на свою мать – Марию Игнатьевну Голубеву и, перекрестившись, продолжил: – Загадываем каждый себе желание и по кусочку яблока отправляем в рот! И будем собираться до церкви.

– Хорошее яблочко, кисло-сладкое, – Евдокия светилась лицом. – А значит быть счастливой семье!

На Руси праздновать Яблочный Спас начали еще несколько десятков веков назад. Как и другие августовские праздники, приурочен этот день к сбору урожая. В народе он был одним из наиболее почитаемых праздников, а дату, на которую он выпадал, связывали с наступлением осени. После крещения Руси праздник обрел новую силу, поскольку в этот день Православная церковь отмечает великий двунадесятый праздник Преображение Господне. Позднее же он объединил в себе элементы христианства и язычества, различные народные и церковные традиции.

Подойдя к Михаило-Архангельской церкви, остановились возле пришлого блаженного, чтобы послушать историю.

– В конце земного пути, – рассказывал блаженный, – Иисус сообщил своим ученикам, что ему предстоят страдания за всех людей, он будет распят на кресте, умрёт и на третий день воскреснет. Однако не все ученики в это поверили. Тогда Иисус возвёл трёх апостолов – Петра, Иоанна и Иакова – на гору Фавор, недалеко от Назарета, и преобразился перед ними: «Его лицо просияло как солнце, а одежды стали белоснежными».

Трифон посмотрел на сосредоточенные лица отца и матери, внимательно слушавших рассказ, потом опять переключился на блаженного.

– Во время Преображения явились ветхозаветные пророки Моисей и Илия, которые обсуждали конец земного пути Иисуса. Потом гору и всех, кто находился на ней, осветило яркое светлое облако, из которого раздался глас небесный, свидетельствующий о Божестве Иисуса: «Сей есть Сын Мой Возлюбленный, в котором Моё благоговение. Его и слушайте».

Степнинская школа. 6-й класс. 1941 год. Верхний ряд (слева направо): Демина Зоя, Пименова Нина, Васильева Вера, Кобякова Мария, Пьянков Егор, Воронина Анна; нижний ряд: Ильина Зоя, Кайгородов Михаил, Мирзоятов Григорий Маркович, Латмарина Александра, Смольникова Елена, Мельникова Александра

Блаженный перекрестился и продолжил:

– Удивлённые ученики в ужасе упали на землю и закрыли свои лица. Христос подошел к ним, прикоснулся и сказал: «Встаньте и не бойтесь». Ученики поднялись на ноги и открыли глаза, но никого, кроме Иисуса, они уже не видели и не слышали. Когда они спускались с горы, Иисус запретил им говорить о том, что они здесь увидели, до тех пор, пока он не воскреснет из мёртвых.

Закончив рассказ, блаженный поднял голову и, оглядевшись, сказал:

– Христос показал славу Своего Божества. Сделал он это для того, чтобы ученики во время его страданий и смерти не поколеблись в вере в него как Сына Божия.

Подав блаженному и перекрестившись, казаки с семьями потянулись в церковь на литургию. А блаженный ещё долго стоял, опёршись на посох, крестился и что-то нашёптывал.

По традиции, на Преображение Господне в церквях в конце Божественной литургии освящают яблоки и различные другие плоды. По этой причине в народе и назвали этот праздник Вторым, или Яблочным Спасом. В некоторых регионах, судя по всему, под влиянием священного писания, праздник именуется «Спас на горе». Считалось, что освящённые в этот день плоды обретают целебную силу и как нельзя лучше подходят для «спасения» в грядущий Успенский пост.

Освященные яблоки в этот день ели все, из них делали различные блюда, их запекали с медом (освященным ещё раньше, в Медовый Спас). Яблоки, другие фрукты и мёд использовали для изготовления постных пирогов и другой выпечки. Из яблок готовили напитки: компоты, взвары, сидры, а также в этот день начинали заготавливать плоды нового урожая впрок – варили варенье, повидло и прочее.

– Я на площадь, мама, тятя, на ярманку!

Анюта, родная сестра Трифона, красуясь широким косоклинным сарафаном из бархата, с пышными рукавами, собранными у запястий и декорированными богатой вышивкой, с серебряными и золотыми лентами, мило построила родителям глазки и тут же убежала, вызвав умиление у отца, гордившегося красотой и трудолюбием дочери.

– Тятя, я тоже пойду! Сегодня робить нельзя, так что я пройдусь!

На Яблочный Спас запрещалось работать в поле и огороде, поскольку считалось, что праздник полностью нужно посвятить Богу и проводам лета перед началом осенней страды. Начиная с этого дня, под полный запрет попадали все купания в открытых водоемах, а нарушителей сурово осуждали за то, что они беспокоят нечисть, которая обитает в воде.

Трифон запустил зубы в сочное яблоко и посмотрел на отца. Он уже мыслями был со своей девушкой Полей, Полюшкой, Пелагеей.

– Ладно, иди. «Прогуляюсь»… прогуляйси, да не забудь, что после праздников будем сеять рожь. В аккурат обещают северный ветер, недаром – по народным наблюдениям, она будет по весне тогда крепче и крупнее. А мы с мамашей отнесём яблоки на кладбище, положим на могилки. Дед Пётр Поликарпович ужо вовсе соскучился поди ожидаючи.

А станичная ярмарка уже вовсю шумела весельем, песнями, расцвеченная нарядами публики и продаваемых товаров. Кого тут только не увидишь: и приезжие купцы, и торговцы, и ремесленники как из окрестных станиц и сёл, так и из отдалённой местности. Люди приезжали, чтобы продать свой товар и посмотреть чужой. Телеги, гружённые яблоками самых разных расцветок, стояли повсюду. Продав товар, можно было закупить, что семье надобно для хозяйства, а ученикам – в школу: новую одежду, канцелярию, книги.

Трифон тоже пригласил свою Пелагеюшку на ярмарку. Сам приоделся в новые штаны и рубаху под пояс, в высокую войлочную шапку из верблюжьей шерсти. Девушка привлекала окружающих красотой и расцвеченным сарафаном, праздничной кардонкой, одетой на голову с заплетённой косой с лентой.

Солнце в конце августа уже грело не так горячо, как в середине лета, а ветер обдавал прохладой. Но сегодня ещё было достаточно тепло и комфортно. Все оделись в лучшее, так как ярмарка – это весёлый праздник, где кроме торговли, много интересного и развлекательного.

– Эх, подходи, налетай – подешевело! – кричали, зазывая, торговцы.

Заключаются самые выгодные и крупные торговые сделки. Южные гости всё больше тяготеют к местам продажи коней и оружия.

Перед ребятами появились лавки с посудой и разными поделками гончаров, ткачи нахваливали свою продукцию – изделия из тканей, стекающих ручьями с увешанных ими стен лавчонок.

– Покупаем! Чистый лён, запаха необыкновенного, душистого, – прокричала рядом торговка бельём. – Полотенца да простыни, рубахи, платки!

Родионовы Н. и В. Яблочный Спас. (2019 г.)

Безногий калека с серебряной медалью на ленте св. Андрея Первозванного, с Петром Первым в лавровом венке, сидел возле колоды для чистки обуви, а на низкой маленькой табуретке лежали сапожные щётки. Здоровенный торговец, поставив на колоду ногу, одетую в сапог, разглядывал, что делается вокруг. Тут же сапожники чинили обувь. Брадобрей, намазав пеной лицо какого-то толстого торговца, большим лезвием брил бороду и время от времени вытирал пену с неё о свой халат.

А вокруг растянулись ряды лавчонок с жаренным и варённым тут же, несмотря на пост, мясом, испечённым хлебом, готовыми колбасами кралечками и палками, свисавшими над покупателями, запахами привлекая, проходивших мимо людей и набиравших мясное в прок. Дальше виднелись поделки из дерева, опять выпечка – и везде ароматные, блестевшие боками яблоки…

Впереди показался веселый и разбитной балагур, с горбом и большим носом, вещавший на сцене из-за ширмы писклявым голосом:

– Не проходите мимо, казаки и милые казачки, уважаемые господа и граждане! Только сегодня представление о несчастной любви юноши к девушке-русалке! Только у нас, только сегодня!..

Солнце потихоньку скатывалось за горизонт. Где-то женские голоса выводили красивые мелодии народных песен, проникавшие в самую душу. Это парни и девушки станицы, искоса поглядывая друг на друга и держась за руки, не желая расходиться, водили певучие хороводы на пригорке. Хорошо-то как!

Трифон и Пелагея сидели у реки, тесно прижавшись, и смотрели на воду.

Течение несло упавшие листики, веточки, закручивая их в водовороты, словно души людей в реке жизни. Отблески заката в воде играли красотой красок.

Обняв любимую за талию, Трифон чувствовал под пальцами руки под тканью платья, упруго-мягкое, тёплое тело девушки. Он постепенно передвигал руку по телу, прижимая девушку всё крепче к себе. Волосы Пелагеюшки упали на зовущие глаза, её щёки пылали розоватым налётом душевного волнения и пахли молоком и хлебом. Увидев пухлые розовые губки, Трифон не выдержал и впился в них губами. У него закружилось в глазах, опрокинув Полю на траву, он целовал, целовал, це-ло-вал…

– Триша, ну перестань! Увидят!

Голосок Полюшки вернул ему сознание и возможность снова понимать происходящее вокруг. Он перевернулся на спину:

– Я люблю тебя, я безумно тебя люблю, Пелагеюшка моя!

– Я тоже…

– Тоже что?! Любишь, любишь?! – подскочив, сел на траву Трифон.

Пелагея стеснительно посмотрела на него и моргнула согласие глазками.

Вскорости на дороге показались две фигурки: юноша и девушка, взявшись за руки, шли в темноте в направлении станицы на огоньки. Завтра наступит уже новой день. Нет, вы не поняли, не просто другой – наступит день, от которого начнётся путь любви их сердец в новую неизведанную жизнь!

Пройдёт ещё время, и Степная станет в округе не только военным, но и религиозным и торговым центром, здесь будут проводиться базары, а два раза в год устраиваться ярмарки, которые в то время назывались Соборная и Михайловская.

Афанасий Фёдорович в один из вечеров последних дней сентября сидел с Евдокией и детьми во дворе, за столом и разговлялся после Успенского поста разнообразием еды. Начинался Спас Ореховый…

– Что, Трифон, сидишь смурной? Уж не нагулялси, может?

Афанасий отхлебнул чай и посмотрел на сына.

– Жениться-то не собрался вдруг, сынок? – посмотрела с улыбкой на Трифона Евдокия.

– Да, собрался. А шо?

Трифон твёрдо посмотрел на отца с матерью.

У Афанасия из руки упал кусок пирога на стол. Он так и застыл с открытым ртом. Евдокия вмиг лишилась речи, глаза у неё округлились и выражали то ли удивление, то ли страх, то ли всё вместе. Анюта прыснула в кулаки, давясь от смеха от того, что родители ничего не знают. Хотя полстаницы обсуждают данное событие, по крайней мере, молодая её часть.

Семья оренбургских казаков. (Фото предоставлено Г. П. Дёминым)

И только баба Мария – мать Афанасия, да младший Прохор, который болтал ногами и вертел головой, ничего не понимали: одна от старости, а второй больно мал ещё был для взрослых разговоров.

– Вот как нынче стало у молодых, мать! Родители и знать не знают, а он: женюсь!

Афанасий ударил кулаком по столу.

– А мы тебе невесту и сами подобрали, Катюшу соседскую. Хороша девка, справная, работящая, и родители у ней хорошего положения в станице.

– Не шуми, Афанасий Фёдорович. Что стол ломать да крики кричать? День сегодня какой на Ореховый Спас?! Ругаться никак нельзя! – подняла голос хозяйка.

Афанасий запыхтел и сложил тяжёлые руки на столе, вращая белками глаз.

– Кто така, Трифон? – мать смотрела на сына уже с любопытством в глазах.

– Поля, Пелагеюшка, матушка!

– А Сидельникова, Пелагея?! А что? Хороша девка собой, и родителей привечает, и работящая, сказывают…

Трифон с облегчением посмотрел на мать. Она, как всегда, оградила его от гнева отца.

– Давай, Афанасий Фёдорович, поговори с сыном нормально да сватов готовь засылать после Орехового спаса. Урожай соберём и свадьбу сыграем. Глядишь, помощницей в доме будет!

– Ладно, готовься, Трифон, «чайку попить» сходим к будущим родственникам. Надо Фрола Григорьевича позвать «на сводины», крёстный как-никак!

Афанасий, сразу подобрев лицом, взял со стола пирог и отправил себе в рот. Вот Евдокия, что за баба, всё у неё понятно, всё по полочкам.

В один из выходных дней под вечер в доме Голубевых зажгли свечу перед иконой и, помолившись, с напутствием «Бог благословит!», вышли. Со двора на улицу выехала коляска с тремя казаками. Ладно одетые, в фуражках набекрень и чубами из-под них. Один из троих явно молоденький, но красив и статен, чёрт возьми, всем видом своим с уважением к старшим двум казакам. Это Трифон, а рядом отец и крёстный, и следовали они к дому будущей невесты. Хоть дом Пелагеи недалеко расположен, но идти пешком – дурная примета!

– Здорово, казаки! Здорово живёте? Здорово бывали, казаки!

Вежливо раскланивались по дороге с редкими встречными станичниками, приподнимая слегка головные уборы, справлялись о состоянии здоровья семьи, о положении дел.

Вскорости подъехали к дому Пелагеи, а вернее её родителей. Покрестились на иконы и поприветствовали хозяев дома:

– Здорово ли дневали? А вот зашли чаю попить, не откажете, Михаил Григорьевич? – промолвил Фрол, обращаясь к отцу будущей невесты.

– Проходите за стол, гости дорогие, в ногах правды нет. Чего ж не попить, сейчас к столу и подадим варенье яблочное к чайку да погутарим раз так.

Отец Пелагеи пропустил гостей в дом.

– Мама, мамочка, ой, боюсь-боюсь! – металась в соседней комнате девица. К ней подошла тётка:

– Успокойся, Поля, суженый же твой пожаловал, а на тебе и лица нет.

Пелагея уткнулась в плечо своей тётки Анисьи, вздрагивая от переживаний за такое ответственное событие в своей жизни.

– А Триша… Трифон Афанасьевич пришли с тятей?

– Так куда он денется твой Трифон, стоит. И чуб из-под фуражки… А красавец! Губа не дура у тебя, Пелагея! Знаешь, кого выбирать!

– Тётя, ну прямо вы!

– Да шучу, шучу, не волнуйся, все мы такое прошли и, как видишь, живы!

В это время мужики расселись за стол, а женщины со стороны невесты стояли тут же в разноцветье надетых платков и сарафанов. Трифон тоже переминался с ноги на ногу возле сидящих казаков. Садиться ему было не положено.

Фрол не торопясь завёл беседу. Будто невзначай, Трифон положил фуражку на стол донышком вниз, вверх козырьком.

Меланья – мать Поли, блеснув глазами, посмотрела на Трифона, потом на Афанасия с Фролом. У бедного жениха рубашка на спине прилипла к спине от выступившего от волнения пота. В голове мелькнула мысль, лучше б на войну с киргизами-кайсаками…

– Доченька, Пелагеюшка, а ну зайди до нас! – позвала дочь мамаша.

Полюшка вошла в комнату, ни на кого не смотря, уставившись в пол глазами, прошла молча к столу, не поднимая глаз.

Михаил Григорьевич в это время и сам весь извёлся, глядючи на дочь, дитя своё кровное. Ему тоже захотелось, как и Трифону, кинуться в бой на врагов, рубя их шашкой, «взаместа энтого разговору».

Икона Божьей матери с младенцем на Степнинском. Автор Евгений Андреевич Тележкин. (Фото Г. П Дёмина)

Поля взяла фуражку со стола. В этот момент всё в курене застыло, казалось, было слышно, как гудит залетевшая противная муха. У Фрола пролетело в голове: «Если повесит фуражку на вешалку – „не люб“».

Но любовь! Любовь она здесь, в каждом углу дома, она окутывала невидимыми волнами всё пространство, исходя от двух молодых людей. Пелагея перевернула фуражку, поставив её на стол. ЛЮБ!

Как невидимым эхом обдало всех присутствующих. У мамки и многих женщин, находившихся в комнате, показались в глазах слезинки.

А Фрол не унимался:

– У вас есть дочка, у нас женишок, Трифон Афанасьевич Голубев. Хотелось бы с вами породниться!

Игра продолжалась.

– Дочь молода больно, рано ей замуж, – держал ответ Михаил Григорьевич. – Да к свадьбе мы не готовы, приданое ещё не собрали, да и с роднёй нужно посоветоваться!

Поиграв в слова, сторона жениха откланялась со словами, что завтра придут с «запросом».

А у Трифона всё внутри пело и ликовало! Ликовало всё в душе и у Полюшки…

На следующий день Трифон с самого раннего утра не находил себе места. В голову то и дело приходили мысли об ответе. Хоть Полюшка и дала знак, что ЛЮБ, но хотелось услышать ответ родителей, хотя уже всем было понятно, что дело идёт к свадьбе.

В этот день ему пришлось ждать результата дома. А сваты, поторговавшись и заплатив кладку (запрос), получили ответ от Михаила Григорьевича: «Мучить вас не будем, ждём вас с родственниками к вечеру с женихом и родителями. А там Богу помолимся и руки дадим. А сейчас покуда запасец сделаем». С тем и убыли сваты со словами ответными: «Ну дай Бог, в добрый час!»

Вечером в доме невесты было шумно. Собралась родня с обеих сторон. Фрол Григорьевич, крёстный Трифона, весь исстарался, на нём большое важное дело как «тысяцкого» – всё чтоб по правилам шло, согласно обряду. Тут же и «дружка» Трифона Семён Бутаков.

Вдруг девичьи голоса стали выводить песню:

Не давай-ка, родимый тятенька,Свою-то праву рученьку,Не запоручивай, родимый тятенька,За поруки крепкия.

На столе появилось чистое полотенце, аккуратно расстеленное по указанию «тысяцкого». Отец Пелагеи Михаил Григорьевич торжественно подошёл и положил на полотенце руку вверх ладонью, переложив её опять полотенцем, Афанасий Фёдорович не менее торжественно положил и покрыл полотенцем свою руку, подошла Меланья, вслед Евдокия… к концу ритуала крёстная Трифона Софья нараспев проговорила: «С попятного по сто рублей» (то есть чтобы ни та, ни другая сторона не отказывались, если кто откажется, то чтобы платили сто рублей).

По традициям после этого ритуала назад дороги уже не было, и отступление от правила осуждалось казацким обществом.

Обратно пошло веселей: убрали руки верхние, скинув полотенца, и потом всё как было, только в обратную сторону. Вот и остался последний – отец Пелагеи. Фрол громким голосом возвестил: «Господи, благослови!»

Загорелась лампадка, зажжённая дружкой, и «тысяцкий» Фрол Григорьевич пригласил помолиться богу за доброе дело.

Ритуал этот назывался Рукобитье и заканчивался обменом кольцами жениха и невесты.

– Поздравьте друг друга «с начатым делом», – и Фрол пригласил жестом всех к столу.

Три недели пролетели быстро. Время было посвящено подготовке к свадьбе и, конечно, завершению уборочной. С утра до позднего вечера Афанасий и Трифон пропадали в поле, свозили снопы к своему гумну, складывали их в скирды. Женщины трудились по дому, собирали орехи.

Работы подходили к концу. Афанасий стоял в поле и смотрел на оставленную по традиции полоску зерновых (на один сноп).

– Ну что, сын? Осталась последняя кулижка, тебе её и убрать. Так что убирай и готовься к свадьбе. А я пройдусь в правление. Избрали казаки помощником станичного атамана – нужно соответствовать. Так я разумею!

– Справлюсь, тятя, иди спокойно!

Впритык к зданию правления примыкали каменные «амбары», в них хранился станичный зерновой резервный фонд. Он формировался из взносов (зерном) казаками осенью и использовался на нужды казачьих семей, в особенно в «плохие» неурожайные годы. Решение принималось на общем станичном сборе.

Афанасий зашёл проверить, как завершается сдача зерна станичниками, т. к. уборка практически завершилась.

Амбар в станице – это неприступная крепость, где хранилось зерно и другие припасы. В Степной они были из камня: стены, заборы. Амбары, дворы были устланы каменными плитами.

Строительство амбара обычно начиналось с фундамента. Сначала ставились сваи – чаще всего использовали лиственницу или дуб. Древесину выбирали не случайно: лиственница не гниет от воды, а дуб обладает исключительной прочностью. Строительство на сваях делалось не ради красоты: благодаря такому решению постройка была надежно защищена от грызунов и пагубного воздействия влаги, внизу свободно циркулировал воздух. Для дополнительной защиты от непрошеных гостей амбар иногда обмазывали изнутри смесью извести и дегтя.

Крыша амбара имела особую форму и наклон, что помогало избежать застоя воды и обеспечивало хорошую циркуляцию воздуха. Крыли ее чаще всего дранкой или соломой, не только ради утепления, но для защиты от атмосферных осадков.

Село Степное. Остатки амбара 18 века. Апрель 2025 г. (Фото Г. П Дёмина)

Зерно хранилось в больших деревянных сундуках или ларях, обшитых изнутри берестой для лучшей сохранности. Эти сундуки имели отдельные отсеки для разных видов зерна. В углах стояли бочки с соленьями, сушеные овощи висели на перекладинах, а грибы и травы подвешивали в связках. Каждый квадратный метр был использован с умом, что позволяло заготавливать запасы на долгую зиму.

Афанасий остался доволен. Внутри амбара царил порядок, а каждый предмет имел свое место. Зерно заполнило лари, приятно ласкало взор. Зиму можно встречать смело.

У Пелагеи в семье были те же заботы. Накануне венчания прошли обряды расплетания косы, купания невесты в бане и катания на лошадях с песнями и криками «Ура!». Потом – «девичник».

В день свадьбы рано утром, до восхода солнца, Пелагея обошла весь свой двор, мысленно попрощалась со всем, что ей была дорого. Вот детство и закончилось, но теперь есть у меня милый, мой суженый Триша – Трифон Афанасьевич!

Пелагея и Трифон стояли друг против друга. Вокруг народ уже вовсю веселился. Все присутствующие на девичнике гости уже жили предвкушением предстоящей свадьбы.

Полюшка, повязав двух подружек платочками, отправила их с подарками (кисеты, шитые бисером, платки, рубашки) для родни жениха, а сама держала вышитую своими руками рубаху, смотрела на своего Тришу и читала огромную любовь в его глазах.

– Это тебе, мой суженый!

А свадьба прошла замечательно! Кто не бывал на свадьбах! В станицах, друзья, это кусочек жизни, важный для всех его жителей!

Жить бы да жить дальше. Да не то время, видно, было. А когда у России то время было, чтоб без войн? Чтоб никакая нечисть не смотрела на неё, не зарилась. Да не было, друзья, или почти не было, по меркам истории таких периодов.

Заполыхало от киргиз-кайсаков небо багровым цветом. И уже Афанасий проводил сына на битву с бунтующими степняками. Время шло. Провоевал Трифон уж не один месяц, практически каждый день происходили погони, столкновения. Покрылся он шрамами, заматерел в походах, настоящим мужиком стал, казак – одно слово!

Каждый день в перерывах между боями вспоминал любушку – Полюшку, мужнюю жену свою Пелагею Михайловну. Доставал на отдыхе колечко обручальное из ладанки. Смотрел на него, смотрел, а насмотреться не мог, прижимал к губам, целуя. Казаки не носят обручальных колец, так оно и лежит в ладанке при нём. Ладанка да Полюшкой в шапке, зашитая иконка.

Так и провоевали супротив киргиз-кайсаков оренбургские казаки 1761, 1762 да зацепили и 1763 год. Двадцать первый пошёл годик Трифону. Уж стал уважаемым Трифоном Афанасьевичем.

Пришёл приказ готовиться к походу. Долгожданный приказ, выстраданный в боях. Домой! Пора, сердце-то уже там… Конь боевой Орлик всегда при нём, вот и сейчас они с ним в пути в составе казацкого отряда, растянувшегося по степи. Едет, посматривает вдаль по привычке, нет ли на горизонте врага. А мысли бегут. В память вернулись дни свадьбы.

А. О. Орловский. «Сражение между казаками и киргизами». (1826 г.)

Зазвучала в ушах песня девичья, свадебная:

Тут Трифон Богу молится,Афанасьевич низко кланяется.Он просит у Бога милости.У родителей просит благословления.

Вот родители стоят в переднем углу: отец с иконой в руках, мамаша с хлебом. Брат младший Прохор места себе не находит, так ему интересно. А он, как жених, на виду у всех, главное лицо события.

Три раза в ноги отцу опустился, трижды и перекрестился, да тятя его иконой перекрестил, да матери её передал. Сам взял хлеб у неё и благословил сына и хлебом. Недаром в старину говорили: «Хлеб всему голова…».

Потом всё то же повторил, только стоя на коленях перед матушкой.

Пора жениху, родителям, да гостям к сватам, к невесте выдвигаться… Во главе вереницы свадебного кортежа, состоящего в основном из телег, а Трифон с крёстным своим Фролом Григорьевичем на бричке с парой лошадей. Фрол Григорьевич – настоящий удалой казак, рубака, каких поискать! Ничего с ним не страшно: хоть в бой, хоть под венец идти.

Гривы лошадей украшены цветными лентами, дуги – звенящими бубенцами. Со словами: «Ну, Господи, благослови!» – Фрол Григорьевич отдал команду трогаться. И кортеж покатился под дружный ответ поезжан: «Бог благословит!». Традиционно проехали по окрестным деревням и станицам, веселя прохожих, а к дому невесты подъехали, только сделав несчётное количество кругов вокруг станицы.

* * *

Внезапно Орлик всхрапнул, видно, чего-то испугавшись, а может, что ему и не понравилось. Трифон посмотрел по сторонам в степь, прижался нежно к коню, потом, успокаивая, погладил по гриве.

– Всё хорошо, Орлик, всё хорошо!

Мысли опять вернулись к воспоминаниям.

В дворе невесты, угостившись от вышедших к ним свах, приезжие собрались, пошушукались и вошли в дом. А дальше шёл обряд – «продажа косы».

Девушки запели:

Уж ты, тысяцкий, догадайся,Да за свой кошель принимайся!

Фрол Григорьевич с поклоном положил выкуп за косу в блюдце. А тут казачата малые с ногайками да девчушки со скалками атаковали: заняли место жениха и требуют деньги и с него, и с тысяцкого. Мол, малые деньги положил на выкуп «за косу». Да ещё грозят ему ногайками и скалками.

А песня лилась дальше, в унисон с событиями выкупа:

Ты дари ребят, не скупися:Ты не гривной дари, не полтиной.Дари целой рублинойИм на пряники, на орешки.

А тысяцкий подготовился хорошо, рассчитался с ребятами.

Жених пробрался к столу, увидел глаза Полюшки нежные, рассчитался щедро с ребятишками, чтоб освободили место с невестой его. Да сел рядом с любимой.

А песни, песни звучат, одна красивее другой! Фрол Григорьевич и поддал жару, объявив:

– Благословите в церковь ехать, венец принять!

А в ответ ему:

– Бог благословит!

Из дома последними вышли жених с невестой.

* * *

Вестовой проскакал на лошади вперёд колонны, подняв, облачко пыли. Видно, с вестью. Хорошо бы с доброй, думал Трифон.

Пока выходили из дома да шли к лошадям молодожёны, им старались насыпать от сглаза и колдовства щепотки проса и мака.

В церкви под песни про лебёдушку встали перед аналоем на разостланный платок. Причём вступил на него первым Трифон, что значило – быть ему главой семьи.

Фото предоставлено Г. П Дёминым

В доме жениха родители благословили их как сына и дочку, пожелали «совет да любовь, счастья и таланту», конечно и деток кучу воспитать, и их не забывать. А свадьба, друзья, гуляла не один день!

* * *

Вестовой опять проскакал, только в этот раз обратно. Вскорости расположились на ночлег, расставив охрану. Прошла молва: «Завтра к обеду будем дома!»

На околице собралась вся станица. Все вглядывались вдаль. Наконец где-то там, на горизонте, поднялась пыль, стала быстро приближаться.

– Едут, едут! – раздавалось в толпе.

Послышался вдали залп из фузей, восточных ружей, пистолетов. Потом через определённые промежутки всё ближе и ближе ещё два. Казаки здоровались с родными краями, станичниками, родными!

И вот колонна у околицы станицы. Едут, держа равнение, подтянутые, бодрые, с улыбками на лице. Где мой, где мой? Дети шумят, кричат, узнав отца, брата или деда. Но не все приехали домой. Идёт несколько лошадей без всадников, с амуницией погибшего. Все за казаками бегом на площадь, она же плац. Атаман и священник уже ждут там своих защитников – казаков. Торжественная часть, молитва, речи…

Трифон подъехал к дому, остановился у родных ворот. Отец уже их открывает. Сердце выпрыгивает из груди, но всё должно быть чинно, как и положено. Боже мой, Полюшка красивая какая, ещё краше, чем была!

А Пелагея подошла к всаднику, поклонилась в ноги своему мужу, потом коню, благодаря его за то, что привёз казака живым.

Спешившись, Трифон подошёл к родным и, обменявшись с ними поцелуями, спросил:

– Батенька, разрешите зайти в отеческий дом?

– Проходи, сынок! Со счастливым прибытием! За тобой дел плохих не было, фамилию не опозорил, честно служил, геройски воевал, проявил себя храбрым воином!

Вот он и дома! Сердце сжимается от радости. Перекрестился три раза и отбил три земных поклона на иконы, помолился недолго.

Есть один ритуал в станице среди казаков. И вот Трифон с Пелагеей стоят у реки. Перед глазами у него битвы с киргиз-кайсаками, кровь, дикие крики, звон сабель. А Уй такой же, бежит, шумит на камушках перед глазами. А что ему сделается? Река она и есть река. Но своя река, родная! Трифон снял баранью шапку, поцеловал её в синий верх и опустил в воду – дар реке. Так могут поступить только казаки, вернувшиеся с войны. Вот вроде и всё…

С конца 14 века ослабленная внутренними раздорами Монгольская империя стала распадаться и терять одну за другой завоеванные земли. Первыми отказались подчиниться власти Великого кагана Монголии ойратские ханы.

С конца 16 – начала 17 века, благодаря активной деятельности тибетских миссионеров, ойраты наряду с другими монголами приняли новую религию буддизм взамен старой – шаманизма. Однако даже новая религия ничего уже не могла изменить – раскол в среде монгольских народов и войны между ними не прекращались. Теснимые врагами со всех сторон, раздираемые собственными феодальными междоусобицами, ойратские князья не раз задумывались о необходимости поиска новых свободных земель, где можно было бы спокойно жить и пасти свои стада. Наиболее подходящими для этого оказались обширные пространства юга России.

С начала 17 века правители ойратов стали одни за другим отправлять посольства к русским царям с просьбой принять их в подданство. Переговоры увенчались успехом. С 1608 по 1657 годы группы ойратов несколькими волнами постепенно переселились в Россию, принесли присягу на верность русским царям.

Степные пространства в низовьях Волги и Яика (теперь река Урал), напоминавшие родные степи Западной Монголии и Джунгарии, пришлись ойратам по душе, и они обосновались на той территории, которую их потомки занимают и поныне.

Подавляющим большинством населения возникшего в 17 веке ханства составляли торгуты (остальные группы: хошуты, дербеты, зюнгары), поэтому ханство называлось торгутским, оно также имеет название Калмыцкого.

В 18 веке происходит значительное усиление централизации всех звеньев государственного аппарата абсолютной монархии. Эти изменения коснулись и Калмыкии. Так возник и начал усиливаться кризис Калмыцкого ханства.

Убаши – последний (пятый) хан калмыцкого ханства 1744–1774 гг

Управление ханством подпадало под всё более строгий контроль царских властей и чиновников, назначавшихся Петербургом. Прошла реорганизация Зарго. В это время это учреждение имело двоякое значение: Ханского совета, с одной стороны, и высшей судебной инстанции – с другой. С 1762 года, вступило в действие положение о Зарго, разработанное русскими властями: власть хана стала усечённой. Активно поощрялся переход калмыков в православие, власти вмешивались в выборы ханов и наместников – всё это свидетельствовало о явном стремлении царского правительства ослабить значение калмыцких ханов, превратить тайшей и зайсангов в правительственных чиновников, а членов ханского дома приравнять в правах к русским дворянам. Принять такую политику калмыцкая знать не хотела.

Зайсанги – это класс, занимавший среднюю нишу между нойонами и простолюдинами. С одной стороны, они были привилегированным сословием, но с другой стороны это были все-таки должностные лица.

Зайсанги делились на аймачных и безаймачных. Уже из самого определения понятно, что аймачные владели аймаками и занимались их управлением, а безаймачные аймаков не имели.

В определенном аймаке всегда проживали калмыки только одного рода независимо от количества семейств. Аймак никогда у калмыков не дробился, не делился между наследниками, а полностью отходил старшему в роду по принципу первородства. Все остальные родственники по мужской линии – сыновья, внуки, братья, дяди и племянники – автоматически становились безаймачными зайсангами.

В этих условиях в её среде зародилась идея об откочевке из пределов России и возвращении в Джунгарию, которая в 1758 году (существовала с 1635 года) под ударами цинских войск перестала существовать. Большинство тайшей решило, что перекочёвка из волжских степей на территорию Джунгарии улучшит их положение, позволит им сохранить автономию ханства, обеспечит их права и привилегии, даст им вольную и богатую жизнь. Возвращением в Джунгарию они рассчитывали преодолеть кризис, в котором оказалось Калмыцкое ханство, находясь в составе Российской империи.

* * *

В 1758 году Убаши, сын Дондук-Даши, был провозглашён наследником ханского престола и в 1761 году в 18-летнем возрасте назначен царским правительством новым наместником Калмыцкого ханства.

Особую роль в пропаганде исхода калмыков из России сыграл советник Убаши Цебек-Доржи, который, находясь постоянно в ханской ставке, стремился внушить Убаши недоброжелательное отношение к русским. Он и подал мысль об уходе из России в Джунгарию. Убаши и некоторые из крупнейших тайшей стали в глубокой тайне готовить откочевку от берегов Волги. Эта подготовка длилась в течение нескольких лет.

О предстоящей откочевке знали лишь сам наместник и несколько человек из его ближайшего окружения: Цебек-Доржи, Бамбар, Шеаренг, джунгарский тайша, бежавший в 1758 году в Россию после разгрома Джунгарского ханства Цинским Китаем, лама Лозан-Джалчин и зайсанг Даши-Дондук.

* * *

В первые дни января 1771 года Убаши-хан восседал в своей юрте, собрав членов высшего совета Зарго Калмыкии и верных ему калмыцких князей, высших представителей калмыцкого духовенства, торгутских и хошутских нойонов. Тут же расположились тайши и зайсанги.

– Вот уже столетие, уважаемые ханы, – Убаши исподлобья посмотрел на присутствующих, – как мы пришли на эти земли и приняли подданство русского царя. Мы помним, что, когда во время встречи хана Аюки и императора Петра I.

Аюка, приняв от царя в подарок дорогую саблю, велел находившейся рядом группе своих воинов стать в круг и пустить вверх стрелы, упав которые, воткнувшись в землю, образовали круг вокруг хана и Петра. При этом, указав на стрелы, Аюка сказал: «Эта сабля и эти стрелы всегда будут готовы поразить врагов России». И мы всегда сражались за земли русских царей, охраняя южные границы, живя здесь.

Убаши остановил речь и осмотрелся. Дым выходил из очага наружу юрты через отверстие в верхней части. Очаг, обложенный камням, – это священное для калмыков место. До сотни концов жердей и реек были туго связаны между собой верёвкой, сплетённой из хвостов лошадей. Сверху остов плотно покрыт двойным слоем войлочного материала. Несмотря на большой мороз, было тепло. Двухстворчатые деревянные двери холод не пускали. Некоторые присутствующие разомлели, изредка, вытирая рукавом халата лоб. Зайсанги старались держаться не менее важно с остальными, более высокими по иерархии гостями.

Убаши-хан улыбнулся про себя и продолжил:

– Несколько лет мы шли к этому дню, готовили откочёвку от берегов Волги. Наши права всё последнее время ограничиваются во всех отношениях. Русские чиновники, пользуясь их отдалённостью от столицы, обращаются с нами ужасно. А правительство хочет сделать из вас землепашцев. Покрылись казачьими станицами берега рек наших, вот и северные окраины степей, еще немного времени, и будут заняты. Нас теснят на безводные пространства, и погибают ваши стада, единственный источник существования калмыков. Мои жалобы не доходят до высшего начальства. Есть вести, что хотят призвать на службу всех калмыков. Снежной и морозной зимой 1767–1768 годов в калмыцких городах начался падёж скота. Бедствия народа усилил Указ 1768 года, запретивший продажу хлеба калмыкам в неустановленных местах. В наших семьях начался массовый голод.

Чем дольше говорил Убаши-хан, тем больше на лицах присутствующих проявлялось недовольство, переходящее в лёгкий шум.

– Вам очевидно теперь наше положение, и в будущем остается одно из двух – либо нести на себе тяжелое бремя рабства, либо удалиться из России и уйти к реке Или, в Джунгарию, таким образом положить конец всем бедствиям. Известно, что сам далай-лама указал два года, в которые можно совершить переход в эти земли. Эти два года теперь настали. Так ваше настоящее решение должно определить то, что с нами будет!

Решение было принято. Хотя нужно сказать, что не все были согласны с таким решением. Против ухода были икицохуровские нойоны Асархо и его племянник Маши, хошутский Теке, брат Габан Шараба Шампин-эмчи и др.

Во властные структуры от губернатора до самых верхних эшелонов шли постоянные сигналы о готовящемся исходе калмыков, но должных мер принято не было.

4–5 января 1771 года движение началось. С Убаши-ханом вышли в Джунгарию 30 909 кибиток, около двух третей всех калмыков. В России, у Волги, осталось 11 198 кибиток. Все дербетские нойоны со своими войсками и подданными остались на местах своих кочёвок, так как были не согласны с переселением и не хотели покидать привольные пастбища на Дону, Волге и Северном Кавказе. Кроме них, на местах своих кочевий на Волге и в междуречье Волги и Яика (Урала) осталась часть торгутских и хошутских улусов.

Во главе войска впереди шли нойоны Бамбар, Шеаренг и Гунги, по бокам шли отряды по пять тысяч каждый, на правом фланге – под началом Акун-Абуши, левым флангом предводительствовал сын Бамбара – Церен-Делик, позади, под началом Убаши-хана, шли остальные калмыки с их женами, детьми, скотом и имуществом. Народ продвигался широкой полосой, уходя навсегда из ставших родными мест. Подойдя к Яику 18 января 1771 года, калмыцкие отряды, не встречая сопротивления, переправились через реку в нескольких местах между Калмыковой крепостью и Яицким городком. Бамбар и Шеаренг разбили и сожгли 5 крепостей и 6 форпостов, находящихся на берегах Яика и в Индерских горах.

Закончив переправу 21 января, Убаши направился к Эмбе, углубляясь в степи казахов Малого и Среднего жузов, подданных империи.

Екатерина II стояла у окна и смотрела на Миллионную улицу. За окном конец января. Холодный ветер с Балтики нёс мелкие мокрые снежинки. Бр-р-р! До тепла ещё так далеко.

Улыбнулась, вспомнив, как после замужества супруг поселил её в дальнюю часть дворца, напротив Адмиралтейства. Да ненадолго… В июне 1762 года Петр III подписал свое отречение от престола, а через несколько дней был убит в Ропше. Императрица перекрестилась.

После этого она, недолго думая, переселилась в ту часть дворца, где жил ее супруг – в комнаты, выходящие на Миллионную улицу. Здесь располагается целый ряд особых помещений, в том числе «алмазный покой» или «бриллиантовая» комната. Она не была похожа на сейф, однако там хранились драгоценности, регалии монархической власти. И Екатерина любила в ней проводить своё время, любуясь красотой искусно сделанных вещей.

Ладно, к делам! Но… Как допустили, как могли проспать уход калмыков за Яик, как?! Полный штат бездельников в погонах и без!.. И это не десять, человек, не сто, не тысяча! Десятки тысяч вместе с семьями, кибитками ушли в сторону Джунгарии! Непостижимо…

Екатерина прошла по коридору и зашла в свою приёмную. Стрекалов, статс-секретарь императрицы Екатерины II, сразу поднялся со стула и посмотрел на царицу, ожидая распоряжений.

– Степан Фёдорович, пройдите в свою Канцелярию, оповестите генерал-прокурора Александра Алексеевича Вяземского, всех членов Совета при высочайшем дворе, а также губернаторов Астрахани Бекетова и Оренбурга Рейнсдорпа – они должны были уже прибыть, объявите, что завтра состоится заседание. Ещё я жду полковника И. А. Кишенского, осуществляющего непосредственное наблюдение за Калмыцким ханством.

– Я понял, Ваше Императорское Величество! Будет исполнено!

Вернулись мысли о калмыках. Им была пожалована обширная территория для кочёвок в избранных ими районах Нижнего Поволжья, они получили неограниченные возможности для обмена излишков своего производства на продукты земледелия и промышленности, им гарантировалась защита от внешних недругов и полное невмешательство в их взаимоотношения с калмыцкой беднотой. Калмыцкие нойоны укрепили феодальные порядки в ханстве, беспрепятственно эксплуатировали подвластное им население, множили свои стада и состояния. Была уверена, что участие в походах и войнах не было в тягость ханам Калмыкии, поскольку власти не препятствовали им, тайшам и зайсангам, захватывать и обращать в свою пользу добычу в виде скота, имущества и пленных, что еще больше увеличивало их богатства. Правда, шли жалобы на чиновников на местах, но поступить так!?

Петербург. 24 января 1771 года. Заседание Совета при высочайшем дворе.

Екатерина II, посмотрела на Вяземского:

– Александр Алексеевич, всех собрал?

– Да, государыня, все прибыли по вашему высочайшему указанию.

– Хорошо, господа, вас я хотела увидеть и выслушать, как случилось, что из государства нашего уходят целые народы и никто ничего не знает?!

Многие присутствующие отвели глаза от императрицы, медленно покрываясь дрожью и липким потом. Парики, словно тёплые шапки в жаркий день, стали раскалять мозги от страха перед царицей. Крутой нрав Екатерины был известен всем.

Рокотов Ф. С. Коронационный портрет Екатерины II. (1763 г.)

– Что вы скажете, господин губернатор? – Екатерина посмотрела на астраханского губернатора Бекетова и продолжила: – Как мне известно, первые известия поступили к вам еще в 1767 году от тайши Замьяна, враждовавшего с Убаши. Потом от него же в 1768 и 1769 годах!

Покрывшись пунцовым цветом, тот поднялся.

– Ваше Императорское Величество! Вначале, каюсь, не придавал значения этим донесениям, зная отношение Замьяна к Убаши. Но вот в марте 1769 года было доставлено письмо, адресованное калмыцкому судье в Астрахани от его сестры, жены одного из бывших джунгарских нойонов. В письме рассказывалось о намерении Шеаренга и других тайшей откочевать в Джунгарию. Я направил это письмо полковнику И. А. Кишенскому, который здесь присутствует, – отвёл от себя удар губернатор и облегчённо вздохнул.

– Что скажете, полковник? – перевела взгляд на того Екатерина. – Уж не вы ли в государстве отвечаете за непосредственное наблюдение за Калмыцким ханством?

Бравый полковник слегка поник.

– Ваше Императорское Величество, бес попутал, не придал ему никакого значения.

– И что дальше? – вновь посмотрела на губернатора.

Бекетов опять поднялся и продолжил:

– В апреле 1770 года, Ваше Императорское Величество, я уведомил Коллегию иностранных дел о намерениях калмыков и рекомендовал вызвать в Петербург наместника Убаши, Шеаренга, Цебек-Доржи и других тайшей, замешанных в этом деле, и начать следствие. Но Коллегия иностранных дел не поверила мне и заготовила рескрипт на моё имя с разбором всех подозрений, основываясь на успокоительных заключениях со стороны полковника Кишенского, объявив их несостоятельными.

Губернатор вздохнул в этот раз посильней, будто за длиною речи ему не хватило воздуха.

Генерал-прокурор сената, князь Александр Алексеевич Вяземский, тяжело поднявшись, посмотрел на императрицу и медленно, будто обдумывая каждую букву в своих словах, произнёс:

– Государыня, 29 июля этот рескрипт был одобрен нашим Государственным советом и 3 августа отправлен генерал-поручику, астраханскому губернатору Бекетову.

Екатерина II посмотрела тяжёлым взглядом на Вяземского и, не поворачивая головы, тихо сказала:

– Присядьте губернатор, пока присядьте!

Никита Афанасьевич Бекетов третий раз глотнул не хватающего ему воздуха и опустился на стул. Тихонько достал расшитый золотом красивый платок и, приподняв парик, стал вытирать лоб и виски.

Вице-канцлер, князь Александр Михайлович Голицын, покачал головой и посмотрел на действительного тайного советника, президента Коллегии иностранных дел, графа Никиту Ивановича Панина.

Екатерина Великая уже тоже смотрела на того:

– Граф, Вам не кажется, что возглавляемая вами Коллегия вредит государству вместо того, чтобы приумножать его величие! Или у вас в Коллегии тоже бес всех попутал!?

– Матушка, мы основывались на заключениях со стороны полковника Кишенского, которые он нам представил! – стал переводить стрелки на бедного полковника.

– Я вас слушаю, полковник Кишенский! – Екатерина обратила на военного взор, который не сулил ничего хорошего.

– Ваше Императорское Величество! Дело обстояло дальше так. Убаши осенью 1770 года остался на берегу Волги против казачьей станицы Ветлянской. В ноябре под предлогом необходимости отразить якобы готовившийся набег казахов Малого жуза Убаши приказал калмыцкому войску собираться на левой стороне Волги, между Чёрным Яром и Астраханью. 26 декабря, чтобы отвести от себя всякие подозрения, он написал мне из урочища Айраш-Тонрое ложное письмо о готовившемся выступлении казахов, будто бы решивших выйти из русского подданства. В то время калмыки были разделены Волгой на две неравные части.

Большая их половина находилась на левой стороне, где кочевали торгоутские тайши; на правой – хошоутские и дербетские тайши Замьян, Яндык и А. Дондуков. Несколько тысяч калмыков, кроме того, было на театре военных действий против турок. Я, переехав на зимовку в Енотаевскую крепость, оставил при ставке наместника капитана Дудина и 35 казаков.

4 января 1771 года Убаши в урочище Белту у Рын-Песков, где собралось калмыцкое войско, объявил, что он якобы получил Ваше повеление, которым велено ему своего сына, сыновей пяти знатных тайшей и ста зайсангов отправить в Петербург, а также набрать десять тысяч калмыков и отправить в Россию для определения в солдаты. Поэтому он решил с целью сохранения калмыцкого народа удалиться «из здешней протекции» и призвал всех следовать за ним. Затем были разосланы вооруженные отряды с распоряжением поднимать народ идти к Яику, а тех, кто не хочет идти добровольно, гнать силой.

Гравюра Ш.-М. Жоффруа. Исход калмыков из России в Джунгарию (Китай) в 1771 году (1845 г.)

Екатерина внимательно слушала длинный, путаный рассказ полковника, потом, видимо, решила отпустить ситуацию, в которую были замешаны и Коллегия иностранных дел, и Государственный совет с его решением, которое сама и утвердила. Подумав, сказала:

– В доме все пошло на вынтараты: никто меня не почитает и не слушается! У меня создаётся такое впечатление! – Потом обвела взглядом присутствующих. Но никто этот взгляд выдержать, конечно, не мог и не пытался.

Дальше были выслушаны предложения по повестке всех членов совета, по окончании Екатерина произнесла:

– Князь Александр Алексеевич, огласите решение нашего сегодняшнего заседания!

Все присутствующие облегчённо в глубине души вздохнули, с радостью понимая, что заседание совета подходит к концу. Генерал-прокурор сената, князь Александр Алексеевич Вяземский, поднял бумаги перед глазами и начал оглашать донесение об уходе калмыков и необходимых решений, чтобы всё сделать для возвращения Убаши-хана с людьми.

Но вернуть сбежавший народ императрица решает не смягчением политики, а силой оружия. Для поимки калмыков планируется командирование под руководством генерал-майора И. Давыдова и губернатора Оренбурга И. А. Рейнсдорпа, а также полковника Бейерен. От Яика должны выступить походный атаман Митрясов, башкирские отряды и несколько драгунских эскадронов. Однако Яицкое войско выступить отказалось.

В феврале 1771 года отряд оренбургских казаков под командованием войскового атамана В. И. Могутова оперативно выступил в поход к Яику. И только к 12 апреля, с трудом собрав разбросанные по степи части из Орской крепости, вышел отряд регулярных и нерегулярных войск под командованием генерал-майора Траубенберга.

Траубенберг соединился с Нурали-ханом, но потом повернул на север из-за недостатка продовольствия и фуража. Сам же Нурали-хан неотступно следовал с войском за калмыками на расстоянии одного-двух переходов, иногда вступая в стычки.

Станица Степная. Сколько-то и прошло времени – совсем ничего, как вернулся домой Трифон. А вот и опять по станице проскакал с флагом на пике всадник с криком: «Война! Война!», на колокольне соборной церкви ударили сполох!

Афанасий и Трифон вышли во двор. Евдокия и Пелагея подвели под уздцы коней своим мужьям, провожая в дорогу. Детки Трифона: Прохор и Афанасий, названный в честь деда, смотрели на тятю чуть не плача, прижимаясь к бабуле.

– Ну, что, сын, пришла пора, видно, нам плечо к плечу идти на войну!

– Да, тятя, пора выдвигаться на сборный пункт.

Со всех концов съезжаются казаки в боевом обличье к площади. Опять к церкви на молебен – и в путь.

Могутов Василий Иванович, он же первый атаман Оренбургского казачьего войска, степенно объезжал строй казаков на смотре по случаю убытия на усмирение Убаши-хана и принуждения его к возвращению с войском и семьями на свои прежние стоянки в Россию.

– А-а! Афанасий Фёдорович, как здравие?

Атаман смотрел на Голубева, узнав старого знакомого.

– И вам не хворать, Василий Иванович, всё хорошо! Вот веду в поход казаков станицы с сыном под вашу руку!

– Вот как! Это такой казак гарный вырос из того малыша, что мы видели при первой нашей встрече!?

– Так уж двое внуков родили нам с Пелагеей, евонной женой, значит!

Ай да время летит! Ну, добре, будем вместе выполнять указ императрицы…

– И, кивнув головой, двинулся дальше вдоль строя на своём породистом жеребце.

Отряд Могутова спешил, ежедневно уходя всё дальше в степи. Калмыки сделали уже множество переходов и с каждым днём удалялись всё дальше от Яика. Иногда казаки доставали отставшие части войска Убаши и вступали в схватки. И тогда слышался их боевой клич: «Пики вон! Шашки наголо!». И звенело оружие металлом, крики сражённых заглушало ржание лошадей и топот их копыт. Но главный враг для людей и коней был холод. Ночами поднимались большие морозы, а запасы, которые были взяты в поход, подходили к концу. Подвоза провианта и фуража не было.

С прибытием семитысячного корпуса Траубенберга легче не стало. Поначалу они взаимодействовали с отрядами Нуралы-хана и какое-то время двигались параллельно движению главных сил калмыков, пересекли Торгайское плато с запада на восток и достигли западного притока реки Ишим (Есиль) речки Кинкуль.

Время бежало, наступившая весна для вымотавшихся людей облегчения не принесла. Путь пролегал всё теми же песчаными холмами, между которыми были разбросаны небольшие глинисто-солонцеватые пространства, покрытые чием и ядовитой акмией, доходившей до колен, а порой и до пояса, которая не пригодная для питания лошадей. Местами попадался древовидный саксаул и сильно колючие кустарники чингила, занимавшие большие площади. На песке изредка встречались агамы и панцири черепах. Большие орлы то и дело проносились над поверхностью земли и временами, бросаясь вниз, выхватывали из кустов зайцев. Войска уходили всё дальше и дальше.

А. О. Орловский. Казачий патруль

Ишим сделал поворот, и вместо движения к востоку русские войска повернули на запад, к российским границам. Продуктов становилось всё меньше и меньше, можно сказать, их практически не оставалось. Наступил голод, который приводил к истощению и болезням казаков и служивых.

Афанасий Голубев посмотрел на сына:

– На привале собирай командиров, надо что-то предпринимать, иначе поляжем не от сабель калмыков, а от голода.

– Да, батя, всё сделаю!

Через несколько часов пути войско сделало привал. Было уже 13 мая. Казаки-командиры прибыли к Афанасию. Тот посмотрел на иссохшие от голода лица.

– Нужно собрать остатки провианта, казаки, и будем распределять по чуть-чуть среди своих подчинённых. Иначе не вытянуть! Догнать калмыков, ушедших к Балхашу, уже невозможно. По состоянию останков павших лошадей, верблюдов и овец можно понять, что прошли они здесь достаточно давно. Сейчас главное сохранить людей!

– Афанасий Фёдорович, что дальше? Люди на исходе! Всё сие производит на нас неописанное сокрушение и ужас! – прозвучал вопрос от молодого казака.

Афанасий поднял глаза на говорившего.

– Начальник экспедиции барон фон Траубенберг принял решение двинуться всем на север. Война закончилась, в преследование ушли казахи во главе с Нуралы-ханом. Мы уходим на Уйскую линию – к себе. Василий Иванович Могутов распорядился выделить казаков поздоровее, даём им лучших лошадей и отправляем вперёд. Трифон, будешь старшим. Не забывай, чем быстрее выйдете к станицам и пришлёте подмогу, тем больше сохраните жизней!

– Я выполню, тятя! А ты?

– Я остаюсь здесь, будем идти вперёд, на сколько позволят силы…

– Братцы, – Трифон посмотрел на окруживших его казаков, – надо выделить по два человека налегке, самых крепких, с лучшими лошадьми. Скоро вечер, а с утра выступаем на Уйскую линию…

С первыми лучами солнца вереница всадников стала уходить в степь. Афанасий смотрел им в след и, когда они скрылись из поля зрения, перекрестил казаков:

– Удачи вам, хлопцы дорогие!

В пути ушедшим пришлось пережить сильнейшую бурю. Позже, 26-го мая, Трифон вывел передовой отряд к речке Убаган (Абуга, Абуган, Обаган), которая катила свои воды дальше в Тобол. Продолжили дальше движение уже на пределе сил людей и коней, питаясь грачиным мясом и памятуя об оставшихся в степи казаках. Лишь 29 мая услышал Трифон голос дозорного казака, который поднялся на высокий курган:

– Вижу! Вижу крепость!

Это была Усть-Уйская крепость, как и Степная, она строилась в 1743 году и входила в Уйскую пограничную линию. Вскорости подъехали к Белой церкви на площадь посредине станицы.

Провиант собрали быстро и сразу тронулись в обратный путь. Оставив своих на отдых, Трифон повел обоз с местными казаками назад. Все эти дни они ехали день и ночь, пытаясь обогнать время. К обеду одного из дней вышли к своим.

Подъехав, Трифон увидел отца, будто он так и стоял на месте все эти дни и ждал его. Тот совсем осунулся, глаза запали, но смотрели на сына с теплотой и гордостью.

Трифон спрыгнул с лошади и подбежал к отцу:

– Здорово, батя, я привёз провианту!

– Слава богу, сынок!

Афанасий обнял сына, потрепал его по волосам.

– Вот и конец походу! Да и отслужил, буду заниматься внуками…

Скоро входили в Степную, оставив самых больных казаков в Усть-Уйской, в лазарете. Жители станицы вышли встречать отряд, который прибыл в этот раз без традиционных выстрелов и шума. Жёны, матери и дети увидели своих мужчин опухшими, измождёнными, имеющими «подобие человеческое». Лишь глаза у казаков, прибывших домой, светились радостью встречи с близкими. Ещё долго среди жителей станицы участников похода узнавали по худобе и бледности.

Карл Эрнст Гесс. Русские казаки в походе

А Убаши-хан совершил семимесячный переход с берегов Яика (Урала) в Джунгарию, потеряв больше половины подданных, и пересек китайскую границу в середине августа 1771 года. Цинские власти поселили вновь прибывших подданных в верховьях реки Или, снабдив их на первое время самым необходимым, принудив оформить своё подданство Китаю. Наместнику Убаше было пожаловано: тысяча лошадей, тысяча штук чаю, тысяча штук шелковых материй, а остальным нойонам всего этого – по сотне штук. Убаши и знатные калмыцкие нойоны были приглашены императором и приняты в роскошном дворце Би-шу-шань-чжуань, выстроенном на окраине города Чан-дэ.

За Убаши был сохранен его ханский титул с пожалованием почетного звания «Зоригту» («Храбрый»). Цебек-Доржи получил титул цинь-вана и почетное звание «Буянту» («Добродетельный»), Бамбар – титул цзюнь-вана и почетное звание «Биширэлту» («Благословенный»), Шеаренг также удостоился титула цзюнь-вана с пожалованием ему почетного звания «Билигту» («Талантливый»).

В свою очередь, Убаши преподнес императору две сабли: одну, оправленную семью драгоценными камнями, и другую – покрытую золотом. Он сказал, что эти сабли были вывезены из страны Хонгор его прадедом, ханом Аюкой, который завещал своим сыновьям и внукам хранить их у себя из поколения в поколение, но Убаши преподносит эти сабли в знак того, что «теперь он на веки вечные стал рабом Поднебесной империи и теперь ему не надо будет изнурять себя войнами».

Для основной же массы калмыков откочевка в Джунгарию оказалась настоящей катастрофой, ещё долго заставляя их вспоминать Приволжские степи. В 1791 году в России были получены известия о том, что калмыки намерены возвратиться и снова принять русское подданство. В связи с этими сведениями правительство предписало сибирскому генерал-губернатору дать им убежище и поселить на первый случай в Колыванской губернии. Но этому желанию калмыков не было суждено осуществиться.

Убаши-хан умер в 1774-м году, спустя три года после обретения «новой родины» в возрасте 29 лет.

19 октября 1771 года Екатерина II подписала указ о ликвидации Калмыцкого ханства, титула хана и его наместника, и управление калмыками перешло к астраханскому губернатору. Среди оставшегося калмыцкого населения поднимался ропот недовольства властью.

Вернувшись из похода, уже на следующий день Трифон с раннего утра вышел в поле. Нужно догонять, работы, как говорится, пруд пруди. С февраля месяца в доме мужиков не было. А вот уже стукнул июнь: земля не вспахана, а землица – она заботу любит! Женщины многое сделали на огородах: грядки перекопали, посадили капусту, огурцы, морковь, редьку, репу, тыкву и горчицу, а на зелень: укроп, тмин, сельдерей, портулак, цикорий, мелкий и песчаный лук, салаты…

Афанасий Фёдорович с утра вышел-выполз на солнышко, так и сел на скамью. Сломали его поход, голод и лишения этих месяцев. Пошёл шестой десяток в трудах да в битвах.

– Сиди, тятя! В ногах правды нет! Очухайся сперва… Подойдут скоро станичники, знают, что работы конь не валялся, видели, какие пришли с похода исхудалые все. Помогут!

– Давай, сын, посижу малёхо, да по хозяйству займусь чем – работы много накопилось!

А Трифон волов впряг, и пошла работа. Землица в отвал идёт, червячки зашевелились потревоженные, ворон всполошили: бегут по полю чернявые, кто больше тех самых червяков ухватит.

А воздух какой! Вздохнёшь побольше, аж голова кругом идёт от его избытка. Вскорости прибежал старшенький Прохор.

– Тятенька, я тебе помогать буду!

– Давай, сынок, на вола садись, смотреть дорогу будешь!

Всё в этой жизни повторяется! Подошла Пелагеюшка с кринкой холодного молока да хлеба краюху принесла с яичками. Поцеловала, ласково глядючи в глаза любовью своей. Перекусил – и опять за работу.

Радости сколько на душе, счастья! Что ещё для него нужно, для счастья этого: жена любимая, работящая да детки здоровые, родители при них рядом с советами да присмотром за малыми… Жить-то как хочется!

К вечеру управились, солнышко уж бросало свои ещё яркие лучики от земли, да пошли к реке…

– Тятя, мама, присмотрите за внуками, мы к реке искупаемся, охолонуться нужно да пыль смыть.

– Да идите, дети, дело молодое! Присмотрим за внуками, как не присмотреть! Вон и их дядя Прохор освободился с покоса, присмотрит!

А камушки колючие – в реку заходить… Осторожненько так идёшь, наступаешь. Вода поднялась, смотришь, к поясу да нырнёшь головой в воду руками вперёд. Ух! Как тебя обдаст мокрым холодом! Выходишь из реки, тело отдохнувшее, хоть опять в поле иди робить!

Они лежали на травушке, Трифон сорвал одну травинку, зубами прикусил её. С горчинкой такая. А уж темнота пошла, окутывая всю округу…

Село Степное. Ночное небо. (Фото Г. П. Дёмина)

– Ой, люблю тебя, Полюшка, всем сердцем люблю, кочуем за калмыками, а душа здесь с вами, с тобой рядом, ненаглядная!

Трифон перевернулся на спину и притянул к себе Пелагею.

Поля поцеловала его в губы, потом пальчиком провела по шраму, через висок к щеке, провела губами по нему. Ещё красноватый рубец, значит свежий. А как не свежий, если уезжал зимой в поход, его не было.

Трифон усмехнулся, вспомнив перекошенное лицо калмыка в бою:

– Сабля калмыцкая! У неё такой клинок с одной стороны заточенный, а вверху обоюдоострым становится. Вот не успел увернуться до конца… Но заколол я его, зря он махал ею.

Полюшка поцеловала его грудь, потом у плеча шрам от выстрела турецкого ружья. Трифон сказывал, длинное такое ружьё у киргиз-кайсаков оказалось, а так у них пики, которыми управляют проворно, а также сабли и луки со стрелами. Руки Трифона уже ласкали её. Но это с прошлого, – мысли ещё пытались догонять ушедшие, – прошло-го похо-да-а. Ох-х! Ружьё длин-но-е… Истома входила в голову и в каждую клеточку тела. Она закинула голову, тяжело задышала, раскидав волосы по травушке.

А вверху светила луна. То она становилась туманной, потом опять светлела. Видно луну тоже ласкал её мужчина. А потом, потом… Потом они обнявшись сидели у реки и смотрел на отражение звёздочек в воде. Забрезжил рассвет. На Урале летом он шибко ранний: солнышко спрячется и тут же начинает выходить. Наступал новый день…

В один из вечеров постучались в дом Голубевых. Афанасий прошёл в сенки и открыл дверь. Перед ним стоял старый дед с посохом и молодой парнишка.

– Пусти хозяин переночевать… с дороги мы!

Дед смотрел в ожидании ответа на казака. Афанасий посторонился:

– Здорово бывали! Проходите, гостями будете!

– Здорово живём, – услышал в ответ Афанасий.

Когда путники вошли, дед начал читать «Боже, милостив буди мне грешному», сотворил поклон, затем произнёс еще две короткие молитвы: «Создавыи мя Господи, и помилуй мя» (поклон) и «Без числа согреших, Господи, помилуй и прости мя грешнаго» (поклон). Потом повернулся к Афанасию с евангельскими словами: «Мир дому сему!»

Афанасий понял, что пришедшие староверы и с интересом смотрел на них, гадая, откуда они? Но вслух произнёс, обращаясь к жене:

– Евдокия Петровна, дайте-ка поесть путникам и чаркой водки попотчуй, может быть, они пришли издалека и устали с дороги!

– Благо-Дарствую, мил человек, вот исть не откажемся, а вино мы не пьём, уж изволь!

– Проходите к столу тогда, гости дорогие!

– Всполоснём руки с дороги, а то больно моелосные (грязные), да присядем помолившись.

После того как старший опять прочитал молитву, гости, перекрестившись двуперстием, сели. Интерес домашних разбирал всё больше. Афанасий посмотрел на деда и предложил после еды попить чаю и потом отдохнуть.

– Не пьём мы чаю, грех его пить. Хто пьет чай, тот живёт отчаянно.

Услышав ответ, хозяин обратился к жене:

– Евдокия Петровна, подай гостям тогда сбитень! Приготовлен, старче, на меду с душистым зверобоем, лавровым листом, имбирем и шалфеем.

– Благо-Дарю, Афанасий Фёдорович, – промолвил дед.

Афанасий, помедлив, спросил:

– Кто такие, если не секрет? Куда путь держите, путники?

Дед посмотрел на молодого своего спутника, провёл рукой по бороде:

– Меня кличут Анисим Кириллович, а вот моего молодого спутника зовут Коля. Он мой внук. Из Яицких казаков мы. Ушли пока, уж лютуют там власти, жизни не стало!

– Погутарили бы, Анисим Кириллович, о ваших делах, а то слухами пользуемся, а шо правда, шо нет – не поймём?

– Пошто не помоторить (поговорить), время не позднее ещё, а то живо не получится, а в другореть уж вряд ли свидимся. Так слухайте тогда:

«Жили мы в своих законах, надо в бой – шли в бой за царя нашего, отражали набеги степняков. Так кому-то не любо это стало – отменила власть выборность атаманов и старшин, стали жить о двух половинах. Большинство казаков ратовали за возвращение старинных порядков, в то время как „старшинская сторона“, вкусив власти безграничной с отменой выборности, поддержала правительственную политику. Прибрали власти к рукам главный промысел на Яике наш – рыбную ловлю, соляной налог ввели.

Потом казаки воспротивились приказу направить несколько сот человек на формирование Терской пограничной линии в Кизляр, правительство имело намерение составить из казаков гусарские эскадроны. А также противились направлению казаков на службу во вновь формируемый Московский легион. А как туда казаку идти, бесовские требования выполнять по ношению формы и бритью бород? Царь Пётр ещё бороды нам оставил! Прислали комиссию генерала Давыдова да были генерал-майоры Потапов, Черепов, Бримфельд и капитан Чебышев. Так та комиссия вынесла решение признать виновными в „ослушании“ сразу более 2 тысяч казаков и из них главными возмутителями – 43 „закликальщика“. И наказание придумали – шпицрутенами через тысячу человек по десяти раз и отослать в армию, что фактически смертная казнь тебе! Остальных признанных виновными казаков „наряжать в отдалённые команды без очереди по три раза“. Когда так с казаками обращались?! Из приговорённых к шпицрутенам задержать успели лишь 20 человек, 23 казака успели бежать.

А тут на февраль 1771 года нам ещё на калмыков сказали идти. А куда идти, когда такой беспорядок организовали! Пошли в отказ отправиться в погоню за калмыками Убаши-хана! Генерал новый приехал той комиссии Траубенберг по декабрю того года и приказал немедленно восстановить порядок в Яицком войске. В качестве первоочередной меры приказал арестовать семерых наиболее „непослушных“ казаков и после наказания их плетьми отправить в Оренбург для записи их в армейский полк. Нигде нас не слушали, а мы до самого Петербурга доходили, везде виноватыми оставались. И пошло-поехало тогда!

12 января у дома Толкачёва был созван войсковой круг. Сотники Иван Кирпичников и Афанасий Перфильев предложили ещё раз обратиться к генералу Траубенбергу с просьбой сместить старшин и на следующее утро пойти к Траубенбергу мирной процессией, со священниками, иконами, с семьями, чтобы убедить генерала в отсутствии желания воевать и попросить его поверить войску.

Так Траунбенберг приказал открыть по толпе огонь картечью из пушек в упор. Затем дали залп из мушкетов драгуны. Сразу же погибло более ста человек мужчин, женщин, детей. Ой, люто рассердились казаки и захватили все пушки, перебив артиллеристов. Генерал Траубенберг с офицерами и атаман Тамбовцев со своими сторонниками пытались укрыться в каменном доме Тамбовцева, но казаки и „несколько баб и девок с дрекольем“ догнали их. Траубенберг попытался спрятаться под крыльцо, его достали, зарубили саблями и бросили на мусорную кучу».

Потом генерал-майора Фреймана послали из Москвы. Множество казаков пострадало в ту пору. В тюрьмах недоставало места. Прежнее казацкое правление было уничтожено. Вот мы и тронулись с Колей в путь с другими людьми. Много ушло. За нами послали погоню, и почти все были переловлены. А мы схоронились.

Утром путники уходили.

Старик Анисим Кириллович и Коля поклонились Афанасию и Евдокии:

– Прости Христа ради, – попрощались, перекрестившись, староверы и, выйдя за ворота, ушли. Больше их Афанасий никогда в жизни не встречал.

После трудового дня и молитвы, Афанасий, как всегда, провалился в сон, но после полуночи проснулся. Попытался снова заснуть, но перед глазами появился старик Анисим Кириллович и его молодой спутник Коля. Сон не шёл. Повертевшись на постели, сунул ноги в кожаные чирики и вышел на крыльцо. Достал с полочки для отогнания «чёрных мыслей» самосад с сушёной полынью и закурил, примостившись на ступеньках.

– Ну, а как? Как мир-то устроен? – Мысли забивали голову, но не находилось на них ответа. – Жили себе энти казаки на Урале, носили себе бороды, несли службу супротив степняков, ловили рыбу в Яике возами, поклонялись своему богу, покупали себе соль не задорого. А что тут плохого? Нет, давай их тащить в солдаты, стричь бороды, бога ихнего запрещать, на соль цены взвинтили, чтобы в налоги пустить, а рыбу теперь тоже иди выпроси!

Ну, ходили за зипунами, так время то како!? Таперича затаилися. Калмык тех же возьми… Та же история! Только бог другой, а соль, хлеб те же. Так же притесняют, на ту же службу в армию тащат! И из кремля бегут к нам бедолаги, бьют их там батогами, грабят людей. Нет жизни, гутарят!

Не ладно как-то. Быть беде!

Копия портрета пленного Е. И Пугачёва, написанного в Симбирске с натуры. Неизвестный художник по оригиналу. (1774 г.)

Есть на Дону станица, которую называют Орлиным гнездом. Это станица Зимовейская. Первое упоминание о казачьем городке Зимовейко встречается в 1672 году. Городок был расположен на правом берегу Дона, в «Зимовной Луке». Возможно отсюда и название. Местные говорят, что вожди крестьянских войск Степан Разин и Емельян Пугачёв родились именно в ней.

Люди рассказывают, что станица была основана в числе первых казачьих поселений на высокой гряде правого берега Дона. После подавления восстания Пугачёва в 1775 году и его казни, императрица Екатерина II повелела уничтожить станицу, переселив людей. Зимовейцы были переселены на левый берег на два километра южнее. А Зимовейскую сожгли и сровняли с землёй.

Новую станицу по указанию императрицы назвали Потёмкинской. Дом Пугачёва в станице Зимовейской был продан его женой Софьей Дмитриевной – дочерью казака соседней Есауловской станицы Дмитрия Недюжина казаку этой станицы Еремею Евсееву. Еремей успел перенести дом на новое место, но правительство обязало коменданта крепости Дмитрия Ростовского-Потапова «для возбуждения омерзения к Пугачёву злодеяния» дом сжечь, а место, на котором он стоял, посыпать солью. В феврале 1775 года, по команде старшины Туроверова, он был возвращён на старое место, где сожжён с надворными постройками, изгородью и садовыми деревьями. Пепел развеяли по ветру, а место окопали рвом. Софью Дмитриевну с тремя детьми арестовали и препроводили в крепость Дмитрия Ростовского.

Не забыли и родину жены Пугачева – станицу Есауловскую. Ее переселили выше и дальше от Дона, а старую станицу, древний и непокорный Есаулов-городок, окопали рвом, чтобы землю эту оставить «на вечные времена без населения». Всем тем, кто носил одну фамилию с Пугачёвым, как утверждают старожилы, была дана фамилия Сычёвых.

Станица относилась ко Второму Донскому округу Земли Войска Донского. В 1859 году в станице Потёмкинской имелись 350 дворов, православная церковь, приходское училище, проживало 1314 душ мужского и 1144 женского пола. Согласно данным первой Всероссийской переписи населения 1897 года в станице проживало 1495 душ мужского и 1600 женского пола.

В 1950 году станица переселилась во второй раз из-за стройки ВолгоДонского канала и открытия здесь в 1951 году Цимлянского водохранилища (15 января 1952 года). Поставили станицу неподалёку от хутора Генераловского, который основал в 1795–1797 годах казак Генералов из станицы Потёмкинской. Решением облисполкома от 09 июля 1953 года Потёмкинский и Генераловский сельсоветы были объединены в один – Генераловский, с центром – хутор Генераловский. А в 1973 году за счёт разукрупнения Генераловского сельского Совета решением Волгоградского облисполкома был образован Пугачёвский сельсовет с центром в станице Пугачёвской (дата переименования станицы не установлена).

В станице Зимовейской, помимо Степана Разина и Емельяна Пугачева, родился еще один мятежник-революционер Василий Денисович Генералов. Казак стал участником подготовки теракта по устранению императора Александра III, но операция прошла неудачно, и заговорщиков арестовали. Генералов был казнен так же, как и предшественники.

Сентябрь. 1773 год. Емельян Пугачёв со свитой не спеша подъезжал к Сакмарскому городку из татарской деревни Каргале. Прошедшие дни были наполнены для него полным триумфом, заставляя всё больше верить в успех, казалось бы, безнадёжного дела. Но судьбе было угодно иначе.

Уже под началом бунтующего войска Яицкий городок, где его встречали казаки-староверы как императора Петра III, а оказавшие сопротивление сотники Витошнов, Черторогов, Раинев и Коновалов; пятидесятники Ружеников, Толстов, Подъячев и Колпаков, рядовые Сидоровкин, Ларзянев и Чукалин пали первыми жертвами восстания по его приказу. Двенадцать старых войсковых знамён, которые тайно хранились со времени восстания 1772 года, развевались на ветру в рядах казаков его войска, кроме того, для изготовления новых знамён были приобретены материалы (шёлк, шнуры и др.). Взят Илецкий городок, где его встретили хлебом-солью и колокольным звоном, а атаман городка Портнов был повешен за сопротивление. За три дня празднования победы всех казаков станицы принял под своё начало.

Сентябрь 1773 года. Оренбург. Кабинет губернатора.

Иван Анжреевич Рейнсдорп, генерал-поручик, губернатор Оренбургской губернии, поднялся из-за стола и стал нервно перемещаться по кабинету, отдавая распоряжения:

– Господин обер-комендант! – Рейнсдорп остановился и посмотрел на генерал-майора Валенштерна. – Немедленно отозвать всех офицеров и солдат гарнизона из отпусков. Для усиления оренбургского гарнизона отдать приказы о направлении в Оренбург отрядов ставропольских калмыков и башкир в 500 всадников каждый, а также 300 татар из ближайшей к городу Сеитовой слободы.

– Атаман Могутов, вам заняться обороной Оренбурга! Привлечь к защите города не только квартируемых казаков, а вызвать дополнительно из станиц Уйской пограничной линии! Проверить каждый угол крепости и организовать оборону!

– Бригадир Билов, вам 25 сентября вслед за обер-комендантом выступить со своим отрядом (в который включены солдаты регулярных частей, оренбургские казаки и ставропольские калмыки – всего 410 человек) в Татищеву крепость и оттуда на Нижнеозёрную. По сведеньям, этот бандит Пугачёв уже там.

Рейнсдорп немного задумался, потом посмотрел на Валенштерна:

– Карл Иванович, 28-го собирай мне военный совет!

24 сентября Пугачев нападает на Рассыпную, потеряв многих из своего состава, отступает. В бой с пугачёвцами вступили оренбургские казаки. Но Крепость всё же была взята. Комендант майор Веловский и несколько офицеров были повешены. Гарнизонная рота и часть казаков перешла под знамёна восставших. Следом пала Нижнеозёрная: уже повешен майор Харлов, так как солдаты отказались стрелять. Никто, как мы видим, не слушался командиров. С Харловым были казнены прапорщики Фигнер и Кабалеров, а также писарь и татарин Бикбай, хотя последнего гарнизон просил оставить в живых. Видно, татарин был неплохим человеком для солдат. Тот взошёл на лестницу, перекрестился и сам надел на себя петлю. Пугачёв выехал из станицы впереди своего войска, когда послышалось: «Берегись, государь, неравно из пушки убьют». Пугачёв улыбнулся и сказал в ответ: «Старый ты человек, разве пушки льются на царей?»

В. А. Тельнов. «Штурм Татищевой крепости пугачевцами»

События, как мы видим, развивались стремительно. Уже через несколько дней, сумев поджечь деревянные стены крепости, от которых начался пожар в городке, и воспользовавшись начавшейся в городке паникой, 27 сентября войско Пугачёва ворвалось в крепость Татищева, после чего большая часть гарнизона сложила оружие. Отдельное сопротивление оказывали оренбургские казаки, но из-за своей малочисленности и предательства, грозной силы они не представляли. Отряд под командой сотника Подурова перешел в полном составе на сторону восставших.

Следует сказать, что по приказу Рейнсдорпа, Билов, зайдя в Татищев, переночевал там и двинулся на Нижнеозёрную, но не дойдя до неё десяти верст, услышав пушечные выстрелы и оробев, остановил дальнейшее продвижение. Билов, не отважившись вступить во встречный полевой бой с пугачёвцами, повернул назад и возвратился в Татищеву крепость. День спустя, 27 сентября, эта крепость и была атакована Пугачёвым и после ожесточенного боя взята им. Билов, тяжело раненный в бою, был добит повстанцами.

29 сентября пала Чернореченская. В ней также, пытаясь задержать восставших, оказали сопротивление казаки оренбургского войска. В станице оставалось несколько старых солдат и капитан Нечаев, ставший комендантом после побега майора Крузе в Оренбург. Захватив пленных, пугачёвцы повесили капитана по жалобе крепостной бабы.

Первого октября население Сеитовой слободы торжественно встретило казачье войско Пугачёва, выставил в его ряды татарский полк. А уже 2 октября повстанческий отряд под колокольный звон вступал в Сакмарский казачий городок. Его жители ждали государя и встречали его с почестями. Мы не будем что-то выискивать новое и необычное, а обратимся к Александру Сергеевичу Пушкину и его «Истории Пугачева», где он приводит такие слова: «В крепости у станичной избы постланы были ковры и поставлен стол с хлебом и солью. Поп ожидал Пугачева с крестом и с святыми иконами. Когда въехал он в крепость, начали звонить в колокола; народ снял шапки, и, когда самозванец стал сходить с лошади при помощи двух из его казаков, подхвативших его под руки, тогда все пали ниц. Он приложился ко кресту, хлеб-соль поцеловал и, сев на уготовленный стул, сказал: „Вставайте, детушки“. Потом все целовали его руку. Пугачев осведомился о городских казаках. Ему отвечали, что иные на службе, другие с их атаманом, Данилом Донским, взяты в Оренбург, и что только двадцать человек оставлены для почтовой гоньбы, но и те скрылись. Он обратился к священнику и грозно приказал ему отыскать их, примолвя: „Ты поп, так будь и атаман; ты и все жители отвечаете мне за них своими головами“.

Потом поехал он к атаманову отцу, у которого был ему приготовлен обед. „„Если б твой сын был здесь“, – сказал он старику, – то ваш обед был бы высок и честен: но хлеб-соль твои помрачились. Какой он атаман, коли место свое покинул?“ – После обеда, пьяный, он велел было казнить хозяина; но бывшие при нем казаки упросили его; старик был только закован и посажен на одну ночь в станичную избу под караул. На другой день сысканные казаки представлены были Пугачеву. Он обошелся с ними ласково и взял с собою. Они спросили его: сколько прикажет взять припасов? „Возьмите, – отвечал он, – краюшку хлеба: вы проводите меня только до Оренбурга“. В сие время башкирцы, присланные от оренбургского губернатора, окружили город. Пугачев к ним выехал и без бою взял всех в свое войско».

Дальше пала крепость Пречистенская. За две недели, как он пришёл к Яицкому городку с кучкой казаков, увеличил своё войско до трех тысяч человек пехоты, конницы и более двадцати пушек. Семь крепостей за это время были взяты или сдались.

Пугачёв сидел в избе в станице Пречистенской на лавке за столом, облокотившись на кулак. Чёрные волосы спускались на глаза, он смотрел исподлобья. Чёрная борода пошла паутинками седины. Вдруг взгляд потеплел, а рот растянулся в улыбке. Да, царь горы, не больше не меньше. Но такова была детская игра. А сейчас он император Пётр III! Быстро пробежала жизнь. Всё как-то непутёво она складывалась. Он положил руки на татарские шаровары, потом правой рукой откинул волосы назад со лба. Сцены жизни побежали перед глазами.

– Что ты, Емеля, талкаися! Это не по правде!

Малый пацанёнок, весь красный, с шапкой, упавшей на глаза, кричал на второго подростка, немного его постарше.

– Сам ты не по правде! Силушки нет, иди домой и сиди там!

Невысокая снежная горка превратилась в поле битвы местных казачат станицы Зимовейской за право стать царём игры. Склоны её раскатали до льда в постоянных битвах за этот титул. Каждый стремился забраться на вершину и там закрепиться, сталкивая соперников.

– Я – царь горы! Я самый сильный! – никак не мог угомониться Емеля.

– Кто ещё супротив меня!?

Пацаны остальные оказались скинуты с горы, а теперь стояли внизу, все в снегу, в шапках и без, после «битвы» по захвату горки за право провозгласить себя царём!

– То-то! Я победил!

Емеля сбежал с горы, зачерпнул рукой снег и затолкал в рот, наслаждаясь его прохладой. В уме у него всё звучали слова: «Я – царь горы!». Отряхнулся от снега, чтобы мать не задала трёпки, сплюнул подальше и пошёл по улице в сторону дома.

– Емеля! Пугачёв! Ты куда? – прокричал один из недавних соперников по игре. – Давай ещё!

– Не-е… Мамка ругаться будет, делов дома много, нужно итить!

Сам был младшим сыном в семье донского казака Ивана Михайловича Пугачёва и его супруги Анны Михайловны. Проживали они в станице Зимовейской на Дону, а фамилия пошла от прозвища деда Емельяна по отцовской линии – Михаила Пугача. Старший сын Дементий ушёл из семьи рано, с началом своей службы, а старшие сёстры Ульяна и Федосья обзавелись своими семьями после замужества.

А вот отец вышел в отставку, и Емельяна приписали на службу в 17-летнем возрасте. Через год женился на Софье Дмитриевне Недюжевой, казачке станицы. Участвовал в Семилетней войне 1756–1763 годов, со своим полком состоял в дивизии графа З. Г. Чернышёва. С 1763 по 1767 год проходил службу в своей станице. В 1764 году родился сын Трофим, и Емельян уехал в Польшу, а по приезде в 1768 году родилась дочь Аграфена.

Пугачёв встал, подошёл к кадке с деревянной крышкой и, подняв её, выпил воды, зачерпнув её деревянным ковшом. М-да-а! Потом опять война, но уже русско-турецкая, в 1769-м. Там и отличился! А перед этим получил чин хорунжего и был поощрён генералом Петром Ивановичем Паниным, под командованием которого служил. Крутой мужик был граф! Он и сам – Иванович, как и Панин, но сейчас царь, и никак не меньше! Так что, Пётр Иванович, звыняйте!

Потом жизнь не принесла ничего хорошего: болезни накинулись, пробовал в отставку выйти, так войсковой дьяк Колпаков, который рассматривал просьбу, ему отказал. Где этот дьяк? Попался бы под его руку сейчас, ох, бы ему вспомнил и всыпал! Да не всыпал, а шкуру бы содрал с живого сукина сына!

После отказа в отставке попросил разрешение у атамана Ефремова и направился повидать свою сестру Феодосию с зятем Симоном Павловым в Таганрог, где тот проходил службу. Вот ещё родственничек оказался! Подбил на побег да подставил, собственно говоря. Вот с кого шкуру бы содрать! Не-ет, одной мало: две, а то три шкуры с таких драть следует!

Дальше жизнь вообще кувырком пошла: то арестуют, а он убежит, опять арест – опять убежит…

В середине января 1772 года перебрался в станицу Ищёрскую, потом был у атамана Терского семейного войска Павла Татаринцева в станице Дубовской. В войсковой ведомости появилась запись: «Емельян Пугачёв письменного вида не имеет. Донского войска. Желает в семейном войске быть казаком». Там его и оставили, но вскоре вернулся в Ищёрскую снова. Опять аресты, аресты, встреча со староверами, и после долгих мытарств благодаря помощи игумена Филарета, главы старообрядческой общины на Иргизе, получил паспорт.

Вдруг дверь в дом открылась.

– Кого там чёрт несёт?! – Пугачёв глянул в сторону входа.

– Батюшка Пётр Федорович, к вам человек от губернатора с поклоном! – казак из охраны поклонился Пугачёву.

– С поклоном, тогда пусть войдёт, коль не шутит!

– Ваше величество, Хлопуша меня кличут, с оренбургского острога я! Рейнсдорп – губернатор оренбургский, держал меня в оковах, а тут удумал к тебе отправить с письмом-манифестом. Двадцать лет я богатеев тряс в округе, три раза ссылали в Сибирь и три раза уходил.

– Ну и рожа у тебя, Хлопуша, встретишь ночью – испугаешься!

Перед Пугачёвым стоял рослый, с широкими плечами детина с рыжей бородой и серыми дикими глазами, одетый в красную рубаху, с верёвкой вместо пояса и в казацкие шаровары. Но не это внушало страх при взгляде на его лицо, а выделяющийся на нём нос без ноздрей.

– Знаю, братец, что тут написано, – Пугачёв положил бумагу на стол, ничего не понимая в написанном, так как читать не умел, и с интересом посмотрел на говорившего. – Вот возьми полтину денег и платье тебе в подарок от недавно повешенного киргизца. Доброе ещё платье, носи, а то весь вон поизносился, смотрю!

– Спасибо, батюшка, спасибо, отец родной! Возьми в войско своё, пригожусь тебе, век не забуду, молиться на тебя буду! Хочу сказать, что губернатор ищет лазутчиков, чтобы подослать и убить ваше величество!

Хлопуша ел глазами Емельяна Пугачёва.

– Значит лазутчиков? Хм-м… Местность энту знаешь, Хлопуша?

– Так каждую тропинку в крае исходил, батюшка!

– Ладно, оставайси, сейчас соберутся атаманы на совет, будем кумекать, как Оренбург брать!

Вскорости, приближённые к «Петру III» командиры собрались на совет. На лавках расселись назначенные им: один из главных мятежников «фельдмаршал» Чика-Зарубин, войсковой походный атаман Андрей Овчинников, «полковник» Дмитрий Лысов, Андрей Витошнов получил от Пугачёва «звание есаула», Тимофей Мясников возглавил личную гвардейскую сотню. Здесь же находились М. Г. Шигаев, Я. Ф. Почиталин и многие другие. Нужно здесь сказать, что на сторону мятежного бунтаря перешло много казацких людей, прошедших не по одной войне, с опытом командования.

– Так, господа Енералы! – Емельян Пугачёв обвёл взглядом пришедших, – Начинаем наш военный совет!

Надо сказать, что главным атаманам его армии были присвоены следующие имена: Чика-Зарубин – «граф Чернышёв», атаман Овчинников – «граф Панин», Максим Шигаев – «граф Воронцов», Фёдор Чумаков – «граф Орлов» и т. д.

В. Фомичев «Пугачев на Соколовой горе». (Wikimedia Commons)

Пугачёв продолжал:

– Я, как император, хочу вам представить нового члена нашего совета – это Хлопуша, а в миру Афанасий Соколов. Он натерпелся бед от режима этого несправедливого государства, от власти губернатора оренбургского и готов бороться до полной нашей победы! А поэтому своим указом присваиваю ему полковничье звание. Прошу любить и жаловать!

Хлопуша, не ожидая такого поворота, светился от счастья, лицо покрылось бурыми пятнами волнения, которого тот не испытывал последние лет двадцать. Присутствующие отметили аплодисментами новое назначение.

– Ставлю сразу задачу новоиспечённому «полковнику» нашего войска: «Хорошо зная край, пройти по реке Сакмаре, возмущая окрестные селения, явиться на Бугульчанскую и Стерлитамацкую пристани и на уральские заводы с целью захвата для войска пушек, ядер и пороха. Потом оттоле всё переслать к нам. Умножить при том свой отряд приписными крестьянами и башкирцами!»

Надо сказать, что Хлопуша на двести процентов оправдал доверие Емельяна Пугачёва.

– Граф Панин, – Пугачёв посмотрел на Андрея Овчинникова, – прошу дальше вести совет с целью выработки основных положений организации нашего войска.

Тот поднялся, сняв шапку.

– Господа, казаки, нужно навести порядок в этой стихии подчинённых нам отрядов. Мы не можем мириться с таким сумбуром в их рядах! Главное войско должно быть поделено на «полки», возглавляемые выборными или назначенными «офицерами». При «императоре» из его охраны будет образована «гвардия». Для управления походом на Оренбург и его взятия назначим ставку, а высшим органом будет Государственная Военная коллегия, которая возьмёт на себя военную, административную и судебную власть!

С наступлением холодов Пугачёв переносит лагерь в Бердскую слободу, близ летней сакмарской дороги, в семи верстах от Оренбурга. Откуда его разъезды, не переставая, стали тревожить город и гарнизон.

Войско его состояло уже из двадцати пяти тысяч яицких казаков, составлявших основную силу и опору, солдат, захваченных в плен или перешедших на его сторону, а также множество татар, башкирцев, калмыков, бунтующих крестьян, беглых каторжников и бродяг с «большой дороги». Большинство из них не имело никакого оружия. Жалованье получали яицкие казаки; остальные жили грабежами. Вино продавалось от казны. Башкирцы доставляли корм для лошадей. Десятник головою отвечал за своего беглеца, а тому грозила смертная казнь. Вокруг лагеря были учреждены регулярные разъезды и караулы, дозоры выставлялись из опытных казаков.

В шестиоконном доме казака Ситникова Пугачёву оборудовали царский дворец: «Золотую палату», блестевшую от оклеенных фольгой стен.

* * *

Двор дворца «Золотая палата». «Император» Емельян Пугачёв сидит в кресле перед своею избой в роскошном красном кафтане и соболиной шапке. По бокам на ступеньках крыльца устроились два казака: один с булавой, другой с серебряным топором.

– Следующий! – выкрикивает рядом стоящий управляющий судом.

Робко подходит один из офицеров-предателей, взятый в плен, и падает перед «царём» на колени. Перекрестившись, целует протянутую ему руку:

– Милостивый государь, прости меня, бес попутал, что я не покинул войско этого Рейнсдорпа и вовремя не перешёл под твою руку. Но я не сделал никакого вреда тебе и готов служить верой и правдой до последнего вздоха!

– Ладно, прощаю! Сегодня я добрый, и мне нужны офицеры, чтобы разбить неверных моей власти… В рядовые его отправить искупить вину! Да остричь его по-казацки! – он важно махнул в сторону своих гвардейцев, выполнявших охрану его «величества».

– Следующий! – опять звучит команда управляющего судом.

– Мы от схода крестьянского, батюшка! Научи, как нам дальше жить под твоей рукой?

– …«Будети жалованы крестом и бородою, рекою и землёю, травами морями, и денежным жалованием, и хлебным провиантом, и свинцом, и порохом, и вечною вольностью».

Так продолжалось долго, но из тех, кто представал перед «государем» из пленных, редко кому удавалось вымолить прощение, многих тут же казнили.

Как говорили современники, лагерь в Бердской слободе был наполнен убийствами, не жалели никого. Множество офицерских жен, их дочерей были отданы на поругание разбойникам Пугачёва. Везде были горы трупов расстрелянных, удавленных, четвертованных людей, попавших в плен. Грабежи, пьянство сопровождало нахождение в Бердской войск «великого императора».

Учения в лагере происходили почти каждый день. Надо признаться, что во время службы Пугачёв был неплохим артиллеристом и в течение всей осады активно принимал участие в военном обучении казаков азам стрельбы из орудий, сам участвовал в боевых действиях. Яицкие казаки признавали позднее, что он «…пушки и прочие орудия большею частию наводил сам», «…знал он, как палить из пушек, из других орудий, и указывал всегда сам канонирам» (из протоколов допросов И. Почиталина, Т. Подурова, М. Шигаева).

К концу января 1774 года атаманом Толкачёвым был взят гарнизон, сидевший в крепости Яицкого городка, и захвачен Овчинниковым Гурьев. Прибывший в городок Пугачёв женится на 17-летней Устинье Кузнецовой, дочери отставного казака Петра Кузнецова, участника восстания 1772 года. Первого февраля в Петропавловской церкви Яицкого городка состоялась царская свадьба, после чего Устинья была посвящена в сан «императрицы». Правда не всем в армии Пугачёва этот брак понравился: «Тогда все старики о сём задумались, да и всё войско тем были недовольны, что он на сие поступил. И тогда навела на некоторых сия его женидьба сумнение такое, что государи на простых никогда не женятся, а всегда берут за себя из иных государств царскую или королевскую дочь. Так по примеру сему и ему бы надобно было, по завладении уже государством, такую же взять».

Емельян Пугачёв достаточно часто совершал поездки от Оренбурга в Яицкий городок и обратно. В один из приездов в середине февраля этого же года в Яицкий городок, был проведён большой войсковой круг, на котором выбраны: войсковой атаман Никита Каргин и старшины – Перфильев и Фофанов. В это время была попытка приступа Михайло-Архангельского собора, заложен под церковь заряд, но так как был из неё вынесен порох, несмотря на гибель 42 человек и ранение коменданта Симонова, защитники под командованием капитана Андрея Прохоровича Крылова (отца будущего баснописца) сумели отбить нападение восставших.

В один из приездов «императора» в Бердскую слободу произошёл курьёзный случай. Пугачёв сидел в любимом своём кресле, принимая народ с жалобами и просьбами, грелся на мартовском солнышке, подобно тому народному выражению про кота. Задремав, услышал, как что-то упало перед ним. Открыв глаза, увидел крестьян окрестных деревень, стоящих на коленях.

– С чем пришли, дети мои! – строго посмотрел он «на подданных», бросив им медные деньги.

Те с перепугу опять уткнулись носами в подтаявший снег, успев при этом прихватить мелочь. Потом один, что посмелее, поднял голову:

– Отец родной, защити нас от тваво атамана, совсем жизни не даёт в деревне!

Пугачёв узнаёт от пришедших, что атаман Лысов грабит их со своими казаками.

– Разберуся, разберуся, дети мои, идите с богом, больше не будет вас обижать Лысов.

Рассердившись, «император» настолько вошёл в свою роль, что пригрозил своему атаману-полковнику казнью:

– Ты пошто, Димка, суд учиняешь с моими подданными! Тебе за кой чёрт полковника дал!?

Тот тоже так распалился от угроз самозванца, что в один из моментов ткнул Пугачёва в бок пикой.

– Убью! – кричал новоиспечённый «полковник» на «императора».

Всё закончилось бы для Пугачёва плачевно, если бы не кольчуга под одеждой и не подоспевший Почиталин, спасший «царя» от следующих ударов.

К вечеру «полковничий атаман» болтался на виселице. Ему не помогло даже заступничество старого друга Максима Шигаева – яицкого казака, члена «Военной коллегии» и «судьи», любимца Емельяна Пугачёва, на коленях умолявшего о помиловании.

А Оренбург был совсем рядом. Смельчаки подъезжали к рогаткам оренбургским; иные, наткнув шапку на копье, кричали: «Господа казаки, пора вам одуматься и служить государю Петру!»

Время шло.

Оренбург был достаточно мощным укреплением. Вокруг города был возведен земляной вал, укрепленный 10 бастионами и 2 полубастионами. Въезд в город осуществлялся через четверо ворот: Чернореченские, Орские, Самарские и Яицкие. Высота вала достигала 4 метров и выше, а ширина – 13 метров. С наружной стороны вала шёл ров глубиной около 4 метров и шириною в 10 метров. Гарнизон Оренбурга составлял около 3000 человек и около ста пушек.

4 октября в Оренбург из Яицкого городка успел беспрепятственно подойти отряд из 626 яицких казаков, оставшихся верными правительству, с 4 пушками, во главе с яицким войсковым старшиной М. Бородиным.

В. А. Тельнов. Вступление Пугачёва в Илецкий городок. (1773 г.)

Но не был решён вопрос о пополнении запасов продовольствия и фуража, что впоследствии привело к тяжёлым последствиям при осаде. Поначалу об этом не вспомнили, а более поздние попытки доставить запасы из ближайших крепостей провалились: часть высланных отрядов перешли на сторону восставших, другие были вынуждены вернуться в город после встречи с яицкими казачьими разъездами.

Рейнсдорп первым сообщил Императрице Екатерине II о начавшемся бунте, прося помощи. Вслед за ним отписались казанский губернатор фон Брант, сибирский – Чичерин и астраханский – Кречетников.

Императрица с беспокойством обратила внимание на возникающее бедствие. Тогдашние обстоятельства благоприятствовали беспорядкам. Войска отовсюду были отвлечены в Турцию и в волнующуюся Польшу. Строгие меры, принятые по всей России для прекращения недавно свирепствовавшей чумы, производили в черни общее негодование. Рекрутский набор усиливал затруднения. Повелено было нескольким ротам и эскадронам из Москвы, Петербурга, Новагорода и Бахмута наскоро следовать в Казань. Начальство над ними поручено было генерал-майору Кару.

В городе начиналась паника не только среди горожан, но и среди военных чинов, не минуя и самого оренбургского губернатора.

* * *

Василий Иванович Могутов, атаман оренбургского войска, воспринял поставленные губернатором задачи по подготовке Оренбурга к защите от мятежников со всей серьёзностью, исходя из создавшейся и постоянно ухудшающейся обстановки. В отличие от Яицкого казачества, большинство оренбургских казаков не поддержали Пугачёва и остались верными своей присяге. Практически в круглосуточном режиме он готовил Крепость, казаков к защите.

– Так! Ваша команда идёт на внешние укрепления! – слышались его команды, – Вам, есаул, нужно уже из ворот выезжать, давайте вперёд! И внимательней разведку вести! Как положено, действовать! И языка мне доставьте! А вам с людьми готовить места для людей из Форштадта, скоро начнут поступать к нам за укреплённые стены крепости!

Вот он уже обходит вал, появился на Преображенском бастионе, через час уже на Неплюевском…

– Да-а-а! Иван Иванович Неплюев – голова-а! Вон как с военными инженерами разработал проект Оренбургской крепости, умело капитаном Галафеевым и прапорщиком Тельновым расположили бастионы! Удачно выдвинули их вперёд с соединяющими их куртинами! Веди себе огонь по атакующим с любой стороны! А вот когда адмирал ушёл, сколько косяков после него наделали! деньги получали, а работа не велась. Теперь будем за это рассчитываться жизнями казаков и солдат! Надо латать, сколько успеем!

Пройдя церковь Николая Чудотворца, Могутов прошёл на Никольский бастион.

Послышались крики снизу, за валом. Какой-то безбашенный яицкий казак подлетел к бастиону с криками: «Сдавайтесь Павлу III, он вас помилует!» – и с гиканьем ускакал в степь.

Вскорости В. И. Могутову принесли «угрозительные» предписания для губернатора Оренбурга и старшин Яицкого казачьего войска от самозванца с требованием сдаться.

– Вот каторжник, указы он издаёт! Не родился ещё тот, кто отлучит оренбургского казака от присяги! Правильно, хлопцы?! – обратился он к окружающим его казакам.

– Да, атаман, дадим ему ещё перца! – послышались дружные возгласы.

– Ну, добре, казаки!

Василий Иванович засмеялся, представив себя кланяющимся этому прохвосту. «Дадим, дадим ему перца!» – произнёс понравившуюся ему фразу одного из казаков.

* * *

28 сентября. Оренбург. Военный совет.

Губернатор Иван Андреевич Рейнсдорп сообщил, что совет полностью посвящён организации защиты Оренбургской крепости от Емельяна Пугачёва. Основным докладчиком выступил оренбургский атаман В. И Могутов.

– Господа, обстановка очень сложная! Самозванец захватил целый ряд крепостей и посёлков, выполнены и выполняются следующие мероприятия:

«Можно уже совершенно точно сказать, что город в состоянии выставить около 3000 человек. Переводим жителей Форштадта в крепость. Очистили ров от глины и песка, поправили валы, обнесли крепость рогатками и заготовили навоз для заваливания городских ворот».

Члены совета внимательно вслушивались в каждое слово, за этими простыми доводами стояла жизнь гарнизона. Атаман продолжал:

«Выработана организация конных и пеших дозоров. Они стоят на путях, ведущих в крепость, чтобы обеспечить невозможность связи с внешним миром. Важный вопрос – это доставление фуража. Готовим команды – 2 тысячи подвод под сено. Также необходим будет выход за лесом и лубками для строительства землянок тем, кто несёт охрану на валу. Также выезжают отряды для разведки и захвата пленных. Надо тут сказать, что мятежники очень самоуверенные и не только не препятствуют этому, но даже не ведут постоянного наблюдения. Фортификационные сооружения приводим в порядок. Мною принято решение переместить порох в другой бастион, который мы специально готовим…»

Каких-то кардинальных мер принято на совете не было. Всё свелось к организации позиционной борьбы и ожиданию помощи.

4 октября 1773 года помощь пришла: прибыл из Яицкого городка в Оренбург для защиты города майор Наумов с отрядом. Обстановка накалялась. 6 октября Рейнсдорп отдал распоряжение атаковать Пугачёва.

– Василий Иванович, – майор Наумов смотрел на атамана Могутова, – подсоби казаками, попробую осуществить вылазку, твои казаки могли бы очень выручить!

– Сделаем, майор! Вот кстати начальник отряда!

Могутов посмотрел на подошедшего казака.

– Вот тебе на! Трифон?! Афанасия Фёдоровича сын!?

– Так точно, Василий Иванович! Он самый…

– Как батька?

– На хозяйстве и в станице, и дома!

– Ну ладно, ещё погуторим! Вот, Степан Львович, прошу любить и жаловать – казак Голубев Трифон Афанасьевич, сын моего давнего товарища по станице Степной. Лихой рубака батька, и сын в него, вон и на лице отметины остались от стычек со степняками.

Прижавшись к гривам, в открывшиеся ворота крепости с шашками и с пиками наперевес промчались с места в карьер казаки.

– Изумительное зрелище! – подумал Могутов, положив руку на свой клинок. Он уже был всей душой и мыслями там, в этой безудержной атаке его хлопцев.

Открыв огонь из четырёх орудий, отряд в 1300 солдат под командованием премьер-майора Наумова тоже пошёл в атаку на казаков Пугачёва. В ответ мятежники открыли огонь из своих пушек. Артиллерийская дуэль затянулась на два часа.

На левом крыле правительственного отряда сошлись яицкие казаки-пугачёвцы и казаки Могутова. Рубка ещё вчерашних сотоварищей по уральскому казачеству пошла смертельная. Начались потери с обеих сторон, владели шашками и пиками и те, и те отменно.

– Трифон, Трифон! – не выдержал атаман Могутов, – Охватывай! Нет! Надо отходить… Отходи-те-е-е!

Не выдержал Василий Иванович, будто кто-то его мог услышать, увидев, как ещё один отряд пугачёвцев шёл на выручку сражавшимся. Он ещё успел увидеть, как Трифон пикой проткнул наезжавшего противника, потом выхватил вторую шашку и, работая двумя руками, крошил головы мятежникам направо и налево. Учёба Трифона его крёстным Фролом в искусстве владения боевым оружием была не напрасной!

– Ой, молодец Афанасьевич! Орёл!

Несмотря на трагизм ситуации, как атаман, понимавший толк в казацком бое, он залюбовался действиями Трифона, каждый взмах сабли которого был частью какого-то непрерывного танца. Он не только умело атаковал, но и защищался шашками, отбивая удары или перенаправляя их.

В это время Наумов скомандовал к отходу за стены города. В Оренбурге майор доложил, что отряд потерял 123 человека убитыми и 131 ранеными. Для себя же понял, что солдаты действовали робко, оттого и такие потери.

Следующим утром, 7 октября, генерал-губернатор Рейнсдорп собрал новый большой военный совет. Перед генералами и штаб-офицерами гарнизона был поставлен вопрос: «Атаковать ли Пугачёва? Или только оборонительно поступать, пока воинские команды будут умножены?». Большинство из присутствовавших высказались за то, чтобы держать оборону за стенами города, и Рейнсдорп подвёл итог совещания:

«До подхода команд на помощь и пока город по окружности его приведён будет в надлежащую безопасность, поступать оборонительно». После совета он отправил в правительственную Военную коллегию донесение: «…Как можно поскорее учинить помощь, прислав войска и хороших командиров».

Надежду подарил следующий день. 8 октября в ходе вылазки небольшого отряда охотников был разбит один из отрядов восставших. Те неосторожно подошли близко к валу, когда казачья конница появилась из двух разных ворот, окружив неприятеля, и захватила в плен часть повстанцев.

– Завтра атакуем главный лагерь Пугачёва!

Воодушевлённый этим успехом, Рейнсдорп назначил на 9 октября новую вылазку.

– Ваше высокопревосходительство, я думаю это преждевременно и будет ошибкой, – обер-комендант города генерал Валленштерн смотрел на Рейнсдорпа. – Среди солдат идёт ропот и недовольство. Лишь после тщательного планирования предстоящего боя, воодушевив гарнизон, думаю, будет правильней наступать!

12 октября попытка была осуществлена. Подготовка к вылазке не осталась незамеченной для восставших, получивших данные от перебежчиков и людей, стремившихся покинуть осаждённый город. Пугачёв лично расставил орудия на выгодных направлениях наступления, и, едва отряд под командованием премьер-майора Наумова вышел за городской вал, как его встретил сильный артиллерийский огонь. Казаки Пугачёва рассыпной лавой попытались отсечь отряд от города, но Наумов вовремя скомандовал к отходу. Потери гарнизона составили 150 человек погибших, раненых, взятых в плен и перебежавших к осаждавшим.

К этому времени пугачёвская армия пополнилась рабочими с ближайших заводов, среди которых оказались «довольно обученные пушечной стрельбе». А в Оренбурге начинал оказываться недостаток в съестных припасах. К январю положение стало просто ужасным, в городе начался голод.

22 октября ядра и гранаты упали в самом центре Оренбурга, в том числе у порохового склада. Одна из них его подожгла, но находившийся в карауле на посту гарнизонный артиллерист в последний момент успел засыпать гранату землёй. Воспользовавшись сильным туманом, Пугачёв приказал подкатить свои орудия вплотную к городским стенам и открыл огонь по городу. И только сильный ответ артиллерии защитников крепости заставил пугачёвцев отойти от города.

Старые карты Оренбургской крепости

Наступил ноябрь. Пугачёв не оставлял мыслей взять город. 2 ноября он предпринял новый штурм. Поначалу мятежники успешно преодолели ров и начали бой с защитниками города на городском валу. Сбросить их обратно не удалось. Рейнсдорп, оценив обстановку, отдал распоряжение егерям об обходном маневре. Оказавшись между двух огней, восставшим во главе с Пугачёвым пришлось в спешке покидать вал. Пугачёв при этом едва не угодил в плен. Кровопролитный бой 2 ноября привёл к тому, что на некоторое время обе стороны отказались от активных действий.

13 ноября гарнизон города и губернатор Рейнсдорп встретили с воодушевлением. Причиной этой радости послужило прибытие отряда бригадира Корфа. 2700 солдат практически удвоили численность правительственных войск, появилась надежда на благоприятный исход. Уже на следующий день Рейнсдорп отдал приказ о вылазке. Был сформирован отряд в 2400 человек, со стен города сняли 22 орудия для поддержки атаки Бердской слободы. Отряд возглавил генерал-майор Валленштерн.

Но пугачёвцы, упустившие отряд Корфа накануне, в этот день были начеку. В бой с корпусом Валленштерна вступили мятежники численностью более десяти тысяч человек, подключив к поддержке своих отрядов 40 орудий. Чумаков, начальник пугачёвской артиллерии, был опытным артиллеристом и сосредоточил огонь орудий по слабому флангу правительственного отряда.

Плохо зная местность, Валленштерн вывел отряд к оврагу. Видя, что атака захлебнулась, скомандовал к перестроению в каре и отступлению к городу. Чумаков, оценив этот манёвр, выкатил орудия на прямую наводку. Ударили залпы орудий практически в упор, сметая ряды солдат. Они смешались, управление нарушилось. Пугачёв, поняв ошибку генерала, атаковал того и конницей.

– Ваше превосходительство! – Могутов, чуть ли не крича, обратился к наблюдавшему за боем Рейнсдорпу. – Нужно отправлять нашу конницу, иначе не удержатся!

– Давай, Василий Иванович, вводи своих!

– Старшина Бородин! (Это был войсковой старшина с четырьмя сотнями яицких казаков, оставшихся верными правительству) Голубев! Трифон Афанасьевич, давай, родной, выручай! – отдал распоряжения атаман.

И снова в открывшиеся ворота навстречу мятежникам вылетели всадники. Не выдержав атаки оренбургских и яицких казаков, пугачёвцы отступили под прикрытием своей артиллерии, тем самым позволив правительственным войскам отступить за стены города.

Ряды восставших продолжали расти. В отряды Пугачева влилось множество татар. Прибыли башкиры во главе с Кинзей Арслановым, марийцы во главе с Мендеем, калмыки под командой Федора Дербетева. В ноябре под знамена восставших встала башкирская конница Салавата Юлаева.

Осада продолжалась. На помощь генералу Рейнсдорпу, оренбургскому губернатору, Петербург отправил генерал-майора В. А. Кара, но на подходах к Оренбургу Кар был разбит отрядами А. Овчинникова и И. Зарубина-Чики.

В середине ноября под самым Оренбургом Пугачев разбил царские войска полковника Чернышева. Почти все солдаты перешли на сторону восставших.

Восстание постепенно перерастало в Крестьянскую войну, захватывая все новые и новые территории. Против правительства поднимались мастеровые и работные люди Урала. На Среднем Урале в октябре – ноябре 1773 года образовался свой обширный район восстания, включивший Пермский край и Кунгур. Руководителем всех войск здесь был опытный артиллерист, хорошо знавший воинское дело Иван Наумович Белобородов.

Посланный Зарубиным-Чикой казак Иван Кузнецов поднимает на восстание рабочий люд Катав-Ивановского, Саткинского и других заводов. Присоединится к ним и Воскресенский завод.

Зарубин-Чика в декабре 1773 года прибыл на уральские заводы для обеспечения мятежников пушками и дальше двинулся на штурм Уфы с 4 тысячами восставших. Через 10 дней его отряд разросся до 10 тысячи воинов. С первого наскока Уфа отстояла и отбила отряды Чики. Повторно он пошёл на штурм 25 января 1774 года. Однако 12-тысячная армия Зарубина-Чики из-за слабого вооружения не сумела взять город. Уфа была, как и Оренбург, в осаде вплоть до марта этого же года.

В Исетскую провинцию для захвата Челябинска был послан Пугачёвым полковник Иван Грязнов. По дороге он захватывал крепости, форпосты и станицы, к нему примкнули казаки и солдаты Стерлитамакской пристани, Табынского городка, Богоявленского завода, станиц Кундравинской, Коельской, Верхнеувельской, Чебаркульской и других поселений. Отряд пугачёвского полковника вырос до 6 тысяч человек. Повстанцы двинулись к крепости Челябинской.

Воевода Исетской провинции А. П. Верёвкин принял решительные меры по усилению крепости. В декабре 1773 года он приказал собрать в округе 1300 «временных казаков», и гарнизон Челябы вырос до 2000 человек при 18 орудиях. Но многие её защитники сочувствовали восставшим, и 5 января 1774 года в крепости вспыхнуло восстание. Его возглавили атаман челябинских казаков Иван Уржумцев и хорунжий Наум Невзоров. Казаки под руководством Невзорова захватили пушки, стоявшие возле воеводского дома, и открыли из них огонь по солдатам гарнизона. Казаки ворвались в дом воеводы и учинили над ним жестокую расправу, избив до полусмерти. Но увлёкшись расправой с ненавистными офицерами, повстанцы оставили пушки без должного присмотра.

Подпоручик Пушкарёв с Тобольской ротой и канонирами отбил их и открыл огонь по мятежникам. В схватке атаман Уржумцев был убит, а Невзоров с казаками покинул город. 8 января к крепости подошёл Иван Грязнов с войсками и дважды штурмовал её, но гарнизон умело держал оборону. От крепостной артиллерии наступавшие понесли большие потери. К осаждённым прорвалось подкрепление секунд-майора Фадеева и части Сибирского корпуса генерала Деколонга. Грязнов снял осаду и ушёл в Чебаркуль, но, получив подкрепление, снова занял станицу Першино под Челябинском.

1 февраля в районе Першино произошло сражение отряда Деколонга с повстанцами. Не добившись успеха, правительственные войска отступили в крепость, а 8 февраля покинули её и отступили в Шадринск.

8 февраля 1774 года Челябинск пал. Восстание охватило 92 завода Урала, т. е. 3/4 горнозаводского центра страны перешли на сторону Пугачева. Возникла угроза Екатеринбургу.

До конца 1773 года в Екатеринбурге почти не тревожились из-за далекой грозы на юге и осады «государственным злодеем» Оренбурга. Но уже в начале января 1774 года действовавшие самостоятельно отряды пугачевских атаманов, подойдя с юга, взяли Красноуфимскую крепость и надвинулись на Кунгур, второй по важности центр горнозаводского Урала, где располагалось тогда Екатеринбургское горное начальство.

Для отпора повстанцам из заводских мастеровых и работных людей, из приписных и государственных крестьян начали формироваться казачьи сотни и отряд гусар. В январе шли бои за Кунгур – ключевое событие крестьянской войны на горнозаводском Урале. Наиболее угрожающие городу события развернулись 23–24 января, когда повстанцы, поддержанные приписными крестьянами, башкирами и татарами Кунгурского, Осинского и Уфимского уездов, предприняли решающий штурм с использованием артиллерии.

Посланная из Екатеринбурга на подмогу военная команда оказалась захваченной в плен. Одновременно часть повстанцев – отряд пугачевского полковника Ивана Белобородова – двинулась от Кунгура на Екатеринбургское ведомство. Взяты были Ачитская крепость, Уткинский, Билимбаевский и Шайтанский заводы.

Филиппов К. Н. Казаки на марше. (1851 г.)

Тем не менее, паники в Екатеринбурге не возникло. К 70-м годам екатеринбургское общество было устойчиво, держалось старых «горных» традиций, где во главе угла стояла дисциплина, но, в еще большей степени, врожденная самодисциплина второго и третьего поколений горных офицеров и мастеровых, понимание общего дела, истовое исповедание Православной веры.

11 января приписные крестьяне ближних слобод начали возведение оборонительных сооружений на ближних подступах к Екатеринбургу, первоначально с юга и запада, далее вокруг всего города. За укрепление рогаток и оборудование мест расположения батарей они получали обычную поденную плату как за чрезвычайные работы. Командовал работами премьер-майор Иван Пирогов.

В середине января в городе насчитывалось 155 унтер-офицеров и солдат двух Екатеринбургских рот; 560 мастеровых и работных людей были выбраны в «казаки» и поделены на десятки и сотни. Набрана команда горных служителей «для объездов и наблюдения в Екатеринбурге покоя». Конторы, фабрики, больницы, ближние золотые промыслы продолжали работать.

В конце февраля в город вступили дополнительные воинские формирования для защиты горожан. Отряды Ивана Белобородова отошли вглубь Башкирии, а потом в Кунгур и Магнитную крепость.

В Поволжье, в Ставропольском и Самарском краях к декабрю 1773 года действовало более 10 крупных пугачёвских отрядов (Дербетева, Арапова, Давыдова). В руках повстанцев оказались Бузулук, Самара и ряд крепостей.

Крестьянская война захватила территорию от Самары на западе до Тобола на востоке и от Гурьева на юге до Кунгура и Екатеринбурга на севере страны.

14 января все войска, находившиеся в Оренбурге, выступили из города тремя колоннами под предводительством Валленштерна, Корфа и Наумова. Но рейд оказался для них крайне неудачным. После него Рейнсдорп уже не осмеливался организовывать наступательные действия, ожидая спасения извне.

Понимая опасность создавшегося положения, в районы восстания было послано множество отрядов правительственных войск. Императрица из чувства солидарности с оказавшимся в опасности поволжским дворянством объявила себя «почетной казанской помещицей».

Главнокомандующим войсками, действовавшими против пугачевцев, назначает она энергичного и опытного генерала А. И. Бибикова, которого не любила за близость к своему сыну Павлу и «конституционные мечтания», но, преодолев неприязнь, попросила его стать главнокомандующим армией. Бибиков ответил, что посвятил себя службе отечеству и, конечно, принимает назначение.

В декабре 1773 года к районам восстания он подходит со своим корпусом (6,5 тыс. чел., 30 пушек), разбивает повстанцев под Самарой, Кунгуром, Бузулуком.

22 марта 1774 года в шестичасовом сражении под Татищевой крепостью, что возле Оренбурга, силами генерала Голицына Бибиков разгромил лучшие силы Пугачева. Две тысячи пугачевцев были убиты, четыре тысячи ранены или сдались в плен, у повстанцев было захвачено 36 пушек. Пугачев был вынужден снять осаду Оренбурга и отойти к Сакмарскому городку, где 1 апреля дал новое сражение Голицыну, но потерпел поражение и укрылся в Уральских горах.

Андреевская лента, звание сенатора и чин полковника гвардии не застали Бибикова в живых. Он никогда не заботился о своём здоровье и в походе занемог горячкой, есть версия, что он был отравлен пленным польским конфедератом. 9 апреля 1774 года, умирая, он сказал: «Не жалею о детях и жене; государыня призрит их: жалею об Отечестве».

Казаки оренбургского войска принимали самое непосредственное участие в борьбе против Пугачева и его сообщников в составе отрядов князя Голицына, Станиславского и Деколонга, а также Чернышева, Бибикова, Михельсона и др. Во время осады Пугачевым и его сообщниками городов Оренбурга, Яицка (Уральска) и Уфы, крепостей: Верхнеозерной, Верхнеяицкой, Челябинской и др.

Осада Оренбурга продолжалась почти полгода: с 5 октября 1773 года по 23 марта 1774 года. Командование войсками после Бибикова Екатерина II поручила генерал-поручику Ф. Ф. Щербатову.

Весной 1774 года началась вторая часть пугачёвской войны. 10 июля 1774 года Оренбургская следственная комиссия вынесла приговор Хлопуше: «одеть на него погребальный саван, вести в оном к эшафоту на городской площади», а там «отсечь голову, для вечного зрения посадить на кол, а тело предать земле», его отрубленная голова после казни была установлена на шесте на центральной площади Оренбурга. Не будет в дальнейшем и Подурова, Почиталина, Толкачевых, Витошнова, но продолжали сражаться И. Н. Белобородов, Кинзя Арсланов, Салават Юлаев.

Пугачёв двинулся на восток: в Башкирию и на горнозаводской Урал. 4 мая 1774 года он взял крепость Магнитную с четырьмя тысячами бойцов, оттуда дал приказ Ивану Белобородову с войсками и артиллерией сняться от Екатеринбурга и следовать к нему. 7 мая к Пугачеву присоединились отряды атаманов А. А. Овчинникова и А. П. Перфильева, прошедшие через оренбургские степи и Башкирию. Во время штурма Магнитной Пугачев был ранен в руку, но оставался в рядах нападавших.

Двигаясь на север, он овладел Петропавловской крепостью. 17 мая 1774 года взята станица Степная. Через два дня мятежники подошли к Троицкой крепости и взяли её 19 мая, в армии самозванца тогда насчитывалось 10 тысяч человек.

Но 20 мая он был разгромлен. Пугачев снова двинулся в Уральские горы, где его настигнет отряд подполковника Михельсона. Вытесненный к середине июня 1774 года из районов заводского Урала, Пугачев выводит свои отряды к Казани. 12 июля его войско штурмовало Казань, овладев предместьями и городом, но не смогло взять крепость. Решающее сражение за Казань между повстанцами и отрядом Михельсона произошло 15 июля. В нём Пугачев потерял всю артиллерию, до 2 тысяч убитыми и 5 тысяч пленными и отошел к северу, переправившись на правый берег Волги.

Накануне Пугачевского восстания в крепости было 148 дворов с 1089 жителями. Службу в ней несла команда из 140 казаков во главе с атаманом У. К. Кочневым. В ходе восстания Пугачёва многие казаки были откомандированы в Оренбург и другие места.

В станице давно уже витал в воздухе страх от приближающейся опасности. Армия названного императором Пугачёва, он же «Пётр III», продвигалась к ним всё ближе, захватывая всё новые города и поселения.

Афанасий Фёдорович, как комендант, т. к. его с недавних пор выбрали, доверив эту должность, днями и ночами пропадал в правлении, решая навалившиеся вопросы. А там по возрасту всё больше было стариков, т. к. большинство казаков, что помоложе, ушло по мобилизации на защиту от самозванца.

– Раздавят нас и даже не подавятся, атаман! – Афанасий посмотрел долгим взглядом на Кочнева, как бы надеясь получить ответ, потом на членов правления. – Намедни гонец прибыл, Магнитная пала! Следующие мы…

– Да, Афанасий Фёдорович, ситуация, я бы сказал, неразрешимая, – Атаман Кочнев потёр пальцами виски. – Комендант Верхнеуральской крепости Ступинин усилил свои гарнизоны служивыми из Степной, а мы теперь на бобах перед врагом. Гонец предупредил, что мятежников видимо-невидимо. Но это не меняет дела, наша присяга и наша честь казака гласят нам стоять до смерти! С нашими четырьмя трехфунтовые пушками на лафетах и одной однофунтовой много не навоюешь! Это не горстка киркиз-кайсков, это целая армия идёт!

Соглашаясь, члены правления кивали головами.

– Есть предложение женщин и детей собрать в дорогу и отправить от беды куда подальше.

Афанасий посмотрел на казаков. Все в согласии кивали головами.

– Ну и добре! Выделим охрану, провожатых и с послезавтра – с богом!

В доме стоял тартарарам! Складывались мешки, узелки, какие-то коробки. Евдокия категорически отказалась уезжать от мужа и от нажитого.

– Самое необходимое берите, самое необходимое, видит бог, вскорости вернётесь!

Она помогала в укладке вещей. Потом подошла к Пелагее и дала фамильную иконку на счастье:

– Ты уж смотри за всеми, Полюшка! Вон мал-мала меньше! Будем вас ждать и молиться, чтоб всё было хорошо!

– Да присмотрю, Евдокия Петровна, вы берегите себя от этих каторжников, креста на них нет!

Афанасий сидел на ступеньках крыльца, седая голова шаром белела, как одуванчик в поле. Евдокия присела рядом, обняв мужа.

– Что, отец, дожили мы, детей с внуками со двора спровадили!

– Ты-то чего не поехала, чует моё сердце неладное.

– Так куда от тебя поеду? Чему быть, того не миновать, Афанасий Фёдорович! Всё были и в горе, и в радости вместе…

В один из дней прискакал дозорный.

– Идут! – только и успел сказать и упал с лошади.

Маленький красный ручеёк вытекал из-под убитого, потихоньку накапливаясь и преодолевая встречающиеся на пути травинки и камешки.

– Ну, вот и начинается!

Афанасий поцеловал жену и вскочил на коня.

Раздались выстрелы где-то на форпосте впереди.

Надо понимать, что для многотысячной орды пугачёвцев эта ослабленная, лишившаяся казаков станица была не большим препятствием. Вначале показались передовые отряды, а потом весь горизонт закрыла конница мятежников. Сражающийся гарнизон крепости ощетинился пушечными выстрелами картечью и из ружей, но потом их становилось всё меньше, меньше, и скоро они утихли совсем. Пугачёвцы, словно варвары, прокатились катком по станице, поджигая и расстреливая всё на своём пути. Крики женщин, детей – ничего не могло остановить свирепую массу нелюдей, пришедших грабить, насиловать и убивать.

– Да не разговаривай с ними, – проорал какой-то бородач, шашкой разрубив мать, а потом её малыша, цеплявшегося за юбку матери. – Это казачье отродье не пришло на поклон к царю нашему Петру III.

На площади уже устанавливались виселицы, появилось кресло на возвышенности. Вскорости Пугачёв в своём красном казацком кафтане, обшитом галунами, и в высокой собольей шапке с золотыми кистями, подъехал на тройке лошадей в кибитке.

Перед наступлением он дал команду «потрепать» станичников, это гнездо непослушания и неверности его трону. И его указание выполнили с лихвой: вокруг горели дома, сараи, амбары. Чья-то корова бродила с красными налитыми глазами, то ли от испуга, то ли от того, что была не доена, не понимая, что происходит вокруг.

Офицеров и казаков расстреливали без суда и следствия. Везде по улицам лежали убитые от самых маленьких детишек до стариков. Тех, кто остался ещё живой, согнали к виселицам, к «царю».

Не торопясь, «государь» спустился с помощью охраны на землю и, опустившись в кресло, некоторое время сидел и смотрел вокруг исполненный величия.

В. Г. Перов. Суд Пугачёва. (1879 г.)

Вдруг раздался шум, и двое степняков втащили и бросили перед «самим» мужчину, уже явно немолодого, с шапкой седых волос. Он был ранен в плечо, с перебитой рукой и кровоточащими шрамами на лице. Толпа загудела. Какая-то женщина было взвыла, но сильные руки закрыли ей рот и оттащили внутрь толпы.

– Кто таков?

– Комендант, ваше величество! – проговорил один из степняков.

– А вот ты какой! А ну целуй руку и присягни царю на верность!

Мужчина, стоя на коленях, с трудом поднял голову, пытаясь посмотреть на самозванца заплывшими глазами, потом набрал воздуха и внезапно плюнул в Пугачёва, попав на кафтан.

– Вор ты и самозванец, а не царь!

Пугачёв медленно платком вытер свой кафтан.

– Повесить! – прорычал он.

Когда из-под ног Афанасия была выбита скамья, в толпе произошло движение, раздались крики. С неимоверной силой, внезапно появившейся в женщине, Евдокия, оттолкнув стоявших, выскочила из толпы и рванулась к самозванцу, вытащив из-под кофты нож.

– И-ро-о-о-д! Афанасьюшка мой, кровинушка-а-а моя! – пролетело над площадью.

Она успела вмиг преодолеть пространство до Пугачёва, но чья-та сабля с размаха рубанула её по голове.

– Вот дура-баба!

Пугачёв сплюнул на землю.

Но дальше ему не стало ни лучше, ни веселей. Кого бы ни вызывали из казаков и служивых, на требование присягнуть слышал только одно: «Вор… вор… вор!»

Все пленные были вдохновлены поступком коменданта и шли, не боясь смерти, на виселицу и под расстрел.

Пугачёв встал на ноги, посмотрел на людей свирепым взглядом и прокричал в гневе в толпу:

– Это осиное гнездо предать огню и поруганию! Завтра на Троицк!

Ещё долго над площадью стояли крики, вопли, вокруг клубился дым, пахло гарью. Непокорившаяся станица предавалась уничтожению.

* * *

Во второй половине дня всадник на киргизской крепкой боевой лошади въехал в станицу. Папаха и одежда на нём говорили, что он из казаков. То, как незнакомец ориентировался, выдавало, что он местный, а уверенные действия и шрам от виска показывали в нём опытного, повидавшего войну рубаку.

По мере продвижения по улице лицо его становилось всё более тёмным, с каким-то свинцовым оттенком, а глаза смотрели по сторонам и видели разруху. Валявшиеся повсюду трупы жителей станицы и тлевшие головешки от остовов сгоревших домов дополняли нерадостную картину. Непроизвольно конь побежал быстрей. Впереди показалась площадь со стоявшими на ней виселицами, на которых болтались люди. Весь майдан был завален трупами стариков, женщин и детей. Что-то показалось ему знакомым в мужчине, висевшем в самом центре стоявших виселиц. Сердце учащённо забилось. Он гикнул, и погнал во весь опор свою лошадь.

– Тятя! Батя мой, батя-я-нька-а!

Трифон обнял за талию висевшего отца, потом медленно опустился на колени, обхватив руками и прижавшись головой к голым его ступням.

Плечи тихонько вздрагивали. Он достал шашку и, перерубив верёвку, снял родителя и бережно положил на землю. Потом отрезал верёвку у шеи и закрыл ему глаза.

Дико оглянулся, опять вздрогнул и бросился к устроенной кем-то возвышенности, где стояло, перекосившись, кресло. Там он увидел знакомое платье. Представшая перед ним картина повергла его в полный шок: глаза матери смотрели на него из разрубленной головы. Окровавленные волосы пучком скомкались возле левого плеча, а в руке был сжат большой кухонный нож. Он всё понял.

Дикий крик ненависти, боли, любви и чего-то ещё… наверное, отчаяния, что он не смог защитить своих родителей, вырвался из его горла и, вспугнув ворон, которые уже деловито, что-то клевали вокруг, улетел в вечность.

– А-аа-ааа! У-уу-у-у-ууу!!! – отдалось эхом среди мёртвой станицы.

Кто-то легонько тронул его за плечо. Он повернул голову и увидел маленького пацана, его чистые, светлой уйской воды глаза смотрели на него с надеждой:

– Дяденька, дай хлебушка! Мамку убили…

Потом с Фролом, благо он как-то уцелел в этой бойне, на телеге привезли отца с матерью в разграбленный родительский дом. Через пару дней ворота, скрипнув, отворились. Пелагея с детьми въехала во двор. Как сговорившись, скоро в дом зашла сестра Анна с мужем и старшим сыном Петром, зашёл и Прохор – младший брат Трифона и Анны.

На кладбище стояла солнечная погода конца мая. Берёзы пахли весной новой жизни, привлекая взор салатовым цветом молодой листвы.

Они, дети и внуки Афанасия и Евдокии, стояли у свежих могил. Фрол положил руку на плечо Трифону.

– Надо жить, крестник, надо жить! Жить вон ради них: детей, жён, ради своих семей.

Потом взгляд крёстного упал на малого пацана, с грустными, уйской воды глазами.

– Наконец, ради него!

Какая-то бойкая серая птичка села на ветку, и соловьиная песня красивой трелью огласила окрестность.

– Да, дядя Фрол! Будем жить! Но сначала нужно отомстить!

Трифон посмотрел на соловья и, развернувшись, пошёл в сторону станицы.

В Степной были убиты все казачьи старшины, офицеры, большинство домов и церковь сожжены, а имущество жителей разграблено.

Народная молва говорит, что Пугачёва очень хорошо в то время «припёрли к стенке» правительственные войска, и он в районе станицы закопал свои награбленные сокровища. Где это, никто не знает, так как до сих пор сокровища за 350 лет никто не нашёл. «Емелькина пещера» – это то место, куда он мог бы их спрятать. Огромный двадцатитонный круглый камень покоится между двумя сопками. Эти сопки называют здесь Покровскими воротами. Местные жители уверены, что там и лежит клад. Этот каменный шар якобы в то время покоился на вершине одной из сопок. Атаман приказал у подножия сопки вырыть глубокую яму, куда спрятал все свои сокровища, после чего камень сбросили вниз. На вершине одной из сопок и сегодня видна огромная выемка, которая осталась после каменного шара.

Все последующие дни были наполнены приведением в порядок хозяйства: дома, сараев, конюшни, амбара, да мало ли чего нужно привести в порядок в казацком углу. Да, станицу нужно было поднимать и приводить в божий вид. Наделал делов самозванец Емелька, царь он, етить его налево!

Трифон лежал на кровати, а сон не шёл. Стоит закрыть глаза – и на него смотрит в упор тятя, у матушки из глаз текут слёзы. Он уже собрал в отряд станичников молодых и тех, у кого ещё руки крепкие и могут держать оружие. Ещё маненько в станице поробят, отсеются, за Емелькой и отправятся, к ответу приводить за его злодеяния.

Утром Трифон вывел вола, запряжённого в плуг. Выбежал младшенький сын с хворостинкой:

– Тятя, а можно я буду помогать?

Трифон улыбнулся: «Ничего не меняется, и жизнь продолжается!» Когда-то и он так же «помогал» отцу.

– Давай, сынок, подсоблю! Садись наверх, будешь по борозде вести вола! Только хорошо смотри!

Опять, как и тридцать лет назад, когда Трифон так же помогал своему отцу на этом месте, теперь сын подрос, показывая дорогу.

Пелагея подвела за уздцы коня. Времечко пробежало, как приехал, глазом не моргнуть – раз, и всё! Пролетело! Участь жены казака – провожать мужа, сына на войну. Долюшка такая! Потом переживать, ночей не спать и ждать…

– Что, Трифон Афанасьевич? – Василий Иванович Могутов смотрел на Трифона, который со своим отрядом прибыл под Соленикову ватагу, что в Нижнем Поволжье. – Давно прибыл? Как родители, пожёг самозванец Степную, говорят?!

– Повесили батю, мамашу зарубили, Василий Иванович!

Было слышно, как у Могутова хрустнули пальцы сжатых кулаков.

– Прости, Трифон Афанасьевич, не знал, прости! Чего не остался дома? Я ж распорядился казаков Степной оставить, станицу поднимать нужно, многих казаков не досчитаемся!

– Многих, очень многих, Василий Иванович! А как остаться? Каждую ночь родители приходят, плачут! Как остаться? Ещё моя шашка не всех врагов порубила, здесь моё место!

– Береги себя, казак!

Атаман Оренбургского казачьего войска развернулся и, тяжело ступая, пошёл к полевому штабу.

25 августа (5 сентября) 1774 года. Солениковая ватага. Полевой штаб.

Бой у Солениковой ватаги – последнее крупное сражение Крестьянской войны 1773–1775 годов, произошедшее 25 августа 1774 года близ Чёрного яра. Это место в Нижнем Поволжье, где был стан рыбаков и рабочих, занимавшихся добычей и переработкой рыбы на Волге.

Светало.

– Господин генерал-фельдцейхмейстер! – Иван Иванович Михельсон, генерал от кавалерии Русской императорской армии, смотрел на своего главного артиллериста. – Уж не подведите, любезнейший, сегодня наступает ваш час виктории!

– Василий Иванович, – он посмотрел на Могутова, – я рад тому, что вы сегодня решили поддержать нас своим присутствием. Очень надеюсь на кавалерию сегодня!

– Не подведём, Иван Иванович! Казаки рвутся в бой!

Солнце взошло над кромкой земли на горизонте. Запахло росой, травами и цветами.

– Ну что, артиллеристы, вам начинать! Приказываю открыть огонь из всех имеющихся орудий по порядкам самозванца!

Окрестности разорвали выстрелы орудий.

– Я, Василий Иванович, – разговаривал с Могутовым, наблюдая за разворачивающимся боем, Михельсон, – дал распоряжение армии перекрыть мятежникам все пути отступления на юг! У них нет выбора!

– А вон начали огрызаться, Иван Иванович, открыли ответный огонь!

24 орудия пугачёвцев, находившихся под командованием казацкого полковника Фёдора Чумакова, открыли ответный огонь.

– Так…30 минут артиллерийской дуэли, – посмотрел в подзорную трубу Мехильсон. – А это что?! Вот это удача, Василий Иванович! Орудия у них слишком сильно выдвинуты вперёд к нашим позициям (на следствии Пугачев назвал эту оплошность главной причиной поражения в битве). Они же расположены на значительном отдалении от основных порядков мятежников!

Кроме того, правительственные войска были защищены возвышенностью, тогда как мятежная армия, напротив, располагалась в низине.

– Василий Иванович, отдавай команду своим казакам отбить пушки у мятежников!

И опять любимое зрелище атамана наполнило его гордостью за своих бесстрашных казаков. Кони несли своих всадников с пиками наперевес вперёд, на врага.

– Это кто у тебя, господин атаман, такой бравый идёт впереди на сером киргизце! У меня ощущение, что он обгонит ветер! – Михельсон с удивлением смотрел, как всадник, проткнув одного из пушечной прислуги пикой и одновременно разрубив его шашкой, тут же ударил уже, наверное, труп кулаком в лицо.

– Ну, виртуоз он у тебя, Василий Иванович! У тебя все такие хлопцы?

Другой всадник легко перекидывал шашку из одной руки в другую, вводя в заблуждение противника; а первый, уйдя к второму орудию, словно юла, работая двумя шашками направо и налево, рубил и рубил всех подряд.

– Трифон это! Голубев из Степной! Батьку-коменданта у него повесили да матку зарубили! Бывал я у них, а Трифона и вообще мальцом знал.

Через сорок минут после начала сражения Пугачёв остался без артиллерии.

Узнав об её утрате, Пугачёв приказал любой ценой отбить у врага орудия. Поэтому, пользуясь численным преимуществом, воодушевлённые Пугачёвым мятежники стали наступать на позиции правительственных войск. Однако, получив несколько картечных залпов практически в упор, нестройные ряды повстанцев дрогнули и в панике начали беспорядочное отступление.

Пугачёв, пытаясь остановить бегство своей армии с поля боя, сумел собрать несколько разрозненных отрядов и лично повёл их в бой. Трифон, не обращая внимания ни на кого и ни на что, прорубался к видневшемуся в толпе врагов красному кафтану.

– Не дайте ему уйти! – кричал во всю глотку он своим казакам. – Он мой!!!

Кто-то, вспомнив своих донских предков, дико заорал:

– Сарынь на кичку!!!

После атаки казаков-степнинцев поле было сплошь усеяно трупами врагов. А перед глазами победителей ещё горела их родная станица и стояли лица погибших родственников и друзей!

Но тут с флангов по мятежникам ударила артиллерия. Кавалерия завершила разгром отчаянной атаки Пугачёва, разделив на несколько частей наступавших и добивая попавших в окружение.

Трифон увидел, как красный кафтан, окружённый двумястами повстанцев, видно, из его личной охраны, покинув поле боя и оторвавшись от преследовавших отрядов, стал уходить на юго-восток за Волгу.

– За мной, вперёд, вперёд! – кричал Трифон, ещё сорок вёрст в погоне он пытался достать убийцу своих родителей, но безуспешно…