Татищев стоял на центральной площади Петербурга и смотрел на крепость, которая возвышалась в аккурат напротив него своим парадным входом. Март не лучшее время в городе. Дул с моря холодный пронизывающий ветер, периодически срывались совсем малюсенькие капельки дождя, но от этого не становилось лучше или приятней, всё также, как и при большом дожде паршиво. Он придерживал правой рукой треуголку на голове, заодно прижимая к ней пышный парик, а левой заправлял отворот плаща военной формы в области шеи, пытаясь сохранить внутри под одеждой, постепенно улетучивающееся тепло.

Петербург. Берг-коллеги

Неподалёку от него замерла и потемнела от дождя деревянная церковь Святой Троицы. Татищев потёр виски: «Ах, да! Трезини, Доминико. Трезини и спроектировал её!», – конечно он помнил, что она поставлена Петром в память о походе на Выбор. Об одном не догадывался ещё Татищев, что пройдёт год с небольшим и именно в этом соборе Пётр I примет титул императора России!

Возле Троицкой площади в Гостином дворе, выстроенном в форме прямоугольника, обычно бойко велась торговля, а на площади происходили торжественные церемонии, праздники, маскарады, бывало здесь казнили важнейших преступников. Тут же рядом в казематах крепости, купцы хранили свои товары. Сегодня из-за погоды торговли не было, одинокие прохожие суетливо проходили в отдалении, пытаясь быстрей заскочить куда-нибудь под крышу.

Татищев перевёл взгляд на располагавшийся на площади Оружейный двор и, стоявшую недалеко, первую в Петербурге типографию.

– Да, город растёт, строятся новые дома, близкие сподвижники Государя, как с цепи сорвавшись, стремятся построить свои жилища именно в этой части, – подумал он.

Взгляд его вдруг остановился, сосредоточившись на чём-то, в глазах пробежала весёлая мысль: «А вот это как раз кстати, как он не подумал, что возле церкви находится первый в городе питейный дом! Продрог ведь до косточки, Василий?» – задал вопрос сам себе. Василий Никитич, наклонив голову от ветра, бодро зашагал в сторону заинтересовавшего его здания.

Подойдя, мельком прочитал: «Царская торжественная Аустерия». В прихожей, расплывшись в дружеской улыбке, его встретил хозяин заведения немец Ян Фельтен. Не так давно Пётр присвоил Фельтену звание «кухмистера его величества», потому что нередко здесь обедал.

– Ваши пожелания, уважаемый, Василий Никитич? – склонил голову Фельтен.

– Продрог больно сегодня! Мне бы уединиться куда в уголок и принесут пусть любимую Государя анисовку, – Татищев снял головной убор и плащ, передавая их подбежавшему к ним юноше из прислуги заведения.

– Конечно, конечно, Василий Никитич, прошу Вас сюда, всё непременно сейчас доставим. Вот меню, выберите, что будете кушать. А пока вам чарочку с прикускою хлеба и сыру от заведения прошу!

Выпив анисовой и выбрав к обеду себе вымороженных щей с подовыми пирогами и блины со свежей икрой, Татищев отбросил все лезшие в голову мысли, сосредоточившись на главном – впереди отъезд на Урал.

«Итак Указы изданы по отправке на Урал, – размышлял про себя Татищев, – 9 марта 1720 года Берг-мануфактур-коллегия подписала Инструкцию бергмейстеру Иогану Фридриху Блиеру, тут же в ней прописываются мои обязанности по организации всех работ, обеспечении дела материалами, рабочими руками и необходимой охраной. Не густо нужно сказать!»

Василий Никитич пропустил ещё рюмочку анисовки. «Дальше, что имеем? А имеем ещё сегодняшний Указ от 12 марта в дополнение к ранее вышедшей инструкции. Вот тут читаем, что коллегия составила «Пункты капитан-поручику Татищеву, по которым надлежит ему отправлять в Сибирской губернии». Пункты, ох эти пункты, конечно они расширяют мои полномочия, оставляя на усмотрение вопрос о целесообразности разработок тех или иных месторождений и строительства заводов, местным властям, губернаторам и воеводам, предписывается оказывать мне «всякое вспоможение» в такого рода строительстве. И дальше смотрим, ага вот, в помощь выделяется «комиссар к деньгам» и в помощь комиссару подьячий с Московского денежного двора. Мне же ещё можно отобрать четырех учеников из Артиллерийской школы для обучения рудному делу. Это уже кое-что. Но где грань взаимодействия с Блиером? Непонятно!»

Василий Никитич, оторвавшись от мыслей, огляделся по сторонам. Да, всё как обычно: в гостеприимной Аустерии, как всегда расположились офицеры, иностранцы, служившие в Петербурге. Татищев посмотрел на молодого поручика с рюмкой в руке, жестикулирующего и с жаром о чём-то рассказывающего своим товарищам. На его лице промелькнула улыбка: «Совсем как мы в молодости. Вроде всё как вчера, а уже лет пятнадцать поди и пробежало, да, летит времечко! Ничего, скоро «сваха» тебя тут оженит!» – подумав об этом, Татищев невольно заулыбался, жена Фельтена была известна в городе как народная сваха, и ее стараниями многие молодые люди, посещавшие Аустерию, обзавелись семьями.

«Пора идти. Завтра пойду в Берг-коллегию опять за разъяснениями, как по поводу размежевания их обязанностей с Блиером, так и в особенности по вопросу источников обеспечения на Урале их предприятия рабочей силой и оплаты труда крестьян», – подумал и раскланявшись с хозяином заведения, Василий Никитич закашлял, видно уже успел простыть от петербургской погоды, и подняв ворот, выскользнул в мартовскую промозглую погоду.

Яков Вилимович Брюс вышагивал по своему кабинету от одной стены к другой, останавливался, о чём-то всё время думал, поднимая голову, и смотря в потолок. Потом остановился возле окна, с видом на суетливую улицу, внезапно начал рассуждать в слух:

– 23 декабря (1719) мною было отправлено секретарю Петра I А. В. Макарову письмо, в котором просил напомнить монарху о том, что тот «изволил обещать пожаловать прислать в Берг-коллегию из гвардии ундер-офицеров человека три или четыре, для посылки на Кунгур ко устроению тамошних медных заводов, тако жив разныя губернии, ради понуждения в высылке из оных потребных в Берг-коллегию ведомостей». Но уже и март пошёл, а так ответа и не пришло. Да, делать нечего, нужно посылать Татищева с Блиером на Урал, а как не хотелось бы, да, не хотелось! Другие были у меня виды, совсем другие на Василия Никитича. Но Блиер? Отпустить бы малополезного саксонца на все четыре стороны, двадцать лет провёл на Урале «надлежало отпустить, ибо такия немалыя времена в проезде своем имел, а доброго не учинил», да и к тому же запросил отставку. Но нет квалифицированных специалистов в горном деле, к сожалению, нет. Так что, как говорится, хоть шерсти клок.

Надо признаться, что сказано это было вскоре после самой неуспешной поездки Блиера в Кабарду, где Блиер вынужденно издержал казённые деньги, а успеха не достиг.

В это время постучали в дверь. Секретарь доложил, что прибыли капитан-поручик Василий Никитич Татищев и берг-мейстер (горный мастер) Иоганн Фридрих Блиер, а также переводчик с ними П. Бривцин.

– Пусть зайдут! – проговорил Брюс, а в голове у него пронеслось, – Двадцать лет жить в России, а всё ходит с переводчиком, нет от саксонца толка, нет!

– Господа, прошу садиться! – он посмотрел на вошедших, потом на переводчика, – Иоганн Фридрих Блиер, вам за заслуги в горном деле и многолетнюю службу и дабы «в сыскании руд и в произведении заводов медных болшее имел радение» увеличили годовой денежный оклад с 425 рублей до 500 рублей.

Блиер заёрзал на стуле и расплылся в улыбке. Дальше Яков Вилимович подробно остановился на целях экспедиции, обязанностях и государственных задачах обоих по разведке руды и постройке заводов на далёком Урале.

– В помощь вам будут даны берг-шрейбер (горный писарь) И. Ф. Патрушев и комиссар И. Тряпицын, поедите и вы, – Брюс посмотрел на переводчика, – Вы готовы? Насколько я информирован, вы не только переводчик, но и горный специалист, плавильный мастер, так что будете очень полезны экспедиции!

– Да, ваше высокопревосходительство, готов! – вскочил со стула Бривицын.

– Дальше ожидается прибытие с Олонецких заводов штейгера саксонца Г. Шеинфельта с двумя учениками. И, Василий Никитич, будет тебе «комиссар Сибирской губернии к деньгам» Иван Тряпицин и в Москве взять помощником к комиссару с монетного двора подьячего, а «для научения <…> рудному делу» из Артиллерийской школы четырех учеников и отправятся с вами два рудных доносителя – П. Сталов и Л. Зуев и пять человек «из артилериских служителей и конониров, которыя постарее».

– Очень хорошо, Яков Вилимович!

– Разрешите Вам задать ещё один вопрос по существу?

– Конечно, капитан-поручик, задавайте.

– «Ежели из обретающихся в той губернии швецких офицеров и других пленников найдутца к рудокопию способныя и похотят в службу, принимат ли и прежде подлинного о том от каллегии решения, где нужда позовет, употреблят ли и с каким порядком и награждением?»

Брюс посмотрел на Татищева и подумал: «Молодец, молодец, никогда в тебе не сомневался капитан! Вон как сходу задался вопросом о поиске квалифицированных кадров для экспедиции среди пленных шведов, ответственный офицер, широко мыслит! Поиск руд и выплавка металлов – дело весьма сложное, а с тем набором специалистов, которые мы даём в подчинение ему, надо признаться, и почти невозможное. Остается только удивляться, почему столь простое решение – найти знающих горное дело пленных каролинов (так в Швеции называли всех вояк из армии Карла XII) – было предложено только сейчас Татищевым?»

– Василий Никитич, вопрос ставишь правильно, после совещания пройдёшь по коллегии, поговоришь, задачи я уже поставил оказать вам помощь по подготовке экспедиции. Так что давайте, работайте, готовьтесь!

В Берг-Мануфактур-коллегии Татищева внимательно выслушали, посоветовав использовать старых местных умельцев, а также нанимать из вольных (мастеровых), из дворцовых и монастырских крестьян. В соответствии с пожеланиями Татищева, разрешили использовать шведских военнопленных. Коллегия тут же предписала сообщать о ходе найма, а также о населенности местностей в районе заводов. Не забыл Татищев испросить и «ротного цирюльника», а также «лекаря» и лекарств. В последнем нуждался, и он сам в первую очередь. При всей работоспособности Татищев не отличался, что мы с вами выше видели, здоровьем, и болезни сразу давали себя знать, как только он выходил из определившегося рабочего ритма.

Просьба о выделении лекаря была переадресована в Москву к придворному медику Лаврентию Блюментросту. Тот лекарства отпустил, но лекаря дать не пожелал, ссылаясь на то, что «они все обретаются в военном ведомстве, и все… на местах».

Отправляясь из Петербурга на Урал, экспедиция остановилась в Москве, где находилась с 4 апреля по 25 мая 1720 года. Хоть Москва и не являлась официальной столицей государства, она не теряла статус «первопрестольной», оставаясь истинным олицетворением России. Как говорил Казанова: «Те, кто не видал Москвы, России не видал».

В. Н. Татищев ответственно подошел к новому назначению, в том числе и в вопросах делопроизводства, и уже через два дня по прибытию в Москве 6 апреля отправляет письмо Брюсу, которое отмечено в «Книге записной письмам и доношениям», которая велась с 6 апреля по 31 декабря 1720 года и где фиксировались исходящие документы экспедиции за подписью В. Н. Татищева. Самыми первыми были записаны два письма от 6 и 14 апреля, адресованных Я. В. Брюсу. В них В. Н. Татищев сообщал о своем прибытии в Москву и о первых мерах в подготовке поездки на Урал. Что примечательно: первое из этих писем Брюс передал в коллегию, а второе по какой-то причине удержал у себя, хотя в обоих письмах речь шла исключительно об экспедиционных делах. Не менее интересно и то, что Татищев, как свидетельствуют сохранившиеся оригиналы писем, продолжил писать Брюсу, однако после этих двух документов татищевские письма 1720–1721 годов, перестали фиксироваться в официальной документации экспедиции. Получалось, что В. Н. Татищев для себя вывел переписку с Брюсом из нормализированного документооборота. В то же время Я. В. Брюс в ряде случаев считал возможным пересылать такие письма в Берг-Мануфактур – коллегию с последующей их фиксацией в делопроизводстве последней.

Солнце уже по-теплому начинало светить и греть москвичей, а поэтому погода способствовала решению всех многочисленных вопросов, необходимых к решению до отправки на Урал экспедиции Блиера и Татищева. А вопросов было множество!

– Иоганн Фридрихович, давайте берите на себя денежный вопрос, получайте на экспедицию выделенные деньги (расходовать которые предусматривалось «за рукой» Татищева), а я займусь И. Тряпициным. Ещё никуда не поехали, а он уже под следствием! Потом в Артиллерийскую школу на беседу с артиллеристами, которых выделили нам в экспедицию. Да, пушкарей забрать нужно!

– Хорошо, Василий Никитич, – Блиер при помощи жестов, каких-то слов на смешанном непонятном с русскими словами немецком языке, пытался объяснить, что он всё знает и приступает к выполнению плана подготовки экспедиции.

Татищеву, при всей его настойчивости в просьбах о посещении Ивана Тряпицина и настоятельных просьбах к его освобождению, твёрдо отказали.

– Ни в коем случае, капитан-поручик, не имеем права! – и никакие хождения Татищева, его просьбы и попытки к его освобождению ни к чему не привели.

Мало того, его с Блиером вдобавок огорошивают известием, что не прибыл в Москву и штейгер Г. Шеинфельт, который изволил умереть дорогой. Тучи сгущались над экспедицией, всё выбивая из её рядов новых и новых участников, никуда ещё не отправившейся экспедицией.

В артиллерийской школе Василий Никитич всё время пребывания, посвятил изучению организации учебного процесса, программ обучения, сравнивал то, что он видел, учась сам за границей, в придачу выпросил ряд документов по учебному процессу. «Руда рудой, но готовить специалистов, поднимать грамотность населения – никогда не мешает!» – постоянно у него вертелось в голове. Посмотрев личные дела в канцелярии школы, предлагаемых ему в экспедицию учеников – артиллеристов, он отбыл из школы, забрав их с собой.

По дороге бравые артиллеристы устроили игру. Трое выстраивались и сгибаясь, держались друг за друга, а четвёртый разбегаясь прыгал, стараясь их перепрыгнуть. Если не перепрыгивал, то менялся с одним из стоящих. Задний шёл прыгать, а не справившийся вставал самым дальним от прыгающего.

– О хо-хо! Серёга, ты куда улетел!

– Афанасий, да ты задницу выше держи, что провалился, так он, понятно, вперёд улетит!

– Что, ослики, готовы удержать наездника? Хо-хо-ха-а-а! – закричал, разбегаясь, Лёша Калачев.

Встречные прохожие с опаской обходили весёлую компанию. «Да, ну, дети, ей богу дети! – смеялся про себя Татищев, – А ну-ка, жеребцы, заканчиваем игру, всю улицу напугали. Смех один, а не важная экспедиция, пришли уже!» – повысил он голос и игра сразу прекратилась, артиллеристы подтянулись, привели себя в порядок. Придя в место расположение экспедиции, Татищев улыбаясь, обратился к Блиеру:

– Вот, Иоганн Фридрихович, наша мощь! А ну встали в шеренгу и представились по очереди!

– Афанасий Карташев! – сделал шаг вперёд, представился и шагнул обратно высокий чернявый юноша.

– Алексей Калачёв, Дмитрий Одинцов, Сергей Сабанеев, – отрапортовали по очереди остальные.

– Всё, пока располагайтесь, а мы с Иоганном Фридриховичем пойдём пообщаемся, дал команду Татищев.

Блиер формально являлся главным, но ребята как-то сразу больше стали слушать и побаиваться именно капитан-поручика.

Когда старшие удалились, Лёша Калачёв промолвил: «Да, с Василием Никитичем не забалуешь, боевой офицер! Говорят, в Полтавское сражение самого Государя грудью закрыл!»

Зайдя в комнату и закрыв дверь, Татищев спросил:

– Ну, что у Вас, Иоганн Фридрихович, что-то взгляд у вас больно тревожный.

– Да думаю всё, Василий Никитич, очень мало специалистов дают нам, к тому же среди них одни рудоискатели, а где спрашиваю плавильщики, гармахеры (мастера по очистке меди), доменные и плотинные мастера? Где? Как строительство вести будем, а дай бог и построим, как эксплуатацию проводить, тут тебе и медеплавильные, так и железоделательные заводы. Не знаю, справимся ли?

– Всё правильно говоришь, Иоганн Фридрихович, но что делать, надо больше выбить попытаться здесь, а приедем на место и определяться будем. Больше никак!

– А сегодня, Никитич, всё сделал, получил денег пять тысяч на расходы, ещё решил по убытию вопросы. До Нижнего нанял струги, пойдём к нему водой, как проговаривали.

– А у меня не всё радужно, – посмотрел на Блиера Татищев, – Ивана Тряпицына упёрлись, не отпускают, а вот в школе все вопросы порешал. Ребята хоть и молодые, но грамотные, крепкие и, – засмеялся, – весёлые не в меру!

– Ещё встретил тут некоего «швецкого афицера», который показал мне «ландкарту Казанской губернии, ноипаче всея, и часть облежащих народов Перми». В связи с этим написал Якову Вилимовичу Брюсу следующее: «Мню, что довольно исправна зделана з розделением радиусов долготы и широты». Швед потребовал с меня десять рубликов за право ее скопировать. В связи с этим сообщил Брюсу: «Без повеления Вашего превосходительства таких денег дать не смею, и ежели менши возмет, то заплачю своих». Дороговизну сделки швед обосновывает тем, что на карте были «не токмо городы, но и деревни многие назначены, в которых мне быть».

– Хорошо бы разрешил, Василий Никитич, нужное дело! Ещё тут вопрос добавился. Сегодня к вечеру нас пригласил тобольский губернатор Алексей Михайлович Черкасский к себе. В Москве он нынче по делам!

Интерьер кабинета Тобольского губернатора был не из бедных, по стенам всюду виднелась лепнина, на стенах висели картины известных европейских художников. Золотистые гобелены на окнах, ситцевые обои пестрели красками на стенах.

Князь Черкасский произвёл на Татищева впечатление человека тихого и спокойного, перед тем как что-то сказать, думающего прежде произнести хоть слово. Татищев сидел в кресле и смотрел на князя, к которому прислушивался сам Государь и редко имел добавления или вопросы к его докладам.

Черкасский являлся потомком двух ветвей рода крупных деятелей правления царя Алексея Михайловича – князей Я. К. Черкасского и И. И. Одоевского, в двадцать шесть лет женившегося на двоюродной сестре царя Петра Алексеевича, за которой получил огромное приданое. Правда через три года её не стало, и в 1710 году князь Черкасский подыскал себе новую супругу. Его избранницей стала княжна Мария Юрьевна Трубецкая, дочь сенатора Ю. Ю. Трубецкого и сестра фельдмаршала Н. Ю. Трубецкого. Она была моложе князя, проживала в Петербурге и не очень печалилась отсутствием мужа при назначении его в Тобольск. Так как в прошлом 1719 году, как человек честный и неподкупный, сделавший очень многое для строительства Петербурга, и к тому же очень богатый, князь Черкасский, был назначен вместо смещённого князя М. П. Гагарина сибирским губернатором. «А ведать ему, – сказано было в указе, – все сибирские города, а Сибирь разделить на три провинции, под начальством выбранных губернатором и утверждённых Сенатом вице-губернаторов».

П. Пикар. Московский Кремль в начале 18 век

– Пожалуйста чаю, господа, только доставили из-за границы, прошу отведать. По-моему, вкус и аромат его изыскан и тонок.

Поговорив о делах, которые ждут Татищева и Блиера на Урале, Черкасский передал им медную руду «двух видов» с богатым содержанием металла (более тридцати процентов), найденную под Томском. Образцы, по его словам, были доставлены в Москву жителями Томска Степаном Костылевым и Федором Комаровым.

– Знаете, господа, чтоб вы понимали с чем столкнётесь, я вам поведаю историю этих жителей Сибири. Они добились от князя М. П. Гагарина разрешения искать руду. Но челобитную с визой Гагарина у них отобрали. Когда же Степан Костылев представил томскому коменданту Василию Козлову образцы найденных им медных и серебряных руд, тот «челобитную… бросил на земь… и хотел бить кнутом». Рудоискатели оказались бравыми ребятами, надо признаться, не смирились и направились сюда в Москву и заявили о своей находке. Можете себе представить, что ради этого, они проделали путь в три тысячи пятьсот вёрст! Кстати вы можете в Москве с ними встретиться, и они подробней поведают вам свою историю.

Татищев после встречи с рудоискателями и душевного с ними разговора, сообщил в Берг-коллегию о истории приключившейся с этими двумя сибирскими жителями, и попросил разрешения взять их с собой. Коллегия удовлетворила просьбу капитана.

И это не одно приобретение экспедиции. В Москве к Татищеву явился пушкарь Никон Шаламов, бывший прежде рудоискателем в Кунгуре, а затем отданный в солдаты. Он также привез с собой, будучи «провожатым за казною», образцы руды. Берг-коллегия одобрила просьбу Татищева взять и его с собой на Урал.

Главное заведывание всеми заводскими приходами и расходами назначили берг-шрейбера Патрушева и поскольку тому «одному трудно справиться со счетными делами», взяли Петра Клушина с жалованьем «против молодого подьячего». Клушин оказался ценным помощником и позднее неплохо проявил себя в качестве чиновника в системе управления уральскими заводами. Сам же Патрушев был хорошим приобретением для экспедиции, имел хорошие знания и большой опыт, рудознатец, уроженец деревни Кашиной Тверской губернии, сын «трубника» при государевых палатах. В 1697 году в числе других русских учеников был послан для обучения рудному и монетному делу в Саксонию, откуда через год вернулся в Москву. В дальнейшем не раз бывал в экспедициях «для происку серебряных и медных руд», некоторое время он управлял имениями кронпринцессы Софии-Шарлотты.

На Урале Патрушев пробыл, по-видимому, до самой своей смерти; по крайней мере, де Геннин, сменивший Татищева, в одном из своих писем (в октябре 1722 года) говорит о болезни Патрушева, мешавшей последнему вести дела горного начальства. Как деятель самостоятельный, Патрушев не имел значения, но заслуживает памяти, как один из первых русских, получивших специальное образование за границей, как полезный и сведущий исполнитель в административной машине Петровской эпохи.

Надо сказать, ради справедливости, что жалование из участников экспедиции было повышено не только Блиеру, а и всем специалистам горного дела, отправившимся с Татищевым. Так, его толмачу и постоянному спутнику Яну Павлу Бривцыну положили – шестьдесят рублей, бергшрейберу И. К. Патрушеву – сто рублей. Рудоискателям («доносителям») П. Сталову и Зуеву увеличили жалованье с шести до двенадцати рублей в год, «школьным ученикам» же положили в полтора раза больше. Сам Татищев прибавки не получил. Ему по-прежнему полагалось сто восемьдесят рублей, соответствующих жалованью по чину. Помимо того, ему выделили «рационы» на двух денщиков (по семь рублей девяносто шесть копеек в год). Выдавались также «прогоны», проездные на дорогу от Петербурга до Москвы, из расчета по два рубля пятнадцать копеек за одноконную подводу (717 верст конной дороги).

Следующее письмо В. Н. Татищев направил Брюсу из Москвы 26 апреля 1720 года. В его начале было помещено такое обращение: «Я, надеяся на высокую вашу к себе милость, взял из дому вашего книгу францускую для обучения языка, и, хотя в других нужду имел, но не смел дерзнуть бес повеления вашего. Ежели же и оною изволите потребовать, повелите ко мне отписать, дабы немедля возвратить мог». После этого Татищев переключался на коллежские дела и сообщал Брюсу следующее: «Данила Воронов сказывал мне, что он имеет книг на немецком, латинском, француском, италианском языках до 130 о разных искуствах, а особливо о взыскании минералей и горных искуств, но оныя запечатаны у него за доимку из надворного суда». В связи с этим Татищев писал, что он провел переговоры с судьями, которые ему рекомендовали «подать доношение, что те книги к рудным делам потребны», чтобы их передали «за доимочныя деньги» в коллегию. Дело в том, что Д. Воронов был должен еще Приказу рудных дел немалую сумму – 1900 рублей, в связи с чем его имущество было арестовано, а к 1720 году право требования этого долга перешло к Берг-Мануфактур-коллегии. В. Н. Татищев, узнав о возможности пополнить коллежскую библиотеку, решил обратиться по этому вопросу к Я. В. Брюсу: «Я того без указу вашего зделать не смею. И ежели Вы изволите о том ко мне отписать, я надеюся, что еще указ ваш меня здесь застанет». Это обращение возымело эффект: Я. В. Брюс направил письмо в коллегию, которая 27 мая 1720 года «приказала послать в надворный суд указ о немедленной высылке всех запечатанных книг Воронова в столицу».

Подготовка экспедиции в Москве подходила к концу, подходила пора продолжить путь на Урал.

Одиннадцатого июля экспедиция прибыла в Казань. Нашим путешественникам сразу бросилось в глаза, что торговля занимает одно из важных мест в развитии экономики города, а возможно и государства.

Так и оказалось. Благодаря активности купцов, казанские рынки были наполнены высококачественными товарами, из-за чего купцам не выгодно было вкладывать свои сбережения в развитие промышленности, и они развивали торговлю. Большое значение в экономике края играло возникшее в 1718 году Казанское адмиралтейство.

Вместе с тем, в ногу времени, облик Казани не мог не меняться в связи с постройкой и новых промышленных предприятий. Появляется «Пумповый» завод в 1712 году, имевший десять зданий, Казенная суконная фабрика, построенная в 1714 году, так же владела несколькими зданиями. Вначале она принадлежала государству, а затем (после 1724 года) переходила из рук в руки купцов И. Микляева, А. Дряблова и И. Осокина. Работные люди мануфактуры в массе своей состояли из крепостных приписных крестьян Казанской губернии. Около фабрики выросла Суконная слобода, где они и проживали. Появились новые и развивались старые частные предприятия. Интенсивно строились каменные церкви. Так, в 1722 году в Мокрой слободе открывается Ильинская церковь. Самой монументальной постройкой города стал Петропавловский собор, построенный купцом Михляевым в 1722–1726 годах.

Существенную роль в экономике края играл гужевой транспорт. Казань стояла на перекрестке сухопутных путей. Позднее план Татищева воплотится в строительстве дороги Казань-Пермь-Екатеринбург, т. е. участка будущего Сибирского тракта (введён в строй в 1754 год), который пересёк Камеко – Вятское междуречье через территорию современной северной Удмуртии. Через город проходила дорога, соединявшая Москву, а с 1703 года и Петербург с Уралом и Сибирью (Москва-Казань-Екатеринбург-Тюмень).

Из Казани, в свою очередь, вывозились товары в Архангельск, Астрахань, Оренбург и на Ирбитскую ярмарку и, конечно, в Петербург и саму Москву. Это были воск, сало, мед, пух, щетина, кожа, медь, мыло, хлеб, пшено, повозки, холст, обувь, сукна и др. Казань, по существу, превратилась в один из главных транзитных пунктов российско-восточной торговли, и это способствовало быстрому восстановлению его торгового значения. Татарские купцы вывозили различные товары в Нижний Новгород, Троицк, в уральские города на ярмарки. К 18 веку относится завязывание постоянных экономических связей с Китаем.

Петропавловский собор в Казани

Татищев посмотрел вдаль, да вон там у Волги стояло лагерем войско Ивана Грозного при осаде Казани. Минуло уже сто шестьдесят восемь лет с тех дней. Он широко вздохнул, набрав волжский воздух в грудь, и с шумом выпустил его через ноздри. Потом, понаблюдав за рекой, представляя события тех лет, не спеша вышел из Спасских ворот Кремля и направился сквозь торговые ряды к Чёрному озеру по кривой улочке, в конце которой на откосе горы сосредоточены были деревянные лавки, парусиновые палатки с разным товаром, тут же продавали продукты.

Июльская жара давала о себе знать, поэтому он двигался не спеша, иногда останавливаясь в тени зданий, деревьев, под навесами лавочек торговцев. Внезапно встал как вкопанный, увидев на дверях лошадиную шкуру.

– Э, мил человек, – обратился он к продавцу фруктов, сидевшего со своим товаром неподалеку, – шкуру лошади продают?

Тот засмеялся, замахав руками, будто отмахиваясь от налетевших на него насекомых:

– Зачем шкура, начальника! Какой шкура? Мясо продаётся, свежий конина!

– Он продолжал улыбаться во весь рот, рассматривая незнакомца, потом, почувствовав к нему доверие, промолвил, – Шкура висит, есть свежий мясо! И, по секрету посоветовал, – Смотри, может её только вымочили в воде, пыль глаза пустить, что она свежеснятая! Хитрость такая есть, начальника! Внимательно выбирай мясо, торговаться надо, нюхать надо, щупать руками надо! И снова разразился весёлым смехом.

Татищев засмеялся в ответ весёлому торговцу, похлопал его по плечу и кинул ему мелкую монету:

– Спасибо, дорогой, за ценные советы! Хорошей торговли тебе сегодня!

В других торговых рядах – улицах так же шла оживленная торговля железными и деревянными изделиями, хозяйственным инвентарем, впрочем, как и сто лет назад. Но город в 18 веке разрастался, начав развиваться в западную и северную стороны от Казанки.

А.И. Тумашев. Казань перед закатом. 1988

На третий день по приезду в Казань, 14 июля, Татищеву подал доношение служивший в местном гарнизоне капитан Еран Берглин. В нем он сообщал: «Уведомился я, что Его царское величество требует служителей к делам горным, а я от младенчества моего взрос и обучился горных дел в Швеции при Фалянских медных заводах и потом служил в шведской армии, а при Полтаве пленен и 1719 году принял я Его царского величества службу в казанской гварнизон при Каминганове полку и служу капитаном, а ныне имею охоту паки служит у горных дел, каким чином по достоинству моему <…> коллегия определит». Блиер на вопрос Татищева о годности просителя, отписал, что «оной капитан, по разговорам видно, что имеет в тех делах немалое основание».

И вот события стали развиваться стремительно, как Татищев и не ожидал. Он обратился по данному вопросу к губернатору Салтыкову А.С., т. к. Берглин был бывшим пленным, находившимся на действительной российской военной службе, т. е. был в подчинении Военной коллегии. Соответственно, разрешение Берг-Мануфактур-коллегии привлекать пленных шведов на него не распространялось.

Салтыков Алексей Петрович один из бояр петровского времени, обширного русского графского, светлейшего княжеского и древнего дворянского рода ветви боярского рода Морозовых – московский и казанский губернатор.

В 1718 году Салтыков принимал участие в суде над царевичем Алексеем и подписал его смертный приговор. Указом от 2 мая 1719 года Алексей Петрович Салтыков назначается казанским губернатором. Как гласят сохранившиеся о нём воспоминания, кроме обычных вопросов губернского хозяйства, ему в этой должности доставляли много забот дела, которыми особенно интересовался Петр. Содействовал постройке судов для персидского похода и заготовлял провиант, разыскивал золотую руду, по указанию башкирца с Симбирской дороги, распределял по губернии лифляндских косцов для обучения крестьян снимать хлеб косами, наблюдал за малолетними крещеными татарами, отыскивал для государя девять ишаков, пересылал для кунсткамеры живого петуха о четырех ногах и монстра-младенца.

– Алексей Петрович, как понимаю, доношение капитана Берглина у вас не вызывает отрицательных мыслей, – Татищев посмотрел на губернатора, – А что, может вы дадите распоряжение на отправку в экспедицию и шведского драбанта (драбанты – телохранители шведских монархов) капрала Ригеля, больно он «доброй химкикус, человек изрядной» и «в пробовании металей сказывается весьма искусен»?

– Нет увольте меня, Василий Никитич, увольте, капрал находится «в железах за побег и за убийство одного черемиса, которого при поимке заколол… и освободить его не смею».

И вот прошёл после встречи всего один день, а Татищев Василий Никитич 15 июля 1720 года уже получил извещение из Казанской губернской канцелярии, что может взять с собой капитана Берглина, будущего бессменного управителя Егошихинского завода, названного тамошними людьми в дальнейшем Юрья Петровичем. При этом канцелярия сообщала, что капитан получал на службе в год 66 рублей жалования.

Вечером того же дня, проверив членов экспедиции на наличие и выполнение ими поручений, Татищев и Блиер сидели за столом в выделенном кабинете для экспедиции и обсуждали стоящие перед ними задачи.

– Иоганн Фридрихович, вот пишу письмо в Берг-коллегию о ходе экспедиции, пребывании в Казани, да неловко сообщать на счёт капитана Берглина, не рассудят там это за самоуправство, да в придачу милейшего губернатора подведём?

– А ты не пиши, Василий Никитич, в коллегию, напиши самому президенту и главе артиллерии Якову Вилимовичу Брюсу, он знает тебя не первый год, рассудит.

– И вправду, Иоганн Фридрихович, так и сделаю!

И Татищев сообщил в письме Брюсу, что просьба об отпуске с ним Берглина для губернатора А. П. Салтыкова была «не без труда без повеления Военной коллегии. Однакож для вашего превосходительства то учинил за таким моим обещанием, что, ежели противно будет Военной коллегии, ваше превосходительство охранить его в том подщитесь». Чтобы оправдать в глазах Брюса такое самоуправство, Татищев сообщал, что Берглин «не без ума и трудолюбив; отчим его был при Фалюнских заводах бергмейстером». Каснулся он и капитана Ригеля с просьбой направить того с ними в экспедицию.

Испытывая полную личную преданность Брюсу и понимая важность для него всех деталей состояния государственных дел на местах, параллельно основным делам, за несколько дней пребывания в Казани, Татищев проверил все артиллерийское хозяйство города, пороховые погреба, кратко описал состояние крепости в Казани. Внимание его в письме коснулась и одна старинная пушка «с персоною и гербом короля гиспанского».

К моменту написания этого письма Берг-Мануфактур-коллегия еще ведала и неметаллургическими мануфактурами, включая и суконные, которые по наблюдениям Татищева, работали спустя рукава: «Уведомился я здесь от некоторых, что суконныя компанейщики, взяв деньги, не весьма радеют о устроении заводов, но торгуют иным и в долги раздают, а довольны тем, что служеб и постоев свободились, яко Томсон (И. Тамес) о своих компанейщиках в Москве многократно мне говаривал».

Неудовлетворительным нашли Татищев и Блиер также состояние медных плавилен на реке Сарали, отданных на откуп казанским предпринимателям. Татищев советовал коллегии передать эти предприятия в другие руки.

Впервые им была получена и передана Брюсу информация о Демидовых: «Еще же и о Демидовых заводах сказывают, что он места, на которыя ему указ дан, оставляет, а промышляет на других, а где и ему удалели, будто других не допущает, однакож письменно того никто не показал».

Я. В. Брюс, получив от Татищева 31 августа 1720 года письмо, в целом отнесся положительно к действиям своего подчиненного. 5 сентября он от имени Берг-Мануфактур-коллегии обратился в Военную коллегию с просьбой разрешить Татищеву и Блиеру в Казанской и Сибирской губерниях принимать под их начало «швецких арестантов из офицеров и протчих служителей, и хотя которые уже и службу приняли, ежели найдутца к рудному делу способныя». 30 сентября Военная коллегия приняла указ, разрешавший такие действия.

Таким образом, хоть и постфактум, действия Татищева в отношении Берглина получили юридическую подоплеку.

Кунгур был основан в 1648 году как острог близ места впадения речки Кунгур в реку Ирень, в пятнадцати километрах к юго-западу от современного города, – на «порожней земле, купленной русскими людьми у Иренских татар» чердынскими и Соликамскими воеводами. Название, данное по реке, как полагают, произошло от тюркского слова «ункур» или «унгур» – «пещера, теснина, щель в скалах». По другой версии название переводится как «темный, бурый, смуглый».

В 1662 году во время восстания башкир поселение было уничтожено, а большинство жителей убито. В 1663 году Кунгур был заложен повторно, но уже на другом месте – в междуречье рек Сылва и Ирень (на прежнем месте сейчас стоит село Троицк). В то время тут уже стояло село Мысовское. Здесь построили деревянный кремль, имевший восемь башен с бойницами. Внутри размещались воеводский дом, канцелярия, церковь и др.

Татищев и Блиер, посоветовавшись, приняли решение – экспедицию из Казани в Кунгур со всем оборудованием и имуществом отправить водой под началом берг-шрейбера Ивана Патрушева, а самим ехать туда почтовой дорогой. Отправив струги с людьми, с богом выехали перекрестившись, и взяли курс на Осу. Лошади бежали споро и для такого типа передвижения, достаточно быстро. Дорога была дальняя и располагала к разговорам.

– Иоганн Фридрихович, – Татищев откинувшись на сиденье, посмотрел на Блиера, – Вы ж не раз бывали в Кунгуре, на Урале?

– Совершенно точно, Василий Никитич, я первый раз побывал в 1705 году в Кунгурском уезде, потом переехал в Верхотурский и дальше в Тобольский уезд Сибирской губернии, где изучал ряд рудных месторождений, побывал и на Уктусском горном заводе. Потом в 1713 году во второй раз побывал на Урале. Основная цель тогда моей поездки сводилась к осмотру Шиловского железного рудника.

– Да, помотало Вас, Иоганн Фридрихович, по буеракам, лесам в поисках руды. Оно и понятно, вон тульские кузнецы-оружейники не хотят работать с домашним железом, подавай им металл от голландцев и англичан через Архангельск. Как считаете, правильное направление на Урал за металлом для государства выбрано?

– А как нет, капитан, как нет! Анализы, доставляемые в Москву, показывают замечательные результаты. Вон из Невьянской руды тульский Антуфьев льёт железо «не хуже свицкого (швецкого)»!

Так в разговорах между собой коротали время. Природа была в летней своей красе, по ходу движения по сторонам стояли развесистые дубы, смешанные с другими деревьями. А от поселения Дуброва дубы уже не встречались, а только шли березы и ели, порой переходившие в берёзовые рощи или хвойные леса.

– А знаешь, Василий Никитич, как отмечают пройденный путь местные? У них принят особый способ отмечать расстояние между населенными пунктами. Татары называют его «алечак», вотяки – «чумкас», черемисы называют «кошмаш», а русские приняли название вотяков и говорят «чумкас». По их меркам это составляет не более пяти вёрст. Во всех местах, если заметил, где мы меняли лошадей, для удобства считается, что проехали один «чумкас», то есть пять вёрст, хотя иногда это расстояние бывает значительно больше. По таким расчётам от Казани до Осы – 717 «вёрст».

– Я вот заметил, Иоганн Фридрихович, порой лошади проходят иногда по 14–15 часов без кормления и по ним, невозможно сказать, что они очень устали, удивительное дело!

– До Осы доедем, сменим лошадей, ваше благородие, – Возница посмотрел на Татищева, – Остановку будем делать ли?

– Как смотришь, Иоганн Фридрихович, не устал случаем? – Татищев обратился к спутнику, который был на порядок его старше.

– Нет, Василий Никитич, давай сразу на Бурму, а там уже и передохнём.

– Смотрите, господа, путь не близок, до Бурмы пройдём пятьдесят четыре версты, да всё лесом – лесом больше, – возница гикнул и огрел лошадей плетью, – Пошли родимые, пошли!

Деревню Бурма местные жители называют Байки. Они говорят, что это название неверное, но в деревне жил человек в своё время, носивший это имя. Он помогал всем, кто к нему обращался. Татары, живущие здесь, относятся к кунгурским татарам, и как объяснил переводчик Татищеву, у них другой диалект по сравнению с казанскими.

Приехав в Бурму и передохнув, Татищев вышел на крыльцо и увидел прошедшую мимо в годах, но не потерявшую привлекательности женщину. На ней было надето длинное, тонкое платье, подпоясанное на талии широким шарфом. К наряду был привязан амулет-косточка из колена бобра. «Чудно!» – подумал капитан, – «Чудно!» Потом ему рассказали, что женщины носят его, если у них болят ноги.

Вскорости передохнув и поменяв лошадей, отправились дальше. Проехав деревню Устурка, в этот же день, 30 июля, к обеду Татищев и Блиер приехали в город Кунгур. Не дожидаясь приезда основной части экспедиции с оборудованием и материалами, приступили к работе.

Вид на центральную часть города Кунгура. Ретушь по фото XIX века

Здесь им уже были выделены казенные дворы и кое-какие материалы. Ещё в пути на Казань 1 июля 1720 года, когда до Кунгура было далеко, их догнал указ Берг-Мануфактур-коллегии от 24 марта 1720 года. Согласно этому указу, Татищеву и Блиеру предписывалось взять под свой контроль государственные Уктусский и, как позднее выяснилось, Алапаевский заводы. К этому времени на Урале в государственной собственности было три завода: Уктусский, Алапаевский и Каменский. Все три были железоделательными и находились в управлении Сибирской губернии. Однако в Берг-Мануфактур-коллегии узнали, что на Уктусе какое-то время плавили медь. В надежде возобновить плавку этого столь нужного металла в столице решили забрать завод под власть коллегии вместе со всем оборудованием и персоналом. А раз комиссар Т. М. Бурцев, управлявший Уктусским заводом, был одновременно и управляющим Алапаевским, то получилось, что коллегия вместо одного завода забрала сразу два. Татищев и Блиер, выполняя распоряжения коллегии, по прибытии в Кунгур, затребовали сведения о состоянии Уктусского и Алапаевского заводов от Бурцева, ему от Татищева был отправлен указ «о сочинении надлежащих ведомостей о состоянии заводов, також о приходе и росходе денежной казны и припасов, о числе мастеров, работников, и что кто зделал»

Слух о прибывших сразу распространился и за пределы воеводской канцелярии. И к Татищеву, как будто его давно ждали, пошли старатели. Крестьянин Федор Мальцев и татарин Боляк Русаев принесли образцы руд из разных месторождений, либо неизвестных местному начальству, либо из тех, где, по их уверению, руда «вынута вся». Татищев выдал рудоискателям по два рубля «за их усердие, паче же для прикладу другим, чтобы всяк охоту лучше возымел». Оба были приняты на службу с платой по девяносто копеек в месяц.

По приходу в Кунгур Патрушева с людьми основной части экспедиции, сам Иван Кузьмич оказался сильно заболевшим дорогой, разместив всех и введя в курс дел, сразу приступили к проверке местных рудников. На первое время определили к копке руды тех людей, которые и были в распоряжении экспедиции (десять человек).

Татищев и Блиер осмотрели строения, оставшиеся от прежнего казенного медеплавильного завода, окрестные рудники и шахты, разослали местных рудоискателей в уезд и Башкирию для поисков новых месторождений медной руды. Глазам Татищева и Блиера предстала печальная картина разрушений: от завода на речке Мазуевке почти ничего не осталось, шахты и рудники были завалены и затоплены водой. При этом трудности возникли с первых шагов поисков. Во-первых, не хватало мастеров, во-вторых, найденная руда залегала не жилами, а флецами (слоями). В то же время Блиер был «флецным делам не искусен». Как результат, без соответствующих специалистов экспедиция не могла начать промышленную плавку меди в Кунгурском уезде. С каждым днём приходило осознание, что нужно что-то менять и наскоком здесь не обойтись. В постоянном режиме стали решать возникающие вопросы Татищев и Блиер.

– Иоганн Фридрихович, десять человек наших погоду не сделают, следует увеличивать фронт работ, думаю нужно прибегнуть к труду вольнонаемных людей.

Однако, несмотря на трехкратное объявление, желающих было мало. Объяснялось это тем, что прежние управители завода, привлекая крестьян Кунгурского уезда к работе, большей частью не платили им. Естественно, что население не доверяло и новому начальству и не сразу откликнулось на его призывы.

– Я предлагаю, Василий Никитич, наиболее выгодно вести разработку на реке Мулянке, я перелопатил всё вокруг, это наиболее подходящее место!

В 1720–1722 годах по распоряжению Татищева и Блиера здесь развернулась работа, и к осени 1722 года было накопано несколько тысяч пудов медной руды.

– Согласен! Нужны рычаги для управления и обеспечения работ, Иоганн Фридрихович, думаю вы меня в этом поддержите, есть предложение создать орган по организации горных дел. Мы наведём порядок в этом болоте, я вам обещаю!

И Татищев в июле 1720 года впервые создаёт специальный орган управления казенными заводами: Канцелярию горных дел и встаёт во главе ее руководства.

– Ох и трудную ношу взваливаешь, Василий Никитич, и не просто трудную, но и опасную в этой Тмутаракани.

– Да! И без знаний рудного дела мы ничего не добьёмся на перспективу, буду набирать «человек тридцать» «из обретающихся в Сибирской губернии дворянских детей» и не отосланных в Петербург. «А ежели таковых недовольно будет, то подьячих детей и обучать горным делам».

Дворянских детей, не отосланных в Петербург, найти в Сибирской губернии не смогли: они попрятались основательно. Но коллегия разрешила открыть школу для детей разночинцев, чтобы «обучать их цифири, геометрии и горным делам». Уже в 1721 году такая школа начала занятия.

– А вы слышали про пещеру местную, Иоганн Фридрихович, – отвлёкшись от дел вдруг спросил Татищев?

– Так Семён Ремезов её описывал, как не слышать, слышать приходилось!

Позднее Татищев напишет: «Близ Кунгура у реки Сылва есть пещера великая под землею в известном камне, в долготе ходу по горе близ версты есть, внутри оныя суть такие места пространные, якобы великия полаты али церковь, а другие уские и едва проходимые скважни, в одном месте есть стоячее очень чистое озерко».

Он выражал большое недовольство неточностями Ремезова в описании пещеры, говоря, что такое ощущение, что тот описал пещеру довольствуясь слухами, сам при том на ней не бывал.

Уже 13 сентября Татищев и Берглин подготовили доношение в Берг-Мануфактур-коллегию, где подвели промежуточный итог своей деятельности. Василий Никитич и Иоганн Фридрихович в нём доложили об организации добычи медной руды в двух местах и трудностях её добычи в здешних местах, прямо заявили коллегии: «Без мастеров не можем ничего знатного начинать». Так как Берглин непосредственно следил за ходом работ, Татищев и Блиер предложили «учинить его берг-фохтом или унтер-берг-мейстером», писали, что «жалованье ему даем, как он получал в Казани, половинное, чина ж ему назначит не можем, понеже неизвестны, какие здесь чины изволите определить». Просили разрешения переместиться на постоянной основе из Кунгура на Уктус.

– Да трудны дела, – Татищев расхаживал по комнате, чувствуя полную неудовлетворённость от состояния дел, – С утра как белка в колесе и до позднего вечера, а медленно дела идут, ой, медленно! С дорогами нужно что-то делать, да пленные шведы вон недалече, у них есть и горных дел умельцы, а тут картограф знатный объявился, как его Филипп Иоганн Табберт, да Табберт. Всё вперёд, так письмо в Берг-коллегию и в путь в Соль Камскую, нужно пообщаться с пленными, подобрать нужных, а то пока Москва суетиться начнёт и год пройдёт впустую.

В 1709 году в плен было взято семнадцать тысяч шведских солдат и офицеров. Нижние чины попали на заводы и рудники, а офицеры – в крупные города. Около тысячи пленных непростого роду-племени в 1711 году сослали в Тобольск. Среди них оказался капитан Филипп Иоганн Табберт, будущий исследователь Сибири.

Уже 14 сентября 1720 года Татищев составил доношение только от своего имени, где сообщал, что «в Сибири есть из швецких арестантов искусной географ, которой может зделат добрую ланткарту». Татищев спрашивал коллегию: «Повелите ли его призвать и дать ему жалованье, дабы сочинил здешним местам, в чем я ему инструментами и трудом помогу, а надеюся, что он невеликих денег похочет». А то такой умнейший человек, а судьба распорядилась: он – дворянин, а таскает дрова, будто простой мужик. Впрочем, Табберт был ко всему привычен. Появился он на свет в 1676 году в городе Штральзунде, в многодетной семье. В свои 18 он – волонтер шведской армии, в звании капитана участвовал в Северной войне. В 1707 за военные заслуги получил дворянство и почетное дополнение к фамилии (фон Страленберг). Потом было Полтавское сражение…

– После отправки доношений в Берг-Мануфактур-коллегию, 15 сентября 1720 года Татищев поехал из Кунгура в Соль Камскую, где было размещено немало шведских пленных и прибыл туда 23 сентября.

По дорожкам бродили шведы в своей голубой форме, уже потрёпанной, кто в треуголках, а кто и без, да кто им форму приводить в порядок в плену будет. Бывшим офицерам разрешалось свободно ходить по городу. Конечно, свобода была относительной. Чтобы ссыльные не сбежали, за ними вели присмотр специально назначенные лица. Каждый пленный получал из казны по две деньги и полтора четверика ржи в месяц. Негусто. Поэтому шведам разрешалось зарабатывать на жизнь.

«Шведские пленные на строительстве Петербурга». Рисунок шведского военнопленного Карла Фридерика Койета, 1722 г.

Татищев тут же сторговался с одним из пленных и приобрел у него за два рубля печатную Библию на французском языке.

– Спасибо, служивый, буду учить как приеду назад в Кунгур, – полистав книгу, засунул в походную сумку, – Сегодня, наверное, его день, если с первых шагов начинает везти, вот и Библию приобрёл нежданно, – улыбнувшись направился в домик коменданта лагеря.

На площади перед бараками, пленные выстроились неровными рядами, вокруг стоял шум от обсуждения причин внезапного построения. Со всех сторон начали подходить любопытные. Какая-то собака бегала перед строем и кусала старшего, отдававшего распоряжение офицера за сапоги, вызывая хохот у стоявших.

– Шарик, а ну куси его, куси повыше, где помягче га-га-га, ха-ха-ха! – хохот нарастал.

Офицер то и дело дрыгал ногой, пытаясь отбиться от назойливой собаки:

– Гирдхер, что пасть раззявил, убери сейчас же псину! Убери я сказал!

Невысокий малый рванул к начальству, попытался схватить собаку, но она юркнула между рук солдата и разразилась на него громким лаем, что вызвало новый приступ смеха. Наконец Гирдрех схватил её в охапку и потащил за стоящие домики.

Татищев вышел перед строем, обвёл глазами стоявших:

– Ну что посмеялись, а теперь к делу. Мне необходимо подобрать людей для работы в экспедиции на Урале по поиску руды, организации производства, постройке заводов, выпуска металла и всё что связано с этими процессами, у кого есть подобное образование и желание к этому, после построения прошу в кабинет ландрата И. М. Кологривова. В строю засмеялись, вспомнив как перед построением, Кологривов отбивался от пса.

В 1716 году Петр предписал Сенату назначать в ландраты офицеров, получивших отставку за старостью или за ранами, особенно тех из них, которые не имеют за собою никаких населенных земель. Такое назначение получало, следовательно, характер пенсии в награду за военную службу, «ибо не без греха есть в том, – признавался царь, – что такие, которые много служили, те забыты и скитаются, а которые нигде не служили – тунеядцы – те многие по прихотям губернаторским в губерниях взысканы чинами и получают жалованье довольное». По этому указу ландраты уже не только не должны были избираться местным дворянством, но даже могли совсем не принадлежать к местному землевладельческому классу, так как указ рекомендовал преимущественно назначать в ландраты таких офицеров, у которых не было земельной собственности.

Третьего октября Татищев сообщил ландрату И. М. Кологривову, что «желают быть в службе у горных дел из швецких пленников порутчик Баск, провиантмейстер Салдан» и просил отпустить их с ним, что и было сделано Кологривовым пятого октября. Очень понравился Татищеву и обер-фейерверкер Х. Шульц, владевший навыками, умевший читать и составлять чертежи, которого он взял себе на заметку. В этот же день Татищев с двумя Каролинами выехал из Соли Камской в Кунгур, куда прибыл одиннадцатого октября.

Филипп Иоганн Табберт, которого тоболяки звали на свой манер Иваном Филипповичем в плену составил первую обстоятельную карту Сибири. Над чертежом этим неустанно трудился и радовался, что складывается полезный чертеж, но его он как-то лишился в одночасье.

«Судьба первой сибирской карты была чисто каторжная: экземпляр ее выкраден вместе с сундуками Табберта в 1715 году, во время большого тобольского пожара. Трудолюбивый швед взялся снова за эту мешковатую работу, второй экземпляр карты отобран у него губернатором Гагариным, с угрозой ссылки на Ледовитое море за подобные работы. Когда последовал арест Гагарина, Табберт в третий раз начинает рисовать карту. Последняя была представлена царю Петру и так она ему понравилась, что предлагал автору остаться по заключению мира в России в звании начальствующего над землемерною частью. Однако швед предпочел возвратиться на родину», – рассказывает «Сибирская торговая газета» от 29 августа 1898 года.

Табберту удалось разведать, где находятся похищенные его чемодан и карта. Но как пленный он не смог предъявить права на свои вещи, обернулось бы это большими для него неприятностями.

Позже автор узнал, что в Амстердаме в 1725–1726 годы анонимно издали карту «пленных шведских офицеров». Филипп увидел, что это его работа – та самая карта, которую у него отобрал Гагарин. А та, что приглянулась Петру I, сослужила добрую службу. По ее материалам был составлен географический чертеж Камчатки.

Татищеву не удалось встретиться с Таббертом ни в 1720, ни в 1721 годах, но пройдёт немного времени и 17 января 1723 Татищев был отправлен в Тобольск. Вполне возможно, именно в январе 1723 он там и встретился наконец с учёным, где и сообщил ему свое мнение, что границу между Европой и Азией следует проводить по Уралу. Может его мнение и было учтено тем при «сочинении ландкарты» Сибири. Их следующая встреча произошла практически через год, осенью 1724 года в Швеции в Стокгольме, куда Пётр I отправил Татищева перенимать опыт в организации горнорудного дела и металлургии.

К зиме положение дел стало выправляться, но и трудностей хватало. Татищев предложил Берг-коллегии приписать к «горным делам» свыше двух десятков деревень Кунгурского и Уфимского уездов, расположенных в 40–70 верстах от Кунгура, рассчитывая использовать их население на заводских работах. Но Берг-коллегия, опасаясь недовольства башкир, не согласилась с Татищевым и разрешила ему приписать к горным делам только тех, которые «сами пожелают». Но таких не нашлось. Татищев тут же решил организовать покупку руды. Такой способ он считал более выгодным для казны, чем добычу наемными людьми. Образцы руд с указанием цены за пуд разослали по уезду и всем жителям объявили, что за сданную руду им будут платить «по доброте оной деньги». Предложение Татищева было одобрено Берг-коллегией, но реализация его началась фактически при Геннине.

Закончив дела в Кунгуре, Татищев и Блиер засобирались на Уктусский казенный завод. 24 декабря 1720 года, накануне отъезда на Уктус, Василий Никитич составил для бергшрейбера И. Ф. Патрушева специальную инструкцию о ведении дел в Кунгурской горной канцелярии совместно с капитаном Берглиным и «школьником» Калачевым. Согласно этой инструкции, денежные расходы требовалось записывать с расписками: «окладное жалованье по третям года». Отдельный пункт инструкции посвящался присылке из Кунгура на Уктус, куда переезжали Татищев и Блиер, и где в январе 1721 года было создано Сибирское горное начальство, отчетной документации. Ежемесячно полагалось присылать ведомости о приходе-расходе денежной казны и припасов, подписанные И. Ф. Патрушевым, а каждую треть года – табели всех заводских служителей, денег, припасов, а также табель требующихся «снастей», чтобы Татищев и Блиер «во отлучении могли состояние здешних заводов видеть». В случае прибытия на Кунгур курьеров с письмами для Татищева и Блиера корреспонденцию требовалось немедленно отправлять на Уктус с «посыльщиками».

Очевидно, если в сентябре 1720 в отношении Берглина были какие-то сомнения, то к концу декабря они фактически рассеялись, так что они сочли возможным принять такое решение без прямого одобрения коллегии. В итоге присутствие Берглина позволило Татищеву и Блиеру отъехать на Уктус и тратить как можно меньше времени на дела в Кунгуре.

Из Кунгура выехали обозом примерно из тридцати шести подвод. Опять дорога. Уральский край, ещё совсем недавно земля вогулов, раскинулся перед глазами Татищева. И чем ближе они с Блиером подъезжали к назначенному месту, тем он больше влюблялся в эти старые горы. В начале пути в основном росла берёза, потом сосны всё больше стали оттеснять русскую белоствольную красавицу и вот пошли поросшие сосновым лесом места. Тайга! В этой местности горы были не высокие и порой просто напоминали большие холмы, и только к северу вытягивались к небу. Домишки темнели в сугробах, выделяясь на общем фоне белыми снежными шапками крыш, стояли набычившись, опоясанные крепкими венцами брёвен из сосны, огороженные вросшими в землю добротными заборами – крепостями с огромными воротами, полностью прятавшие всю внутреннюю жизнь своих хозяев. Проехав от Кунгура двести девяносто три версты, прибыли в деревню Исток.

– Хорошо живут, крепко! Да тут по-другому и нельзя, суров уральский край, ой суров! – промелькнуло в голове Татищева.

– Иоганн Фридрихович, темнеет уже, давай определяться на постой, а уже завтра с утра выедем к заводу.

Отдав распоряжение возничему, постучались. В открывшуюся дверь, вырвался наружу пар теплого воздуха из дома. В сенках стряхнули снег, обмели валенки стоявшим в углу веником из веток берёзы без листьев, перетянутый в пучок такой же веточкой. В углу за висящей на стене одеждой, Татищев заметил сухой веник полыни, видно водружённый туда с лета от моли. Вошли в дом пригнувшись в низком проёме двери, переступая через порог. Перекрестились. С проёма русской печки под потолком, высунулась лохматая голова мальца, рассматривавшего вошедших. Рядом стояли чугунки, горшки, в «красном» углу иконостас с лампадкой, покрытый белым с узорами рушником-божником. Такие же полотенца свисали с полок. Хозяйка уже хлопотала за столом, собираясь потчевать гостей иван-чаем с пирогами и шанежками из черёмухи. Тут же стоял чугунок, из которого поднимался пар. Женщина только что ухватом вытащила его из печи. Запахло рассыпчатой картошечкой, и от распространившегося запаха захотелось есть. Увидев на столе большую чашку солёных груздей, Василий Никитич не удержался и, подцепив кусочек крепенького гриба, закинул себе лакомство в рот, захрустев, разжёвывая грибочек и при этом ощущая запах листьев смородины, вишни и хрена, положенные в грибы при засолке. Взяв чашку с грибами руками, поднес к лицу и вдохнул понравившийся грибной аромат, крякнул:

– Хорошо, хорошо живёте!

– Да где там, барин, хорошо! Живём, работаем, но не бедствуем, что правда, то правда! – Егор, хозяин избы, обтёр стекло запотевшей бутылки с мутной жидкостью и поставил на стол для дорогих гостей.

Ужин протекал в неспешных разговорах, который оживился после выпитых рюмок самогона на травах. Татищев живо интересовался у Егора жизнью местных крестьян, работных людей. Но чем больше он узнавал, тем думы его становились более тягучими от услышанных ответов об обманах при расчётах на заводах, о тяжёлом труде работных, постоянных побоях за провинности и прочей несправедливости со стороны местных властей и заводчиков.

– В результате произвола, Василий Никитич, притеснений разных, многие крестьяне уезда бегут в Сибирь-матушку искать лучшую жизнь. Да где она эта жизнь? – Егор запустил лапищу в бороду, и уже осоловелыми глазами от выпитого, посмотрел на капитана.

Порадовали Татищева только вести о том, что в окрестностях найдено не мало руды разной по берегам рек, да в отвалах горных, о том, что есть среди местных людишек – вогулы, знающие те места.

Степанычева Нина. «Старый Уктус».1999

На Уктусский казенный завод, переехав речку Черемшанку, откуда уже было рукой подать до места, прибыли следующим днём с 29 на 30 декабря к вечеру, преодолев ещё сорок две версты.

Татищев, прибыв на Урал, представляет на Урале казну. Поэтому всё, с его точки зрения, выгодное для казны он стремился сохранить за ней, во всём здесь беря пример у Якова Вилимовича Брюса. Одним из главных железоделательных предприятий, где Татищеву и Блиеру предстояло вникнуть во все заводские дела и навести порядок, и был Уктусский завод, основанный в 1702 году по инициативе думного дьяка Андрея Андреевича Виниуса. Первоначально он был доменно-передельным, а с 1717 года ввели регулярную медную плавку на рудах Полевского и Гумешевского месторождений.

До последнего времени завод работал, было выковано около ста тысяч пудов железа и около четырех тысяч пудов меди, но постепенно к 1720 году совсем уж захирел. Три дня потребовалось Татищеву на ознакомление с положением дел на Уктусском казенном заводе, которые его не порадовали: после пожара, учиненного башкирами, его восстановили, но не полностью.

И уже в январе 1721 года обер-фейерверкер Хенрик (Индрик) Шульц, шведский пленный, был вызван Татищевым на Уктус и вместе с ним ротмистр Петер Шенстрем (Шайнстром), которому Василий Никитич распорядился подобрать жильё, так как тот собирался привезти и семью. Также из Кунгура был запрошен капитан Берглин.

Василий Никитич с трудом забрался на гору, резко уходящую вверх, почти вертикально от реки Уктус (Патрушихи). Для этого ему понадобилось пройти на лыжах манси, подбитых шкурой лося, по пологому склону от слияния Уктуса и Исети в сторону плотины завода. Снега было уже прилично, но не запредельно. Однако, без лыж бродить по снежному лесу всё равно было бы не реально. Вокруг росли сосны с вкраплением между ними одиноких берёз, рябины и низкий поросший кустарник. В стороне виднелись заросли осины. На рябину опустилось два снегиря, краснея пушистыми грудками, вызвавших снегопад с ветки. Красивые птицы, здешние, уральские. Татищев подъехал к обрыву над рекой. Красота! За спиной у него волнами лежали Уктусские горы, а в даль за рекой, сверху было хорошо видно, местность выравнивалась и полого уходила на Шиловскую гору. Внизу расположился завод с плотиной.

Первое, что бросилось ему в глаза, – его неудобное расположение. Рудники на Шиловской горе были в запущенном состоянии, но могли дать достаточное количество высококачественной руды. Однако речка Уктус, на которой располагался завод, была настолько маловодной, что из шести имевшихся на заводе молотов она приводила в движение лишь два, «и то с немалым простоем», как доносил Татищев в коллегию.

– Место другое нужно для завода искать, тут и в лес не ходи, понятно! – Проскочило у него в голове.

В заводской конторе собрались мастера с завода, приехавшие Шульц и Берглин. Татищев и Блиер сидели за центральным столом. Первый перелистывал, испещрённые его же почерком листы бумаги, потом встал, огляделся, шум в конторе сразу стих.

– На повестке один вопрос, утверждение нового места завода, такое положение дел, когда из-за маловодности реки, работает только два молота из шести, неприемлемо. Это, думаю, каждому ясно. Нами всеми во многом проведена уже большая работа в этом направлении. Проговорены, пройдены и осмотрены все наиболее подходящие места в округе и подобрано наиболее, на наш взгляд, подходящее место для будущего завода. Это «в шести верстах место, положением берегов и доволством лесов веема удобно <…> А по разеуждению мастеров возможно на оном построить четыре домны и сорок молотов». Прошу высказываться. У кого какие есть ещё мнения? – Татищев посмотрел в зал.

– Так чего болтовнёй заниматься, мужики? Всё понятно уже, всё промерили, обсудили, – Ваше благородие, место хорошее, рядом Исеть полноводная, это вам не Уктус, места ровные, леса вокруг, подъезд хороший к заводу будет, нет тебе этих гор Уктусских. Так что, думаю, все поддержат, хорошее место! – В ответ в зале одобрительно загудели.

Итак, в голове Татищева родился план построить на реке Исеть огромный железоделательный завод. Он рассуждал: «На Урале в изобилии железная руда, а также присутствовали нужные для ковки железа мастера, значит сам бог велел строить завод, железоделательный завод!» Василий Никитич сам, без указа и совета из столицы, решил кардинально поменять направление работы экспедиции. Вместо организации медеплавильного производства, как предписывалось Берг-Мануфактур-коллегией, он счел необходимым взяться за развитие казенного железоделательного производства. Как результат, 2 февраля 1721 года были подготовлены два доношения, отправленные 6 февраля в Берг-Мануфактур-коллегию. Первое было подписано Татищевым и Блиером, второе, в котором речь шла о строительстве нового завода, – только Татищевым. И если коллегии он заявлял, что в год завод будет производить двести тысяч пудов, то уже Брюсу он обещал триста тысяч пудов. Старый лис Блиер не стал ставить подпись в письме противоречащему решениям и поставленным перед экспедицией задачам Берг-коллегией. Блиер дистанцировался от этой татищевской инициативы, решив не быть против и в то же время не принимать в ней участия.

И февраля 1721 года Василий Никитич Татищев отправляет Шульца «для учинения чертежей слободам Арамильской, Белоярской, Новопышминской и заводам Уктуским и Невьянским, дабы Государственная коллегия о положении мест, о реках, о озерах, болотах, лесах и рудных местах лучшее известие могли иметь и заводския состояния познать», Шульцу предписывалось «мужиков старых и о положении мест сведомых, где которая река почелась и где и в которую реку впала, об озерах, лесах и рудах, тако ж и о ростоянии всех деревень в каждой слободе дать известие». По её результатам в том числе, при непосредственном участии Татищева готовится план и чертёж будущего завода, 28 февраля документы на новый завод отправляются в Берг-коллегию.

В предложении коллегии подробно обосновывались преимущества перемещения завода. Многоводная Исеть будет в состоянии приводить в движение даже в сухое время двадцать молотов, а в остальное время до сорока молотов. Новое место было вдвое ближе к рудникам и богато лесом. По расчетам Татищева, завод мог бы давать ежегодно до двухсот тысяч пудов железа – немногим менее половины всего производимого в это время в России железа.

Н. В. Костина. «Заводу большому быть! Татищев выбирает место для Екатеринбурга». 2008

Татищев испрашивал двадцать пять тысяч рублей, «но не вдруг», то есть частями, обещая, что затраты окупятся за пять лет «или даже ближе». Себестоимость железа здесь не должна была превышать двадцать копеек, продавать же его можно было по сорок копеек за пуд.

Отправив Шульца в рабочую командировку, в этот же день Татищев и Блиер обследовали Алапаевский завод, при котором с 1711 года жили шведские пленные. По переписи на начало 1721 года числилось сто девяносто три военнопленных с женами и детьми, которые были на подхвате в работах при нём.

День стоял хороший, стояла ясная, тихая погода, дул небольшой ветерок и обманчиво светило морозное солнце, но было по-зимнему холодно. Татищев и Блиер, приехав, встретились с управляющим Бурцевым. Татищев посмотрел на опухшее лицо последнего, покрытое щетиной с кругами под глазами, махнул рукой:

– Идёмте, идёмте, любезный, не надо на меня дышать парами, как из винной бочки, извините за сравнение. Показывайте, показывайте, что тут у вас творится, – Татищев посмотрел на управляющего.

Пройдя по территории завода с неубранным снегом и торчащим из него мусором, Татищев посмотрел на Блиера, качающего головой от увиденного беспорядка.

– Пойдёмте в цеха, у вас там такой же бардак творится или лучше? – В ответ послышалось неловкое «мычание» Бурцева, покрывшегося от волнения красными пятнами на лице.

На входе их встретили подьячие П. Бугрышев и Ф. Попов, отдававшие поспешные команды рабочим, пытаясь навести хоть мало-мальский порядок.

Через два дня, посоветовавшись между собой, управлявшего заводом Луку Бурцева, которого Татищев и Блиер охарактеризовали «дураком и пьяницей», 13 января отправили в отставку, назначив исполнять обязанности подьячего П. Бугрышева, т. к. вполне подходящий на эту должность Беркман из пленных, не согласился стать управляющим и осуществлял только периодическую помощь. 14 февраля Татищев и Блиер вернулись на Уктус с ещё большими проблемами чем уезжали.

Василий Никитич постоянно, где бы не находился, думал, как выйти из создавшегося на Алапаевском заводе положения. Надеяться на Берг-коллегию дороже себе, уж больно далека и территориально и в своих решениях неповоротлива. В феврале 1721 года Татищев принял ряд важных мер для создания новых нормативных документов, упорядочивавших и регламентировавших заводское управление. А связано это было так же с тем, что на Урале Татищев столкнулся с проблемой, когда комиссары (управители) казенных заводов не имели ни необходимых знаний, ни административного опыта. И Татищев, и в дальнейшем Геннин жаловались на недостаток «добрых управителей» и просили Берг-коллегию прислать их на Урал. Заводские комиссары нуждались в наказе, которым они могли бы руководствоваться в повседневной работе. У Берг-коллегии, решавшей общие вопросы развития металлургии в стране, не было времени заняться этим. Решением по улучшению взаимодействия и управляемости на заводах явилось создание Сибирского горного начальства осенью 1721 года, которое разместилось на Уктусском заводе. В него входили Татищев, Блюер, Михаэлис. В связи с отъездом Татищева в Москву в январе 1722 года в состав горного начальства был включен берг-фохт Патрушев. Берг-коллегия обязала Михаэлиса обсуждать все дела совместно с Блюером и Патрушевым.

В рамках этих решений Татищев решил составить такой наказ, потому что без него, как он писал, «каждому править свое дело не без труда». В наказе комиссару Уктусского завода Т. Бурцеву от 27 февраля 1721 года он определил круг его обязанностей.

Наказ состоял из десяти глав. Чтобы дать хотя бы краткое представление о его содержании, перечислим названия глав. Первая – «О содержании канцелярии и канцелярских порядков», вторая – «О сборе денег» (имеются в виду платежи с приписных крестьян), третья – «О расходе денег и о строениях», четвертая – «О содержании мастеров и их должности», пятая – «О хранении лесов», шестая – «О работниках слобоцких и вольных», седьмая – «О школах», восьмая – «О содержании драгун», девятая – «О богадельнях» и, наконец, десятая – «О профосе». Наказ 1721 года был одобрен Берг-коллегией.

– Иоганн Фридрихович, слушай, тут написал наказы комиссару нашему на Уктусском заводе, тоже по стечению обстоятельств, Бурцеву. Пусть подключается, иначе завод совсем загнётся в Алапаевске.

– Да-да, Василий Никитич, весь в внимании.

– Наказ комиссару Уктусского завода Т. Бурцеву… Всего десять глав включил. Вот в третьей «О росходе денег и строениях» говорится, что комиссару с казначеем (заместителем по финансовым вопросам) осуществлять, в том числе контроль за финансами Алапаевского завода. И дальше расписал всё по этому вопросу, жду их предложения. Дальше нужно решать вопрос с управленческими кадрами.

Здесь произошёл следующий курьёз. 17 февраля 1721 года на данный завод был принят новый подьячий – восемнадцатилетний И.И. Мелентьев, сын плотинного мастера, который еще в 1720 году числился в качестве неокладного подьячего, очевидно, завершал обучение. Парнишка был еще молод и неопытен, а к тому же и весьма ленив. Уже 27 марта Татищев распорядился наказать его батогами «за непокорность в деле Государеве и леность».

Спустя два с лишним года в 1723 году, Татищев значительно переработал и дополнил наказ 1721 года с учетом опыта управления казенными заводами, приобретенного за это время. Все комиссары казенных заводов в своей деятельности руководствовались наказом 1723 года вплоть до 1735 года, когда был составлен Заводской устав. Наказы 1721 и 1723 годов послужили одним из источников для Горного и Заводского устава и «Наказа шихтмейстеру», составленных в 1735 году под руководством Татищева.

Ещё 22 января 1721 года он написал в Тобольск Сибирскому губернатору князю А.М. Черкасскому письмо, в котором просил приписать к Алапаевскому заводу три слободы. Чтобы ускорить решение накопившихся проблем между заводской и губернской властью, он выехал 1 марта в Тобольск, взяв с собой Берглина для агитации шведских каролинов на работу на Уктусском заводе.

В отличие от сравнительно небольших российских, Сибирская губерния была огромной территорией, в которой связь с отдельными городами и острогами затруднялась еще и плохими дорогами. Для лучшей организации управления по указу 1719 года она была разделена на три провинции: Тобольскую, Иркутскую и Енисейскую. Но Тобольск по-прежнему оставался главным и наиболее крупным городом Сибири. В это время здесь было 1153 двора на Верхнем и 2105 дворов на Нижнем посаде.

Подъезжая к нему, Татищев залюбовался на Кремль белокаменный, возвышавшийся над валом, на купола церквей. Какое-то чудо посреди белого безмолвия лесов и полей, раскинувшихся вокруг города на многие сотни вёрст.

– А сколько ж ты горел, родимый, а всё стоишь и только краше и краше, – Думал Василий Никитич, устремляя взор на сказочную картину города внезапно появившегося перед глазами.

Подъехав совсем близко, Татищев приказал остановиться и вышел перед въездом в Нижний посад, одноэтажный, с восточными караван – сараями, базарами, мастерскими, домами-усадьбами и иноземными слободами, напоминавший большой военизированный лагерь, по которому шло постоянное движение местных тобольских людей среди деревянных домишек и пленных шведов, одетых в свои уже поношенные мундиры.

Тобольск. Гравюра 17 век

– Хорош город, хорош, но далёк! Куда сподручнее построить такую же красоту вокруг нового завода у Уктуса! Там и дорога ближе, хоть в первопрестольную езжай, хоть на юг, хоть дальше в Сибирскую землю!

Забравшись обратно в возок, посмотрев в окно подумал:

– А Матвей Петрович (Гагарин) уж второй год как томится. Осерчал на него Государь за лихоимство, обман. Думал далеко Москва, ан нет оказалось, длинны руки у государства. А развернулся, вон даже шелковые обои с золочеными и серебряными цветами для большой залы своего дома на придумал сказывают. У Петра Алексеевича и того скромней хоромы поди!

Не знал любезный Василий Никитич тогда, подъезжая к Тобольску, что жить-то Гагарину осталось совсем не много, какой-то месяц всего. После следствия 16 марта 1721 года князь Гагарин Матвей Петрович 14 (25) марта 1721 года сенаторами князем А. Меншиковым, графом Ф. Апраксиным, графом Г. Головкиным, графом И. Мусинам-Пушкиным, П. Толстым, графом А. Матвеевым, князем Д. Голицыным, князем Д. Кантемиром, бароном П. Шафировым приговорён к смертной казни. 16 (27) марта 1721 года Гагарин был повешен под окнами Юстиц-коллегии в Санкт-Петербурге в присутствии царя, придворных и своих родственников.

С князем Черкасским встретились 10 марта на второй день по приезду в Тобольск, встретились хорошо, как старые знакомые.

– Вот приехал, Алексей Михайлович, совсем замаялся бегаючи между заводами, – засмеялся Татищев, – Никакого порядка, пьянство, да лихоимство, а Алапаевский завод совсем останавливается, работать некому. Да хотел бы с вашими пленными по картографии встретиться, переговорить, знатные у вас специалисты тут собрались, Государь и тот знает о них.

– Я распорядился, Василий Никитич, подобрать тебе для завода три слободы, этот вопрос мы решим, не переживай. А вот, что касается картографов, то был у меня не так и давно доктор медицины Даниэль Готлиб Мессершмидт, умнейший человек, был приглашён самим императором на службу для исследования России. Так уехал в экспедицию по Сибири 25 июня в прошедший год. Разрешил ему взять с собой помощниками пленного офицера Табберта и рисовальщиком Карла Шульмана. Так что изволь, ты ж с Табертом знаком на сколько я знаю, искусный географ, надо сказать!

– Жаль, жаль Алексей Михайлович, были у меня к нему вопросы, но что ж, подожду приезда, будет повод ещё раз приехать.

– Милости просим, Василий Никитич, всегда рад помочь чем могу!

Тобольск. 18 век

21 марта Татищев вместе с Берглиным и, пожелавшими работать у Татищева, шведскими офицерами «ритмейстером Андреясом Столгаммером да капитаном Присом», капралами Свеном Лунгреном и Эрихом Уттером убыли назад. 23 марта 1721 года указом Сибирской губернской канцелярии к заводу были приписаны три слободы. По проведенной в том же году переписи выяснилось, что в слободах проживало 7583 человека обоего пола, из которых к категории «работники», т. е. мужчины от 15 до 60 лет, относилось 1669 человек. В отличие от 193 шведов, которые вдобавок «зимою… за скудостию не работают», такое количество рабочих рук могло обеспечить сырьем Алапаевский завод.

Приписанная Невьянская слобода оказалась местом проживания сына боярского Я.Ю. Вистицкого, солидного возраста лет под шестьдесят, с семьёй. Он уже работал управляющим Алапаевского завода ранее, а поэтому являлся ценной находкой для Татищева в этот трудный период. Находясь в состоянии «крайней нужды» и принимая во внимание тот факт, что Вистицкий «напред сего у тех дел бывал», Василий Никитич назначил его 13 мая 1721 года управлять Алапаевским заводом вместе с подьячим Поповым. Этим же распоряжением Татищев отстранил подьячего Бугрышева от управления Алапаевским заводом по причине, что «беспрестанно пьет, а дела Государевы не отправляет». Вестицкий проработал на заводе с мая по декабрь 1721 года, после чего был отозван Сибирской губернской канцелярией на другую работу, передав дела новому управляющему.

Как-то перед Новым годом Василий Никитич зашёл в контору, где в этот момент находился Блиер, в сильном возбуждении, в руках держал сводку по работе Алапаевского завода с 1719 по 1721 годы.

– Иоганн Фридрихович! Вот слушай, вот послушай! – Улыбка не сходила с лица Татищева, он беспрестанно возбуждённо ходил от одной стены комнаты к другой, – О положительном эффекте произведенных нами с тобой изменений состава администрации Алапаевского завода, регламентации ее деятельности, а также обеспечения завода дополнительными трудовыми ресурсами свидетельствует следующая динамика заводского производства. Так, в 1719 году доменные печи Алапаевского завода дали 18862 пудов чугуна, из которого в том числе было выковано 7854 пудов 10 фунтов железа, т. е. в среднем завод давал по 1572 пудов чугуна и по 655 пудов железа в месяц. В 1720 годовая выплавка чугуна упала до 5,1 тысяч пудов. В 1721 с января по май, судя по ведомостям «о приходе и росходе заводских припасов», домны завода не работали. Плавка началась в мае после нашего с тобой вмешательства и назначением управляющим Вестицкого, когда было выплавлено 2231 пудов чугуна. Всего с мая по декабрь было выплавлено 20,9 тысяч пудов чугуна, т. е. по 2612 пудов в месяц. Не менее показательны в этом отношении и данные о выковке железа. За 1721 г. было выковано 9995 пудов 35 фунтов, т. е. в среднем завод стал давать по 833 пудов железа в месяц. Таким образом, по сравнению с показателями относительно благополучного 1719 года в 1721 году производство железа выросло на 27 %. А! Как тебе!

– Замечательно, Василий Никитич, просто нет слов, как замечательно!

Принимая во внимание, в каком состоянии Татищев и Блиер застали Алапаевский завод в начале 1721 года, это был существенный успех.

28 марта 1721 года Татищев получил долгожданный ответ из Берг-Мануфактур-коллегии на свои сентябрьские доношения. Он узнал, что 29 ноября 1720 года коллегия одобрила принятие на службу капитана Берглина и назначила ему жалованье десять рублей в месяц, разрешила оплатить работу картографа и его «сыскать и ланткарту велеть ему зделать». Первым тревожным звонком явилось указание заниматься умножением медных и серебряных заводов, а железоделательных в стране и так в достатке. Хотя это ещё был не запрет на строительство нового завода.

Произошло и первое столкновение Татищева и ставшими могущественными к тому времени Демидовыми, которые чувствовали себя до этого полноправными хозяевами на Урале. Обер-фейерверкер Хенрик Шульц, отправленный еще в феврале составить карты Уктусского и Невьянского заводов, столкнулся по прибытию на Невьянский завод с нежеланием со стороны его владельцев Демидовых с ним сотрудничать. Они «оного Шулца, как приехал к ним на заводы смотреть никуда не пустили, подвод за прогоны не дали и нанятся никому не велели».

Сказать, что Татищев был расстроен мало, он был взбешён, когда его, уполномоченного государством на ведение дел, просто проигнорировали.

– Так, так, так! Нужно ставить этих заевшихся заводчиков без роду и племени на место, – сверлила мысль в его голове, – Но как? К самому Государю вхожи стали, на «Вы» стали общаться с ним, мыслимое ли дело! Однако, есть всё же одна зацепка, это разрешение от Берг-коллегии на привлечение к работам Табберта! Так-так, где оно у меня, ага вот, смотрим, смотрим, – Татищев пальцем провёл по строчкам указа, – Вот! Прямо сказано, что привлечь пленного географа «сыскать и ланткарту велеть ему зделать». Фамилия не указана, чем не Шульц! Ну, что ж, господа хорошие, кузнецы – Демидовы, поговорим ещё с вами!

Татищев подвинул стул к столу и сел сочинять письмо Демидовым: «В связи с этим указанием вам предписывается «дать ему (Шульцу) двух или трех человек из мужиков, знающих о положении мест, чтоб ему рассказали, <…> и вам велеть ему дать от села до села подводы».

– А теперь, Акинфий, попробуй не выполнить указание от самой Берг-коллегии! На руках ещё Шульца отнесёте куда надо! – Татищев рассмеялся довольный своей задумкой.

– А ну-ка, позовите ко мне Берглина, – Продолжал он отдавать распоряжения, – Так, капитан, документы на ваше назначения прибыли, а поэтому, берёте с собой драгуна Э. Уттера, что с Тобольска и в Кунгур следуете, мы его определелили работать «по горному прямому обыкновению в шахте и в штолне», там пусть смотрит, чтобы «ходу руды не засыпать и не потерять и работников в лености не потакать». У него есть практика работы в шахте, хоть и небольшая, вот пусть там и следит за порядком! Вам всё понятно, вопросы есть?

– Раз нет, собирайтесь и выезжайте, у нас с Иоганном Фридриховичем ещё здесь много работы, поэтому мы пока остаёмся. Так что к 9 апреля должны быть на месте!

29 марта 1721 года к Татищеву обратился живший в Соли Камской «из шведских пленников новокрещеной Алексей Павлов» (до принятия православия – Карл Шедаль) с просьбой взять его к себе.

Василий Никитич внимательно изучил все данные по шведу и пришёл к выводу, что это достаточно подготовленный специалист и одобрил его прошение, приказав определить «для присмотру над работами, також чтоб и приказного порядку присматривался». Шедаль, приняв перед женитьбой православие, вместе с женой перебрался на завод. Там он неплохо себя зарекомендовал, так что уже 5 июля 1721 года Татищев и Блиер фактически назначили его управляющим приписанной к казенным заводам Уткинской слободы, где находилась пристань на реке Чусовой, с которой продукция казенных заводов отправлялась с Урала в Европейскую часть России.

Война, которая фактически длилась с 1700 по 1721 год между Шведским королевством и коалицией государств Северной Европы за обладание прибалтийскими землями и господство на Балтийском море и его побережье, закончилась поражением Швеции. Шведские пленные и среди них первые помощники Баск, Э. Беркман, С. Люнгрен, Салдан, А. Столгаммер, Прюс, П. Шенстрем, X. Шульц засобирались домой. 2 июня в доношении коллегии Татищев и Блиер пишут, что «шведов же сыскать (для работ) ныне трудно, понеже обнадежены миром». Татищев, понимая, что мир приведет к тому, что шведы покинут Урал, пытался успеть получить пользу хотя бы от находившихся в его распоряжении, но 6 февраля 1722 года на Уктус пришел указ, по которому следовало с Алапаевского завода шведских пленников отправить на Верхотурье, откуда они затем должны были последовать домой.

А.А. Алексеев-Свинкин. В.Н. Татищев. 1985

Удалось удержать только трех каролинов: Е. Берглина, Э. Уттера и А. Шедаля. Их выбор в немалой степени был связан с тем, что они лишились шансов вернуться на родину: первые два перешли на российскую службу, а последний и вовсе принял православие, что однозначно приравнивалось к принятию российского подданства. Татищевские мечты о привлечении значимого числа из знающих горное дело пленных оказались несбыточными.

Историк Киселев Михаил Александрович в своём исследовании «Уралошведские грезы Василия Татищева» пишет, что уже после его отбытия упомянутые три бывших каролина продолжили трудиться на Урале. Э. Уттер работал при добыче руды и к 1726 году дослужился до подштейгера, неплохой, но незначительной горной должности. А. Шедаль прослужил на должности управляющего Уткинской слободой самое меньшее до 1724 года. Однако после его смерти выяснится, что его служба не обошлась без финансовых злоупотреблений. Главным татищевским приобретением оказался капитан Е. Берглин, внесший существенный вклад в строительство и управление казенных заводов на Урале. В том числе он был одним из строителей Ягошихинского завода, который впоследствии преобразится в город Пермь. Осталось яркое свидетельство о качествах Берглина и его ответственном отношении к работе, оставленное берг-советником М. Михайлисом. Последний, посетив в начале декабря 1723 года строительство Ягошихинского завода, отмечал: «Тамошной капитан Берглин был в такой обиде, и в дишпорате (отчаяньи) приведен так, что я его, сожалев, а паче видел искуство его в горном деле, наивящее тех, которым бы тое знать подобает, також и правость ево». По свидетельству берг-советника, Берглин «со всею ревностию просил себе абшид (отставку) или его определить на другое место, ибо он показанное до него жестокость боле терпеть не мог». Михайлис отреагировал так: «Я его уговаривал, чтоб он имел терпение и уповал время лутчее». В связи с этим берг-советник отмечал: «Несть сие полезно <…>, ежели ево непорядочно трудить или в дишперацию привестить, понеже прилежности ево и правости ради еще много добра от него ожидаемо есть». Действительно, Берглин смог дождаться лучшего времени, принеся немало добра России. Он успешно продолжил свою карьеру и дослужился до должности руководителя Пермского горного начальства, уйдя в отставку в 1738 году.

Л. В. Мысаков Серия «Город». Уктусский завод. 1982

Однако самым большим ударом, самой большой неприятностью для Татищева явился вердикт Берг-Мануфактур-коллегии от 18 марта 1721 года на татищевское предложение по новому заводу – отказать в разрешении на строительство нового железодельного завода на реке Исеть. Коллегия решила строго пресечь несогласованную инициативу капитана, в связи с чем повелевала ему: «Железных заводов вновь до указу строить не велеть, а производить те, кои до сего времяни толко были, а паче ж производить ныне и старатца всеми мерами серебряные и медныя и серныя и квасцовыя заводы, которых заводов в Росии нет, а железных везде доволно, также опасно в том месте железные заводы заводить, чтоб медных заводов дровами не оскудить». Соответственно, коллегия отказывалась поднимать вопрос о приписке к заводам Кунгура с уездом, а вместо двадцати пяти тысяч рублей выделяла лишь три тысячи рублей для обеспечения текущей татищевской деятельности».

Татищев старается не падать духом, ведь впереди ещё предстояло многое сделать, впереди предстояла борьба с могущественной семьёй заводчиков Демидовых.

Получив отказ, Татищев предлагает коллегии хотя бы частичное решение: медная плавка остается на Уктусе, а железная переносится на новое место хотя бы в имеющемся размере. Он поясняет, что это необходимо сделать как раз для сохранения лесов. К тому же домны все равно развалились, и без значительных затрат возобновить производство железа невозможно. Даже строительство плотины на Исети, по расчетам Татищева, должно обойтись дешевле, чем восстановление плотины на Уктусе. С этим предложением коллегия согласилась. Но начало работ требовала отложить до приезда берг- советника Михаэлиса.

– Михаэлис, Михаэлис! – стул отлетел в угол комнаты и упал на бок. Мужчина в форме капитана, «упал» на кресло, поднял букли парика руками с двух сторон над ушами, потом их бросил, потом сорвал вообще свой красивый парик с головы и кинул на стол, – Иоганн Фридрихович, и что ты скажешь на приезд этого индюка к нам в экспедицию?

– Трудно нам будет, особенно тебе Василий Никитич! Индюк уж, точно индюк! Причём Высокомерный индюк! – давно Блиер не видел в таком возбуждении Татищева. Столько сил, энергии тратит капитан, чтобы цели экспедиции были ближе, работает, не считаясь со временем, и вот новый поворот. Мало того, что с Демидовыми напряжение нарастает, и вот теперь ещё приедет Михаэлис, а звание то у него поболе, чем у Василия Никитича, – Трудно будет тебе, трудно, Никитич!

– Да чувствую, Иоганн Фридрихович, представляешь, написал в Берг-коллегию письмо: «Чего его шлёте, господа, мне не доверяете? Как я буду старшим, когда чин берг-советника автоматически делает его первым лицом на Урале?» – Татищев справедливо увидел в этом назначении интригу, выразившуюся в недоверии к нему. Он разъясняет коллегии, что вся его деятельность определяется интересами «государственного прибытка», – Да шлю письмо за письмом.

– И каков ответ, Василий Никитич?

– А нет порой ответов вообще, как воды в рот набрали себе, сидят там в столице! Помощь видите будет! А зачем мне такая помощь! – Он еще не знал, что многие из этих донесений и не были получены в Петербурге: их перехватывали агенты Демидовых.

– Приедет уж скоро, Василий Никитич, до Казани, слава богу добрался.

Михаэлис попал в Россию незадолго до этого из Саксонии и был поначалу определен вице-президентом Берг-коллегии. С должностью он явно не справлялся, и решено было «сплавить» его на Урал. И 18 марта 1721 года Татищева известили о предполагавшемся назначении.

Михаэлис, Михаилис, Михайлис (Michaelis) Иоганн Мартин (Мартын), горный деятель, в декабре 1721 – феврале 1726 годов на Урале в чине берг-рата (высший горный чин по Табели о рангах; VI класс), в 1721–1722 годы один из руководителей горнозаводской администрации Урала (состоял в Канцелярии горных дел в городе Кунгур, Сибирском высшем горном начальстве на Уктусском заводе). Российский подданный.

Коллегия поспешила заверить Татищева в своем расположении, уведомив, что «она им довольна и за службу его к чести и награждению всегда будет помнить».

Михаэлис на Урал не торопился. С марта до июля он добирался до Казани, а дальше не поехал за отсутствием денег. Даже коллегия не поняла, куда он смог столь скоро истратить довольно крупную выданную ему сумму. Тот же вел себя в России как истинный транжира: тратил деньги на свои прихоти и огромный, абсолютно ненужный штат из своих земляков, ничуть не радея о «государственном прибытке». Позднее де Геннин доносил царю и кабинет-секретарю Макарову, что Михаэлис «без потребности много чинов написал, и по оному может больше в расходе на жалованье, нежели в приходе прибыли быть».

– Денег нет, денег нет, что за человек! Вот и с решением вопроса о строительстве хотя бы малого завода приходится ждать этого саксонца, Иоганн Фридрихович, – Для продолжения пути Михаэлис требовал триста рублей – в полтора раза больше годового жалованья Татищева, – Пока денег не найдём, не поедет он и всё, что хочешь, то и делай. А ты говоришь до Казани доехал!

– Что делать-то будем, Никитич, пусть вон в Берг-коллегию и обращается сам.

– Так-то ты прав, где я денег ему возьму, вот на мою голову привалило! Вон и казанский губернатор отказал выделение денег, а и правильно, понимает, что это просто рвачество! А завод надо начинать строить, а без него никак, сам читал.

– Вот бог дал работника, Берг-коллегия избавилась от ненужного, а нам мучайся! – Блиер положил руки на стол, обхватил голову и задумался.

– Вся надежда на Федора Микляева и остаётся, Иоганн Фридрихович, есть знакомый хороший у меня казанский торговый человек, не без денег живёт, обещал вроде помочь.

Но все эти затраты оказались напрасными. И по приезде на Урал Михаэлис не спешил приступить к делу. Он занялся собственным устройством, приглашением и обеспечением лютеранского пастора, а по остальным вопросам «решения никакого не явил».

Весь 1721 год для Татищева прошёл в борьбе, подчас бесплодной, так как во многом она зависела от самой системы. Но в целом благодаря его энергии и натиску сделано было не мало.

Кроме основных задач, связанных с организацией поисков руд, строительством заводов, Василий Никитич вникал во многие вопросы, как мы уже увидели, связанные с организацией школ на Урале, с картографией, придавал большое значение составлению «ландкарт» и чертежей лесных и земельных заводских владений, обеспечением заводов рабочей силой, решением вопросов по беглым крестьянам, работал над юридической составляющей производства, организацией транспортных коммуникаций, в частности, в строительстве дорог, почтовых станций, пристаней.

«История Российская» В.Н. Татищев

Инструкции, составленные для уральской администрации, сыграли важную роль регуляторов основных сторон заводского делопроизводства, что представляет их ценность в качестве исторических источников. Татищеву пришлось принять от предшественников еще одну чрезвычайно сложную проблему: отношения с башкирами и в связи с этим приведение в порядок своих вооруженных сил. Он обращал большое внимание на рациональное использование лесов, так как в погоне за прибылью промышленники не считались с интересами государства и хищнически пользовались природными богатствами.

Но сложнее всего дела обстояли с возникшими разногласиями с Демидовыми.

А.Н. Ладнова «Демидовы. Приезд специалистов-иностранцев на Урал». 1995

Василий Никитич был полон планов и энтузиазма, когда в конце января 1722 года отправлялся на несколько недель в Москву. Вернуться ему, однако, удалось лишь несколько месяцев спустя и в ином качестве.

В отсутствии Татищева его обязанности на Урале выполнял берг-советник Иоганн Михаэлис.

Акинфий сидел в библиотеке в кресле, обтянутом коричневым бархатом, за столом из дуба с вставками красного дерева, и листал книгу. Перед ним лежало собрание изданий по металлургическому производству. «Ну что ж, пришла пора подводить некоторые итоги деятельности на Урале», – Он посмотрел в окно, – «Конечно можно было бы сделать и побольше, но и то что смогли, на его взгляд неплохо: запустили Невьянский завод, а сколько было сомнений по приезду, всё разрушено, людей не хватает, полный разброд. Подтянули! Пришлось некоторым, правда, хребты ломать, но уговорами здесь людей не перешибить, запустили Шуралинский, Быньговский и в тот же год (1718) стал работать доменный и передельный Верхне-Тагильский завод, а первые два, понятно, построили в качестве вспомогательных к Невьянскому для переработки чугуна, но выковываем там и полосовое железо из чугуна. Они хорошо вписались в этот процесс, рядышком распложены, всего-то 5–7 километров друг от друга, очень удобно получилось». На подходе вот-вот Выйский чугуноплавильный, железоделательный и медеплавильный завод пустим.

– Помнится в 1713 году тятя стал главным поставщиком железных припасов для артиллерии, как ликовали такой удаче! Ав 1715 году уже получил первый заказ и от Адмиралтейства. Прошло три года и, вот он перед ним, указ царя Петра: «В 1718 году июля в 5 день Великий государь… Пётр Алексеевич… будучи в Адмиралтейской военно морского флота канцелярии, указал именным своим царского величества указом тулянину Никите Демидову с Сибирских Невьянских железных заводов железо к Адмиралтейству ставить по образцам нанешнего 718 года с июля месяца впредь повсягодно, а с других никаких заводов железа к Адмиралтейству именным его величества указом за непригодностью принимать не велено…», – Акинфий довольно улыбнулся и потянулся.

И в том, что к концу Северной войны русский флот занял господствующее положение на Балтике, надо признать, немалая заслуга Демидовых и их железа, шедшего для постройки кораблей с берегов Нейвы. В один из моментов Пётр I жёстко упрекнул адмирала Ф. Апраксина за большие расходы на лес для флота. Адмирал обратился за советом к Никите Демидову, а тот выторговав себе, как обычно, ряд новых льгот, поставил дуба не на три корабля по контракту, а дешевле и на шесть, да ещё на пять галер в придачу…

Когда Апраксин сообщил об этом царю и в разговоре сказал:

– Хорошо, если б у тебя было десятка два таких помощников, как Демидов.

– Счастливым счёл бы себя, если б имел таких пять или шесть, – ответил Пётр.

Акинфий встал, прошёл по персидскому ковру, утопая тапочками в красивом ворсе, подошёл к шкафам с книгами. Вспомнил, что в библиотеке насчитывалось четыреста сорок одно наименование «книг русских и немецких». А вот здесь в золочённых окладах расставлена религиозная литература, в ней присутствовал почти полный «круг» богослужебных книг, которые составляли значительную долю библиотеки. Акинфий вытащил одну, всю в золоте, полистал и поставил на место удовлетворённо хмыкнув.

– Да, но всё изменилось с приездом этого капиташки Татищева, куда не обрати взор, всё он поперёк со своими идеями. Вот напасть пришла, откуда не ждали! – размышлял Демидов, продолжая смотреть на полки с книгами.

– А вот и его любимые, тут и исторические сочинения, и описания путешествий! Что ни говори, люблю полистать страницы книг, уединившись почитать и очутиться в разных дальних странах, океанах и далёких островах! Да Татищеву, папаша предлагал взятку взять, туго набил кошелёк, но не взял паршивец, нос воротит. Но мы его проучим!

Опять сел в кресло, перевёл взгляд на соседний шкаф, в нём встречались педагогические и назидательные труды (для воспитания наследников, достойных дворянского звания), образцы «развлекательной» литературы (оперные либретто, описания фейерверков, материалы по коронационным торжествам).

– Доносы всё строчит! Нужно папашу подтолкнуть, побольше на Татищева кляуз Меншикову, да Апраксину чтоб подбрасывал. Вот люди, при чинах, а сколько не дай, всё мало будет! Что делать, уж больно капитан настырный! А в Берг-коллегию бесполезно, Брюс всё одно замнёт!

Дверь открылась и вошёл сам Никита Демидович:

– Ну, что у тебя по делам?

– Кумекаю вот, хочу большой завод-заводов построить, чтоб самый в Европе! Вот плотину заложили на Тагил- реке, рядом гора Высокая с рудой прекрасного качества, железа в ней, тятя, до семидесяти процентов. Вокруг много леса, а Тагил и Чусовая готовые пути для транспортировки металла.

– Кумекай – кумекай, мастеров подбирай, мало путных, без мастеров хоть завод-заводов, а толку не будет!

– Староверов набираю. Они люди работящие, к тому же не пьющие, дело знают и мастера металлургического дела шибко хорошие имеются, да подучу ещё!

– Что с капитаном делать будем, видишь гордые мы, не хочет с нами дело иметь!

– А вот послушай, отец, перехватили мои люди очередную кляузу Татищева в Берг-коллегию. Вот что на нас пишет негодник: «В апреле 1721 года солдаты из гвардии Демидова «били плетью и кнутом смертно… батожьем и дубьем смертно же» крестьян казенной Уткинской слободы, Пономарева и Шостока за то, что они помогали провести караван с казенным железом. Проводя экзекуцию, солдаты приговаривали: «Не нанимайся впредь на государевы коломенки, а плавай на демидовских».

– Да-а, шельмец какой неугомонный! Но ты, Акинфий, уж больно наезд чинишь, всё государевой человек, мягче надо бы!

– А я вообще с людьми нашими подловлю этого писаря, мешок на голову, да в Нейву с камнем на шее, пусть там пишет для рыбного царства!

– Смотри уж, подсудное дело, хоть и далеко, а не дай-то бог! Так надо постараться уладить, зачем грех на душу брать. Чувствует моё сердце с Петром Алексеевичем говорить придётся! Ой, пронеси господи, но чему быть, то и не миновать!

– Так вот, тятя, новое письмо государь прислал:

Прокофий, Прокофий, ты пошто балуешься, ты чего лошади и всем собакам во дворе очки одел, паршивец такой! – Акинфий Никитич Демидов, схватив за ухо сына, выговаривал ему за баловство, – Ну, что ты за человек растёшь, уж десять лет разменял, а всё мозгов не прибавляется! Нет чтоб на завод пойти, посмотреть, как работа строится! Нет, оболтус-оболтусом растёт! Всё, завтра готовься в шахту полезешь, посмотришь там, как руда добывается, да ума может наберёшься.

– Чего сразу в шахту, тятя, давай на завод лучше схожу!

– Сказал в шахту, значит в шахту, там поболе ума прибавится!

Наступило завтра. Проехав всё селение, подъехали к подножию горы, где раскинулись многочисленные заводские постройки, Акинфий вместе с сыном подошли к конторе. С разных концов завода тянулись к шахте рабочие.

Все они был одеты в серо-желтые пеньковые куртки, подпоясанные ремнями и такие же штаны. На ногах высокие затасканные сапоги, покрытые налётом рудяной пыли, у каждого за поясом фонарик и рукавицы, а на головах были надеты картузы. Все с бледными, изможденными лицами, теряющимися среди серого утра и серых костюмов, с безучастием поглядывавшие вокруг.

– Тятя, а что они похожи на живых мертвецов?

– А вот будешь оболтусом ничего не знающим, тоже таким и будешь!

Подбежал штейгер.

– Ой, радость то какая, сами пришли Акинфий Демидович, что случилось-то, нежданно, так и не предупредили! – суетился местный начальник.

– Вот возьмёшь моего отпрыска, покажешь ему шахту, пусть ума набирается! Головой мне отвечаешь!

– Так куда его, Акинфий Демидович, ведь мал-то ещё?

– Баловаться не мал, а в шахту спуститься мал что-ли? В самый раз, не переживай!

Тот подал сигнал, и толпа начала зажигать свечи в своих фонариках и исчезать в низкой двери шахтенной постройки. Кое-кто, в ожидании очереди, докуривал трубку, кто отдыхал, кто лениво брел и надевал рукавицы.

– Как тебя Акинфий Демидович приодел? А ну-ка дай гляну! – Посмотрел на Прокофия штейгер. – Не пойдёт. Всё снимай, до самой рубашки, чтоб ничего не было!

Прокофию было слишком холодно, и он не послушался.

– Жарко будет! Жалеть станете, Прокофий Акинфич! А ремнём потуже следует затянуться… Фонарик за пояс засуньте, да лишнюю свечку в карман возьми, в запас. Потом рукавицы надобно захватить, да картуз сейчас по голове подберу…

Порфирий взглянул на себя в зеркало, треснутое с угла: «Да, вот это видок, полное чучело!»

– Ну вот! Теперь можно и в шахту, – пробормотал Серафим, он же штейгер.

– Теперь спускайтесь за мною и берегите голову.

Порфирий подошёл к квадратной яме, приблизительно в аршин шириной, в которую как раз могла пройти человеческая фигура. В стену около ямы были вделаны три скобы, чтобы можно было за них ухватиться до начала спуска. Ноги сразу уперлись во что-то твердое; оказалось это была ступенька лестницы. Перебирая мало-помалу ступеньки руками и ногами, скоро остановились на площадке.

Осветив её фонарем, Порфирий увидел ниже точно такое же отверстие, такие же скобы в стене и снова погрузился в черную яму, сначала по пояс, затем и с головой.

– Ну тятя и удосужился, очки ему на собаках не понравились!

Тупо продвигаясь за Серафимом, оглянулся: перед глазами показалась обычная лестница с узкими ступеньками, какие подставляются обыкновенно к домам, чтобы забраться на крышу. Сколько он по таким перелазил на эти крыши! Все перекладины были сырыми, на многих комьями скопилась от беспрестанного ползания рабочих мокрая грязь. Хватаясь руками, Порфирий промочил уже насквозь свои рукавицы, о которых сначала думал, что они лишние. Как не старался, пролезать в отверстие, чтобы не коснуться спиной или головой о деревянные срубы, покрытые, как и ступеньки, влагой и грязью, не получалась, и мальчонка постепенно превращался в чумазого «беспризорника» с улицы.

Чем дальше спускались, тем становилось жарче, и в то же время холодок пробирался под промоченную куртку, дотрагиваясь льдом до мокрой спины. Нигде не слышалось ни голосов, ни звуков, только и сверкали от фонаря мокрые ступени лестницы, за которые хватались руками, – все остальное было покрыто сплошным мраком. Откуда-то капала вода на спину и на лицо, поддувало холодным ветерком.

– Ну, батянька, ну тятя, что удумал! Лошади очки одел и на тебе, в преисподнюю отправил!

С непривычки Порфирий начал уставать. Проходили минуты за минутами, за лестницей следовала лестница и, казалось, не будет конца этому спуску, а между тем дрожали уже руки и ноги, пот градом катился по лбу, скатываясь на щёки. Спина и колени были в грязи, кожаные рукавицы вовсе превратились в мокрые тряпки.

– Скоро ли доберемся, Серафим? – прокричал малец своему провожатому.

– Еще лестницы три осталось, Прокофий, держись малой!

Продолжая спускаться среди мрака и какого-то непонятного шума, очутились, в это раз уже не на площадке с дальнейшим черным отверстием, а на твердой почве.

Потом Прокофий вспоминал, что оказался в один момент среди мутной лужи в узком и низком коридоре, где нужно было стоять немного согнувшись, и где с трудом возможно разойтись с встречным человеком. Это и были шахты.

Освещая дорогу фонарями, которые уже вынули из-за поясов и держали в руках, двинулись по коридору вперед. Нередко вдали показывался огонек, и, приближаясь к нему, слышались окрики, и они прижимались к стене, чтобы пропустить мимо себя рабочего с тачкой груженной рудой.

Прокофий брёл за своим проводником. Иногда им попадались похожие на пещеры углубления в стенах, там добывали руду, рубя топорами пласт, обломки сгребали лопатами, потом ссыпали в тачки, увозя на «рудничий двор». Как оказалось, они были уже так глубоко под землею, что раздававшийся вокруг шум, происходил от речки, протекавшей над ними.

– Теперь отдохни, малец, – проговорил Серафим, успевая выполнять ещё и свою работу, проверяя и отмечая рабочих, инструктируя, а кого-то поругивая по пути, – Назад идти будет ещё труднее.

У Прокофия возник перед глазами этот бесконечный спуск, а теперь в обратную нужно опять преодолеть весь маршрут, но уже наверх. «Кошмар, это я спустился и теперь обратно нужно подняться, а уже весь изнемог, а рабочие, извини, работают целый день здесь в подземелье и так каждый день. Вот тебе и ответ, Прокофий, почему они похожи на живых мертвецов!» – думал он.

Засобирались назад. Поднимались долго. У Прокофия в памяти остались последние моменты пребывания в шахте, когда оставалась до выхода одна лестница, и сверху падал уже бледный луч света, а он изнемог до такой степени, что отдыхал на каждой перекладине и еле держался руками, мечтая только о глотке воды! Вот схватился за последнюю ступень, но подняться уже не было силы… И в этот момент увидел протянутую руку, схватился за неё обоими руками. Кто-то сильный вытянул его на верх. Рядом стоял тятя, большой и сильный.

– Тятя, тятя! – только и смог прошептать Порфирий.

– Ну, что, сынок! Ты понял теперь, как железо даётся? – Акинфий Демидович погладил по голове сына, – А теперь давай мамке помогать, братца меньшого понянчи, Никиту!

Тут уместно сказать, что Акинфий любил советоваться со всякими гадалками и провидицами. Один раз старая ведьма-вогулка открыла ему тайну рода Демидовых. Мол, все подлинные Демидовы рождаются и умирают в дороге. И когда его младший сын, Никита, родился в то время, когда они плыли по реке Чусовой (плыли домой в Невьянск), отец вспомнил слова ведьмы и возликовал, вот он подлинный заводчик, подлинный Демидов!

– Никитушку, так это я сейчас и с большим удовольствием, тятя!

– Да за Григорием приглядывай, тоже вон подрастает! – Акинфий махнул головой, улыбнулся сговорчивости сына, развернулся и пошёл к упряжке с лошадьми, о чём-то попутно говоря, со своим штейгером Серафимом.

Прокофий, старший сын Акинфия Никитича Демидова, появившийся на свет 8 июля 1710 года в Невьянском заводе, был не только первенцем в своей семье, но также стал первым из Демидовых, рождённых на Урале. Здесь же, в Невьянске, он проведёт детство и юность. Именно в Невьянске, начал формироваться его живой, деятельный, веселый, но вместе с тем строптивый, непокорный, настоящий демидовский характер, нередко заставлявший мальчика идти против воли отца. Акинфий неоднократно пытался воспитывать сына по-своему, но от отцовских строгостей Прокофия оберегала любовь деда – Никиты Демидовича, и заступничество матери – Евдокии Тарасовны.

У Акинфия было восемнадцать домов в разных городах (по другим источникам сто двадцать): Москве, Туле, Риге, Новгороде, Твери, Ярославле, Нижнем, Арзамасе, Казани, Царицыне, Саратове, Чебоксарах, Лаишеве, Кунгуре, Соликамске, Верхотурье, Тобольске и в Ирбитской слободе. Большинство из них обслуживало водный путь, по которому доставлялось демидовское железо, остальные стояли в торговых центрах или были связаны с крупными демидовскими вотчинами. Но этот список тоже не полон. Еще в 1726 году, в апреле, Акинфий купил у графа П. Апраксина дом в Петербурге, на Васильевском острове, – каменные палаты двадцать шесть саженей в длину, двадцать в ширину. Их приобретение обошлось ему в десять тысяч рублей.

Но Невьянский дом всегда занимал отдельное место в его жизни. Он стал центром его империи, именно отсюда шли все распоряжения, указы и приказы заводчика. «С трех сторон завод был обнесен крепостью. Внутри крепости был огороженный государев двор с двумя, соединенными сенями жилыми избами с баней, задний двор с конюшенной избой и кладовой. Жилая изба для мастеровых людей, три ещё для приезжих работных людей и еще для них же баня». Дом, замечательный в акустическом отношении: все говорившееся в доме было слышно хозяину с последующими порой очень суровыми выводами.

Прокофий, наевшись «варева» с ржаными сухарями, чесноком и луком, выбежал на крыльцо. Дед его Никита Демидов сидел тут же, пригревшись на солнце. Прокофий был его слабостью и любимым внуком за его строптивый, непокорный характер. «Деми-до-ов! Прокофий – Демидов!» – ласково посмотрел на внука.

– Куда пострел глаз навострил, что собрался делать?

– Да, деда, на башню пойду поиграю!

– Нечего там делать, строится ещё, башку свернёшь!

– Да не сверну, деда! А чего она клонится, не упадёт случаем?

– А чего ей падать-то, инженеры нашто думали, чертежи рисовали, считали всё. Стены у основания её вон о двух метрах почитай, да всё проверено, воды там подводные осмотрены. Давай зубы не заговаривай, иди куда подальше от неё!

Невьянская башня. 18 век

Рядом высилась строящаяся башня, на которую и собирался Прокофий, уже вставшая во весь свой рост. Шли отделочные работы внутри и снаружи. Позднее назовут её Невьянской.

Башня имеет высоту, равную 57,5 метров. В ней умещаются девять этажей. Основание башни имеет форму четырехугольника со стороной около девяти метров. Три верхних этажа представляют собой восьмиугольники. Стены четырехгранной части башни имеют толщину порядка 1,8 метра, а восьмигранной – полтора метра. Верхние ярусы оснащены балконами с замысловатыми чугунными ограждениями. Отклонение башни от вертикали – около 1,85 метров в верхней точке, наибольший угол наклона наблюдается у нижнего яруса (3°16′). На Невьянской наклонной башне впервые в мире было сконструировано заземление на шатре в виде двухметрового флюгера-двоезмеи ветренницы и громоотводом от гроз, хотя изобретение (молниевод) числится за американским учёным Бенджамином Франклином от 1752 года. Впервые в мире применен принцип железобетона, который стал применяться только в 20 веке. Также конструкция шатра на башне применена на сто лет раньше подобной при возведении Майнцкого собора на Рейне в 1826 году, а третий раз такая возведена на куполе Исаакиевского собора в Петербурге.

Часы для Невьянской башни были куплены в 1732 году Демидовым за 5000 рублей золотом, при том что возведение самой башни обошлось чуть более 4207 рублей.

Сейчас это самый знаменитый архитектурный памятник Уральского края, называемый часто российской Пизанской башней. Она украсила собой герб города Невьянска и эмблему Демидовского института, который проводит гуманитарные исследования, связанные с Уралом (в частности, с его историческим прошлым). Башня является символом города и пользуется огромной популярностью у туристов.

– Прокофий! А Прокофий! Пойдём в лес сходим! – Мальчуган, возраста Прокофия, накрикивал, побаиваясь приблизиться к деду Никите.

– Ладно, гранпапа, я пойду погуляю, вон Авдей соседский пришёл!

– Давай, гуляй, гран-грен-хрен, назовут же… Далеко вглубь не хаживайте, зверьё какое, да людишки хуже зверья промышляют.

– Ладно, дедушка! – Прокофий исчез также быстро, как и появился перед глазами деда!

– Вот пострел! Деми-и-дов!

Прокофий подбежал к Авдею:

– Чо!

– Давай погнали в Весёлые горы, ночью эти, кержаки, ушли туда на молитвы, поди!

– Ух, ты-ы!

Мальчуганы вдвоём, оглядываясь, выдвинулись в лес.

Весёлые горы. Острая гора

«Во времена реформы патриарха Никона сюда бежали ревнители старины, страшась монастырских тюрем, в которых узникам жилось не особенно хорошо, а также «трясок», хомутов, огненных костров, на которых жарили последователей старины. При Петре Великом в диких и мрачных Уральских горах нашли приют многие, уцелевшие от плахи и виселицы. Среди этих пришельцев были и стрельцы, и бояре, и духовные, и крестьяне. Все они здесь сравнялись и слились в одну дружную и стойкую семью. Но и на Урале старообрядцам жилось несладко. Слишком, двухвековая история этого края, полна кровавыми эпизодами, в которых они являются жертвами. Не удивительно потому, что и у них здесь есть свои мученики, свои святыни. К числу таких чтимых старообрядцами мест на Урале относятся Веселые горы». (Из дневника уральского старожила-старообрядца).

Пройдя вверх по дороге просёлочной и свернув от прииска в лес, ребята углубились в него. Сразу стемнело от пропавшего в кронах деревьев солнца, только лучики бархатисто пробиваясь сквозь сосновые ветки, густо смыкавшиеся над головой, ласкали глаза своим внутренним теплом и яркими золотистыми красками. Тропа хорошо видна была после прохождения множества людей. Прошло не мало времени пока до наших «разведчиков» начали доноситься отдалённые звуки церковного пения. Пробравшись поближе, они затаились в высокой сочной траве под кустарником и росшей густо низкой осиной. На поляне было множество народа, стояли телеги и несколько палаток, дымились кое-где костры. Женщины в белых рубашках, черных сарафанах и черных платках на головах. Мужчины в большинстве были в длинных кафтанах, бородатые и с длинными волосами.

Под навесом на досках, набитых вроде полок, стояло множество икон, горели свечи и дымили лампады. Какой-то старец, был явно старшим и руководил всем процессом. «При напряженной тишине вы слышите чтение святой книги, но вот раздается запевающий стихиру голос старца… Его подхватывают певчие под навесом, затем близстоящие, волна звуков с каждым моментом усиливаясь, разрастается по всей поляне, докатывается до последних палаток и далеким эхом отдается в лесах и горах… А затем снова тишина, чтение, и снова море голосов, стройно по старинным крюкам распевающих стихиры…» (так описывал В. Санин подобную молитву староверов).

Ребята вдруг внезапно вздрогнули. Заколыхалась толпа на поляне и стала неистово креститься. Откуда-то из неё разнеслись нечеловеческие женские вопли:

– А-а-а! Отпустите-е-е! Ухожу-у-у! Будьте все прокляты-ы-ы!

Мальчишки в страхе прижались друг к другу. Крики периодически повторялись. Ребята увидели молодую женщину, в судорожных конвульсиях бившуюся в руках у державших её мужчин. На её искажённом лице застыл ужас, но всего страшнее были глаза, которые до того расширились, стали какими-то бешенными, смотрящими прямо на них.

– Бр-р-р! Прокофий, смотри у неё вон пена изо рта пошла!

В это время раздались такие же крики в разных концах молящейся толпы. Это для парнишек, лежавших в густой траве в кустах было слишком.

– Бежим! – в страхе прокричал Прокофий и они с Авдеем рванули, ничего не разбирая, через лес домой.

«Издавна каждой весной, едва распустится пёстрая уральская флора, и просохнут бесчисленные горные дорожки и тропинки, на Весёлые горы начинается паломничество для поклонения останкам досточтимых отцов. Тысячи людей приходят поклоняться своим святым, обретшим вечный покой среди грозной горной природы». (Из дневника уральского старожила-старообрядца).

Всех иноческих могил на Веселых горах немало, но из них особенно почитаемы народом могилы четырех иноков-схимников: Гермона, Максима, Григория и Павла (убиенного). Все они умерли в конце 18 и в начале 19 веков. Но это время наступит немного позднее.

Отношения между Татищевым и Демидовыми накалялась. Татищев забросал Берг-коллегию жалобами на заводчиков, те тоже не сидели на месте. Уже гудела не только Берг-коллегия, но и вся страна, следившая за ходом борьбы двух лагерей между собой. Слухи начали доходить и до самого Государя.

Акинфий же продолжал свои агрессивные действия. Люди Акинфия не пускали на заводы проверки, выгоняли отовсюду Татищевских служащих, перехватывали письма Татищева и отбирали у курьеров обратные из Берг-коллегии. Но там уже поняли, что Демидов явно перегибает в своих действиях в противодействии Татищеву.

В мае 1721 года Василий Никитич получает указ, в котором его уполномочивали получать с демидовских заводов положенную десятину в полном объеме. Как-то и требовалось по закону, горный начальник потребовал от Акинфия составить ведомость, в которой подробно должна быть описана произведенная заводами за отчетный период продукция и отражена полученная прибыль. И потребовал доставить ее в горную канцелярию. На что заводчик ответил, что такие записки от Татищева не принимает и платить ничего не будет: «Когда пришлётся указ к нам лично от Берг-коллегии, мы тогда и готовы платить».

Татищев отправляет в Москву требования Демидова под охраной. И в скором времени оттуда приходит ответ: «Демидовым быть послушным законным требованиям Татищева, писать ему «доношениями» и особых указов себе от коллегии не ожидать».

Акинфий действовал не только грубостью, но и вызывающе. Отвечая на претензию Татищева, по поводу незаконной добычи огнеупорного камня, он написал Татищеву: «Просим вашего величества, о рассмотрении той обиды и о позволении ломать камень». Обращения в царской России распределялись не просто так, а были строго регламентированы специальным законом – «табелью о рангах». Татищев был чиновником VIII ранга (самым низким был XIV), по гражданскому – коллежским асессором, и обращаться к нему следовало не иначе, как «ваше высокоблагородие». А обращение «Ваше Величество» можно было применять только в отношении самого Императора. Понятно, что Акинфий, тем самым, издевался над горным начальником. Кроме того, он предусмотрительно написал словосочетание с заглавной маленькими буквами, сделав его «недействительным», чтобы нельзя было его использовать в качестве обвинения. Татищев всё, конечно, понял, и в ответном письме не отказал себе в удовольствии взаимно уколоть заводчика, намекнув, на его необразованность и мужицкое происхождение. «Такая честь, – писал он, имея в виду упомянутое «ваше величество», – принадлежит только Великим государям, и оное я уступаю, полагая на незнание ваше, но упоминаю, дабы впредь того не дерзали».

Переговорив в марте с Татищевым, в апреле 1722 года Пётр I вызвал «на ковёр» Никиту Демидова на личную аудиенцию, наслушавшись жалоб от «защитников» Демидова Меньшикова, Долгорукова и Апраксина.

– Что тебе не живётся, Никита, спокойно, что у тебя работы мало, мало получаешь с казны за работу свою, обижаешь горного начальника мною назначенного? – Пётр посмотрел на своего любимца в железных делах Никиту Демидова.

Тот покрылся испариной от волнения:

– Так ваше Величество, кого обижать можем? Это мы-то только и делаем всю жизнь, что днём и ночью радеем о том, как выполнить ваши указы по железным поставкам, строим заводы новые, руду ищем, металл льём, чтоб был дешевле для казны. С просьбой я обратной защитить нас от Татищева капитана, который пользуясь должностью своей, зарвался до такой степени, что сегодня-завтра, если вы самолично не вступитесь и не оградите от бесчинств этого горного начальника, то всем железным поставкам нашим во благо государства, скоро придёт конец.

Пётр I посмотрел на Никиту, вроде глаза правдой горят, не врут царю, да и как царю врать! Неужели Татищев встал на такой скользкий путь в дали от Москвы?

– Ну расскажи, Никита, чем тебе не угодил горный начальник тогда?

– Так, Государь, горный начальник всячески мешает работе заводов наших: требует взятки ему выдавать, а не дашь, так команды даёт остановить металл лить, не даёт лес рубить, а то забирал крестьян, мешал рабочим копать руду и ломать камень, препятствовал искать новые залежи руды, да провозу на заводы обозов с хлебом сопротивлялся. Невозможно далее так, ваше Величество.

Пётр, внимательно выслушав, задумался. Никита весь напрягся от волнения и вдруг расслабился, на лице промелькнула злорадная улыбка.

– Хорошо, Никита, я разберусь с Татищевым! Иди, работай дальше, металл очень нужен государству нашему! – прозвучал ответ Государя.

Настоящую главу мы посвятим Георгу Вильгельму де Геннину – инженеру от бога, посветившему служению России пятьдесят три года!

Это было время религиозной смуты, гонения на протестантов и франкоголландской войны. Семья Генниных проживала в Ханау (Ганов). Обычная семья. «Де» взялось позднее из прошения о приёме на русскую службу. Дело в том, что он любил подписываться на голландский манер, а там «де» – это стандартная приставка к имени.

Его дед был священником, отец – офицером артиллерии, один дядя тоже был священником, другой – профессором медицины и словесности. Их настоящая фамилия – Геннинг. Но это, в принципе, обычная ситуация, когда человек при переезде из одной страны в другую меняет фамилию на более привычную.

Из-за войны они вынуждены были уехать из Ханау, чтобы спасти свою жизнь. Так оказались в Зигене, где и родился 11 октября 1676 года у Иоганна (Иоханеса) и Катарины Геннингов сын Георг Вильгельм, который затем был крещён в церкви Святого Николая.

По окончанию военных дейстий, они уехали обратно в Ханау, и через два года у Геннина родился младший брат. Детство Вильгельма прошло в этом городе, и видимо поэтому он и указал его при поступлении на службу.

Первым местом работы Геннина был металлургический завод, где он отливал боеприпасы для орудий. Затем он вступил в голландскую армию, где стал артиллерийским унтер-офицером. В Голландии Геннин понимал, что несмотря на все усилия, у него мало шансов достичь больших высот.

Его судьба изменяется в 1697 году, когда в Амстердаме он встретился с «Великим посольством из Московии». Вильгельм подаёт прошение русским послам о приёме его на службу. Когда исполнилось двадцать один год де Геннин поступает в оружейную палату, а в 1698 году получает звание фейерверкера, обучает молодых дворян артиллерийским наукам.

Но размеренная, лёгкая жизнь продолжалась недолго. Геннина направляют в регулярные части русской армии, и он принимает участие в Северной войне, где быстро продвигается по служебной лестнице. Строит укрепления в Новгороде. После поражения под Нарвой сюда были отведены войска, и Петр начал реформирование своей разгромленной армии: «Шведов дальше Новгорода пустить нельзя. Задержим шведа в Новгороде – к лету соберем, обучим войско сильнее прежнего». И Геннин вместе со всеми ковал в Новгороде будущую Полтавскую викторию. Уже майором Геннин особенно отличился в 1710 году при осаде и взятии шведских крепостей Выборг и Кексгольм. И не только в своих прямых обязанностях инженера: так, он принимал участие в переговорах о сдаче Кексгольма и направлялся в крепость в качестве парламентера. По случаю взятия Выборга был награжден ста рублями, а за Кексгольм – золотой медалью с алмазами и имением (деревней Асила в шестьдесят дворов в отбитом у шведов Кексгольмском уезде). В том же году В. Геннин был произведен в подполковники артиллерии. На него обращает внимание Петр I. В этом же 1710 году он строит по приказу адмирала Апраксина укрепления при Гангуте.

После окончания войны де Геннин принимает участие в строительстве Петербурга, достраивает Литейный и Арсенальный дворы. Пётр I замечает старание и ум молодого офицера, убеждается в его надёжности и работоспособности.

В 1713 году Геннина назначили руководителем Олонецких заводов (нынешняя Карелия) и комендантом Олонецкого края. Назревали новые сражения, в которых армии требовалось большое количество артиллерии. Заводы, бывшие главными поставщиками для армии, не справлялись. Количество брака было огромным. При проверке пушек разрывалась каждая четвёртая, а жизнь требовала производить и более совершенные орудия.

Де Генин показывает себя талантливым организатором металлургического и артиллерийского производства, эффективным администратором-управленцем. Он положил конец строительству и производству «на глазок», впервые введя на российских горных заводах практику калькуляции (эта схема, лично разработанная Геннином, в основных чертах соответствует современным требованиям). Усовершенствовал он и доменные печи, молоты, придумал много разных приспособлений для улучшения процесса получения металла и его обработки. Также при его участии был освоен выпуск новых изделий: проволоки, жести. Методы его администрирования были жестки и суровы: прагматичный и неподкупный, Геннин был ярым поборником законности. Полномочия коменданта Олонецкого края, помимо руководства заводами и верфью, распространялись на управление вверенной территории, поддержание правопорядка и отправление правосудия.

Шло время. Теперь при испытаниях из тысячи пушек разрывалось не более трёх. А ведь на них в орудия закладывался заряд пороха, превышающий обычный при боевых стрельбах в несколько раз. Он руководил еще и постройкой речных судов на верфях, завел медеплавильный завод, поставил смологонное производство, изготовлял фонтанные трубы для Петергофа. Для подготовки, не хватающих мастеров, он открывает первую в России школу горного дела. Учителем в ней ставит пленного шведского офицера, обучавшего дворянских и солдатских детей.

А попутно им были открыты Марциальное и кончезерское месторождения минеральной воды. Молотовой работник из приписных крестьян Шуйского погоста деревни Видасельги (современная деревня Виданы) карел Иван Ребоев (Рябоев), имеющий проблемы с сердцем, был определен на Кончезерский завод для перевозки железной руды по установившемуся зимнему пути. Ребоев на работах обнаружил источник и несколько дней пил из него воду, после чего почувствовал себя лучше и доложил об этом де Генину. После этого был прислан врач, проверивший воду. Царь подписал резолюцию в отношении Ивана Ребоева: «За объявление сего, что первый знак лечения на нем означился, освобождается он и дом его с землею, чем владеет, от всяких работ и податей на медных заводах. В 22 марта 1720 Петр». В 1714 году у источников был основан первый российский курорт «Марциальные воды» с организованным хлопотами В. Геннина санаторием. Петр I, имеющий проблемы со здоровьем, неоднократно посещал этот источник. За открытие «Марциальных вод», за отличную работу Олонецких заводов по выполнению военных заказов, де Генин в 1716 году был пожалован в полковники. А в 1719, во время приезда царя в Олонец, получил «портрет его величества с алмазами» и шестьсот рублей.

В 1719 году он по указу царя совершил несколько поездок за границу. Их целью было посещение различных производств и наём мастеров для работы в России. Эти визиты были плодотворными и впоследствии опыт, полученный в Голландии, Саксонии и Пруссии, очень пригодился.

В Голландии де Геннин познакомился с купеческой дочкой, с которой по приезду в Россию он обручился. Сам царь пожаловал ему на свадьбу одну тысячу восемьсот рублей. Этот брак принёс двоих сыновей и одну дочь.

С июля 1721 по май 1722 года полковник Геннин назначен главным на строительстве Сестрорецкого оружейного завода, параллельно принимая участие в проектировании Волго-Московского канала. В 1722 г. за блестящее выполненные поручения произведен в звание генерал-майора.

В марте 1722 года его назначают главой администрации горных заводов на Урале. Поняв, с каким объёмом работы ему предстоит столкнуться, он запрашивает финансовой поддержки и разрешения забрать с собой порядка сорока специалистов. Да ещё нужно разобраться в ссоре Татищева и Демидовых. В предписании о командировке, выписанной ему 29 апреля, император прямо велел ему «… Разыскать между Демидовым и Татищевым, также и о всем деле Татищева, не маня ни для кого, и писать о том в Сенат, также в Берг-Коллегию и к Нам». Вот где подводные камни так камни. Генин требует себе особых полномочий: «Чтобы я имел в Сибири полную мочь, дабы губернатор по моим требованиям не только прислушен не был, но все то, что к строению заводов надобно, охотно и немедленно отправлял. Понеже отписываться расстояние дальнее, а ежели за его неотправлением в строении учинится медленность, чтоб на мне не спросилось». И Пётр I его ими наделяет.

В России, де Генин сам себя называл по-голландски: Вилим. А поскольку отца его звали Иоганн, здесь же в России он стал Ивановичем.

2 октября 1722 года генерал-майор Геннин прибыл на Урал, в Кунгур. Вместе с Генниным на Урал для очной ставки с Демидовым поехал и Татищев. По инициативе Михаэлиса заводская администрация обязало население собрать денег на подарок проезжающему начальству – Геннину. В то время это была общая практика, чем выше стоял по служебной лестнице тот или иной деятель, тем большими обычно были и размеры его поборов за счет казны и населения. Но Геннин искренне возмутился такой циничной попыткой его подкупить. Он потребовал возврата взысканных с населения денег и пресечения подобных действий впредь. Неудивительно, что с самого начала между ним и Михаэлисом возникла неприязнь. Татищев всюду в поездках сопровождал Геннина, так как должен был давать пояснения, как он предлагал решить тот или иной вопрос. И во всех случаях, когда мнения Татищева и Михаэлиса расходились, Геннин оказывался на стороне Татищева.

Вечер. Генин, сидел за рабочим столом, со стоящей на нём свечой, и смотрел на её огонь:

– Дивный, суровый край лесов, рек, озёр, полон красот и богатств своими недрами несказанно! – Поразмыслил, что не припомнит, что б где-то видел подобное, продолжил обдумывать новое положение, – Вот поэтому и обленились рудознатцы, выбирают главный пласт руды, а где поменьше и бросают, разорение одно, да и потери огромные!

Потянулся к перу и чернильнице, пододвинул к себе дневник с записями, куда заносил все свои мысли, рассуждения, промакнув перо, написал: «Такого великого изобилия высокосортных руд, добротных лесов, полноводных рек не встречал нигде в Европе. А из железной руды, учинил я пробу с олонецким мастером, и явилось то железо плотно и без жил, а такое мягкое, что невозможно было переломить, и так чисто, что я такого еще не видел».

В то же время де Генин застал заводы в ужасном состоянии, а ведь они могли наполнить державу металлом, если б по-хозяйски распоряжаться, вокруг лихоимство, издевательства со стороны хозяев к работному люду:

– «…А на Государевы заводы сожалительно смотреть, что оные здесь заранее в добрый порядок непроизведены, понеже удивительно, как здесь Бог определил таковы места, что рек, руд, лесов, где быть заводам, довольно и работники дешевы, также и харч недорог, а не так, как на Олонце; но оные весьма ныне в худом порядке: первое же в неудобном месте построены, и за умалением воды много прогулу бывает; второе припасов мало; третье мастера самые бездельные и необучены и ныне оные заводы мне надлежит исправить, а паче вновь в хороших местах построить и фабрики, которые мне велено в действо произвесть, чтобы впредь прогулу за умалением воды не было…

– Да и прав был Татищев, – продолжал он свои раздумья, – И в своих прожектах ставить заводы на Исети, и в том, что крепость нужна для укрепления власти государевой в крае. Башкиры больно беспокойны, посёлки жгут! А для ее возведения очень хорошо место, отысканное Татищевым. Только тот не имел на ее возведение полномочий Берг-коллегии и Сената, а мне Государь их передал от себя! И я ими воспользуюсь!

И де Генин развивает сумасшедшую деятельность, во многом ему в этом помогают наработки Татищева, который в силу своих недостаточных полномочий не мог их использовать. А ему дадены они огромные! И он запрещает поборы с крестьян и работного люда, особенно, как мы уже увидели, от его имени. Геннин внимателен к нуждам солдат. Видя бедность их рациона, велит доплачивать им по три деньги за каждый день работы из подотчетных средств, рискуя, что Сенат не утвердит такой расход и деньги потом вычтут из его генеральского жалованья, которое, кстати, ему не всегда поступало регулярно.

Но к нерадивым, увиливающим от исполнения своих обязанностей он проявляет требовательность и жесточайше расправляется с ослушниками и особенно беспощаден к беглым работным людям, вешая их целыми партиями, и угрожая, что «ежели не перестанут бегать, то и жесточе буду поступать». Геннин вводит такие наказания как вешание за ребра, колесование. Явное предпочтение оказывает иностранным специалистам перед русскими при равных условиях, переименовывает созданное Татищевым управление «Высшего горного начальства» в Обер-бергамт. Но он умел ценить знания и добросовестность как в ближайших сотрудниках, так и у работных людей. И дело начинает сдвигаться.

18 век, век строительства новых, и реконструкции старых городов и крепостей-объектов обороны, судостроительных и промышленных центров: на юге Воронеж, Азов, Таганрог, Тавров, Ново-Павловск и др., на севере, Санкт-Петербург, Кронштадт, Шлиссельбург, Новодвинск, Новая Ладога, Архангельск, Петрозаводск и др., на востоке Тобольск, Омск, Ямышевск, Бийск и др. В этом ряду занимает особое место и история города Екатеринбурга.

В декабре 1722 года Геннин обращается к сибирскому губернатору выделить на обеспечение строительства города на Исети тридцать тысяч рублей, пятьсот солдат, приписать крестьян и нанять для него плотников. Предупрежденный царским повелением, сибирский губернатор отряжает солдат из Тобольского полка, приписывает пять крестьянских слобод – Камышловскую, Красноярскую, Пышминскую, Тамакульскую, Белослуцкую. И дело строительства нового завода-крепости пошло споро. К июню трудилось уже два батальона полка, в том числе и отец будущего создателя заводской паровой машины Иван Алексеевич Ползунов. Также «Оружейные, станошные, замошные мастера», работали мастера с Уктусского завода, прибыли молотовые мастера с Алапаевских заводов, якорного, угольного, пушечного, мехового дела подмастерья заводов Урала, других районов России, выделяет самых опытных мастеров и Акинфий Демидов. Прибыли мастеровые демидовских заводов – плотники, оконишники, каменщики, кузнецы, слесари, столяры. Они приезжали со своим скарбом, с женами и детьми. Каменский казенный завод «командировал» девяносто семь человек. Хотя есть версия, что именно Никита Демидов вмешался в планы Татищева, подключив своё влияние и связи и помешал в своё время постройке завода, отодвинув, таким образом, строительство на два года. Получив цифру о том сколько будет выдавать железа завод, он заявил, что столько железа и даже больше он и сам бы поставил со своих заводов.

– Василий Никитич, ну ты готов, давай-давай выдвигаемся на проверку хода строительства завода, стройка-то какова, как развернулись! Кстати собираем всех начальников участков стройки, послушаем, да наставим на грядущие дела всех!

– Готов-готов, Вилим Иванович, хорошо работы идут, но нужен глаз да глаз за всем, ты прав!

Отношения между Геннином и Татищевым на первых порах были сугубо официальными, может быть даже, с оттенком недоброжелательства со стороны Геннина, но чем больше находились они рядом, тем большим уважением он проникался к Василию Никитичу, поражаясь его работоспособности и живому уму.

Н. Костина. «Рождение града Екатерины». 2008.

На месте строительства кипел «муравейник» людей. На первый взгляд казалось всё хаотичным и мешающим друг-другу движением, но присмотревшись становилось понятно, что это не так. На каждом участке решались свои задачи, Исеть была одета в леса, шло строительство плотины, расчищались площадки, рылись котлованы, возводились строения, стоял шум, гам, какие-то рабочие с телегами перевозили камни, мусор и бог знает, что ещё! Как в прочем и на любой большой стройке. Становилось понятно, что это, ужасный физический труд, который не все выдерживали, заболевали, гибли под какими-то завалами из обрушившегося камня, брёвен или просто по халатности.

К июню там, где сейчас Исторический сквер Екатеринбурга, трудилось 1350 крестьян: плотники, чернорабочие с лошадьми, пешие, около тысячи солдат. А в самые ответственные дни строительства на строительной площадке бывало до четырёх тысяч человек одновременно, ведь возводилась самая крупная на Урале плотина будущего завода.

Небольшое здание администрации, недавно появившееся на участке из срубленных брёвен, кишело народом, во главе восседали Генин, Татищев, Блиер. Идут доклады с участков. Никифор Кпеопин отвечающий за строительство плотины только отчитался.

– Хорошо, я понял, – Василий Никитич, посмотрел на Генина, – Вилим Иванович, а вот отмечает Никифор мастера Л. Злобина, отличился на строительстве, на самом ответственном на данное время участке, по праву бы его отметить в пример другим!

– Выделим, выделим двадцать пять рублей наградных, выделим, запишите в протокол! Да поручите присмотр за всеми строениями тогда этому Злобину, думаю справится, раз проявляет такое усердие!

В правой стороне разместились каменские и среди них мастера угольные Клементий Федоров и Петр Васильев, молотовые Григорий Туполин и Иван Плотников, проволочные Филипп Левзин и Иван Долгих. Тут же недалеко разместился доменный мастер Иван Карпов.

– Проблема у нас такая, – Константин Гордеев мял картуз в руках.

– Смелее, смелее, Гордеев, давайте, что там на вашем участке? – Татищев обвёл глазами помещение.

– Так такое дело, начальник, гибнут мужики от непосильной работы, лекарств никаких нет! – как бы в подтверждение его слов, закивали головами начальники соседних участков Леонтий Злобин, Иван Королевич.

– К сожалению, это проблема, согласен! Бережней, внимательней относитесь к мастерам своим, к тем, кому ещё сам завод поднимать, работать на нём. Василий Никитич, нужно кладбище где-то рядом поставить, чтоб не возить умерших за кудыкину гору, подумайте, вопрос стоит, надо решать! – Генин посмотрел на Татищева, немного смутившись от неловкости ответа на прозвучавший вопрос.

Но они и сами не жалели ни себя, ни других. Василий Татищев работал почти круглосуточно, суров был Виллим Геннин, понимавший, что оправданием их деяний будет постройка завода. Крутые времена – крутые нравы!

Совещание продолжалось. Выступил капитан Иван Королевич, отвечающий за постройку крепости, отдельных зданий, за охрану завода и округи. У того самая большая проблема, это бегство солдат.

– Капитан, с бегунами не церемониться, калённым железом выжигайте эту заразу, что хотите делайте! – генерал обжигающим взглядом посмотрел на коменданта.

И их, убегающих от непосильного труда и бесправия солдат, секли шпицрутенами, кнутами, колесовали, вешали, рвали ноздри, отрезали уши, ссылали на галеры, били батогами. На кону стояло очень многое, честь Генина, выполнявшего задачи самого Государя, а выше чести ничего нет!

Доменные печи были «на руках», сидевших тут же Максима Орловского, Анкудина Баташева, Тимофея Шелеха, Василия Шуплецова, Ехмана Якимова, Антона Карпова… Одни отвечали за строительство пильной мельницы, молотовых, другие – укладной, жестяной, дощатой, проволочной, стальной, железной фабрик. Все они остались в истории Исетского завода, истории города.

И на глазах выросли «земляной вал будущей крепости, бастионы, деревянные палисады и рогатки… церковь, помещение для обер-бергамта и офицерские квартиры, – писал Д. Н. Мамин-Сибиряк. – Вчерне завод был готов через год и пущен в ход».

Екатеринбург 18 века.

«Крепость…, состоящая о шести целых, да четырех полубастионах, которая обведена внутри палисадом. За которым палисадом обведена земляным валом, каналом и рогатками. Оной фортификации две стороны, лежащие от севера на юг протяжением по 358 сажень, две же стороны, лежащие от востока на запад через реку, имеют свое протяжение по 307 сажен, вышиною палисадник один 2/3 сажени, вал шириною по верху два аршина, вышиною одна сажень…» (из описания крепости).

«Внутренняя площадь крепости, разделенная рекой Исетью, связывалась плотиной. Левый берег, где стояла церковь, называлась церковной стороной, а правый – торговой. Зимой, когда река Исеть замерзала, по льду выставлялись рогатки, чтобы таким способом защитить естественные разрывы крепостных валов…».

«Желая угодить царю, Геннин задумал назвать новый завод в честь его жены – императрицы Екатерины и получил на это согласие. 1 октября 1723 года на левом берегу Исети была заложена мазанковая церковь в честь святой великомученицы Екатерины (имя из церковной истории), а 24 ноября уже праздновались первые именины завода-крепости, причем палили с крепости из пушек…» (Д.Н. Мамин-Сибиряк).

Чтоб наше повествование по страницам книги было до конца честное, немного давайте ещё пофантазируем. Ведь изначально Геннин назвал город Катаринбург. Даже на ранних картах это название сохранилось. Мать Геннина звали Катарина. И он не мог не ощущать этого в названии города. Наверное, это так и было в душе Георга Вильгельма де Геннина, ведь все сыновья любят своих матерей…

«Против посланного… чертежа, крепость Екатеринбург достроена, а в ней помянутые заводы, фабрики и мануфактуры и медная плавильная, медь-очистительная, хотя много строения, надеюсь, нынешнею зимой привести в действо, а прошедшей недели… такую великую новую плотину заперли, и вода в пруд пущена изрядно устояла», – доносил Петру уже 7 сентября Геннин. На строительство Исетского завода со всеми постройками израсходовали чуть более тридцати трёх тысяч рублей. Там, где сейчас консерватория, стоял мазанковый дом для горной канцелярии, в который перебрались В. Татищев и В. Геннин из старой горной столицы – села Уктуса. С сооружением завода, возросло экономическое значение горнозаводского района, а сам завод более двадцати лет был одним из самых крупных металлургических предприятий державы. 18 ноября, когда на Исети получили первое железо, считается днем основания Екатеринбурга. В этом 2023 году городу исполняется 300 лет!

Геннин активно с большим желанием и дальше, заставляя всех исполнять свою волю, приступил к строительству и новых уральских заводов. По приезду под его началом было четыре разоренных казенных завода. За двенадцать лет его правления на Урале появились девять новых с технологией и объемами производства на уровне лучших европейских стандартов. Урал сделал страну действительно независимой от поставок зарубежного металла. Ещё при жизни Петра металл стали экспортировать за пределы государства.

– Ох этот Татищев – Татищев! С Демидовыми Государя «разбудили»! Но вот как, с какого конца подойти к завершению расследования? Ведь Демидовы в хороших отношениях с Петром Алексеевичем. Вдобавок, в их покровителях были А. Д. Меньшиков и граф Апраксин Фёдор Матвеевич бывший мой начальник! А тот прямо твердит, что нужно помочь в справедливом решении вопроса Демидовым. Ладно, будет день, будем и смотреть что и как. Да вот это ситуация! – Генин прошёл в спальню.

Хорошо зимним февральским вечером вот так растянуться на кровати.

Сон не шёл, всё, как назло. Вроде повеяло сном внутри, но пришли мысли о Демидове и всё – сон как рукой сняло. Генин тихонько встал и прошёл в рабочий кабинет.

– Демидов, Демидов, хитрец, да и только! Писать не умеет он, мириться будет с Татищевым, вот лис старый! Пришлось объяснять непонятливому, что отказ подать письменное прошение будет равнозначен признанию его вины, и что? Два пункта претензий у него осталось и это столько шума наделал, до самого царя! Придумали с Акинфием они претензии: 1) сооружение застав по дорогам и 2) отнятие Татищевым части пристани, устроенной на реке Чусовой (на земле казны)? Придумали, так и есть!

Розыск по двум объявленным Демидовым пунктам не представлял затруднений. Правота Татищева была слишком очевидной. В устных обвинениях упоминалось и о взятках, которые якобы брал Татищев. Геннин рассмотрел и эту сторону обвинений. Ничего криминального в действиях и поведении Татищева он не нашел. Розыск с очными ставками был недавно завершен.

Он посмотрел в угол кабинета, потом закинул голову, осмотрев потолок, будто хотел там найти ответ на свои вопросы. Потом, видимо, приняв какое-то решение, уверенно пододвинул к себе чернильницу с пером:

– «Ему (то есть Демидову), – писал Геннин Петру I, – не очень мило, что Вашего величества заводы станут здесь цвесть, для того, что он мог больше своего железа запродавать, а цену положить как хотел, и работники все к нему на заводы шли, а не на Ваши. А понеже Татищев по приезде своем начал прибавливать, или стараться, чтоб вновь строить Вашего величества заводы, и хотел по Горной привилегии поступать о рубке лесов и обмежевать рудные места порядочно, и то ему також было досадно, и не хотел того видеть, кто ему о том указал. И хотя прежь сего, до Татищева, Вашего величества заводы были, но комиссары, которые оными ведали, бездельничали много, и от заводов плода почитай не было, а мужики от забалованных Гагаринских комиссаров (речь идет о прежнем управлении заводами. – Авт.) разорились, и Демидову от них помешательства не было, и противиться ему не могли, и Демидов делал что хотел, и чаю ему любо было, что на заводах Вашего величества мало работы было, и они запустели. Наипаче Татищев показался ему горд, то старик не залюбил с таким соседом жить, и искал как бы его от своего рубежа выжить, понеже и деньгами он не мог Татищева укупить, чтобы Вашего величества заводам не быть».

Взял листок в руки, повернул его написанной стороной к свече, чтоб было лучше видно и перечитал. Проанализировав написанное, и памятуя об особых симпатиях Петра к Демидову, опять взял перо и дописал: «Я онаго Татищева представляю без пристрастия, не из любви или какой интриги, или б чьей ради просьбы, я и сам его рожи калмыцкой не люблю, но видя его в деле весьма права, и к строению заводов смышленна, разсудительна и прилежна».

Завтра новый день полный тревог и забот. Посмотрел в окошко, темень, хотя уже по времени скоро наступит утро. Но на Урале зимой рассвет долгий, это летом солнышко не успевает закатиться, а уже тут же и встаёт, расправляя и разбрасывая лучики по небу. Всё-таки нужно поспать. И будто выполнив какую-то тяжёлую работу и совершенно обессилив, прилёг, глаза тут же сами закрылись, и послышался лёгкий храп крепко уснувшего человека. Шёл 1723 год.

Сон укутал очень быстро, в начале всё пропало, а потом темнота расступилась, пошли перед глазами цеха, цеха, опять темно, а это он уже внутри цеха! Боже мой, рядом стоит рабочий в робе с лопатой, вокруг гул, шум, выкрики, какие-то трубы, упёрся в какую-то стену метров в десять. Ба-а! Да это же доменная печь! Доменный цех? И что он тут делает, как попал? Да это идёт подготовка к задувке домны! Вон на дно горна насыпают чистый «угольный мусор» и одновременно утаптывают. Сверху шахту печи начинают загружать углём, утрамбовывая пестами. О, сколько это он видел и в Германии, куда ездил обучаться этому искусству варки чугуна! Так, так пошла руда «вкруг во всей трубе», рабочий закинул лопату известняка. Всё верно, да это он всё знает, только зачем его сюда привели? Обдало жаром, это горящий уголь заложили, чтоб дать разгореться печи. Тут, ой, кто-то огрел, стоявшего рядом работягу по зашейку, да это мастер, а работяга-то подмастерье оказывается, послышался крик:

– Поторопись, что стоишь чучелом, задвигай колошниковое отверстие доской, обмазывай глиной! – Тот судорожно схватил чугунную доску, так потом глиной, потом дерном и песком, «чтобы от стужи не изорвало». Всё как по инструкции, хорош мастер, соблюдает цикл верно!

Всё просто, когда огонь доходит до верха и масса в шахте опускается на глубину колоши, на неё сыпали новую порцию угля, ещё столько же руды, известняка с добавлением полу корыта толчёного шлака. А между тем, пропустив таким порядком шесть колош, и посмотрев, не накопился ли шлак в горне, Афанасий, а понятно, так зовут мастера, дал команду его вычистить и вновь закрыть. Вот и девятая колоша, рабочие освободили горн от грязи и сора, в него вновь насыпали измельчённый уголь «под фурму на вершок, а у порогу на два, чтоб от оного к задней лещеди по всему горну было скатом и чугун бы к порогу скоро не мог притти и не застыл».

Ох как стало жарко, но что же он тут делает? Наверное, приехал сюда с инспекцией, но никто почему-то на него не обращает тогда внимание. По лбу давно течёт пот, он провёл по нему рукой, смахивая капельки, потом взгляд упал его на рукав рубашки, весь покрылся сажей. Боже мой, что же это такое, он в цеху в белой рубашке, а как его в таком виде допустили? Мастеру придётся дать взбучку, а он так ему понравился!

Вот и подошли к самому важному, у фуры пробивают отверстие, смазывают глиной и меха пошли на «малый ход». Опять добавляют руду, флюс в калоше, добавляли, добавляли… Что-то поплыло в глазах, вспыхнуло ярким светом, чугун, пошёл выпуск чугуна! Генин зашевелился, отмахнулся от чего-то рукой перед глазами и сел. В окно ярко пробивался свет нового дня.

Пётр назначил слушание дела в Сенате в собственном присутствии, что и было осуществлено в июле 1723 года. Татищева на слушанье не было. 19 июля кабинет-секретарь Макаров собственноручно уведомил Брюса о решении вопроса в пользу Татищева и предложил возобновить выплату ему жалованья. Макаров писал также о намерении Петра отозвать с Урала Геннина и передать все дела Татищеву. Но к этому вопросу император собирался еще вернуться, а вернувшись, решил его иначе. В конце 1723 года Геннин направил Татищева с целым рядом проектов в Петербург. На сей раз Петр встретил Татищева вполне благожелательно.

Арсенал, Никольские ворота и Сенат, в Кремле, 1800.

Летом 1724 года Татищев получает чин советника Берг-коллегии с жалованьем шестьсот рублей в год, а осенью следует новое назначение – Пётр направляет его в Швецию перенимать опыт в организации горнорудного дела и металлургии.

1725 год принесёт начало больших перемен в жизни государства Российского. Всё начнётся со смерти Петра I, который умер в возрасте 52 лет 8 февраля 1725 года. В первые годы, сопровождавшее воцарение Екатерины I, привело к возвышению Меншикова и отставке Брюса с поста президента Берг-коллегии. По приезду Татищева из Швеции, тот с трудом отбивается от «высылки» его Берг-коллегией на Урал и Забайкальский Нерчинск. Он обращается с челобитной к Екатерине и 14 февраля 1727 года она подписывает указ, которым Татищев направлялся на Московский монетный двор.

В мае 1727 года Екатерина скончалась и встаёт на престол Петр II – сын царевича Алексея. Меншиков, ко всеобщему удовольствию членов Верховного тайного совета, указом нового императора отправляется в ссылку в Берёзов.

Петр II умирает в ночь на 19 января 1730 года и наступает время правления Анны Иоанновны, сопровождавшееся борьбой приближённых к трону различных кланов дворянства. Реальная власть в стране все больше оказывалась в руках иностранцев. Наступает пора Бироновщины. Василию Никитичу Татищеву пожаловали чин действительного статского советника, а также деревни с тысячью душ. У него сразу установились враждебные отношения с Бироном. В 1734 году Татищеву исполняется сорок восемь лет. Он оказался в «гонении неповинном» «от злодеев сильных». Отстранение его от должности главного судьи Монетной конторы и предание суду лишает его и средств к существованию. За внезапным падением Татищева последовало столь же неожиданное, хотя частичное и молчаливое, признание его заслуг и деловых качеств. Он отдаляется от двора, но получает весьма важное государственное поручение. Издаётся указ, в котором сообщалось, что Татищев отправляется «в Сибирскую губернию для смотрения как над казенными, так и партикулярными рудными заводами».

В. И. Суриков. Императрица Анна Иоанновна в петергофском Тампле стреляет оленей. 1900.

Ему было положено жалование и выплачены, «…також и на дорожный его и отправляющимися при нем проезд, а именно прогонные и другие к тому принадлежащие деньги выдать». Это означало, что Татищеву должны были выплатить и за время его вынужденного отстранения от дел. С Татищевым должны были отправиться двенадцать учеников Адмиралтейской и Артиллерийской школ, а также советник адмиралтейской конторы Андрей Федорович Хрущов (1691–1740) – один из образованнейших людей этого времени и владелец солидной библиотеки на разных языках. К сроку обнародования указа была готова и инструкция Татищеву, который уже 24 марта во второй раз выехал на Урал, где на протяжении последних двенадцати лет уральские заводы возглавлял Геннин. В начале октября 1734 года Татищев принимает от Геннина дела, обратно переименовывает Обер-бергамт в Канцелярию главного правления сибирскими горными заводами. Горный устав Татищева хоть и не был принят, но фактически действует и при Татищеве, и после него на протяжении 18 века. При нём происходит открытие в 1735 году богатейших железных руд на горе Благодать близ Кушвы.

На Урале Татищев продолжает заниматься вопросами образования. Не добившись от частных владельцев согласия на создание школ при их заводах, настойчиво внедряет школы при казенных предприятиях. В 1736 году он составил «Учреждение, коим порядком учители русских школ имеют поступать». Это было первое практическое пособие для обучающих, первый труд по педагогике.

В 1736 году Бирон вызвал из Саксонии, якобы для управления горными заводами, барона Шемберга. 4 сентября 1736 года был обнародован указ о создании Генерал-берг-директориума, которому были переданы права бывшей Берг-коллегии. Шемберг оказался далёк от знаний по горному делу и в вопросах русской промышленности. О чём Татищев заявляет Бирону, что и предрешило его судьбу. Был поставлен вопрос о передаче казенных заводов в частные руки, причем через подставные лица к ним протягивали руки непосредственно Бирон и Шемберг. Афера была настолько явной, что даже послушная комиссия, включавшая барона Шафирова, графа М. Головкина и некоторых других лиц, не решилась включить в число передаваемых частным лицам уральские заводы.