На первых заседаниях Генеральных штатов Максимилиан де Робеспьер, один из представителей третьего сословия, – всего лишь такой же адвокат, как и многие другие. Адвокатов, образовавших свою группу, как принято у их современников, насчитывается 259 человек^{1}: среди них и те, кто практикует только защиту и консультирование, и те, кто одновременно занимает одну или несколько судебных должностей. Если им присуща общность культуры, что отчасти объясняет юридический уклон будущего Учредительного собрания, то различают их политические убеждения, а также профессиональное прошлое; раньше они выступали в более-менее престижных инстанциях, обладают тем или иным состоянием и той или иной степенью известности^{2}. В этой группе выделяются несколько основных типов адвокатских фигур. Первый тип – чистые адвокаты, полностью занятые речами в судах, консультациями и написанием меморандумов[2], – таким был Тронше; некоторые, тоже погруженные в свои профессиональные обязанности адвокаты-юрисконсульты (например, Мерлен де Дуэ), сделали себе имя участием в написании трудов по юриспруденции; наконец, третья категория – адвокаты-литераторы, в чьей юридической деятельности отражается увлеченность академическими дебатами и изящной словесностью… Мэтр де Робеспьер принадлежит к этим последним.

После нескольких лет учебы в коллеже Людовика Великого молодой Максимилиан де Робеспьер изучает право в университете Парижа, сохраняя административную привязку к прежнему престижному учреждению. После традиционного трехлетнего курса он успешно сдает квалификационные экзамены (15 мая 1781), что позволяет ему начать карьеру судебного адвоката. Студентом он слушал в парижском парламенте выступления видных защитников, там же он впервые надевает мантию и 5 августа 1781 года приносит присягу. Но практиковать он хочет не в столице: даже не начав там положенную молодым адвокатам стажировку, он отправляется в свой родной Аррас, где 8 ноября снова приносит присягу. Это повторение присяги не должно удивлять; даже будучи провинциальной столицей, город располагает только Советом Артуа с неполным суверенитетом; подобно парламентам, он разбирает в качестве последней инстанции уголовные дела, но апелляционной инстанцией для решений по важнейшим гражданским искам служит парламент Парижа… Немало дел из Артуа разрешается в Париже, что создает прочную связь между двумя юрисдикциями, перед которыми и приносил свои присяги молодой Робеспьер. Парижская присяга поможет ему к тому же подписываться порой как «адвокат в парламенте», что престижнее звания адвоката в скромном провинциальном Совете Артуа.

В 1782–1783 годах Максимилиан де Робеспьер изучает разные грани своей новой профессии. В феврале 1782 года на громком процессе местного масштаба, о котором много писали, он впервые выступает перед Советом Артуа; дело проиграно, но красноречие и решимость молодого адвоката становятся сенсацией. Житель Арраса Ансар пишет в Париж: «Говорят (сам я его не слышал), он оставляет далеко позади по подаче, выбору выражений, четкости изложения Либореля, Демазьера, Брассара, Бланкара и знаменитого Доше, этого ненасытного лающего зверя, эту пропасть, где сгинет и хороший, и посредственный, и дурной»^{3}. Многие биографы, удивленные таким энтузиазмом, усматривали в нем нотку иронии; но дальнейшая карьера Робеспьера, в особенности то доверие, которое ему оказывает его коллега Бюиссар меньше чем через год, препоручая ему выступления на знаменитом процессе по громоотводу в Сент-Омере, показывает, что путь молодого адвоката начинается с поддержки коллег, гордящихся его талантом. В том же году Робеспьер подписывает первое свое экспертное заключение, оно приложено к меморандуму, опротестовывающему завещание, составленное из ненависти к религии; структура меморандума, его стиль и упоминание о гуманности позволяют предположить, что и его написал Робеспьер. Так или иначе, к этому времени мэтр де Робеспьер уже начал свою карьеру, состоящую не только из делопроизводства и выступлений в суде. В марте 1782 года епископ Арраса назначает его «доверенным лицом» городской епископской палаты. Это позволяет ему наряду с другими адвокатами выносить постановления в порядке особого производства[3] и разбирать гражданские и уголовные дела в «старом» Аррасе и в некоторых окрестных приходах.

Этот двойной статус, адвоката и судьи, недостаточно принимается во внимание историками, изучающими молодость Робеспьера; его деятельность следует оценивать с учетом всех его многочисленных занятий, а также – мы еще к этому вернемся – того, чему он отдавал предпочтение. Увы, важнейшие источники, позволяющие об этом судить, погибли при пожаре в архиве департамента Па-де-Кале в 1915 году. Но не все следы утеряны: благодаря изысканиям, проведенным в начале XX века Эмилем Лесюэром, нам известно о части дел, по которым Робеспьер выступал с речами в Совете Артуа.

Дела, которые вел Робеспьер в Совете Артуа^{4}

Судя по этим цифрам, хотя они суммируют только часть деятельности адвоката Робеспьера, он был не самым загруженным среди юристов Арраса. Однако если его активность и уступает активности Либореля, Доше, Делегорга или Гюффруа, она все равно получает признание, тем более что проявляется и в других инстанциях Арраса, а также на судебных разбирательствах вне города, например в коллегии эшевенов[4] Лилля (1784) и в парламенте Фландрии (1787). Судя по большинству свидетельств его современников, молодой Робеспьер великолепно говорит и пишет, отчего быстро начинает слыть «светочем» адвокатуры Артуа (по выражению Бабёфа). Однако это мнение не было, без сомнения, единодушным.

Да, молодой адвокат относится к своему ремеслу не так, как остальные его собратья-юристы; для него эта карьера не сводится к упорному непрерывному штудированию права, к составлению мудреных меморандумов и к речам в суде, усеянным цитатами на латыни и ссылками на законы, обычаи, римское право, доктрину и практику судебных постановлений. Для этого молодого профессионала, подготовленного в сердце столицы, юридическая карьера равнозначна литературной. В этой области, как и в других, его первые шаги увенчиваются успехом; недаром Академия Меца награждает вторым призом его ответ на вопросы, касающиеся происхождения и последствий суждения, «распространяющегося на всех членов одной семьи, и стыда, испытываемого ими за позорное наказание виновного», а также способов изменить таковое^{5}. Выражая осенью 1784 года благодарность Королевскому обществу, лауреат признает, что, «начиная литературную и адвокатскую карьеру, нельзя получить более сильное и лестное поощрение»^{6}; карьера в области права немыслима для Робеспьера без литературной.

Не доказал ли он это уже двумя своими защитительными речами по делу о громоотводе в Сент-Омере? Когда адвокат Бюиссар поручает своему молодому коллеге защиту ответчика по этому делу в Совете Артуа, злоключения господина де Виссери де Буа-Вале уже хорошо известны Республике ученых[5]. Не чуждый научным новшествам, этот богатый житель Сент-Омера установил на самом высоком дымоходе своего дома громоотвод (май 1780). Но то ли от страха, то ли желая поквитаться за прошлые ссоры, несколько соседей жалуются на него городским властям, и те распоряжаются снять «электрический проводник». Не в силах помешать исполнению этого распоряжения, потерпевший подает апелляционную жалобу в Совет Артуа, где один из адвокатов, тоже увлеченный физикой, берется собрать факты и доводы, способные убедить суд. В своем объемистом изложении дела мэтр Бюиссар указывает на формальные и сущностные недостатки решения эшевенов Сент-Омера… Но судей не убедить без произнесения защитительной речи; с ней и выступает молодой Робеспьер (май 1783). Два его выступления – вовсе не бледная копия меморандума Бюиссара, по живости стиля и по силе аргументации они – свежее дуновение; защищая наряду со своим клиентом честь Артуа и славу судейской коллегии, незаменимой опоры науки, адвокат добивается решения позволить де Виссери вернуть на место свой громоотвод.

По своей сути и по отклику на него в обществе процесс по делу де Виссери – далеко не простая судебная тяжба. Конечно, вся эта история приобретает огласку; из всех дел, адвокатом по которым выступает Робеспьер, только она получает отклик по всей стране. Объяснением этому служит, без сомнения, ее научная сторона: в конце столетия, когда физические открытия, особенно из области электричества, пленяют просвещенных людей, такой процесс приобретает размах крупного культурного события. Бюиссар и Робеспьер стоят на стороне науки и прогресса, что привлекает внимание не только любителей сенсаций. Поэтому меморандум Бюиссара и текст выступления Робеспьера на процессе получают распространение одновременно в Аррасе и в Париже и издаются не в традиционном для юридических публикаций формате ин-кварто, а в формате ин-октаво[6], адресованном гораздо более широкой аудитории. К тому же первыми это дело комментируют крупные периодические издания «ученого сословия», такие как Mercure de France и Journal des sçavans. Именно успеху своих выступлений по делу о громоотводе Робеспьер обязан быстрым приемом его в Академию Арраса (ноябрь 1783).

В последующие годы Робеспьер продолжает интересоваться наукой и строить адвокатскую карьеру. Одно вовсе не противоречит другому, наоборот, часто смыкается при обличении «предвзятости» – страха ли перед научными новшествами, как в деле Виссери (1783), или перенесения позорного клейма на семью приговоренного, как на конкурсе Академии Меца (1784). Для него как для адвоката и для литератора слово «предвзятость» настолько важно, что становится одним из лейтмотивов его негодования в связи с наукой и юриспруденцией. Лишение прав незаконнорожденных – предвзятость (1784, 1786); надежда на социальное примирение посредством королевских указов о заточении без суда и следствия – предвзятость (1784, 1789); неприятие и криминализация ростовщичества – предвзятость (1786); неравенство перед законом и правосудием – предвзятость (1787)… Порой научные и юридические соображения совпадают, и тогда его юридические тексты приобретают тональность, наверняка удивившую не одного его современника.

Самым красноречивым свидетельством адвокатской работы Робеспьера является дюжина составленных им в 1782–1789 годах меморандумов^{7}. Известно, насколько важны эти документы в общественной жизни XVIII века. Написанные и переданные в печать адвокатами – даже если их подписала сторона процесса, – они содержат изложение фактов и методов дела. В большинстве случаев эти записки то на десяток, а то и на сотни страниц представляют собой сухие юридические трактаты, ставящие цель выиграть дело и в суде, и в глазах общественности; но эпизодически они отличаются более литературным стилем, а их содержание прямо или косвенно становится частью крупных дебатов века об обществе, его законах и нравах, если не превращается в оружие борьбы в таких политических конфликтах, как раздоры янсенистов[7] в 1720-х годах^{8}.

Едва поселившись в Аррасе, молодой адвокат проявляет исключительное умение в составлении меморандумов. Он в совершенстве владеет искусством риторики, но при этом эмоционален и восприимчив к окружающему его обществу^{9}. Из всех дел, в которых он выступает защитником, самое известное – без сомнения, дело ремесленника Детёфа (1784)^{10}. Вопреки тому, что принято о нем писать, дело уже полностью закрыто к моменту опубликования Робеспьером его прославленного меморандума^{11}; суд признал Детёфа невиновным, к чему было утруждаться? Но сначала напомним факты. В начале 1783 года отец Броньяр из богатого аббатства Аншен обвиняет живущего неподалеку ремесленника в краже у него 262 луидоров. Сначала дело разбирает юстиция сеньории, к которой принадлежит аббатство; потом Совет Артуа принимает по нему решение в апелляционном порядке. Отец Броньяр был тем временем арестован по королевскому указу за лихоимство; Детёфа он обвинил, чтобы скрыть свои гнусности, а может, и чтобы отомстить за отказ сестры Детёфа принять его ухаживания. Дело закрыто… почти. Робеспьер берется за перо с целью отомстить за «попранную невиновность» и добиться справедливого возмещения. Борьба в очередной раз разворачивается параллельно с академическими дебатами по вопросу штрафов за судебную ошибку.

Отвечая прокурору, отказывающему Детёфу в каких-либо выплатах ввиду того, что дело был заведено без предъявления официального обвинения, Робеспьер стремится доказать, что ответственный существует: это само аббатство Аншен. Он берется продемонстрировать, что монашеская община несет ответственность за действия своих членов, особенно если она, как в данном случае, сама небезупречна, раз допустила беззаконие. Опубликованный, без сомнения, еще до формального начала нового этапа процесса меморандум побуждает противную сторону быстро дать ответ. Помимо демонстрируемого в нем эгоизма одного из богатейших аббатств Франции, меморандум Робеспьера поражает своей формой и стилем: живостью изобличения, драматизацией проблематики, пафосом, апелляцией к общественности. Желаемый эффект достигнут: чтобы избежать продолжения скандала, аббатство соглашается заплатить Детёфу крупные отступные и проценты, накопившиеся к 1786 году.

В том же году Робеспьер проявляет себя как зрелый мастер меморандумов. Дело Пажа с виду достаточно банально и могло бы таким остаться, но в руках Робеспьера оно превращается в повод для дебатов о законах и о правосудии, опять привлекающих научные круги. В Бетюне суд эшевенов признал виновной в ростовщичестве Мари Анжелик Прюво, жену ювелира Пажа, и вынес ей суровый приговор: публичное покаяние, железный ошейник и трехлетняя ссылка. Суд над ее мужем, лишившимся рассудка, был отменен. В меморандуме на 79 страниц адвокат обрушивается на приговор, исходя из фактов и утверждая, что ростовщичества не было также и по форме (что подразумевает недействительность процедуры). Более того, не ограничиваясь самим делом, он заодно критикует законы, запрещающие и криминализирующие ростовщичество, и, цитируя Тюрго, предлагает рассмотреть «абсурдность и пагубные последствия ложных представлений, сложившихся у нас о процентной ссуде»; он также возмущается некомпетентностью судей низшей инстанции и, критикуя уголовный ордонанс 1670 года, сожалеет о «кровоточащих изъянах нашего уголовного судопроизводства» и об одиночестве обвиняемого перед его судьями, обязанного «блуждать по страшному лабиринту уголовного судопроизводства без утешителя, советчика и проводника, безо всякой опоры»^{12}.

Гораздо конкретнее, чем в 1784 году, Робеспьер прибегает в своей аргументации к осуждению правил юридической игры и решительно оспаривает ряд законов и обычаев. Как многие другие защитники в громких делах, он ведет прорывную защиту с опорой на живой и вибрирующий стиль, вызывая страх, негодование или ярость; прежде всего адвокат взывает к публике, которую старается взволновать при помощи риторических приемов. Это часто приносит успех. В деле Пажа (январь 1787) Совет Артуа во многом соглашается с выводами адвоката; назвать мадам Паж невиновной, конечно, нельзя, но ее наказание сводится к порицанию и к штрафу в три ливра, а с ее мужа снимаются все обвинения. При этом суд требует удаления «терминологии, подрывающей авторитет закона и судебных органов и оскорбительной для судей, примененной в печатном документе»^{13}. Идет ли здесь речь об ударе по престижу адвоката, как порой пишут? Можно это заподозрить, видя, как в 1789 году адвокат снова использует и даже усиливает свою прорывную технику; теперь она служит неотъемлемой частью его защиты «обездоленных», как он порой называет своих клиентов.

Такая стратегия защиты неизбежно претит некоторым звездам адвокатуры Арраса, которые, подобно их современнику роялисту Пройяру, не могут не испытывать неприязнь к этому адвокату, «не имеющему понятия о честных приемах»^{14}. Меморандумы Робеспьера, без сомнения, резко отличаются от тех, что выходят из-под пера его коллег. Но при этом лучше воздержаться от обобщения, хотя нельзя не напомнить, что из многих свидетельств членов Академии Арраса и общества «Розати» и из переписки его современников следует, что в 1786–1788 годах адвокатский и писательский талант Робеспьера уже пользовался признанием. В 1786 году, когда его принимают в «Розати», Ле Ге напоминает об успешном пересечении адвокатуры и учености: «Тот, на ком с первых его шагов в адвокатуре задерживались взгляды его земляков, тот, кто создан на первый взгляд для заседаний в академиях, а не для того, чтобы сидеть вместе с нами на траве и отдавать должное Бахусу, вдыхая великолепный аромат розы, рожденной из крови Адониса…»^{15} Для аббата Эбера Робеспьер – адвокат, «блестящий во многих отношениях»; Бергень говорит о «красноречивом Робеспьере»; Дюбуа и Фоссё утверждают, что «всякий раз, когда он открывает рот, звучат перлы красноречия»^{16}.

Но с распространением политических дебатов в 1787–1788 годах заявления молодого Робеспьера вызывают все более противоречивые отклики. Разумеется, его вклад в отказ доверенных лиц епископской палаты зачитывать, публиковать и регистрировать эдикты мая 1788 года снискал одобрение общества Арраса, в том числе тамошних юристов. Учреждая Полное собрание с полномочиями регистрировать законы общественной значимости и 47 крупных бальяжей, получивших большую часть полномочий парламентов, министр юстиции Ламуаньон пытается ограничить влияние верховных инстанций и наметить направления юридической реформы; однако общество усматривает в его инициативах только посягательство на суды, еще считающиеся опорой правовой системы. Во время «революции Ламуаньона», как называют эти инициативы их современники, Робеспьер солидарен с судьями Совета Артуа; как и они, он жаждет отстоять честь правосудия и свободы провинции^{17}. Но несколько месяцев спустя первый тираж его брошюры «К народу Артуа» уже не вызывает единодушия, так как в ней выражено мнение по конфликту, разделяющему местное общество^{18}. Его резкие нападки на организацию и решения провинциальных учреждений – это всего лишь первый признак будущего его участия в избирательной кампании весны 1789 года, обстоятельства которой принуждают адвоката еще больше пересмотреть свою тактику защиты клиентов.

В первые месяцы 1789 года, когда готовятся консультации с целью дальнейшего избрания депутатов Генеральных штатов, адвокат Робеспьер снова берется за перо и публикует удивительный по решительности меморандум касательно громкого процесса, который ведет Совет Артуа. Это дело тоже может стать знаменитым, и снова, как в деле Детёфа, Робеспьер говорит свое веское слово на том этапе процедуры, когда допущенная в отношении его клиента несправедливость уже официально признана приговором суда бальи Эдена (12 марта 1788 года)^{19}. Отвечая противной стороне, не желающей платить 6000 ливров возмещения и процентов, присужденных его клиенту, Робеспьер требует нового вмешательства и возмещения ущерба, причиненного Иасинту Дюпону.

Помещенный под арест по королевскому указу в декабре 1774 года, вскоре после начала царствования Людовика XVI, Иасинт Дюпон провел 12 лет в заключении в доме для душевнобольных добрых сыновей Армантьера[8]. За какое преступление? За то, что потребовал своей части наследства, поделенного его родней, пока он служил в разных иностранных армиях, а потом был сочтен погибшим. Освобожденный от долгой и тяжелой неволи, Иасинт Дюпон требует справедливости и добивается ее: заключение признано незаконным, помещение его под опеку аннулировано, вынесено решение о компенсации. Чтобы преодолеть сопротивление ответчиков, Робеспьер напоминает о злоключениях истца и выступает против решения суда бальи Эдена. «Что?! – возмущается он. – 12 лет неволи, мучений! 20 лет грабежа, предательства, жестокости, злоупотреблений и нарушений всех прав разума, человечности, природы – и все это оценено всего в 6000 ливров! Такая месть за поруганную невиновность равна оскорблению».

Как и в деле Пажей, Робеспьер строит защиту на ревизии ряда действующих законов. Уже в 1784 году, в меморандуме для Академии Меца, он писал, пускай пока еще с осторожностью, о предвзятости, сопровождающей использование королевских указов о заточении без суда и следствия; в этот раз он посвящает заключительную часть своего меморандума их осуждению. Он возмущается условиями содержания в исправительных учреждениях, услужливостью и сообщничеством ответственных лиц, злоупотребляющих королевскими указами, неравенством перед законом; требует безусловного упразднения «королевских указов» и назревшей глубокой реформы законов и нравов. Приближается долгожданная революция; он это сознает и ей направляет свои воззвания. В последней части его записки, как подчеркивает Жерар Вальтер, содержится важный призыв к королю и к Неккеру^{20}. Обращаясь к будущим депутатам Генеральных штатов и к «Родине», он завершает изложение, не возвращаясь к случаю своего клиента; 20-страничное политико-юридическое отступление кончается похвалой судьям: о них, «освободителях» родины, не забудут «вселенная, человечество, потомки».

Следует ли видеть в этом меморандуме политическое заявление адвоката, стремящегося к полноценному участию в дискуссии, предшествующей созыву Генеральных штатов? Без всякого сомнения! Однако не будем забывать, что он заботится и о защите клиента и ставит цель выиграть процесс, увязывая его с политической повесткой и обязывая судей занять позицию по отношению к ней. В этом смысле дело Дюпона продолжает дело о громоотводе. В 1783 году Робеспьер превратил защиту громоотвода в защиту науки, побудив судей встать на сторону Просвещения и прогресса; шесть лет спустя дело Дюпона превращается в дело «Нация против Несправедливости», где тесно увязаны интересы одной из сторон и интересы родины. Применяя риторику, закаленную в школе прославленных судебных процессов, разоблачая предвзятость в самой сердцевине академической мысли, мэтр де Робеспьер врывается и в Революцию в зале суда, и в общественное пространство.

Если «связь Французской революции с Жан-Жаком Руссо и крепка, и сложна» (Бруно Бернарди)^{21}, то что говорить о совершенно оригинальных и конкретных связях между Максимилианом Робеспьером и автором «Общественного договора» и «Исповеди»? Бесчисленные очевидцы, комментаторы и авторы еще со времен Революции пытаются оценить влияние Руссо на главное действующее лицо революционной демократии Франции конца XVIII века. Став в 1793 году главным вдохновителем так называемой политики «национального спасения», а вскоре и руководителем, предложившим теорию революционного правительства II года[9] и вдохновлявшим ее осуществление, Максимилиан Робеспьер вправе считаться «Руссо во власти», как назвала его Жозиан Булад-Айуб^{22}. Многим, начиная с Камиля Демулена, его однокашника и современника, и с Луи-Себастьяна Мерсье, зоркого наблюдателя первых лет Революции, и продолжая классиками французской исторической науки, изучавшими этапы революции (Минье, Тьер, Мишле, Кине, Тэн, Жорес, Матьез, Лефевр, Собуль, Барни и многие другие), этот вывод почти всегда казался бесспорным. Даже если обратиться к современным исследователям, без сомнения настроенным более скептически, как те, кто готовил в 2011–2012 годах большую выставку «Руссо и Революция», проходившую в Национальном собрании с 10 февраля по 8 апреля 2012 года^{23}. Все они всегда спешили подчеркнуть важность Руссо для теоретического и политического развития Робеспьера и для его системы аргументации на протяжении всех пяти лет его активного участия в Революции. Даже если не делать из Робеспьера просто политического эпигона теорий и концепций Руссо, то его прочную связь с Руссо трудно проигнорировать. Но самый большой вопрос звучит так: отождествлял ли себя сам Максимилиан Робеспьер интеллектуально и политически с Руссо настолько, чтобы стать его практическим воплощением? Или следует полагать, что он часто отходил от наследия Руссо в силу навязываемого ему обстоятельствами политического прагматизма?^{24} Еще один вопрос: был ли Робеспьер относительно дистанцировавшимся от «гражданина Женевы» учеником того, кого считают главным мыслителем республиканской демократии, или испытывал безграничную любовь к единственному наставнику, которого признавал? Не воображал ли он себя мнимым сыном этого великана, этой жертвы несправедливостей, систематически подвергавшейся унижению, поношению, настоящей проскрипции со стороны элиты и приверженцев социальных и культурных устоев, доминировавших при издыхающем Старом порядке?

Настойчивый поиск ответов на эти вопросы стал рабочей программой для множества квалифицированных исследователей, вот уже полвека публикующих на эту тему объемистые труды^{25}. Я ставлю здесь перед собой более скромную, ограниченную цель. Оставлю другим тематическое и генеалогическое изучение предположения о «руссоизме» Максимилиана Робеспьера и ограничусь лишь вопросом заявленной Максимилианом Робеспьером родственной связи с Жан-Жаком Руссо, как он отражен в рукописи, ставшей знаменитой после ее первой публикации в 1830 году и известной под первым присвоенным ей названием «Посвящение Жан-Жаку Руссо».

В 1830 году, за несколько месяцев до прославленных дней 26–28 июля, в Париже по инициативе книгоиздателя Моро-Розье (улица Монмартр, 68) вышел двухтомник «Подлинные воспоминания Максимилиана Робеспьера, с его портретом и факсимиле его подписи, отрывки из его воспоминаний». В первом томе за текстом «От издателя» следовало «Введение» на 20 страницах «О Робеспьере и о его ценителях»^{26}, а за ним – 60 страниц отрывков из текстов о Робеспьере разных авторов, 150 страниц так называемых «Воспоминаний», явно апокрифических (начинающихся со слов «Я родился в Аррасе»), и еще 132 страницы «документальных подтверждений», предшествующих 1789 году. Второй том представлял собой собрание речей и текстов Робеспьера революционного времени, до самого Термидора.

В первом томе, там, где начинается глава приписываемых Максимилиану Робеспьеру воспоминаний, воспроизведено «Посвящение Ж.-Ж. Руссо» (в том числе вклеена литография факсимиле его рукописи). По причине, несомненно, крайне напряженной политической ситуации в первые месяцы 1830 года появление предполагаемых воспоминаний Робеспьера с сотнями страниц подлинных документов привлекло внимание журналистов, ведь с 1820 года модно было издавать свидетельства и мемуары действующих лиц Революции и Империи. 5 мая в газете L’Universel появилась колонка, автор которой подвергал сомнению подлинность «Воспоминаний Робеспьера», хотя признавал подлинность и интерес остальных текстов в издании. 24 мая, за неполные два месяца до летнего восстания, та же газета разместила письмо Шарлотты Робеспьер, сестры Максимилиана и Огюстена, присоединявшейся к отказу журналиста признать «Воспоминания» подлинными. В своем письме Шарлотта заявляла, что ей «нечего ответить на правоту рассуждений» сотрудника газеты, но добавляла, что, вопреки написанному там, она категорически отрицает какую-либо свою «прямую или косвенную связь с издателем так называемых “Воспоминаний” своего брата» и подчеркивает наличие там неточностей и фальсификаций^{27}. Как мы увидим, это отчасти сомнительно.

Вероятно, именно узнав об этом письме читательницы, Альбер Лапоннере, молодой «учитель» – на самом деле лектор и республиканский публицист, – обнаружил, что Шарлотта существует, хотя утверждать этого нельзя. Как пишет Жак Годшо, чья точка зрения отличается от широко признаваемого, хотя и весьма приблизительного суждения Жерара Вальтера^{28}, молодой «учитель» и республиканский публицист стремился с ней встретиться, вероятнее всего, вскоре после победы республиканского выступления, в котором он сам принял участие в июле. Жерар Вальтер склоняется к тому, что их встреча состоялась позднее, в начале 1832 года, причем по просьбе самой Шарлотты, узнавшей, возможно, о первых публикациях Лапоннере, хотя это маловероятно, так как тот сидел тогда в тюрьме или, по крайней мере, находился под надзором полиции. Так или иначе, Шарлотта Робеспьер действительно жила в Париже после гибели двоих своих братьев. В фрюктидоре II года (август–сентябрь 1794) она просидела две недели в тюрьме после казни друзей и соратников Робеспьера, но в отличие от их предполагаемых «пособников» избежала изгнания. Возможно, благодаря своим не вполне ясным связям с некоторыми политиками Горы, с которыми раньше водила знакомство, она выжила и нашла убежище в Париже, в доме ремесленника «гражданина Матона», бывшего сторонника Робеспьера. Там она прожила 40 лет на ежегодную пенсию, установленную для нее Бонапартом еще при Консульстве в 1803 году и потом сохраненную при Реставрации (правда, сильно сокращенную). Она помогала растить дочь Матона, родившуюся в 1788 году, и сделала ее своей наследницей в завещании, составленном 6 февраля 1828 года, вскоре после смерти папаши Матона в 1827 году. Начиная с 1830 года или немного позднее 70-летняя Шарлотта Робеспьер и 23-летний Альбер Лапоннере поддерживают близкие отношения и подолгу беседуют. По утверждению Лапоннере, Шарлотта передает ему свои мемуары, начатые в 1827 году, как следует из примечания к их первому изданию. Лапоннере на встречах с Шарлоттой записывает продолжение ее воспоминаний, а потом редактирует его, сопоставляя с известными тогда источниками по истории Революции и особенно Робеспьера (параллельно работая над первым полноценным изданием его сочинений). Эти встречи продолжались с перерывами из-за первого полугодового заключения Лапоннере с апреля 1831 года в тюрьму Сент-Пелажи и из-за следующего его тюремного заключения, уже на два года, с апреля 1832 года. В этот раз он угодил в больницу с туберкулезом, а потом в тюрьму Ла-Форс за непослушание. С июня по сентябрь 1833 года он опять сидел в тюрьме. На момент смерти Шарлотты, 1 августа 1834 года, Лапоннере отбывал с февраля того же года новый срок в тюрьме Сент-Пелажи по обвинению в намерении «свергнуть правительство» Луи-Филиппа (он вышел оттуда лишь в 1837 году). Он был арестован до попытки Общества прав человека, в которое входил, поднять восстание в апреле 1834 года. Но, как оказалось, новое тюремное заключение не помешало ему написать короткую речь в память о Шарлотте, которая была оглашена 3 августа на ее похоронах при большом стечении народа (текст этой речи содержится в «Воспоминаниях Шарлотты» под № 12). Вскоре после этого под его редакцией вышло первое издание «Воспоминаний Шарлотты Робеспьер о двух ее братьях» в серии «Воспоминания обо всех», за которым в 1835 году последовало второе, полное издание с предисловием Альбера Лапоннере и с подтверждающими документами. Книгу напечатало издательство Baudoin в парижском предместье Со, а тираж был перевезен на центральный склад на улице Фобур-Сен-Дени.

Но вернемся к «Посвящению тени Жан-Жака Руссо», главной нашей теме. Наличие факсимиле рукописи с заметной правкой рукой Робеспьера, чей почерк хорошо известен, а также ее переиздание пять лет спустя в «Воспоминаниях Шарлотты», подготовленных Лапоннере, убеждали в его изначальной подлинности. С того времени его не ставил под сомнение ни один историк^{29}. Испросив необходимое согласие у Альбера Матьеза, основателя Общества робеспьеристских исследований, Эжен Депре и Эмиль Лесюэр, почему-то отнесшие этот текст к «литературным трудам», поместили его в первом томе «Сочинений Максимилиана Робеспьера», издававшихся Обществом с 1910 по 1967 год и затем дважды переизданных (2000 и 2007)^{30}. Ральф Александр Ли поместил его со своим комментарием в большом издании «Полной переписки Жан-Жака Руссо» в томе 46 (1987) под номером 8091^{31}. Я сам, сверившись с первыми изданиями, воспроизвел его в своем сборнике «Робеспьер. Сочинения» в 1988 году^{32}. К этой точке зрения присоединилась в 1993 году Натали- Б. Робиско [sic]^{33}. Если подлинность документа никем не оспаривается, остается вопрос о возможности его переработки. Не до конца ясна как дата появления воспроизводимой рукописи, так и ее изначальное предназначение. Эти два момента мы и хотели бы осветить.

В предисловии к своему сборнику 1830 года издатель Моро-Розье утверждал, что получил документы от сына земледельца и торговца зерном из Кретея, что южнее Парижа, сестра которого, по его утверждению, была женой «богатого столяра», жившего в годы Революции на улице Сент-Оноре, в доме 366. Если считать это правдой (возможно ли это?), то этот предполагаемый «житель Кретея» должен был состоять в родстве с подрядчиком Морисом Дюпле («санкюлотом Дюпле»), у которого, как раз по этому адресу, Робеспьер проживал с осени 1792 года в приемлемых для него условиях безопасности и доверия. Максимилиан жил там спокойно, по-семейному, располагая собственной комнатой и кое-какой кабинетной мебелью. Наследник этого безымянного жителя Кретея должен был получить от своих родственников по восходящей линии много документов, датированных годами после 1791-го, из дома Дюпле, принадлежавших Максимилиану Робеспьеру, которые тот, если верить издателю, передал жителю Кретея 8 термидора (26 июля 1794), что представляется невероятным. Среди этих документов находилось и знаменитое «Посвящение». Явно предназначенная для подтверждения истинности псевдовоспоминаний, изданных Моро-Розье, невероятная история этого вымышленного «обретения», лишенная конкретики, может тем не менее быть достоверной в части происхождения бумаг. Известно, что обыски, проходившие после 9 термидора (27 июля 1794) в доме арестованных Дюпле – мадам Дюпле вскоре умерла или покончила с собой в тюрьме, – не принесли ожидаемых результатов. Конфискованные там бумаги были затем разобраны и упорядочены под надзором члена Конвента Куртуа и вызвали разочарование. Вероятнее всего, Элизабет, с 26 августа 1793 года – жена члена Конвента Леба, казненного вместе с обоими Робеспьерами, ее незамужние сестры Элеонора (прозванная Корнелией), близкая к Максимилиану, и Виктория, а также младший сын Дюпле Жак-Морис, ведомые их родителями, особенно энергичной матерью Франсуазой-Элеонорой, в ночь на 9 термидора (27 июля 1794), если не 8 термидора (26 июля), припрятали много документов, всплывавших в общественном пространстве и у коллекционеров гораздо позже, даже в 2011 году, как можно было недавно убедиться при приобретении рукописей Робеспьера Национальным архивом в рамках кампании Общества робеспьеристских исследований. Эту гипотезу подкрепляет тот известный факт, что Шарлотта Робеспьер, очень плохо воспринявшая в 1792 году то, что ее братья, старший Максимилиан и младший Огюстен, поселятся у Дюпле, а не возродят в Париже аррасский семейный псевдококон, прекратила с ними всякие отношения с флореаля II года (апреля–мая 1794). Братья сами сторонились сестры из-за ее контактов со многими их врагами (Фуше, Фрероном, Гюффруа и др.). Но по признанию самой Шарлотты, впоследствии она помирилась с Элизабет, вдовой Леба; возможно, к ней попала часть бумаг, принадлежавших ее старшему брату. Во всяком случае, это она показала Лапоннере рукопись «Посвящения» после 1830 года: как она могла у нее оказаться тогда, если бы ее не было у нее на момент первой публикации Моро-Розье? Не Шарлотта ли передала в 1827 году издателю «Подлинных воспоминаний», как предположил журналист L’Universel в своем материале от 5 мая 1830 года, те пресловутые подтверждающие документы, что были помещены в первом сборнике? Может быть, Шарлотта не могла представить, что из них извлекут эти псевдовоспоминания Максимилиана, которые сразу будут приняты за апокриф, и что издатель проявит низость и открестится от издания. Тем более что до июля 1830 года, в политическом контексте конца правительства Гизо, подобная апология Робеспьера приобретала явно скандальный характер и могла повлечь в ее отношении санкции, в том числе отмену ее скудной пенсии. Я не могу заходить еще дальше в подтверждении или отрицании этих домыслов; но так или иначе они подкрепляют уверенность историков-исследователей в том, что «Посвящение тени Жан-Жака Руссо» действительно написано рукой Максимилиана Робеспьера, в чем их убеждает каллиграфия. Это тот вывод, к которому мы должны были прийти.

Вот сам этот текст.

«Посвящение тени Жан-Жака Руссо» – важное свидетельство, проливающее свет на субъективную природу идейного и психологического наследия Руссо, носителем которого считал себя Робеспьер, – и это заслуга, в которой ему никто никогда не отказывал. Прежде всего речь здесь идет о духовном родстве того, кто остался для потомков Неподкупным, с Руссо-человеком. На тему мифического, а возможно, и воображаемого воскрешения в памяти вероятного посещения им Эрменонвиля в 1778 году или встречи в Париже на улице Платриер в 1777 году (гипотеза Р. А. Ли), когда он, 20-летний, завершал учебу на адвоката, скажем, что Робеспьер просто оживляет своего героя. Он набрасывает физический портрет этого человека, завершающего свой земной путь, и читает в складках его лица истину о том, каким он был: он подчеркивает «величественные черты» старца с отметинами «черной тоски», на которую его обрекла «людская несправедливость». Далее он рисует интеллектуально-нравственный портрет, гармонирующий со сказанным выше: Руссо красноречив, добродетелен, «божественен», то есть ведом одной своей «совестью», согласно принципам, заповеданным Эмилю; иными словами, это человек «чистейшей души». Ведя «полную трудов жизнь», он принимал беды, причиняемые «культом истины», которому он посвятил себя целиком, – явная аллюзия на «Письма с Горы», вышедшие в 1764 году у Марка Мишеля Рея в Амстердаме. Руссо имеет с тех пор, то есть сегодня, и будет иметь впредь «признательность народов», в которой ему «отказывали при жизни». Он превратился в «пример», для Робеспьера – неподражаемый, чья «Исповедь», вышедшая в 1782 (первая часть) и в 1788 годах (вторая часть), стала для него потрясением в годы жизни в Аррасе, предшествовавшие Революции. Кроме того, Максимилиан хочет раскрыть сущность интеллектуального и философского авторитета, каковым послужил Руссо для развития его мышления. Прежде всего, он обязан ему признанием «достоинства своей натуры», то есть реальности своей необратимой принадлежности к социализированной человеческой породе, что было прямым эхом того, что составляет сердцевину антропологии Руссо, той самой «любви к себе», антиподу «себялюбия», являющейся двойным фундаментом морали и альтруизма в общественном порядке^{34}. Далее следуют рассуждения о «великих принципах общественного порядка», отсылающие к чтению политической философии Руссо, в особенности «Общественного договора». Остается перечислить то, что станет для него нравственным долгом и политической обязанностью: стоическое принятие «преждевременной кончины» и вера в посмертный суд «народов», то есть потомков, – два символа, которые он считает единственным достойным для себя вознаграждением, неизбежно превращающим его в архетипическую фигуру гражданского героизма. Все вместе достойно портрета Руссо в стиле Плутарха, рисуемого Робеспьером, который видит в нем своего духовного предтечу и почти что божественную фигуру – единственную истинную власть, способную подвигнуть Эмиля, живущего в каждом из нас, безропотно сносить превратности настоящего и смело встречать угрозы, которыми насыщены «бури».

Итак, Максимилиан Робеспьер – это апостол Руссо, каким он сам желает быть, но, возможно, в меньшей степени при применении власти и в своей траектории главного действующего лица политической жизни Республики и в большей – в своей душевной чувствительности и в критическом разуме. В этом он был истинным руссоистом.

На протяжении всей своей политической карьеры Робеспьер не перестает утверждать основополагающие принципы демократии, заданные Революцией. Он провозглашает суверенитет народа, клеймит вопиющее неравенство при Старом порядке, осуждает привилегии, обусловленные положением и богатством, борется с гонениями, последовательно отстаивает интересы самых обездоленных. Он сражается за распространение на всех естественных прав: равного права на жизнь, питание, свободу, собственность, голосование. Там, где другие еще ведут себя как подданные, он уже поступает как гражданин, открывая и им перспективу гражданственности. Сама мысль, что на французской земле могут оставаться люди, лишенные элементарных прав, повергает его в праведный гнев. Отказ от всякого идейного компромисса, пылкая приверженность делу и едва ли не экстремистская жажда справедливости превращают его в непреклонного политика, чья деятельность быстро становится подобной крестовому походу.

Современники Робеспьера поражались силе его убеждений и последовательности его борьбы за права человека и гражданина: верный тезисам, изложенным в его «Обращении к народу Артуа», он сразу после избрания участвует в работе над Декларацией прав человека и гражданина 1789 года, оттачивает свои убеждения в выступлениях в Учредительном собрании и Якобинском клубе, на страницах своих газет Le Défenseur de la Constitution и Les Lettres à mes commettants[14], в своих речах и докладах в Конвенте до самого свержения в Термидоре. Неизменная преданность основополагающим принципам служит объяснением роста его морального авторитета и присвоения ему прозвища Неподкупный. С начала 1791 года Робеспьер приобретает репутацию «живого комментария к Декларации прав» (так прозвал его в шутку Камиль Демулен в своем еженедельнике Révolutions de France et de Brabant[15]).

Предлагаю проанализировать то, что провозглашает этот непререкаемый авторитет, стремящийся к претворению в жизнь своих идеалов. При этом надо помнить и выступления его критиков в метрополии и в колониях, быстро начинающих тревожиться из-за перспективы абсолютного равенства и всеобщей свободы. При жизни и вплоть до наших дней его упрекали в маниакальном морализаторстве, называли фразером и софистом, манящим сограждан перерождением, и даже «одушевленной идеологией» (выражение Патриса Генифе). Нет сомнения, что после избрания членом Комитета общественного спасения Робеспьер разрывается между упорным провозглашением величественных принципов и осуществлением власти. Как сказал Жан-Пьер Жессен, своеобразие его личности состоит именно в желании совместить верность определенным идеалам с участием в политике. Отсюда вытекает постоянная диалектика теории и практики власти.

Если Робеспьер очень рано стал глашатаем народных чаяний, то причина этого в том, что он близко общался с беднотой Артуа. По свидетельству его сестры Шарлотты^{55}, Максимилиан выбрал карьеру адвоката в Аррасе потому, что не представлял, что там «столько несчастных и неимущих»; он посвящает себя их защите, часто отказываясь от гонораров, «что порождало молву о нем как о защитнике угнетенных и мстителе за невиновных». Так, в 1784 году Робеспьер защищает канатного мастера Франсуа Детёфа в его тяжбе с бенедиктинским аббатством Аншен и отстаивает принцип солидарности всех членов общины; в марте 1789 года он составляет перечень жалоб чеботарей – обувщиков низшего звена, самой нуждающейся гильдии Арраса.

Тем не менее многие авторы указывают на неопределенность идеи Робеспьера о народе. Колен Люка пишет о его представлении об «идеальном народе», некоем абстрактном носителе суверенитета, с которым он себя отождествляет, но при этом констатирует его недоверие к «реальному народу», зачинщику бунтов и насилия, способному на непредвиденные выходки. Это не мешает ему выразительно излагать в речах свое представление о составе народных слоев, защитником которых он себя считает, и это подводит нас заодно к выводу об иерархии среди французской бедноты конца XVIII века.

Как мы видим, Робеспьер неизменно испытывает сострадание к трем первым ступеням социальной лестницы. В самом низу располагаются «лишенные наследства», у которых нет даже минимума, «абсолютно необходимого»: им он обещает обеспечить «право на существование» через государственное вспомоществование. Вторая ступень – это «пролетарии» в античном смысле этого термина, то есть граждане, «не подлежащие налогообложению», поддерживающие существование за счет плодов своего труда. Третья ступень – те, чьего скудного заработка хватает на пропитание жены и детей, на приобретение нехитрой одежды и скромного жилища, а также те, кто имеет небольшие сбережения, ремесленники и земледельцы, платящие в казну доход за три-десять дней своего труда и достигшие уровня «достойной бедности». Нельзя не узнать в этом портрете несколько идеализированного санкюлота, с которым хочет солидаризироваться Робеспьер.

Как кандидат от своей провинции в Генеральные штаты‚ Робеспьер пишет предвыборный манифест, в котором бичует Штаты Артуа за растрату общественных средств и несправедливое обложение податями. Его «Обращение к народу Артуа», составленное в 1788-м и распространенное в марте–апреле 1789 года, – это запальчивый памфлет, провозглашающий мандат будущих избранников, который заключается в «возвращении священных неотъемлемых прав, которых нас лишили». Каковы эти «вечные» права, корни которых канули во тьме веков, узурпированные продажными аристократами в ущерб гражданам? Право народа выбирать и отзывать избранных, а также не подвергаться принудительному налогообложению. Это точное эхо требований американцев накануне независимости. Робеспьер начинает свою политическую карьеру с осуждения чудовищности и «безобразного неравенства» налогов, утвержденных Штатами Артуа. Особенно решительно он отстаивает интересы селян, безнаказанно лишенных права собственности, жертв неслыханного вымогательства, вызывающего «всеобщий вопль изумления и возмущения». Заметим, что через два года Бабёф поведет борьбу за равенство по примеру Робеспьера, клеймя подати и соляной налог в Пикардии.

Берясь защищать земледельцев, Робеспьер почтительно величает их своими «согражданами». Противники будут говорить, что он честолюбиво выстраивает свой публичный образ, но нельзя оспаривать, что он выбрал себе лагерь и сохраняет ему верность: это защита интересов маленьких против больших, неимущих против богачей. Избранный депутатом от третьего сословия, Робеспьер станет оттачивать свой талант законодателя на коллегах по Учредительному собранию. 23–26 августа 1789 года оно рассматривает проект Декларации прав человека и гражданина, призванной служить преамбулой к Конституции. Статья XIII, посвященная налогам, в написании которой участвует, как явствует из протокола, молодой и неизвестный пока что депутат «Робер Пьер», гласит: «Необходим общий вклад; он должен быть разделен между всеми гражданами в зависимости от их возможностей». Это первый набросок прогрессивного налога, который Робеспьер включит в 1793 году в свою пересмотренную версию Декларации прав. Критикуя несправедливые налоги в Артуа, он оказывается сторонником Адама Смита, утверждавшего в 1776 году в своем знаменитом труде о богатстве народов, что налогоплательщики должны поддерживать правительство в меру возможности «пропорционально своим средствам». Справедливое налогообложение будет находиться в центре рассуждений Робеспьера, когда он представит свой пересмотренный проект Декларации прав Национальному конвенту 24 апреля 1793 года.

В этом проекте Декларации, который должен сопровождать новую республиканскую конституцию, Робеспьер настаивает, что задачей общества является гарантия прав человека, первое из которых – «забота о его существовании и свободе». В ходе больших дебатов о свободе торговли, разворачивающихся в Конвенте осенью 1792 года, Робеспьер оглашает «первый общественный закон», которому должны подчиняться все остальные законы», – «тот, который гарантирует всем членам общества средства существования». Он объясняет это так: «Необходимая человеку пища так же священна, как сама жизнь: все, что требуется для ее сохранения, – это общая собственность всего общества, только излишки являются собственностью личной». Он отвергает идею, что продукты первой необходимости, прежде всего хлеб, могут продаваться с прибылью по принципу спроса и предложения и защищаться по закону военного времени. Как показала Флоранс Готье^{56}, когда речь идет о праве на пропитание, то ему представляется недопустимым навязывать рыночную экономику силой, штыком. В его проекте Декларации 1793 года уточняется, что общество обязано заботиться о пропитании всех своих членов либо путем предоставления им работы, либо обеспечивая средства существования нетрудоспособным по принципу «долга богатых перед бедными».

Бедность – это не только нехватка хлеба, но и прежде всего несвобода. Робеспьер вдохновляется выводами Джона Локка, отца современного либерализма, о том, что естественное равенство и «равное право на свободу» подразумевают, согласно принципу взаимности, обязанность уважать право другого на свободу. Робеспьер‚ в свою очередь‚ утверждает, что равенство прав установлено самой природой, и определяет свободу как «присущую человеку способность пользоваться по своему желанию всеми своими способностями: ее правилом является справедливость, а границами – права других». Следовательно, индивидуальная свобода не безгранична: она не может препятствовать другому пользоваться его свободой, а задачей общества является обеспечение каждому пользование этим естественным правом. Подчеркнем, вдохновляясь работами Амартии Сена[16], что частое противопоставление свободы и равенства неточно, так как равенство – основная характеристика либеральных концепций общественной организации: равная свобода для всех, равное достоинство всех. Обеспеченность правом на пропитание должна позволять любому пользоваться равным правом на свободу и счастье. Таков фундамент эгалитаризма[17], характеризующего мышление Робеспьера.

Из этой эгалитарной предпосылки вытекают индивидуальные права, делающие Робеспьера истинным либералом: свобода мнения и совести, свобода печати, свобода собраний, презумпция невиновности и юридические гарантии, свобода собственности, обеспечивающая независимость личности. Что касается религиозной свободы, то Робеспьер вернется к ней в разгар искоренения христианства, когда подтвердит 15 фримера II года (5 декабря 1793) принцип терпимости и 18 фримера (8 декабря 1793) внесет в Собрание декрет о гарантии свободного отправления всех культов. Отметим неизменность его позиции по свободе совести, которую он докажет при одобрении декрета о культе Верховного Существа (18 флореаля II года – 7 мая 1794), когда уточнит, что «свобода вероисповедания сохраняется согласно декрету 18 фримера». Его приверженность индивидуальной свободе безусловна: закон должен защищать ее «от подавления правителями». Эти гарантии от злоупотребления властью вплоть до права на восстание свидетельствуют о его глубоком антиэтатизме[18].

Парадокс в том, что этот отказ от государственного совмещается с явственной склонностью к социальному: вместе с равенством коллективных прав, финансируемых из государственной казны, правом на труд, правом на помощь, правом на образование общество признает свой «священный долг», а не просто нравственную обязанность, что открывает, как у Томаса Пейна, широкую перспективу республиканской благотворительности. Благодаря равенству гражданских прав, пылко отстаиваемому Робеспьером, все до одного граждане становятся членами политической семьи, обещанной через всеобщее, включая слуг, избирательное право для мужчин.

В Учредительном собрании Робеспьер отмежевывается от своих коллег, выступающих за цензовые ограничения избирательного права, когда голосовать могли бы только самые богатые, и предающих тем самым принципы Декларации 1789 года. Он отвергает режим выборов, при котором масса граждан лишается политических прав, и выступает за принцип всенародного голосования. «Все люди имеют равное право на законодательную деятельность», – говорит он. «Позорное разделение» между активными и пассивными гражданами по Конституции 1791 года будет означать ограничение права голоса и условий пассивного избирательного прав. Вместо этого Робеспьер предлагает, чтобы всем французам, не только тем, кто уплатит некий взнос, но и самым бедным была предоставлена вся полнота политических прав и доступ ко всем государственным должностям «единственно на основании их добродетелей и способностей». Притом что в государстве все обладают равными правами, законодатели «не должны лишать бедняков качества активного гражданина». В своей знаменитой речи о налоговом цензе, произнесенной в Клубе кордельеров 20 апреля 1791 года, он клеймит «чудовищные различия, делающие гражданина активным или пассивным; наполовину активным или наполовину пассивным в зависимости от различия в состоянии, позволяющего либо платить прямой налог за три-десять дней работы, либо подчиняться налоговому цензу». Никого нельзя лишать таким способом его качества гражданина. Здесь идея гражданского равенства выражена экономической формулой: «без различия в состоянии». Робеспьеру представляется нормальным освобождать от фискальной обязанности неимущих, вернее, тех, чья «единственная собственность – их труд». То же касается самых бедных, исключенных из общества в силу их невежества, ничтожного дохода и неспособности платить налог, но при этом «несущих всю тяжесть гражданского долга», полноту гражданских прав. С того момента, когда не станет пассивных граждан, не будет больше формироваться «класс пролетариев, класс невольников». Неприятие рабства и приверженность универсальности прав человека подтолкнут Робеспьера к борьбе за освобождение рабов во французских колониях^{57}.

Утверждение, что продукты питания – «общая собственность», принадлежащая всему обществу, будто бы говорит о склонности Робеспьера к обобществлению имущества. Но это вовсе не так. Он не предрекает наступления золотого века равенства, не склоняется к «пессимистическому» компромиссу вопреки некоей марксистской традиции, а настаивает на трезвом осознании экономических реалий. На самом деле Робеспьер – реалист в той мере, в какой он, исключая ограниченную тему пропитания, не ставит под сомнение механизмы рыночной экономики, основанной на частной собственности. Предлагаемый им анализ близок скорее к современному разграничению между социальной рыночной экономикой, учитывающей взаимность действующих сил, и чистым, строгим либерализмом, который он считает утопией за то, что он требует активного государственного вмешательства. Все потому, что Робеспьер остается приверженцем двойного принципа свободного, но справедливого общества.

Отождествляя себя с человеком из народа, Робеспьер отстаивает не только права «людей, которым нечего терять», как он с иронией называет самых обездоленных, но и права собственников, тех, кому есть что терять, кому удается сводить концы с концами. Достойная бедность, которую он воспевает, подразумевает как необходимое, так и излишек, пускай минимальный. Она опирается на «ограниченное обладание материальными благами», к которым относятся и постепенно сберегаемые плоды труда. Краеугольный камень его доктрины, понятие законной собственности определяется как «право каждого гражданина пользоваться и располагать частью благ, гарантированной ему законом», право скорее бедного, чем богатого, ограниченное «обязанностью уважать права других». На взгляд Робеспьера, чем скромнее и ненадежнее имущество, тем оно важнее. Так, 11 августа 1791 года он говорит о внимании к самой мелкой собственности, «так как интерес к сохранению своего пропорционален малости состояния; и ремесленник, платящий налог только за десять дней работы, держится за свой доход, за свои мелкие сбережения, за способы, позволяющие ему жить с семьей, так же как богатый держится за свои огромные владения; и собственность эта тем священнее, чем сильнее от нее зависят потребности и само выживание человека; в глазах закона она тем более священна».

Защита мелкой собственности приводит Робеспьера к решительному осуждению раздела земель, или аграрного закона. Но уважение к принципу неприкосновенности частной собственности равносильно поддержке принципа неравенства. Впрочем, Робеспьер не считает эту позицию противоречивой. «Это имущественное неравенство – неизбежное неизлечимое зло», – заявляет он 20 апреля 1791 года. В четвертом номере Le Défenseur de la Constitution (7 июня 1792) он пишет: «Имущественное равенство, в сущности, невозможно в гражданском обществе… Оно неизбежно подразумевает общность, которая среди нас тем более является химерой; не найдется ни одного мало-мальски предприимчивого человека, чьим интересам не противоречил бы этот сумасбродный проект». И 24 апреля 1793 года: «Равенство имущества – химера».

Но как примирить право каждого на собственность со свободой приобретения, которой Верньо и Бриссо не желают чинить преград? Приверженец идеи моральной ответственности при пользовании свободой, Робеспьер как будто должен быть сторонником узаконенного предела приобретений. В якобинских кругах ученики Руссо продвигали идею максимума состояния, устанавливаемого законом, накопление сверх которого запрещалось бы всем при уважении к собственности, приобретенной ранее в рамках закона. Но Робеспьер сдержанно относится к подобному потолку. Убежденный, что выйти из тупика позволило бы только справедливое налогообложение, которое сделало бы бедность «достойной», не запрещая изобилия, он предлагает включить прогрессивный налог в Декларацию прав в следующей редакции: «Граждане, чей доход не превышает необходимого для их пропитания, должны быть освобождены от взносов государству, остальные же должны поддерживать их прогрессивно, в зависимости от размера их состояния» (то есть от получаемой ими от общества выгоды).

Надо отметить, что здесь Робеспьер верен мыслям Монтескье и Руссо. Как он заявляет в своей речи о неравенстве 5 апреля 1791 года, «любой институт, усиливающий неравенство, плох и вреден для благоденствия общества». Полное равенство, без сомнения, невозможно, но это не мешает равенству быть источником всех благ; крайнее неравенство – источник всех бед: «Законодатели, вы ничего не сделали для свободы, если ваши законы не ведут мягкими и действенными путями к ослаблению крайнего неравенства состояний». В том же месяце в своей речи о налоговом цензе он заявляет, что он против «чудовищного избытка, того крайнего неравенства состояний, когда все богатства скапливаются в немногих руках». Через год он тем не менее уточнит в своей газете Le Défenseur de la Constitution: «Что до богатства, то, когда общество выполняет свою обязанность обеспечить своим членам необходимое и пропитание, друзья свободы его не желают». В 1793 году Робеспьер проявляет сдержанность в отношении «крайней диспропорции состояний» и отрицает, что хотел бы объявить богатство вне закона. Ведь санкюлоты «никогда не требовали равенства состояний, их требование – равенство в праве на счастье».

Так или иначе, Робеспьер испытывает определенные трудности при увязывании своей склонности к эгалитарности с правом на накопление богатства. Есть ли здесь противоречие? Нужно ли говорить о «проблеме Робеспьера» по аналогии со знаменитой «проблемой Адама Смита»? Последний предложил модель саморегулирующейся рыночной экономики, ведомой, конечно, «невидимой рукой», но не лишенной нравственности благодаря первостепенной роли, которую он приписывал альтруизму. Служит ли понятие моральной экономики, или социальной рыночной экономики, при которой свобода соседствует с уважением прав других людей, противовесом жажде наживы? Верить ли Робеспьеру, когда он клянется в своей вере в добродетель, эту «душу демократии»?

Если французские социалисты XIX века славили его проект Декларации, то марксистская критика была к нему беспощадна, находя его мышление ретроградным и докапиталистическим и считая неприятие им роста богатства и его спартанский идеал признаками старорежимности. Жан Жорес упрекал его в желании обречь французский народ на «дешевую жизнь». Для него робеспьеристский идеал исключал и коммунизм, и обогащение, но последнее допускалось как «досадная необходимость». Жорес отвергал этот странный подход к экономическим отношениям: «Работа всегда обеспечена, главное – умеренность!» Он не принимал понятие достойной бедности и подразумеваемое ею моральное равенство, видя в них инструменты увековечивания социального неравенства, лесть бедноте и потворство богачу путем «резкого смягчения» социальной проблемы.

Но Робеспьер, в отличие от Смита, не доверяет спонтанному альтруизму богачей. В своей речи о пропитании он говорит: «Если бы все были справедливы и добродетельны… если бы все богачи, вняв гласу разума и природы, увидели в себе бережливых управляющих обществом или братьев бедняков, то можно было бы не признавать иных законов, кроме самой неограниченной свободы». На тех же самых дебатах его коллега Сен-Жюст говорит о препятствии, чинимом «упрямцами, живущими только для себя», теми, кто, осуществляя право собственности, преследует только собственный интерес. «Мы хотим заменить в нашей стране эгоизм моралью», – скажет Робеспьер 18 плювиоза II года (6 февраля 1794), в разгар Террора. Миновал ли он, как считает Мона Озуф, точку невозврата, когда согласие на принуждение стало в Конвенте «настоящей линией раскола»? Не находятся ли по одну сторону от этой линии недовольные предложением о распределительной справедливости, например обессилевшие жирондисты, по другую – монтаньяры, которые, увлекаемые Робеспьером, хотят принудить богачей к равенству, «заставить их быть честными»? И породит ли постоянное принуждение добродетель, эту святую цель нескончаемого крестового похода?

Речи Робеспьера нельзя толковать таким образом. Ни его деятельность в Комитете общественного спасения, ни меры по осуществлению вантозских декретов о реквизиции имущества подозрительных лиц, ни руководство над общей полицией в мессидоре (июне–июле) не позволяют разглядеть какую-либо программу конфискационного перераспределения. Наоборот, он неоднократно заявляет о желании ослабить «мягкими эффективными способами крайнее неравенство состояний», без угроз грабежа, без покушения на добро и капитал, только на конкретные доходы. «Детский налог» из плана образования Лепелетье, который он поддерживает, обещает революцию бедноты – «мягкую и мирную, не тревожащую собственность и не посягающую на справедливость». Этим прогрессивным налогом облагается каждый налогоплательщик в зависимости от его возможностей: «Беднота не вносит почти ничего, середняки – примерно половину, состоятельные – почти все». Финансируя образование детей, этот налог позволит уменьшить как нужду, так и сверхизобилие у богачей, что пойдет на пользу всему обществу. Для Робеспьера это больше чем фискальный механизм: это принцип, почерпнутый в природе вещей и вечной справедливости, демократический ответ на двойной вызов – буржуазного индивидуализма и коммунизма. Вот почему он хочет вписать его в пересмотренную Декларацию прав человека наряду с правом собственности и правом на социальную защиту.

В отличие от Жореса, предлагающего не только использовать налог как «поправку», но и «изменить саму форму, саму природу собственности», Робеспьер проявляет большую осторожность и ищет компромисс между неограниченным приобретательством и абсолютным уравниванием. Это похвальный компромисс, так как, предлагая богатым посмотреть на себя как на «братьев бедноты», Робеспьер возвращается к главному принципу, который он первым провозгласил в декабре 1790 года. Тогда он предлагал вписать слово «Братство» в девиз вместе со «Свободой» и «Равенством» на мундирах и знамени Национальной гвардии. Впрочем, у братства есть шанс преодолеть эгоизм, если оно вырывается из области чувств, приобретает политический статус и становится пружиной общественного договора, без которой механизм непременно заклинит. Приобретя эту гражданскую роль, оно становится поршнем, подталкивающим граждан к согласию на урезание их свободы ради большего равенства, в пользу всех. Это педагогическое послание, ставящее добродетель на положенное ей место, придающее смысл духу общности, чувству долга и блеск – справедливому распределению преимуществ и равенству шансов в большой семье.

«Когда люди настолько безумны, что верят, что могут изменить мир, они этого добиваются» – девиз Стива Джобса. Не претендуя на трансформацию действительности, не торгуя колдовством и иллюзиями, Робеспьер был тем не менее отмечен безумием этого рода. 18 флореаля (7 мая 1794) он утверждал: «Мир изменился и должен меняться дальше». Он хотел «продать» – более прозаически – «новые ценности нравственного и политического порядка» в уверенности, что только что родившаяся Республика – не сон. Ставя на первое место равенство прав, выступая за справедливое налогообложение, не покушающееся на право собственности, упорно ведя почти в одиночестве борьбу против исключения, он превратил взаимность, гражданственность и всеобщее избирательное право в одни из главных наших демократических требований. Таков его вклад в современность. Робеспьер был уверен в том, что делал. «Французы, – говорил он, – это первый народ в мире, установивший истинную демократию, призывая всех людей к равенству и полноте гражданских прав» (18 плювиоза II года – 6 февраля 1794). Он никогда не упускал случая настойчиво напоминать своим коллегам-депутатам, как в речи 10 мая 1793 года, о той важности, какой обладала, на его взгляд, Декларация прав: «Пускай она всегда присутствует во всех умах; пускай озаряет ваш свод законов; пускай первым параграфом этого свода будет твердая гарантия всех прав человека; пускай во втором говорится, что любой противоречащий им закон тиранический и ничтожный; пускай ее торжественно выносят на ваши публичные церемонии; пускай она остается на глазах у народа на всех ассамблеях, всюду, где заседают его уполномоченные; и пускай она служит первым уроком, которые дают своим детям отцы».

Изложить позицию Робеспьера по вопросу колоний – отчасти невыполнимая задача, и тому есть целый ряд причин. Ее проблематичность объясняется количеством и разнообразием интерпретаций^{58}, обратно пропорциональным частоте политических высказываний при отсутствии воспоминаний и каких-либо заметок, которые можно было бы использовать для доказательства тех или иных утверждений или их опровержения. Можно выделить не более четырех отрезков времени, в которых Робеспьер высказывался в рамках публичных дебатов на тему колоний: май 1791 года – вопрос прав свободных цветных; сентябрь 1791-го – возвращение к вопросу прав свободных цветных; апрель 1793-го – вопрос соответствия рабства Конституции; ноябрь 1793-го – вопрос ответственности за то, что тогда называлось «утратой колоний». Я не выхожу за пределы этих следов в публичном дискурсе^{59}, считая такой позитивистский подход менее рискованным, чем экстраполяция, позволяющая делать предположения на основании умолчаний или рискованные сближения, ведущие к самым противоречивым интерпретациям. Это методологическое уточнение не означает релятивизации проблемы, оно облегчает критический взгляд на ее изложение посредством биографического подхода, то есть на основании трудов по истории Революции. Не претендуя на оригинальность, я полагаю, что робеспьеристика страдает предвзятостью исключительности (позитивной или негативной) и тенденцией изображать персонажа выразителем систем, сформированных за пределами его внутренне связанных публичных заявлений.

В данном случае термин «колониальный вопрос», который я старался рассматривать нейтрально, имеет разное, меняющееся в зависимости от контекста и авторов содержание: «черный вопрос», принципиально антиколониальная, антирабовладельческая позиция, или, наоборот, колониальная, империалистическая позиция, уподобление колониального вопроса национализму и т. д. Исторического персонажа «Робеспьер» можно было бы идентифицировать с какой-то из этих систем. Радикально отходя от такого подхода, подразумевающего «выразителя систем», я пытался восстановить его высказывания в том или ином контексте и, главное, сблизить их с другими выступлениями, что позволило бы выявить коллективную логику политического позиционирования. Так происходит возвращение к личности, воспринимаемой не в ее субъективной исключительности, а там, где проявляется ее историчность, – в законодательном органе, где формируются как убеждения, так и противоречия политической роли этого крупного тактика от политики.

Самое первое высказывание Робеспьера по колониальному вопросу относится к 12 мая 1791 года^{60}, когда обсуждается законопроект^{61}, связанный с вопросом влияния белого цвета кожи на политическое гражданство (право голосовать и быть представленным). Дело в том, что в колониях, особенно в Сан-Доминго (Гаити), существует крупная группа собственников-мулатов и темнокожих, отвечающих критериям гражданства, определенным Конституцией, однако отодвигаемых из-за «предрассудка цвета кожи». Местные колониальные ассамблеи, состоящие исключительно из белых, защищают этот предрассудок, из чего вытекает невключение территории колоний в конституционное поле. Малейшая брешь в этом сооружении повлекла бы подрыв статусной иерархии, а значит, пересмотр рабовладельческого порядка и крушение колоний.

Робеспьер защищает совпадение гражданских (равенство перед законом) и политических прав цветных людей:

Он берется ответить на аргументацию колониальной партии во главе с членами клуба «Массиак» и колониального комитета, находящегося под влиянием Барнава. Для этих последних, намеренных произвести впечатление на патриотов, которых они хотят переманить на свою сторону, предоставить права цветным гражданам – значит пойти против национальных интересов и преподнести французские колонии на блюдечке англичанам. Робеспьер предлагает гипотезу утраты колоний не как желательную перспективу, а как шантаж со стороны партии колонистов, который надо разоблачить:

Для Робеспьера речь идет о предоставлении политических прав активным гражданам; он не ставит под вопрос цензовую сущность гражданства, что будет делать в других случаях. С его точки зрения, зажиточные собственники из числа свободных темнокожих и мулатов (а таких хватает) должны пользоваться правами, так как это признание вовсе не поставит под угрозу колонии, а гарантирует их сохранение через создание фронта собственников, помогающих друг другу хозяев, против возможных восстаний рабов:

Таким образом, Робеспьер выступает за политическое равенство свободных людей, за искоренение расовых предрассудков, за сохранение рабовладельческих порядков через солидарность и выгоду хозяев. Это в каком-то смысле возвращение к эдикту Кольбера от марта 1685 года, очищенному от дискриминационных шлаков, накапливавшихся весь XVIII век. Это не только его личная позиция: он разделяет ее с Обществом друзей чернокожих, многие члены которого выступают на дебатах (Грегуар, Петион), со многими филантропами (Ланжюине, Дюпон), с представителями свободных цветных в Париже, в том числе с Жюльеном Ремоном, выступающим в те же дни в Собрании с такими же мыслями^{62}.

Назавтра, 14 мая 1791 года, Дюпон де Немур пылко отстаивает равенство и тоже разоблачает шантаж партии колонистов:

Далеко не будучи отражением антиколониальной позиции, этот призыв, напротив, выражает имперскую концепцию (гражданственность предполагает территориальную целостность) вопреки партикуляризму белых автономистов (колониальная специфика требует особых законов).

Аббат Мори рисует в ответ картину, производящую сильное впечатление на депутатов:

В этой связи Моро де Сен-Мери, отстаивающий позицию клуба «Массиак», требует замены в тексте обсуждаемого декрета слов «несвободные люди» словом «рабы». Поправка, предложенная Моро де Сен-Мери, изменяет декрет следующим образом: «Национальное собрание вносит в Конституцию положение о том, что никакой закон о положении рабов в американских колониях не может быть принят законодательным корпусом иначе, как по официальному запросу колониальных ассамблей». Робеспьер реагирует на это нижеследующими часто воспроизводимыми словами, нередко понимаемыми неверно, вне связи с контекстом их произнесения^{63}:

Робеспьер выдвигает идею философии Просвещения, в частности, Руссо из «Общественного договора» – о полной несовместимости права и рабства. В этом он совпадает с коллективной позицией филантропов своей эпохи, в особенности Друзей чернокожих: постепенная отмена рабства с промежуточным этапом – особым режимом для колоний, – не ставящая под вопрос исторические основы традиции метрополии (на земле королевства с 1317 года не существует узаконенного рабства) и применение Конституции, основанной на естественном праве (несовместимости права и рабства). У Робеспьера нет ни величественной изоляции в своей радикальной позиции, ни «лицемерия», в котором его обвиняли некоторые авторы^{64}, а есть равнение на общую оборону, как у филантропов, похожее на отзвук мнения Дюпона: потребовать от Собрания «заявления, что цветные имеют право пользоваться правами активных граждан», что является единственным способом сохранить «целостность Французской империи» и обеспечить будущее, то есть момент, когда после запрета рабства Конституция будет действовать на всей территории.

15 мая 1791 года Рёбелль вносит поправку со значительными изъятиями по сравнению с требованием полноты прав, так как в ней говорится об ограничении прав цветных, чтобы ими обладали только «родившиеся от свободных отца и матери» и о гарантии белым колонистам, что законодатели никогда не вернутся к обсуждению вопроса о полноправии детей несвободных родителей. На это Робеспьер отвечает встречной поправкой, в которой остается верен изначальным чаяниям демократов:

Тактика против тактики или тактика против принципов? Рёбелль нащупывает прежде всего компромиссную позицию с защитниками колониального статус-кво, которая позволила бы проделать бреши в дискриминационных правилах в надежде на их последующее расширение без особого ущерба для общественного порядка^{66}.

Робеспьер же обозначает пределы, за которыми новый компромисс уже неприемлем. Пойти по этому пути значило бы принять игру «тех, кто преобладал тогда в наших дебатах», а именно Барнава и аббата Мори, чья речь произвела «живейшее впечатление на Собрание». К уже упомянутому запугиванию (шантажу гражданской войной и утратой колоний) эти ораторы добавляют тревожное чувство вины: раз вы уже отошли один раз от дела прав человека, применив в декрете слова «несвободные люди», то дальнейшее уже нетрудно, следуйте и дальше путем, намеченным защитниками белых колонистов. Робеспьер призывает сторонников равноправия опомниться и не уступать шантажу и запугиванию «адептов деспотизма белых поселенцев», как их называет Рёбелль, критикуя Барнава. Здесь видится тактическая, а не принципиальная позиция; хотя принята поправка Рёбелля, а предложение Робеспьера отклонено, последний без колебания выступает в поддержку декрета от 15 мая, сокращенного обманным путем под влиянием Барнава и партии колонистов в последние дни работы Учредительного собрания^{67}. Он не приемлет гордой сектантской изоляции.

24 сентября 1791 года Робеспьер отвечает^{68} на резкие обвинения представителей портов и коммерции, атаковавших декрет от 15 мая как сеющий смуту в колониях и разоряющих французскую торговлю:

Больше не нужно осторожничать, говоря о декрете, «делающем наивысшую честь этому Собранию». Можно прямо признать факт существования рабства даже после принятия Декларации о правах:

Он тщательно проводит различие между принципами и обстоятельствами, конкретный анализ которых приводит к коллективной политической позиции^{69}:

Робеспьер никогда не примыкал к Обществу друзей чернокожих^{70}. В отсутствие документов о причинах этого данный факт бессмысленно комментировать, ибо он не говорит ни о его радикализме, ни, как мы только что убедились, о неведении на сей счет. Все его заявления о своей политической позиции в 1791 году свидетельствуют об общей борьбе, о которой напоминает спустя два года Бриссо^{71}:

Что же произошло в эти два года, чтобы Бриссо так противопоставлял прежнего Робеспьера нынешнему Робеспьеру и Горе, своевременно втравленной в общую борьбу демократов с партией колонистов?

Мы не располагаем суждениями Робеспьера о восстании рабов Северной равнины в августе 1791 года, об установлении равенства политических прав и гражданства для цветных законом от 4 апреля 1792 года, об ужесточении борьбы гражданских комиссаров Сонтонакса и Польвереля с партией колонистов – союзников англичан.

24 апреля 1793 года, предлагая несколько важных дополнительных статей Декларации прав человека как преамбулы Конституции 1793 года, Робеспьер упоминает колониальную торговлю^{72}, когда говорит об ограничениях права собственности:

Здесь речь идет о работорговле, а не о рабстве; метафора «плавучих гробов» работорговцев – прямой отклик на речь Мирабо в Якобинском клубе в марте 1790 года, а потом в Обществе друзей чернокожих 22 марта 1790-го, а не на заседании Национального собрания, для которого эта речь предназначалась^{73}. В ее написании активно участвовал Этьен Клавьер, который опубликовал в июле 1791 года большие куски из нее, не упомянув имени Мирабо, скончавшегося тремя месяцами ранее. Этот образ принадлежит к общему фонду цитат демократов, и Робеспьер не намерен сторониться борьбы, которую ведут – по крайней мере, в лице главных деятелей Общества друзей чернокожих – те, кто в 1793 году стал партией жирондистов.

Принцип ограничения права собственности («нельзя причинять ущерб безопасности, свободе, существованию, собственности подобных нам») обобщен в дополнительной статье 4 в достаточно широких и туманных выражениях, без конкретного упоминания работорговли и рабства («всякое владение, всякая торговля в нарушение этого принципа незаконна и аморальна»). В это время Робеспьер старается изолировать Жиронду и перетащить парижские секции на Гору. Вопрос рабства играет при этом вторичную, побочную роль.

При принятии Конституции, последовавшем за разгромом Жиронды, разъяснений не последовало. В статье XVIII Декларации прав установлено, что «любой может предлагать свои услуги и время, но не может ни продаваться, ни быть проданным; его персона не является отчуждаемой собственностью». Однако цель этого – покончить с институтом услужения («закон не признает более положения слуг»). Что касается ограничения собственности, предусмотренного в дополнительных статьях, то вопрос об этом уже не ставится после разгрома Жиронды, бывшей мишенью прежнего наступления. Больше не подвергается сомнению и система рабовладения, в тексте Конституции 1793 года нет упоминаний колоний, хотя это не сознательный отказ, а признак замешательства. В это время члены Конвента, лишенные какой-либо информации, полагают, что Франция уже утратила свои колонии. А что до Республики… Теперь им не обязательно формулировать законное включение Империи в «единую неделимую Республику».

На самом деле положение иное: Мартиника, а за ней Гваделупа окажутся в руках англичан, призванных белыми колонистами (март–апрель 1794). Но что касается Сан-Доминго, то там у гражданских комиссаров остается единственный способ воспротивиться проанглийской партии колонистов: самим упразднить рабство (июнь–сентябрь 1793).

Хотя эти комиссары действуют по собственной инициативе, в спешке, ими движут не только складывавшиеся обстоятельства: это люди с антирабовладельческими убеждениями, призванные исполнять властные функции в момент, когда партия бриссотинцев, будущие жирондисты, несла ответственность за дела в колониях. С лета 1793 года их компрометирует эта политическая близость. Посланники партии колонистов Паж и Брюлле попытаются извлечь выгоду из конъюнктуры, еще сильнее разжечь раздирающую демократов фракционную борьбу и добиться отзыва гражданских комиссаров и дезавуирования их действий. Эти влиятельные среди якобинцев деятели в красных колпаках вошли в Комитет общественного спасения, и Робеспьер, как кажется, воспроизводит их аргументацию в своем последнем упоминании темы колоний 27 брюмера II года (17 ноября 1793 года) в докладе в Национальном конвенте^{74}, когда говорит о «народах, которых природа и разум делают близкими нашему делу, но интрига и вероломство толкает в ряды наших врагов».

Депутаты-жирондисты, 21 человек, представшие перед Революционным трибуналом, через две недели были казнены. Робеспьер бросил жестокое обвинение ведению жирондистами международных дел, что было прежде всего ответом на намеки в написанных Бриссо в тюрьме заметках, указывавших на изначальную близость его подходов к подходам будущих вожаков монтаньяров, в частности по вопросу свободных цветных. Робеспьер стремится показать, что Бриссо и «пигмеи Жиронды возглавляют фракцию, манипулируемую Англией». Для успеха своей измены они пытались-де изолировать Французскую республику, отрезав ее от нейтральных стран, в частности от Соединенных Штатов. Для этого они действовали через сообщников, отправленных на места: «Республика все еще представлена там агентами наказанных ею изменников… Еще один, некто Жене, отправленный Лебреном и Бриссо в Филадельфию в качестве полномочного представителя, в точности выполнял поручения выбранной им фракции». Не называя Сонтонакса по имени, Робеспьер подразумевает всю его деятельность в Сан-Доминго, а заодно и Жене в Соединенных Штатах: «Во Франции та же самая фракция стремилась низвести всю бедноту до положения невольников, подчинить народ аристократии из богачей, мгновенно освободить и вооружить всех негров, чтобы разрушить наши колонии»^{75}.

Официально члены Конвента не знают об инициативе Сонтонакса, выдвинутой им 29 августа 1793 года в Кап-Франсе[19], а затем Польвереля, 21 сентября, в Порт-о-Пренсе, – немедленной отмене рабства. Тем не менее в своей записке для Комитета общественного спасения 13 ноября 1793 года Жене дает понять, что в Сан-Доминго закончилась власть белых и что «цветная революция» непременно дойдет до конца. Он заранее оправдывает инициативы обоих комиссаров, и Робеспьер, вероятно, ознакомился с его запиской^{76}. Против комиссаров направлен обвинительный декрет от 16 июля 1793 года, но в нем они обвиняются не в отмене рабства, а в том, что они поступают как «диктаторы-бриссотинцы». Противники Робеспьера совершают удивительный по резкости разворот, когда бросают в Учредительном собрании Робеспьеру и демократам, требовавшим равенства для свободных цветных, обвинение в том, что они – «партия заграницы», голосующая за Англию, против интересов Франции.

Далее следует молчание. Мнение Робеспьера о свободе для всех, провозглашенной 16 плювиоза II года (4 февраля 1794)‚ неизвестно. Во время заседания Конвента, где принимается этот декрет об отмене рабства, он, как кажется, совещается в Комитете общественного спасения с Пажем и Брюлле^{77}.

Достаточно ли этого, чтобы делать из него противника свободы для всех^{78}? Конечно нет, не в большей степени, чем служит свидетельством антиколониальной позиции умолчание о колониях в Конституции июня 1793 года. Руководство метрополии страдает информационным голодом. О событиях на Антильских островах оно узнает с опозданием в среднем два месяца в начале Революции, а после начала британской блокады эта задержка становится еще более длительной. Большинство думает, что колонии утрачены навсегда. «Потеря колоний» становится просто риторической фигурой, полезной во фракционной борьбе, из которой сумели извлечь выгоду предводители колонистов. Робеспьер не единственный предводитель монтаньяров, внявший их доводам. Неожиданное появление делегации от северной партии Сан-Доминго, которому Паж и Брюлле всячески пытались помешать, все меняет и как будто оправдывает политику комиссаров^{79}. Предводители монтаньяров тоже меняют свою линию, представители колоний становятся подозрительными, однако обвинения, выдвинутые против тех, кто считается инструментом политики жирондистов (Сонтонакса и Польвереля, а также Жюльена Ремона и Леборня…)‚ остаются в силе. Все всех подозревают; Сен-Жюст так и не выступает в Конвенте с большим докладом о колониях.

Все попытки сформулировать робеспьеристскую доктрину по колониальному вопросу тщетны. Робеспьер плохо информирован и не пытается, как кажется, исправить этот недостаток более прямым контактом с людьми и фактами. Он следует мнению посредников, теснее, чем он, связанных с демократическим течением, а именно с Друзьями чернокожих, когда заходит речь о защите равенства прав цветных граждан в мае 1791 года. Из его публичного выступления нельзя выводить его точную позицию по отмене рабства. То, что решительно осуждается в ноябре 1793 года, – это немедленная отмена, очень далекая от желаний филантропов начала Революции. Можно ли поэтому назвать Робеспьера «националистом», последовательно отдающим предпочтение узконациональным интересам, а не более космополитическому видению Революции? Его позицию можно интерпретировать по-разному: и как отсутствие интереса, и как непонимание революционной динамики вне тесных границ континентальной Франции, и как решительную защиту сохранения колониальной империи^{80}. Здесь следует опасаться анахронизма: в контексте эпохи доминирующей формой антиколониализма является поддержка автономии белых колониальных ассамблей. Борьба с рабством и антиколониализм не пересекаются, даже наоборот. После 1791 года и звучавших тогда символических заявлений, к которым часто подверстывают весь «колониальный вопрос» революционного времени, наблюдается явный разрыв между редкими публичными заявлениями Робеспьера и стремительностью революции в Сан-Доминго, которую он воспринимает через призму борьбы фракций в континентальной Франции. Но за редким исключением эти противоречия присущи всем революционерам того времени.

Почти все историки и писатели, две сотни лет интересовавшиеся Робеспьером, более-менее согласны в том, что в ходе дебатов зимой 1791/92 года Неподкупный предостерегал патриотическую общественность от опасностей войны – даже «освободительной» – и от риска сползания Революции к цезаризму[20]. Даже его противники признают, что это было неким политическим «пророчеством». Конечно, о причинах этой его позиции существуют разные мнения. Тактика? Осторожность? Принципы? Часто эту кампанию объясняли тактическими соображениями оппозиции королю и его министрам (так считал, например, Жорес), часто – психологическими причинами, «злобой» Робеспьера на бриссотинцев и на энтузиастов «всеобщего освобождения» (Мишле). Некоторые даже не чуждались анахронизма, превращая его в «пацифиста» (как Жорж Мишон).

Робеспьер открывает для себя военный вопрос не в 1791 году. Наследник критических размышлений фило-софов Просвещения – Монтескье, Мабли и Руссо, он принимается проклинать ужасы войны, едва взявшись за перо. В Учредительном собрании он ратует за отказ от завоевательных войн, за «возрожденную» внешнюю политику и за армию из граждан. Он также борется с любыми попытками «министерской» партии втянуть Францию в заграничный конфликт с целью перевернуть соотношение сил между исполнительной и законодательной властью, существовавшее с 1789 года. Наконец, он особенно привержен разоблачению всех видов власти военных над обществом.

После объявления войны «королю Богемии и Венгрии» 20 апреля 1792 года Робеспьер ведет кампанию за изменение сути войны и за ее превращение в «освободительную войну» против всех врагов, внутренних и внешних. Победы лета 1792 года ставят вопрос о французских завоеваниях: как поступить с народами, «освобожденными» французской армией в Бельгии, Савойе, графстве Ницца и т. д.? Он настаивает на необходимости участия народов в деле Французской революции. Наконец, с весны 1793 года вплоть до Термидорианского перевоворота (9 термидора II года – 27 июля 1794) война против Первой коалиции меняет характер и становится оборонительной. Войдя 8 термидора II года (26 июля 1794) в Комитет общественного спасения, Робеспьер вынужден управлять войной и стараться как можно быстрее победить в ней.

Большинству течений Просвещения присущ ужас перед войной, критический взгляд на власть военных в обществе и требование мира между народами. Космополитичные соображения философов, от аббата Сен-Пьера в 1713 году до Иммануила Канта в 1795-м, содержат юридическое закрепление мира и достижение если не прекращения войн, то по крайней мере их ограничения. Конечно, просветители далеко не монолитны по этому вопросу, и осуждение войны может довольствоваться общим пониманием морали с признанием того факта, что война – крайнее зло, но нет сомнения, что главные источники политической мысли Робеспьера, какими мы их видим (естественное право Локка, Монтескье, республиканизм Мабли и Руссо и др.), принадлежат к критическим течениям в отношении завоевательной войны. Этим не исчерпывается, разумеется, мысль самого Робеспьера: изображать его «учеником» Монтескье или Руссо по этому вопросу было бы по меньшей мере упрощением того, как формируется его личный теоретический и практический опыт в связи со стремительным развитием революционного процесса.

Первый текст Робеспьера с упоминанием войны – это опубликованный в начале 1789 года меморандум в пользу бывшего пленного солдата. В нем он бичует «истребительные набеги», пожирающие народы ради удовлетворения «смертоносной жажды завоеваний» абсолютных монархов^{81}. В этом осуждении нет ничего оригинального, подобное можно найти в огромном количестве «философских» писаний… Выбранный в Генеральные штаты, ставшие Учредительным собранием, Робеспьер получает немало новых возможностей ставить вопросы войны и армии, которые для него неразделимы. Он раз за разом выступает в защиту солдат, находящихся во власти офицеров и подвергающихся их оскорблениям. Вслед за многими философами и за Маратом с его «Цепями рабства» (1774) он считает армию и войну за границей непревзойденными способами создания деспотической власти. По этой причине солдаты должны стать истинными гражданами, превратиться из «орудий тирании» в оплот свободы. Таким образом, Робеспьер защищает права солдат и их патриотизм от «аристократизма» офицеров, как, например, в деле тулонского мятежа в декабре 1789 года^{82}. Кроме того, он выступает против произвола военного устава, унизительного для солдат и снисходительного к офицерам. Осуждение офицеров-аристократов набирает силу в связи с событиями в Нанси (август 1790), где маркиз де Буйе топит в крови выступление войск^{83}. В том же году он высказывается против проекта организации армии, предложенного военным комитетом Собрания, так как в нем делается упор на регулярную армию, как будто обновленная Франция намерена «завоевать Европу»^{84}. В 1791 году он требует принять закон об увольнении офицеров, который позволил бы перестроить армию из граждан на новых принципах.

Эти же принципы провозглашаются в его речи о национальной гвардии в декабре 1790 года: «Всякая нация, видящая внутри себя многочисленную дисциплинированную армию, повинующуюся монарху, и при этом считающая себя свободной, безумна, если не окружит себя сильной охраной. Ей не послужит оправданием вымышленная необходимость противопоставить окрестным порабощенным нациям равную военную силу. Что за важность для великодушных людей, каким тиранам покоряться?» Для Робеспьера наиболее опасные враги народов – это их власть и их армия: «Вооруженный человек – всегда господин безоружного; большая вооруженная сила, находящаяся посреди безоружного народа, не может не быть хозяйкой его судьбы; тот, кто командует этой силой, тот, кто приводит ее в движение, вскоре сумеет всех покорить»^{85}. В «национальной ненависти» повинны власти, живущие и процветающие благодаря внешней угрозе. Если отказаться от завоеваний, то войны станут куда реже, «если только мы не поддадимся слабости и не дадим увлечь нас за пределы правил этой добродетельной политики коварными посулами извечных врагов нашей свободы».

Дело в том, что с 1789 года двор пытается использовать военную угрозу для попыток вернуть под свой контроль вооруженные силы, отчасти выходящие из-под его подчинения из-за солдатских мятежей и дезорганизации командования, вызванной массовой эмиграцией офицерства. Подворачивается удобный случай – «дело Нутки», по названию залива на западном побережье Северной Америки, где английские корабли в январе 1790 года подвергли досмотру испанские. Британская угроза вынуждает Испанию просить помощи у своей союзницы Франции. В мае 1790 года это обсуждается в Учредительном собрании, и министр Монморен требует субсидий на якобы близящуюся войну. Робеспьер выступает – вместе с другими депутатами «слева» – против одобрения этих субсидий и добивается открытия дебатов по вопросу отношений между народами и «права войны и мира». В трех своих выступлениях, 15, 18 и 24 мая 1790 года, Робеспьер, ссылаясь на право наций, призывает Собрание провозгласить, что «французская нация, довольная своей свободой, не желает вступать ни в какие войны, а желает жить со всеми нациями в братстве, продиктованном Природой»^{86}. По его мнению, дух завоевания разлагает народы, и следует сторониться любых министерских маневров, которые могли бы втянуть нацию в войну. Декларация о братстве необходима для вооружения «общественного мнения наций против правительств, стремящихся воспользоваться войной для подавления свободы людей»^{87}. В институциональном плане он выступает за полную передачу права объявлять войну и заключать мир законодательной власти, ибо исполнительная власть всегда склонна использовать войну для своего усиления и для угрозы свободе. В этих дебатах Вольней[21] обобщает позицию «левой стороны», предлагая декрет об универсальности рода человеческого и о взаимности естественного права людей. Следствие двух этих постулатов – отказ от всяких завоеваний, противных естественному праву наций. Но Собрание утверждает 22 мая проект декрета Мирабо, передающий «право мира и войны» королю и Собранию. Тем не менее отказ от захватов обозначен в статье 4, включенной в дальнейшем в Конституцию 1791 года: «Национальное собрание, провозглашая отказ французской нации от ведения любой войны с захватническими целями, заявляет, что никогда не применит свое оружие против свободы какого-либо народа».

Робеспьер не отказывается от больших дебатов об отношениях между народами и о войне. Он твердо выступает против всех требований исполнительной власти о военных приготовлениях, требуя дискуссии о «политических отношениях с иностранными государствами». Он снова пытается развернуть ее при обсуждении Фамильного пакта 25–26 августа 1790 года, но Мирабо опять добивается прекращения дискуссии. 5 марта 1791 года он еще раз высказывает сожаление, что Собрание еще не обсуждало ни «взаимные права и обязанности государств», ни «формальную юрисдикцию обществ в отношении человеческих индивидуумов», то есть «большой вопрос прав человека»^{88}.

Вопрос о войне снова встает осенью 1791 года. Столкнувшись с угрозами европейских держав, с сосредоточением вооруженных эмигрантов на границах, с подавлением бельгийской и льежской революций австрийскими войсками (в конце 1790), с оскорблениями французов за границей, часть революционеров видит в войне способ справиться с дипломатическим и внутренним кризисом. Образуется обширная воинственная «туманность» – с весьма различными целями и стратегиями. Король, двор, сторонники восстановления управления армией, как Лафайет, военные министры, а также сторонники Бриссо, желающие отстаивать «национальную честь», и часть простонародья выступают в пользу военного разрешения революционного кризиса. Робеспьер немедленно высказывается против. Не из «пацифизма», не из «эгоизма», как писали некоторые, а потому, что усматривает в военных проектах смертельную угрозу для Революции и свободы.

Подхватывая республиканскую критику развращающей исполнительной власти, Робеспьер делает ее главной своей мишенью. Война – непревзойденный способ строительства исполнительного деспотизма. Цель министерских маневров – развязать притворную войну для заключения сделки, по которой «двор добьется огромного расширения своей власти»^{89}. Поэтому Робеспьер определяет войну как совместную операцию внешних и внутренних врагов. Линия раздела пролегает не между Францией и державами, а между друзьями свободы и сторонниками деспотизма. Война – «всегда первейшее желание сильной власти, стремящейся усилиться еще. ‹…› Во время войны исполнительная власть развивает бешеную энергию и превращается в диктатуру, пугающую нарождающуюся свободу; во время войны народ перестает заботиться о своих гражданских и политических правах и занимается только внешними событиями»^{90}. Недоверие к исполнительной власти – не «ужасное состояние», как говорил Бриссо, а «охрана прав народа».

В выступлениях военного министра Нарбонна 14 декабря 1792 года обозначалась одна из важнейших целей правительства: восстановление управления армией. Он объезжает границы, настаивает на мерах «новой дисциплины», запускает политическую кампанию «популяризации» генералов… Робеспьер напоминает, что по военному уставу от 5 июля 1791 года генералы несут ответственность за порядок в приграничных городах и вправе назначать солдатам наказания в особых судах. «Во время войны, – говорит он, – привычка к пассивному послушанию и такой естественный энтузиазм в отношении удачливых командиров превращают солдат родины в солдат монарха или его генералов». «Верите ли вы, – добавляет он 2 января 1792 года, – в невеликую выгоду для двора и для партии, о которой я говорю, от кантонирования[22] солдат, их размещения в лагерях, разделения на корпуса, изоляции от граждан, от лукавого насаждения под рассуждения о воинской дисциплине и о чести духа абсолютного, слепого повиновения, от подмены любви к свободе старинным воинским духом?»^{91}

Война грозит не только откатом Революции во Франции из-за расширения полномочий исполнительной власти и военачальников; первым следствием этой войны может стать откат всеобщей революции. Развязывая ее, говорит Робеспьер, «вы ставите все иностранные державы в самое благоприятное для войны с вами положение», так как революционное развитие в Европе неравномерно: «В природе вещей, что марш разума развивается медленно» и «свет Декларации прав не доходит сразу до всех людей»^{92}. Объявить войну значило бы помочь деспотам подавлять революции, вызревающие у всех народов. Те, кто хочет «поделить вселенную на департаменты», плюют на суверенитет народов: «Самая экстравагантная мысль, что может родиться в голове политика, – поверить, что достаточно одному народу вторгнуться с оружием в руках к другому, чтобы принудить его к признанию своих законов и своей Конституции. Никто не любит вооруженных миссионеров; и первый совет природы и осторожности – это отвергнуть их как врагов».

Робеспьера обвиняли в ограниченном, национальном подходе к Революции^{93}. Это нелепость. Революция для него – всемирный процесс отвоевания человеческих прав. Он неоднократно высказывался в пользу революционного вмешательства, но только на стороне народов, уже начавших революцию (например, авиньонцев). Он не пытается ограничить Революцию Францией, наоборот, надеется, что отвоевание прав будет шириться, но всемирное освобождение, обещаемое сторонниками войны, невозможно вооруженным путем, под командованием главы державы, доказавшего свою любовь к народам подавлением льежцев и брабантцев^{94}. Робеспьер поднимает вопрос природы войны: «Это война всех врагов Конституции с Французской революцией»^{95}. Враг в Тюильри, а не на границах. Предлагаемая война – война врагов свободы против всех наций.

В своей борьбе с войной Робеспьер избирает мишенью Лафайета. Тот представляется ему начинающим диктатором. Выдавая себя за спасителя монархии от «республиканцев», «смутьянов» и «клубов», Лафайет намерен собрать вокруг себя поборников «порядка». Двор совершенно ему не доверяет, тем не менее для Робеспьера Лафайет воплощает опасность цезаризма, военной реакции и союза внутренних и внешних врагов.

Свою позицию в отношении войны Робеспьер уточняет 20 апреля 1792 года, в день объявления войны, и потом в начале мая в своей газете Le Défenseur de la Constitution: «Война началась; теперь нам остается только принять необходимые меры для ее поворота в пользу Революции. Развернем войну народов против тирании»^{96}. Он опять требует решительной войны с внутренними врагами, а главное – активного наблюдения за операциями генералов и исполнительной власти^{97}. Он не перестает защищать солдат от их офицеров. Он отмечает в своей газете, что все положения военного устава противоречат Декларации прав. Слепая дисциплина – орудие деспотизма. Несмотря на свои особые обязанности, солдат – «человек и гражданин»^{98}. Наконец, он подтверждает сущность войны в связи с долгом дружбы между нациями. Нужно готовить «войну народов с тиранией». Нужна настоящая «пропагандистская война» для разъяснения ее задач, особенно в Бельгии и Льеже. В частности, следует провозглашать уважение к суверенитету народов. Французским солдатам никогда нельзя забывать об уникальной природе конфликта: «Здесь недостаточно брать города и побеждать в боях, что по-настоящему важно – это последствия этой войны для нашей политической свободы». Завершает он призывом: «Не будем видеть всюду только родину и человечность. Перенесем наш взгляд на развязку и результат: будем без конца спрашивать себя, каким будет завершение этой войны и ее влияние на судьбу свободы»^{99}. В июле 1792 года он возвращается к этому вопросу в статье под заголовком «Размышления о способах войны», где критикует действия военачальников. Робеспьер напрямую обращается к бельгийскому народу с призывом к солидарности перед лицом общих угнетателей, в том числе самих французских генералов^{100}.

Падение королевской власти меняет условия войны, но не ее фундаментальную природу. Робеспьер напоминает об этом в октябре 1792 года в своей газете Les Lettres à mes commettans: «Эта война не похожа ни на одну другую. Республика не может видеть в сговорившихся против нее королях обыкновенных врагов, это убийцы людей, разбойники, взбунтовавшиеся против суверенитета наций»^{101}. Значит, нужно покарать королей и быстро завершить войну. Споря со сторонниками захватов, он заявляет о необходимости «умерить наши военные предприятия». Задача повестки дня – не игра «в Дон Кихотов рода человеческого»; напротив, она в том, чтобы «помочь нашим ближайшим соседям сбросить иго деспотизма… и поспешить использовать все наши возможности, всю нашу энергию в домашних делах, утвердить, наконец, среди нас свободу, мир, изобилие и законность»^{102}.

В начале 1793 года Робеспьера тревожит продолжение войны и завоевательный дрейф внешней политики Конвента. Его газета постоянно возвращается к необходимости ограничить военные действия, поскорее разгромить врага и наслаждаться миром. Так, в январе он пишет: «Без войны французы, направив все свои силы и всю активность своего гения против предрассудков и интриг, противящихся общему благоденствию, легко могли бы осуществлять признаваемые ими принципы и мирно устроить государство с главенством справедливости и равенства. Война – неизбежное роковое отвлечение. Она лишает государство людей и денег… истребляет лучших граждан, защищающих родину, оказавшуюся под угрозой»^{103}.

В феврале 1793 года Робеспьер критикует непоследовательную внешнюю политику Конвента. Применение декретов от 15 декабря о французской опеке над «освобожденными народами», отвергаемой многими бельгийцами, грозит покуситься на суверенитет этих народов. Он предупреждает: «Если мы нарушим этот принцип под предлогом ускорения продвижения свободы, то рискнем их оттолкнуть и укрепить аристократическую партию. ‹…› Свободе можно помочь; но ее никогда не учредить оружием»^{104}. И действительно, как он и предрекал, бельгийцы и жители Рейнской области восстали против притеснений на оккупированных территориях, ускорив измену генерала Дюмурье и разгром французских войск весной 1793 года.

Декрет от 13 апреля 1793 года – в нем Конвент провозглашает, что «никак не станет вмешиваться в управление другими государствами», – становится фундаментальным поворотом в революционной внешней политике. Он совпадает с конституционными дебатами, где Робеспьер в своем выступлении 24 апреля напоминает Конвенту об обязанностях французского народа перед другими народами: «Люди всех стран – братья, народы должны помогать друг другу в меру возможностей, как и граждане одного государства. Тот, кто угнетает какую-либо нацию, становится врагом всех. Те, кто воюет с народом, чтобы остановить продвижение свободы и покончить с правами человека, должны подвергаться всеобщему преследованию не как обычные враги, а как убийцы и мятежные разбойники. Короли, аристократы, тираны, кем бы они ни были, являются рабами, восставшими против суверена земли, коим является род человеческий, и против законодателя вселенной – природы»^{105}. Конвент не принимает предложение Робеспьера и довольствуется включением формулировки декрета 13 апреля в Конституцию I года (статья 129).

В мае Конвент принимает по докладу Барера, сделанному от имени Комитета общественного спасения, серию мер по отражению духа декрета от 13 апреля в новой дипломатической стратегии: речь идет о собирании второстепенных государств в контркоалицию для защиты от властолюбия деспотов. Дипломатическая линия, предложенная Барером, повторяет ту, которую много месяцев отстаивал Робеспьер: следует прибегать к оружию дипломатии и опираться на отказ от захватнической войны для разрушения коалиции и восстановления блока союзников Республики.

Войдя в Комитет общественного спасения, Робеспьер сражается за практическое воплощение этой новой революционной дипломатии, служащей оборонительной войне. В своем докладе 27 брюмера II года (17 ноября 1793)^{106} он повторяет, что война вовсе не неотвратима, что она – плод интриг двора, фракций и Англии. Деспоты возвели стену лжи между французским народом и другими нациями, и стену эту надо снести, чтобы победить в войне. Робеспьеровское определение сущности революционной оборонительной войны исключает «национальный эгоизм». «Дело свободы» нерушимо. Провозглашая принципы политических отношений, Конвент разрешает нациям возвращение их прав. В манифесте 27 брюмера (17 ноября 1793) проявлена воля подчинить политику нравственным принципам, которые должны управлять отношениями между народами. «Будем революционерами и политиками», – заявляет Робеспьер. Единственной целью официальной политики Конвента становится победа в оборонительной войне (что не мешает тайным переговорам).

Принципы, изложенные в декрете 27 брюмера (17 ноября 1793), повторены в декрете Барера от 5 фримера II года (25 ноября 1793), где определены политические и военные цели предстоящей кампании, а также в речи 15 фримера (5 декабря 1793) в ответ на «Манифест королей коалиции»^{107}. В этом последнем тексте Робеспьер напоминает, что целью революционной войны служит не освобождение народов вопреки их воле, а как можно более быстрое завершение конфликта для столь ожидаемого перехода к конституционному строю. Бийо-Варенн повторяет это в докладе 1 флореаля (20 апреля 1794). Кампания весны 1794 года должна стать последней в войне между Республикой и королями, «мы идем не завоевывать, а побеждать, не опьяняться триумфами, а прекратить наносить удары в тот самый момент, когда гибель вражеского солдата станет бесполезной для свободы. Жажда захватов вселяет в душу гордыню, амбиции, алчность, несправедливость, свирепость»^{108}.

Робеспьер не только становится теоретиком «войны за свободу», но и участвует в управлении ею как член Комитета общественного спасения. Вопреки легенде, рисующей его «чистым» политиком в противовес «военным» – Карно и Приёру из Кот-д’Ора, – изучение деятельности Робеспьера во II году выявляет его личное участие в стратегическом и логистическом осмыслении войны. Его неутомимая борьба за контроль над военачальниками со стороны законодательной власти и Комитета общественного спасения является логическим продолжением концепции подчиненной роли военных в обществе, которую он отстаивал и до вхождения в Комитет. Судя по изданной Альбером Матьезом записной книжке Робеспьера, он усиленно занимается вопросами вооружения и снабжения армии.

Возражения Робеспьера против захватнической войны играют, вероятно, роль в конфликтах внутри Комитета общественного спасения накануне Термидора. Велики, например, разногласия между Робеспьером и Карно. Военные успехи предвещают быстрое прекращение военных действий, но сама победа тоже чревата опасностями. С весны 1794 года, особенно с мессидора, Робеспьер все настоятельнее предостерегает от «опасностей победы». После битвы при Флёрюсе (10 мессидора II года – 28 июня 1794) он напоминает, что «настоящая победа – та, которую одерживают друзья свободы над фракциями. Эта победа сулит народам мир, справедливость и счастье. Нация не прославится сокрушением тиранов и закабалением народов»^{109}.

8 термидора (26 июля 1794) Робеспьер последний раз пробует воспротивиться захватнической войне, возобновление которой брезжит после Флёрюса. Он призывает Конвент покончить с войной, ибо величие зиждется не на «напыщенных фразах и не на военных подвигах», а на мудрости законов. Любовь к человечеству – более высокая ценность, чем даже священная любовь к родине. Но вместо того, чтобы «извлечь из наших военных успехов пользу для наших принципов и пожать плоды победы, мы забавляемся посадкой бесплодных деревьев свободы на неприятельской почве»^{110}.

Робеспьер проявляет большую последовательность в своем отношении к проблеме войны. Наследник просвещенческой критики войны и военной мощи, он ведет в Учредительном собрании неустанную борьбу за защиту прав солдат, гражданскую организацию армии, отказ от любых захватнических войн. Оппозиция исполнительной власти и критика возможности прибегать к армии и к войне для установления деспотической власти вписываются в традицию «современной» республиканской мысли, в том числе английской и американской. Нельзя утверждать, что Робеспьер читал «республиканских» классиков, однако темы критики постоянных армий и опасности цезаризма присутствуют в большинстве его речей по этому вопросу. Сопротивление Робеспьера войне 1791–1792 годов опирается на эту критику, как и на убеждение, что война за границей смертельно опасна для Революции в самой Франции. Риск заключается прежде всего в усилении исполнительной и военной власти, а также в отвлечении граждан от внутренних дел. После объявления войны вопреки его позиции Робеспьер ищет способы повернуть ее на «благо свободы». Он без устали призывает к освободительной войне всех народов против всех деспотов. Война европейских держав против Французской революции – не такая война, как все остальные, это война врагов человечества против наций. Эту войну за свободу следует выиграть как можно быстрее, следует сокрушить коалицию «внешних и внутренних врагов», чтобы мирно пользоваться благами конституции и прав. Для Робеспьера цель войны за свободу состоит не в завоеваниях и не в расширении территории Республики, а в обеспечении существования Республики и независимости нации.

Военные победы весны 1794 года снова ставят вопрос о сущности войны. Брезжущее завоевание Бельгии и Голландии пробуждает аппетиты у части членов Конвента. Если вопрос, способствовал ли этот контекст падению Робеспьера, все еще вызывает у историков споры, то есть основания считать, что критика Робеспьером «опасностей победы» могла послужить для некоторых его противников толчком к ускорению его низвержения 9 термидора (27 июля 1794).

Этот портрет-шарж на Робеспьера, обычно приписываемый перу Кондорсе, появился в газете Chronique de Paris в ноябре 1792 года. Свидетельство начала безжалостного противостояния жирондистов и монтаньяров в Конвенте, этот текст прекрасно иллюстрирует один из главных аспектов мифа Робеспьера, сохранившегося до наших дней. Политический аскет, добровольный мистик, он станет в конце концов «великим жрецом» Революции, учредив в 1794 году культ Верховного Существа, который никто не колеблется назвать иначе как новой религией. Неподкупный станет в конечном итоге главой фанатичной секты, одержимым созданием нового человека, плода плохо переваренного руссоизма и предвестника тоталитарных идеологий XX века. Но это суждение опирается только на утверждения его политических противников – сначала жирондистов, потом монтаньяров-термидорианцев. Те, последовательные антиклерикалы, старались его дискредитировать, представляя архетипом жреца-манипулятора, подчиняющего себе души для учреждения своей мирской власти.

Этот миф о «великом жреце» зиждется главным образом на мысли о фанатизме Робеспьера, предшествовавшем Революции. Впрочем, нам практически ничего не известно о его личных религиозных взглядах до 1789 года. Немногие имеющиеся у нас сведения были предъявлены или собраны после Термидора, с явными полемическими намерениями, с целью доказать, что Робеспьер был лицемером, приспосабливавшим религию к своим политическим устремлениям. Если, сторонясь этих намерений, предоставить себе труд произвести их концептуальную замену, то анализ революционных речей Робеспьера выявит связный религиозный проект, призванный устранить один из главных источников гражданской войны в стране: разделение французских католиков на две конкурирующие церкви с 1790 года, а затем прямое противостояние католиков и антиклерикалов начиная с 1792 года.

Робеспьер напрямую озабочен церковными делами еще с предреволюционного времени. Назначенный монсеньором де Конзье[29] в марте 1782 года судьей епископской палаты Арраса, он налаживает отношения со священниками, защитником которых выступает во время процесса перед Советом Артуа. Так он становится доверенным свидетелем духа сутяжничества, отличающего некоторых деятелей Церкви, которые, будучи далекими от евангельских принципов, алчно спорят в судах за теплые местечки и бенефиции. Он не может не обратить внимание на пропасть между простыми сельскими кюре и богатыми канониками больших городов. Защита господина Детёфа в тяжбе с монахами аббатства Аншен позволяет ему оценить степень дисциплинарных злоупотреблений в некоторых богатых монастырях, которые пощадила Комиссия по монастырям. Этот юридический опыт показывает ему Церковь того времени не в лучшем свете, что, без сомнения, вызывает у него в 1789 году, как у многих его коллег-адвокатов, желание поскорее реформировать церковные институты королевства.

В начале Революции Робеспьер не антиклерикал. Придерживаясь распространенного в «просвещенных» кругах мнения, он хочет всего лишь исчезновения «плохого», «паразитического» духовенства, получающего высокие доходы без всякой пользы для общества. При этом он хотел бы сохранения «хорошего», полезного духовенства, бескорыстно оказывающего материальную и духовную помощь самым страждущим. Главными объектами его критики служат епископы и каноники, высшее духовенство. Начиная с 6 июня 1789 года он выступает в Генеральных штатах с осуждением «крамольного» поведения епископата, с призывами к нему вернуться к «изначальным принципам Церкви» и отказаться от роскоши, «оскорбляющей христианскую скромность». В этой связи он даже предлагает, чтобы Церковь продала четверть своего имущества для облегчения участи бедноты королевства. Не участвуя в дебатах о национализации имущества духовенства, он оправдывает свое голосование за декрет от 2 ноября 1789 года в письме, опубликованном в Affiches d’Artois[30], где пишет, что «вместе со всеми разумными и бескорыстными людьми убежден, что духовенство на деле не является собственником [этого имущества] и что для него самого, для веры и для государства дурно, если оно принадлежит ему». Он повторяет этот довод 18 января 1790 года, требуя для церковных бенефиций потолка 3000 ливров. Он снова критикует высшее духовенство с его «выставляемым напоказ скандальным богатством», которое он противопоставляет нищете некоторых кюре. В дебатах о пособиях бывшим монахам (февраль–сентябрь 1790) он отстаивает пересмотр пособий нищенствующему монашеству с его более «деятельной», чем у «обеспеченных монахов», жизнью.

31 мая 1790 года Робеспьер пользуется началом дебатов о гражданской организации духовенства, чтобы донести до коллег-депутатов свою точку зрения. Напоминая, что «в обществе не может существовать никаких бесполезных должностей», он требует сохранения только церковных должностей епископов и кюре. «Служа счастью людей и благу народа», те должны избираться гражданами. Вместе с Барнавом и Ле Шапелье он повторно защищает принцип гражданского избрания кюре и епископов 9 июня; утверждение этого принципа итоговым декретом произойдет 12 июля. Но в этих дебатах главным его коньком остается желание ограничить содержание епископов, чтобы положить конец «скандальной роскоши», демонстрируемой частью французского епископата. На эту тему он произносит 16 и 22 июня две длинные речи, не колеблясь вознести хвалу евангелической бедности.

Упразднение «паразитического» духовенства, применение к церковным чинам принципа выборности – такова позиция Робеспьера в этих дебатах по гражданскому устройству духовенства; она неоригинальна и совпадает с позицией всех юристов-патриотов в Учредительном собрании. Гораздо более резок он 31 мая и 22 июня 1790 года, когда – раз за разом прерываемый – требует отмены церковного целибата. Вдохновившись, возможно, чтением книги аббата Жака Годена «Неудобства целибата священников» (1781), переизданной в 1790 году, он поддерживает требования священников, добивающихся от Национального собрания декрета об узаконивании их тайных брачных союзов. Цель Робеспьера не в том, чтобы подорвать церковные устои, а в полном включении священников в гражданское общество, чтобы они смогли лучше служить ему, уважая евангельские предписания. Таков смысл его речи 14 сентября 1790 года о запрете церковных облачений: «Теперь церковникам достаточно быть гражданами, а мне достаточно, чтобы общей волей было покончено с опасной корпорацией священнослужителей: я вижу в них только граждан, имеющих равные права с остальными гражданами».

Робеспьер призывает к реформе Церкви во Франции не для того, чтобы, как того желает конституционное духовенство, восторжествовала терпимая и добродетельная католическая вера. Он действует исключительно как законодатель, заботящийся о сохранении сплоченности общества путем упразднения всех церковных корпораций: он считает себя реформатором извне, не имеющим никаких апологетических намерений.

В декабре 1792 года в своей газете Les Lettres à mes commettans Робеспьер окончательно, официально порывает с католичеством, которое считает моралью – полезной и уважаемой, но не более того. Упоминая о «прекрасной трогательной доктрине добродетели и равенства, которую прививал некогда своим согражданам сын Марии», он явно отрицает божественность Иисуса из Назарета. Но при этом он готов защищать конституционную Церковь, что приводит его к отказу во имя мира в обществе от проектов лишения заработной платы священников, принесших присягу: «Прямые нападки на этот культ – это нападки на народную мораль». Даже если священники, по его мнению, обречены на неминуемое исчезновение как последняя «цепь человечества», пока что конституционное духовенство необходимо нации для сдерживания злонамеренных людей и недопущения возвращения неприсягнувшего духовенства. Только в долговременной перспективе, благодаря прогрессу образования, население научится обходиться без священников.

Все деятели 1789 года убеждены, пусть в разной степени, что происходящие политические перемены – плод Провидения: как бы кто ни относился к Французской революции, она подчинена божественному плану. Робеспьер – не исключение из этого правила. Его провиденциалистский подход к событиям ярко проявляется с начала 1789 года, когда он пишет меморандум в защиту Иасинта Дюпона, в котором требует отказа от заключения без суда и следствия по указу короля. Восторгаясь «невероятными обстоятельствами, давно приготовляемыми Провидением», молодой адвокат из Арраса вверяет королю Людовику XVI и будущим депутатам Генеральных штатов миссию вести французский народ в новую эру справедливости и мира согласно божественной воле.

Робеспьер-депутат убежден, что является орудием Провидения. Это мессианское отношение к роли Национального собрания пронизывает часть его выступлений в законодательных дебатах осени 1789 года. В октябре он требует от своих коллег по Учредительному собранию «разорвать религиозную пелену», окутывающую решения короля: в институциональном смысле принцип национального суверенитета должен впредь преобладать над всеми прочими соображениями. Речь не о десакрализации персоны короля, а о распространении сакральности на весь политический корпус: Бог теперь хранит не одного короля, а всю нацию. Депутатов, законных представителей французского народа, ведет в их законодательных усилиях невидимая рука. Так Робеспьер отстаивает принцип сакральности – в буквальном смысле слова – закона: он требует, чтобы декреты, проголосованные Национальным собранием и утвержденные королем, заканчивались формулой: «Да будет этот Закон нерушимым и священным для всех». На это один из депутатов немедленно возражает упреком в исполнении «церковных гимнов», вызывающим смех в Собрании. Предложение Робеспьера, хотя оно и лишено напыщенности, не принимается, но свидетельствует о его глубоко мистическом отношении к революционному законотворчеству. Это чувство разделяется многими. Систематически сопровождаемые религиозными церемониями во главе с католическим духовенством, федеративные присяги весны 1790 года и большой национальный праздник 14 июля подтверждают мессианское восприятие нового Союза между Богом и Францией; французский народ, преемник народа Израиля, может считать себя новым избранным народом, чья будущая Конституция призвана стать новыми Скрижалями Закона.

Это мессианство завладело Робеспьером навсегда. Зачитывая в Якобинском клубе 26 марта 1792 года проект обращения, связанного с угрозой войны, он упоминает «Провидение, всегда берегущее нас лучше, чем собственная мудрость». Жирондист Гаде запоминает эту фразу и, беря затем слово, представляет Робеспьера апостолом суеверия. Тот без колебания, открыто отстаивает свой провиденциальный подход к революционным событиям:

Видя в этом полезное подкрепление своим обвинениям Неподкупного в диктаторстве, жирондисты последовательно рисуют Робеспьера как фанатика, закладывая основы мифа о «великом жреце» Революции. Но, как бы его ни критиковали противники, Робеспьер сохраняет уверенность, что французский народ наделен через своих представителей провиденциальной миссией. 27 апреля он говорит, что готов исполнять эту миссию, не страшась даже наивысшей жертвы:

В сентябре 1792 года он высказывает мнение, что рождение Республики знаменует вступление Франции и всего мира в новую эру. Политический и военный кризис весны-лета 1793 года он считает неизбежным испытанием, позволяющим очистить и возродить общество через устранение «плохих» граждан. Так мессианство питает радикализацию речей, легитимирующую режим чрезвычайного правосудия. В своей знаменитой речи 17 плювиоза II года (5 февраля 1794) о принципах Террора Робеспьер вписывает карательные действия Конвента в открыто провиденциальную перспективу, говоря о свершении «судеб человечества»:

30 вантоза (20 марта 1794), опять выступая в Конвенте, он приветствует «средства, врученные Провидением» патриотам для торжества над фракциями. Еще одно усилие, говорит он, и французский народ вступит в эру справедливости и счастья, для которой предназначен.

Робеспьер проводит различие между хорошей, просвещенной, добродетельной религиозной практикой и плохой, основанной на суеверии, этим плодом «чудовищного сплетения невежества и деспотизма»: таков фанатизм. Для патриотов фанатизм – оружие неприсягнувших священников для разлучения народа с «хорошими принципами», подталкивания его к неисполнению законов и в конце концов вливания его в ряды контрреволюции. Впервые Робеспьер прибегает к слову «фанатизм» в политических дебатах 20 октября 1789 года^{144}, когда, выступая в Национальном собрании, осуждает контрреволюционное пастырское послание епископа Трегье. Робеспьер называет этот текст проявлением «опаснейшего фанатизма» и открыто говорит об антигосударственном «заговоре». Однако он проявляет радикальное неприятие любых бесполезных карательных мер в области религии. После опубликования доклада Галлуа-Жансонне о волнениях на западе Франции (октябрь 1791) большинство депутатов Законодательного собрания хочет ужесточить законодательство в отношении неприсягнувшего духовенства, но Робеспьер считает, что не следует дополнительно разжигать страсти прямым столкновением с католической церковью: только образование сумеет в конце концов излечить французов от фанатизма и суеверия. Так, в ноябре 1791 года он выступает против оглашения в Якобинском клубе сочинения Палиссо с критикой практики исповеди: «Не следует атаковать в лоб близкие народу религиозные предрассудки, требуется время, чтобы народ созрел и постепенно расстался с предубеждениями». Из этого, впрочем, не следует отказ от преследования священников-смутьянов. В своих речах первой половины 1792 года он неоднократно осуждает «фанатизм» как главную опору аристократов и придворной партии. В конце 1792 года, после изгнания неприсягнувшего духовенства, Робеспьер призывает в своей газете Les Lettres à mes commettans уважать конституционную Церковь ради сохранения нравственности народа, пока что неспособного обходиться без священников.

В октябре–декабре 1793 года разворачивается процесс, называемый в историографии «искоренением христианства II года». На самом деле он представляет собой культурную войну, развязанную некоторыми республиканскими активистами против влияния католической церкви на общество. Религиозные маскарады, закрытие церквей, секуляризация христианских топонимов, запугивание конституционных священников – таковы основные проявления этого антиклерикального движения самой разной интенсивности в разных департаментах. В Париже его поддерживает коммуна города в лице ее прокурора Шометта и журналиста Эбера, издателя газеты Le Père Duchesne[31]. Робеспьер не одобряет эту политику, считая ее противоречащей интересам Республики. 1 фримера II года (21 ноября 1793) он выступает в Якобинском клубе с длинной речью, осуждающей действия Эбера и его друзей в Коммуне, чей антикатолицизм играет, по его словам, на руку «иностранным тиранам». Исходя из принципа, что Церковь уже очищена от разложившихся и аморальных элементов, он утверждает, что католический «фанатизм» больше не содержит угрозы для Республики. Гражданское воспитание и общий прогресс просвещения смогут успешно побороть суеверие. Отныне национальному единству грозит новый фанатизм, обуявший искоренителей христианства:

Робеспьер высмеивает тех, кто хочет «прицепить бубенцы безумцев к самому скипетру философии». У этого нового фанатизма есть имя: это атеизм, которому Робеспьер противопоставляет необходимый деизм, гарантию социального мира и практики гражданских добродетелей:

8 фримера (28 ноября 1793) Робеспьер объявляет якобинцам, что готовится поставить на голосование закон против злоупотреблений при искоренении христианства: «Национальный конвент подтвердит свободу вероисповедания, запретит фанатизм и накажет за бунт». Его наступление в Конвенте начинается 15 фримера (5 декабря 1793) с чтения от имени Комитета общественного спасения проекта «Ответа на манифест королей, объединившихся против Республики»:

Затем он снова берет слово для осуждения маневров «агентов заграницы», требующих разоблачения наряду с немедленным прекращением антикатолических преследований. Конвент прислушивается к его доводам и поручает ему разработать декрет о свободе вероисповедания, который он вносит уже назавтра, 16 фримера (6 декабря 1793). Декрет немедленно принимается. Он содержит запрет «любого насилия и угроз, противоречащих свободе вероисповедания», но подтверждает уже принятые репрессивные меры против неприсягнувших священников, включающие смертную казнь. Главная цель этого декрета – улучшить положение конституционных священников, которых Робеспьер намерен защитить, как он уже объяснял якобинцам 8 фримера (28 ноября 1793): «Есть священники-философы с чистыми намерениями; они имеют право на уважение сограждан и на защиту республиканских властей». Позже, 26 фримера (16 декабря 1793), он требует, чтобы на духовенство не распространялось наказание в виде исключения из Якобинского клуба, применяемое к иностранцам, знати и банкирам. Он напоминает, что «среди низшего духовенства есть преданные Республике люди, непрерывно приносящие ей жертвы». Но вопреки выступлениям Робеспьера католики, протестанты и иудеи продолжают подвергаться запугиваниям и ограничениям свободы отправления их культов, чаще всего под предлогом опасности для общественного порядка, как в Париже, так и в провинции. Придется ждать весны 1794 года, чтобы обрести подобие религиозной свободы, но и тогда конституционные священники, единственные, кто служит с разрешения закона, редко располагают материальными возможностями для отправления культа.

Борьба Робеспьера за свободу вероисповедания неотделима от борьбы против фракций, которую он ведет с осени 1793 года – сначала для устранения эбертистов, потом, в марте–апреле 1794-го – «снисходительных». Эту борьбу он затевает 22 фримера (12 декабря 1793) в Якобинском клубе, обрушиваясь на другого депутата-монтаньяра, открытого атеиста Анахарсиса Клоотса, француза прусского происхождения. Робеспьер представляет его одним из главных агентов «заграничного заговора», «подстрекателем движения против культов». Будучи бывшим аристократом, «барон Клоотс» оказывается, кроме того, прекрасным воплощением аристократического атеизма. Так осуждение «прискорбных религиозных ссор» становится одним из ключевых элементов речей, произносимых Робеспьером в Конвенте и Якобинском клубе против маневров «фракций». Он прибегает к нему, в частности, в своей знаменитой речи 17 плювиоза II года (5 февраля 1794) о «терроре и добродетели»: «Проповедь атеизма – всего лишь способ оправдать суеверие и обвинить философию; война, объявленная божеству, – всего лишь отвлечение, идущее на пользу монархии».

Сразу после уничтожения «фракций» Робеспьер приступает к продвижению чрезвычайного порядка во всей его суровости, в частности в юридическом плане. Однако он хочет придать ему более добродетельный характер, чтобы избежать злоупотреблений, из которых могли бы извлечь выгоду враги Революции. Робеспьер твердо убежден, что здравая и разумная религиозная практика должна побудить граждан лучше соблюдать законы и полностью поддерживать республиканский строй. Поэтому долг Конвента – подставить плечо государственному деизму, служащему нравственным ориентиром для всех французов, каким бы ни было их вероисповедание. Таков смысл его речи «Об отношении религиозных и моральных идей к республиканским принципам и о национальных праздниках»[33], произнесенной в Конвенте 18 флореаля II года (7 мая 1794). Осудив в очередной раз «фанатичных миссионеров атеизма», Робеспьер, как и положено верному последователю Руссо^{145}, превозносит общественные достоинства веры в Верховное Существо, создателя человечества:

Но, вопреки последующим утверждениям его хулителей, Робеспьер не намерен учреждать «культ» Верховного Существа в институциональном смысле слова. Он всего лишь хочет распространять республиканскую религиозную мораль и не замышляет создавать новое духовенство, которое склоняло бы души в его пользу:

Но это отторжение священников не означает, что Робеспьер – абсолютный антиклерикал: он ничуть не намерен обрушиваться на законопослушных пастырей, которые могут продолжать служение в частной сфере. Католики, протестанты, иудеи и деисты всех направлений должны при этом разделять общую мораль, «которая была бы самым нежным звеном братства и самым могучим средством перерождения». Робеспьер предлагает Конвенту проголосовать за декрет, по которому французский народ признавал бы «существование Верховного Существа и бессмертие души». Декрет также предписывает организацию большого национального праздника Верховного Существа 20 прериаля (8 июня 1794). Наконец, он подтверждает принцип свободы вероисповедания, опять-таки при условии соблюдения общественного порядка. Конвент без промедления утверждает этот декрет.

В Париже празднество в честь Верховного Существа ставит художник Давид, надзирающий за возведением декораций. Музыку гимна на слова Теодора Дезорга сочиняет композитор Жозеф Госсек. Робеспьер, выбранный 4 июня председателем Конвента, выступает главным действующим лицом всей церемонии. Прежде чем процессия депутатов направится к рукотворной горе на Марсовом поле, он поджигает чучело атеизма, место которого занимает аллегория мудрости – добродетели, долженствующей обеспечить моральное единение французов всех религиозных конфессий. Схожие церемонии, зависящие от наличия средств, проходят во всех коммунах Республики, сопровождаемые зачитыванием речи Робеспьера от 18 флореаля (7 мая 1794). Во многих городах с целью оставить след праздника и напомнить населению об учреждении государственного деизма над входами в церкви вешают плакат «Французский народ признает существование Верховного Существа и бессмертие души».

Но одновременно этот праздник становится для Робеспьера поворотным политическим моментом. После голосования день спустя за декрет 22 прериаля (10 июня 1794), усиливавший полномочия революционного трибунала, его противники в Конвенте начинают подрывать его нравственный авторитет. Они пользуются праздником Верховного Существа для осуждения его властолюбия, подхватывая аргументы жирондистов против «жреца Робеспьера». 17 июня председатель Комитета общей безопасности Вадье использует как предлог доклад о секте милленариев Катрин Тео, парижской прорицательницы, прозванной ее адептами Богоматерью, чтобы полунамеками осудить религиозную мораль Неподкупного. Он проводит мысль, что государственный деизм неминуемо подпитывает фанатизм. Против этого выступает – безуспешно – Робеспьер в своей последней речи в Конвенте, произнесенной 8 термидора (26 июля 1794):

После казни Робеспьера и его друзей 10 термидора II года (28 июля 1794) праздник Верховного Существа используется уже для оправдания уничтожения «тирана». Параллельно с мифом о «кровопийце» и о «диктаторе» рисуется фигура «Первосвященника Робеспьера». С целью побороть его политическое влияние его обвиняют в желании учредить новую религию, чтобы сделаться ее великим жрецом, как доказывает в Якобинском клубе 3 августа Дюбуа-Крансе: «Лицемер задолго до Революции, он старался собрать обломки кровавой религии, чтобы стать, как Кромвель, опорой фанатиков».

Робеспьер никогда не был «великим жрецом» Революции, каким критики его рисуют даже сегодня. Если, подобно многим своим современникам, он сознательно вписывает свою политическую деятельность в мессианскую перспективу, его размышления о месте религии в обществе направлены прежде всего на поиск решения совершенно конкретной политической задачи: прекратить религиозные конфликты, раздирающие общество. Робеспьер отыскивает институциональный компромисс, который стал бы преградой как для фанатизма священников, так и для фанатизма атеистов. Это приводит его весной 1794 года к решению в виде государственного деизма, который был бы не новой религией, а нравственной рамкой для всех философских и религиозных позиций, кроме атеизма, который он считает совершенно антиобщественным направлением мысли. После неудачи этого политического проекта примирения верований религиозный конфликт продолжается еще более шести лет, пока его постепенно не отрегулирует первый консул Бонапарт. Последний, провозглашая свободу совести, устанавливает режим культов под эгидой государства, вытекающий из гражданского статуса духовенства, распространенного на все конфессии. В 1905 году Третья республика прекращает режим конкордата и делает выбор в пользу полной нейтральности государства в религиозных делах. Зато Соединенные Штаты, утвердив после Гражданской войны девиз «На Бога уповаем» на своих денежных купюрах, невольно увековечили робеспьерский идеал государственного деизма как коллективной морали многоконфессионального общества.

В конце июля 1791 года близится завершение полномочий Учредительного собрания, но бегство короля, расстрел на Марсовом поле и раскол якобинцев ставят под угрозу национальное единство. Максимилиан Робеспьер уже признан важным оратором Национального собрания и прославился в обществе; одновременно на него яростно нападают те, кто, подобно Лафайету и фейянам, бывшим якобинцам, покинувшим клуб, стремится любой ценой укрепить порядок и конституционную монархию. Он публикует им в ответ «Обращение к французам», где великолепно объясняет тесную взаимосвязь политических и общественных измерений своей позиции:

В этом соединении важнейших принципов заключена вся актуальность Робеспьера. К ним относится прежде всего стремление к равенству и занятию политикой в качестве народного представителя. Можно ли тем не менее говорить о социальной политике Робеспьера?

Период обучения, адвокатская деятельность и кампания выборов в Генеральные штаты освещены в других главах^{147}, я же ограничусь необходимыми подробностями об Учредительном собрании. Часто подчеркивают, что Робеспьер черпал вдохновение у Руссо. Безусловно, его «Об общественном договоре» и «О причинах неравенства» много значили для молодого ученика коллежа Людовика Великого. Но для него, как и для других представителей его поколения, чтение философов не обязательно означало одобрение принципов «уравнительной свободы», как принадлежность к средней буржуазии провинциального города и успешные первые шаги в карьере адвоката не всегда предполагали социальную отзывчивость, даже если – как предполагает Питер Макфи – нестабильность в семье могла повлиять при работе над смелой речью в Академии Арраса 27 апреля 1786 года в пользу признания прав незаконнорожденных детей. Но опыт неравенства, приобретенный адвокатом Робеспьером, значил, без сомнения, гораздо больше. Особенно значимы были два дела: Детёфа – деревенского жителя, судившегося с аббатством Аншен (близ Дуэ) и с одним из его монахов, и Дюпона – солдата, осужденного за дезертирство, томившегося в тюрьме и лишенного наследства совместными ухищрениями его семьи, эшевенов Эдена и различных юристов^{148}. В обоих случаях аррасский адвокат сталкивается с вопиющей несправедливостью в отношении беззащитного человека, со сговором различных институтов общества привилегий и с трудностями при пересмотре наказания, усиливающими ощущение произвола. Все это укрепляет убежденность Робеспьера в необходимости радикального преобразования институтов и во взаимосвязи между абстрактными природными и социальными правами. Противостоя своим коллегам, молодой адвокат по-новому видит свой долг при подготовке к выборам в Генеральные штаты. Разворачиваются три сражения. Первое – со Штатами Артуа и его эшевенами, стремящимися контролировать представительство, монополизировав привилегии. Разоблачая эти «фантомы» провинциальных Штатов, Робеспьер уже бичует положение в обществе и политику в отношении народа: «Большинство людей, живущих в наших городах и деревнях, унижено бедностью до той последней степени убогости, когда человек поглощен только поддержанием своего существования и не способен ни думать о причинах своих бед, ни осознавать данные ему природой права»^{149}. Второе испытание – составление наказов для скромной гильдии городских чеботарей, завершающий параграф которых имеет громкое политическое звучание, так как обращен против муниципальных чиновников, которые должны быть «всего лишь людьми и уполномоченными народа», который они презирают^{150}. Наконец, третий этап – избрание депутатом. Конкуренция высока как при назначении избранников от Арраса, так и при выборах восьми депутатов от провинции. В конечном счете после выигранной в последний момент «битвы» в городе Робеспьер обязан своим назначением депутатом от Арраса 5-го ранга поддержке делегатов от деревень. Отметим, что речи, тексты и само избрание адвоката знаменуют его разрыв с большей частью статусной провинциальной элиты, с профессиональными и культурными кругами которой он раньше имел дело и которая теперь считает его ренегатом. Неудивительно, что в Версале он селится вместе с коллегами-фермерами.

Примечательно, что в первый год работы Учредительного собрания Робеспьер постоянно увязывает воедино социальную проблематику и политику. Прежде всего это касается темы гражданской позиции: при любой возможности, часто в одиночку, он борется с цензовым голосованием, защищая идею, что правом избирать и быть избранным должны обладать все мужчины, включая бедняков. Мы видим эту последовательность при анализе коллективных движений во время становления нового порядка. В отличие от большинства депутатов Учредительного собрания, считающих, что оно должно сопровождаться возвращением к порядку, даже если для этого придется ввести военное положение, Робеспьер настаивает, что прежде чем приговаривать «смутьянов», необходимо разобраться в мотивах их поступков. Показательный пример – дебаты о волнениях в сельской местности в феврале 1790 года с требованием ускорения отказа от феодальных прав. Следом за докладом аббата Грегуара о размахе выступлений в Аквитании и Бретани многие депутаты требуют борьбы с «разбойниками», Робеспьер же выступает с осуждением самого этого эпитета: «Я буду пользоваться только словом “люди” ‹…› Применение военной силы против людей – преступление, когда в нем нет абсолютной необходимости. ‹…› Сейчас момент, когда нет никакой власти, когда народ оказался вдруг свободен от долгого гнета… вина за все местные бедствия, о которых вам докладывают, пала на людей, которых народ, справедливо ли, нет ли, обвиняет в угнетении и в каждодневных препонах свободе. ‹…› Есть опасение, как бы эти беспорядки не послужили предлогом для того, чтобы в руках тех, кто может обрушиться на свободу, появилось страшное оружие…»^{151} Способом предотвращения беспорядков учредитель считает разум народа, что дает ему основание отмести угрозы контрреволюционеров. В заключение он говорит, что предпочел бы доверить заботу об общественном порядке муниципалитетам, выбираемым гражданами в это время. Так еще раз происходит сращивание социальной повестки и политики. Но при этом сам депутат участвует более непосредственным образом в уничтожении феодального строя. С января по апрель 1790 года насчитывается четыре его выступления на эту тему. Два напрямую связаны с правом триажа, то есть с правом сеньора забрать себе треть подлежащих разделу общинных земель. Повод для серьезных столкновений в Артуа в 1770–1789 годах, эта практика вызывает в разгар революционного порыва новую мобилизацию деревенских жителей. В тексте предложения, написанном, скорее всего, в январе 1790 года и затем произнесенном 4 марта, избранник третьего сословия Артуа осуждает репрессии; требует не только полной отмены этого феодального права, но и возвращения конфискованного сеньорами имущества владельцам. Робеспьер провозглашает: «Напрасно нам толкуют о неудобствах такого возврата. Когда вас ограбили, разве не сохраняется у вас право на собственность? Разве нельзя требовать ее назад? Народ требует своего, а вы ответите ему отказом?»^{152} Два других выступления позволяют лучше представить поводы для его озабоченности, как второстепенные, так и основополагающие. 20 апреля Робеспьер требует сначала возмещения фермерам, заключившим договор на право взимать десятину: на первый взгляд это вызывает удивление. Возможно, причиной этому его тесные связи с четырьмя депутатами-арендаторами от Артуа, а также политико-юридические соображения: «Арендные договоры для нации священны, нельзя расторгать их без компенсации». К этому добавляется страх перед «врагами революции»: «Как бы вашим декретом не воспользовались для соблазнения многочисленного класса арендаторов церковного имущества»^{153}. В тот же день депутат заявляет, что право охотиться, не вытекающее из права собственности, должно предоставляться после уборки урожая всем во имя свободы^{154}.

Таким образом, при соединении принципов и занятия конкретными делами вырисовываются силовые линии социальной повестки. Можно ли пойти дальше и составить представление об обществе в целом?

Фактически Робеспьер последовательно обращается к трем главным парадигмам, начиная с приверженности правам человека. Эту тему он полностью раскрывает в номере своей газеты Le Défenseur de la Constitution от 4 июня 1792 года: «Поскольку единственной целью общества служит соблюдение незыблемых прав человека, единственным законным побуждением революции должно быть стремление к этой священной цели и возвращение этих прав, силой узурпированных тиранами. ‹…› Поэтому долг каждого человека и гражданина – всеми силами способствовать успеху этой задачи, жертвуя своим личным интересом ради общего»^{155}. Этот принцип служит основанием для универсальности прав и неделимости суверенитета, исключающего цензовое голосование.

Но концепция прав человека неотделима от второй ключевой идеи: народ по своей природе добр. Его требования и выступления поэтому в основном законны, а когда это не так, то только из-за его невежества и обмана со стороны аристократов, врагов революции. Таким образом, Робеспьер, откликаясь на революционную борьбу народа с богачами, строит свой социальный анализ на простой дихотомии. Далее в том же его тексте говорится: «От зажиточного лавочника до важного патриция, от адвоката до бывшего герцога и пэра, почти все хотят, кажется, сохранения привилегии презирать человечество под именем народа». И далее: «Народ, этот огромный трудовой класс, которому гордыня присвоила это величественное имя, считая его уничижительным, – народ ничего не теряет от утраты развращенным классом своих преимущественных условий»^{156}. Таким образом, политика Робеспьера строится не на социальном анализе, различающем конкретные условия в производственной или классовой системе, а на сложном сочленении абстрактного понятия «народ, носитель суверенитета» и «реального» народа, или «массы», с ее незначительными ресурсами и различными движениями. Так или иначе, Неподкупный понимает с точностью до наоборот уничижительные взгляды, присущие правящим классам XVIII века^{157}.

Из этой квазисакрализации и попыток совместить два смысла вытекает третья парадигма, более социальная, политики по Робеспьеру: «Источник порядка – справедливость»; борьба с нищетой и обеспечение доступа ко всем средствам существования – долг государства. При этом Робеспьер понимает практическое социальное равенство не как нивелирование богатства; в длинной речи 5 декабря 1790 года против недопуска бедноты в Национальную гвардию он уточняет: «Вовсе не считая огромную диспропорцию состояний… мотивом для лишения остальной нации неотчуждаемого суверенитета, я рассматриваю как священный долг предоставление ей средств для возвращения сущностного равенства в правах в условиях неизбежного имущественного неравенства»^{158}. Тем не менее его взгляды претерпевают эволюцию, и 5 апреля 1791 года, говоря о праве наследования, он заявляет: «Всякий институт, способствующий углублению имущественного неравенства, дурен и враждебен общественному благоденствию. ‹…› Я знаю, что полное равенство недостижимо… но не менее верно и то, что целью законов всегда должно быть стремление к его достижению»^{159}.

Эти основополагающие убеждения проясняются и порой пересматриваются от выступления к выступлению, но при этом обобщаются в поворотный, драматический момент Революции, в проекте Декларации прав от 24 апреля 1793 года^{160}. В этом важнейшем тексте, тщательно рассматриваемом в главах этой книги, мы всего лишь подчеркнем значение социальной программы, начинающейся со статьи II, где к естественным правам причислено право на существование. Далее следует признание значения собственности: ее подтверждение, но и ограничение как права, которое «не может причинять ущерб ни безопасности, ни свободе, ни существованию, ни собственности других» (статьи VII–X). В фундаментальной статье XI говорится: «Общество обязано заботиться о существовании всех своих членов, либо обеспечивая их работой, либо предоставляя средства к существованию неработоспособным», к чему можно добавить определение помощи неимущим как коллективного долга (статья XII) и всеобщее право на образование (статья XIII). Добавим, чтобы лучше осознать связность робеспьеровского подхода к политике, еще две статьи, лишний раз напоминающие о роли народа: о его праве на восстание против угнетения (статья XXVII) и, наконец, символ веры: «Всякий институт, не предполагающий, что народ хорош и что всякий чиновник продажен, – порочен» (статья XXIX). Так последовательность и неоспоримый социальный уклон этого проекта определяют его новаторское и освободительное значение. Ему не перестают давать противоречивые оценки. Историков неизменно поражает постоянное, подобное маятнику, колебание этого законодателя и государственного деятеля между принципами и сопротивлением повседневным и ситуативным вызовам в политике. Их важность в 1791–1793 годах заслуживает того, чтобы на них задержаться.

Первая забота, четко сформулированная уже в первый революционный год, – это народные волнения. В отношении «дела о желобах» в Дуэ в апреле 1791 года, волнений на Юге и в Париже в феврале 1792-го и в Эре и Луаре в марте и ноябре того же года анализ не меняется: важно не прибегать к автоматическому подавлению конституционных, народных властей. У неимущего есть основания для протеста, но важно бороться с врагами Революции, пользующимися этими выступлениями. Вспомним, что Робеспьер обращает особое внимание на волнения в армии и на солдатские движения. С августа 1790 года, говоря о неповиновении в королевском полку Шампани в Эдене, а потом о мятеже швейцарцев из Шатовьё в Нанси, бывший адвокат солдата Дюпона защищает солдат от произвола офицеров. Этот вопрос опять всплывает в марте–апреле 1792 года в связи с проектом организации праздника в честь этих солдат, за который выступает Робеспьер, делая это аргументом против Лафайета и проекта разоружения бедных граждан после их увольнения из Национальной гвардии. При этом Робеспьер не всегда занимает сторону солдат; так, 18 июня 1791 года он выступает в защиту жителей Бри-Комт-Робера, жертв вымогательств со стороны солдат егерского полка Эно. Он остается верен линии поведения, установленной при различении справедливой и необходимой воинской дисциплины и деспотии, враждебной свободе гражданина^{161}. В общественной позиции Робеспьера неизменно присутствует эта менее известная военная составляющая.

Играют роль и два других важных направления, отраженные в этой книге: образование и колониальный вопрос. По первому из двух не вызывает сомнения, что, призывая в январе 1793 года^{162} к прогрессу в народном образовании, а потом, в июле, называя своим план погибшего Лепелетье, член Конвента защищает ту идею, что всеобщее начальное образование представляет собой решающий элемент равноправия. По колониальному вопросу взгляды Робеспьера, конечно, не так тверды ввиду его меньшей личной вовлеченности и политических и международных соображений; однако с 1791 года он распространяет на колонии всю полноту гражданских прав, а позже, после некоторых колебаний, выступит в феврале 1794 году и за отмену рабства.

Обратим внимание на слабости и упущения в его выступлениях на социальные и экономические темы, начиная с недостаточного внимания к организации труда, конкретным экономическим решениям и финансовым вопросам. В этой области его занимают прежде всего политические последствия принимаемых решений. Например, в одном из своих редких выступлений по бюджету он поддерживает финансирование культов, без которого, по его мнению, пострадает свобода совести, а расходы лягут на бедных, обеспечивая богачам и контрреволюционерам способы давления^{163}. Тем не менее при некотором равнодушии к финансовыми темам он активно выступает за прогрессивный налог, повышающийся в зависимости от богатства налогоплательщика, как за меру выравнивания; при этом практическое применение налога Робеспьера как будто не занимает^{164}. Вопрос положения женщин тоже не входит в круг его интересов за пределами проблемы бедности как таковой и помощи солдатским вдовам. Кстати, его выступления в Учредительном собрании в защиту крестьян от сеньоров не имеют продолжения в виде интереса к крестьянскому вопросу. Даже поддержка им поземельных законов, то есть интересов мелкого крестьянства, прославленная Бабёфом и обширной историографической традицией, формулируется туманно. Он не только примыкает к сторонникам собственности, способствуя утверждению Конвентом 18 марта 1793 года смертной казни для пропагандистов «аграрного закона», то есть общего раздела земель, но и не выступает за ограничение эксплуатации; карается только спекулятивное злоупотребление плодами земли^{165}. Фактически на первом месте оказывается вопрос доступа к продовольствию.

Писать о нем отдельно не значит изолировать его от всего революционного процесса, наоборот, так можно лучше разобраться с социальной политикой Робеспьера. По этому вопросу историки разделились: Луи Блан славит программу «нравственного, интеллектуального и социального освобождения народных масс», Альбер Матьез признает подлинную социальную политику «критика экономического либерализма», в трудах Жоржа Лефевра и Жана Массе́на говорится о релятивизации буржуазной политики, Флоранс Готье открывает настоящий проект народной политэкономии, а Жан-Пьер Гросс – свой вариант, социальную рыночную экономику; недавно Доминик Маргераз и Филипп Минар написали об оригинальной экономической релятивизации отношения Робеспьера к рынку^{166}. Не имея возможности раскрыть всю тему, остановимся на двух выразительных позициях. Первая вытекает из хлебных бунтов в феврале 1792 года. Убийство мэра Этампа Симонно, защитника свободы торговли, подведомственными ему людьми, желание бриссотинцев прославить героизм этого выборного лица, погибшего на посту, и, наоборот, петиция 40 окрестных коммун, составленная кюре Мошама, Доливье, предоставляют Робеспьеру возможность подтвердить свою убежденность по этому щекотливому вопросу. Отвергая проект официального чествования Симонно, он разрушает логику, по которой «народ предстает необузданным чудовищем, всегда готовым разорвать на куски приличных людей, если не держать его на цепи и не забывать время от времени расстреливать»^{167}‚ и возмущается законодателем, готовым превозносить антигероя, «считающегося алчным спекулянтом»^{168}. Наконец, он помещает в номере Le Défenseur de la Constitution от 3 июня обращение, согласно которому нищета и тщетность законов военного времени освобождают народ от вины. После нескольких месяцев политической борьбы, которую Робеспьер ведет как вдохновитель якобинцев, а потом как избранный от Парижа депутат Конвента, в ноябре 1792 года на первый план выходит продовольственный вопрос, который сопровождают большие дебаты в Конвенте. В связи с этим жирондистское большинство отстаивает полную свободу торговли. 2 декабря Робеспьер произносит им в ответ одну из своих важнейших речей^{169}. В ней он методично разворачивает аргументацию по четырем темам:

1. Прежде всего, в такой обласканной природой стране, как Франция, голод может случиться только из-за плохих законов и плохого управления Учредительного собрания, продолжающих «бесконечную свободу торговли», как при Старом порядке.

2. Текущие трудности объясняются, с точки зрения Робеспьера, двумя фундаментальными ошибками: отношением к «необходимым для жизни продуктам как к обычному товару», когда не делается никакой разницы «между внутренней торговлей и продажей индиго»; отношением к «грозовым обстоятельствам» Революции как к «заурядности». Жизнь не может служить объектом банального торга, ибо «необходимые для жизни продукты так же священны, как сама жизнь».

3. Отсюда – ключевой довод, структурирующий всю социальную политику Робеспьера, он приводится здесь почти полностью:

4. Из этого логически вытекает политика: достаточно обеспечить оборот продовольствия, чтобы избежать «закупорки», борясь с тайниками (запасами, перевозкой), с неограниченной свободой (предполагающей такие злоупотребления, как монополия и спекуляция), с безнаказанностью (спекулянтов – «убийц народа»); последующее утверждение и применение закона, препятствующего «действиям сильных против прав и нужд самых слабых», и необходимость доверять народу, чтобы «принудить людей к честности».

Как относиться к этому политическому рецепту? Прежде всего, как предлагают Доминик Маргераз и Филипп Минар, можно отметить, что здесь возрождаются прежние практики гарантированного снабжения; речь идет не столько о способах производства и сбыта, сколько о карах за эксцессы, связанные с алчностью и безнравственностью спекулянтов, отсюда суровое суждение: «Не было показано, что упоминания права на существование достаточно для образования альтернативной политической экономии. ‹…› Народная политэкономия, которую приписывает Робеспьеру Флоранс Готье, остается химерой, основанной на высказывании, вырванном из контекста»^{170}. Напротив, если робеспьеровская новизна относительна и касается в большей степени социальной, нежели экономической области, то примечательно, что, как подчеркивает Флоранс Готье, право собственности и свобода торговли могут ограничиваться законодателем, представителем народа, а это уже «отказ экономике в автономии»^{171}. В целом речь не идет, возможно, о народной политэкономии, но это как минимум социальная политика эгалитарного либерализма под народным контролем, направленная на перераспределение наличных ресурсов.

Итак, весной 1793 года Робеспьер находится на некоем социально-политическом распутье. Он противится радикальной революции и, что показательно, участвует в критике «аграрного закона». Но одновременно он выдвигает суровые предложения по обузданию спекулянтов и продвигает свой проект Декларации прав. В сущности, контекст высказанного ложится тяжелым грузом на последующих политиков и на будущее пунктирно намеченной социальной политики.

В течение 1793 года, по мере ухудшения положения Франции, Робеспьер отдает абсолютный приоритет спасению Республики перед лицом европейской коалиции и внутренних распрей, в которых обвиняются враги Революции.

Отметим прежде всего, что этот приоритет в политической срочности влечет существенные изменения в отношении к требованиям продовольствия. Отчет в феврале 1793 года в Les Lettres à mes commettants о парижской петиции 12 февраля иллюстрирует возросшее недоверие, в нем повторяются упоминания спекулянтов, коалиции врагов Революции во Франции и в Европе, и все вместе резюмируется формулой: «Я знаю о бедах и невзгодах моих сограждан, чувствую насущную необходимость их облегчить… но вижу также, что делается, чтобы их усилить и обострить»^{172}. В последующие месяцы Робеспьер, погрузившийся в борьбу между монтаньярами и жирондистами, не высказывается – не считая выразительного исключения в виде проекта Декларации прав – по социально-экономическим вопросам, даже о введении первого максимума цен в мае 1793 года. После победы монтаньяров 2 июня и утверждения Конституции 24 июня происходит крупное столкновение: 28 июня он резко осуждает Жака Ру и его радикальные требования мер против скупщиков, обвиненных в разделе Парижа, «цитадели свободы», и в «оскорблении Национального конвента». В своей отповеди оратор обвиняет вперемешку Австрию, Питта, бриссотинцев и… Жака Ру^{173}. Можно подумать, что социальная политика и ее острейшее выражение, продовольственный вопрос, теперь вторичны по отношению к общественному спасению, к мобилизации патриотических добродетелей народа и к срочным военным надобностям. Это уже свойство революционного правительства, даже если официально оно учреждается только 10 октября и провозглашается Робеспьером 5 нивоза II года (25 декабря 1793), когда он различает цели «конституционного правительства» и «революционного правительства»: цель последнего – основать Республику, когда ей угрожает заговор врагов. Тем временем вхождение Робеспьера в Комитет общественного спасения 27 июля усиливает, хотя бы по причинам загруженности и специализации с точки зрения компетенции членов Комитета, его внимание к политике вообще и к защите Республики. Остается ли здесь место для социальной политики?

В этот чрезвычайный момент трудно определить, что зависит от самого Робеспьера, что от других членов Комитета общественного спасения. Последнее его личное выступление по продовольственному вопросу датировано 4 сентября 1793 года, когда парижане проводили бурные демонстрации против дефицита и скупщиков; показательно, что в нем он прочерчивает политическую перспективу, главное в которой – борьба с заговором, имеющим цель уморить Париж голодом: «Что до продовольствия, то мы примем мудрые и при этом грозные законы, которые навсегда покончат со скупщиками и со спекуляцией, обеспечат в то же время все нужды народа, предотвратят и разоблачат заговоры и подлые козни врагов, мечтающих подбить его на голодные бунты»^{174}. Однако еще в мае и в своих речах последующих месяцев Робеспьер не выдает своего прямого участия в дискуссиях об общем максимуме цен и зарплат и в его учреждении 29 сентября 1793 года; тем не менее он его поддерживает. Эта поддержка является другой темой споров о том, как интерпретировать социальную политику Робеспьера: для Альбера Матьеза она – орудие борьбы с «бешеными», а для Флоранс Готье – продолжение борьбы за право на существование; так или иначе, общий максимум отвечает идеалу нравоучительного рынка, которому следует Робеспьер. Доминик Маргераз определяет его как «попытку пересмотра всех цен на продовольствие, товары и услуги», направленную против спекуляции, как «справедливую формулу, способную оживить рынок и покончить с монополизмом, что было для Робеспьера приоритетной целью», но без доплат наемным работникам из прибылей^{175}. В плювиозе (январе–феврале) Барер пойдет еще дальше в оправдании применения законных мер при «восстановлении оборота – души коммерции и предпринимательства, необходимого способа выживания нации»^{176}. Поддержка Робеспьером этой меры в прозрачном республиканском обществе выглядит очевидной и логичной, как и его безусловная поддержка внесенных Сен-Жюстом в вантозе (феврале–марте) законопроектов о раздаче неимущим конфискованных наделов, но без прямого участия в их разработке и без работы над комплексной аграрной политикой. Протестные выступления против замораживания зарплат тоже не привлекают его внимания. Очевидно, что в этом решающем II году политика Робеспьера, оторвавшись от социальных вопросов, превратилась в политико-нравственный принцип в обстановке, когда основные усилия направлены на борьбу с врагами Республики, включающими фракции, обвиняемые в расколе национального представительства. Следует ли видеть в этом его поворот к абстрактному представлению о народе?

Даже в последнем его выступлении с сильным социальным резонансом слышен некий сдвиг в том, что касается многих французов: речь о критике финансового проекта Камбона. Франсуа Хинкер привлек внимание к этому делу, приведшему к очередной трещине в Конвенте накануне 9 термидора (27 июля 1794). Камбон предлагает пересмотреть условия пожизненных рент, назначенных при Неккере и все еще отягощавших бюджет из-за неверного подсчета издержек и продолжительности жизни держателей. Робеспьер обрушивается на «разрушительные финансовые проекты, угрожающие всем скудным состояниям»^{177}; собственно, как и при ряде прежних финансовых проектов, Робеспьер опасается выступления «маленьких людей» против революционной власти; в очередной раз его занимает прежде всего политика.

Продолжается начатый Матьезом и Массеном спор, было ли падение принципиальных монтаньяров и Робеспьера прежде всего результатом разрыва с санкюлотами, вызванного устранением как эбертистов, так и максимума зарплат. Удалось достичь согласия о силе социальных убеждений Робеспьера и об их решающей связи с политическими вопросами национального суверенитета и гарантии Революции, Республики начиная с 1792 года. Эти убеждения выражены тремя основополагающими идеями: общество должно опираться на равенство прав человека; право на существование требует государственного регулирования и борьбы со спекулянтами, приравниваемыми к врагам Революции; народ, в основе добродетельный, имеет право на суверенитет и на предъявление требований в разных видах (обращения, демонстрации и т. д.). Помимо этих принципов и весьма общих определений народа – скажем, как небогатых масс, – Робеспьер совмещает абстрактное видение Народа-суверена с определенно упрощенным представлением о разнообразии условий жизни французского народа в конце XVIII века. Кроме того, при революционной динамике, множащей расколы и драматизирующей ставки, претерпевают эволюцию социальные воззрения Робеспьера, выходящие за пределы базовых понятий, как, например, о собственности, когда в некоторых вопросах он сдает назад под напором политических и военных событий, особенно с весны 1793 года.

Вызов принят? И да и нет. Сохраняется социальное видение Робеспьера, даже если ему присущи изменения; оно вдохновляет на борьбу, прежде всего, с привилегиями, с новым неравенством, за новую политику, в частности за контролируемый эгалитарный либерализм; но для того, чтобы развилась подлинная социальная политика, не хватает времени: заботы революционного правительства отдаляют Робеспьера от социальной тематики. Поэтому ссылаться станут потом, исходя из логики, на его главные тексты, провозглашающие социальные права; при этом не следует забывать о его борьбе, о его пробах и ошибках, о его противоречиях.

Будем революционерами и политиками.

Неутомимые хулители Робеспьера упрощают работу историка, позволяя частично разграничить сферы его деятельности и размышлений. С одной стороны, мы видим Робеспьера-одиночку, похожего на патологического шизофреника, изобретателя настолько неосуществимой с политической точки зрения утопии, что при столкновении с реальностью она не может не повлечь тысячи жертв, того самого Террора, приписываемого Неподкупному, опасному идеалисту, опередившему время, и предтече тоталитарных режимов XX века. С другой стороны, перед нами, напротив, убожество и макиавеллиевская мелочность «человека-кошки», якобы диктующая его поведение, но умело спрятанная за тщательно дозируемой риторикой. Под предлогом улучшения участи народа он стремился установить личную диктатуру а-ля Кромвель конца XVIII века и надеялся в конце концов сделаться королем, женившись на дочери Людовика XVI.

Мы не беремся двигаться по центральной аллее истории, проложенной склонными к преувеличениям современниками Робеспьера, или предлагать иной вариант Робеспьера. Скорее это попытка поймать на слове ненавистников этого члена Конвента, два столетия чернивших его тень, чтобы понять, что в мыслях и поступках Робеспьера сделало его буквально неприемлемым для многих традиций мысли, и прежде всего потому, что он помещается в сердцевине «современной политики», в центре нынешнего «полиса» (polis), этого изобретения Революции, драматическим образом порожденного в военное время, когда между сентябрем 1792 и июлем 1794 годов, чуть менее двух лет, бушевали две войны, гражданская и внешняя.

Нравится это или нет третьей категории наблюдателей, преданным робеспьеристам, их герой воплощает собой – даже если не брать во внимание карикатуры, рисуемые их противниками, – носителя совершенно неосуществимого политического проекта, требующего гражданских достоинств, превосходящих те, которыми обладает его средний соотечественник, хотя одновременно он оказывается тонким тактиком, способным на хитроумные ходы, когда в разгар кризисов надо расправляться с врагами. Именно две эти личины сообщают нашему персонажу силу и насыщенность. Это двойное напряжение делает его своеобразным, если не сказать странным, и приписывает ему в черной легенде, сопровождающей его до сих пор, власть над всей политикой II года, хотя простая объективность принуждает знатоков политической механики Комитета общественного спасения и просто честных любителей истории признать, что совсем другие люди – Ленде, Приёр из Марны, Приёр из Кот-д’Ора, Жанбон Сент-Андре, Колло д’Эрбуа, Бийо-Варенн, Сен-Жюст и Карно – ковали оружие победы и создавали условия, позволявшие обирать страну, напрягшуюся для ведения войны, в рамках политики полной коллективной ответственности^{178}. Тем не менее все взгляды неизменно прикованы к человеку в напудренном парике, так как политика изобретается в стране именно в тот момент, когда главную роль исполняет Робеспьер. Этот человек, скромный адвокат из Арраса, без сомнения, объятый чистым республиканским пламенем, но при этом оппортунист, как многие другие, ставший волей революционных обстоятельств одним из тех ораторов, которым внимают затаив дыхание, которых больше всего обсуждают и читают, способствовал изобретению политической современности и обоих ее ликов: обязательных компромиссов, всегда вытекающих из парламентского правила бесконечно воспроизводимого большинства, и постоянно нарушаемых принципов по двум главным осям – консервативной и прогрессистской.

Современные политические науки рождаются во Франции без подготовки – ибо Старый порядок до конца отказывался идти по парламентскому пути, – из этого вечного противоречия между идеалом и прагматикой, руссоизмом и макиавеллизмом, дешевым воплощением которого многие видят фигуру Робеспьера, как бы расплачивающуюся за эту антиномию политики, в общем-то нормальную в любой политической игре парламентского собрания. Робеспьер искренне верил в свою политическую программу республики добродетельных граждан, способной защитить самых уязвимых, помочь самым неимущим, вплоть до превращения ее в гражданскую религию. В этом он воплощал то идеологическое измерение, что в полученном от Господа полисе, ставшем светским, делает из политики свою веру и берется менять жизнь самых слабых, то есть опоры всех более или менее радикальных левых движений. В то же самое время Робеспьер понимает, как парламентская культура – посредством его выступлений в Конвенте, практики мобилизации якобинцев, внемлющих его речам, контроля за властью через его роль в Комитете общественного спасения – может стать действенным орудием современного макиавеллизма в республиканском смысле этого термина и мощным командным рычагом; однако имеются риски ее искажения самими формами этой политики под маской манипуляции и насилия над элементарными республиканскими формами, опирающимися на уважение к чужому несогласию.

Допуская между январем 1793 года, когда уже развернулась его борьба с жирондистами, и апрелем 1794-го, когда уничтожаются дантонисты, это двойное напряжение – мечты и расчета – в своей практике, мыслях, текстах и речах, Робеспьер превращается в изобретателя республиканского «полиса». Сознавая этот внутренний разрыв и необходимость для себя нести идеал как возложенную на него миссию, он порой выпадает из борьбы, пребывает в состоянии такого нервного напряжения, что неделями приходит в себя после обескровивших его испытаний. После этого он возвращается на сцену, осознавая свой долг отправлять на эшафот врагов, порой своих вчерашних друзей, и будучи уверенным, что он совершил это ради Республики, триумф которой ему не суждено лицезреть. Именно в этом смысле Робеспьер изобретает современную политику и доводит ее до двух взаимоисключающих крайностей: императив действия и ценность принципов; кривые и извилистые политические линии и прямизна принципов; сегодняшний компромисс и завтрашний проект. Именно так следует понимать «полис» Робеспьера – в двойственном смысле, отлично известном людям, обеспечивавшим общественный порядок в больших городах в конце XVIII века. Под конец этого века реформ общественный порядок и политический порядок сопровождают друг друга, будучи отражениями друг друга. Заниматься «полисом», согласно полисемии этого выражения, означает в революционные времена организовывать город по республиканским принципам радикальной новизны и, как ни парадоксально, изобретать общественный порядок, при котором реальность отмечена для каждого спокойствием, согласием и гармонией, а закон и его защита всем гарантированы. Поэтому «полис» подразумевает одновременно политику и полицию, в особенности второе, поскольку не бывает общественного порядка и гармонии вокруг ценностей, если город сотрясают беспорядки. Робеспьер понял, что порядок в городе – это левая идея, а власть силы на улицах – правая. И того и другого требовалось достигнуть в стране, воюющей с Европой, и в столице, воюющей со своей страной. Казалось бы, немыслимая затея, вызов согласию, но вполне понятный вызов, если постараться применить самый базовый метод начинающего историка, чья первейшая задача – проанализировать, объяснить и выстроить контекст.

Итак, Робеспьер воплощал обе стороны современной политики: строить реальность, говорить о надежде. И если он остается фигурой современной политической науки, то это потому, что он сполна испытал на самом себе последствия настолько сложной в реализации системы и сделал из изучения своей траектории подлинную лабораторию внутренних противоречий республиканского строя, этой натянутой струны между безусловной властью институтов и свободным согласием граждан.

Чтобы лучше понять этот краткий портрет Робеспьера-политика, поговорим о трех аспектах: об антиреспублике Робеспьера, или противоположности американской модели; о событийной последовательности и о необходимом возвращении интенсивной хронологии; наконец, о системе и политическом методе Робеспьера, стремившегося создать Республику своих грез, где граждане – мелкие собственники сами следили бы за порядком в силу своей образованности и, в сущности, больше не нуждались бы в политике, – истинную «середину», где центр Республики располагался бы по всему возрожденному «полису».

Прежде чем перейти к хронологии борьбы Робеспьера с политическими противниками, которых он выявляет и нейтрализует в 1793–1794 годах, надо понять причины этой борьбы, основанной на нескольких очевидных для вожака якобинцев вещах и на его решимости одержать политическую победу.

Робеспьер строит свой подход к политике и созданию Республики на двух опорах, структурирующих его мысль. Все, что не присуще Республике, потенциально опасно, и любая система, любой строй, любая мысль и любые люди, враждебные Республике, ведут против нее войну и делают необходимой мобилизацию энергии для их безжалостного уничтожения. Короче говоря, для существования Республики приходится уничтожать все, что ею не является. Республика есть; монархии больше нет и не может быть. Эта позиция получает идеологическое закрепление в раздумьях Робеспьера об условиях организации процесса Людовика XVI – этом слишком часто упускаемом объяснении всех боев предстоящего года. Изложением этой позиции служит речь 3 декабря 1792 года: «Не нужно никакого судебного процесса. Людовик XVI – не обвиняемый. Представители нации – не судьи». Слова о невозможности невиновности Людовика указывают на радикальность позиции Робеспьера, раскрывающую его, как и остального Конвента, сговор на тех же принципах с Сен-Жюстом. Вне Республики нет спасения. Второй оплот мысли Робеспьера – это его понимание внутреннего функционирования Республики: она не терпит раздоров, плюрализма, компромиссной игры с изменчивым большинством, раскола, партийной игры, тем более интриг так называемых фракций. Прямое следствие этой позиции – полный отказ принять мысль об отсечении общества от политической системы, республиканских институтов, которое доказывало бы преступную дисфункцию, опасную для Республики. Поэтому идеальное представление Робеспьера о Республике содержит двойное включение. Народные представители не могут вести простую парламентскую игру, грозящую неприемлемым риском продажности. Они обязаны объединиться вокруг некоего общественного проекта и не отступать от него. При этом Робеспьер последовательно подчеркивает мысль, давно, еще летом 1789 года, высказанную Сийесом, об объединении представителей, то есть о принадлежности власти в стране всему корпусу депутатов, олицетворяющему в буквальном смысле нацию самим фактом своего сбора и участия в гражданской литургии. Прямым следствием этой концепции республиканского «полиса» является невозможность разлада между Конвентом и обществом, политическим классом и гражданским обществом. В этой игре в политическое зеркало две общности отражают друг друга, одна задействует жесткость институций, другая лелеет в себе качество республиканской морали. Общество и его представительство функционируют в безусловной связке, когда сбой в одном без промедления влечет блокировку второго. Несогласие с этой концепцией абсолютного требования возможно, но нежелание его понимать означает окарикатуривание проекта, отставание от его целеполагания, а значит, риск анахронизмов. Именно это двойное включение объясняет борьбу с фракциями, их принуждение к молчанию. Эта концепция тем более интересна, что представляет собой полную противоположность другой строящейся в то же самое время республике, тоже не без огромных трудностей, – американской.

Хотя и не упоминая об этом из-за отсутствия точного представления об обществе, формирующемся по другую сторону Атлантики, Робеспьер берет на вооружение концепцию противников американской модели, о которой стоит коротко напомнить, чтобы лучше понимать республиканскую мысль Робеспьера, предшествующую его смертельной борьбе с фракциями. Историк Гордон Вуд ясно продемонстрировал дилемму «отцов-основателей» в 1776–1789 годах, незадолго до событий, выводящих на авансцену Робеспьера. Они тоже полностью осознают колоссальную сложность построения республиканского режима, то есть строя, зиждущегося, с одной стороны, на добродетели руководителей, с другой – на пороках общества, или, в зависимости от точки зрения, на продажности элит и на природной народной добродетели. В конце концов они решили, пройдя через раздоры между собой и через принуждение к молчанию «демократов», или антифедералистов, согласиться на разрыв между двумя структурами. Общество – порочная совокупность, не подлежащая реформированию снизу доверху, и лучше позволить ему и дальше существовать в либеральной конкуренции, ибо из частных пороков должно родиться общее процветание, как следует из принципа Мандевиля, как будто олицетворяемому судовладельцами, негоциантами и деловыми людьми Бостона и Нью-Йорка. При этом необходимо, чтобы республиканские институты были защищены от этого общества, пребывающего в состоянии экономической гражданской квазивойны, и действовали автономно. По той же логике требуется, чтобы общество и все его члены, свободные от любой инициативы, были защищены законом, никак не нарушающим социальную динамику яростной гонки за накопление собственности и богатства. Наконец, сами республиканские институты должны быть не разграничены, а поделены – ключевой нюанс – между тремя властями, погруженными в игру со своими противовесами, позволяющую каждой из них относительно автономно функционировать в законодательной, юридической и исполнительной областях при сохранении части контроля за двумя другими^{179}. Такова матрица Американской республики, родившаяся в 1789 году и действующая до сих пор, хотя нельзя забывать, что изначально это была сугубо рабовладельческая республика, эксплуатировавшая африканцев и проводившая жестокий этноцид индейцев. Это не называется Террором. Но если одно человеческое существо равно другому, то образование Американской республики и ее конвульсии до самой Гражданской войны 1861–1865 годов потребовали высокой цены в человеческих жизнях, вполне сопоставимой с трудными родами Республики во Франции, доказывая сложность изобретения по обе стороны Атлантики республиканской модели, способной реально умиротворить весь «полис»…

Все эти аспекты функционирования Республики полностью противоположны мысли Робеспьера и тому, чего он глубоко желал: фундаменту его построений, сердцевине его убеждений, центру его республиканской веры – тройному двигателю его последовательной, не ведающей сожалений, обдуманной деятельности от процесса Людовика XVI до процесса дантонистов, которая представляет собой неутомимую борьбу с фракциями, понимаемыми им как угроза самому существованию Республики.

Робеспьер намерен действовать в три этапа, хотя – вряд ли нужно об этом напоминать – не все до такой степени спланировано. Как и весь его политический класс, Неподкупный страдает от превратностей и плотности событий, не подлежащих контролю, тем более что у войны свой захлебывающийся календарь, будь то гражданская или внешняя война, вместе поджигающие Францию и Европу и заливающие их кровью.

Самый длительный акт пьесы – первый. Он тянется с ноября 1792 по июнь 1793 года и фатально завершается в конце октября для 21 депутата-жирондиста, гильотинированного на площади Революции. 11 долгих месяцев… Следует подчеркнуть, что жирондисты – сложные противники и что Робеспьер не может полностью задействовать для своего «полиса» полицейский и юридический аппарат. Можно кратко напомнить несколько вех этой смертельной борьбы между республиканцами-жирондистами и республиканцами-монтаньярами. С ноября 1792 года определился антагонизм между депутатами-монтаньярами, выступающими за продолжение войны и за прекращение непрерывных нападений на парижан, виновных в сентябрьских убийствах, в момент гибели тысяч молодых французов на границе. 6 ноября Робеспьер открывает дебаты, ставя вопрос: «Граждане, вы хотите революции без революции?» Так завязывается борьба. Процесс короля после сентябрьских убийств представляет собой второй этап противостояния. Он позволяет разоблачить жирондистов, подстрекавших, по его словам, к смуте в провинции с требованием суда над королем в первичных собраниях. Вопреки распространенному мнению, судьба Людовика XVI не была заранее предрешена, и смертный приговор и казнь без права на апелляцию и на отсрочку стали большой политической победой Робеспьера и монтаньяров. Это поворотный момент, отныне Робеспьер знает, что может рассчитывать на большинство в Конвенте. Другое поражение жирондистов вырисовывается в марте-апреле, после поражения у Неервиндена 18 марта и измены Дюмурье, военачальника, на которого они возлагали все свои надежды. После этого доверие к ним падает, начинается борьба за лишение их полномочий. 3 апреля Робеспьер перечисляет якобинцам основы будущей борьбы и требует мер общественного спасения и предъявления обвинения тем, кого считает сообщниками Дюмурье, в том числе Бриссо, неспособному отвергнуть эти обвинения. 10 апреля он бросает обвинение всей партии Жиронды в Конвенте. Ему силится ответить Верньо, но он не обладает доказательной силой своего противника, хуже того, позволяет причислить себя к «умеренным», что является грубой политической ошибкой. Неумение Жиронды погасить выступления в нескольких западных департаментах и начавшиеся в марте беспорядки в Лионе определяют ее судьбу. В Париже неуклюжая попытка разделаться с Маратом и Коммуной изолирует депутатов Жиронды. 26 мая, оправившись от очередного приступа своего недуга, Робеспьер призывает жителей столицы к восстанию. Логика свержения противостоящей ему партии запускается событиями 31 мая и 2 июня, приводящими к постановлениям о предъявлении обвинения, а затем об аресте 29 депутатов, означающем окончательную победу Робеспьера и его сторонников над Жирондой, подтвержденную постановлениями об аресте и об объявлении вне закона от 8 и 28 июля. 3 июня он утверждает: «Нам нужно завладеть комитетами и ночами трудиться над хорошими законами». Робеспьер вынужден действовать совместно с народными силами, чья радикальнейшая социальная программа, однако, несет риск ослабления военного натиска, имеющего для Неподкупного первостепенное значение. В этот момент Робеспьер превращается в государственного деятеля, реально контролирующего самые ответственные посты: 26 июля он становится членом Комитета общественного спасения, которым остается вплоть до смерти ровно через год. С 12 августа он – временный президент Якобинского клуба; 22 августа становится на время председателем Конвента. Летом 1793 года он уже не просто теоретик: до начала сентября он руководит судьбой новорожденной Республики с самых ее вершин.

Трагическим летом 1793 года складывается соотношение политических сил, которое Робеспьер пытается контролировать, понося во имя единства речи «бешеных», но соглашаясь в начале сентября на чрезвычайные социальные и полицейские меры, чтобы понравиться самым боевитым парижским секциям. В этой перспективе следует понимать закон о подозрительных от 17 сентября и вместе с ним реформу Революционного трибунала, позволяющую открыть сезон политических процессов, призванных показать мобилизующимся парижским секциям волю Комитета общественного спасения подавить общих врагов, контролируя при этом размах репрессий. Фактически – и это надо подчеркнуть – в столице во время Террора обходится без народных побоищ и восстаний. За это приходится платить организацией публичных судебных процессов, польза и тактическая эффективность которых зависит не столько от судьбы самых известных обвиняемых, определенной заранее, сколько от запечатления катарсиса и народного единства, к которому должны привести в столице эти казни. 21 жирондист, мадам Ролан, Олимпия де Гуж, сама Мария-Антуанетта, опасность политики которой уже сошла на нет к моменту вынесения ей смертного приговора‚ – участь их всех символизирует коллективную политическую стратегию с участием Робеспьера. Психологическое влияние этих решений было велико: восставшей Франции и объединившейся Европе показали решимость членов Конвента в разгар войны, и тем острее это ощущается как часть черной легенды, переписанной в мирное время в тиши библиотек.

После сокрушения жирондистского врага, усмирения народа и принуждения к молчанию женщин декретом от 30 октября, запретившим их собрания, на политическом горизонте всплывают еще две угрозы. Второй акт, более короткий, но не менее драматичный, разворачивается в ноябре 1793 – апреле 1794 года. По проверенной стратегии разоблачается очередной заговор. «Наказание ста малоизвестных виновных не так полезно для свободы, как казнь главы заговора», – утверждает Робеспьер, приверженный показательным карам, а не слепым репрессиям, и отказывающийся от продолжения антижирондистских акций. Он санкционирует арест 73 депутатов для их охраны и блокирует все поползновения организовать процесс над ними. Но при этом он решает ударить по двум другим группировкам, которым всячески противится: по «снисходительным»-дантонистам и по «фанатикам»-эбертистам. Сформулировав и объяснив вместе с Бийо-Варенном и Сен-Жюстом смысл революционного правительства, Робеспьер решается атаковать тех, кто позорит Республику, бравируя своей безнравственностью в частной жизни и жаждой обогащения в момент, когда от всех требуется экономия и самопожертвование. Фабр д’Эглантин, Бурдон из Уазы и высящийся над ними Дантон обвиняются в махинациях в связи с ликвидацией Ост-Индской компании и в спекуляции ценными бумагами во фримере и нивозе (ноябре–декабре). Заодно Робеспьер готов пожертвовать даже своим другом Камилем Демуленом, требовавшим в семи номерах своей газеты Le Vieux Cordelier[34], вышедших с 5 по 30 декабря, помилования многих приговоренных из-за политической нецелесообразности стольких казней. Робеспьер отвергает всякую дискуссию и затыкает ему рот в Якобинском клубе 18 нивоза II года (7 января 1794), уверенный, что другом вертит Дантон, желающий мира с англичанами, худшими врагами Республики. Однако плоды этой тактики достанутся экстремистам-эбертистам. С начала зимы кордельеры требуют все более радикальных мер против спекулянтов и дальнейшего раздела богатств, превращая социальный вопрос в двигатель дальнейшей революции, в отличие от Робеспьера, желающего взять курс на нравственное единство граждан. В вантозе (феврале–марте), после того как Сен-Жюст, председатель Конвента 1–15 вантоза (19 февраля – 5 марта 1794 года), представляет декреты от 8 и 13 вантоза (26 февраля и 3 марта 1794) о большей социальной справедливости в виде заботы о самых бедных, которым предоставят земельные наделы из конфискованных земель эмигрантов, они решают вместе обрушиться на кордельеров и на левых радикалов. 23 вантоза (13 марта 1794) в Конвенте зачитывается доклад о лицах, злоумышляющих против родины, после чего ночью арестовывают Эбера, Моморо, Ронсена и Венсана. После скорого суда 4 жерминаля (24 марта 1794) на эшафот отправляют разношерстную компанию, включающую среди прочих Проли, Перейру, Дефье и Клоотса.

30 вантоза (20 марта 1794) наступает черед дантонистов. Робеспьер предупреждает: «Да, одна фракция, стремившаяся разорвать родину, вскоре иссякнет, но другая пока что не тронута». Назавтра, 1 жерминаля (21 марта 1794), он продолжает в Якобинском клубе: «Мало задушить одну фракцию, надо передушить их все». 11 жерминаля (31 марта 1794) депутаты узнают об аресте Дантона и о силовых действиях Комитета общественного спасения, нарушившего закон ради ареста народного представителя. Робеспьер спасает положение, обострившееся в какой-то момент в возмущенном Конвенте, возвращая Дантона в Революционный трибунал, уже тщательно очищенный от слишком либеральных, на вкус Неподкупного, судей, в частности от Антонеля. После приведения к присяге Фукье-Тенвиля суд перестает признавать права защиты, и 16 жерминаля (5 апреля 1794) целая группа друзей Дантона – Демулен, Фабр д’Эглантин, Филиппо, Делакруа, Эро де Сешель и другие – отправляется на эшафот. С падением в корзину головы Дантона борьба с фракциями, определяемая Робеспьером, почти прекращается. Изобретение бессмысленного заговора в Люксембургской тюрьме дает зеленый свет последней чистке: 24 жерминаля (13 апреля 1794) отсекают голову Шометту и вдовам Эбера и Демулена. У Робеспьера остается совсем мало времени, чтобы заложить основы Республики, отвечающей его представлениям – социально-политического единства, спаянного изобретением гражданской религии. В день ареста Дантона Барер, предвосхищая желание Робеспьера, предлагает с трибуны, чтобы «комитет занялся обширным планом возрождения, результатом которого стал бы одновременный конец Республики аморальности и предрассудков, суеверия и атеизма». Избавившись от всех, кто ему противостоял, сильный человек Комитета общественного спасения может попробовать возвести свой «полис». Правда, не все подчиняется безукоризненной логике, и Робеспьеру пришлось чуть ли не изобретать новый политический язык, чтобы добиться приговоров для всех тех, кто противился его видению Республики.

Поэтому нам приходится вернуться к тому, каким образом дискурс Робеспьера, обладавший грозной силой, послужил одним из ключей к победе Неподкупного над его врагами и в то же время заложил действующую и поныне одну из самых эффективных моделей игры на политической шахматной доске. Как никто до и, возможно, после него, Робеспьер применил – если не изобрел – современную геометрию политических наук, где задействованы не только правые и левые, но и центр как сила, сосредотачивающая и регулирующая подлинную власть в нарождающейся в Республике политической игре.

Именно в октябре 1793 – феврале 1794 года Робеспьер создаст теорию этого политического центра. Надо, правда, договориться о том, что такое «центр» для Робеспьера, не допуская ограниченного анахронизма. Сам этот термин, при всей расплывчатости его семантики, отсылает прежде всего к идеологической позиции в идейных дебатах; далее он подразумевает централизацию командных средств; наконец, здесь присутствует идея «центральности» закона как императива повиновения, сообщающего его применению неодолимую силу. Политическая мощь Робеспьера проявляется в политическом состязании. 5 нивоза II года (25 декабря 1793), объяснив принципы революционной власти, Робеспьер искажает все допускавшиеся прежде социально-политические категории для изобретения нового распределения, навязываемого им политическому пространству^{180}. В длинной речи, произнесенной 19 нивоза (8 января 1794) в Якобинском клубе, он демонстрирует изощренность мысли и совершает настоящий политический переворот. Он всячески противится предположению, что две явно враждующие между собой группировки способны «сговориться, как разбойники в лесу. Самые пылкие и необузданные предлагают ультрареволюционные меры; более умеренные и сговорчивые предлагают не вполне революционные шаги. Они воюют между собой, но не имеет значения, кто одержит победу; обе системы губят Революцию, а значит, добиваются роспуска Национального конвента»^{181}. Практически Робеспьер предлагает собрать заново все политическое пространство, готовя место для каждого: справа, где требуют другого способа применения Террора, не будет никакого снисхождения к контрреволюционерам; слева, где требуют социального применения принимаемых законов, не будет никакой анархической дезорганизации Террора. Только закон, высящийся над любой полемикой, в центре любого действия, может навязывать свою уникальную, узловую истину. Нужно ли Робеспьеру в таких условиях заявлять о своей позиции, говорить, на чьей он стороне, что-то объяснять? Разве для всех не очевидно, что он вещает из центра власти, из точки, где куется закон, из сердцевины идеологического поля, где он отводит себе наиболее подходящее место и откуда движется единственным возможным путем для построения новой, нерасторжимой Троицы: Террор, Республика, Добродетель. Он противоречит и ультра-, и недореволюционерам. Робеспьеру остается только запереть своих противников в их траншеях: уйдете слишком далеко вправо – вы терпимые сторонники умеренности; слишком далеко влево – преступники-фанатики. Сам он помещается, естественно, в промежутке, границы которого старается не обозначать, однако его аудитория понимает, что он воплощает самый верный путь к победе своих принципов. Это неотразимая система аргументации, диалектика которой, характеризующая всякое революционное противостояние, непременно заставляет сомневаться в безупречности всех прочих. При этом нельзя путать позицию Робеспьера с позицией бесславного центра, недаром прозванного Болотом. Вся цель выступлений Робеспьера сводится к построению этого второго центра в политическом пространстве с изменчивой геометрией, где структурные слабости середины в революционное время объявляются свойствами Болота, а вся присущая истинному центру сила концентрируется в его персоне. Кто станет колебаться, когда нужно определить нервный центр завязывающейся той зимой политической битвы? Непревзойденный мастер революционного слова, Робеспьер компонует в ноябре 1793 – феврале 1794 года новое комплексное политическое пространство.

При примененной Робеспьером стратегии эбертисты и дантонисты, бичуемые его словом, оказались жертвами народной мстительности, дискредитированными в Конвенте и его комитетах. После их казни ничего, кроме «центра», уже не остается. Политика практически умерла на гильотине; близится конец борьбы мнений. На развалинах сохранился только «центр», он и есть все политическое пространство. Теперь, завладев исполнительной властью и практикуя единение под гнетом страха, предстоит начать строить Республику Верховного Существа и утвердить голосованием Террор. Робеспьер одолел фракции, но какой ценой? Его Республика вдруг перестала соответствовать и парижскому обществу, чьи народные герои-патриоты устранены, и обществу всей страны, жаждущему теперь только укрепления республиканских институтов без новых казней и серийных судебных процессов. С законом о Терроре происходит противоположное.

Насилие остается наследием, привязанным к памяти о персоне Робеспьера и маскирующим ее главное содержание – создание способов настройки республиканской власти в кризисной ситуации, когда превращение ценностей в объединяющий стержень оказывается для изможденной страны спасительным якорем. Робеспьер изобрел этот республиканский центр, но превратил его в пугало, заставив общество жить разгромом и казнью всех тех, кто иначе представлял себе Республику. Робеспьер создает политический язык, оттачивает риторику – не ультра и не недо- ошеломляющей новизны, при этом изолируя себя на политической арене, где он увлеченно строит Республику. Логика весенних событий создала другие группы, не оставившие ему времени на развитие другой стратегии и спешно отправившие его 10 термидора II года (28 июля 1794) на эшафот человеком вне закона.

Под сенью леса из гильотин Робеспьер тянет за веревку, чтобы отсечь еще одну голову. Палач, последний выживший при Терроре, станет его последней жертвой^{182}. Эта пропагандистская картинка, распространявшаяся после казни того, кого называли Неподкупным, иллюстрирует важную для его ниспровергателей политическую басню: единственный виновный в системе насилия, бушевавшего во Франции с 1793 года, непременно должен был пасть, чтобы завершить Революцию.

Робеспьер – главный распорядитель Террора? Уже осенью 1792 года, когда он был всего лишь депутатом, жирондисты обвиняли его в том, что он домогается верховной власти. Та кампания диффамации сыграла на руку тем, кто спустя два года распространял слухи о подготовке Робеспьера к восстановлению монархии. Был ли Робеспьер разоблаченным «человеком системы»? Каким было его истинное значение в Комитете общественного спасения и в Терроре?

Робеспьер не был первым тираном современности, каким его часто называют. Если он и обладал настоящим влиянием в диктатуре Общественного Спасения и нес в связи с этим часть ответственности за массовое насилие 1793–1794 годов, то все равно был в большей степени не диктатором, а государственным деятелем, одержимым целью вершить политику, зиждущуюся на народном суверенитете, справедливости и общественной и личной морали.

В 1978 году Франсуа Фюре написал в книге «Постижение Французской революции», что в 1789 году открылся мир, где «представители власти оказываются в центре событий, а абсолютным хозяином политики является семиотический круг». Через два столетия после Революции представители власти занимают в общественном пространстве все больше места. Типичный пример этого – сменяющие друг друга, а порой и уживающиеся вместе лики Максимилиана Робеспьера.

Молодой депутат Учредительного собрания Робеспьер сразу привлекает внимание своим ораторским талантом, твердостью убеждений и изяществом наряда. На представленной картине неизвестного автора он запечатлен в три четверти, с приятной улыбкой на лице; костюм в зеленую полоску из на́нки[43] уже стал его личным атрибутом. Робеспьер одет так же на многих тогдашних портретах, охотно воспроизводимых сегодня. Ворот его сорочки украшен широким гофрированным белым платком, играющим роль галстука. Элегантность депутата бросается в глаза.

То, что художники настаивают на этом свойстве облика Робеспьера, не должно удивлять. Здесь не хватает только маленьких круглых очков. «Зеленые глаза, цвет лица бледный, сюртук из нанки в зеленую полоску, белый жилет в синюю полоску, белый галстук в красную полоску» – это надпись на раскрашенном акварелью наброске Франсуа Жерара, изобразившего депутата на заседании Национального конвента. Репродукция наброска помещена в учебнике государственной школы из знаменитой коллекции Мале-Исаака 1923 года. Уже несколько десятилетий Неподкупного изображают в школьных учебниках элегантным мужчиной, порой в маленьких круглых очках с затемненными стеклами. Но надо отметить, что выбор этого портрета не помешал Альберу Мале, бессменному редактору издания по программе 1901 года, снабдить его резким комментарием: «Он тоже пал, став жертвой упорного насаждения режима Террора, позволявшего ему удовлетворять свою жажду мести. Есть что-то кошачье в этой маске с квадратной челюстью, поджатыми губами, белесыми ресницами, жестким и холодным взглядом карих глаз. ‹…› Светлые волосы припудрены. Сюртук из нанки с коричневыми полосками, светло-желтый жилет с зелеными и белыми полосками, широкий и высокий плиссированный галстук, аккуратно повязанный в форме жабо. Робеспьер старательно соблюдал сдержанное изящество». Учебники для религиозных школ резче, они увековечивают память о «кровожадном тигре», палаче всей Франции, с карикатур, появившихся назавтра после Термидора. Больше, чем кто-либо еще, гражданин Максимилиан Робеспьер удостоился противоречивых изображений: чистота человека, чья самоотверженность и преданность обществу вызывают уважение, – и ледяное отражение неумолимого резонера, того, кто знает, анализирует, считает и безжалостно приговаривает. Воображаемый Робеспьер годами строился и разрушался кино и телевидением, не говоря уже о цифровом искусстве, новой разновидности графического продукта, – предназначенных для сети рисунках.

В школьном учебнике Мале-Исаака чаще всего помещен набросок, приписываемый барону Жерару, на котором Робеспьер поднял очки на лоб. Очки, признак серьезности и проницательности, превратились в неизменный атрибут Максимилиана. Современники сходятся в том, что он был малорослым, с болезненно-бледным лицом, пронзительным голосом и приверженностью старорежимной элегантности. О его бледности обычно говорят как об отрицательной черте, в отличие от краснощекого жизнелюбия, например, Дантона. В XIX веке ангажированные историки, такие как Жюль Мишле или Луи Блан, по-своему интерпретируют эту черту. Для первого бледность Робеспьера свидетельствует об умственной одеревенелости и сердечной сухости; второму же она, наоборот, говорит о преданности, чистоте и добродетельности. Его элегантность, заимствованная из прежних времен, несет политическое послание человека, уверенного в выборе, который он неизменно отстаивает в дебатах о ношении красного колпака в Якобинском клубе весной 1792 года. Он привержен напудренному парику и безупречным кружевам, не думая о том, что это отдаляет его от народных активистов. Для него о патриотизме говорит не внешний облик граждан, а их реальные убеждения и революционные проявления. Так изображение депутата – элегантного, серьезного, одновременно строгого и улыбчивого, – меняет статус и цель. Это уже не портрет конкретного человека, а символ политика, твердого и решительного моралиста, сторонящегося любых соблазнов демагогии и дешевой популярности. Очки на лбу становятся эмблемой умственного труда и мудрости, необходимых для принятия любого рационального решения. Но интерпретация символов никогда не бывает однозначной и часто оказывается даже противоречивой. Сине-зеленые стекла очков Максимилиана защищают его слабые глаза от яркого света, но одновременно скрывают его взгляд, провоцируя едкие комментарии о черных замыслах и о лицемерии члена Конвента. Здесь нелишне напомнить, что в первую широкую кампанию идеологической борьбы при помощи памфлетов и рисунков – во время Религиозных войн – очки считались резко отрицательным признаком, указывающим на безумие. Обладатель двойного зрения терял проницательность, а значит, и разумное суждение. Уже возникшее расстояние между демонстрирующим свое изящество депутатом-монтаньяром и толпой активистов удлиняется из-за нового атрибута – очков. Что это, признак умудренности ответственного политика или элемент скрытности носителя власти? Семиотику очков, особенно затемненных, еще только предстоит исследовать.

Неизвестный художник. Максимилиан Робеспьер. Париж, музей Карнавале © Musée Carnavalet / Roger-Viollet

В 1791 году художественная выставка представляет на суд публики пастель Аделаиды Лабиль-Гиар, с которой на нас глядит молодой еще депутат Учредительного собрания. Элегантный, весь в черном, как одеваются депутаты от третьего сословия, Робеспьер без очков, он улыбается, он сама любезность. Белизна его шейного платка подчеркивает легкий румянец щек. Поражает моложавость его черт и весь симпатичный, расслабленный облик, противоречащий как изображению барона Жерара, так и картине неизвестного художника, показанной выше. Тем не менее современники тотчас узнали депутата от Арраса, тем более что художница подписала внизу: «Неподкупный». Так родилось комплиментарное изображение Робеспьера. Негативный подход не заставил себя ждать, как и эпитеты, которыми насмешники, часто из числа контрреволюционеров, не замедлили его наградить. Наделенный высоким тонким голосом, он лишь постепенно проявляет свои ораторские таланты в дебатах Учредительного собрания, на которых царит звучноголосый Мирабо. Пресса и авторы памфлетов иронично противопоставляют слабую, задыхающуюся «свечку из Арраса» мощному «факелу из Прованса». Это сравнение отсылает к сочинению аббата Лорана «Дары людям Церкви, или Свеча Арраса» (1766). Начинается оно так:

                         Я воспою свечу Арраса,                         Марии дар священный,                         Что светит, горит и не гаснет…

Автор – один из многих памфлетистов, направлявших свои перья против иезуитов, из-за чего имел много неприятностей и задолго до революции во Франции угодил в тюрьму в Майнце. Любопытно сравнить насмешку над Робеспьером «Свечка из Арраса» с контрреволюционной карикатурой, упомянутой 21 ноября 1791 года в газете роялистов под редакцией Готье де Сийоне Journal de la Cour et de la Ville[44]. На ней изображено лицо Лафайета под дымящейся свечой. Подпись гласит: «Репутация великого генерала напоминает свечу, что горит только у народа и смердит, когда гаснет». Лафайет и Робеспьер, оба превращенные в свечи, объединены контрреволюционерами как демагоги-популисты, что для знающих о позиции их обоих не лишено пикантности. Неисповедимы пути сатиры… Робеспьер, герой Конвента монтаньяров, становится Неподкупным, олицетворением Революции, борющимся со всевозможными врагами внутри и вовне. Сильный человек Комитета общественного спасения, он организовывает революционное правительство и стоит за чистками, следующими одна за другой в 1794 году. За падением Робеспьера и его друзей 9 термидора II года (27 июля 1794) следует публикация многочисленных пасквилей и карикатур, чернящих его память. Наше внимание привлекут две карикатуры ввиду их частого использования. Первая, без автора и даты, «Робеспьер, гильотинирующий палача после гильотинирования всех французов» – самая воспроизводимая и сегодня, при этом остается самой загадочной.

Робеспьер, гильотинирующий палача. Анонимная карикатура, частная коллекция

Вероятно, термидорианская, она одновременно язвительная, юмористическая и назидательная. На переднем плане сидящий на могиле Робеспьер попирает ногами Конституции 1791 и 1793 годов. Неподкупный, в полном облачении народного представителя, заставляет упасть нож гильотины. В глубине рисунка целый лес гильотин с буквами, легенда к которым помещена внизу (здесь не видна). Это его жертвы, члены Конвента, комитетов, клубов и других групп влияния, уничтоженных его стараниями (якобинцы, кордельеры, бриссотинцы, жирондисты, дантонисты и эбертисты). Также обозначены все группы и категории французов (старики, женщины, дети, генералы, аристократы, священники и др.) – жертвы деятельности Робеспьера. Верх иронии – текст на могильном памятнике в виде пирамиды: «Здесь покоится вся Франция…» Кстати, в книге Филиппа-Эдма Куатана, вышедшей в Париже в III году (1795), «Альманахе тюрем, или Рассказах о внутреннем режиме Консьержери, Люксембургской тюрьмы и разных заключенных, содержавшихся там при тирании Робеспьера, с сочиненными там песнями и куплетами», есть четверостишие, которое легко связать с этой карикатурой, хотя объяснением ей она и не служит:

                          Кто Сансона ум не восславит?                          Его нож лишает сна,                          Что готовит ему страна?                          Он сам себя обезглавит!

Еще одна термидорианская карикатура привлекает внимание тем, как ее использовали в дальнейшем. Подпись под ней похожа на биографическую справку: «Максимилиан Робеспьер родился в Аррасе, гильотинирован в Париже 10 термидора II года». Ее автор Жан-Доминик Этьен Ле Каню, или просто Каню‚ – специалист по роялистским гравюрам (он оставил серию молитвенных сцен с сиротами Тампля). Сюжет поражает варварством: изображенный в профиль Робеспьер, слегка улыбаясь, сжимает в руке сердце, чтобы выдавить и выпить кровь.

Неподкупный – чудовище-каннибал, питающийся кровью своих жертв… Пропаганда обожает такие метафоры, как можно было убедиться в случае Генриха III в XVI веке и в случае Людовика XV, которого обвиняли в похищении и убийстве детей для приема кровавых ванн. Этот пример, а также чтение работ Кристиана Амальви, специалиста по иллюстрациям в школьных учебниках, позволяют заключить, что разница между государственной и религиозной школой состоит среди прочего в том, как они изображают Робеспьера. «Религиозные учебники дают суровые, часто карикатурные портреты Лютера и Кальвина и самых знаменитых революционеров – Марата, Дантона, Робеспьера», – замечает Амальви, выдвигающий гипотезу преемственности между Робеспьером и Кальвином в их религиозном освещении. Эти стереотипные портреты нельзя понять, не читая ядовитых комментариев, сопровождающих их в религиозной печати и ряде учебников.

Длительное время после Термидора существовал запрет на изображение крупных революционных персонажей начиная с Робеспьера. Империю, Реставрацию и правление Луи-Филиппа связывает путеводная нить – полное стирание памяти о 1793 годе. Эта долгая иконографическая зима объясняет клокотание 1848 года, когда изображения Робеспьера служат символами политического накала. На картине неизвестного художника «Республиканская Троица», приведенной в книге Пьера Бессан-Массне «Робеспьер»^{194}, изображен в профиль Иисус Христос (легенда зовет этот лик «Милосердием»), под ним располагается, тоже в профиль, Робеспьер («Вера»), а напротив него находится вполоборота Барбес («Надежда»). Этот первый республиканский культ получает иконографическое распространение в кругах утопистов, близких к Пьеру Леру и Виктору Консидерану. Об этом свидетельствует уже профиль Робеспьера, предлагающий потомкам упрощенные угловатые черты, полные сверхчеловеческой энергии. Такой вариант близок хулителям Неподкупного. Изящество может выражать оторванность от народа, устремленный вдаль взор – слепой фанатизм. Улыбка позволяет самую различную интерпретацию, от провидца и гуманиста до лицемера, чрезвычайно искажающего политику.

С 1848 года во многих работах о Французской революции ставится вопрос о важности иллюстраций: что лучше – нейтральная галерея персонажей или выделение некоторых из них? Проблема «иконизации» приобретает большое значение в связи со взлетом образования. До 1914 года наступление ведет не государственная, а католическая школа. Потрепанное сотрясениями политической истории, республиканское образование затрудняется с предложением достойной альтернативы, опирающейся больше на аллегории, чем на опасную почву титульной фигуры. Существующие изображения Робеспьера до крайности стереотипны. Республиканский консенсус помещает его в ряду главных деятелей Революции и всячески глушит политическое послание из лагеря монтаньяров. Создается уже упоминавшийся «галерейный эффект», выливающийся в триаду Дантон – Робеспьер – Марат; самые умеренные, добавляя к ним Мирабо, как бы учитывают плюрализм позиций. Кстати, романтизм наложил на иконографию печать театральности, изменяющей память о прошлом; республиканское воображение питается трагическими сценами, превращая их в символы. Термидор изображают самыми разными способами.

Арест Робеспьера. Иллюстрация к роману «Дочь маркиза» Александра Дюма

Так, на иллюстрации к «Дочери маркиза» Александра Дюма (1872) Робеспьер лежит на столе. Его тело частично освещено, на заднем плане избивают кого-то из его соратников. Лицо его безмятежно, но платок, прижатый к виску, напоминает о его страданиях. Национальный гвардеец указывает на тело саблей. Другой соратник Робеспьера, тот, что слева, плачет, справа равнодушно курит санкюлот, опознаваемый по колпаку. Все вместе свидетельствует о пропасти между политиком и народом. Здесь при внешнем консенсусе собрано много точек зрения. Хотя текст Дюма антиробеспьеристский, иллюстрация позволяет сострадать персонажу и должна устроить широкую публику.

Символическая кампания 1880-х годов опирается на аллегории: радующийся народ, воодушевленные солдаты II года. Кульминацией этой дидактики стало празднование столетия в 1889 году. Но необходимо отметить, что во многих изданиях, начиная с больших альбомов Жоржа Монторгея с иллюстрациями Жоба[45], блестяще отсутствуют крупные политические фигуры, замененные доблестными маркитантками и военачальниками, вроде Гоша, Марсо и, конечно, Карно. Церемонии столетия обходятся одним Дантоном, «более скромным общим знаменателем… кристаллизующим эту республиканскую концентрацию» (Паскаль Ори). Перед лицом буланжистского наступления жизнеописания умеренного патриота Дантона пронизаны недвусмысленными намеками на модерантизм. Отсутствие Робеспьера – само по себе сильный знак, но говорить об «иконографическом чистилище» все же не приходится. Образ Неподкупного жив в иллюстрирующих его картинках, а также в литературе. Взять хотя бы сцену в кабачке на Павлиньей улице в романе «Девяносто третий год» Виктора Гюго (книга II, глава 1), где автор описывает лирическую встречу Дантона, Марата и Робеспьера. Последний представлен следующим образом: «Бледный, молодой, серьезный, тонкогубый, с холодным взглядом. Щека у него дергалась от нервного тика, что, наверное, мешало ему улыбаться. Он был напудренный, в перчатках, причесанный, застегнутый на все пуговицы; на голубом сюртуке не было ни складки. На нем были панталоны из нанки, белые чулки, высоко повязанный галстук, плиссированное жабо, туфли с серебряными пряжками». На иллюстрациях к некоторым изданиям романа Робеспьер изображен в профиль, строгим и накрахмаленным, тем самым балансируя изображенного анфас страстного Дантона и обессиленного Марата. Точно так же, как мягкость или суровость лица Робеспьера, предназначенная для людей разных политических взглядов, его казнь создает проблему: разбитое окровавленное лицо – атрибут мученика, невыносимый для его хулителей, хотя и противоречащий позитивному прочтению, основанному на элегантности и спокойствии этого персонажа. Тут уже не станешь отрицать революционное насилие, применявшееся отчасти самим Робеспьером и обернувшееся в конце концов против него самого.

Адольф Виллетт. Раз политика не наше дело… Почему нам свернули шеи? Почему нас перебили? Le Courrier français‚ № 8, 19 февраля 1893 года, обложка, частная коллекция

Сатира, истинная радикальная контркультура, порой присваивает вышеназванную троицу себе. Франтишек Купка рисует для L’Assiette au beurre[46] (1904) элегантного и прямого, как само Правосудие, Робеспьера, опирающегося на гильотину и глядящего на колесницу буржуазии, которую тянет откуда-то из индустриального тумана трудовой народ. Рядом с ним задумчивый Дантон и отступивший чуть назад Марат, похожий на лукавого парижского Гавроша. Дантон на свету, Марат в тени. Луч света буквально режет Робеспьера надвое, над его головой нависла тень ножа гильотины. Главарь якобинцев находится в композиционном центре, представляя собой и разрыв, и органическую связку между умеренной (Дантон) и радикальной (Марат) республикой. В этой образной системе, близкой к социалистической, Робеспьер может казаться темной фигурой, но все равно уравновешивает два противоположных направления. Он противостоит фанатизму, даже если его застывшая поза не позволяет сомневаться в его воле, усиленной гильотиной, с которой он составляет одно целое. Эта же сложность отражена Адольфом Виллеттом по случаю столетия 1793 года на обложке Le Courrier français[47].

Этот рисунок – обращение к левому центру, противящемуся праву голоса для женщин, которое отстаивает карикатурист. Он использует фигуры Робеспьера и Тьера для осуждения насилия против женщин и детей из простонародья. Королева и коммунарка изображены вместе, чтобы показать, что Республика и через 80 лет не соблюдает своих первоначальных принципов. От поколения к поколению «неподкупный» Робеспьер постепенно уступает место безжалостному. Это «вырождение» Республики ведет прямиком к Тьеру, буржуа – массовому убийце. Уже неясно, фундаментальная ли это критика Революции или только Террора, Робеспьера «Верховного Существа» или палача Эбера и его «фанатиков». В апреле 1893-го карикатура вписывается в актуальность столетней годовщины 1793 года, подчеркнутой премьерой пьесы Викторьена Сарду «Термидор». Негибкость Робеспьера, его угловатый профиль, высокомерная поза – это большая часть всего отрицательного набора иконологии. Он смотрит на расхристанную Марию-Антуанетту. Рисунок можно прочитать по вертикали, спустившись к мерзкому Тьеру, находящемуся на одном уровне с запыхавшейся коммунаркой. Сочувствуя коммунарам, автор критикует революционное насилие, подразумевая чарующее прошлое (Робеспьер), высящееся над позором республики Тьера. Раз есть падение, значит, был и взлет. Повторим, бледность и нарочитая прямая осанка сбивают с толку и могут трактоваться противоречиво. Эта множественность смыслов подтверждает затрагивающее память насилие, одним из ключевых символов которого служил на протяжении всего XIX века Робеспьер. Первая мировая война и новое обращение к Дантону, полезному для темы «родина в опасности», надолго закрепляет дуэт Дантон – Робеспьер как постоянно упрощаемое двустороннее историческое наследие.

Эта дихотомия подчеркивается русской революцией 1917 года, закрепляющей сквернослова Дантона в роли противовеса революционной чистоте Робеспьера. В американском кино Робеспьер, наоборот, постоянно служит воплощением Террора. В 1913 году Герберт Бренон снимает фильм «Робеспьер», первый посвященный одному Максимилиану. В дальнейшем Неподкупный появляется в различных кинематографических версиях «Двух сироток», не позволяющих сомневаться в предвзятости их авторов. В экранизациях «Смерти Дантона» Бюхнера Дантон превозносится как герой-энтузиаст, а Робеспьер превращается в замороженного деспота. В 1927 году Абель Ганс отходит от традиции, заложенной французской религиозной школой, и обращается к троице Гюго из «Девяносто третьего года» (Марат – Дантон – Робеспьер). Ганс – первый кинематографист, участвовавший в «гражданской легенде», близкой светским руководителям Третьей республики. Спустя 30 лет нечто почти противоположное этому предпринимает невероятное трио Деко – Кастело – Лоренци[48] – два консервативных пера и третье, которому ближе наследие монтаньяров. Фильм «Террор и добродетель» (1964) из серии «Камера исследует время» состоит из двух серий, «Дантон» и «Робеспьер», задуманных как воплощение двух подходов к Революции. Задача – не столько убедить зрителя, сколько узаконить телевидение как новаторское педагогическое и гражданское средство коммуникации, способное и гасить страсти в дебатах, и воспламенять толпы. Серия «Робеспьер» – попытка реабилитировать Неподкупного. На его жалобу, что его всегда недолюбливали, так как он во всем был первым, некто отвечает: «Ты взял реванш, теперь ты любим народом!» Снятый крупным планом Робеспьер показан во власти сомнений, фильм доходит даже до подтверждения версии о его самоубийстве. Но в нем соблюден модный на протяжении полутора столетий иконографический консенсус. Выступление на празднике в честь Верховного Существа снято в двух ракурсах: почти в профиль (сверху) и анфас (снизу). Первый – язвительный и почти неподвижный, второй – пылкий оратор, подкрепляющий свои почти лирические слова жестами правой руки.

Развитие динамической индустрии не покушается на статическое изображение, даже если портреты революционеров редки в литературе для юношества, получающей распространение с 1960-х годов. В 1977 году издательство Larousse выпускает «Историю Франции в комиксах», за несколько месяцев становящуюся для общества и для взрослой публики почти волшебным снадобьем, излечивающим молодежь от нежелания узнавать о прошлом. Издаваемая в мягких тетрадях, а потом в жесткой обложке, эта серия уделяет огромное место картинкам, текст же сводится к диалогам персонажей и к минимальным пояснительным подписям. Революция разделена на две отдельные части: «Нация или Король» (до 10 августа 1792) и «Да здравствует Нация!» (Конвент до Термидора). Робеспьер появляется всего трижды в первой части: на рисунке по портрету Лабиль-Гиар и на двух виньетках: на одной он изображен анфас, слушающим, на другой в профиль, выступающим. Карандаш Жозе Бьелсы подчеркивает его пристальный взгляд как единственный отличительный признак. Выбор портрета и чередование лица и профиля передают, кажется, консенсусный подход. Совсем иное графическое решение во второй части: здесь Робеспьер показан глазами Мило Манары, истинным демиургом революционного натиска. На двух виньетках в Робеспьера попадают молнии «торжествующих умеренных», чьи лица искажены мстительными гримасами, а потом он поднимается на эшафот на фоне заката, с благородным окровавленным лицом. «Наша революция пускает кровь сама себе!» – восклицает ужаснувшаяся вязальщица, чья точка зрения служит путеводной нитью эпизода. Радикализм авторов не вызывает сомнения, как и контекст – ситуация после мая 1968 года, где этой серии рисунков самое место. В 1979 году Робер Оссейн повторяет в своем спектакле-событии прежнюю дихотомию французского телевидения, только от противного. Противопоставление Дантона (Бернар Фрессон) и Робеспьера (Жан Негрони в той же роли, что и в «Камера исследует время») не столько показывает два противоположных мировоззрения, сколько увеличивает масштаб первого, чтобы подчеркнуть холодность и бесчеловечность второго. Робеспьер здесь – тактик революции, одержимый страхом заговора. Так открывается дорога к Робеспьеру-параноику, вплоть до безумца в «Дантоне» Вайды (1983). Оссейн и Вайда верны старому антиробеспьеризму, состоящему в преувеличении утонченности и изящества политика, делая упор на внешнем облике и заставляя гадать о психическом отклонении. Его молчание и бесстрастность, противоречащие бойкости и громогласности Дантона (изображенного перегибающим палку, зато искренним), обессмысливают все утверждения, основанные на восстановлении политического контекста. Крупномасштабный Дантон позволяет всмотреться в схематично набросанного лихорадочного Робеспьера и возродить главное в той гнусности, которой его слоями покрывала весь XIX век контрреволюционная иконография. В контексте двухсотлетия не только Революция перестает быть единым «массивом», но и два Террора, белый и красный, исчезают в пользу только «красного», а вся ответственность взваливается на одного Робеспьера. Сама формула «культ Верховного Существа» приобретает новый нюанс, неопределенность которого измеряется аршином тоталитарных режимов XX века, ценой телеологии, чей смысл ускользает от широкой публики. По случаю двухсотлетия Революции ставят три фильма: «Годы света» Робера Энрико, «Годы ужаса» Ришара Эффрона и «Робеспьер» Эрве Перно, показ которого был весьма нешироким. Два первых верны традиционному образному канону: Робеспьер в них тверд и высокомерен, а третий вдохновляется скорее подходом Лоренци – гуманизирует героя, заставляя его беседовать инкогнито с неким французом и признаваться в гложущих его сомнениях.

В настоящее время персонаж Робеспьера исчезает из учебников со скоростью сокращения курса Французской революции в школьных программах. Виртуальное пространство заполонили любители манги и цифрового искусства, предлагающие невероятные сцены и толкования Максимилиана XXI века, как, например, на сайте http://browse.deviantart.com/ (поисковый запрос: Robespierre).

Что можно сказать в заключение этого краткого очерка? Кто такой Робеспьер, скрытый под разными масками, примеряемыми на него в прошлом и настоящем? Еженедельник L’Humanité dimanche[49] в номере за 21 мая 1975 года предлагал целую цепочку эпитетов: «Неподкупный? Карьерист? Фанатик? Философ? Женоненавистник? Кровопийца? Пацифист?» Но человек Максимилиан Робеспьер не сводится к какому-то одному определению, фигура Неподкупного вмещает их все и в конечном счете все их превосходит.

Марку Блоку^{195} хотелось, чтобы историки проникли в историю Робеспьера и восстановили реальность, так долго тонувшую в речах его сторонников и противников. Действительно, как заметил еще в середине XIX века Эрнест Амель в заключении к своей увесистой «Истории Робеспьера» (1865–1867), когда речь заходит о его жизни и политической деятельности, «побеждает традиция, легенда, поверхностные россказни; это избавляет от изучения». Тем не менее чуть ниже, в силу принципа «не будем сомневаться в людях», этот преданный республиканец уверяет, что настанет день, когда «потомки отведут Максимилиану Робеспьеру приличествующее ему место» взамен того, которое пожелали определить ему термидорианцы. Этого суда потомков все еще приходится ждать, во всяком случае от той широкой публики, что спустя более двух веков после его смерти по-прежнему ассоциирует его с государственным насилием и эшафотом… Эта воображаемая виновность, признанная неким «судом истории», во многом связана с процессом, затеянным с самого его прихода в Революцию; позже о ней трубила черная термидорианская легенда, о чем напоминает Мишель Биар. В дальнейшем, при Реставрации, на выходе из Революции и Империи, сложились три спосба описывать историю, быстро вобравшие критический и исторический взгляд на все революционное движение. Первыми идут самые его непримиримые противники – контрреволюционеры, отбрасывающие все идеи и установления, порожденные Революцией. На противоположном полюсе находятся республиканцы и демократы, надеющиеся, вопреки своим разногласиям, на демократическую Республику и прославляющие само революционное событие 1789 года. Между двумя этими лагерями располагаются «либералы» разных доктринальных изводов, принимающие Революцию, но в целом отвергающие то, что считают порождением государственного деспотизма, пускай даже навязанного обстоятельствами: власть, присвоенную Национальным конвентом, и идею «единой неделимой Республики». Они, как Жермена де Сталь, Франсуа Минье, Франсуа Гизо, позже Эдгар Кине, отбрасывают сразу все: и революционное правительство, и последующую личную власть Наполеона Бонапарта. Это историографическое распределение просуществовало весь XIX век и сохраняется по сей день. Тем не менее, говоря об историографии именно Робеспьера, к этой тройственности приходится добавить еще два подхода, вносящие дополнительную трудность в исторические позиции, касающиеся Неподкупного. Прежде всего это левый антиробеспьеризм, вышедший из республиканского лагеря и с середины XIX века отвергающий Робеспьера по причинам, связанным главным образом с его отношением к религии, или же враждебный (в неоэбертистской традиции) неопределенности Максимилиана Робеспьера в отношении социальной редистрибуции. Ему почти противостоят авторы христианского направления (Шарль Пеги и позже Анри Гийемен), представители течения, более близкого к политике и к морализму Робеспьера, при всей их критике Французской революции как революции городских буржуазных элит. Этот веер позиций и исторических интерпретаций, эти «вариации трех-четырех основополагающих позиций» (по выражению Алис Жерар) делают из Робеспьера симптоматическое поле исторических противоречий вокруг революционного момента и одновременно непрерывно возобновляемый сюжет для желающих обдумать и понять Французскую революцию, оценить ее значение с точки зрения современности^{196}.

Неистовствующие комментаторы Французской революции конца XVIII – начала XIX века и деяний Робеспьера без всяких колебаний повторяют список преступлений, приписанных ему термидорианцами сразу после казни робеспьеристов. Немалая доля этой ненависти, замаскированной под историческое повествование, выплеснута из Лондона аббатом Баррюэлем с его «Историей якобинства» (1797–1799): он превратил «демагога и изверга» в воплощение самой Революции. Однако его ненависть обращена по большей мере против «секты» философов, которые еще при Старом порядке «отравили» своими сочинениями общественное сознание. Тезису о заговоре философов (и/или протестантов) будет суждена долгая жизнь, но эта история всегда завершается появлением «свирепого зверя» (Робеспьера). В своих «Рассуждениях о Франции» (1796) Жозеф де Местр осуждает французское революционное движение, видя его причины в нравственном и религиозном разложении Франции при Старом порядке. Революция видится ему всего лишь следствием этого состояния, карой Провидения, чье парадоксальное олицетворение, Робеспьер, описывается как «гений из ада» революционной власти, «ожесточивший душу французов, замаравший ее кровью». Ту же самую мысль развивает в Германии Фридрих фон Генц, переводчик на немецкий язык трудов Бёрка и Малле дю Пана, противопоставляющий благотворному космополитизму Просвещения «национализм» Робеспьера, усвоенный от него вместе с патриотическим чувством, Францией и Европой начиная с Террора. Этому образу Робеспьера – «воплощения Террора» (Монгайар, де Бональд и др.) тоже уготовано большое будущее. В «Опыте о старых революциях» Шатобриана (1797) говорится, что «эмигранты противопоставляют солдатам Робеспьера непокоримое мужество». Французская внешняя и военная политика опять сводится к действиям одного человека, сначала Робеспьера, а потом Бонапарта, которого канцлер Меттерних называл «Робеспьером на коне». В том же самом произведении, этой «чрезвычайно умной дребедени», как назвал его Жак Годшо, Шатобриан сравнивает «революционные» эпизоды Античности с эпизодами Французской революции, и если он подчеркивает идеализм якобинцев 1793–1794 годов, то слова, которыми он описывает «угрюмого Робеспьера, вынашивающего в пустотах своего сердца преступления», нарочито суровы. В своих «Замогильных записках» Шатобриан сравнит его с «тираном», чьи действия приближают смерть – смерть, которую он носил в себе как свое предназначение: «После долгого отсутствия он снова появился в Конвенте. Казалось, могильный холод уже прилепил язык этого несчастного к нёбу; сумрачный, смущенный, растерянный, он как будто вещал из глубины склепа».

На протяжении двух последующих столетий контрреволюционные историки будут эксплуатировать плодородный первоначальный гумус термидорианского периода, творя «черную легенду о чудовище Робеспьере, дорогую роялистам и подчеркивающую его выдуманное родство с цареубийцей Робером Дамьеном» (Алис Жерар). Но этот образ укрепляли и нападки со стороны либералов.

Либеральный канон Французской революции зиждется на признании 1789 года – момента, считающегося необходимым и полезным, – в сочетании с осуждением периода Республики и Террора, который, следуя дискурсу, способствовал воцарению деспотизма при Империи. Для либералов Робеспьер был орудием и предтечей установления личной власти Наполеона. Это убеждение и эта логика являются сердцевиной «Рассуждений о Французской революции» Жермены де Сталь (1818). Робеспьер представлен в них главарем «кровавого правления». В соответствии с легендой, развитой в текстах термидорианцев, он описан как «лицемер» с «загадочным поведением, насаждавший неведомый террор среди провозглашаемого правительством показного террора», властолюбцем, выделявшимся своим обликом: «Он не был плохо одет, напротив, один он припудривал волосы, одежда его была опрятной, в его манерах не было никакой фамильярности. Он, без сомнения, стремился не походить на других, когда все хотели равенства во всем. Заметны были также признаки тайного замысла в бессвязных речах, которые он произносил в Конвенте, напоминавших некоторым речи Кромвеля». Любопытно отметить, как упоминание судьбы Кромвеля Робеспьером в 1791 году, когда он противостоял воинственной политике Бриссо и Ролана и предостерегал тех, кто мог «захватить власть» благодаря войне (речь перед якобинцами 18 декабря 1791), оборачивается против него. Но эта нелепая мешанина ускользнет от внимания либералов, которые поспешат обрушиться на того, кого считают виноватым во всех бедах Франции. Шарль Нодье, изучающий сочинения Жермены де Сталь, пойдет еще дальше по пути преувеличений и обновит в сентябре 1829 года устаревшие формулировки. В своей статье в La Revue de Paris[50] (том VI) он, подчеркивая красноречие Робеспьера, отнюдь не лестно изобразит депутата Конвента от Парижа, способствуя его дискредитации: «Представим низкорослого тощего человека с изможденным лицом, со сплюснутым с обеих сторон лбом, напоминающего хищника своим длинным ртом с бескровными сжатыми губами, с голосом хриплым в нижних и фальшивящим в верхних нотах, превращающимся в пылу ярости в тявканье гиены; таков Робеспьер». Мишле подхватывает суть сказанного Нодье в своей объемистой «Истории Революции» (1847–1853). Добавьте к этому описанию другие никем не поставленные под сомнение утверждения первых историков Французской революции или свидетельства из «Воспоминаний о Революции» (16 томов, 1820–1826) – и получится «чудовище свирепее Нерона… с холодной манерой, неуклюжее, с лишенным интереса разговором; вспыльчивый характер, узкий ум, малодушие, обрекавшие его, казалось бы, на незначительность» (Фантен-Дезодоар). Как было принято в культуре той эпохи, внешность предполагала моральные качества. Послушаем еще раз Фантен-Дезодоара: «Роста он был… ниже среднего, с отметинами на бледном лице и на лбу, который он часто морщил, свидетельствовавшими о желчном и бесчеловечном нраве. Манеры у него были резкие, визгливый лающий голос был неприятен для слуха; он скорее кричал, чем говорил, а акцент, присущий его родной провинции, окончательно лишал его речь всякой мелодичности». В «Воспоминаниях» Тибодо, бывшего члена Конвента с долгой политической карьерой, содержится очень похожее описание: «Он был среднего роста, с холодным выражением худого лица желчной окраски, с лживым взглядом, с сухими напускными манерами, с тоном властного догматика, с деланым язвительным смехом». До 1830-х годов в общественном пространстве преобладает шаржированный портрет Робеспьера, в котором ловко перемешаны, во исполнение теорий Джамбаттисты делла Порты, Шарля Лебрена и Иоганна Лафатера, искаженные черты внешности, указывающие на предполагаемые нравственные качества.

К 1830 году образ Робеспьера оказался затуманен 30 годами исторических измышлений, взваливших на него ответственность за бо́льшую часть казней революционного десятилетия. Его внешность, в которой проявляются его кровожадные инстинкты, и вопиющие особенности его личности, исполненной властолюбия и зависти, служат для объяснения или доказательства его воображаемых преступных деяний. Редкий историк осмеливается выступить в его защиту или предложить его более нюансированный портрет. На такую реабилитацию решился поначалу всего один смельчак – боец революции 1830 года Альбер Лапоннере; за ним последуют радикальные республиканцы и социалисты, например Эрнест Амель и Луи Блан. Они были, наверное, наиболее активными участниками того, что сами считали идеологической борьбой, превосходившей простые цели знаний и эрудиции. После 1830 и 1848 годов они являются носителями вновь затребованной памяти – прежде всего благодаря свидетельству Филиппо Буонарроти, появившемуся в 1827 году в Брюсселе и вскоре переизданному. Оно оказалось одновременно верным и сущности политики Робеспьера, и «коммунистическим» идеям Бабёфа. Представители этого нового поколения республиканских публицистов и историков, чья борьба продолжится до поражения Июльской монархии и до Второй империи, пытались следовать наследию якобинцев II года и идеалу Республики, отделенной от церкви владычицы дум. Своими текстами и своей волей подкреплять свои действия источниками и документами революционной эпохи они способствовали возвращению уважения к жизненному пути Робеспьера и появлению историографии демократического, республиканского и даже социалистического толка. Лапоннере, молодой учитель-республиканец и активист, первым постарался издать «Избранные сочинения» Робеспьера, чтобы, как он указывает в предварительном буклете, «реабилитировать имя, о котором наговорено столько несправедливого». Спустя три года он станет издателем «Воспоминаний» Шарлотты Робеспьер, «привлекших к нему внимание широкой публики, способной отныне судить о нем по написанному им самим, а не по тенденциозным интерпретациям, предлагавшимся прежде» (Жерар Вальтер). Но именно труд республиканца-радикала Эрнеста Амеля, трехтомная биография, вышедшая в 1865–1867 годах, значительно изменил мнение общества, несмотря на содержащиеся в нем дифирамбы. Он заявлял о своем желании опрокинуть «главенствующие до сих пор идеи». И если Амель часто позволяет себе агиографические перехлесты, его трехтомник ввиду старания автора следить за своим героем «день за днем, час за часом» остается несравненным кладезем информации, к которому обращаются по сей день. «История Французской революции» Луи Блана, законченная во время его лондонской ссылки до 1870 года благодаря источникам, сохранившимся в Британском музее, усилила восстановительный эффект биографии Амеля. Ламартин, Блан и Амель, противореча Мишле, способствовали реабилитации Робеспьера в широком кругу республиканцев. Например, Ламартин, даже повторяя ряд штампов о внешности Робеспьера (особенно его столь многим не дающей покоя бледности), писал о «физическом проявлении силы его убеждений» (Энн Ригни)^{197}. Революция 1848 года станет критическим моментом для реабилитации Робеспьера, проводившейся многими республиканцами и демократами того времени. При этом даже в республиканском лагере к этому персонажу относились с оговорками, переросшими вскоре в глухую критику.

Коммунар Гюстав Тридон олицетворяет позицию левых «эбертистов», видящих в Робеспьере того, кто в конце 1793 года развалил народное движение. Тридон, а вместе с ним и немалая часть традиционных социалистов, всегда, впрочем, составлявшая меньшинство, отказывается быть «робеспьеристом» и связывает репрессии республиканцев против рабочего движения с уничтожением фракций во II году; это уподобление упрощается торопливым насаждением культа Верховного Существа. Долгое время сторонники Жюля Геда, в частности Поль Лафарг, резко отвергающие «буржуазную республику» 1870 года, по тем же причинам нелестно отзываются о Робеспьере. Старый революционер 1848 года Вильгельм Либкнехт, одна из крупных фигур германской социал-демократии, благосклонно отнесется к труду Тридона. Эта традиция расходится с анархистской, федералистской, так или иначе антиэтатистской или, если пользоваться терминологией конца XIX века, «антиякобинской», воплощаемой Пьер-Жозефом Прудоном, к которой можно привязать и теоретика революционного синдикализма Жоржа Сореля.

Тем не менее, готовясь к столетней годовщине 1789 года, «буржуазная республика» собиралась чествовать не Робеспьера. Начало научного осмысления истории Революции, олицетворяемого Альфонсом Оларом, заведующим кафедрой истории, учрежденной Парижем в 1886 году, совпадает с перенесением внимания на Дантона в ущерб Робеспьеру – выбором, долго характеризовавшим республиканскую историографию. Олар, умеренный ученый, часто переходит к резкой полемике, когда речь заходит о Неподкупном: «Я утверждаю, что Робеспьер предательски, без смягчающих обстоятельств, холодно и преднамеренно убил человека, проводившего светскую французскую политику, отличную от его почти теократической системы, своего собрата по оружию, своего благородного товарища, славного великого Дантона».

Символ полемики того времени, пьеса «Термидор» Викторьена Сарду, очень враждебная Робеспьеру, приводит к бурным дебатам даже на скамьях Собрания; по этому поводу Клемансо заявляет, что «Революция – это глыба», и не соглашается с разоблачением одних фигур 1793–1794 годов и интерпретациями, ведущими к прославлению других. Сомнительная и ненадежная точка равновесия, настолько Робеспьер окарикатуривается в исторических опусах рубежа XIX–XX веков. С этой точки зрения «Социалистическая история современной Франции» Жана Жореса, первые тома которой, посвященные периоду 1789–1794 годов, выходят в 1901–1904 годах, знаменует важный поворот. Первый пунктуальный исторический труд, основанный на архивах и учитывающий экономические и социальные факторы, она выделяется еще и реабилитацией Робеспьера. Конечно, Жорес не всегда сторонится критики Неподкупного, однако придерживается ставшей с тех пор знаменитой формулы «сидения рядом с ним» в июне 1793 года. «Здесь, – пишет он, – под солнцем девяносто третьего года, озаряющим ваш ожесточенный бой, я с Робеспьером, рядом с ним я буду сидеть в Якобинском клубе. Да, я с ним, потому что в этот момент он – вся ширь Революции».

Спустя несколько лет один из учеников Олара порывает с «дантонизмом» своего учителя: это Альбер Матьез, основывающий в 1907 году Общество робеспьеристских исследований и посвящающий значительную часть своей научной деятельности реабилитации Робеспьера для истории, борьбе с разного рода вымыслами и возвышению первых элементов радикальной социал-демократии, носителем которых был этот революционный деятель во II году. Он объясняет свои действия в знаменитой статье «Почему мы – робеспьеристы». Он неизменно трудится над тем, чтобы лучше узнать и понять монтаньяров и Робеспьера, чьи «Сочинения» основанное им общество начинает издавать в начале 1910-х годов. Задним числом этот боевой волюнтаризм может показаться двусмысленным; но читать (и перечитывать) Матьеза – это одно, и совсем другое дело – пытаться отрицать, что его упорство сильно способствовало научному пониманию деятельности Робеспьера и монтаньяров при любом отношении к последним.

Октябрьская революция 1917 года в России перевернет ход мировой истории; она станет этапом долгой исторической традиции, в которой особое место принадлежит великим революционерам, в том числе Робеспьеру. В молодой Советской России размножились памятники Робеспьеру, его роль, теперь положительную, стали играть в театральных пьесах. Сам Альбер Матьез восторгался этим в «Большевизме и якобинстве» (1920), хотя позже дистанцировался от тех своих сказанных сгоряча слов, разочарованный политическим развитием СССР. Робеспьер так и не приобретает определенного статуса и остается двойственной левой фигурой: относимый к «мелкой буржуазии» в разгар сталинского советского периода, он тем не менее бурно прославляется в 1935–1936 годах. Народным фронтом, нуждающимся в республиканском единстве, но боящимся отпугнуть самых умеренных в коалиции. Не станем забывать и того, что от столетней годовщины в 1889 году до 150-летней в 1939-м затвердевает и крайне правая традиция, категорически враждебная «оборванке» (gueuse) (Республике)[51], отвергающая целостность революционного процесса и люто ненавидящая «кровопийцу» Робеспьера… Памфлетист Пьер Гаксотт, будущий член академии, отразил «исторический» уклон этой традиции в своей «Французской революции» (1928), где лихо назвал Робеспьера… коммунистом, хотя тот яростно отстаивал частную собственность, пусть и с целью ее ограничить.

«Если бы не безвременная смерть Альбера Матьеза, написал бы он биографию Робеспьера, которую считал своим высшим достижением?» – вопрошает впоследствии Мишель Вовель. Это не так важно, ибо вопреки всем этим противоречиям, тесно связанным с политической конъюнктурой, историческая наука развивается, а вместе с ней прибавляются исторические знания о Робеспьере. Цитата из Марка Блока в заголовке главы отражает определенный испуг перед накалом полемики и подчеркивает истинный прогресс исторических знаний о Робеспьере, свидетельством которого стал двухтомник Жерара Вальтера, изданный в 1936–1939 годах.

Жорж Лефевр, занявший вслед за Альбером Матьезом пост президента Общества робеспьеристских исследований и основавший в 1937 году Институт истории Французской революции, став его первым директором, продолжает изыскания, начатые его предшественником. Более умеренно относящийся к Робеспьеру, чем Матьез, и вообще не настолько сосредоточенный на деятельности революционера из Арраса, он не меньше Матьеза привержен его защите в общественном пространстве, где о нем все еще ходят самые фантастические слухи. Если как историк он умеет сохранять дистанцию и критический подход, то как общественная фигура верен наследию Робеспьера, особенно в разоблачении касающейся его клеветы. Тем не менее приходится ждать периода с 1950-х по конец 1970-х годов, чтобы увидеть взлет интереса к Робеспьеру и множество новых посвященных ему трудов. Знаковым годом становится 1958-й, когда отмечается двухсотлетие Робеспьера, сопровождающееся множеством научных инициатив. В эпоху интернационализации историографии Французской революции, когда политический и общественный климат становится благоприятнее для восприятия идей Неподкупного, его биография пера коммуниста Жана Массена (1956), неоднократно переиздаваемая в следующие 20 лет, – это захватывающее и несложное чтение, проникнутое положительным в целом отношением к персонажу. Свидетельство этой относительной «популярности» – песня Жана Ферра «Моя Франция», где поется о «Франции, еще откликающейся на имя Робеспьера»… Муниципалитеты, управляемые Французской коммунистической партией – реже социалистами‚ – присваивают имя Робеспьера ряду общественных пространств, продолжая движение, начатое в 1930-е годы. Париж получит после 1945 года – правда, очень ненадолго – площадь Робеспьера, но улицы его имени там так и не появится. Это мемориальное оживление продолжится выпуском в 1958 году трехтомных «Избранных текстов» Робеспьера издательством Éditions Sociales, тогда связанным с ФКП.

Второй том научного издания «Сочинений» Робеспьера выходит в 1967 году, через год переиздается «Социалистическая история Французской революции» Жореса с предисловием Эрнеста Лабруса и весомым критическим аппаратом Альбера Собуля, видного специалиста по парижским санкюлотам, который до своей внезапной смерти в 1982 году будет возглавлять Общество робеспьеристских исследований и Институт истории Французской революции. Называя себя представителем «классической» школы, соединявшей его с Жоресом через Матьеза и Лефевра, Собуль, крупный историк своего поколения и коммунист по убеждениям, всегда старался понять сложность Робеспьера, о чем свидетельствует его яркая статья 1978 года «Робеспьер и противоречия якобинства». Всегда защищая его в своих учебниках и наиболее популярных трудах, Собуль посвящал свои терпеливые научные поиски постижению сложностей и тупиков робеспьеровского проекта, в частности его религиозному порыву и искажениям революционной демократии с конца 1793 года. Сложная точка равновесия, тем более что, как напоминает Мишель Вовель, Собуль, «вынужденный заниматься реалиями народного движения новыми по сравнению с его предшественниками способами, – это “человек масс”, хотя и проявляющий некоторую снисходительность (критическую, если допустить рискованный парадокс) к проблеме великого человека в истории (Робеспьера или Наполеона)».

Франсуа Фюре и «антитоталитарная» школа 1970-х и последующих годов вписываются в либеральную традицию XIX века и в некотором смысле переворачивают зеркало аналогий, выставленное советской революцией: раз Ленин присвоил Робеспьера и развязал террор, приведший к ГУЛАГу, то французский революционер несет ответственность за жестокости ХХ века… Спорный и оспариваемый итог, и хотя Робеспьер здесь не единственный обвиняемый – виновата вся перспектива радикальных социальных перемен, – он служит ценным свидетельством того, к чему некоторые сводят дело революции. Дихотомия левые/правые тоже отчасти обманчива, ибо некоторые крайне левые последовательно отвергают Робеспьера как могильщика народного движения (Даниэль Герен), тогда как «вторая левая», к которой близок Фюре, хочет покончить с «якобинской» культурой социализма, повинной во всех бедах французской политической жизни последних двух веков… Одновременно многочисленные голлисты сохраняют приверженность делу Комитета общественного спасения и вспоминают Робеспьера с некоторым почтением. При всем том сама идея, что «Террор 1793 года» ведет к ГУЛАГу, во многом завершила свой путь: «психологизированные» биографии, возводящие безумие Пол Пота к Робеспьеру, ставят точку в этой антиисторической затее в контексте, когда политические вызовы снова препятствуют победе здравомыслия.

Празднование двухсотлетия Революции в 1989 году отмечено теми же линиями раздела, когда каждое течение вольно самостоятельно судить о Робеспьере. Опросы однозначно показывают, что память о нем, если не говорить о небольшом и неуклонно увядающем коммунистическом электорате, который сам расколот по этому вопросу, отягощена откровенно негативными образами. Тем не менее Мишель Вовель, очередной президент Общества робеспьеристских исследований, директор Института истории Французской революции и один из главных участников празднования двухсотлетия, намерен продолжать дело Матьеза и преумножать его наследие. Накануне двухсотлетия он оживляет дебаты в том месте, где из них вышли Жорес, Матьез и Собуль, и дает ответ на вопрос: «Почему мы остаемся робеспьеристами?» Здесь действительно существует преемственность с проектами 1907 года, сочетание прямой ангажированности и историчности, для которого отстаивать Робеспьера – значит приближать будущую широкую социальную демократию, вдохновляемую социальными инициативами II года. Здесь играет роль знание как текстов, так и контекста: об этом свидетельствует широкий интерес к вышедшему в 1989 году сборнику текстов с подробной биографической справкой Клода Мазорика. В начале 1990-х годов и еще долго после этого сохраняется потребность в биографии Робеспьера, если не окончательной, то по крайней мере полной; обобщающая картина персонажа остается скорее негативной, о чем свидетельствуют заголовки в массовых журналах об истории: «Робеспьер, портрет тирана»^{198} или свежий «Робеспьер, законник-психопат»^{199}.

В обстановке враждебности выходят два новых труда, где полемика не избегается, но обходится: в них предложен более честный и реалистичный вариант Робеспьера, его личности и политической деятельности. После полувека контрреволюционного давления оба они, на английском и французском языке, служат выразительными признаками нового подхода к этой теме. Питер Макфи, специалист по социальной истории Франции XIX века и Французской революции, рисует в своей книге «Робеспьер. Революционная жизнь» (2012) портрет «Неподкупного», сформированного детством, обучением и социальным окружением; биограф, в отличие от предшественников, старается осветить годы его становления (треть глав посвящена 1758–1788 годам). Мы видим пылкого (молодого) человека, верного почерпнутым у матери, а потом у сестры, тетушек и бабушек ценностям и следующего иерархическим общественным отношениям его времени и его провинции, как позже – собственной политической позиции, обусловленной его талантом, умом и непосредственным влиянием Революции. Сесиль Оближи предлагает в своей книге «Робеспьер. Возмутительное прямодушие» (2012) биографию более классического свойства, где в главе «Робеспьер до Робеспьера» рассказывается о влиянии на молодого депутата Генеральных штатов событий 1789 года. На следующих страницах автор берется, слушая этого депутата, объяснить его самого, его поступки и убеждения. Она чутка к нюансам, ничего не преувеличивает и восстанавливает контекст сказанного Робеспьером, прежде чем оценивать его значение, оригинальность и актуальность. Обе книги должны будут – после двух веков «черных легенд» – вернуть объекту изучения достойное его место в глазах широкой публики, которая, увы, всегда склонна запоминать убийственные броские фразы, а не результаты сложных исторических поисков.

Но вся сложность кроется именно в контексте, в котором изучают Робеспьера: само его имя отсылает к революционному процессу, раскалывающему общество, чьи проблемы – с которыми он вынужденно сталкивался – далеко еще не разрешены (нужда, социальное неравенство, ценности нового общества…) и сами требуют решений, неизбежно вызывающих ожесточенные споры (ограничение частной собственности и т. д.). Поэтому имя Робеспьера еще долго будет навевать образ иной, еще неведомой Франции.

OC, Œuvres complètes de Robespierre – Полное собрание сочинений Робеспьера

AHRF, Annales historiques de la Révolution française – Исторические анналы Французской революции

AP, Archives parlementaires – Парламентские архивы

AN, Archives nationales de France – Национальный архив Франции

Robespierre M. Œuvres (ou Œuvres complètes), en 11 volumes / Société des études robespierristes, 1910–2007. Clermont-Ferrand, rééd. 2012 (в книге обозначены как OC).

Robespierre M. Textes choisis (avril 1791 – juillet 1794), en 3 volumes / Éd. J. Poperen. Paris: Éditions sociales, 1956–1958.

Robespierre M. Écrits / Éd. C. Mazauric. Paris: Messidor-Éditions Sociales, 1989.

Robespierre M. Pour le bonheur et pour la liberté, discours / Éd. Y. Bosc, F. Gauthier, S. Wahnich. Paris: La Fabrique, 2000.

Les Déclarations des droits de l’homme, 1789–1793–1848–1946 / Éd. L. Jaume. Paris: Flammarion, 1989.

Mémoires de Charlotte Robespierre sur ses deux frères, précédés d’une introduction de Laponneraye (1835). Paris: Présence de la Révolution, 1987.

Furet F., Ozouf M. (dir.). Dictionnaire critique de la Révolution française. 4 vol. Paris: Champs-Flammarion, 1992 (1re éd. 1988). Vol. 2. Acteurs. P. 247–271.

Gainot B. Dictionnaire des membres du comité de Salut public. Paris: Tallandier, 1990.

Lemay E. H. (dir.). Dictionnaire des Constituants. Oxford: Voltaire Foundation, 1991. T. 2. P. 813–816.

Dictionnaire historique de la Révolution française / Dir. A. Soboul, J.-R. Suratteau, F. Gendron. Paris: Presses universitaires de France, 1989. P. 914–921.

Dingli L. Robespierre. Paris: Flammarion, 2004.

Doyle W., Haydon C. (éd.). Robespierre. Cambridge: Cambridge University Press, 1999.

Gallo M. L’Homme Robespierre: histoire d’une solitude. Paris: Perrin, 1968.

Guillemin H. Robespierre: politique et mystique. Paris: Seuil, 1987.

Hamel E. Robespierre. Paris: Ledrappier, 1987 (1re éd. 1865–1867).

Robespierre, de la Nation artésienne à la République et aux Nations (Actes du Colloque d’Arras, 1–3 avril 1993) / Éd. J.-P. Jessene, G. Deregnaucourt, J.-P. Hirsh, H. Leuwers. Villeneuve d’Ascq: Centre d’Histoire de la Région du Nord, 1994.

Leuwers H. Robespierre. Paris: Fayard, 2014.

Martin J.-C. Robespierre. La fabrication d’un monstre. Paris: Perrin, 2016.

Massin J. Robespierre. Paris: Le Club français du Livre, 1956.

Mathiez A. (dir.). Études sur Robespierre (1758–1794). Paris: Messidor, 1988 (1re éd. 1958).

McPhee P. Robespierre. A Revolutionary Life. New Haven: Yale University Press, 2012.

Obligi C. Robespierre. La probité révoltante. Paris: Belin, 2012.

Scurr R. Fatal Purity. Robespierre and the French Revolution. Londres: Chatto & Windus, 2006.

Walter G. Robespierre. Paris: Gallimard, 1936–1939, 2 vol.

Guilhaumou J. Robespierre et la formation de l’esprit politique au cours des années 1780. Pour une ontologie historique du discours robespierriste // Mots. Les langages du politique. 2009. No. 89. P. 125–137.

Fleischmann H. Robespierre et les femmes. Paris: Albin Michel, 1909.

Lavoine A. La Famille de Robespierre, ses origines, le séjour des Robespierre à Vaudricourt, Béthune, Lens, Harnes, Hénin-Liétard, Carvin et Arras, 1452–1764. Arras: Archives d’Arras, 1914.

Legay M.-L. Robespierre et le pouvoir provincial: dénonciation et émancipation politique. Arras: Commission départementale d’histoire et d’archéologie du Pas-de-Calais, 2002.

Nabonne B. La Vie privée de Robespierre. Paris: Hachette, 1943.

Palmer R. R. The School of the French Revolution. A Documentary History of the College of Louis-le-Grand and its Director, Jean-François Champagne 1762–1814. Princeton- N. J.: Princeton University Press, 1975.

Paris A. J. La Jeunesse de Robespierre et la convocation des États généraux en Artois. Arras: Rousseau-Leroy, 1870.

Baczko B. Comment sortir de la Terreur. Thermidor et la Révolution. Paris: Gallimard, 1989.

Bart J. La Révolution française et la peine de mort ou pourquoi la guillotine // Corpus. Revue de philosophie. 2012. No. 62 (La peine de mort). P. 89–103.

Brunel F. 1794. Thermidor. La chute de Robespierre. Bruxelles: Complexe, 1989.

Decriem B. 1788/1789, un candidat en campagne électorale, Robespierre // Robespierre, de la Nation artésienne à la République et aux Nations / Éd. J.-P. Jessene, G. Deregnaucourt, J.-P. Hirsh, H. Leuwers. Villeneuve d’Ascq: Centre d’Histoire de la Région du Nord, 1994. P. 61–72.

Linton M. Choosing Terror. Virtue, Friendship and Authenticity in the French Revolution. Oxford: University Press, 2013.

Lucas C. Robespierre: homme politique et culture politique // Robespierre, de la Nation artésienne à la République et aux Nations / Éd. J.-P. Jessene, G. Deregnaucourt, J.-P. Hirsh, H. Leuwers. Villeneuve d’Ascq: Centre d’Histoire de la Région du Nord, 1994. P. 13–17.

Martin J.-C. Violence et révolution. Essai sur la naissance d’un mythe national. Paris: Seuil, 2006.

Palmer R. R. Twelve who Ruled. The Year of the Terror in the French Revolution. Princeton- N. J.: Princeton University Press, 1969.

Tackett T. Par la volonté du peuple. Comment les députés de 1789 sont devenus révolutionnaires. Paris: Albin Michel, 1997 (éd. en langue anglaise 1996).

Serna P. La République des girouettes. 1789–1815 et au-delà une anomalie politique: la France de l’Extrême Centre. Seyssel: Champ Vallon, 2005.

Soboul A. Robespierre ou les contradictions du jacobinisme // AHRF. 1978. No. 1. P. 1–19.

Desan S. The Family on Trial in Revolutionary France. Berkeley, Calif. & London: University of California Press, 2004.

Palmer R. R. The Improvement of Humanity: Education and the French Revolution. Princeton- N. J.: Princeton University Press, 1985.

Gauthier F. Triomphe et mort du droit naturel en Révolution, 1789–1795–1802. Paris: PUF, 1992.

– De Mably à Robespierre. De la critique de l’économique à la critique du politique // La guerre du blé au XVIIIe siècle / Dir. E. P. Thompson et al. Paris: éd. de la Passion, 1989. P. 111–145.

– Robespierre, critique de l’économie…, théoricien de l’économie politique populaire // Robespierre, de la Nation artésienne à la République et aux Nations / Éd. J.-P. Jessene, G. Deregnaucourt, J.-P. Hirsh, H. Leuwers. Villeneuve d’Ascq: Centre d’Histoire de la Région du Nord, 1994. P. 235–245.

Goldstein Sepinwall A. Robespierre, Old Regime Feminist? Gender, the Late Eighteenth Century, and the French Revolution Revisited // Journal of Modern History. 2010. Vol. 82. P. 1–29.

Gross J.-P. Fair Shares for all. Cambridge University Press, 1997.

– Robespierre et l’impôt progressif // Robespierre, de la Nation artésienne à la République et aux Nations / Éd. J.-P. Jessene, G. Deregnaucourt, J.-P. Hirsh, H. Leuwers. Villeneuve d’Ascq: Centre d’Histoire de la Région du Nord, 1994. P. 279–297.

Margairaz D. Le Maximum, politique économique ou politique sociale // Robespierre, de la Nation artésienne à la République et aux Nations / Éd. J.-P. Jessene, G. Deregnaucourt, J.-P. Hirsh, H. Leuwers. Villeneuve d’Ascq: Centre d’Histoire de la Région du Nord, 1994. P. 263–279.

Margairaz D., Minard P. Marché des subsistances et économie morale: ce que «taxer» veut dire // AHRF. 2008. No. 352. P. 53–101.

Mathiez A. La politique sociale de Robespierre [1913] // Études sur Robespierre (1758–1794). Paris: Messidor, 1988 (1re éd. 1958). P. 107–120.

– La vie chère et le mouvement social sous la Terreur. Paris: Payot, 1973 (1re éd. 1927).

Bénot Y. Robespierre, les colonies et l’esclavage // Robespierre, de la Nation artésienne à la République et aux Nations / Éd. J.-P. Jessene, G. Deregnaucourt, J.-P. Hirsh, H. Leuwers. Villeneuve d’Ascq: Centre d’Histoire de la Région du Nord, 1994. P. 409–421.

Césaire A. Toussaint-Louverture. La Révolution française et le problème colonial. Paris: Club français du Livre, 1960.

Dorigny M., Gainot B. La Révolution française et la question coloniale (1789–1804) // La Révolution française, une histoire toujours vivante / Dir. M. Biard. Paris: Tallandier, 2009. P. 269–286.

Gauthier F. La Révolution française et le problème colonial. Le cas Robespierre // AHRF. 1992. No. 288. P. 169–192.

Hardy G. Robespierre et la question noire // Annales révolutionnaires. 1920. P. 357–382.

Alméras H. d’. Les dévotes de Robespierre. Catherine Théot et les mystères de la mère de Dieu. Le déisme et le culte de la Raison pendant la Révolution. Paris: Société française d’imprimerie et de librairie, 1906.

Aulard F.-A. Le culte de la Raison et le culte de l’Être suprême (1793–1794). Essai historique. Paris: Félix Alcan, 1892.

Barny R. Robespierre, Rousseau et le problème religieux. De la religion civile à l’époque révolutionnaire // La Pensée. 1993. No. 293. P. 83–100.

Bernet J. Portée et limites du culte de l’Être suprême en l’an II: l’exemple oisien // Pratiques religieuses, mentalités et spiritualités dans l’Europe révolutionnaire (1770–1820) / Dir. B. Plongeron. Turnhout: Brepols, 1988. P. 387–394.

Braconnier M. Robespierre et Couthon. De la Raison à la l’Être suprême: deux itinéraires // Robespierre, de la Nation artésienne à la République et aux Nations / Éd. J.-P. Jessene, G. Deregnaucourt, J.-P. Hirsh, H. Leuwers. Villeneuve d’Ascq: Centre d’Histoire de la Région du Nord, 1994. P. 183–190.

Cottret M. Variations sur l’Être suprême de Jean-Jacques à Maximilien, en passant par les jansénistes // Mélanges Michel Péronnet. Vol. 3. La Révolution / Éd. J. Fouilleron, H. Michel. Montpellier: CHMC, 2005.

Culoma M. La religion civile de Rousseau à Robespierre. Paris: L’Harmattan, 2010.

Deprun J. À la fête de l’Être suprême: les noms divins dans deux discours de Robespierre // AHRF. 1972. P. 172–176.

– Robespierre, pontife de l’Être suprême: note sur les aspects sacrificiels d’une fête (1794) // Les fêtes de la Révolution / Dir. J. Ehrard, P. Viallaneix. Paris: Société des études robespierristes, 1977. P. 485–491.

Domecq J.-P. La fête de l’Être suprême et son interprétation // Esprit. 1989. No. 154. P. 91–125.

Dommanget M. Robespierre et les cultes // AHRF. 1924. P. 193–216.

Garrett C. Respectable Folly. Millenarians and the French Revolution in France and England. Baltimore-Londres: The John Hopkins University Press, 1975.

Lenôtre G. Le mysticisme révolutionnaire. Robespierre et la «Mère de Dieu». Paris: Perrin, 1926.

Mathiez A. Robespierre et le culte de l’Être suprême // Annales révolutionnaires. Avril–juin 1910.

– La Révolution et l’Église. Études critiques et documentaires. Paris: Armand Colin, 1910.

McDonald J. D. L’immortalité de l’âme dans la conception religieuse de Maximilien Robespierre. L’influence des idées leibniziennes sur le culte de l’Être suprême de 1794. Thèse de doctorat en théologie. Faculté de théologie protestante, Université Marc Bloch Strasbourg II, 2007.

Ozouf M. La fête révolutionnaire (1789–1799). Paris: Gallimard, 1976.

Petit H. Religion et Terreur chez Robespierre // Études d’histoire du droit et des idées politique. 1997. No. 1. P. 81–91.

Plongeron B. Théologie et politique au siècle des Lumières (1770–1820). Genève: Droz, 1973.

Table ronde. Robespierre: la politique, la morale et le sacré // Robespierre, de la Nation artésienne à la République et aux Nations / Éd. J.-P. Jessene, G. Deregnaucourt, J.-P. Hirsh, H. Leuwers. Villeneuve d’Ascq: Centre d’Histoire de la Région du Nord, 1994. P. 427–439.

Tallett F. Robespierre and Religion // Robespierre / Dir. C. Haydon, W. Doyle. Cambridge: Cambridge University Press, 1999. P. 92–108.

Voeltzel R. L’Être suprême pendant la Révolution française (1789–1794) // Revue d’histoire et de philosophie religieuses. 1958. P. 250–272.

Vovelle M. La Révolution contre l’Église. De la Raison à l’Être suprême. Bruxelles: Complexe, 1988.

– (dir.) L’Être suprême. Arras: Noroît, 1991.

Whitworth J. L’envoi d’adresses à la Convention en réponse au décret du 18 floréal: une étude des Archives parlementaires // AHRF. 1994. No. 4. P. 651–669.

Amalvi C. Les héros des Français. Controverses autour de la mémoire des Français. Paris: Larousse, 2011.

Belissa M., Bosc Y. Robespierre. La fabrication d’un mythe. Paris: Ellipses, 2013.

Bétourné O., Hartig A. Penser l’histoire de la Révolution. Deux siècles de passion française. Paris: La Découverte, 1989.

Biard M. La Liberté ou la mort. Mourir en député (1792–1795). Paris: Tallandier, 2015.

Buffenoir H. Les portraits de Robespierre, étude iconographique et historique, souvenirs, documents, témoignages. Paris: Leroux, 1910.

Ducange J.-N. La Révolution française et l’histoire du monde: deux siècles de débats historiques et politiques 1815–1991. Paris: A. Colin, 2014.

Dupuy P., Mazauric C. La Révolution française. Regard d’auteurs. Paris: Vuibert, 2005.

Ehrard J. (dir.). Images de Robespierre (Actes du colloque international de Naples, 27 septembre 1993). Naples: Vivarium, 1996.

Fleischmann H. Charlotte Robespierre et ses Mémoires. Paris: Albin Michel, 1910.

Gérard A. La Révolution française. Mythes et interprétations. Paris: Flammarion, 1970.

Hobsbawm É. Aux armes historiens. Deux siècles d’histoire de la Révolution française. Paris: La Découverte, 2007 (1re éd. en langue anglaise, 1989).

Jacob L. Robespierre vu par ses contemporains. Paris: Armand Colin, 1938.

Jourdan A. (dir.). Robespierre–Figure–Réputation // Yearbook of European studies. No. 9. Amsterdam, 1996.

Moret F. “Puissant doctrinaire de la démocratie” ou “amour-propre irritable et souffrant”: Maximilien Robespierre devant l’Histoire socialiste de la Révolution française de Jean Jaurès // Cahiers Jean Jaurès. Octobre 1992 – mars 1993. No. 127–128.

Narotchnitski A. (dir). La Révolution française et la Russie. Moscou: Éditions du Progrès, 1989.

Ory P. Le centenaire de la Révolution Française // Les lieux de mémoire. T. I / Dir. P. Nora. Paris: Gallimard (réed. collection Quarto, 2001). P. 484.

Vovelle M. Combats pour la Révolution française. Paris: Société des études robespierristes/La Découverte, 1993.

– Robespierre et l’historiographie républicaine // Fondations. Revue de la Fondation G. Péri. Avril 2008. No. 9. P. 158–171.