В следующем году матушка оставила меня на руках бабки – эта последняя простила ей, узнав, что муж обещал никогда не принуждать Занетту идти на подмостки. Комедианты всегда дают подобные обещания дочерям горожан, на которых женятся, и никогда не держат свое слово, поскольку сами жены того и не требуют. А матери моей изрядно посчастливилось научиться играть в комедиях, ибо в противном случае, когда через девять лет она осталась вдовой, у нее не было бы средств воспитывать шестерых своих детей.

Итак, мне был год, когда отец оставил меня в Венеции и отправился на лондонские подмостки. Именно в сем великом городе мать моя впервые вышла на сцену, и там же в 1727 году она разрешилась моим братом Франческо, знаменитым живописцем баталий, который с 1783 года живет и исправляет сию должность в Вене.

К концу 1728 года матушка возвратилась с отцом в Венецию, а поелику она сделалась комедианткой, то и продолжала заниматься своим ремеслом.

Еще через два года она произвела на свет моего брата Джованни, скончавшегося в Дрездене директором Академии живописи. За три последующих года она сделалась матерью двух дочерей, одна из которых умерла в раннем возрасте, а другая вышла замуж в Дрездене, где и жила еще в 1798 году. У меня был и третий брат, родившийся после смерти отца; он скончался пятнадцать лет назад в Риме.

Отец мой покинул этот мир в расцвете жизни. Хотя ему было всего тридцать шесть лет, он сошел в могилу, сопровождаемый сожалениями общества, и особливо знатных особ, кои ценили его выше занимаемого им положения, как благодаря образцовой нравственности, так и по причине его познаний в механике.

К полудню явились трое моих товарищей и, словно мы были уже давно знакомы, стали рассказывать о множестве всяких предметов, почитая само собой разумеющимся то, о чем у меня не было ни малейшего представления. Я ничего не отвечал им, но это никого не обескуражило, и под конец меня принудили разделить их невинные забавы. Я с готовностью согласился бегать, ездить друг на друге и кувыркаться. Потом нас позвали обедать. Я уселся за стол, но, видя перед собой деревянную ложку, отбросил ее и потребовал свой серебряный прибор, который очень любил как подарок своей доброй бабки. Служанка возразила мне, что у хозяйки заведено для нас все одинаковое; я должен был подчиниться сему обычаю и принялся есть суп, удивляясь, что моим товарищам разрешают поглощать его с такой поспешностью. После этого весьма дурного супа нам дали по маленькому кусочку трески – день был постный, – потом по яблоку, и обед закончился. На столе не было ни чашек, ни стаканов, и все прикладывались к одной глиняной кружке с отвратительным пойлом, приготовлявшимся из очищенного винограда и горячей воды. В следующие дни я пил только чистую воду. Подобный стол поразил меня, хоть я и не понимал, можно ли считать его плохим.

После обеда служанка отвела меня в школу к молодому священнику доктору Гоцци, с которым словенка сговорилась на сорока су[7] в месяц, то есть одиннадцатую часть цехина. Меня надо было учить письму, и я попал к шестилетним детям, тут же принявшимся смеяться надо мной.

По возвращении к словенке мне дали ужин, оказавшийся еще хуже обеда. Я был удивлен, что на мои жалобы никто не обратил внимания.

Меня уложили в постель, где известные всем насекомые трех разновидностей не давали даже сомкнуть глаз. К тому же крысы, бегавшие по всему чердаку и забиравшиеся на кровати, заставляли меня леденеть от ужаса.

Пожиравшие мое тело паразиты несколько умеряли страх перед крысами, который, в свой черед, отвлекал меня от укусов. Что касается служанки, то она не обращала никакого внимания на мои крики.

С первыми же лучами солнца я покинул сие отвратительное ложе и, пожаловавшись служанке на перенесенные тяготы, попросил у нее другую рубашку, так как на мою было страшно смотреть. Она же отвечала, что перемену делают только по воскресеньям, а мои угрозы пожаловаться хозяйке лишь рассмешили ее.

Впервые в жизни я плакал от огорчения и злости. В школе я все утро спал, и один из моих товарищей сказал учителю о причине сего, желая посмеяться надо мной. Но ниспосланный самим Провидением добрый священник отвел меня к себе в комнату и, удостоверившись собственными глазами в правдивости моего рассказа, тут же пошел со мной в пансион и указал ведьме на покрывавшие мою кожу волдыри. Изобразив удивление, та обвинила во всем служанку. Священник пожелал осмотреть мою постель, и я не менее, чем он, был поражен нечистотой белья, на котором провел ночь. Проклятая баба твердила свое, присовокупляя угрозы прогнать девушку, но когда сия последняя через недолгое время появилась, то не пожелала терпеть таковых обвинений и заявила, что виновата сама хозяйка. При этом она открыла постели моих товарищей, и мы могли убедиться, что с ними обходились ничуть не лучше. Обозлившаяся хозяйка влепила ей пощечину, но служанка не осталась в долгу, после чего спаслась бегством. Учитель ушел, сказав, что не примет меня в школу, если я не буду таким же опрятным, как и остальные ученики. А на мою долю осталась брань и угрозы выставить меня за дверь, если подобная история повторится.

Учитель взял на себя особливую заботу о моем образовании. Он даже усадил меня за свой стол, и я, дабы доказать, что чувствителен к сему отличию, изо всех сил принялся учиться и уже через месяц писал настолько хорошо, что мне велено было приниматься за грамматику.

Новый образ жизни, неутихающие муки голода и прежде всего, конечно, падуанский воздух доставили мне здоровье, о котором ранее я не смел и помышлять. Но это же здоровье еще более усиливало претерпеваемый мною голод, становившийся совсем непереносимым. Я рос на глазах, непробудно спал по девять часов и всегда видел один и тот же сон: будто я сижу за столом, уставленным кушаньями, и насыщаюсь. А наутро приходилось убеждаться, сколь разочаровывают сладкие сны. Сей всепожирающий голод совсем извел бы меня, если бы не принялся я похищать и поедать все, что только можно было найти и взять, когда никто не видит.

Нужда делает изобретательным. Я заприметил в кухонном шкафу штук пятьдесят копченых селедок и понемногу съел их все, равно как и подвешенные у дымохода колбасы. Для этого я вставал ночью и тихонько прокрадывался на кухню. Самым большим лакомством для меня были только что снесенные яйца, которые я таскал еще теплыми из птичника. Я занимался грабительством даже в кухне моего учителя.

Словенка, отчаявшаяся изловить вора, стала прогонять прислугу. Все же случай стащить что-нибудь представлялся далеко не всегда, и поэтому я был тощий словно скелет.

За пять-шесть месяцев я сделал такие успехи, что учитель назначил меня старостой школы. В мои обязанности входило проверять уроки тридцати учеников, исправлять в них ошибки и подавать учителю с похвальным или порицательным отзывом. Однако же лентяи быстро нашли способ смягчить меня. Когда в их латыни обнаруживались ошибки, они покупали мою снисходительность жареными котлетами, а иногда и деньгами. В скором времени я уже не довольствовался контрибуцией[8] с невежд и, как истинный тиран, отказывал в своем благоволении каждому, кто не сумел задобрить меня. Не в силах сносить долее мою несправедливость, они пожаловались учителю. Я был уличен и низвергнут. Несомненно, это падение принесло бы для меня большие беды, если бы судьба не положила вскоре конец моему первоначальному искусу.

Учитель все-таки любил меня и однажды, приведя в свою комнату, спросил, не хочу ли я последовать некоторым его советам, дабы распроститься с пансионом словенки и перейти к нему в дом. Видя восторг, вызванный сим предложением, он дал мне переписать три письма, кои я должен был отослать аббату Гримани, моему благожелателю синьору Баффо и доброй моей бабке. В этих письмах я описывал все свои страдания, изображая неизбежность смерти, если не возьмут меня от словенки и не поместят к моему учителю, который, однако, желает иметь два цехина в месяц.

Синьор Гримани даже не удостоил меня ответом и лишь велел другу своему Оттавиани выговорить мне за то, что я дал совратить себя с правильного пути. Однако синьор Баффо поговорил с моей бабкой и в письме сообщил мне, что в скором времени я могу надеяться на перемену. Так оно и вышло – через неделю, как раз в ту минуту, когда я садился обедать, появилась моя добрейшая бабка. Она вошла вместе с хозяйкой, и едва я завидел ее, как тут же бросился ей на шею, обливаясь слезами. Она села и поставила меня меж колен, уже одним присутствием сообщив мне спокойствие и уверенность. Тут же при самой словенке я перечислил ей все свои злоключения и, указав на нищенский стол, который составлял единственное мое пропитание, отвел ее к своей постели. Закончил я просьбой накормить меня настоящим обедом после шести месяцев голодного существования. Сама словенка только твердила, что не может доставить ничего лучшего за те деньги, которые ей платят. Это была сущая правда, но кто принуждал ее держать пансион и быть мучительницей детей, коих родительская скаредность оставляла на ее попечение?

Моя бабка с совершенным спокойствием объявила ей, что намеревается забрать меня, и велела уложить в сундучок все мои пожитки. Я с восторгом увидел свой серебряный прибор и, схватив его, поспешил спрятать в карман. Радость моя при виде всех сих приготовлений не поддается описанию. Впервые в жизни почувствовал я то удовлетворение, которое заставляет все простить и изгладить из памяти.

Бабка отвела меня в гостиницу, где остановилась, и мы сели обедать. Впрочем, сама она ни к чему не притрагивалась – столь поразила ее та жадность, с которой я набросился на еду. Тем временем явился предупрежденный уже доктор Гоцци, достойные манеры которого сразу расположили бабку в его пользу. Сей благообразный священник двадцати шести лет от роду отличался дородностью, скромным обращением и услужливостью. За четверть часа все было договорено. Добрая моя бабка отсчитала ему двадцать четыре цехина за год вперед и получила в том квитанцию. Однако же она продержала меня еще три дня, дабы нарядить в одеяния аббата и заготовить парик, так как вследствие нечистоплотности мне пришлось обрезать волосы.

По прошествии трех дней она пожелала самолично водворить меня к доктору Гоцци и просить его мать позаботиться обо мне. Сия последняя сначала потребовала, чтобы для меня прислали или купили кровать, но доктор возразил, что я могу спать вместе с ним, так как постель его достаточно вместительна. Бабка поблагодарила его, после чего мы пошли проводить ее к барке, на которой она отправлялась обратно в Венецию. Семейство доктора Гоцци состояло из его матери, относившейся к нему с большим почтением, поскольку родилась она простой крестьянкой и не считала себя достойной иметь сына-священника; она была стара, безобразна и сварлива; отца, башмачника, который работал целыми днями и не говорил никому ни слова, даже за столом. Лишь по праздникам он становился общительнее, так как в эти дни неизменно посещал питейное заведение в компании приятелей и возвращался лишь к полуночи, едва держась на ногах и распевая стихи Тассо. В сем состоянии старик никак не мог улечься, а когда его пытались принудить к тому, свирепел. Трезвый, он был совершенно лишен рассудительности и не мог говорить даже о самом пустячном семейном деле. Жена его говаривала, что он никогда бы не женился на ней, если бы перед тем, как идти в церковь, его не угостили добрым завтраком.

Доктор Гоцци имел также сестру, юную девицу по имени Беттина. Она была веселая, красивая и великая охотница до чтения романов. Отец с матерью непрестанно бранили ее за то, что слишком много времени проводила она у окна, а доктор не одобрял пристрастия сестры к чтению. Сия девица сразу же приглянулась мне, хоть я и не понимал причину этого. Именно тогда мало-помалу возгорелись в моем сердце первые искры той страсти, которая впоследствии сделалась у меня господствующей.

Через шесть месяцев после моего водворения в этом доме доктор оказался без учеников – все они перестали ходить к нему, так как я сделался единственным предметом его привязанности. По причине сего решился он открыть небольшую школу с пансионом, однако прошло два года, прежде чем таковой замысел смог осуществиться, а тем временем он передал мне все свои познания, которые, по правде говоря, были весьма скромными. Впрочем, и этого оказалось достаточно, чтобы познакомить меня со всеми науками. Кроме того, я выучился у него играть на скрипке, чем был принужден воспользоваться при обстоятельствах, о которых читатель узнает в своем месте. Добрый доктор Гоцци, не обладая глубиной ни в каком предмете, преподал мне логику перипатетиков и космографию по древней системе Птолемея, над коей я непрестанно подсмеивался и выводил его из себя вопросами, на которые он не знал, что ответить. Зато его нравственность была безупречна, а в религии, не будучи ханжой, он отличался величайшей строгостью. Все для него основывалось на вере, и ничто не смущало его разум: потоп был всемирным, люди до сей катастрофы жили по тысяче лет и Бог имел обыкновение беседовать с ними; Ной строил ковчег сто лет, а Земля, созданная Богом из ничего, находится в центре Вселенной. Когда я пытался убедить его, что существование ничто абсурдно, он обрывал меня и называл глупцом.

Любил он покойную постель, полуштоф[9] и семейное веселье. Его не привлекали ни острое словцо, ни проницательный ум, ни тем более скептицизм, столь легко обращающийся в злословие, и он смеялся над глупостью тех, кто проводит время за чтением газет, которые, по его мнению, всегда лгут и повторяют одно и то же. Он говорил, что нет ничего обременительнее неопределенности, и по сей причине не одобрял ни в ком собственного мнения, порождающего колебания веры.

Его любимым занятием было произносить проповеди, чему способствовали благообразие лица и выразительность голоса. Слушать его приходили только женщины, в которых тем не менее он видел заклятых врагов; а когда ему приходилось разговаривать с какой-нибудь из них, он никогда не смотрел ей в лицо. Плотский грех он почитал наитягчайшим среди всех других. Проповеди у него были наполнены изречениями греческих авторов, которых он переводил на латынь. Однажды, когда я осмелился сказать ему, что переводить надо на итальянский, так как прихожанки одинаково не понимают ни латыни, ни греческого, он рассердился настолько сильно, что я уже не решался более заговаривать о сем предмете. Впрочем, он похвалялся мною перед своими друзьями как настоящим чудом, поскольку я сам научился читать по-гречески с помощью одной лишь грамматики.

На Великий пост 1736 года матушка моя в письме сообщила доктору, что, собираясь скоро отправиться в Петербург, желала бы повидать меня и поэтому просит его приехать вместе со мной на три или четыре дня в Венецию. Сие приглашение немало смутило моего учителя, ибо он никогда не видывал ни Венеции, ни хорошего общества, но тем не менее не хотел показаться совершенным профаном. После некоторых колебаний мы собрались ехать, и все семейство проводило нас на барку.

Матушка приняла его с самой благородной непринужденностью, а поскольку она была хороша собой как ясный день, мой бедный учитель сильно засмущался и не осмеливался даже смотреть в ее сторону, хотя и должен был отвечать на вопросы. Что касается меня, то я привлекал внимание всех окружающих, да оно и неудивительно – почитая меня чуть ли не слабоумным, они поражались, насколько я выправился за эти два года. Доктор был весьма доволен, видя, что заслугу в сей метаморфозе относят исключительно на его счет.

Однако же матушку неприятно поразил мой белый парик, который вопиял на моем смуглом лице, являя жестокое несогласие с темными глазами и ресницами. Доктор, спрошенный, почему мне не причесывают собственные волосы, ответствовал, что с париком его сестре легче содержать меня в чистоте. Этот наивный ответ вызвал общий смех, усилившийся еще более, когда на вопрос, замужем ли его сестра, я вмешался в разговор и отвечал, что Беттина – самая красивая девушка во всем квартале, но для замужества еще слишком молода. Матушка пообещала доктору сделать его сестре хороший подарок, но при условии, что меня будут причесывать без парика. Он обещал непременно исполнить ее желание. Затем матушка велела позвать парикмахера, который принес подходящий для меня парик.

Все общество, исключая моего учителя, село за карты, а я отправился в комнату бабки повидаться со своими братьями. Франческо показал мне свои архитектурные рисунки, которые я из вежливости признал довольно сносными. Джованни не мог ничем похвалиться, и поэтому я счел его совершенным ничтожеством. Что касается остальных, то они были еще совсем малы.

За ужином доктор, сидевший возле моей матери, держался с крайней неловкостью и, возможно, не произнес бы ни единого слова, если бы один сочинитель-англичанин не обратился к нему на латыни. Ничего не поняв, он отвечал, что не разумеет по-английски, чем вызвал всеобщее веселье. Синьор Баффо пришел ему на помощь, заметив, что англичане имеют обыкновение произносить латынь в точности как свой родной язык.

По прошествии четырех дней, когда наступило время расставаться, матушка вручила мне пакет для Беттины, а аббат Гримани подарил четыре цехина на книги. Через неделю после моего отъезда матушка уехала в Петербург.

Возвратившись в Падую, учитель три или четыре месяца чуть ли не каждый день вспоминал о моей матушке, а Беттина, найдя в предназначавшемся ей пакете пять локтей черного люстрина[10] и дюжину перчаток, воспылала ко мне такой привязанностью, что менее чем за полгода я смог избавиться от парика. Она ежедневно являлась причесывать меня, часто еще до того, как я вставал, и тогда мыла мне лицо, шею и грудь, что сопровождалось ребяческими шалостями, кои, противу меня самого, вызывали во мне волнение. Усевшись на постель, она говорила, что я толстею, чем приводила меня в крайнее возбуждение. Я сердился на себя за неумение отвечать ей тем же. Она осыпала меня нежнейшими поцелуями, но я еще не осмеливался возвращать их, несмотря на все свое к тому желание.

В начале осени доктор взял трех новых пансионеров, и один из них, юнец по имени Кордиани, менее чем за месяц сделался весьма короток с Беттиной.

Сие наблюдение вызвало во мне чувства, о которых до тех пор я не имел ни малейшего понятия. Это была совсем не ревность, а в некотором роде благородное презрение, ибо Кордиани – невежественный, грубый, лишенный ума и манер, да к тому же сын простого крестьянина, – имел передо мной лишь одно преимущество: свои годы. Мое зарождающееся самолюбие говорило, что я достойнее его, и во мне росло чувство гордости, смешанное с презрением к Беттине, которую, сам того не подозревая, я уже любил.

Она поняла сие по тому, как я стал принимать ее ласки за утренним туалетом: не отвечал на поцелуи и всячески увертывался. Однажды, уязвленная этим, она с притворным сожалением сказала, что я просто ревную к Кордиани. Сей упрек показался мне унизительной клеветой, и я отвечал, что полагаю их вполне достойными друг друга. Она лишь улыбнулась в ответ, но сама решила любыми способами заставить меня ревновать.

Однажды утром она явилась к моей постели с парой белых чулок, которые сама связала для меня. Сделав мне прическу, она захотела их примерить, дабы убедиться, все ли хорошо получилось. Доктор как раз в это время служил мессу. Надевая мне чулки, она стала говорить о моих не совсем чистых коленях и, не спрашивая позволения, принялась мыть меня. Я не хотел показать, что мне стыдно, и не сопротивлялся, совершенно не подозревая, чем все это кончится. Беттина зашла слишком далеко в своих заботах о чистоте, и ее любопытство настолько возбудило меня, что ей пришлось кончить, лишь когда идти далее было уже невозможно. Воротившись к спокойному состоянию, я почел должным признать себя виновником всего случившегося и просить у нее прощения. Она не ожидала сего и, несколько поразмыслив, отвечала со снисходительностью, что, напротив, вся вина лежит на ней и в будущем подобное никогда не повторится. Сказав это, она оставила меня рассуждать с самим собой о происшедшем.

Я жестоко терзался угрызениями совести. Мне представлялось, что я обесчестил ее и злоупотребил доверием и гостеприимством всего семейства и могу искупить свое ужасное преступление, лишь женившись на ней, если, конечно, Беттина согласится на такого недостойного мужа.

По причине сих размышлений меня объяла мрачная тоска, усиливавшаяся день ото дня, тем более что Беттина совершенно перестала приходить ко мне по утрам. Первую неделю сдержанность сей девицы представлялась вполне объяснимой, и печаль моя обратилась бы в чисто платоническую любовь, если бы ее обращение с Кордиани не отравляло мою душу ядом ревности, хоть я и не мог даже предположить, что и с ним она совершила тот же грех.

Рассудив в конце концов, что все случившееся произошло по собственному ее желанию и что лишь раскаяние мешало ей приходить ко мне, я почувствовал себя весьма польщенным, ибо мог в таковом случае рассчитывать на взаимность. Сие заблуждение побудило меня ободрить ее запиской.

Я сочинил короткое письмецо, впрочем вполне достаточное, дабы успокоить ее, если бы она полагала себя виновной или же подозревала во мне чувства, противоположные тем, коих требовало ее самолюбие. Письмо показалось мне истинным шедевром, который сам по себе мог бы дать мне решительный перевес над Кордиани. Ведь последний в моем представлении не мог рассчитывать даже на минутное колебание Беттины при выборе одного из нас. Получив записку, она уже через полчаса сказала мне, что завтра утром будет у меня в комнате. Я ждал ее, но напрасно. Возмущению моему не было границ, и я тем более удивился, когда за обедом она предложила нарядить меня девочкой к балу, который давал через неделю наш сосед доктор Оливо. Я согласился, усматривая в этом случай для объяснений, дабы возобновить наши нежные отношения. Но вот какие события послужили препятствием сему плану и даже явились причиной разыгравшейся трагикомедии.

Крестный отец доктора Гоцци, богатый старик, живший в деревне, долгое время болел и теперь, полагая себя на пороге смерти, послал доктору свой экипаж и просил незамедлительно приехать, дабы присутствовать при его кончине.

Желая использовать сие обстоятельство в своих видах, я, чтобы не мучиться ожиданием назначенного бала, улучил минуту и шепнул Беттине, что оставлю открытой дверь своей комнаты и, когда все улягутся, буду ждать ее. Она обещала непременно прийти. Я был в восторге, видя, что желанная минута совсем близка.

Я возвратился к себе в комнату и не стал раздеваться, а только потушил свет. До полуночи я ждал без особого беспокойства. Но пробило два, три и четыре часа ночи, а ее все не было. Кровь во мне разыгралась, я страшно рассердился. Большими хлопьями падал снег, но изнемогал я более от ярости, чем от холода, и за час до рассвета, не в силах сдерживать себя, решился осторожно, без туфель, чтобы не разбудить собаку, спуститься вниз к двери Беттины, которая должна быть открыта, если она вышла. Однако дверь не поддавалась. Поскольку ее могли запереть только изнутри, я решил, что Беттина заснула, и хотел стучать, но побоялся лая собаки. Удрученный, не зная, что делать, уселся я прямо на лестнице, но от холода и усталости почел все же за лучшее возвратиться к себе. Однако стоило мне подняться, как в тот же миг послышался шум у Беттины. Надежда увидеть ее возвратила мне силы, я подошел к двери, которая вдруг отворилась, но вместо самой девицы я увидел Кордиани, и сильнейший удар ногой в живот свалил меня. Кордиани быстро пошел в залу, где спал вместе с двумя своими товарищами, и заперся там.

Я тут же вскочил, намереваясь выместить обиду на Беттине, которую в ту минуту ничто не спасло бы от моей ярости. Но дверь опять закрылась, и мне оставалось только изо всех сил пинать ее ногами. Залаяла собака, и я принужден был поспешно укрыться в своей комнате. Я бросился на постель, дабы дать отдохновение душе и телу, ибо чувствовал себя хуже мертвого.

Обманутый, униженный и избитый, я в течение трех часов перебирал самые страшные планы мести. Отравить обоих казалось мне слишком легким наказанием. Для нее будет много хуже, если рассказать обо всем брату. Мои двенадцать лет не выработали еще во мне способности к хладнокровному возмездию.

Вечером вернулся доктор. Кордиани, страшившийся моей мести, пришел спросить о моих намерениях. Но я бросился на него с перочинным ножом, и он поспешил спастись бегством. Мысль рассказать доктору про эту скандальную историю уже не приходила мне в голову, поскольку она могла зародиться лишь в минуту ослепления.

Должен признаться, что, несмотря на сей превосходный урок, полученный еще в детские годы и который мог бы послужить для меня путеводителем на будущее, в течение всей моей жизни женщины водили меня за нос. Лет двенадцать назад только благодаря моему ангелу-хранителю я не женился в Вене на одной молодой ветренице, в которую был безумно влюблен. Теперь мне семьдесят два года, и я полагаю себя безопасным от подобных сумасбродств. Но, увы, именно это и печалит меня!

Тем временем матушка моя возвратилась из Петербурга, где императрица Анна Иоанновна нашла итальянскую комедию недостаточно занимательной. Приехав в Падую, матушка сразу же послала к доктору Гоцци, который поспешил отвести меня к ней в гостиницу. Мы вместе отобедали, и, прежде чем расстаться, она подарила доктору красивый мех, а для Беттины дала мне превосходную волчью шкуру. Через полгода матушка снова вызвала меня, уже в Венецию, чтобы повидаться перед своим отъездом в Дрезден по бессрочному контракту на службу саксонского электора[11] и короля Польши Августа III. Она взяла моего брата Джованни, которому было тогда восемь лет и который ревел словно зарезанный, что показалось мне совсем глупым, поскольку в его отъезде я не видел ничего трагического.

После этого я провел в Падуе еще год и занимался изучением права. Шестнадцати лет я получил степень доктора, представив по гражданскому праву диссертацию «О завещаниях», а по каноническому – «Дозволительно ли евреям строить новые синагоги».

Хотя я чувствовал в себе призвание к медицине, меня не послушали, полагая за наилучшее юриспруденцию, к которой я испытывал неодолимое отвращение. Считалось, что доставить себе достаточные средства можно лишь профессией адвоката. Если бы мои родные дали себе труд поразмыслить о сем предмете, то предоставили бы мне следовать собственным своим склонностям, и я посвятил бы себя медицине, где шарлатанство необходимо еще более, чем в юриспруденции. Однако я не стал ни лекарем, ни адвокатом, что и неудивительно, поелику никогда не испытывал желания к услугам тех и других. Судейское крючкотворство разоряет куда больше семейств, чем защищает, а погибающие от руки врача намного превышают число исцеленных.

Необходимость посещать в университете лекции профессоров позволила мне одному выходить на улицу, и, желая воспользоваться всей полнотой свободы, не замедлил я составить себе весьма дурные знакомства среди наиболее известных студентов. А таковыми были самые отъявленные шалопаи, развратники, картежники, дебоширы, пьяницы, совратители невинных девиц. Все они отличались лживостью, грубостью и неспособностью даже к малейшему добродетельному чувству. Вот в такой компании я начал познавать мир, читая в великой книге опыта.

Влияние нравственной теории на жизнь человека можно уподобить перелистыванию оглавления в книге, которую еще не начал читать. Таковы же проповеди и правила поведения, внушаемые учителями. Мы слушаем со вниманием, но едва представится возможность испытать полученные советы, сразу возникает желание проверить, произойдет ли то, от чего нас предостерегали. Мы не можем удержаться и бываем наказаны. Единственное, что вознаграждает, – это сознание обретенной истины и право поучать других. Но ведь сии последние ничем не отличаются от нас, и мир поэтому остается все в том же состоянии, если не идет от плохого к еще худшему.

Пользуясь предоставленной мне доктором Гоцци свободой, я открыл для себя истины, дотоле совершенно мне неизвестные. В первые же дни мною завладели самые отчаянные из студентов и принялись испытывать меня. Видя, что я совершенно неопытен, они занялись моим образованием, подстраивая всяческие ловушки. Все началось с карт. Завладев теми небольшими деньгами, которые я имел, они заставили меня играть на слово, и мне пришлось заниматься разными темными делами, чтобы заплатить долги. Вот тут я узнал, что такое заботы! Тем не менее сии жестокие уроки были полезны для меня, ибо научили не доверять наглецам, восхваляющим вас в лицо, и не принимать лесть за чистую монету. Кроме того, я постиг, что следует всемерно избегать искателей скандалов, общество которых подобно тропинке на краю пропасти. Я не попал в сети женщин, сделавших разврат своим ремеслом, лишь потому, что не видел среди них ни одной столь же привлекательной, как Беттина.

В те времена падуанские студенты имели большие привилегии, кои превратились прямо-таки в узаконенное зло. А дабы сохранить сии привилегии в действии, они нередко совершали настоящие преступления, причем виновных не наказывали с должной строгостью, ибо из соображений государственной пользы власти не хотели, чтобы уменьшилось число студентов, стекавшихся в сей славный университет со всей Европы. Венецианское правительство взяло себе за правило платить большое жалованье знаменитым профессорам и предоставлять тем, кто слушает их лекции, полную свободу. Студенты подчинялись лишь старшему, который назывался синдиком[12]. Этот синдик нес ответственность перед правительством за соблюдение порядка и в случае нарушения законов должен был передавать провинившихся в руки правосудия. Студенты обычно подчинялись его решениям, так как, если они предоставляли хоть видимость оправдания, он всегда становился на их сторону.

Они, например, носили любое запрещенное оружие, безнаказанно совращали девиц, которых родители не умели защитить от их посягательств, и по ночам нарушали спокойствие своими шумными выходками. Сии необузданные юнцы стремились лишь удовлетворять собственные прихоти и развлекаться, нимало не заботясь о покое своих ближних.

Однажды случилось так, что в кофейню, где сидели два студента, зашел полицейский пристав, чем они были весьма недовольны и велели ему уйти. Пристав не послушался, и тогда один из школяров выстрелил в него из пистолета, но дал промах. Полицейский оказался ловчей и ответным выстрелом ранил нападавшего. В университет сразу же сбежалось множество студентов, они разделились на отряды и отправились по всем кварталам искать полицейских и в отместку за нанесенное оскорбление убивать их. В одной из стычек двое школяров полегли на месте. Тогда собрался весь университет, и студенты поклялись не складывать оружие до тех пор, пока в Падуе остается хоть один полицейский. Вмешалось правительство, синдик же обещал кончить дело миром, если студенты будут удовлетворены. Полицейского, ранившего студента в кофейне, повесили, и спокойствие восстановилось. В те восемь дней беспорядков, когда школяры шайками рыскали по городу, я не хотел отставать от других и присоединился к общему потоку.

Вооружившись пистолетами и карабином, я расхаживал по улицам вместе с товарищами и искал врагов. Помню, мне было весьма досадно, что нашему отряду не посчастливилось встретить хоть одного полицейского.

Доктор смеялся надо мной, но Беттина восхищалась моей храбростью.

Ведя сей новый образ жизни, я не хотел казаться беднее своих новых друзей и впал в непозволительные для меня расходы. Пришлось продать или заложить все, чем я обладал, но все равно был не в состоянии заплатить долги. Не зная, на что решиться, я написал письмо моей доброй бабке и просил о помощи. Вместо того чтобы послать мне денег, она явилась 1 октября 1739 года в Падую собственной персоной и, отблагодарив доктора и Беттину за их заботы, увезла меня в Венецию.

Перед расставанием прослезившийся доктор подарил мне свою самую большую драгоценность – мощи не помню уж какого святого. Возможно, я хранил бы их и до сегодняшнего дня, если бы они не были оправлены в золото. Благодаря последнему обстоятельству смогло произойти чудо, выручившее меня в дни нужды.

Впоследствии, когда я приезжал в Падую для продолжения занятий в университете, то неизменно останавливался у сего доброго священника, хотя мне и было досадно видеть около Беттины этого болвана Кордиани, собиравшегося жениться на ней. Я не мог простить себе, что предрассудок, от коего, впрочем, я скоро избавился, принудил меня оставить ему цветок, который легко можно было сорвать самому.

Какая картина для меня, имевшего лишь пятнадцать лет от роду и допускавшегося сим старцем быть немым свидетелем этих эротических сцен! Бесстыдная мать поощряла сопротивление юной особы и даже осмеливалась поучать старика, который не решался опровергать ее внушения и лишь сдерживался, чтобы не запустить в нее первым попавшим под руку предметом. В таковом состоянии гнев брал у него верх над вожделением, и, когда они уходили, ему оставалось лишь утешаться философскими рассуждениями.

Благодаря соучастию в этих сценах я завоевал расположение сего вельможи. Он допустил меня к своим вечерним собраниям, на которые, как я уже говорил, съезжались престарелые дамы и рассудительные кавалеры. Он говорил мне, что в подобном обществе я постигну науку несравненно более глубокую, чем философия Гассенди; эту последнюю я изучал тогда по его рекомендации вместо осмеиваемого им учения Аристотеля. Сенатор сделал мне некоторые наставления, кои я должен был соблюдать, присутствуя при собраниях людей, с удивлением смотревших на юношу моих лет. Он дозволил мне говорить лишь в том случае, если надобно ответить на прямой вопрос, и ни при каких обстоятельствах ни в чем не высказывать своего мнения, поскольку в моем возрасте его вообще не должно иметь.

Я получил письмо от графини де Мон-Реаль, которая приглашала меня приехать к ней в имение, называвшееся Пазеан.

Отправившись туда на Пасху, я нашел там немногочисленное общество, составившееся из старшего в семье графа Даниэля, женатого на некой графине Гоцци, а также молодого откупщика[15], только что сочетавшегося с крестницей старой графини, и его свояченицы.

Совершенно незнакомая мне доселе фигура новобрачной вызвала у меня живейший интерес, и хотя сестра ее была много красивее, я оказался более чувствителен к неопытности, видя здесь больше чести в достижении цели.

Сия новобрачная лет восемнадцати или двадцати обращала на себя внимание всего общества своими притворными манерами. Чрезмерно говорливая, державшая в памяти множество изречений, которые часто вставляла совершенно не к месту, набожная и настолько влюбленная в своего мужа, что даже не умела скрыть огорчения, когда он слишком красноречиво посматривал на ее сестру, она и во многом другом казалась крайне комичной. Муж ее был вертопрахом, который, может быть, и любил жену, но, подчиняясь требованиям хорошего тона, считал себя обязанным выказывать безразличие, и к тому же из тщеславия забавлялся тем, что давал ей поводы для ревности. В свою очередь, и она, боясь прослыть дурочкой, старалась изображать равнодушие. Хорошее общество стесняло ее как раз потому, что ей хотелось казаться созданной для него.

Когда я нес вздор, она с вниманием слушала меня и смеялась в самых неподходящих местах. Ее неловкости и странности возбуждали во мне желание более близкого знакомства, и я принялся волочиться за нею.

Все мои усилия, знаки внимания, даже обезьянство, – все открыто указывало окружающим на мои намерения. Донесли мужу, но он лишь острил по этому поводу и даже подзадоривал меня соблазнить его жену. Через пять или шесть дней моих усиленных ухаживаний, прогуливаясь как-то со мною по саду, она с бесцеремонностью объявила о причинах своего беспокойства поведением мужа. Я отвечал в дружеском тоне, что самый подходящий способ заставить его исправиться – это не замечать его внимания к свояченице и прикинуться влюбленной в меня. Стремясь с большей убедительностью склонить ее к моему предложению, я присовокупил, что сие весьма трудно и нужно обладать немалым умом, дабы сыграть столь двусмысленную роль. Я коснулся чувствительного места, и она уверила меня, что устроит все наилучшим образом, хотя на самом деле выказала и в этом свойственную ей неловкость.

Когда мы оставались наедине в аллеях сада и нас никто не мог увидеть, я старался заставить ее играть условленную роль, но она всякий раз убегала и присоединялась к обществу, так что при моем появлении меня называли не иначе как неловким охотником. Улучив подходящую минуту, я упрекал ее, доказывая, сколь она играет на руку своему мужу. Однако на одиннадцатый или двенадцатый день, в самом разгаре моих глубокомысленных рассуждений, она совершенно сбила меня с толку, заметив, что я, как священник, не могу не знать, что всякая любовная связь – это смертный грех; что Бог все видит и она совсем не хочет навлечь на себя проклятие или же быть вынужденной признаться духовнику в прегрешении со служителем церкви. Мое возражение, что я не священник, она парировала вопросом, относятся ли мои намерения к числу грехов. Не имея храбрости отрицать это, я решил прекратить попытки.

Ко мне вернулся покой, и мое новое поведение было незамедлительно отмечено за столом. Любивший пошутить старый граф во всеуслышание сказал, что, по всей видимости, дело закончилось. Однако фортуна все-таки услужила мне, и вот какую развязку получила вся эта интрига.

В праздник Вознесения общество отправилось с визитом к знаменитости итальянского Парнаса синьоре Бергали. Вечером, когда мы собирались возвращаться в Пазеан, моя очаровательная откупщица пожелала ехать в четырехместном экипаже, где уже сидели ее муж и сестра, в то время как я был один в превосходной коляске. К моим громким протестам противу сего знака недоверия присоединилось все общество, убеждавшее ее не делать мне такого афронта[16]. Наконец она уступила, и я велел вознице ехать самой короткой дорогой. Он отделился от остальных и направился через Секинский лес. Когда мы отъезжали, небо было безоблачно, однако менее чем через полчаса, как это нередко случается в южных странах, собралась гроза.

– О боже! – воскликнула моя откупщица. – Мы попадем в грозу!

– Да, – отвечал я, – хотя у коляски есть верх, дождь испортит ваше красивое платье.

– Мне не жаль платья, я боюсь грома.

– Заткните уши.

– А молния?

– Возница, отвезите нас куда-нибудь под крышу.

– Ближайшие дома не менее чем в полулье[17] отсюда, сударь, и, пока мы доберемся, гроза кончится.

Он спокойно продолжал ехать своей дорогой, и вот уже засверкали одна за другой молнии, а откупщица стала сильно дрожать. Полился обильный дождь. Я снял свой плащ, чтобы закрыть нас спереди, и в тот же миг, ослепленные вспышкой, мы увидели, как в ста шагах ударила молния. Лошади стали на дыбы, а мою бедную спутницу охватили спазматические конвульсии. Она бросилась на меня и крепко прижалась; я же наклонился, чтобы поправить сбившийся плащ, и, воспользовавшись благоприятным случаем, приподнял ее платье. Она пыталась сопротивляться, но в эту минуту раздался новый удар грома, заставивший ее оцепенеть. Стараясь укрыть нас обоих плащом, я привлек ее к себе, и благодаря этому движению, совпавшему с толчком экипажа, она упала на меня в самом благоприятном положении. Не теряя времени и сделав вид, что хочу поправить часы в кармане панталон, я приготовился к штурму. Поняв, что если сразу же не помешать мне, то не останется никаких средств к защите, она сделала усилие, но, сдерживая ее, я сказал, что, если она не примет вид потерявшей чувства, возница обернется и все увидит. Я предоставил ей удовольствие называть меня нечестивцем, подлецом и всеми другими именами, которые она могла только вспомнить. Победа была полной и не оставляла желать ничего лучшего. Дождь продолжал лить потоками, в лицо дул крепкий ветер. Вынужденная оставаться в том же положении, она стала жаловаться, что я обесчещу ее, так как возница может все заметить.

– Я слежу за ним, он и не думает оборачиваться. Кроме того, мы закрыты плащом. Будьте благоразумны и изобразите обморок, я все равно не отпущу вас.

Она, по всей видимости, смирилась и спросила, неужели меня не страшит молния. Успокоенная ответом и чувствуя мой экстаз, она осведомилась, кончил ли я. С улыбкой я возразил, что еще нет и просил бы ее согласия до самого конца грозы.

– Соглашайтесь, или я сброшу плащ.

– Ужасный человек, из-за вас я буду несчастна до конца своих дней! Но теперь-то вы удовлетворены?

– Нет.

– Что же еще?

– Тысячу поцелуев.

– Почему я так несчастна?!

– Скажите, что прощаете меня, и признайтесь: вам было приятно со мной?

– Вы сами знаете. Я вас прощаю.

Тогда я возвратил ей свободу, однако позволив себе при этом некоторые вольности.

– Я хочу слышать, что вы любите меня.

– Нет, вы безбожник, и вас ждет ад.

Наконец в природу вернулось спокойствие. Целуя ей руки, я сказал, что возница ничего не видел и она может не беспокоиться, а кроме того, я излечил ее от страха перед грозой. Она отвечала, что, во всяком случае, до сих пор ни одна женщина не излечивалась подобным способом.

– За тысячу лет это должно было случиться миллионы раз. Даже более. Садясь в коляску, я на то и рассчитывал, ведь у меня не оставалось никаких других средств добиться вас. Не огорчайтесь, ни одна боязливая женщина не смогла бы на вашем месте сопротивляться.

– Конечно, но теперь я буду ездить только с мужем.

– И поступите весьма нерассудительно, ведь он не догадается успокоить вас таким же лекарством.

– Это справедливо, с вами узнаёшь много необычного, но все-таки мы больше не будем ездить наедине.

Беседуя таким манером, мы приехали в Пазеан на час раньше остальных. Моя красавица сразу же сбежала и заперлась в своей комнате, а я тем временем рылся в кошельке, чтобы найти экю[18] для возницы, который стоял, улыбаясь.

– Чему ты смеешься? – спросил я его.

– Вы сами знаете.

– Вот тебе дукат[19], и смотри не болтай.

За ужином только и говорили о грозе, и откупщик, знавший боязливость своей жены, сказал, что теперь я, уж конечно, никогда не соглашусь ехать вместе с нею. «А я и тем более, – поспешила добавить откупщица. – Он безбожник, который отпускает шуточки, даже когда гремит гром».

Эта женщина с такой ловкостью избегала меня, что я не имел более случая остаться наедине с нею хотя бы на минуту.

Возвратившись в Венецию, я нашел свою добрую бабку пораженной болезнью и поэтому был вынужден прервать все свои обычные занятия, так как слишком любил ее и боялся упустить малейшую возможность позаботиться о ней. Она не могла оставить мне никакого наследства, ибо отдала уже все, что имела когда-то. И тем не менее после ее смерти мне пришлось переменить свой образ жизни.

По прошествии месяца я получил от матушки письмо, в котором сообщалось, что, не предполагая возвращаться в Венецию, она решилась оставить арендуемый ею дом и уведомила о своих намерениях аббата Гримани, советам которого я и в будущем должен неукоснительно следовать. Ему же поручалось продать всю обстановку и поместить меня, равно как и моих братьев и сестру, в хороший пансион. Я почел своим долгом явиться к синьору Гримани, дабы уверить его в своей полной готовности исполнить любое приказание.

За дом было уплачено до конца года, но, зная, что у меня скоро не будет своего жилища, а вся мебель пойдет с молотка, я решил не стеснять себя излишней экономией. Постельное белье, так же как фарфор и ковры, я уже продал и теперь набросился на зеркала, кровати и прочее. Я нисколько не сомневался в том, что сие будет расценено самым неблагоприятным для меня образом, но дело касалось наследства моего отца, на которое мать не имела никаких прав. А что до моих братьев, то у нас в будущем оставалось достаточно времени для объяснений.

Через четыре месяца пришло второе письмо от матушки. Оно было помечено Варшавой и содержало в себе еще один конверт. Вот что я прочел:

«Здесь, мой дорогой сын, я свела знакомство с одним ученым францисканцем[20] из Калабрии, выдающиеся качества которого заставляют меня вспоминать о Вас всякий раз, когда я имею честь принимать его. Еще год назад я говорила ему, что у меня есть сын, предназначающий себя для церкви, но мои средства слишком недостаточны для этого. Он ответствовал, что сей сын станет и его собственным, если я смогу добыть для него у королевы место епископа.

Исполненная веры в Божественное провидение, я бросилась к ногам Ее Величества, и королева соблаговолила написать своей дочери, королеве неаполитанской, благодаря чему сей достойный прелат и был назначен папой на епископство в Марторано. Как и обещано, он возьмет Вас, мой сын, с собою, когда будет проезжать через Венецию в середине будущего года. Он пишет Вам об этом сам в прилагаемом здесь письме. Незамедлительно ответьте ему и адресуйте Ваше письмо мне. Он поможет Вам достичь самых высших церковных степеней, и вообразите себе мое удовольствие, когда через двадцать или тридцать лет я буду иметь счастие видеть Вас не меньше чем епископом! А в ожидании его прибытия о Вас позаботится аббат Гримани. Благословляю Вас».

Письмо епископа было написано по-латыни и повторяло то, о чем сообщала матушка, с добавлением, что он задержится в Венеции не долее трех дней.

Сии два послания вскружили мне голову. Прощай, Венеция! Уверенный в том, что впереди меня ждет блестящее будущее, я не испытывал ни малейших сожалений о покидаемом мною отечестве. Надобно отбросить суету, говорил я себе, и отдаться великому и основательному. Синьор Гримани расхваливал такой выбор и заверял, что не пожалеет сил, дабы найти для меня хороший пансион, где бы я приготовлялся к прибытию епископа.

Синьор Малипьеро также полагал, что в Венеции, ведя рассеянный образ жизни, я буду лишь попусту терять драгоценное время. Тогда же он дал мне совет, который я запомнил на всю жизнь. «Знаменитое правило стоиков „Доверься Богу“, – сказал он, – можно с абсолютной точностью истолковать следующим образом: отдавайся тому, что приготовила для тебя судьба, если не испытываешь к сему неодолимого отвращения».

В этом и состояла наука синьора Малипьеро, ибо он был истинным ученым, хоть и штудировал лишь книгу нравственной природы человека. Впрочем, скоро случилось одно происшествие, показавшее мне несовершенство всего сущего и стоившее для меня его расположения.

Сенатор почитал себя великим знатоком физиогномики[21], и когда ему казалось, что он видит на лице юноши знаки особого предназначения, то полагал своим долгом наставлять избранника на истинный путь.

В мое время при нем состояло трое любимцев, для образования которых он делал все возможное. Кроме меня, это были: уже известная читателю Тереза Имер и дочь гондольера Гардела, лицо которой выделялось поразительной красотой. Проницательный старик учил ее танцам и любил говорить по этому поводу, что шар никогда не попадет в лузу, если его не подтолкнуть. Впоследствии сия юная особа под именем Августы блистала при штутгартском дворе и в 1757 году была первой любовницей герцога Вюртембергского. Последний раз я видел ее в Вене, где она и умерла два года назад. Муж ее, Микель Агата, отравился вскоре после сего.

Однажды сенатор пригласил нас всех троих к обеду и по окончании трапезы, как обычно, пошел отдохнуть. Маленькая Гардела, которая была тремя годами младше меня, отправилась на урок, и мы остались с Терезой одни. Я был очень доволен этим, хотя до сих пор еще не пытался любезничать с нею. Мы сидели близко друг от друга, спиной к дверям, и, не помню уж, по какому поводу, нам понадобилось удостовериться в несходстве нашего телосложения. Однако же в самый интересный момент сильнейший удар тростью, а за ним и второй принудили нас оставить сие занятие недоконченным, а я во избежание дальнейших неприятностей обратился в бегство, оставив плащ и шляпу. Через четверть часа оба этих предмета были принесены престарелой экономкой сенатора вместе с запиской, в которой мне предписывалось и близко не подходить ко дворцу его превосходительства. Я тут же написал ответ: «Вы ударили меня под влиянием раздражения и поэтому не можете сказать, что преподали мне урок. Я смогу простить Вас, лишь забыв, что Вы умный человек, а забыть это невозможно».

Я думаю, сей вельможа был прав в своем неудовольствии представившимся ему зрелищем, но поступил он весьма неосторожно, так как слуги легко догадались о причине моего изгнания, и весь город смеялся над этой историей. Конечно, он не осмелился ни в чем упрекнуть Терезу, однако она не пыталась просить о моем помиловании.

* * *

Синьор Гримани объявил мне о прибытии епископа, который остановился в монастыре францисканцев Сан-Франческо де Паоло. Аббат решил сам представить меня как своего любимого воспитанника, словно, кроме него, обо мне некому было позаботиться.

Я увидел перед собой красивого монаха с епископским крестом, доставшимся ему в тридцать четыре года по милости Бога, Святейшего престола и моей матушки. Стоя на коленях, я получил благословение и поцеловал у него руку. После этого он обнял меня и назвал по-латыни своим дорогим сыном.

В дальнейшем мы говорили только на этом языке, и я сначала подумал, что, будучи калабрийцем, он стыдится говорить по-итальянски. Однако же, обратившись к аббату Гримани, епископ опроверг мои подозрения. Он сказал, что не может сейчас взять меня и я должен ехать в Рим один, а его адрес получу в Анконе от францисканского монаха Лазари, который также снабдит меня деньгами для сего путешествия. «Из Рима мы уже вместе поедем через Неаполь в Марторано, – продолжал епископ. – Завтра приходите ко мне пораньше, и после мессы мы разделим утреннюю трапезу».

На следующий день с восходом солнца я пришел к епископу. После мессы и шоколада он три часа подряд наставлял меня в катехизисе[22]. Я понял, что совсем не понравился ему, но сам был доволен им, ибо надеялся, что он откроет мне путь к высшим церковным степеням.

По отъезде сего доброго епископа синьор Гримани отдал мне оставленное им письмо, которое я должен был вручить в Анконе отцу Лазари. Синьор Гримани также сказал, что отправит меня вместе с венецианским послом, каковой отбывает в ближайшее время, и поэтому я должен собраться как можно скорее.

Накануне отъезда синьор Гримани отсчитал мне десять цехинов, коих, по его мнению, было вполне достаточно, чтобы прожить положенное для карантина время в Анконе, после чего вообще не предполагалась какая-либо надобность в деньгах. Впрочем, ему было неизвестно истинное состояние моего кошелька, а лежавшие в нем сорок новеньких цехинов давали мне некоторую уверенность. Я уехал, исполненный радости и не чувствуя никаких сожалений.

Смертный, избавившийся от нерешительности, каким бы способом это ни произошло, непременно испытывает облегчение. Мне показалось, что Альбано явился подать единственный в моем положении совет. Я поспешно оделся, завязал все свое имущество в платок и бегом отправился на тартану. Через час подняли якорь, а уже утром судно вошло в небольшой истрийский порт Орсару. Все сошли на берег, чтобы осмотреть город, не заслуживающий, впрочем, сего наименования.

Молодой францисканец, которого все называли братом Стефано, а шкипер, почитатель св. Франциска, взял из милости, подошел ко мне и спросил, не болен ли я.

– Отец мой, мне тяжко.

– Пойдемте со мной завтракать к одной из наших благочестивых женщин, и вам станет легче.

Прошло уже тридцать шесть часов, как в мой желудок не попадало ни крошки, и к тому же бурное море за ночь порядочно очистило его. В довершение я безмерно страдал от своего любовного недуга, не говоря уже о том угнетенном состоянии, в коем пребывал мой дух. Да оно и немудрено – ведь у меня не было ни обола![28] Я чувствовал себя настолько подавленным, что даже не имел сил не желать чего-нибудь, и потому совершенно машинально последовал за францисканцем.

В качестве представления он сказал хозяйке, что везет меня в Рим, где я приму обет святого Франциска. Сей обман показался мне ужасным святотатством, и в любом другом случае я бы не стерпел его. Добрая женщина накормила нас превосходной рыбой, которую мы запили восхитительным рефоско[29]. Пока мы завтракали, пришел один священник и сказал, что мне нет надобности ночевать на тартане и я могу воспользоваться у него доброй постелью и обедом, в случае если на следующий день неблагоприятный ветер помешает нам отплыть. Я без колебаний согласился и, поблагодарив набожную хозяйку за еду, пошел с этим священником осмотреть город. Вечером он отвел меня к себе и потчевал отменным ужином, приготовленным его экономкой, которая села за стол вместе с нами и показалась мне довольно привлекательной. Рефоско у священника было еще лучше и заставило меня забыть о всех моих несчастьях. Я беседовал с ним даже не без веселости, и он захотел прочесть мне поэму собственного сочинения. Однако, не в силах более держать глаза открытыми, я сказал, что охотно послушаю его на следующий день.

После десяти часов глубочайшего сна экономка, поджидавшая, когда я пробужусь, принесла мне кофе. Сия особа показалась мне очаровательной, но, увы, состояние мое не позволило выразить это наилучшим образом.

Проникшись искренним расположением к гостеприимному хозяину и желая внимательно выслушать поэму, я изгнал печаль, и замечания мои на стихи привели его в такой восторг, что он пожелал угостить меня еще и чтением своих идиллий. Дабы не показаться невежливым, я был вынужден с благодарностью восприять и сию новую напасть. Мы провели вместе весь день. Экономка оказывала мне самые явные знаки внимания, и я убедился, что она, без сомнения, не осталась равнодушной ко мне. Для доброго священника день пронесся с быстротой молнии благодаря красотам, обнаруженным мною в его стихах, откровенно говоря более чем посредственных. Зато для меня время показалось чрезвычайно медлительным, тем более что красноречивые взгляды экономки, несмотря на мое печальное состояние, заставляли нетерпеливо ожидать ночи. Таков уж мой темперамент, что я отдаюсь наслаждению даже в тех обстоятельствах, когда на здравый взгляд все должно повергать в отчаяние.

Наконец вожделенная минута наступила. Сия милая девица оказалась уступчива лишь до известного предела, и я, встретив сопротивление желанию своему отдать в полной мере должное ее прелестям, достойно оставил поле сражения и безмятежно уснул. Однако же дело на этом не кончилось, так как утром, подавая мне кофе, она милым кокетством вновь возбудила во мне чувства и сказала, что не уступает мне лишь из страха быть пойманной. Для нас со священником день прошел как нельзя лучше, а вечером моя красавица, оставив свои опасения, подарила мне два сладостных часа, несколько омраченных мерами предосторожности, которые пришлось предпринять в подобных обстоятельствах. А на следующий день я уже покинул сей гостеприимный дом.

Брат Стефано развлекал меня до самого вечера разговорами, которые показывали невежество и плутовство, прикрытые личиной простодушия. Он выложил передо мной все подаяния, полученные в Орсаре, – хлеб, вино, сыр, колбасы, варенья и шоколад. Многочисленные сумки, надетые на его святое одеяние, были полны провизии.

– А у вас есть деньги? – спросил я.

– Сохрани меня Бог! Наш славный орден требует прежде всего не прикасаться к деньгам. Да если бы я и решился брать их, то получил бы одну или две монетки, в то время как еды дают в десять раз больше. Поверьте мне, святой Франциск был человек великого ума.

Сей монах пригласил меня быть его сотрапезником и очень гордился, что я оказал ему эту честь.

Подойдя к Анконе, тартана всю ночь лавировала и пристала лишь утром. Этот порт был бы совсем плох, если бы не устроенная в нем плотина. Я заметил любопытное обстоятельство: в Адриатике на северном берегу много портов, а на противоположном один или два. По всей вероятности, море отступает к востоку и через три или четыре столетия Венеция соединится с материком.

Нас поместили в старом лазарете и объявили, что будут держать на карантине двадцать восемь дней, потому что Венеция приняла два корабля из Мессины, где недавно свирепствовала чума. Я попросил комнату для меня и брата Стефано, чем он был безмерно доволен. Также я взял у евреев кровать, стол и несколько стульев, обязавшись уплатить за все по истечении карантина. А монаху моему нужна была лишь солома. Я думаю, догадайся он, что без него я умер бы от голода, ему не показалось бы столь лестным жить вместе со мной. Один из матросов, надеявшийся на мою щедрость, пришел спросить, где мой сундучок. Я отвечал, что не имею представления, и он вместе со шкипером усердно разыскивал его. Альбано немало развеселил меня, когда стал извиняться, что забыл взять мой сундучок, и обещал непременно доставить оный через три недели.

Францисканцу предстояло провести со мной все двадцать восемь дней, и он рассчитывал жить за мой счет, хотя на самом деле был послан Провидением для того, чтобы поддерживать мое существование. У него имелось провизии для нас обоих на восемь дней, однако мне надо было думать о том, что делать дальше.

Имея это в виду, я после ужина в трогательных словах нарисовал ему картину моего положения и сказал, что до Рима нуждаюсь абсолютно во всем, но зато там получу место секретаря по рассмотрению прошений. Вообразите себе мое удивление, когда сей олух расчувствовался, выслушав рассказ о моих злоключениях.

– Я согласен доставить вас в Рим. Но умеете ли вы писать?

– Вы смеетесь надо мной!

– Но вот я, которого вы видите перед собой, умею только написать свое имя. Правда, я могу писать обеими руками.

– Мне казалось, вы священник.

– Нет, я монах. Мне полагается служить мессу, и поэтому я должен уметь читать. Святой Франциск, коего я всего лишь недостойный сын, вовсе не знал букв и никогда не служил мессу. Но раз вы умеете писать, то завтра мы напишем от моего имени всем особам, которых я укажу, и, ручаюсь, нам будет чем полакомиться до конца карантина.

Назавтра он целый день продержал меня за письмами, коих я написал восемь, ибо, по преданию его ордена, считалось, что монах, не получивший милостыню у семи дверей, должен с надеждой стучаться в восьмую, где его непременно удовлетворят. Поскольку брат Стефано уже однажды проделал путешествие в Рим, ему были известны все дома сердобольных почитателей св. Франциска, равно как и настоятели всех богатых монастырей. Мне пришлось написать тем, кого он назвал, не упуская ни одной продиктованной им лжи. Он также велел подписаться за него, поскольку, если бы сделал это сам, подлог сразу проявился бы. По его настоянию я расцветил все письма, даже те, которые адресовались женщинам, латинскими изречениями, а на мои к этому возражения он лишь грозился лишить меня еды. Посему я и решил не противиться его желаниям. Он велел написать настоятелю иезуитов[30], что не хочет обращаться к капуцинам[31] – истинным безбожникам, из-за чего и сам святой Франциск не мог терпеть их. Я напрасно говорил ему, что во времена этого святого не было ни капуцинов, ни францисканцев, – он лишь называл меня невеждой. Я был уверен, что его примут за сумасшедшего и ничего не пришлют, но ошибся. Провизия явилась в неимоверном изобилии, и каждый день мы получали более, чем нужно на шесть человек. Все оставшееся мы отдавали нашему сторожу, который имел многочисленную семью.

Наконец явился приор[32] и объявил, что мы свободны.

Я договорился с братом Стефано встретиться на бирже, а сам пошел вместе с евреем, которому был должен за пользование мебелью, в монастырь францисканцев, где отец Лазари дал мне десять цехинов и римский адрес моего епископа.

Заплатив еврею, я отправился в трактир и скудно пообедал, но, когда выходил оттуда, на свое несчастье, повстречал шкипера Альбано, который обругал меня самыми последними словами за мой обман с сундучком. Мне удалось смягчить его рассказом о своих злоключениях, и, кроме того, я еще дал расписку в том, что не имею никаких претензий. Затем я купил пару башмаков и редингот[33], после чего встретился со Стефано и объявил ему о своем желании поклониться Лоретской Богоматери. Я обещал ждать его там три дня, чтобы вместе идти в Рим. Он отвечал, что не хочет проходить через Лорето и что я еще пожалею о своем пренебрежении милостями святого Франциска. Тем не менее я на следующий день отправился в путь, находясь в совершенном здравии.

Я пришел в святой город уставшим до изнеможения, поскольку впервые в жизни проделал пешком пятнадцать миль по неимоверной жаре. Пил я одну лишь воду, так как старое вино, которое употребляют в этой местности, жгло мне внутренности. Должен заметить, что, несмотря на все мои страдания, я не был похож на бродягу.

На второй день я причастился в Святом доме, а третий употребил на то, чтобы рассмотреть все наружные украшения сего дивного святилища. Следующим утром, с самого раннего часа, я вновь пустился в путь, истратив пока лишь три паоло[34] на парикмахера.

Пройдя полдороги до Мачерато, я нагнал брата Стефано, который шел с величайшей неторопливостью. Он очень обрадовался мне и рассказал, что отправился из Анконы на два часа позднее меня и делает в день только по три мили, нимало не смущаясь тем, что сие путешествие, которое даже пешком легко совершить за неделю, займет у него два месяца. «Я хочу, – объяснил он, – прийти в Рим свежим и здоровым. Мне незачем спешить, и, если вы расположены путешествовать вместе со мной, святой Франциск не преминет позаботиться о нас обоих».

Этот бездельник был мужчиною лет тридцати, с рыжими волосами, крепкого телосложения – истинный крестьянин, который сделался монахом единственно ради того, чтобы жить в праздности. Я отвечал на его приглашение, что, имея спешное дело, не могу составить ему компанию. «Я готов пройти сегодня вдвое больше, – заявил он на это, – если вы согласитесь взять отягощающий меня плащ». Предложение показалось мне забавным, я надел его плащ, а он – мой редингот. После сего переодевания мы являли собой столь комическое зрелище, что смешили всех встречавшихся на дороге. Его плащ тянул не менее поклажи мула. В нем была дюжина карманов, и все полные, да еще пристежная сумка сзади, которую он называл батикуло и которая содержала вдвое, чем остальные карманы, вместе взятые. Хлеб, вино, мясо, свежее и соленое, цыплята, яйца, сыр, ветчина, колбасы – все можно было найти там и жить этим не менее двух недель.

Когда я рассказал ему, как меня принимали в Лорето, он ответил, что если бы я попросил у монсеньора Карафы письмо во все приюты до Рима, то и везде было бы так же.

– Но все приюты, – добавил он, – прокляты святым Франциском, потому что там не принимают нищенствующих монахов, да они нам и бесполезны, так как слишком далеко отстоят друг от друга. Для нас лучше дома почитателей нашего ордена.

– А почему вы не останавливаетесь в своих монастырях?

– Не такой уж я дурак. Во-первых, меня не примут без отпускного свидетельства, которое они всегда требуют. Я даже рискую попасть в тюрьму, ведь это же самые отпетые негодяи. А во-вторых, там не так удобно, как у наших благодетелей.

На мой вопрос, почему у него нет отпускного билета, он рассказал, как угодил в тюрьму и бежал оттуда, и вся его история была наполнена ложью и нелепицами. Сей беглый монах являл собой дурака, который почитает всех остальных еще глупее себя. Однако же в его дурости было какое-то тонкое лукавство. Не желая казаться ханжой, он впадал в откровенное бесстыдство и, ради того чтобы рассмешить своих слушателей, позволял себе отвратительные непристойности. Он был совершенно равнодушен к прекрасному полу единственно по изъяну темперамента, однако хотел, чтобы сие почиталось в нем как добродетель воздержания. Касательно сего предмета все представлялось ему достойным насмешки, и когда он входил хотя бы в легкое опьянение, своими непотребными вопросами вгонял всех в краску, а сам лишь пуще смеялся.

За сто шагов от дома того благотворителя, которого брат Стефано пожелал удостоить своим посещением, он взял у меня тяжелый свой плащ, а войдя, благословил всех, и каждый поцеловал у него руку. Хозяйка просила отслужить мессу, и монах благосклонно согласился. Когда же, улучив удобную минуту, я шепнул ему на ухо: «Разве вы забыли, что мы сегодня завтракали?», он сухо ответил мне: «Это не ваше дело».

Я не решился возражать, однако, участвуя в сей мессе, был немало удивлен, когда понял, что он не знает обряда. Но это было еще не самое поразительное. Отслужив кое-как мессу, он принялся исповедовать весь дом, и каждый получил отпущение грехов, за исключением хозяйской дочери, очаровательной девицы двенадцати-тринадцати лет. Он при всех разбранил ее и пригрозил ей адом. Пристыженная бедняжка залилась слезами. Я пожалел ее и не мог удержаться, чтобы во всеуслышание не назвать Стефано лицемером и погубителем сей молодой особы. На мой вопрос, как можно было не отпустить ей грехи, он вполне хладнокровно отвечал, что не может нарушить тайну исповеди. Я не хотел даже есть, твердо решившись отделаться от этого мошенника. Выходя, мне пришлось взять один паоло за отслуженную им мессу, то есть исполнить жалкую роль его казначея.

Как только мы оказались на большой дороге, я сказал ему, что ухожу один, так как с ним недолго попасть и на галеры. В запальчивости я назвал его подлецом и невеждой. Он возразил мне, что это лучше, чем нищий, и получил за это пощечину, на которую ответил ударом палки. Однако же я вмиг обезоружил его, а сам поспешил в сторону Мачераты. Через четверть часа ехавший налегке в Толентино возчик предложил подвезти меня за два паоло, на что я с охотой согласился. Истратив шесть паоло, можно было доехать и до Фолиньо, однако бережливость заставила меня отказаться от сего. Я превосходно себя чувствовал и подумал, что с легкостью дойду пешком до Вальчимары. Но пришел туда лишь через пять часов и совершенно обессиленный. Несмотря на крепость моего организма, пяти часов ходьбы было достаточно, чтобы свалить меня с ног, так как в детстве я никогда не ходил пешком даже на одно лье.

Утром я встал отдохнувшим и был готов отправиться в путь. Но здесь новое несчастие – я вспомнил, что оставил свой кошелек с семью цехинами на столе в толентинском трактире. Вообразите мое положение! Не будучи уверен, что получу деньги обратно, я не решился возвратиться. В кошельке осталось все мое состояние, за исключением нескольких медных монеток, завалявшихся в кармане. Я заплатил то немногое, что причиталось с меня, и с отчаянием в сердце пустился в путь, направляясь в Червало. Я был уже не далее одного лье от этого места, когда, пытаясь перепрыгнуть канаву, растянул себе ногу и был принужден сесть у обочины дороги, ибо мог надеяться лишь на помощь какого-либо путника.

По прошествии получаса появился крестьянин с ослом и за один паоло доставил меня в Червало. Мы приехали к человеку самого злодейского вида, и тот, взяв два паоло вперед, пустил меня в дом. Я просил лекаря, но получил ответ, что он будет лишь на следующий день. Мне дали отвратительный ужин, после чего я лег в постель, которая могла напугать самого отчаянного храбреца. Я надеялся подкрепиться сном, но именно здесь мой злой гений приготовил для меня адские страдания.

Через некоторое время явились трое, с виду заправские бандиты, вооруженные карабинами. Они говорили на каком-то непонятном жаргоне и, не обращая на меня ни малейшего внимания, громко переругивались. Изрядно выпив, они до полуночи орали песни и только перед рассветом улеглись на охапках соломы. К моему величайшему удивлению, совершенно пьяный хозяин стал укладываться вместе со мной. Чувствуя непреодолимое отвращение быть рядом с подобным существом, я просил его уйти, но он, изрыгая ужасающие богохульства, отвечал, что весь ад не может помешать ему спать в собственной постели. Мне ничего не оставалось, как дать ему место, и на мое восклицание «Боже! К кому я попал?» услышал в ответ, что нахожусь в доме самого честного из полицейских приставов Его Святейшества папы римского.

Едва улегшись, сей омерзительный тип вынудил меня защищаться, и сильнейшим ударом я свалил его с кровати. Однако же он поднялся и возобновил свои наглые попытки. Чувствуя, что не смогу от него отбиться, я встал и с трудом доволокся до стула, на коем был вынужден провести остаток ночи. С рассветом ночные гости подняли моего мучителя и, опохмелившись и поорав во всю глотку, взяли свои карабины и ушли.

Я же, оставшись в одиночестве, провел еще мучительный час, понапрасну призывая кого-нибудь. Наконец вошел маленький мальчик и, получив монетку, согласился сходить за лекарем. Сей последний, осмотрев меня, сказал, что для выздоровления потребуется три-четыре дня. Он советовал перебраться в гостиницу, и я охотно согласился. Там я сразу же лег в постель. Положение мое было таково, что мысль о выздоровлении внушала мне лишь страх. Чтобы заплатить хозяину, у меня было только одно средство – продать свой редингот. Под гнетом обстоятельств пришлось признаться самому себе, что если бы я не вступился за обиженную девицу, то не попал бы в столь печальное положение, и, следовательно, моя горячность была совершенно неуместна. Если бы я мог поладить с францисканцем… если бы то и если бы это… словом, все «если», разрывающие душу несчастного, который прикидывает в своей голове так и эдак и не может найти никакого выхода. Однако, должен признаться, для молодого человека размышления, вызванные несчастьем, оказываются не без пользы – они приучают его думать.

Наутро четвертого дня, чувствуя себя, как и предсказывал лекарь, способным передвигаться, я решил просить сего честного человека продать мой редингот. Прискорбная необходимость – ибо приближалось время дождей. Но я был должен пятнадцать паоло хозяину и четыре – лекарю.

Как раз в ту минуту, когда я договаривался с сим последним о столь пагубной для меня продаже, в гостиницу вошел брат Стефано и сразу принялся хохотать как сумасшедший.

Я был поражен словно громом и просил лекаря оставить меня наедине с монахом.

Объясните мне, любезный читатель, как в подобных обстоятельствах не впасть в суеверие! Я ни минуты не сомневался в том, что брат Стефано выручит меня из беды, и кем бы он ни был послан, лучше всего покориться, ибо судьба избрала его, дабы сопроводить меня в Рим.

«Тише ходишь – здоровее будешь», – изрек монах, как только мы остались одни. Ему понадобилось пять дней на ту дорогу, которую я проделал за один, но он чувствовал себя лучше прежнего и не подвергся никаким неприятностям. По дороге он узнал, что секретарь венецианского посольства лежит больной в гостинице.

– Я захотел навестить вас, а теперь, поскольку вы уже в добром здравии, мы можем вместе двинуться в Рим. Чтобы сделать вам приятное, я согласен проходить в день по шесть миль. Забудем все – и скорее в путь.

– Это невозможно, я потерял кошелек и должен двадцать паоло.

– Мы найдем их во имя святого Франциска.

Он возвратился через час – и с кем бы вы думали? – с моим презренным приставом, который тут же сказал, что, если бы я объявил о своей должности, он непременно оставил бы меня в своем доме. «Я дам тебе сорок паоло, если ты устроишь мне покровительство твоего посланника. И ты должен написать в этом расписку».

Все совершилось за четверть часа – я получил деньги, расплатился с долгами, и мы со Стефано вышли.

Был лишь час пополудни, когда, приметив недалеко у дороги жалкий домишко, монах сказал: «До Коллефьорито еще очень далеко, нам лучше всего заночевать здесь». Я напрасно пытался убедить его, что тут будет совсем неудобно; все мои протесты были бесполезны, и пришлось уступить его желанию. В доме мы нашли дряхлого и тощего старика, валявшегося на куче тряпья, двух отвратительных женщин лет тридцати-сорока, трех совершенно голых детей, корову и гнусного пса, ни на минуту не перестававшего лаять. При виде сей очевидной нищеты корыстный монах не только не подал им милостыню, но, напротив, во имя святого Франциска напросился ужинать. Старик велел женщинам сварить курицу и достать бутылку, которую он хранил уже двадцать лет, но, едва произнеся это, закашлялся столь сильно, что едва не испустил дух. Монах подошел к нему и обещал скорое исцеление от святого Франциска. Из сострадания к их бедности я хотел идти в Коллефьорито один и дожидаться там брата Стефано, но женщины уговорили меня остаться. Через четыре часа принесли курицу, которая не поддалась бы и зубам волка, а в поданной бутылке оказался чистый уксус. Потеряв терпение, я схватил батикуло моего монаха и вынул оттуда все потребное для доброго ужина.

Мы все поели с отменным аппетитом, после чего нам устроили из свежей соломы две просторные постели, и уже в темноте мы улеглись. Не прошло и пяти минут, как монах закричал, что к нему легла женщина, и в тот же миг я почувствовал объятия другой. Хотя я отталкивал ее, бесстыдница не отступалась, и пришлось подняться. Тут на меня бросилась собака и загнала обратно на солому. Тем временем монах отбивался с криками и руганью, а пес яростно лаял, заглушая надрывный кашель старика. Наконец защищенный тяжелой одеждой Стефано вырвался из объятий мегеры, схватил свою большую палку и принялся колотить ею направо и налево. Одна из женщин закричала, после чего внезапно воцарилась тишина. Собака, которую он, несомненно, прикончил, уже не лаяла, не кашлял и старик. Дети спали, а женщины, испугавшись любезностей монаха, попрятались по углам. Остаток ночи мы провели в полном спокойствии.

Как только рассвело, я поднялся, и Стефано последовал моему примеру. Осмотревшись вокруг, мы с крайним удивлением обнаружили, что женщины исчезли, а старик лежит, не подавая признаков жизни, с синяком на лбу. Я указал на него францисканцу и выразил опасение, уж не убил ли он его. «Вполне может быть, – отвечал монах, – но сей грех был непреднамеренным». Затем он взял свой батикуло и страшно рассердился, найдя сей огромный карман совершенно пустым. Зато я был просто счастлив, ибо боялся, что женщины отправились за помощью, дабы схватить нас; исчезновение же нашей провизии успокоило меня, – несомненно, они просто спрятались, чтобы не отвечать за кражу. Я с живостию описал монаху всю опасность нашего положения, и мне удалось внушить ему достаточно страха, чтобы заставить убраться из этого места. Пройдя небольшое расстояние, мы повстречали возницу, направлявшегося в Фолиньо. Я убедил Стефано воспользоваться сей оказией, дабы отъехать как можно дальше. Добравшись до селения, мы позавтракали и без затруднений нашли крестьянина, который за сущую безделицу довез нас в Пизиньяно. Там один благочестивый человек предложил нам ночлег, и я спал, уже совершенно не опасаясь быть схваченным.

На следующий день мы рано пришли в Сполето, где у брата Стефано было два доброжелателя, и, чтобы не давать ни одному из них причины для ревности, он осчастливил обоих. У первого нас по-княжески потчевали обедом, а ко второму мы отправились на ночлег и ужин. Этот человек был богатым виноторговцем и отцом многочисленного семейства. Он угостил нас восхитительным ужином, в котором ничто не оставляло бы желать лучшего, если бы францисканец, уже зарядившийся во время обеда, не опьянел окончательно. Придя в таковое состояние, решил он получше угодить хозяину, выдумывая всякие пакости о том человеке, у которого мы обедали. Когда монах дошел до того, что назвал его вором, а его вина – подкрашенной водой, я опять не стерпел и сказал ему, что сам он первейший враль и мерзавец. Хозяин с хозяйкой успокаивали меня, приговаривая: «Ну как же нам не знать своего соседа!», но монах швырнул в меня салфеткой, и его пришлось увести спать и запереть на ключ в отдельную комнату.

Утром я встал пораньше и рассудил за лучшее уйти одному, но в это время явился проспавшийся Стефано и стал уговаривать меня не портить добрые отношения и не сердиться друг на друга. Оставалось лишь покориться судьбе, и мы отправились в путь. В Соме хозяйка таверны, женщина редкой красоты, угостила нас отменным обедом с восхитительным кипрским вином, которое привозили ей венецианские почтальоны в обмен на превосходные трюфели, кои они с выгодой продавали в Венеции. Я оставил у этой женщины частицу своего сердца.

Трудно описать мое негодование, когда в двух милях от Терни проклятый монах показал мне небольшой мешок с трюфелями, которые он в благодарность за гостеприимство украл у нашей очаровательной хозяйки. Он обобрал ее не менее чем на два цехина. Кипя гневом, я вырвал у него мешок и заявил, что полагаю своим долгом непременно возвратить похищенное. Однако негодяй отнюдь не хотел расставаться со своею добычею. Он бросился на меня, и началась настоящая потасовка. Фортуна не замедлила сделать свой выбор – монах замахнулся палкой, но я успел опрокинуть его в канаву и оставил валяться там. Возвратившись в Терни, я написал прекрасной трактирщице письмо с извинениями и отослал похищенные трюфели.

Из Терни я пешком добрался в Ортиколо, где остановился посмотреть красивый старинный мост, и затем возница за четыре паоло отвез меня в Кастель-Нуово, откуда я дошел до Рима. Я прибыл в сию древнюю столицу мира первого сентября, ровно в девять часов утра.

В кармане у меня было лишь семь паоло, и по этой причине ничто не привлекало моего внимания – ни красивый въезд в город у Порта-дель-Пополо[35], ни площадь того же имени, ни изукрашенные порталы храмов. Я сразу же направился к Монте-Маньянополи, где, согласно адресу, должен был найти своего епископа. Мне сказали, что он уже два дня как уехал и оставил для меня приказание следовать за ним в Неаполь. Назавтра туда отправлялась карета. Я не заботился осматривать Рим и оставшееся до отъезда время провел в постели. Моими спутниками оказались трое крестьян, и за все время я не сказал им и двух слов. Шестого сентября я был уже в Неаполе.

Выйдя из кареты, я тотчас же пошел по данному мне адресу – епископа там не оказалось. В монастыре францисканцев, куда я обратился за помощью, сказали, что он уехал в Марторано, но никто не мог ответить, оставил ли для меня епископ какие-нибудь указания. Так я оказался один в громадном городе, с восемью карлино[36] в кармане, без единого знакомства и не зная, где приклонить голову. Но судьба призывала меня в Марторано, и я был полон решимости добраться туда, тем более что оставалось преодолеть всего двести миль.

Несколько экипажей как раз отправлялись в Козенцу, но их хозяева, узнав, что я еду совсем без вещей, соглашались взять меня, лишь получив деньги вперед. Бесспорно, это была здравая предосторожность, но мне-то надобно было попасть в Марторано. Я решился идти пешком и, отбросив стыд, просить в пути пищу и ночлег, как это делал преподобный брат Стефано.

Прежде всего я устроил небольшую трапезу, истратив четверть своей наличности. Разузнав, что мне надо идти по Салернской дороге, я направился в Портичи и по прошествии полутора часов достиг сего места. Усталость уже давала знать о себе, и ноги, не советуясь с головой, привели меня прямо к трактиру, где я спросил комнату и ужин. Мне подали превосходное кушанье, а ночь я провел с величайшим удобством в прекрасной постели. Утром я сказал хозяину, что останусь обедать, и отправился осматривать королевский дворец. У входа ко мне подошел услужливого вида человек, одетый в восточный костюм, и предложил показать все достопримечательности дворца. Мое положение было таково, что я уже ни от чего не отказывался и посему с признательностью поблагодарил его.

Во время разговора я упомянул, что приехал из Венеции. На это он отрекомендовался уроженцем Занты, или, как он выразился, моим подданным. Понимая истинную цену его комплимента, я лишь слегка поклонился.

– У меня есть,– сказал он,– превосходный левантийский[37] мускат[38], и я охотно уступлю его вам по сходной цене.

– Не отказываюсь. Но в мускатах я разборчив.

– И совершенно правы. У меня он самого лучшего качества, и, если вы почтите вашего покорного слугу, мы отведаем его за обедом.

– С величайшей охотой.

– Могу предложить вам также самос и цефалонийское[39]. Кроме того, у меня есть довольное количество разных минералов – купороса, киновари, сурьмы, а также сто квинталов ртути.

– И все это здесь?

– Нет, в Неаполе. Тут у меня только мускат и ртуть.

– Я возьму и ртуть.

Вполне естественное побуждение, а отнюдь не стремление обмануть толкает еще не привыкшего к бедности юношу упоминать в разговоре с богатым человеком о своих средствах, ибо он просто стыдится нужды. Во время беседы я вспомнил об амальгаме[40] ртути, свинца и висмута[41], дающей увеличение ртути на четверть. Я подумал, что если греку неизвестен сей способ, то можно будет извлечь из этого выгоду. Однако же прямо предложить ему мой секрет для покупки казалось мне чересчур неловким. Надо поразить его чудесным увеличением ртути, и тогда дело будет сделано. Обман – это порок, но честную хитрость можно почитать за осмотрительность разума. Конечно, подобная добродетель сходна с мошенничеством, и поэтому тот, кто при нужде не умеет пользоваться ею с благородством, заслуживает лишь презрения.

Осмотрев дворец, мы вернулись в трактир. Грек пригласил меня к себе и велел поставить два прибора. В соседней комнате я увидел большие бутылки муската и десятифунтовые сосуды с ртутью. Я уже решился, как мне действовать, и попросил моего нового знакомца продать одну бутыль ртути. Договорившись о часе обеда, грек отправился по своим делам, а я унес ртуть к себе и пошел к аптекарю купить по два с половиной фунта свинца и висмута. Затем я возвратился и приготовил свою амальгаму.

Мы весело отобедали, грек был очень доволен, что его мускат чериго[42] пришелся мне по вкусу. Между прочим он спросил, зачем я покупаю ртуть. «Вы можете узнать это, придя в мою комнату», – отвечал я. Он последовал за мною и увидел свою ртуть, разлитую в две бутылки. Тут же у него на глазах я наполнил его прежний сосуд, и он был чрезвычайно поражен тем, что у меня осталась еще четверть сего количества. Я лишь рассмеялся его удивлению. Потом, позвав слугу, велел пойти к аптекарю и продать мою ртуть. Через минуту слуга возвратился и подал мне пятнадцать карлино. Я возвратил ошеломленному греку его бутыль со ртутью, поблагодарил за доставленную возможность получить лишние деньги и не забыл сказать, что завтра утром уезжаю в Салерно. «Но сегодня мы сможем вместе поужинать?» – спросил он.

Мы отправились прогуляться к Везувию и беседовали о тысяче предметов, однако про ртуть не было сказано ни слова. Все же грек казался чем-то озабоченным. За ужином он сказал, что я вполне могу остаться еще на день и заработать сорок пять карлино на остальных трех бутылях. Я ответил ему с чувством, что не нуждаюсь в деньгах и проделал сей опыт единственно из желания позабавить его.

– В таком случае вы должны быть очень богаты.

– Нет, я работаю над получением золота, а это нам дорого обходится.

– Значит, вы не один?

– Да, вместе с дядюшкой.

– А зачем вам добывать золото? Вполне достаточно и ртути. Скажите, ради бога, можно ли многократно увеличивать ее объем?

– К сожалению, нет. Если бы это было так, я обладал бы неисчерпаемым источником богатств.

Заплатив хозяину за ужин, я велел найти мне к завтрашнему утру экипаж с двумя лошадьми, чтобы ехать в Салерно. Потом поблагодарил грека за превосходный мускат и спросил его адрес в Неаполе, присовокупив, что через две недели мы встретимся снова, поскольку мне совершенно необходимо купить у него бочонок чериго.

На этом мы простились, и я отправился спать, вполне удовлетворенный своим дневным доходом и нимало не сомневаясь, что грек после бессонной ночи явится завтра покупать мой секрет. Во всяком случае, на первое время у меня теперь были деньги, а в будущем Провидение не могло не позаботиться обо мне.

Как я предполагал, грек был у меня с первыми лучами солнца, и я пригласил его выпить со мною кофе.

– С величайшим удовольствием, но не согласитесь ли вы, синьор аббат, продать мне ваш секрет?

– Когда мы встретимся в Неаполе…

– А зачем откладывать?

– Меня ждут в Салерно, да и секрет стоит немало. К тому же я почти не знаю вас.

– Это не причина. Здесь мне открыт кредит, и я могу заплатить наличными. Сколько вы хотите?

– Две тысячи унций[43].

– Согласен, но при условии, что я сам произведу увеличение моих тридцати фунтов с помощью тех веществ, которые вы укажете.

– Их здесь нет, только в Неаполе…

– Но если это металлы, достаточно поехать в Торре-дель-Греко, и там все найдется.

– А вас хорошо знают в Торре-дель-Греко? Мне не хотелось бы понапрасну терять время.

– Ваше недоверие обижает меня.

С этими словами он взял перо и, написав записку, подал ее мне. В ней значилось: «Выдать предъявителю сего пятьдесят унций золотом и отнести на счет Панагиоти».

Он сказал, что банкир живет в двухстах шагах от гостиницы, и настаивал, чтобы я самолично отправился к нему. Я не заставил долго упрашивать себя и получил пятьдесят унций. Возвратившись, я выложил деньги на стол и согласился ехать в Торре-дель-Греко, где мы завершим все дела. У него был собственный экипаж с лошадьми, он велел закладывать и уговорил меня взять деньги. Когда мы приехали, он написал мне в должной форме обязательство выплатить две тысячи унций после того, как получит от меня рецепт увеличения ртути на четверть без ухудшения ее чистоты, такой же, что и купленная у меня в Портичи.

После сего я назвал ему свинец и висмут, и мой грек сразу же отправился куда-то проделать сию манипуляцию собственными руками. Возвратился он к вечеру с печальным лицом:

– Я все испытал, однако ртуть получается не чистая.

– Но она совершенно такая же, что и в Портичи, – в обязательстве об этом говорится вполне ясно.

– Там записано: «без ухудшения ее чистоты». Однако, согласитесь, ведь этого же нет. Во второй раз она уже не поддается увеличению.

– Вы знали об этом. Если мы обратимся в суд, вы проиграете, но тогда секрет мой станет всем известен. Я не думал, что вы, сударь, способны так обмануть меня.

– Синьор аббат, я никогда еще никого не обманывал.

– Но разве вы не узнали от меня секрет? В Неаполе будут смеяться, а адвокаты неплохо заработают на этом деле. Я просто глупец, что доверился вашим обещаниям. Вот ваши пятьдесят унций, они мне не нужны.

Вынимая деньги, я умирал со страха, что он возьмет их, но грек ушел, даже не притронувшись к ним. Возвратился он вечером, однако мы сели за разные столы, хотя и в одной комнате,– война была объявлена. Впрочем, я не сомневался, что все кончится миром. Мы не сказали друг другу ни слова, но на следующее утро, когда я собирался ехать, он явился ко мне и на повторное мое предложение взять обратно пятьдесят унций сказал, что, напротив, я должен принять еще пятьдесят, но возвратить ему вексель[44]. Мы принялись убеждать друг друга, и по прошествии двух часов я сдался. Обедали мы уже вместе, как добрые друзья. При расставании он дал мне записку на свой склад в Неаполе для получения бочонка муската и подарил бритву с серебряной ручкой в роскошном футляре. Мы простились с наилучшими чувствами и совершенно удовлетворенные друг другом.

Приехав в Салерно, я провел там два дня, занимаясь пополнением своего гардероба и покупкой необходимых вещей. С сотнею цехинов в кармане я испытывал немалую гордость своим подвигом, в коем, как мне казалось, никто не мог упрекнуть меня. Чувствуя себя свободным и с достаточными средствами, чтобы явиться перед епископом в пристойном виде, а не как нищий, обрел я прежнюю свою веселость.

Из Салерно я выехал в обществе двух священников, которые направлялись по делам в Козенцу. Сто сорок две мили мы проделали за двадцать два часа. Достигнув сей калабрийской столицы, я на следующий день нанял небольшую повозку и продолжал путь в Марторано, с удивлением глядя на страну, в которой, несмотря на щедрость природы, была видна лишь самая крайняя бедность.

Я застал епископа Бернардо ди Бернарди сидящим за бедным столом и занятым бумагами. Согласно обычаю, я встал на колени, но он вместо благословения поднялся и заключил меня в свои объятия. Его чрезвычайно огорчил мой рассказ о том, как в Неаполе я не мог получить никаких сведений, но, узнав, что у меня нет никаких долгов, а здоровье в самом лучшем состоянии, он успокоился. Затем епископ усадил меня и велел слуге поставить третий прибор. В нашей трапезе участвовал еще священник, который, судя по его немногим словам, был величайшим невеждой. Его преосвященство занимал просторный, но дурно построенный дом, находившийся к тому же в плачевном состоянии. Обстановка была настолько скудной, что для моей постели бедный епископ оказался вынужден уступить мне один из своих матрасов! Обед просто испугал меня, чтобы не сказать большего. В остальном монсеньор был человеком недюжинного ума и, что еще ценнее, безупречной честности. К моему величайшему удивлению, его епархия, как он сказал, приносила ему лишь пятьсот дукатов в год, да еще, к вящему несчастью, у него было шестьсот дукатов долга. Он со вздохом добавил, что может радоваться только избавлению от когтей монахов, преследования коих были для него в течение пятнадцати лет истинным чистилищем. Его признания ужаснули меня. Я понял, что здесь отнюдь не земля обетованная и я буду ему лишь в тягость. Сам он также был огорчен, что не может предложить мне ничего лучшего.

Я полюбопытствовал, есть ли у него хорошие книги или общество образованных и благородных людей, среди которых можно с приятностью провести несколько часов. Он улыбнулся и отвечал, что во всей епархии нет положительно ни одного человека, умеющего писать без ошибок, а тем паче со вкусом или понятиями относительно изящной литературы; нет ни одной настоящей библиотеки, и никто не интересуется даже газетами. Однако же он обещал мне, что мы будем вместе упражняться в словесности, как только получатся заказанные в Неаполе книги.

Вполне возможно, это и не было пустым мечтанием, но как без хорошей библиотеки, без избранного кружка, без соревновательства и литературной переписки обосновываться в подобном месте, имея от роду всего восемнадцать лет? Добрый епископ, видя мою задумчивость и почти уныние от сей картины предстоящей жизни, почел своим долгом ободрить меня и уверил, что сделает все от него зависящее, дабы составить мое счастие.

На следующий день епископ должен был служить в соборе, и я мог увидеть всех духовных лиц, а также прихожан, заполнивших храм. Сие зрелище побудило меня окончательно решиться покинуть эту печальную страну. Казалось, я попал в стадо животных, рассерженных одним только моим видом. Сколь безобразны женщины! Какой тупой и грубый вид у мужчин!

Возвратившись в епископский дом, я заявил доброму прелату, что не чувствую призвания окончить здесь свои дни мученической смертью. «Благословите меня и отпустите с миром. А еще лучше – уйдем вместе, и, обещаю вам, мы непременно найдем счастье», – закончил я.

Предложение мое заставило его рассмеяться, и весь день смех еще несколько раз овладевал им. Но если бы он согласился, то не умер бы через два года во цвете лет. Этот честный человек понимал, насколько основательно мое отвращение, с сожалением признавая, что напрасно завлек меня сюда. Он считал себя обязанным обеспечить мое возвращение в Венецию, но, не располагая средствами и не зная, что я при деньгах, обещал лишь направить меня к одному горожанину в Неаполе, у которого я получу шестьдесят дукатов и смогу возвратиться в свое отечество. Я с благодарностью принял его вспомоществование и, поспешно достав из чемодана красивый футляр с подаренной греком бритвой, поднес оный епископу, прося принять в качестве сувенира. Лишь с величайшим трудом мне удалось уговорить его, поскольку сей прибор стоил как раз шестьдесят дукатов. Он уступил лишь после моей угрозы остаться. Епископ дал мне весьма лестное письмо к архиепископу в Козенцу с просьбой отправить меня в Неаполь. Так я и покинул Марторано, пробыв в нем лишь шестьдесят часов и сожалея об оставшемся там епископе, который со слезами на глазах посылал мне вослед тысячу благословений.

Архиепископ Козенцы, человек умный и состоятельный, поселил меня в своем доме. За столом я с горячностью восхвалял марторанского владыку, но не пощадил его прихожан, а заодно и всю Калабрию, причем с такой язвительностью, что архиепископ не мог удержаться от смеха, равно как и его гости, в числе которых были две дамы, украшавшие своим присутствием нашу трапезу.

Козенца – это город, где порядочный человек может найти для себя развлечения, поскольку там есть богатая знать, красивые женщины и достаточно сведущие люди, получившие образование в Неаполе или Риме. Я уехал оттуда на третий день с письмом архиепископа к знаменитому Дженовези.

Пятеро моих спутников с виду были похожи не то на корсаров, не то на записных грабителей. Посему я старался не показать им, что обладаю полным кошельком, и все время спал не раздеваясь – необходимая предосторожность в подобной стране.

Я прибыл в Неаполь 16 сентября 1743 года и не замедлил доставить по адресу письмо марторанского епископа, которое предназначалось синьору Дженнаро Поло в приходе Св. Анны. Этот человек, единственной обязанностью которого было вручить мне шестьдесят дукатов, прочтя письмо, объявил, что готов принять меня к себе в дом, дабы познакомить со своим сыном, также интересовавшимся поэзией. После обычных церемоний я согласился и, приказав доставить мой чемодан, устроился под сим гостеприимным кровом.

* * *

Заметив желание моих новых друзей доставить мне честь быть допущенным к руке Ее Величества Королевы, я поспешил ускорить приготовления к отъезду, поскольку, вне всякого сомнения, королева стала бы расспрашивать меня и пришлось бы сознаться, что я покинул бедного епископа и сбежал из Марторано. Помимо того, сия государыня знала мою матушку и могла бы сказать, что она теперь в Дрездене, а это было бы крайне неприятно дону Антонио, и вся изобретенная мной генеалогия оказалась бы повергнутой. Посему я счел за лучшее воспользоваться удобным случаем и уехать. На прощание дон Антонио подарил мне прекрасные золотые часы и вручил письмо к дону Гаспаро Вивальди, которого почитал лучшим своим другом. Дон Дженнаро отсчитал мои шестьдесят дукатов, а сын его просил писать ему и поклялся мне в вечной дружбе. Все провожали меня до самой кареты и, проливая вместе со мной слезы, напутствовали благословениями и добрыми пожеланиями.

Приехав в Капую, где нам предстояло провести ночь, мы остановились на постоялом дворе. Нас поместили в комнате с двумя кроватями, как зачастую принято в Италии. Неаполитанец обратился ко мне и сказал: «Значит, я буду иметь честь спать с синьором аббатом». Сохраняя совершенно серьезное выражение, я ответил, что он может выбирать по своему желанию, даже если хочет распорядиться и по-иному. Одна из дам, как раз та, которая мне особенно понравилась, улыбнулась, и я счел сие добрым предзнаменованием.

За ужином нас было пятеро, потому что, согласно обычаю, возница кормит своих путешественников и садится за стол вместе с ними. В поверхностном, как свойственно столь обыденным обстоятельствам, разговоре сохранялись благопристойность, остроумие и хороший тон. Любопытство мое возбудилось. После ужина я вышел и, найдя нашего возчика, спросил, кто такие мои спутники. «Этот синьор – адвокат, – отвечал он, – а одна из дам – его супруга, не знаю, какая именно».

Возвратившись после этого в комнату, я из вежливости лег первым, чтобы дамы могли без стеснения разоблачиться, а утром встал прежде всех и не возвращался до тех пор, пока меня не позвали к завтраку. Нам подали отменный кофе, который я усиленно расхваливал, на что самая привлекательная из дам обещала такой же в продолжение всего путешествия. После завтрака явился цирюльник, и адвокат стал бриться; закончив с ним, нахал предложил мне свои услуги, однако я отказался. Он возразил на это, что носить бороду неопрятно, и удалился.

Когда мы разместились в экипаже, неаполитанец заметил, что все цирюльники отличаются наглостью.

– Надо еще доказать, – заметила красавица, – действительно ли носить бороду – нечистоплотно. Я думаю, этот цирюльник просто глуп.

– И к тому же, – сказал я, – разве у меня есть борода?

– По-моему, да, – ответила она.

– Дорогая жена, – сказал адвокат, – тебе лучше помолчать. Возможно, синьор аббат направляется в Рим, чтобы стать капуцином.

Его острота заставила меня рассмеяться, но, не желая оставаться в долгу, я парировал тем, что у меня пропало такое желание при виде его супруги.

– О! Вы ошибаетесь, моя жена, наоборот, обожает капуцинов, и, чтобы понравиться ей, вы должны изменить свои намерения.

Сии фривольные предметы повлекли за собой всякие другие. Так за приятной беседой мы провели весь день. Вечером остроумный и непринужденный разговор послужил нам возмещением отвратительного ужина, поданного в Гарильяно. Зародившееся во мне чувство усиливалось благодаря сердечности той, которая пробудила его.

На следующий день, как только мы разместились в экипаже, милая дама, обратившись ко мне, спросила, намереваюсь ли я задержаться в Риме до возвращения в Венецию. Я ответил, что, не имея никаких знакомств, опасаюсь остаться там в тоскливом одиночестве.

– У нас любят иностранцев, – возразила она. – Я не сомневаюсь, вы произведете отличное впечатление.

– В таком случае, мадам, надеюсь, вы позволите мне засвидетельствовать вам мое почтение.

– Вы окажете нам честь, – ответил за нее адвокат.

Я не сводил глаз с его очаровательной жены – она покраснела, но казалось, не замечала моего пристального взгляда и продолжала беседу. День прошел не менее приятно, чем предыдущий. Мы остановились в Террачине, где нас поместили в комнате с тремя кроватями: двумя узкими и одной большой, стоявшей посредине. Естественно, что сестры должны были спать вместе и поэтому заняли широкую кровать. Они улеглись, пока мы с адвокатом беседовали, сидя к ним спиной.

Адвокат нашел свою постель по приготовленному уже ночному колпаку. Оставшаяся для меня стояла не далее одного фута[45] от большой, и я заметил, что предмет моих вожделений оказался с моей стороны, и без всякого самодовольства счел сие плодом не только чистой случайности.

Я потушил свет и лег, перебирая в голове мысли, в которых не смел признаться даже самому себе и которые тем не менее никак не мог отогнать. Напрасно призывал я сон. Едва различимый свет, позволявший видеть постель этой очаровательной женщины, не давал мне сомкнуть глаз. Кто знает, на что бы я решился в конце концов (я боролся с собой уже целый час), если бы не увидел вдруг, как она села на постели, осторожно спустила ноги, обошла кровать с другой стороны и легла к своему мужу, который, по всей видимости, продолжал мирно спать, потому что не было слышно никаких шорохов.

С чувством досады и отвращения призывал я к себе Морфея, а проснувшись на рассвете, увидел прекрасную непоседу на своем месте. Я встал и, поспешно одевшись, вышел, оставив всех погруженными в глубокий сон. Возвратился я только к самому отъезду. Адвокат и обе дамы уже ждали меня в экипаже.

Красавица моя томным голосом посетовала, что на сей раз я не отведал ее кофе. В ответ я лишь упомянул о пользе утренних прогулок и старательно избегал ее взгляда. Сделав вид, что у меня болят зубы, я погрузился в молчание.

Когда мы проезжали Пиперно, она нашла предлог, чтобы назвать мое недомогание притворным, и упрек сей был мне приятен, поелику подавал надежду на объяснение, к чему, несмотря на досаду, я столь стремился.

Всю вторую половину дня я продолжал молчать, и так до самой Сермонеты, где нам предстояло провести ночь. Мы приехали очень рано, день был превосходный, и синьора заявила, что охотно совершит небольшую прогулку. При этом она любезно попросила меня составить ей компанию. Я, естественно, согласился, тем более что хороший тон и не допускал отказа. Муж следовал за нами вместе с ее сестрой, но в достаточном отдалении. Как только мы отошли от них, я осмелился спросить, почему она решила, что моя зубная боль притворна.

– Откровенно говоря, – ответила она, – из-за того, как вдруг вы совершенно переменились ко мне, и судя по тому старанию, которое вы прилагали, чтобы ни разу за весь день не взглянуть на меня. Зубная боль не может помешать учтивому обращению, и оставалось только предположить, что она вымышлена. Однако же никто из нас не мог дать вам повод к столь внезапной перемене.

– И все же, мадам, должна быть какая-то причина, и вы искренни только наполовину.

– Ошибаетесь, сударь, я вполне откровенна и если дала вам повод, то совершенно неумышленно. Сделайте милость, объясните, чем я вас обидела.

– Вовсе ничем. У меня ведь нет никакого права заявлять претензии.

– Но ваши права одинаковы с моими. В конце концов, вы пользуетесь теми же привилегиями, что и любой член добропорядочного общества. Говорите так же откровенно, как и я.

– Вы не знаете о причине или, вернее, делаете вид, что не знаете. Но согласитесь, мой долг не позволяет говорить о ней.

– Прекрасно. Наконец-то все сказано. Однако, если долг обязывает вас умолчать о причине вашей перемены, он в равной мере повелевает и не проявлять своих чувств. Деликатность требует иногда от воспитанного человека скрывать свои переживания. Конечно, это не всегда приятно, но зато, несомненно, всегда более достойно.

Мудрое сие рассуждение заставило меня покраснеть от стыда, и с признанием собственной вины я поцеловал ее прекрасную руку.

– Я на коленях умолял бы простить меня, если бы не боялся скомпрометировать вас.

– Забудем это, – ответила она, и взгляд ее выражал совершенное прощение.

Опьяненный счастьем, вознесся я от печали к радости столь быстро, что за ужином адвокат отпускал бесчисленные остроты по поводу моих зубов и исцелившей меня прогулки.

На следующий день мы обедали в Веллетри, откуда отправились заночевать в Марино. Там, несмотря на большое скопление войск, нас поместили в двух маленьких комнатах и подали пристойный ужин.

Хотя полученное мною доказательство и было мимолетным, но зато сколь нежным и искренним! В экипаже наши глаза говорили не о многом, однако язык достигал вершин красноречия.

Адвокат рассказывал мне, что едет в Рим по делам духовенства и остановится там у своей тещи, встречи с которой нетерпеливо дожидается его супруга, не видавшая свою матушку уже два года, с тех пор как вышла замуж. Сестра ее предполагала остаться в Риме и стать женой служащего из банка Св. Духа. Записав их адрес и получив приглашение, я обещал посвятить им все свободное от дел время.

За ужином красавица расхваливала мою табакерку и заявила мужу, что очень хотела бы иметь нечто подобное.

– Я куплю тебе точно такую же, моя дорогая, – ответил адвокат.

– Приобретите именно эту, – вступил я в разговор. – Я согласен отдать ее за двадцать унций, и вы заплатите их предъявителю написанного вашей рукой билета. Я должен эту сумму одному англичанину, и мне было бы весьма удобно расплатиться с ним таким образом.

– Ваша табакерка, синьор аббат, безусловно, стоит двадцати унций, но я согласен купить ее только за наличные. Если вы не возражаете против этого, мне будет очень приятно видеть ее в руках моей жены, для которой она послужит памятью о знакомстве с вами.

Жена его, догадавшись о моем несогласии с таковым предложением, спросила, почему бы и не написать нужный билет.

– Ах! – возразил адвокат. – Разве ты не понимаешь, что сей англичанин – чистая фантазия! Мы никогда не увидим его, а табакерка останется у нас навсегда. Моя дорогая, остерегайся этого аббата: он величайший плут.

– Никогда бы не подумала, что на свете существуют такие мошенники, – сказала она, посмотрев в мою сторону.

Когда человек влюблен, каждый пустяк приводит его в отчаяние или же, наоборот, возносит на вершину счастья. В комнате, где мы ужинали, стояла только одна кровать, и еще одна в небольшом соседнем кабинете, где не было даже двери. Дамы выбрали, конечно, кабинет, а мы с адвокатом должны были спать вместе, и он улегся первым. Как только сестры тоже легли, я пожелал им доброй ночи и, посмотрев на моего ангела, твердо решил не спать всю ночь. Легко представить мое негодование, когда, забираясь на кровать, я услышал скрип половиц, причем столь громкий, что даже мертвый и тот проснулся бы. Недвижимый, я ждал, пока заснет мой попутчик. Когда некий звук возвестил, что он весь перешел во власть Морфея, я попытался соскользнуть на пол с нижнего конца кровати. Скрип даже от сего малейшего движения разбудил его, и он протянул ко мне руку. Убедившись, что я на месте, адвокат опять заснул. Еще через полчаса новая попытка и те же препоны, так что в отчаянии я уже отказался от своих намерений.

Амур – самый коварный из богов, это само непостоянство. Когда все кажется потерянным, сей ясновидящий слепец готовит нам полный успех.

Я уже начал засыпать, отчаявшись добиться чего-нибудь, когда внезапно раздался ужасающий грохот. С улицы неслись выстрелы и душераздирающие крики. По лестницам вверх и вниз бегали какие-то люди. Наконец дошли до нашей двери и принялись стучать со страшной силой. Насмерть испуганный адвокат спрашивает, что бы это могло быть. Притворившись безразличным, я отговорился незнанием и просил не мешать мне спать. Однако оцепеневшие дамы умоляли нас зажечь свет. Я не спешу, тогда адвокат встает и отправляется за свечами. Тут поднимаюсь и я и, закрывая за ним дверь, нажимаю на нее с излишней силой. Замок защелкивается, а мы остаемся без ключа.

Я подхожу к дамам, чтобы успокоить их, и говорю, что, когда адвокат вернется, мы узнаем о причине всеобщего смятения, однако не теряю времени понапрасну и позволяю себе все доступные вольности, поощряемый к тому слабостью сопротивления. Несмотря на предосторожности, я все-таки несколько неумеренно опирался на мою красавицу – кровать провалилась, и мы все трое оказались на полу. Тем временем адвокат возвращается и стучит в дверь; сестра встает, я уступаю мольбам моей прелестной римлянки и на цыпочках подхожу к двери, намереваясь сообщить адвокату, что у нас нет ключа и мы не можем впустить его. Обе сестры стояли позади меня, я протягиваю руку, но чувствую, как ее решительно отталкивают, заключаю, что это сестра, и обращаюсь в другую сторону, уже с бóльшим успехом. Звук поворачивающейся ручки предупредил нас, что дверь сейчас откроется, и, как ни печально, мы были вынуждены возвратиться в свои постели.

Едва дверь растворилась, адвокат поспешил к испуганным бедняжкам в намерении успокоить их, но, увидев провалившееся ложе, непроизвольно расхохотался. Он позвал меня взглянуть, однако излишняя скромность помешала мне. Затем он рассказал, что тревога поднялась, когда отряд немцев напал на испанских солдат, расквартированных неподалеку отсюда. А через четверть часа уже не слышно было ни звука и восстановилось полнейшее спокойствие.

Похвалив мою невозмутимость, адвокат улегся в постель и вскоре заснул. Но я уже не смыкал глаз, и едва забрезжил день, поднялся, чтобы совершить омовения и переменить белье – это было совершенно необходимо.

Я вышел к завтраку и, пока мы пили кофе, сваренный в этот день донной Лукрецией лучше, чем обычно, приметил, что сестра ее обижена на меня. Но сколь слабым было впечатление сего неудовольствия по сравнению с тем восторгом, который возбуждали во всем моем существе радостное лицо и благодарные глаза моей очаровательной Лукреции!

В Рим мы прибыли очень рано и остановились завтракать в «Башне». Адвокат пребывал в прекрасном расположении духа, я последовал его примеру и расточал тысячи комплиментов, среди которых предсказывал ему рождение сына, шутками вынудив у супруга обещание исполнить это пророчество. Не забыл я и сестру моей обожаемой Лукреции и, чтобы расположить ее в свою пользу, наговорил ей бесчисленное множество приятностей и выказал столь дружескую в ней заинтересованность, что она была вынуждена простить мне падение кровати. Расставаясь, я обещал явиться к ним с визитом на следующий же день.

И вот я в Риме, пристойно одетый, с достаточным запасом звонкой монеты, украшенный драгоценностями и безделушками, имея уже некоторый опыт, а также рекомендательные письма. Я был абсолютно свободен, и годы позволяли мне надеяться на благосклонность фортуны благодаря некоторой смелости и располагающему лицу. Я обладал не красотой, но чем-то значительно лучшим – неким загадочным свойством, которое возбуждает в людях доброжелательность, и к тому же был готов на все. Я знал, что Рим – это единственный город, где человек, начав с пустого места, может достичь всего. Эта мысль поднимала мой дух и, должен признаться, необузданное самомнение, бороться с которым мешала мне неопытность, что во много раз приумножало мои надежды. Человек, призванный сделать карьеру в сей древней столице мира, должен быть хамелеоном, способным отражать все цвета окружающей атмосферы, истинным Протеем[46], готовым принять любое обличье. Он должен обладать изворотливостью, вкрадчивостью, быть скрытным, непроницаемым, часто – низким и в то же время вероломно-искренним, притворяясь, что знает много меньше, чем на самом деле, должен говорить всегда одинаково ровным тоном и в совершенстве владеть своим лицом, оставаясь холодным словно лед в те минуты, когда другой на его месте уже сгорал бы в огне. Если подобный образ жизни кажется ему отталкивающим, он должен покинуть Рим и искать удачи в другом месте. Не знаю, в укор себе или в похвалу, но могу сказать, что изо всех сих качеств я обладал только услужливостью. В остальном я был всего лишь интересным повесой, довольно породистым скакуном, совсем недрессированным или, вернее, плохо объезженным, что, впрочем, еще хуже.

Вечером я ужинал за табльдотом[47] в обществе римлян и иностранцев, скрупулезно следуя всему, что предписал мне аббат Джорджи. Там много говорили плохого о папе и министре-кардинале, по вине которого Церковное государство наводнено двадцатью четырьмя тысячами немцев и испанцев. Но более всего поразило меня то, что, невзирая на пятницу, ели скоромное. Впрочем, пробыв в Риме всего несколько дней, приходится многому удивляться, но очень быстро привыкаешь ко всему. Ни в одном другом католическом городе люди не чувствуют себя столь непринужденно касательно религиозных дел. Жизнь здесь совершенно свободна, хотя ordini santissimi[48] вызывают не меньший страх, чем знаменитые lettres de cachet[49] перед революцией, которая уничтожила их и показала миру характер французской нации.

Часто проводили мы целые ночи, шатаясь по улицам и изощряясь в придумывании всевозможных бесчинств. Одна из любимых наших шуток состояла в том, что мы отвязывали гондолы горожан и отпускали их по каналам на волю волн, с наслаждением предвкушая те проклятия, которыми будут осыпать нас утром. Нередко будили в превеликой спешке повивальных бабок и умоляли их бежать к какой-нибудь матроне, которая и беременна-то вовсе не была; то же самое проделывали с лекарями, заставляя оных мчаться полуодетыми к вельможам, не имевшим ни малейшей причины жаловаться на здоровье. Не обходили мы и священников, коих направляли соборовать мужей, мирно почивавших под боком у своих жен.

Лекарь явился с самого раннего утра и был очень доволен столь хорошим видом больного. Но когда синьор Дандоло объяснил ему причину сего, он с превеликим раздражением ответствовал, что это смертельно опасно, и пожелал узнать, кто именно позволил отменить его предписание. Тогда сам синьор Брагадино сказал:

– Человек, избавивший меня от удушливой ртути, понимает в медицине больше вас. – С этими словами он указал на меня.

Изгнанный лекарь разнес всю историю по всему городу; болезнь все более и более уступала, и когда один из родственников сенатора выразил сомнение, стоило ли лечиться у театрального скрипача, синьор Брагадино заставил его замолчать, сказав, что один музыкант может знать более всех лекарей Венеции и что он обязан мне жизнию.

Сенатор внимал мне как оракулу, равно как и оба его друга. Таковое пристрастие придало мне смелости, и я стал рассуждать как знаток физических наук и цитировал авторов, коих никогда не читал.

Синьор Брагадино имел слабость к абстрактным наукам и однажды сказал мне, что для молодого человека я знаю слишком много и, следовательно, во мне должно быть какое-то сверхъестественное начало. Он попросил меня открыть ему истину.

Вот что значит случай и сила обстоятельств! Не желая оскорблять его тщеславие отрицанием, я решился при обоих его друзьях сделать ему ложное и ни с чем не сообразное признание, будто с помощью цифр могу получать ответы на любые вопросы. Синьор Брагадино сказал, что это, без сомнения, тот самый Ключ Соломона, который невежественные люди называют каббалой[52].

– Ты обладаешь, – присовокупил он, – истинным сокровищем, и лишь от тебя самого зависит, как можно лучше воспользоваться оным.

– Не знаю уж, – ответствовал я, – как мне быть с моим даром, ибо ответы цифр иногда столь невнятны, что я почти решился никогда больше не прибегать к нему. Правда, только моя цифровая пирамида дала мне счастие узнать ваше превосходительство. На второй день свадьбы Соранцо я захотел узнать у своего оракула, не случится ли на балу какая-нибудь неприятная для меня встреча. Оракул ответил: уходи ровно в десять часов. Я исполнил это и встретил ваше превосходительство.

Слушатели мои словно окаменели. Потом синьор Дандоло попросил меня ответить на некий вопрос, суть коего известна ему одному.

– Весьма охотно, – сказал я, ибо надобно было платить за тот наглый обман, в который я столь опрометчиво ввязался.

Он написал вопрос, из коего не уразумел я ни единого слова, но мне не оставалось ничего другого, как придумать ответ, который для меня был нисколько не понятнее вопроса. Синьор Дандоло прочел его один, потом второй раз, все понял и безмерно удивился: «Это божественно! Неповторимо! Это истинный дар Небес!» Его восторг не мог не передаться остальным, и они стали спрашивать меня о всевозможных предметах, какие только могли себе вообразить. Все мои ответы казались им величайшим сокровищем.

Уверившись в возвышенности моей каббалистической науки, посчитали они небесполезным после вопросов о прошедшем использовать оную для познания настоящего и будущего. Мне же не составляло труда угадать нужное, ибо всегда я давал лишь двусмысленные ответы, так что оракул мой по примеру Дельфийского никогда не ошибался.

Я понял, сколь легко было древним жрецам обманывать невежественный мир. Да и всегда ловкие люди будут без труда дурачить простодушных.

С превеликой приятностию проводил я целые дни в обществе сих трех чудаков, почтенных как по своей честности и нравственным качествам, так и благодаря счастливым обстоятельствам рождения. Ненасытная страсть знать все больше и больше побуждала их запираться вместе со мною и проводить так по десять часов на день.

Вся Венеция ломала себе голову и не могла уразуметь, что оказалось общего между сими почтенными мужами возвышенного характера и строгой жизни и мною, вкусившим от всех наслаждений сего мира.

К началу лета синьор Брагадино был уже почти здоров и мог появиться в Сенате. Вот что он сказал мне накануне первого своего выезда:

– Кто бы ты ни был, я обязан тебе жизнию. Те, кто хотел сделать из тебя священника, адвоката, солдата и, наконец, скрипача, – всего лишь глупцы, не понявшие, с кем они имеют дело. Сам Бог велел твоему ангелу привести тебя в мои объятия. Я понял, кто ты. Если хочешь стать моим сыном, я буду считать тебя таковым до самой моей смерти. Комната твоя готова, вели перенести туда свои вещи. У тебя будет слуга, гондола в полном распоряжении, мой стол и десять цехинов каждый месяц. В твои года я получал от отца не более сего. Ты можешь не заботиться о будущем. Развлекайся. И можешь положиться на меня как на советчика и друга, что бы с тобой ни случилось.

С изъявлениями благодарности бросился я перед ним на колени, уже величая его отцом. Равно и он среди воспоследовавших объятий назвал меня своим дражайшим сыном.

Такова, любезный читатель, история моего счастливого преображения, благодаря которому переменил я низкое ремесло поденщика на положение вельможи.

Фортуна, пожелавшая явить образец своих деспотических капризов и осчастливившая меня неведомым для благоразумных людей способом, не смогла все-таки вкоренить в мою натуру систему умеренности и воздержания, которая прочно обеспечила бы мое будущее.

Пылкий характер, непреодолимая склонность к наслаждениям и независимости не позволили мне ограничить себя правилами умеренности, которых, казалось, требовало новое мое положение. Так я и продолжал жить, не считаясь ни с чем, что могло бы ставить пределы моим наклонностям, и, уважая закон, почитал себя выше всех предрассудков. Мне представлялось невозможным пользоваться совершенной свободой под властью аристократического правительства. Однако я ошибался: Венецианская республика, полагая своим первейшим долгом охранять самое себя, оказалась рабыней непререкаемой государственной необходимости. Ей приходится всем жертвовать ради этого долга, из-за которого и сами законы перестают быть неприкосновенными.

Однако прервем эти ставшие уже тривиальными рассуждения, ведь род человеческий, по крайней мере в Европе, убежден, что неограниченная свобода несовместима с общественным устройством. Я затронул сей предмет лишь для того, чтобы дать читателю понятие о моем образе жизни на земле отечества, где я вступил в этот год на путь, приведший меня в тюрьму для государственных преступников.

Достаточно богатый, одаренный от природы импозантной и приятной внешностью, отчаянный игрок, беззаботнейший из мотов, любитель поговорить, никогда не грешивший скромностью и не занимавший решительности, постоянно волочившийся за хорошенькими женщинами, отбивая их у незадачливых соперников, я мог приобрести среди окружавших меня людей одну лишь ненависть.

Месяца через три или четыре синьор Брагадино преподал мне еще один урок, значительно более наглядный. Как-то Завойский познакомил меня с одним французом по имени Аббади, который добивался у правительства места инспектора всех сухопутных сил Республики. Назначение сие зависело от сенатора, и я рекомендовал француза своему покровителю, который обещал оказать протекцию; однако случай помешал ему выполнить это обещание.

Оказавшись в необходимости раздобыть сто цехинов, чтобы заплатить долги, я обратился к синьору Брагадино с просьбой ссудить мне эти деньги.

– А почему бы, мой милый, не попросить об этой любезности господина Аббади?

– Я не решаюсь, отец мой.

– Решайся, полагаю, он охотно даст тебе в долг.

На следующий день я отправился к французу и, поговорив немного о незначительных предметах, обратился с просьбой оказать мне услугу. Он же не в самых вежливых выражениях попросил извинить его, объясняя свой отказ тысячей банальностей, которые всегда оказываются под рукой в тех случаях, когда не хотят исполнить просьбу. Во время разговора явился Завойский, и я, поклонившись ему, удалился, чтобы без промедления донести моему патрону о своем безуспешном демарше, и получил на это ответ, что у сего француза просто не хватает ума.

Как раз в этот день Сенат должен был обсуждать декрет о его назначении. Я же отправился по своим делам, а вернее, развлечениям и, вернувшись только после полуночи, лег спать, не повидав своего благодетеля. На следующий день пошел я пожелать ему доброго утра и между прочим упомянул, что собираюсь пойти поздравить новоиспеченного инспектора.

– Не обременяй себя, друг мой. Сенат уже отверг это предложение.

– Каким образом? Ведь Аббади еще три дня назад ни в чем не сомневался.

– Так оно и было, хотели решить в его пользу, но я почел необходимым выступить против и сказал, что принципы здравой политики не позволяют нам доверить столь важный пост иностранцу.

– Удивительно, ведь еще позавчера ваше превосходительство придерживались иного мнения.

– Совершенно справедливо, но тогда я не знал сего человека. Вчера я понял, что у него не хватает ума для должности, на которую он претендует. Разве может здравомыслящий человек отказать тебе в ста цехинах? Сия неосторожность стоила ему высокого положения и дохода в три тысячи экю.

Тем же утром я встретил Аббади в обществе Завойского. Француз был вне себя от ярости, оно и понятно.

– Если бы вы предупредили меня, – сказал он, – что сто цехинов помогут смягчить синьора Брагадино, я нашел бы способ добыть их.

– Будь у вас голова инспектора, об этом можно было легко догадаться.

Обида его, о которой он твердил всем вокруг, оказалась весьма полезной для меня. С тех пор все, кто искал помощи моего благодетеля, обращались прежде всего ко мне. Конечно, так было во все времена – покровительство министра достигается через его фаворита, а иногда и просто камердинера. Вскоре после сего происшествия все мои долги оказались уплаченными.

Зимой сего года я недели на две был порабощен страстию к одной юной и чрезвычайно красивой венецианке, которую отец выставлял для всеобщего восхищения в качестве танцовщицы на театре. Рабство мое, возможно, продлилось бы и долее, но Гименей освободил меня. Для нее сыскали мужа – французского танцовщика Бине, переделавшегося в Бинетти. Эта синьора Бинетти обладала редчайшим и удивительным качеством почти не меняться, несмотря на течение лет. Даже самые разборчивые любовники всегда видели ее молодой. Последним из них, кого она отправила на тот свет своими излишествами лет семь тому назад, оказался один поляк по имени Мощинский. Бинетти было тогда уже шестьдесят три года.

Жизнь, которую я вел в Венеции, могла бы почитаться счастливою, если бы я имел благоразумие воздерживаться от понтирования[53] на бассете[54]. В редутах сих дозволялось участвовать лишь патрициям, и то без масок и в подобающем сему сословию одеянии. Но я все-таки играл, хотя у меня не было ни достаточной осторожности воздержаться, когда фортуна мне не благоприятствовала, ни умения остановиться после хорошего куша.

* * *

К концу осени мой друг Фабрис представил меня одному семейству, словно самой судьбой созданному для услаждения ума и сердца. Дело было в деревне. Мы забавлялись играми, влюблялись, изощрялись в придумывании всяческих шуток. Иногда дело кончалось кровью, но общий тон не позволял ни на что обижаться; что бы ни случилось, всегда смеялись; приходилось обращать все в шутку, дабы не прослыть тупицей. У нас разваливались кровати и появлялись привидения. Девиц угощали конфетами, которые вызывали неудержимые петарды. Забавы сии заходили иногда слишком далеко, но в нашей компании полагалось над всем смеяться. И я не отставал от других. Но однажды со мной сыграли гнусную шутку, вдохновившую меня на ответ, прискорбные последствия которого положили конец мании, обуревавшей все наше общество.

Часто отправлялись мы прогуляться около одной фермы в полулье от дороги, но можно было сократить путь наполовину, перейдя по узкой доске через глубокий и грязный ров. Я всегда предпочитал именно эту дорогу, несмотря на страх наших красавиц, которые дрожали от ужаса, хотя я неизменно шел впереди и подавал им руку. В один прекрасный день, переходя первым, на самой середине я вдруг почувствовал, что доска уходит из-под ног, и оказался во рву, по шею в зловонной грязи. Несмотря на охватившую меня ярость, я был вынужден по общепринятому обычаю присоединить напускной смех к общему веселью, которое, впрочем, длилось не более минуты, поскольку шутка была отвратительная, и все общество единодушно согласилось на этом. Позвали крестьян, которые с трудом вытащили меня, являвшего самое жалкое зрелище. Расшитый золотом совершенно новый камзол, мои кружева, чулки – все было безнадежно испорчено. Впрочем, я смеялся громче других, хотя думал лишь о том, как бы отомстить самым жестоким способом. Чтобы распознать автора сей злой шутки, мне оставалось только подавить свои чувства и притвориться безразличным. Не было никаких сомнений в том, что доску подпилили. Поелику в этот раз я приехал всего на двадцать четыре часа и ничего не взял с собой, мне одолжили камзол, рубашку и все остальное. На следующий день я возвратился в город, а вечером опять присоединился к веселой компании. Фабрис, который был рассержен не меньше моего, сказал мне, что изобретатель ловушки, верно, чувствует себя виноватым и поэтому не решается признаться. Цехин, обещанный одной крестьянке за указание шутника, открыл мне все. Она поведала, что это был некий молодой человек, и сказала мне имя. Его отыскали, и еще один цехин, а в большей мере мои угрозы заставили юношу признаться, что за это ему заплатил синьор Деметрио, грек, бакалейщик[55], мужчина лет сорока пяти – пятидесяти, приятный и добродушный человек, которому я не сделал ничего плохого, за исключением, правда, того, что недавно отбил у него прелестную субреточку[56].

Довольный своим открытием, я ломал себе голову, стараясь придумать какую-нибудь шутку. Но чтобы месть моя была полной и законченной, надлежало изобрести такую проделку, которая превзошла бы выдумку моего бакалейщика. Как назло, воображение не предлагало мне ничего подходящего. Из сего затруднения выручили меня похороны.

Вооружившись ножом, я отправился после полуночи на кладбище. Я откопал мертвеца, которого только что похоронили, и отрезал, хотя и не без труда, руку по самое плечо; потом зарыл покойника и вернулся с рукой к себе в комнату. На следующий день, после ужина, со всей компанией я удалился в свою комнату и, вооружившись рукой, пробрался к греку и спрятался у него под кроватью. Через четверть часа является мой шутник, раздевается, гасит свет и забирается в постель. Дождавшись, пока он начнет засыпать, я потихоньку стягиваю с него одеяло. Он смеется и говорит: «Кто бы там ни прятался, иди назад и оставь меня в покое». Сказав это, он натянул одеяло обратно на себя.

Минут через пять я снова принялся за свое. Он же удерживал одеяло, но я тянул с силой. Тогда, севши на постели, он попытался схватить меня, но тут я и подсунул ему руку трупа. Полагая, что уже держит противника, грек со смехом стал тянуть к себе, однако и я несколько секунд крепко держал руку, а потом внезапно отпустил, и бакалейщик опрокинулся навзничь, не издав ни единого звука.

Сыграв свою роль, я тихонько вышел и незаметно вернулся к себе в комнату.

Рано утром шум по всему дому заставил меня проснуться. Не понимая, что происходит, я встал, и встретившаяся мне хозяйка дома сказала, что шутка моя превышает всякую меру.

– Да что же я такого сделал?

– Синьор Деметрио умирает.

– Разве я его убил?

Она ничего не ответила и ушла. Я несколько испугался, но решил в любом случае отговариваться полным неведением. В комнате грека я увидел все наше общество; все с ужасом смотрели на меня. Я уверял в своей невиновности, но мне просто смеялись в лицо. Вызванные по случаю происшествия протоиерей и церковный староста не соглашались хоронить руку и говорили, что я совершил величайшее преступление.

– Вы удивляете меня, ваше преподобие, – возразил я протоиерею, – как можно верить неосновательным суждениям, которые позволяют себе на мой счет без каких-либо к тому доказательств.

– Это вы, – заговорили разом все присутствующие, – только вы способны на подобную гнусность. Никто другой не осмелился бы сделать это.

– Я обязан, – добавил протоиерей, – составить протокол.

– Если вы так этого хотите, предоставляю вам полную свободу действий. Но знайте, что меня ничто не испугает.

Сказав это, я вышел.

За обедом при виде моего спокойствия и равнодушия мне сказали, что греку пустили кровь и он может уже двигать глазами, но речь и твердость движений еще не возвратились. На следующий день он заговорил, однако уже после моего отъезда я узнал, что он сделался слабоумен и подвержен припадкам. В таком плачевном состоянии он и оставался до конца своих дней. Участь его огорчила меня, но я утешался тем, что не имел намерения причинить ему столько несчастий и к тому же шутка его могла стоить мне жизни.

В тот же день протоиерей решил предать руку земле и одновременно послал в канцелярию тревизанского епископа формальное противу меня обвинение.

Мне надоели непрестанные укоры, и я возвратился в Венецию, а через пятнадцать дней получил предписание явиться в духовный суд. Я попросил синьора Барбаро осведомиться о причине вызова в сие страшное учреждение. Меня удивило, что действуют так, словно есть доказательства осквернения мною могилы, хотя на самом деле могли быть одни лишь подозрения. Однако дело заключалось совсем не в этом. Синьор Барбаро узнал, что некая женщина принесла на меня жалобу, требуя возмещения за насилие над ее дочерью. Она утверждала, будто я завлек ее дочь на Зуэкку[57] и злоупотребил силой. В качестве доказательства она присовокупляла, что из-за грубого обращения, которым я добился своего, дочь ее не встает с постели.

Это было одно из тех дел, которые часто затевают, чтобы ввести в расходы и неприятности даже совершенно невиновного. В насилии я был нисколько не повинен, но зато, как справедливо указывалось, основательно отлупил девицу. Я написал свое оправдание и просил синьора Барбаро не отказать в любезности передать оное секретарю суда.

Объяснение

Настоящим заявляю, что в такой-то день, встретив сказанную женщину с ее дочерью, я подошел к ним и предложил зайти в лимонадную лавку; девица не позволяла ласкать себя, и мать сказала мне: «Она еще нетронутая и правильно делает, что не дается без выгоды для себя». – «Если это правда, я отдам за дебют шесть цехинов». – «Можете удостовериться сами».

Убедившись посредством осязания в том, что, возможно, так оно и есть, я велел ей привести дочь после полудня на Зуэкку. Предложение мое было принято с радостью, мать доставила мне свою девицу к Крестовому саду и, получив шесть цехинов, ушла. Однако, как только я пожелал воспользоваться приобретенными правами, девица, наученная, как я полагаю, своей матерью, нашла способ помешать мне. Сначала сия уловка была не лишена приятности, но в конце концов я утомился и велел ей прекратить таковую игру. Она же с мягкостью ответила, что если у меня нет силы, то это не ее вина. Раздраженный сими словами, я заставил ее принять такую позу, которая доказывала как раз обратное; но она высвободилась, да так, что я оказался не в состоянии что-нибудь предпринять.

Тогда я привел себя в порядок, взял оказавшуюся поблизости палку от метлы и преподал ей урок, чтобы извлечь хоть какой-нибудь профит из шести цехинов, которые имел глупость заплатить вперед. Однако я не повредил ей ни рук и ни ног, поскольку старался наказывать ее только по задней части, где и должны находиться все знаки моего выговора. Вечером я заставил ее одеться и посадил в случайную лодку, на которой она благополучно возвратилась домой. Мать сей девицы получила шесть цехинов, сама она сохранила свою отвратительную девственность, а если я и виноват, то только в том, что поколотил бесчестную девку, воспитанную еще более подлой матерью.

Объяснение мое ничему не помогло, потому что судья знал девицу, и мать только смеялась, как ловко обвела меня. На вызов в суд я не явился; должны были дать приказ о моем аресте, но в том же суде получилась жалоба на осквернение могилы. Для меня было много лучше, что это второе дело не попало в Совет Десяти[58].

Хотя, в сущности, оно и являлось совершенным пустяком, но по церковным законам относилось к тяжелейшим преступлениям. Мне было приказано явиться через двадцать четыре часа в суд, где я сразу же оказался бы под арестом. Синьор Брагадино, не оставлявший меня добрыми советами, рекомендовал упредить беду и скрыться. Слова его показались мне весьма разумными, и, не теряя ни минуты, я занялся приготовлениями.

Никогда еще я не покидал Венецию с таким сожалением, как в этот раз, – у меня было несколько галантных интрижек самого приятного свойства, да и в игре фортуна тоже мне благоприятствовала. Друзья уверяли меня, что не позднее чем через год оба дела забудутся, поелику в Венеции все устраивается, лишь бы прошло некоторое время.

Я уехал с наступлением ночи и уже на следующий день остановился в Вероне. Там я не задержался, рассчитывая через два дня достичь Милана. Я был холост, ни с кем не связан, отлично экипирован, имел полный набор драгоценностей и, хотя не мог представить рекомендательных писем, обладал туго набитым кошельком, и здоровье мое омрачалось единственным недостатком – мне было всего двадцать три года.

Я почел за лучшее довериться г-ну де ла Э, который обедал у меня всякий день, не скрывая своей бедности. Этот умудренный годами и жизнию муж передал меня в руки искусного лекаря, бывшего к тому же еще и дантистом. Известные симптомы принудили его принести меня в жертву богу Меркурию[60], и сие лекарство не позволило мне выходить из комнаты в течение шести недель. Это было зимой 1749 года.

Пока я избавлялся от одной скверной болезни, де ла Э заразил меня еще худшей, коей я никогда не считал себя подверженным. Сей фламандец, оставлявший меня одного лишь на один час утром, дабы, как он говорил, сходить помолиться, превратил меня в святошу! И до такой степени, что вслед за ним я почел за счастие эту болезнь как средство ко спасению моей души. Несомненно, подобная перемена в моем рассудке была следствием ослабления организма из-за употребления ртути. Сей вредоносный металл столь притупил мой ум, что все прежние убеждения казались мне совершенно ложными. Я решился вести совсем другой образ жизни.

Де ла Э говорил мне о рае и делах потустороннего мира с такой убежденностью, словно побывал там собственной персоной, и сие даже не казалось мне смешным – настолько приучил он меня не доверяться рассудку.

В начале апреля месяца, совершенно излечившись от своего недуга и обретя прежнюю крепость, стал я каждодневно посещать со своим благодетелем храмы и не пропускал ни единой службы. С ним же проводил я вечера в кофейне, где неизменно собиралось веселое общество офицеров. Среди них выделялся один провансалец, который развлекал компанию всяческими фанфаронадами[61] и рассказывал о подвигах своих на поле брани под знаменами разных держав, главным образом испанскими. Поскольку он был занятен, то в виде поощрения все делали вид, что верят ему. Как-то, заметив мой пристальный взгляд, он спросил, не были ли мы ранее знакомы.

– Черт возьми, сударь, еще бы не знакомы! Разве вы забыли, что мы вместе сражались при Арбелах?[62]

Слова мои были встречены общим смехом, но фанфарон, нимало не смутясь, с живостью ответствовал:

– Но что здесь смешного? Я и на самом деле был там, и кавалер мог видеть меня. Кажется, я даже припоминаю его.

Затем, обратившись уже ко мне, он назвал полк, в котором мы оба служили, и мы тут же расцеловались, выразив обоюдное удовольствие вновь встретиться в Парме.

После сей истинно комической шутки я удалился в сопровождении моего неразлучного попечителя.

На следующее утро мы с ним еще сидели за столом, как в комнату вошел сей провансальский хвастун и, не снимая шляпы, заявил:

– Синьор Арбела, у меня к вам важное дело. Поторопитесь выйти со мной, а если вам страшно, можете взять кого хотите. Я всегда управлялся с полудюжиной противников.

Не отвечая на сие ни слова, я встал, вынул пистолет и, прицеливаясь, сказал с твердостию:

– Никому не позволено беспокоить меня в моей комнате. Извольте выйти, или я прострелю вам голову.

Мой храбрец выдернул из ножен шпагу и предложил мне стрелять. В ту же минуту де ла Э бросился между нами и стал отчаянно стучать ногами в пол. Явился хозяин и пригрозил офицеру, что позовет стражу, если тот сейчас же не уберется.

Офицер ушел, заявив, что я публично оскорбил его и он озаботится получить должную ему сатисфакцию столь же публично.

Опасаясь, как бы дело не приняло дурной оборот, стал я рассуждать с де ла Э о средствах к поправлению положения. Однако же нам недолго пришлось ломать голову – через полчаса явился офицер герцога Пармского с приказанием для меня незамедлительно прибыть к конному караулу, где старший по гарнизону майор де Бертолан хотел говорить со мной.

Я попросил де ла Э сопровождать меня в качестве свидетеля, дабы подтвердить как все сказанное мною в кофейне, так и происшедшее у меня в комнате.

У майора я застал нескольких офицеров. Среди них был и мой фанфарон.

Г-н де Бертолан, человек неглупый, увидев меня, слегка улыбнулся, а затем с самым серьезным видом сказал:

– Сударь, поскольку вы публично обидели этого офицера, то обязаны дать ему публичную же сатисфакцию согласно его желанию. Как старший по гарнизону, я принужден требовать от вас этого, дабы сие дело кончилось ко всеобщему удовольствию.

– Господин майор, о сатисфакции не может быть и речи, поскольку я ни в каком смысле не сказал ничего оскорбительного, а лишь заметил, что, кажется, видел его в битве при Арбелах, и сомневаться в этом у меня не было никаких оснований, тем более получив подтверждение от него самого…

– Но мне, – перебил меня офицер, – послышалось «Родела», а не «Арбелы», и все знают, что я был при Роделе. Вы же говорили об Арбелах, и с единственным намерением посмеяться надо мной, ибо сия битва произошла более двух тысяч лет назад, а сражение у Роделы в Африке относится к нашему времени, и я был там под командой герцога Монтемара.

– Прежде всего, сударь, вы не можете судить о моих намерениях. Я не оспариваю, что вы были при Роделе, коли вы так говорите. Но теперь дело меняется, и сатисфакции требую уже я, раз вы осмеливаетесь утверждать, что я не участвовал в Арбельском сражении. Герцог Монтемар там не командовал, но я был адъютантом при Параменионе, и меня ранили у него на глазах. Если вы пожелаете видеть шрам от сей раны, то я, к сожалению, не смогу удовлетворить вас, ибо тогдашнее мое тело уже не существует, а тому, в котором я живу теперь, лишь двадцать три года.

– Все это похоже на безумие, но в любом случае у меня есть свидетели, что вы посмеялись надо мной, и я требую сатисфакции.

– Равно как и я. Наши притязания по меньшей мере одинаково справедливы, но мои даже основательнее – ведь ваши свидетели подтвердят, что вы говорили, будто видели меня при Роделе, а я, черт возьми, никак не мог быть там.

– Возможно, я ошибся.

– Это могло произойти и со мной.

Майор, еле сдерживавшийся, чтобы не рассмеяться, сказал:

– Я не вижу для вас никаких оснований требовать сатисфакции, поскольку кавалер, так же как и вы, согласился, что мог ошибиться.

– Но разве возможно, чтобы он участвовал в битве при Арбелах?

– Он оставляет вам право верить или не верить этому. А теперь, господа, позвольте просить вас, как истинно благородных людей, пожать друг другу руки.

Что мы и сделали с превеликим удовольствием.

На следующий день несколько смущенный провансалец явился пригласить меня к обеду, и я достойно принял его. Так закончилось сие забавное происшествие, чему более всех радовался г-н де ла Э.

Когда я остался наедине с сей авантюристкой в приготовленной мне комнате, она бросилась на канапе[66] и предалась безудержному хохоту. Немного успокоившись, она сказала:

– Хотя вы знакомы мне только по имени, я не сомневалась в вас. Но все-таки завтра вам лучше уехать. Дело в том, что я сижу здесь совершенно без денег уже два месяца. Мне пришлось бы продать те несколько платьев, которые оказались со мной, если бы, к счастью, в меня не влюбился хозяйский сын. Я подала ему надежду стать моим мужем и получить в приданое на двадцать тысяч экю бриллиантов, которые будто бы должна привезти из Венеции моя матушка. Но она, конечно, ничего не знает про эту интригу и не сдвинется с места.

– Но какова же будет развязка сей комедии, моя красавица? Я предвижу трагический конец.

– Ты ошибаешься. Все окончится очень весело. Я ожидаю с минуты на минуту графа Гольштейна, брата майнцкого электора. Он писал ко мне из Франкфурта и теперь должен быть в Венеции. Граф приедет за мной и повезет на ярмарку в Реджио. Когда мы будем уезжать, я шепну моему женишку, что скоро возвращусь, а этого ему вполне хватит для совершенного счастья.

– Все прекрасно, но я хочу жениться на тебе еще до возвращения – нашу свадьбу нельзя откладывать ни на минуту.

– Ты с ума сошел! Дождемся, по крайней мере, ночи.

– Ни в коем случае, мне и так кажется, что я уже слышу карету графа. А если он опоздает, мы воспользуемся и ночью.

Я до сих пор помню, сколь она была очаровательна. К вечеру у нас собралось все общество, и уже начались приготовления к прогулке, как вдруг послышался шум и подъехала запряженная шестеркой карета. Катинелла выглянула в окно и велела всем уйти, так как за нею, она уверена, приехал сам герцог. Отослав всех, она втолкнула меня в соседнюю комнату и заперла на ключ. Карета и вправду остановилась возле гостиницы, и я увидел, как из нее вылез вельможа раза в четыре толще меня, поддерживаемый несколькими лакеями. Он поднялся наверх и вошел к невесте. Для меня же оставалось единственное развлечение – слушать их разговоры и наблюдать через щель все, что Катинелла пыталась сделать с этой грузной тушей. Под конец сие глупое времяпрепровождение надоело мне, ибо продолжалось оно пять часов подряд, употребленных ими на ласки, собирание и укладывание ее тряпок, а также на ужин, за которым они большими бокалами выпили изрядное число бутылок рейнского. В полночь граф Гольштейн уехал, похитив у хозяйского сына предмет его нежной страсти.

За все это долгое время никто не подходил к моей комнате, да я и остерегался звать кого-нибудь, боясь, что немцу может не понравиться присутствие тайного свидетеля его тяжеловесных нежностей, кои не делали чести ни одному из действующих лиц и дали мне повод к размышлениям относительно ничтожества всего рода человеческого.

После отъезда героини сей пьесы я заметил через свою щель покинутого влюбленного и попросил скорее выпустить меня, ибо изрядно проголодался. Принесли кушанья, и несчастный юноша составил мне компанию. Он рассказал, что синьорина улучила минуту и обещала ему возвратиться через шесть недель, а сама при этом плакала и нежно его поцеловала.

– И герцог заплатил за нее?

– Нет, но, даже если бы он и захотел, мы все равно не согласились бы. Ведь это было бы оскорблением для моей невесты, а вы даже не можете представить, сколь она чувствительна.

– А что говорит ваш батюшка про ее отъезд?

– Он всегда думает плохое, поэтому и уверен, что она никогда не вернется. И матушка склоняется скорее на его сторону, чем на мою. А как по-вашему, синьор маэстро?

– Если уж она сказала, значит непременно вернется.

– Вот и я говорю, а то зачем бы ей обещать?

Мой ужин состоял из оставшегося после графа, и я выпил бутылку лучшего рейнского, которую Катинелла припрятала, чтобы утешить своего жениха. Я уверил несчастного, что сделаю все возможное, дабы убедить кузину поскорее вернуться. Мое желание заплатить было решительно отвергнуто. Я сел в почтовую карету и приехал в Болонью на четверть часа позже Катинеллы. Остановился я в той же гостинице, что и она, и нашел случай передать ей мою беседу с ее воздыхателем. В Реджио я был первым, но поговорить нам так и не удалось, поскольку она ни на минуту не оставляла своего могущественного и слабосильного любовника.

К концу ярмарки, за время которой со мной не произошло ничего примечательного, я уехал из Реджио вместе с моим другом Балетти, и мы направились в Турин, где мне давно хотелось побывать, так как, проезжая через него в первый раз с Генриеттой, я останавливался там лишь для перемены лошадей.

В Турине я нашел одинаково прекрасными город, двор, театр и женщин, начиная с самой герцогини Савойской. Правда, когда мне рассказали о прекрасном состоянии тамошней полиции, я сразу вспомнил множество нищих на улицах и невольно рассмеялся. Однако же полиция составляла главное занятие короля, который, если верить истории, был очень умным человеком.

Мне никогда в жизни не приходилось еще видеть царствующую особу, и по какой-то непонятной причине у меня возникла мысль, что лицо монарха должно отличаться красотой или величием. Однако, увидев сего сардинского короля – некрасивого, горбатого и угрюмого, с низменными манерами вплоть до самой мелочи, – я убедился, что можно быть королем и не обладая качествами совершенного человека.

Балетти торопился в Париж, где мадам дофина уже приближалась к сроку своей беременности, и по этому случаю в честь будущего герцога Бургундского там готовились великолепные празднества. Мой друг без труда уговорил меня сократить пребывание в Турине, и через пять дней мы были уже в Лионе, где я задержался на неделю.

Из Лиона мы отправились дилижансом, и все путешествие до Парижа заняло также пять дней.

В дилижансе ехало восемь пассажиров, и всем нам было очень неудобно сидеть, поскольку сей экипаж представлял собой большое сооружение в форме овала, совершенно лишенное углов, что имело смысл разве только для принудительного установления равенства. Я же нашел подобное устройство более чем скверным, но, будучи иностранцем, сохранял молчание. Да и как итальянец может не восхищаться всем французским, тем более в самой Франции? Движение сей овальной колесницы оказывало на меня такое же действие, что и качка корабля в бурном море. Правда, подвеска у дилижанса была превосходная, однако тряска причинила бы мне куда меньше неприятностей.

Вследствие сего пришлось расстаться со всем содержимым моего желудка, и, конечно, меня не могли счесть приятным спутником. Но я был во Франции и среди французов, знающих толк в вежливом обхождении. Мне лишь сказали, что я переусердствовал за ужином, а один парижский аббат, желая защитить меня, отнес это на счет слабого желудка. Воспоследовал спор.

– Господа, – не выдержал я, – вы все не правы. У меня прекрасный желудок, и сегодня я не ужинал.

При этих словах какой-то мужчина уже немолодых лет обратился ко мне и сладким голосом сказал, что никогда не следует говорить кому-либо, что он не прав, а что он лишь ошибается.

– Разве это не одно и то же?

– Прошу прощения, сударь, но одно вежливо, а другое нет.

Тут он пустился в пространное рассуждение о вежливости, в заключение которого спросил меня с улыбкой:

– Если я правильно понял, кавалер едет из Италии?

– Да, я итальянец, но сделайте милость, объясните, как вы догадались?

– О, по тому вниманию, с коим вы слушали мою болтовню.

Все рассмеялись, и я, восхищенный его остроумием, почувствовал к нему симпатию. В течение всего путешествия я брал у него уроки французской вежливости, а когда пришло время расставаться, он отвел меня в сторону и дружески сказал, что хочет сделать мне маленький подарок.

– Вам нужно забыть слово «нет», которое вы так часто употребляете. Это не французское слово, оставьте его или приготовьтесь отражать удары шпаги.

На пути в Париж мне более всего понравилась великолепная дорога – бессмертное творение Людовика XV, а также чистота гостиниц, проворство обслуживания, отменные постели и скромные манеры служанок, которые внушают уважение даже самым отъявленным развратникам. А найдется ли такой итальянец, кому приятно смотреть на наших трактирных лакеев с их развязностью и наглым видом? В мое время во Франции не знали, что такое запрашивать выше цены,– для иностранцев там было истинное отечество. Конечно, приходилось нередко видеть акты отвратительного деспотизма, lettres de cachet и прочее. Это был произвол королей. С тех пор французы завели у себя произвол народа, но разве он менее отвратителен?

– Да, это было бы справедливо, но Карлин слишком порядочный человек, чтобы отказаться от них, если мне придет в голову поступить иначе.

Он говорил совершенно спокойно и даже с достоинством, ибо смотрел на вещи как истинный философ, тем паче что питал к Карлину самые дружеские чувства, а дела подобного рода были не столь уж редки тогда в Париже. Высокородные вельможи Буфлер и Люксембур по-дружески обменялись женами, от которых у обоих были дети. Малютки Буфлеры стали называться Люксембурами, и наоборот, и по сей день известны во Франции под этими именами. Те, для кого это не составляет тайны, лишь посмеиваются, и Земля отнюдь не перестает вертеться.

Самым богатым из итальянских комедиантов в Париже был Панталоне, отец Каролины и Камиллы, известный ростовщик. Он приглашал меня обедать к себе в дом, и я был очарован его дочерьми. Одну содержал князь Монако, сын герцога Валентинуа, а другая, Камилла, была влюблена в графа Мельфора, фаворита герцогини Шартрской.

Каролина, хотя и не обладала живостью Камиллы, намного превосходила ее красотой, и я принялся волочиться за нею. Однако все время красавицы принадлежало официальному любовнику. Поэтому я часто оказывался в ее обществе, когда приезжал князь. В первые разы я сразу же откланивался, однако через некоторое время меня уже просили оставаться. Дело в том, что вельможи обычно скучают со своими возлюбленными. Мы вместе ужинали, причем они только слушали, а я одновременно ел и забавлял их разными историями.

Я считал своим долгом угадывать желания князя, и он относился ко мне с совершенной благосклонностью. Однажды утром, едва я вошел, князь произнес:

– Очень хорошо, что вы пришли, я обещал герцогине де Руфэ привезти вас. Вот и поедем сегодня.

Итак, еще одна герцогиня. Все складывается прекрасно, ехать так ехать. Мы садимся в «чёрта», модный тогда экипаж, и в одиннадцать часов уже у герцогини.

Читатель, если бы я мог описать все доподлинно, картина, которую являла собой сия похотливая мегера, ужаснула бы вас. Представьте себе шестьдесят зим, запечатлевшихся на лице, густо намазанном румянами до купоросного цвета; обтянутый кожей скелет с отвратительными следами разврата и увядания, который томно расположился на софе и при нашем появлении буквально возопил от радости:

– Ах, какой милый мальчик! Князь, ты просто бесподобен. Подойди, сядь сюда, мой милый.

Я почтительно повиновался, но от тошнотворного, почти трупного запаха мускуса в горле у меня начались спазмы. Омерзительная герцогиня приподнялась, открыв невообразимую грудь, которая напугала бы самого отчаянного смельчака. Князь, сделав вид, что торопится, пообещал незамедлительно прислать мне своего «чёрта» и направился к дверям.

Едва мы остались одни, этот оштукатуренный скелет, не дав мне опомниться, тянется своими мокрыми губами к моей щеке, а рукой касается меня самым непристойным образом, приговаривая при этом:

– Посмотрим, цыпленочек, хорош ли он у тебя…

Меня колотит озноб отвращения, я сопротивляюсь.

– Ну что ж ты прикидываешься ребенком, – произносит новоявленная Мессалина, – разве ты такой неопытный?

– Нет, мадам, но…

– Что «но»?

– У меня…

– Ах, негодяй! – восклицает она, отдергивая руку. – Из-за тебя я подвергалась такой опасности!

Воспользовавшись ее испугом, я схватил шляпу и спасся бегством, боясь, как бы мне не помешал швейцар.

Я рассказал все Каролине, она от души смеялась, признала, что князь сыграл со мной грубую шутку, и похвалила мою находчивость, но не дозволила мне доказать ей, что я и вправду обманул герцогиню.

Все-таки я питал какую-то надежду, подозревая, что моя влюбленность кажется ей недостаточно сильной.

Дня через три или четыре, когда мы ужинали без свидетелей, я был столь настойчив, что она велела подождать до завтра – князь вернется из Версаля только через день. Утром в десять часов мы сели в кабриолет и отправились за город. На заставе нам повстречался какой-то экипаж, и сидевший в нем человек закричал: «Остановитесь! Остановитесь!» Это был шевалье Виртемберг, который, не удостоив меня даже взглядом, сразу же начал напевать любезности Каролине, а через некоторое время всунул голову внутрь кабриолета и шепнул ей что-то на ухо. Она отвечала ему в той же манере и потом, взяв меня за руку, сказала со смехом:

– Мой дорогой друг, у меня важное дело с этим князем, езжайте один. Я буду ждать вас завтра.

С этими словами она вышла из кабриолета и пересела в стоявший рядом экипаж.

Читатель, если ты попадал когда-нибудь в подобное положение, тебе будет легко представить мое бешенство. Впрочем, для тебя лучше всего никогда не оказываться на моем месте, и тогда мне бесполезно что-нибудь говорить – все равно ты ничего не поймешь.

В августе для живописцев Королевской академии устроена была в Лувре публичная выставка. Я не увидел там ни единой батальной картины, и у меня возникла мысль выписать моего брата из Венеции в Париж. Единственный французский живописец батальных сцен Пароссели уже умер, и я подумал, что Франческо может добиться здесь успеха. Я написал об этом синьору Гримани и моему брату, который, однако, явился в Париж лишь к началу следующего года.

Людовик XV страстно любил охоту и имел обыкновение проводить каждое лето шесть недель в Фонтенбло. Возвращался он в Версаль к середине ноября. Сие развлечение стоило ему, а вернее, Франции пять миллионов. Он возил с собой все, что надобно было для удовольствий посланников и многочисленного двора. За ним следовали французская и итальянская комедии, равно как и актеры оперы.

В течение сих шести недель Фонтенбло блеском своим превосходил Версаль, но, несмотря на это, в Париже представления оперы, а также французского и итальянского театров продолжались, ибо никакого недостатка в артистах не было.

Папаша Балетти намеревался ехать в Фонтенбло вместе с Сильвией и всем своим семейством. Они пригласили меня сопровождать их и поселиться в нанятом ими доме.

Я не видел никакой причины, чтобы отказаться от сего дружеского приглашения, тем паче что навряд ли возможно было рассчитывать на более удобный случай видеть двор Людовика XV и всех иностранных посланников. Я представился синьору Моросини, ныне прокуратору у Святого Марка[68], а тогда занимавшему пост посланника Республики.

В день первого представления оперы он позволил мне ехать вместе с ним. Играли музыку Люлли.

Я сидел прямо под ложей мадам де Помпадур, лица которой я тогда еще не знал. В первой сцене знаменитая Лё Мер, выйдя на сцену, издала вдруг столь пронзительный вопль, что можно было подумать, уж не сошла ли она с ума. Я невольно рассмеялся, не предполагая, что кто-нибудь может почесть сие неуместным. Сидевший возле маркизы господин с голубой лентой сердито спросил меня, откуда я приехал. В тон ему я сухо ответствовал: «Из Венеции».

– Я бывал там и много смеялся речитативам ваших опер.

– Но полагаю, никому не приходило в голову препятствовать вам.

Ответ мой рассмешил мадам де Помпадур, но я более не смеялся, так как имел неосторожность простыть и все время вытирался платком. Та же Голубая Лента снова обратилась ко мне с замечанием, что, судя по всему, окна в моих комнатах плохо затворяются. Сей неизвестный мне господин был маршал Ришелье.

Через полчаса он спросил меня, какая из двух актрис кажется мне красивее.

– Вот эта, сударь.

– Но у нее дурные ноги.

– Их не видно, сударь.

Сей диалог привлек внимание всех сидевших в ложе. Синьор Моросини передал по поручению герцога, что он будет рад видеть меня у себя в доме. Из иностранных посланников более прочих привязался я к милорду маршалу Шотландии Кейту, который представлял короля прусского. У меня еще будет случай говорить о нем.

На следующий день после приезда в Фонтенбло я отправился один ко двору и видел Людовика XV, сего прекрасного короля, шествовавшего к мессе во главе королевской фамилии, и всех придворных дам, столь же поразивших меня своим безобразием, сколь дамы туринского двора – красотою. Однако среди сих страшилищ я был привлечен видом одной истинной красавицы и спросил ее имя. Это, ответствовали мне, мадам де Брионн, у которой благоразумие превосходит телесные прелести и которая не подает ни малейшего предлога ни злословию, ни даже измышлениям на свой счет.

– Может быть, сие проистекает от ее скрытности?

– Ах, сударь, при дворе знают всё!

Я прогуливался в одиночестве по внутренним апартаментам, как вдруг увидел дюжину дурнушек, которые скорее бежали, чем шли, и с такою неловкостию, что казалось, они вот-вот расшибутся носом об пол. Любопытство побудило меня спросить у проходившего мимо человека, почему у них такая странная походка.

– Они вышли от королевы, а походка у них такова из-за шестидюймовых[69] каблуков, и им приходится подгибать колени, чтобы не разбить себе нос.

– Но почему же не надевать туфли с меньшими каблуками?

– Такова мода.

Я наудачу вошел в какую-то галерею и увидел проходившего короля, который опирался на оба плеча г-на д’Аржансона. О, раболепство! Возможно ли одному человеку переносить таковое ярмо, а другому почитать себя настолько выше прочих, дабы не стесняться подобными жестами?

У Людовика XV голова была величайшей красоты, и грация его не уступала величавости. Ни один художник не сумел передать выражение лица сего великолепного монарха, когда он с благосклонностию оборачивался к кому-нибудь. Красота и обходительность рождали прежде всего любовь к нему. Я увидел в нем непревзойденную величественность, отсутствие коей столь поразило меня в сардинском короле. Полагаю, что мадам де Помпадур не избежала влюбленности в его прекрасное лицо, когда домогалась монарших милостей.

Затем я попал в великолепную залу, где собралась дюжина придворных вокруг большого стола, на котором, однако, было сервировано лишь одно место.

– Для кого предназначен сей куверт?[70]

– Для королевы. А вот и она.

Я увидел королеву Франции: без румян, просто одетую, в большой шляпе и вообще какого-то старушечьего вида, с выражением набожности на лице. Она подошла к столу, милостиво поблагодарила двух монахинь, принесших тарелку с маслом, и села, а все придворные образовали полукруг шагах в десяти от стола. Я встал около них, следуя примеру почтительного молчания.

Ее Величество приступила к еде, ни на кого не глядя и не поднимая глаз от тарелки. Когда одно из блюд пришлось ей по вкусу, она посмотрела по очереди на всех присутствовавших, как бы выбирая, кому из них сообщить о полученном удовольствии. Наконец она произнесла:

– Господин де Лёвендаль!

При этом имени выступил великолепный мужчина и с поклоном сказал:

– Мадам?

– Мне кажется, что это не рагу, а куриное фрикасе[71].

– Я совершенно с вами согласен, мадам.

После сего ответа, изреченного наисерьезнейшим тоном, маршал, попятившись, встал на свое место. Королева закончила обед, не произнеся больше ни слова, и удалилась к себе точно таким же манером, как и пришла. Я подумал, что, если королева Франции всегда так обедает, мне не хотелось бы составлять ей компанию.

Я почитал себя счастливым видеть славного покорителя Берг-оп-Зома, но мне было больно, что сей великий человек принужден рассуждать о курином фрикасе с такой же серьезностью, каковая уместна лишь при вынесении смертного приговора.

* * *

Мадемуазель Квинсон, юная особа, дочь моей квартирной хозяйки, часто приходила ко мне, когда ее совсем не звали. Не надобно было долгого времени, дабы понять, что она влюблена в меня. Я заслуживал бы только осмеяния, отнесясь с холодностью к сей пикантной брюнетке, обладавшей чарующим голосом.

Первые четыре или пять месяцев ничего, кроме детских шалостей, между нами не было; но однажды я возвратился ночью и увидел, что она глубоко спит на моей постели. Я не посчитал необходимым будить ее, разделся и лег рядом. Ушла она лишь на утренней заре.

Не прошло после этого и трех часов, как явилась какая-то модистка[72] с прелестной дочерью и стала приглашать меня к завтраку. Девица была вполне достойна такового предложения, но я нуждался в отдыхе и, поговорив с ними не более часа, выпроводил их. Уходя, они встретили мадам Квинсон, которая пришла со своей дочерью убрать мою постель. Я надел халат и сел за бумаги.

– Ах, подлые мошенницы! – воскликнула вдруг мамаша.

– Что с вами, мадам?

– Все очень просто, сударь: простыни совсем испорчены.

– Очень жаль, любезная, значит, надобно переменить их, и дело с концом.

– Пусть только явятся еще хоть раз, я им покажу.

Она ушла, бормоча угрозы. Мы остались наедине с Мими, и я стал упрекать ее в неосторожности. Она же со смехом отвечала мне, что сам Амур послал этих женщин на помощь невинности. С сего дня Мими ничем уже не стеснялась и приходила ко мне в постель, как только у нее возникало к тому желание, если, конечно, я не отправлял ее обратно. Но месяца через четыре красавица моя объявила, что тайна наша скоро раскроется.

– Мне это весьма неприятно, – ответствовал я, – но тут ничего не поделаешь.

– Надобно что-то придумать.

– Тогда подумай.

– О чем ты хочешь, чтобы я думала? Будь все как будет.

К шестому месяцу округлость ее обозначилась настолько, что мать уже не могла ни в чем сомневаться и, придя в ярость, побоями заставила девицу объявить отца. Мими назвала меня, и, может быть, не солгала.

Обогатившись сим признанием, мадам Квинсон как разъяренная фурия прибежала ко мне и, бросившись на стул, едва отдышавшись, обрушила на меня поток ругательств, кои завершились требованием, чтобы я женился на ее дочери. Не имея ни малейшего желания длить сию сцену, я объявил ей, что в Италии у меня осталась жена.

– Тогда зачем вы сделали ребенка моей дочери?

– Уверяю вас, у меня не было такового намерения. И кто вам сказал, что это именно я?

– Она сама, сударь, и совершенно в том уверена.

– Примите мои поздравления, но сам я, сударыня, готов поклясться, что никак не может быть таковой уверенности.

– Ну и что?

– А ничего. Если она беременна, значит родит ребенка.

Мадам спустилась к себе, изливая проклятия и угрозы, а на другой день меня призвали к полицейскому комиссару квартала. Явившись, я увидел Квинсон, вооруженную всеми своими калибрами. Комиссар после принятых во всяком крючкотворстве предварительных вопросов спросил, признаю ли я, что нанес девице Квинсон ущерб, на который жалуется мать ее, здесь присутствующая.

– Господин комиссар, соблаговолите записать слово в слово то, что я имею сказать.

– Хорошо.

– Я не принес никакого вреда Мими, дочери жалобщицы, и советую ей обратиться к самой девице, которая всегда питала ко мне столь же дружеские чувства, как и я к ней.

– Она утверждает, будто беременна от вас.

– Сие вполне возможно, но в том нет никакой уверенности.

– Она говорит, что это несомнительно, поелику не имела дел ни с одним мужчиной, кроме вас.

– Касательно сего мужчина может быть уверен только в своей собственной жене.

– Чем вы соблазнили ее?

– Ничем. Напротив, она соблазнила меня, так как я весьма податлив к хорошеньким женщинам.

– Была ли она нетронутой?

– Меня это никогда не интересовало, сударь, и я не могу ответить на ваш вопрос.

– Ее мать требует удовлетворения, и закон признаёт вас виновным.

– Я не обязан никаким удовлетворением матери, а что касается закона, я подчинюсь ему, когда мне покажут его и объяснят, чем он был нарушен.

– Сие вам уже доказано. Разве человек, сделавший ребенка честной девице в доме, где он имеет жительство, не нарушает законы общества?

– Я согласился бы, если бы мать ее была обманута; но когда сама она посылала свою дочь к молодому мужчине, не лучше ли ей смириться с теми случайностями, каковые могут из сего проистечь?

– Она посылала ее к вам для услужения.

– Ну так и я прислуживал ей, как она мне, так что пусть присылает дочь свою сегодня вечером, и, ежели Мими будет согласна, я услужу ей как могу лучше, но безо всякого насилия и в той самой комнате, за которую я неукоснительно отдаю деньги.

– Можете говорить все, что вам угодно, но придется платить возмещение.

– Я говорю только то, что почитаю справедливым, и ничего не заплачу, ибо не может быть возмещения там, где нет нарушения закона. Если меня признают виновным, я буду жаловаться до последней возможности, пока не добьюсь своего. Каков бы я ни был, во мне нет таковой тупости и неблагородства, чтобы отказать хорошенькой женщине, которая сама приходит ко мне, и тем более с согласия своей матери, в чем я нимало не сомневаюсь.

Подписав протокол и не забыв сначала прочесть оный, я удалился. На следующий день меня призвал лейтенант полиции и после моих объяснений, равно как и слов моих жалобщиц, отпустил с миром, а судебные издержки присудил матери. Впрочем, я не устоял перед слезами Мими и дал денег на ее роды. Она произвела на свет мальчика, которого для блага нации отдали в воспитательный дом. В скором времени Мими сбежала от матери и стала выступать на подмостках театра Св. Лаврентия. Ее никто не знал, но она без труда сыскала себе любовника, притворившись девственницей. На мой вкус, она была отменно красива.

* * *

Я был со своим другом Патю на Лаврентьевской ярмарке, когда у него явилось желание отправиться ужинать к некой фламандской актрисе по имени Морфи, и он пригласил меня составить ему компанию.

Сама девица не соблазняла меня, но разве отказывают другу? Я согласился. После ужина в обществе сей красавицы Патю захотелось остаться на ночь и провести ее с большей приятностью, чем вечер. Не желая уезжать один, я попросил канапе, намереваясь спокойно скоротать время до утра.

У Морфи была сестра, маленькая замарашка, которая сказала, что, если я согласен дать ей монетку, она уступит мне свою постель. Я согласился, и девчонка свела меня в тесную комнатушку, где на голых досках лежал матрас.

– И ты называешь это кроватью?

– У меня нет ничего другого, сударь.

– Такая постель мне не нужна, и ты не получишь свою монетку.

– А вы хотели спать раздевшись?

– Конечно.

– Но ведь у нас нет простынь.

– Значит, ты ложишься одетой?

– Совсем нет.

– Ну ладно, ложись как обычно, и получишь свою монету.

– За что же?

– Я хочу посмотреть на тебя.

– Но вы ничего мне не сделаете?

– Совершенно ничего.

Она ложится на этот жалкий матрас, закрывшись истрепанным покрывалом, и я уже не вижу убогого тряпья, а только одно тело непередаваемой красоты. Мне хотелось видеть его все целиком, но она стала сопротивляться, и только шестифранковая монета сделала ее послушной. Я обнаружил лишь один недостаток – ни малейшего понятия опрятности – и принялся мыть ее собственными руками.

Позвольте, любезный читатель, предполагать у вас простое и естественное представление: занятие, которое я описываю, неотделимо от другого желания, и, к счастью, малютка Морфи оказалась расположенной предоставить мне полную свободу, за исключением единственной вещи, впрочем совершенно не заботившей меня. Она предупредила, что не позволит этого, так как, по мнению ее сестры, это стоит двадцать пять луидоров[73]. Я ответил, что мы поторгуемся по такому важному делу в следующий раз. Успокоившись, она предоставила мне все остальное, и я обнаружил весьма развитые способности.

Маленькая Элен неукоснительно отдала полученные шесть франков сестре и рассказала, каким образом заработала их. Когда я уходил, она подошла и шепнула, что ей нужны деньги и, если я захочу, можно немного уступить. Это развеселило меня, и я обещал зайти на следующий день. Патю не поверил моему рассказу, и, желая доказать свою правоту, я настоял, чтобы он тоже посмотрел на Элен. Приятель мой согласился, что резец самого Праксителя не смог бы превзойти подобное совершенство.

Вечером следующего дня я пришел к ней и, поскольку мы никак не могли сторговаться, условился с ее сестрой, что каждый раз буду отдавать двенадцать франков за то, чтобы оставаться с нею наедине. До тех пор, пока у меня не явится желание заплатить шестьсот. Цена, конечно, была чрезмерная, но Морфи недаром принадлежала к греческой расе и не затрудняла себя излишней щепетильностью. У меня же не возникало ни малейшего желания расставаться с запрашиваемой суммой, поскольку я не испытывал потребности получить сам предмет, оценивавшийся столь высоко. Я и так имел все то, чего мне хотелось.

Старшая сестра считала меня одураченным, ведь за два месяца я истратил триста франков. Вероятно, она приписывала мою сдержанность обыкновенной жадности.

Я пожелал иметь изображение сего великолепного тела, и один немец-живописец за шесть луидоров бесподобно запечатлел его. Он избрал для натуры весьма пикантную позу – она лежала животом вниз, опираясь руками и грудью на подушку и повернув голову в три четверти. Искусный художник столь изысканно обрисовал ее нижнюю часть, что не оставалось желать ничего лучшего.

Но кто может предугадать тайные пути Провидения! Патю захотелось иметь копию портрета, я не мог отказать ему, и этим делом занялся тот же мастер. Однажды, когда художника пригласили в Версаль, он среди других работ показал и сию очаровательную миниатюру. Она так понравилась г-ну де Сен-Квинтену, что он незамедлительно отправился с нею к королю. Его христианнейшее Величество, будучи великим ценителем, пожелал собственными глазами убедиться в достоверности портрета.

По обыкновению, дело было поручено тому же г-ну де Сен-Квинтену, сему услужливому наперснику короля. Он справился у художника, возможно ли доставить оригинал в Версаль, и тот, полагая это вполне вероятным, взялся все разузнать.

С этим предложением немец явился прямо ко мне, и я незамедлительно сообщил о нем старшей сестре, которая, естественно, пришла в совершенный восторг. Она принялась отмывать малютку и дня через два или три, нарядив как полагается, повезла в сопровождении художника испытать фортуну. Камердинер королевского министра удовольствий уже получил все необходимые распоряжения и проводил дам в один из павильонов парка. Художник же остался ждать на постоялом дворе, чем кончатся испытания. Через полчаса в павильон вошел король, спросил у юной Морфи, действительно ли она гречанка, и, вынув из кармана портрет, внимательно рассматривал девицу.

Потом он сел, взял малютку на колени, удостоверившись своей августейшей рукой, что цветок еще не сорван, поцеловал ее. Морфи внимательно смотрела на своего повелителя и улыбалась.

– Почему ты смеешься?

– А вы как две капли воды похожи на шестифранковое экю.

Ее наивность развеселила монарха, и он спросил, хочет ли она остаться в Версале.

– Это зависит от моей сестры.

Сестра, конечно, поспешила уверить короля, что даже мечтать не смеет о таком счастье. Монарх удалился, снова заперев их. Через четверть часа опять пришел Сен-Квинтен и отвел младшую Морфи в отдельные апартаменты, поручив заботам некоей женщины, а сестра возвратилась на постоялый двор. Художник получил пятьдесят луидоров, старшая Морфи – ничего, у нее только взяли адрес. Зато на следующий день ей прислали тысячу. Честный немец отдал мне двадцать пять луидоров в возмещение пропавшего портрета и обещал снять копию с оригинала Патю и, кроме того, рисовать для меня бесплатно всех женщин по моему желанию.

Юная Морфи пришлась монарху по вкусу не столько из-за редчайшей красоты, сколько благодаря своей наивности и неопытности. Он поместил ее в знаменитый Олений парк, который был истинным гаремом сего сладострастного короля и куда никого, кроме представленных королю дам, не допускали. Через год Морфи разрешилась сыном, исчезнувшим, как и многие другие, неизвестно куда – при жизни королевы Марии о судьбе побочных детей Людовика XV никто ничего не знал.

По прошествии трех лет Морфи получила отставку, но, отсылая ее, король подарил четыреста тысяч франков, которые она принесла в виде приданого одному бретонскому офицеру.

Злая шутка мадам де Валентинуа, свояченицы князя Монако, явилась причиной опалы прелестной Морфи. Сия весьма известная в Париже дама подговорила эту молодую особу, якобы для увеселения короля, спросить его, как он обходится со своей старой женой. Слишком простодушная, чтобы заподозрить ловушку, она сделала монарху сей непристойный вопрос. Оскорбленный Людовик XV испепелил ее гневным взглядом и вопросил: «Несчастная, кто подучил тебя?»

Бедная Морфи, почти уже неживая, бросилась перед ним на колени и во всем призналась.

С тех пор она уже не видела короля, а графиня Валентинуа появилась при дворе лишь через два года. Сей государь, прекрасно чувствовавший все грехи свои как супруга, никогда не допускал ни малейшего непочтения к королеве.

Французы, несомненно, самый рассудительный народ в Европе, а может, и во всем свете, но сие ничуть не мешает тому, что в Париже обман и шарлатанство более всего могут рассчитывать на успех. Когда плутовство открывается, над ним смеются, но тем временем новый проходимец набивает себе кошелек, пока его не выведут на чистую воду. Это неоспоримое свидетельство владычества моды над сим любезным, ловким и вертопрашным народом. Достаточно поразить его чем-нибудь, и сколько бы сие ни было невероятно, толпа готова верить, ибо каждый боится, сказав «это невозможно», прослыть глупцом. Во Франции только физики понимают, что между силой и действием лежит бесконечность, хотя в Италии сия аксиома известна каждому. Но я не хочу этим сказать, что итальянцы умнее французов.

Все эти обвинения, хотя и совершенно безосновательные, послужили страшному трибуналу предлогом, дабы обойтись со мной как с врагом отечества и опасным заговорщиком. В продолжение нескольких недель некоторые особы, коим я мог бы вполне довериться, советовали мне уехать в чужие края, поскольку мною занимается трибунал. Одного такого сообщения было уже вполне достаточно, ибо в Венеции спокойно жить может лишь тот, чье существование неизвестно трибуналу. Но я упорно не внимал их увещеваниям, ибо не хотел знать ни о каких неприятностях. Я говорил себе: у меня спокойная совесть, значит я ни в чем не виновен и бояться мне нечего. Это было воистину глупо. Кроме того, думать о возможном несчастье мешали прежде всего те беды, которые угнетали меня с утра до вечера. Каждый день я проигрывался и был должен всем вокруг. Пришлось отдать в залог все свои драгоценности и украшения, даже табакерки с портретами. Впрочем, сии последние я имел осторожность снять и отдал на хранение синьоре Манцони вместе со всеми важными бумагами и любовными письмами. Я уже начал замечать, что меня избегают.

В июле 1755 года мессер-гранде[78] получил повеление гнусного трибунала схватить меня живым или мертвым. Сими устрашающими словами сопровождались все приказы об аресте этого грозного триумвирата. Да и другие, даже незначительные, повеления всегда грозят неповинующемуся смертию.

26 июля 1755 года, едва взошло солнце, ко мне в комнату явился страшный мессер-гранде. Я был тотчас же разбужен и спрошен, верно ли, что я и есть Джакомо Казанова. После ответа моего: «Да, я Казанова» – мне велели встать, одеться, отдать все рукописи и следовать за ним.

– Чей это приказ?

– Это повеление трибунала.

Сколь велика власть некоторых слов над нашими душами и кто сможет отыскать сему объяснение? Еще вчера я кичился тем, что ни в чем не виновен и ничего не страшусь, а теперь одно упоминание о трибунале привело меня в оцепенение и лишило даже физических сил, исключая разве способности безвольно повиноваться.

Мой секретер был открыт, а все бумаги лежали на столе.

– Берите, – сказал я посланцу страшного судилища, указывая на них.

Он наполнил ими мешок и передал его приставу, после чего потребовал те переплетенные рукописи, которые должны были у меня быть. Я указал, где они лежали, и только тогда понял, в чем дело,– подлый Мануцци, втершийся ко мне в доверие якобы для покупки этих книг, донес на меня. Это были: «Ключ Соломона»[79], «Зекор-бен»[80], «Пикатрикс»[81], обширный «Планетный часослов» и заклинания, потребные для разговоров с демонами всех степеней. Те, кто знал, что у меня есть сии книги, почитали меня великим магом, и я не старался разубедить их.

Мессер-гранде взял также и те книги, кои лежали на столе возле кровати: Петрарку, Ариосто, Горация, «Монастырского привратника»[82] и Аретино[83], о коем Мануцци тоже донес, ибо мессер-гранде особо спрашивал про него.

Пока они собирали мои рукописи, книги и письма, я почти бессознательно занимался своим туалетом: побрился, причесался, надел кружевную рубашку и праздничный костюм. Мессер-гранде, который ни на минуту не спускал с меня глаз, отнюдь не посчитал неуместным, что я одеваюсь как на свадьбу.

Когда я выходил, меня поразило, что в прихожей набилось человек сорок стражников. Мне сделали честь, сочтя их необходимыми для ареста моей персоны, хотя, согласно известной аксиоме «nе Hercules quidem contra duos»[84], вполне хватило бы и двоих. Примечательно, что в Лондоне, где каждый – храбрец, для ареста используют лишь одного агента, а в моем дорогом отечестве среди отъявленных трусов для сего надобно тридцать. Впрочем, от страха и слабодушный подчас делается храбрецом. В Венеции нередко один человек защищается противу двух десятков сыщиков, и ему удается скрыться от них. Как-то в Париже я сам помог одному из моих друзей вырваться от сорока стражников, коих мы обратили в бегство.

Мессер-гранде посадил меня в гондолу и сам поместился рядом с охраной из четырех человек. По прибытии к нему он предложил мне кофе, от которого я отказался, после чего был заперт в какой-то комнате. Там я провел четыре часа и все это время спал, просыпаясь, правда, каждые пятнадцать минут, чтобы помочиться, чего со мной прежде никогда не бывало. К тому же стояла чрезмерная жара и накануне я не ужинал. Ранее я имел случай убедиться, что внезапные неприятности вызывают у меня отупение, а на сей раз они подействовали и как сильное мочегонное. Оставляю сие открытие физикам. Может быть, кто-нибудь из них сумеет извлечь из него пользу для вспомоществования человечеству.

Около трех часов явился начальник стражи и объявил, что ему приказано доставить меня под свинцовую крышу[85]. Не ответив ни слова, я пошел за ним. Мы сели в гондолу и после тысячи поворотов по мелким каналам вошли в Большой канал и высадились на тюремной набережной. Поднявшись по нескольким лестницам, мы прошли через запертый мост, который соединяет тюрьму с Дворцом дожей, и, войдя в галерею, попали в одну комнату, потом в другую, где я предстал перед каким-то человеком в одеянии патриция. Сей последний, смерив меня с головы до ног взглядом, сказал: «Е quello mettetelo in deposito»[86].

Это был секретарь инквизиторов, которому, по всей видимости, было стыдно говорить в моем присутствии по-венециански и который отдал приказ на тосканском наречии.

После сего мессер-гранде передал меня стоявшему тут же с огромной связкой ключей смотрителю Свинцовой тюрьмы, и в сопровождении двух стражников мы поднялись по лесенкам на галерею, оттуда через запирающуюся дверь попали в другую, а потом и в третью, из которой вышли на грязный чердак длиною саженей в шесть и две шириною, еле освещенный слуховым окном. Я решил, что этот чердак и будет моей тюрьмой, но не угадал. Отцепив ключ неимоверной длины, тюремщик отпер обитую железом дверь высотою фута три с половиною, посредине которой была дыра восьми дюймов в поперечнике. Я тем временем со вниманием разглядывал некую железную машину, прочно приделанную к стенке. Она имела вид подковы толщиной в дюйм и пятидюймовой окружности. Я старался понять, каково употребление сего ужасного инструмента, но тут тюремщик с улыбкой сказал мне:

– Вы, сударь, верно, хотите знать, для чего это служит. Я могу удовлетворить ваше любопытство. Когда их превосходительства велят удавить кого-нибудь, его сажают на табурет, спиной к этому ошейнику, в который входит половина шеи. Другую половину захлестывают шелковым шнуром, концы коего закреплены на колесе. Колесо крутят до тех пор, пока пациент не отдаст душу Господу, а духовник, слава богу, не оставляет его до последнего издыхания.

– Весьма изобретательно. Полагаю, именно вам предоставлена честь крутить колесо?

Он ничего не ответствовал и знаком велел мне войти в дверь, для чего я был принужден согнуться почти вдвое. Затем он запер меня и спросил через зарешеченное отверстие, что я буду есть.

– Я еще не думал об этом.

Тщательно заперев все двери, он удалился.

Ошеломленный и подавленный, стоял я, опершись на решетку. Она представляла собой двухфутовый квадрат из шести железных полос дюймовой толщины. Решетка давала достаточно света, если бы выходивший из стены под кровлей большой квадратный брус не препятствовал ему. Обойдя свое новое жалкое обиталище, в котором надобно было наклонять голову, ибо высота потолка не превышала пяти с половиной футов, я почти на ощупь определил, что оно собой представляло три четверти квадрата две на две сажени. Четвертая часть оного образовывала как бы альков для кровати. Однако же не было ни кровати, ни стола, ни стула, ни какого-либо иного предмета мебели, за исключением ведра, об употреблении которого читатель легко догадается, а также прикрепленной к стене в четырех футах от пола однофутовой доски. На нее я положил свой шелковый плащ, праздничный кафтан и шляпу с красивым белым пером, отороченную испанскими кружевами. Стояла непереносимая жара. Я устроился, опершись на локти, возле маленькой решетки, через которую можно было видеть освещенный слуховым окном чердак. По нему непринужденно разгуливали крысы ужасающей величины и без малейшего страха подходили к самой решетке. Сие отвратительное зрелище принудило меня поспешно закрыть решетчатое отверстие в двери на внутреннюю заслонку, ибо одна только мысль, что они могут проникнуть ко мне, леденила кровь. Я впал в какое-то полубессознательное состояние и целых восемь часов недвижимо простоял, опершись на решетку.

Только со звуком колокола, который пробил на башне двадцать один час[87], я начал приходить в себя и ощутил некоторое беспокойство, видя, что не несут мне еды, равно как и какой-нибудь мебели, дабы я мог улечься спать. По меньшей мере, как я полагал, должны были дать хотя бы стул, хлеба и воды. Есть мне не хотелось, но ведь они не знали этого. Во рту у меня была превеликая сухость и жжение. Впрочем, я не сомневался, что к концу дня кто-нибудь появится. Однако же, когда пробило двадцать четыре часа, меня охватила ярость, я принялся стучать, топать ногами и кричать изо всех сил. Так продолжалось более часа. Наконец, не видя ни малейшего знака, что хоть кто-нибудь слышит меня, уже в полной темноте, свалился я на пол. Подобное забвение казалось мне противуестественным, и я уже решил, что варвары-инквизиторы приговорили меня к смерти. Но, исследуя самым тщательным образом все свои дела и поступки, не обнаруживал я ничего, что могло бы дать к сему хоть какое-либо основание. Я отличался распущенностью, страстью к картам и не сдерживал себя в словах. Меня интересовало только то, как бы извлечь из жизни более наслаждений. Но во всем этом не усматривал я ничего похожего на государственное преступление.

Мой крепкий организм нуждался во сне, и сия главенствующая потребность заставляла умолкнуть все прочие, благодаря чему и можно именовать сон благодетелем человеков.

Разбудил меня полуночный бой часов. О, сколь ужасно пробуждение, заставляющее сожалеть о фантомах забытья! Я протянул правую руку, чтобы достать платок. О боже! Пальцы мои коснулись какой-то другой руки, холодной как лед! Ужас пронзил меня с головы до ног, и волосы встали дыбом.

Никогда в жизни не только не испытывал я столь безумного страха, но и не предполагал оный для себя возможным. Три или четыре минуты оставался я как бы в небытии, не только что не в силах пошевелиться, но и лишенный употребления мыслительных способностей. Немного придя в себя, принялся я рассуждать, что сия рука есть лишь плод моего потрясенного воображения, и, подкрепленный таковою надеждою, сызнова протянул свою руку, но та рука была на том же месте. Содрогаясь от ужаса, издал я пронзительный крик.

Когда снова обрел я некоторую способность к рассуждению, то предположил, что за время моего сна принесли сюда мертвое тело. Я был уверен, что прежде его не было.

«Наверно, это какой-то несчастный, которого удавили, и хотят упредить меня об уготованной участи», – сказал я себе с отчаянием, обратившим ужас мой в ожесточение, и, дабы окончательно удостовериться, в третий раз потянулся к ледяной руке. Но, повернувшись, обнаружил вдруг, что это всего лишь моя другая рука! Омертвившись под тяжестью моего тела, которое прижимало ее к твердому полу, потеряла она теплоту, чувствительность и способность к шевелению.

Приключение сие, несмотря на некоторую комичность, отнюдь не развеселило меня. Напротив, в голову внедрились самые черные мысли. Я понял, что попал в такое место, где ложь выглядела истиной, а правда обманом, где алчущее воображение приносит разум в жертву или химерической надежде, или беспросветному отчаянию. Впервые в жизни, тридцати лет от роду, призвал я себе на помощь философию, все зачатки коей уже содержались в душе моей, но пользоваться которыми не имел я до сего времени надобности.

Полагаю, что большинство смертных до последнего своего часа так и не прибегают к помощи рассуждения, и сие проистекает отнюдь не вследствие недостаточности разума, а лишь из-за отсутствия какого-либо сверхобыкновенного потрясения, необходимого для возбуждения мыслительных способностей.

В восемь с половиной часов глубокое безмолвие сего ада для живых было нарушено скрипом и шумом задвижек в коридорах, ведших к моей камере.

– Ну, удосужились придумать, какие вам надобны кушанья? – сиплым голосом прокричал мне в окошко тюремщик.

Я отвечал, что нужен рисовый суп, вареное мясо, жаркое, хлеб, вино и вода. Дурень был немало удивлен, что я, вопреки его ожиданиям, ни на что не жалуюсь. Он ушел, но через четверть часа возвратился и спросил, почему я не требую себе кровать и другую мебель. «Если вы думаете, что вас посадили сюда только на одну ночь, то сильно ошибаетесь», – присовокупил он. Я написал ему, куда пойти, чтобы взять для меня рубашки, чулки и другие пожитки, а также кровать, стол, стул, отобранные книги, бумагу, перья и прочее. Когда я прочел ему сей перечень, так как дурень не умел читать, он сказал:

– Вычеркивайте, сударь, вычеркивайте. Вычеркивайте книги, бумагу, перья, зеркало, бритву. Здесь все это запретный плод. И дайте мне денег для вашего обеда.

У меня было три цехина, я отдал один. Он удалился и три часа провел в коридорах, занимаясь, как я потом узнал, с семью другими узниками, сидевшими в удаленных друг от друга камерах.

К полудню тюремщик мой явился в сопровождении пяти стражников, которые принесли нужную мебель и обед. Кровать поставили в альков, а кушанья на маленький столик. Куверт мой состоял из купленной на мои деньги костяной ложки. Вилки, ножи и всякие режущие предметы были запрещены.

– Заказывайте, что вы желаете на завтра. Я прихожу сюда один раз в день с восходом солнца. Светлейший синьор секретарь велел мне сказать, что пришлет вам дозволенные книги, а те, которые вы просили, не разрешены.

– Поблагодарите его за ту милость, что меня держат в одиночестве.

– Желание ваше я исполню, но вы напрасно позволяете себе подобные насмешки.

– Я ничуть не смеюсь, ибо лучше быть одному, чем с теми негодяями, которых здесь содержат.

– Что вы, сударь, с какими негодяями? У нас только порядочные люди, которых, однако, надобно удалить от общества по причинам, известным их превосходительствам.

После ухода тюремщика я поставил стол ради большего света к отверстию в двери и уселся обедать, но смог проглотить лишь несколько ложек супа. Неудивительно, ведь, пропостившись сорок восемь часов, я чувствовал себя больным. День я провел, сидя в кресле, уже спокойный, и приготавливаясь к чтению милостиво обещанных мне книг. Всю ночь нельзя было сомкнуть глаз из-за ужасной возни крыс и оглушающего боя часов на Святом Марке, которые, казалось, переместились в мою камеру. Впрочем, сия двойная мука была отнюдь не самой нестерпимой из уготованных мне, и я сомневаюсь, смогут ли многие из моих читателей воистину понять, что такое тысячи блох, с вожделением высасывающих кровь изо всех частей моего тела. От их непрестанных укусов у меня начались спазмы и конвульсии.

На рассвете пришел Лоренцо (так звали моего тюремщика), чтобы прибрать мою постель и подмести, а один из его подручных подал мне воду для умывания. Я хотел пройти на чердак, но Лоренцо не позволил этого. Он принес мне две большие книги, которые я воздержался открывать при нем, опасаясь выдать то негодование, каковое они могли возбудить во мне, и о чем сей соглядатай не преминул бы донести своим хозяевам. Он ушел, оставив мою еду и два нарезанных лимона.

Я поторопился съесть суп, пока он совсем не остыл, а потом, взяв одну из книг, подошел к слуховому окну и убедился, что смогу читать. На титульном листе значилось: «Град мистический сестры Марии по имени д’Аграда». Вторая книга принадлежала иезуиту Каравите. Сей ханжа измыслил какое-то новое «Поклонение Святому Сердцу Господа нашего Иисуса Христа». Из всех человеческих членов нашего Божественного Посредника сей сочинитель посчитал именно сердце достойным преклонения – мысль невежественного безумца. Чтение этой книги вызвало у меня отвращение с первой ее страницы, ибо я не видел никакой разницы между сердцем, легкими, желудком и прочими органами. «Град мистический» отчасти заинтересовал меня, вследствие потребности хоть чем-нибудь заняться. Я провел целую неделю над этим перлом поврежденного рассудка.

Дней через девять или десять все мои деньги кончились. Когда в очередной раз Лоренцо спросил их, я отвечал:

– У меня больше ничего нет.

– К кому мне идти?

– Ни к кому.

Сему жадному и невежественному болтуну более всего не нравились моя молчаливость и лаконизм.

На следующий день он объявил, что трибунал определил мне по пятьдесят грошей[88] на день, а его самого назначил попечителем сих денег, о коих он будет давать отчет каждый месяц, а остаток тратить по моему желанию.

– Ты будешь приносить два раза в неделю «Лейденскую газету».

– Это запрещено.

Семидесяти пяти ливров[89] в месяц было для меня более чем достаточно, ибо я уже не мог есть вследствие великой жары и истощения нервов. Солнечные лучи превращали мою темницу в духовую печь, пот заливал пол по обе стороны от стула, на котором я сидел совершенно голый.

Уже пятнадцать дней мучился я в этом аду, и за сие время желудок совсем отказывался действовать. Наконец природа взяла свое, и мне показалось, что настал мой последний час. Геморроидальные вены вздулись, и прикосновение к ним вызывало непереносимые боли. Именно после этого развилась во мне сия жестокая немочь, от которой я так и не смог излечиться.

К началу сентября я вновь чувствовал себя совершенно здоровым, и досаждали лишь сильная жара, насекомые и скука.

Однажды Лоренцо сказал, что мне разрешено выходить из камеры для мытья, пока убирают постель и метут пол. Я воспользовался сей милостью, чтобы совершать десятиминутную прогулку, а поскольку ходил я с большим шумом, крысы не осмеливались выходить. В тот же день Лоренцо сделал отчет в трате моих денег. Он оказался должен тридцать ливров, каковые мне не дозволено было положить в свой карман. Я велел ему служить мессы, не сомневаясь, что деньги будут употреблены совсем на другое. Так повторялось каждый месяц, и Лоренцо никогда не приносил мне расписок за отслуженные мессы. Он совершал таинства в кабачке и был прав: по крайней мере, деньги хоть кому-то послужили на пользу.

Так я и жил ото дня ко дню, каждый вечер льстя себя надеждой, что следующее утро принесет мне свободу. Однако же, всякий раз обманываясь, решил я в своей бедной голове, будто сие должно непременно произойти первого октября, когда начиналось правление новых инквизиторов. В соответствии с сим превосходным вычислением заключение мое должно было продолжаться, пока у власти остаются прежние инквизиторы; именно этим объяснял я себе то, что ни разу не увидел секретаря, которому надлежало бы допросить меня, уличить в преступлениях и объявить мне приговор. Но под Свинцом таковое рассуждение совершенно ложно, ибо здесь все делается противу естественного порядка. Я придумал, будто инквизиторы должны признать мою невиновность и свою несправедливость и держат меня в тюрьме лишь для формы и ради собственной репутации. Отсюда заключил я, что они дадут мне свободу, когда сложат скипетр своей чудовищной власти. Дух мой покоился в столь совершенной безмятежности, что я чувствовал себя способным простить им и забыть нанесенные мне обиды. «Каким образом эти господа, – думал я, – отдадут меня на милость своих преемников, коим не могут они представить ничего достаточного для моего обвинения!»

Я почитал невероятным, что возможно вынести приговор и не объявить его мне. Но разве соизмерим здравый смысл с деяниями сего трибунала, который отличается от судов всего света своей неправедностью и произволом? Если инквизиторы занялись кем-нибудь, следовательно, он уже виновен, и зачем тогда знать ему приговор! Ведь согласия его не требуется, и они полагают, что несчастному лучше оставить надежду на будущее. Виновный никоим образом не должен участвовать во всем деле. Он подобен гвоздю, которому, чтобы войти в стену, надобны лишь удары молотка.

Последнюю ночь сентября я провел совсем без сна, с величайшим нетерпением ожидая нового дня. Вот сколь сильна была во мне уверенность получить свободу, ибо завершалось правление негодяев, лишивших меня оной. Однако же наступил день, явился, как обычно, Лоренцо и ничего не сообщил мне. Пять или шесть дней пребывал я в бешенстве и отчаянии, решив, что по непостижимым причинам приказано держать меня взаперти до конца дней. Ужасная сия мысль возбудила во мне смех, ибо я почитал в своей власти оставаться рабом лишь то недолгое время, пока под угрозою жизни не решусь прекратить мое заточение. Я не сомневался, что или смогу бежать, или погибну.

Дабы читатель мог представить себе мое бегство из-под свинцовой крыши, надобно дать понятие о расположении сего места.

Свинцовая крыша, сиречь тюрьма для государственных преступников, есть не что иное, как чердаки Дворца дожей. Свое наименование получила она по большим, устилавшим крышу свинцовым листам. Взойти туда можно лишь через вход во дворец или через описанный мною мост, который называют мостом Стенаний. В камеры есть ход только через залу собрания инквизиторов. Ключ хранится у секретаря, который дает его смотрителю рано утром на время, потребное для обслуживания узников.

Камеры выходят на два фасада: три с западной стороны, в том числе и моя, а четыре на восток. Западный карниз крыши расположен над дворцом, а противоположный – над каналом Рио-ди-Палаццо. С этой стороны камеры весьма светлые, и в них можно стоять не сгибаясь, чего не было у меня. Пол моей камеры располагался прямо над потолком залы инквизиторов, которые собирались только после заседания Совета Десяти, коего все трое были членами.

Единственный способ спастись, по крайней мере из всего, что я мог изобрести, заключался в том, чтобы пробить пол моей тюрьмы. Но для сего требовались орудия, добыть которые весьма затруднительно, ибо запрещались все сношения с внешним миром, как через посетителей, так и посредством переписки. На подкуп стражника надобно было много денег, которых я не имел. Если бы даже смотритель и оба стражника согласились быть удушенными мною, третий всегда стоял у входа на галерею возле запертой двери и отпирал ее лишь по команде. Но, несмотря на все препоны, мною владела одна только мысль о бегстве.

Я всегда был убежден в том, что, если человек не думает ни о чем другом, как о достижении поставленной себе цели, он исполнит свои намерения, невзирая на любые трудности: сделается великим визирем, самим папой или низвергнет монархию. Лишь бы он взялся за дело с умом, настойчивостью и не упускал времени, ибо по прошествии лет фортуна может оставить его, а без ее помощи надеяться ему не на что. Дабы преуспеть, должно полагаться на удачу и презирать опасности.

К счастью, меня не лишили получасовой прогулки по чердаку. Я принялся с большим вниманием высматривать все, что там находилось. В одном из ящиков лежали великолепная бумага, коробки с перьями и мотки ниток. Второй был заколочен. Внимание мое привлек кусок черного полированного мрамора дюймовой толщины и размерами шесть на три. Я завладел им, еще не зная, для чего он может пригодиться, и спрятал у себя в камере под рубашками.

В первый день 1756 года получил я новогодние подарки. Лоренцо принес мне халат на лисьем меху, шелковое ватное покрывало и медвежий мешок для согревания ног, все сие принял я с радостью, поелику стояла стужа, переносить которую было ничуть не легче, нежели августовскую жару. Через моего тюремщика синьор секретарь передал мне, что отныне я могу располагать шестью цехинами в месяц и покупать себе книги, а также получать газету. Это был подарок синьора Брагадино. Я спросил у Лоренцо карандаш и написал на листке бумаги: «Благодарю трибунал за щедрость, а синьора Брагадино за его добродетель».

Надобно оказаться в подобном моему положении, дабы восчувствовать все то, что сие происшествие пробудило в душе моей. Первым порывом моих чувствований было прощение моим мучителям, и я чуть ли не решился оставить свой замысел бегства. Вот сколь податлив человек, угнетенный и униженный несчастием. Лоренцо поведал мне, что синьор Брагадино явился к инквизиторам и на коленях, со слезами просил их передать мне, ежели нахожусь я еще в числе живущих, сии свидетельства его неизменной любви, в чем они не могли ему отказать.

Я тут же написал титулы потребных для меня книг.

Как-то раз, прогуливаясь по моему чердаку, приметил я лежавший в стороне засов, и вдруг пришло мне в голову, что это превосходнейшее защитное и наступательное оружие. Я схватил его и, спрятав под халат, унес к себе в камеру. Когда тюремщики ушли, достал я упоминавшийся уже кусок черного мрамора и сообразил, что это превосходный точильный камень. Поработав на нем некоторое время с моим засовом, я преизрядно его заострил.

Все это проделывал я почти в полной темноте и без единой капли масла для умягчения железа. Вместо масла я использовал слюну и за восемь часов получил пирамидальное острие с восемью гранями столь совершенной формы, каковую можно было ожидать лишь от хорошего слесаря. Невозможно описать те усилия и муки, коих сие стоило мне, – пытка подобного рода осталась неизвестной тиранам всех веков. Правая моя рука как бы окоченела, и я почти не мог ею двигать. Ладонь превратилась в одну большую рану. Читателю трудно будет представить, какую боль претерпевал я, заканчивая свою работу.

Преисполненный гордости и еще не понимая, как смогу использовать изготовленное мною орудие, прежде всего озаботился я тем, чтобы надежнее схоронить его от самого дотошного обыска. Перебрав тысячу всевозможных способов, придумал я наконец использовать для сего мой стул и устроил все настолько удачно, что невозможно было что-либо заметить. Само Провидение помогало мне приготовиться к бегству, каковое можно было почитать достойным восхищения и почти равным чуду. Согласен, я похваляюсь этим, но тщеславие мое проистекает не от успешного исполнения, ибо удача сыграла здесь главенствующую роль; я горжусь тем, что почел сие возможным и имел достаточно храбрости действовать, невзирая на все неблагоприятные шансы, и, если бы замыслы мои рухнули, положение мое бесконечно ухудшилось бы и, возможно, я лишился бы надежды вернуть себе свободу.

Поразмыслив три или четыре часа о том, как же употребить мой засов, преображенный в пику толщиною с хорошую трость и двадцатидюймовой длины, почел я за наилучшее проделать дыру под кроватью.

У меня не было сомнений, что комната под моей камерой именно та, куда меня привели к секретарю. Проделав дыру, можно легко спуститься на простынях, спрятаться под большим столом трибунала и утром, как только отопрут входную дверь, выйти наружу. Даже если в сию залу поставят охранника, я с помощью моей пики сумею быстро избавиться от него. Но пол может оказаться двойным и даже тройным, и как в таковом случае помешать стражникам подметать у меня в течение, положим, двух месяцев, потребных для работы? Не разрешая сего, я могу возбудить подозрения, тем паче что из-за блох я сам настоятельно требовал каждодневного подметания. Надобно было найти средство устранить сие препятствие.

Для начала я запретил подметать, не объясняя причины. Через восемь дней Лоренцо спросил об этом. Я отвечал, что от пыли у меня сильнейший кашель и посему могут произойти гибельные последствия.

– Сударь, я прикажу поливать пол.

– Тогда станет еще хуже, так как сырость вызовет переполнение крови.

Это дало мне еще неделю отсрочки, после чего сей дурень велел снова подметать, а кровать выносить на чердак; кроме того, якобы для большей чистоты, зажигать еще свечу. Значит, у него зародились какие-то подозрения. Но я сумел изобразить полное безразличие к таковым действиям и отнюдь не собирался отказаться от своего замысла, а думал только, как бы улучшить его. На следующее утро я уколол себе палец, смочил кровью платок и ждал Лоренцо, лежа в постели. Как только он явился, я сказал ему, что из-за страшного кашля у меня, верно, повредился какой-нибудь сосуд, отчего и произошла та кровь, которую он видит, а посему мне надобен лекарь. Когда сей последний пришел и предписал отворить кровь, я пожаловался ему на Лоренцо, который непременно желал подметать у меня. Лекарь выговорил ему за то, присовокупив, как я просил его, историю одного юноши, который умер именно по этой причине. Заключил он рассуждением о вредоносности вдыхаемой пыли. Лоренцо клялся всеми богами, будто заставлял подметать для моего же блага, и обещал, что сие уже не повторится. После сего стражники на радостях решили подметать только у тех узников, которые дурно с ними обращались.

Когда лекарь ушел, Лоренцо просил у меня прощения и уверял, что все прочие, несмотря на подметание, вполне здоровы. «Но дело серьезное, – присовокупил он, – и я предупрежу их, ведь они для меня все равно как дети».

Кровопускание возвратило мне сон и избавило он спазматических судорог, которые начали уже пугать меня. Я стал лучше есть и с каждым днем набирал силы, однако время начинать работу еще не наступило: стояла такая стужа, что руки не смогли бы сколько-нибудь долго держать пику. Дело мое требовало сугубой предусмотрительности. Надобно было избегать всего, о чем могли бы догадаться заранее.

Долгие зимние ночи приводили меня в отчаяние, ибо девятнадцать ужасных часов приходилось проводить в сумерках, а при пасмурной погоде, которая в Венеции не столь уж редка, даже возле окна не было возможности читать. Поглощенный одной только мыслью, я не думал ни о чем другом, как о побеге.

В воскресенье под Великий пост, сразу после полудня, услышал я скрежет затворов, и вошел Лоренцо, а за ним толстяк, в котором признал я иудея Габриеля Шалона, известного тем, что он снабжал деньгами молодых вертопрахов, запутывая их в разные дурные дела.

Хоть мы и были знакомы, общество его не могло быть мне приятно. Впрочем, меня об этом не спрашивали. Он просил Лоренцо отправиться к нему домой и привезти обед, кровать и все необходимое, однако тюремщик отвечал, что они поговорят об этом завтра.

Сей иудей был невежествен, болтлив и глуп во всем, за исключением своего ремесла. Для начала он заявил, что мне повезло быть избранным в качестве его сожителя. Вместо ответа я предложил ему половину своего обеда, от которого он отказался, поелику, как он выразился, не берет в рот нечистого.

В среду на Святой неделе Лоренцо предупредил нас, что после полудня синьор секретарь придет к нам, как принято по обычаю, с пасхальным визитом, дабы поселить успокоение в души тех, кто хочет приобщиться к таинству Евхаристии, равно как и для того, чтобы узнать, нет ли жалоб на смотрителя. «Если вы, сударь, недовольны мною, – добавил Лоренцо, – жалуйтесь сейчас же. И оденьтесь, как оно полагается». Я велел ему привести ко мне на следующий день священника, потом полностью оделся, и мой иудей последовал сему примеру, не преминув в то же время заранее распрощаться со мной – столь он был уверен, что секретарь сразу же возвратит ему свободу.

– Предчувствия никогда не обманывают меня.

– Поздравляю вас, но стоит ли рассчитывать без хозяина? – ответил я, но он не понял моего намека.

Синьор секретарь действительно явился, и как только дверь камеры отворилась, иудей выбежал и бросился перед ним на колени. Минут пять я слышал лишь стенания и крики, секретарь же не обронил ни слова. Наконец иудей вернулся в камеру, и Лоренцо позвал меня. Со своей восьмимесячной бородой и в костюме, подходящем для любовных утех на лоне лета, я при стоявших тогда холодах являл собой презабавную фигуру. У меня чуть ли не стучали зубы, и более всего я боялся, как бы секретарь не подумал, будто сие проистекает от страха. Выходя через дверь, я сильно наклонился, что вполне заменило поклон, и, выпрямившись, спокойно посмотрел на него, без всякой, впрочем, гордости, вполне неуместной в моем положении. Я ждал, чтó он мне скажет, но секретарь тоже молчал, и мы стояли друг против друга как две статуи. Минуты через две, не услышав от меня ни звука, он слегка наклонил голову и удалился, а я, поспешно раздевшись, лег в постель, чтобы поскорее согреться. Иудей был немало удивлен, почему я ничего не сказал секретарю, хотя молчание мое было намного красноречивее его малодушных воплей. Такой узник, как я, должен лишь отвечать на вопросы судей и не произносить более ни слова.

В Великий четверг я исповедовался пришедшему иезуиту, а еще через день священник от Святого Марка приобщил меня Святых Тайн. Исповедь моя показалась сему верному отпрыску Игнатия слишком лаконичной, и, прежде чем отпустить мои грехи, он сделал мне внушение.

Недели через две после Пасхи избавили меня от надоедливого иудея, и сей бедняга, вместо того чтобы отправиться домой, был приговорен провести два года в Кватре. По выходе оттуда он обосновался в Триесте, где и окончил свои дни.

Оставшись один, я энергически принялся за работу. Надобно было спешить из страха, что какой-нибудь новый сожитель потребует подметать камеру. Я сдвинул кровать и, вооружившись пикой, лег на пол, а рядом расстелил салфетку, дабы класть в нее то, что буду выдалбливать своей пикой. Вначале кусочки, которые мне удавалось откалывать, были не крупнее зерен пшеницы, но вскоре стали увеличиваться. Сделанные из лиственницы доски имели ширину в шестнадцать дюймов. Я начал с того места, где они соединяются друг с другом. После шести часов работы салфетка наполнилась, и я отложил ее в сторону, чтобы завтра опорожнить на чердаке за кучей бумаг.

На следующий день, пробив первую доску двухдюймовой толщины, уперся я во вторую, подобную первой. Преследуемый страхом перед новыми сожителями, я удвоил усилия и за три недели прошел насквозь все три настила. И тут впал я почти в совершенное отчаяние, ибо далее начинался слой мраморной крошки. Это обычное покрытие во всех венецианских домах, кроме самых бедных, и даже знатные вельможи предпочитают его наилучшим сортам дерева. Но пика моя не брала этот слой. Тогда я вспомнил рассказ Тита Ливия, как Ганнибал прошел через Альпы: прежде чем сокрушать скалы топорами и другими орудиями, их размягчали уксусом. Я вылил в свою дыру все, что у меня было, – целую бутылку крепкого уксуса. На следующий день, то ли вследствие его действия, то ли благодаря сну, я сумел преодолеть сие новое препятствие, и вскоре, к величайшей моей радости, обнаружилось, что надо было только раскрошить тонкий верхний слой клеевой замазки. За четыре дня я прорубил мраморную крошку, причем острие моей пики нисколько не затупилось.

Под этим слоем обнаружилась еще одна доска, которую, впрочем, я ожидал. Долбить ее было затруднительно, поскольку дыра моя достигала уже десятидюймовой глубины, что мешало держать пику. Тысячу раз предавал я себя на милость Господа. Вольнодумцы, полагающие молитву делом вполне бесполезным, не знают того, о чем говорят. Мне хорошо знакомо из собственного опыта, что после молитвы у меня всегда прибывало сил. Сие есть уже достаточное доказательство, какова бы тут ни была причина: то ли непосредственное вмешательство самого Всевышнего, то ли просто вера в Него.

После еще одного вынужденного перерыва возобновил я свои труды и продолжал их уже без остановки до полного окончания 23 августа. Столь длительная задержка произошла из-за весьма естественного случая. Прорезая с величайшей осторожностью последнюю доску, я дошел до тончайшего слоя и сделал небольшое отверстие, чтобы заглянуть в зал инквизиторов. Я и на самом деле увидел его, но в этом же месте оказалась какая-то отвесная к потолку поверхность. Опасения мои подтвердились – это была восьмидюймовая балка, одна из тех, которые поддерживают потолок. Пришлось расширить лаз на четверть, чтобы мое довольно крупное тело имело возможность через него протиснуться. Я метался между надеждой и страхом, ибо расстояние промеж двух балок могло оказаться для меня недостаточным. Завершив расширение, через другую маленькую дырку я удостоверился, что Господь благословил мои труды. Обе дырки я тщательно заделал, дабы ни единой мусоринки не упало в залу и свет от моей лампы не выдал бы меня.

Время бегства я назначил на канун св. Августина, поскольку в сей праздник, 27 августа, собирается Большой совет[90]. Но 25-го со мною приключилось несчастье. При воспоминании об этом меня и сейчас, по прошествии стольких лет, бросает в дрожь.

Ровно в полдень раздался скрежет запоров, и сердце мое забилось с такою силою, словно наступили последние минуты моей жизни. Совершенно потерявшись, я рухнул на стул. Вошел Лоренцо и, подойдя к решетке, весело крикнул мне:

– Поздравляю вас, сударь, с доброй вестью!

Первая моя мысль была об освобождении, ибо я не мог вообразить ничего иного. Она заставила меня содрогнуться – если бы обнаружился лаз, помилование, конечно, отменили бы.

Лоренцо велел мне следовать за ним.

– Подождите, пока я оденусь.

– Не стоит труда, вам надобно лишь перейти из сей гнусной камеры в другую, светлую и совершенно новую. Там через два окна вы будете видеть половину Венеции и можно стоять во весь рост…

Мне показалось, что я сейчас же свалюсь без чувств.

– Подайте мне уксус, – ответил я, – и доложите синьору секретарю о моей благодарности за сию милость трибунала. Но я умоляю оставить меня здесь.

– Не смешите меня, сударь. Уж не сошли ли вы с ума? Вас переносят из ада в рай, а вы отказываетесь! Нечего, надобно повиноваться. Вставайте. Я велю перенести вещи и книги.

Сопротивление было бесполезно, но когда я услышал, что он распорядился нести мой стул, в коем находилась спрятанная пика, сие почти утешило меня, поелику вместе с нею оставалась и надежда. Больше всего мне хотелось бы перенести и любезный мой лаз, с коим терял я столько трудов и упований. Можно сказать, что, покидая сие ужасное место страданий, оставлял я в нем всю свою душу.

Опираясь на Лоренцово плечо, прошел я два тесных коридора, потом, спустившись на три ступени, через весьма светлую залу и еще один коридор в новую мою камеру. Окно в ней было забрано решеткой и выходило на два других также зарешеченных окна, которые освещали коридор. Через них я мог наслаждаться прекрасным видом до самого Лидо, но в ту минуту не питал к сему ни малейшего расположения. Однако позднее я имел удовольствие узнать, что, когда окно это отворяли, сквозь него проникало свежее дуновение воздуха, умерявшее нестерпимую жару. Сие было истинным бальзамом, особливо в летнее время.

Недвижимо сидел я на своем стуле, словно статуя в ожидании бури, но не испытывал никакого страха. Оцепенение мое происходило оттого, что все труды, все измышленные мною ухищрения пропали даром. Вместе с тем я не чувствовал ни боязни, ни раскаяния и, как единственное доступное мне утешение, старался не думать о будущем.

Пока пребывал я в таковом состоянии подавленности и отчаяния, два стражника принесли мою кровать. Они сразу же отправились за остальными вещами, но прошло более двух часов, прежде чем я увидел кого-нибудь, хотя дверь камеры оставалась открытой. Сия неестественная задержка породила у меня множество мыслей, но я не мог остановиться ни на чем определенном, зная только, что должен опасаться всего, а посему старался обрести спокойствие, дабы противостоять любым напастям.

Кроме Свинцовой крыши и Кватры, у инквизиторов Республики было еще девятнадцать ужасных темниц под землей в том же Дворце дожей для тех несчастных, коих не хотели казнить смертию, хотя они того и заслуживали.

Сии подземные норы ничем не отличались от могил, однако же их называли колодцами, ибо там всегда стояло на два фута морской воды, каковая проникала через ту же решетку, что и жалкие крохи дневного света. Решетки эти были не больше одного квадратного фута. Ежели несчастный узник сей клоаки не хотел мокнуть в грязной воде, ему приходилось сидеть весь день на настиле. Утром давали кувшин воды, жалкий суп и порцию солдатского хлеба. Все это надобно было съедать сразу же, чтобы не досталось большим морским крысам, кои изобилуют в сих ужасных жилищах. Обычно те несчастные, которых сажают в колодцы, обречены находиться там до конца своих дней и, случается, достигают глубокой старости. Когда я сидел под свинцовой крышей, там умер один злодей после тридцати семи лет заточения. А попал он туда в сорок четыре года.

Во все течение двух тягостнейших часов ожидания, предаваясь самым мрачным мыслям, не мог я не предположить, что и меня бросят в одну из сих ужасных нор. Трибунал вполне мог отправить в ад всякого, кто пытался бежать из чистилища.

Наконец послышались быстрые шаги, и передо мною явился Лоренцо с искаженным злобою лицом, изрыгая проклятия на всех святых и самого Бога. Начал он с того, что велел отдать топор и все инструменты, употреблявшиеся для пробития пола, и признаться, кто из стражников доставил мне оные; на сие, даже не шевельнувшись и с величайшим хладнокровием, ответствовал я ему, что не понимаю, о чем идет речь. Тогда он велел обыскать меня, но я предпочел сам раздеться догола со словами: «Делайте свое дело, но не вздумайте дотрагиваться до меня».

Осмотрели матрас и тюфяк, прощупали подушки на стуле, однако ничего не нашли.

– Не хотите сказать, где инструмент, найдутся другие способы заставить вас говорить.

– Если я признаюсь, что продолбил дыру, то укажу на вас как передавшего мне к тому средства.

После этой моей угрозы, на которую одобрительно ухмыльнулись стоявшие тут же стражники, коих Лоренцо, верно, чем-либо раздражил, он топнул ногой, схватился за волосы и выбежал словно одержимый. Его люди принесли мои вещи, за исключением точильного камня и лампы. Перед тем как уйти, он затворил обе рамы, через которые проходило хоть немного воздуха, и я оказался запертым в тесном пространстве, почти лишенный возможности дышать. Новое мое положение не слишком пугало меня, ибо отделался я сравнительно недорогой ценой. Вопреки правилам своего ремесла Лоренцо не догадался перевернуть стул. Возблагодарив Всевышнего за сохранение моей пики, почитал я для себя возможным надеяться на то, что рано или поздно сия последняя доставит мне избавление.

Ночь я провел не смыкая глаз, как по причине жары, так и вследствие изменившегося моего положения. На рассвете Лоренцо принес мне прокисшее вино и воду, которую нельзя было пить. Под стать сему было и остальное: засохший салат, вонючее мясо и хлеб тверже английских сухарей. В камере не убирали, а когда я попросил отворить окна, он не показал вида, что слышит меня. Зато один из стражников, вооруженный железным прутом, принялся простукивать все стены и пол, особливо под моей кроватью. Я взирал на это с совершенным бесстрастием, но приметил, что стражник не стучал по потолку. «Вот здесь и лежит путь из сего ада», – сказал я себе. Однако для успеха такового замысла требовались средства, не зависевшие от меня. В камере все было на виду, и малейшая трещина сразу бросилась бы в глаза моим тюремщикам.

Я провел ужасный день, как из-за удушающей жары, так и вследствие того, что не мог есть ту пищу, которую принес Лоренцо. Слабость не позволяла мне ни читать, ни ходить. На следующий день обед оставался прежним – я не мог не попятиться от запаха гниющего мяса и сказал: «Так тебе приказано уморить меня голодом и жаром». Он не ответил ни слова и запер камеру. На третий день ничего не переменилось. Я потребовал карандаш и бумагу, чтобы написать к секретарю. Ответа не последовало.

Придя в совершенное отчаяние, я съел суп и размоченный в кипрском вине хлеб, рассчитывая придать себе силы, дабы на следующий день отмстить Лоренцо и заколоть его моей пикой. Побуждаемый яростию, не видел я никакого другого исхода. Ночь принесла мне успокоение, и когда наутро явился мой истязатель, я лишь сказал ему, что, как только получу свободу, сразу же убью его. В ответ он рассмеялся и ушел, не обронив ни слова.

Я уже начал думать, что он действует по приказу секретаря. Положение мое было ужасно, я разрывался между терпением и безнадежностью и чувствовал, как меня покидают силы. Наконец, на восьмой день, обуреваемый яростью, в присутствии стражников я вопросил его громовым голосом, куда подевались мои деньги. Он сухо ответил, что завтра даст в том отчет. Когда он выходил, я схватил ведро и намеревался выплеснуть содержимое в коридор. Предваряя мое намерение, Лоренцо велел стражнику взять его, а на время сего отвратительного действа отворил одно окно, которое сразу же и закрыл, не обращая внимания на мои протесты. Рассудив, что сие омерзительное, но необходимое дело совершили только после моих проклятий, приготовился я назавтра обойтись с Лоренцо еще круче. Но когда он пришел, гнев мой утих, ибо, перед тем как представить счет, он подал мне присланную синьором Брагадино корзину лимонов, а также большую бутыль хорошей воды и отменного жареного цыпленка. Кроме того, один из стражников сразу же отворил оба окна. Когда Лоренцо подал мне денежный счет, я посмотрел только на всю сумму и велел отдать остаток его жене, исключая один цехин, назначенный мною для стражников. Сия незначительная щедрость навлекла на меня изобильные благодарности этих бедняков.

Как только мы остались одни, Лоренцо держал следующую речь:

– Вы мне сказали, сударь, что именно от меня получили те предметы, коими проделали огромную дыру. Объясните, как я мог дать вам топор?

– Я скажу все, но только в присутствии секретаря.

– Ладно, зачем мне это знать? Я прошу лишь молчания. Я бедный человек, у меня дети.

Он ушел, схватившись за голову.

Мне оставалось только от полноты сердца поздравить себя с тем, что нашлось средство запугать этого мошенника, ибо он боялся сообщить своим начальникам о случившемся.

Я велел ему купить мне сочинения Маффеи. Сей расход был для него неприятен, но он не осмелился возражать, а лишь спросил, зачем еще новые книги, когда у меня их и без того предостаточно.

– Мне надобны другие, я уже все прочел.

– А ведь можно брать на прочтение у кого-нибудь из тех, кто здесь содержится, если вы согласны обмениваться. А заодно сбережете и деньги.

– У них, верно, одни романы, я не люблю их.

– Нет, это ученые книги, вы напрасно думаете, что здесь вы один такой.

– Ладно, посмотрим. Возьми эту книгу и принеси какую-нибудь взамен.

Я дал ему «Рационариум»[91] Петавия, и через четыре минуты он доставил мне первый том Вольфа. Удовлетворенный, я сказал, что обойдусь без Маффеи, чем премного его обрадовал.

Зато я был не столько доволен возможностью развлечься новым чтением, сколь завязать сношения с кем-нибудь, кто мог бы способствовать моему замыслу. У меня отрос на мизинце длинный ноготь, заострив который можно было писать кровью. Потом я сообразил, что для сего вполне пригоден сок ягод, и, написав перечень моих книг, вложил его внутрь корешка. На титуле я написал: «Latet»[92]. Мне не терпелось получить ответ, и на следующий день, как только пришел Лоренцо, я сказал ему, что уже прочел книгу и прошу ее владельца прислать мне другую. Через минуту у меня был уже второй том.

Как только смотритель ушел, я открыл книгу и нашел внутри листок, написанный по-латыни: «Нас двое в одной камере, и нам чрезвычайно приятно, что невежество жадного тюремщика дает нам невиданную для сих мест возможность. Пишет вам Марин Бальби, благородный венецианец и монах, а мой сотоварищ – граф Андреа Асквино из фриульской столицы Удино. Он поручил мне сообщить вам, что все его книги, список коих вы найдете внутри корешка, в вашем распоряжении; однако мы предупреждаем вас, сударь, о необходимости соблюдать все возможные предосторожности, дабы скрыть от Лоренцо наши сношения».

Я хотел любой ценой добиться свободы. Сохранившуюся у меня превосходнейшую пику использовать было невозможно, поелику каждое утро всю мою камеру простукивали, за исключением потолка. Следственно, выходить надо через потолок, но пробивать лаз снизу нельзя, так как на это не хватит одного дня. Посему надобен помощник, и он может спастись вместе со мной. Мне не приходилось мучиться выбором, – конечно, брать следовало только монаха. Ему тридцать восемь лет, и, хотя рассудительность его оставляла желать лучшего, я полагал, что любовь к свободе, сей первейший движитель человека, придаст ему достаточно решительности, дабы исполнять мои приказания. Надобно было решиться все открыть ему и потом изобрести способ переслать мою пику.

Начал я с вопроса, стремится ли он к свободе и готов ли ради сего довериться мне. Он ответствовал, что они вместе с товарищем способны на все, лишь бы избавиться от своих цепей, но почитают бесполезным ломать себе голову над пустыми прожектами. Он заполнил четыре больших листа своими мыслями касательно непреодолимых препон, представлявшихся его бедному рассудку, который не видел ничего дававшего хоть малейшую надежду на успех. Я ответил ему, что меня не интересуют общие рассуждения, но лишь вполне определенные трудности, а сии последние будут преодолены. В заключение я обещал своим честным словом вывести его на свободу, если он будет в точности исполнять мои предписания.

И он согласился на все это.

Я сообщил ему, что у меня есть двадцатидюймовая пика, и посредством сего орудия он должен пробить у себя потолок, потом через стену попасть в помещение над моей камерой и вызволить меня. «После сего ваше дело окончено и наступает мой черед дать вам и графу Асквино свободу».

Он ответил мне, что так они лишь выведут меня из камеры, но отнюдь не из тюрьмы и наше положение ничуть не изменится – просто мы попадем на чердак, запертый тремя крепкими дверями.

«Сие мне ведомо, преподобный отец, – отвечал я, – но двери нам не понадобятся. Все уже решено, и успех несомненен. Ваше дело воздерживаться от противоречий и только исполнять. Думайте лучше о том, как доставить вам наше орудие спасения, не вызывая подозрений. А пока велите смотрителю купить четыре десятка картинок со святыми, достаточно крупных, чтобы закрыть всю поверхность вашей камеры. Они не вызовут подозрений Лоренцо и позволят скрыть дыру в потолке, на которую потребуется несколько дней работы».

Хоть я предлагал ему подумать, как лучше переправить мою пику, но сам отнюдь не переставал заниматься этим, и меня осенила счастливая мысль. Я велел Лоренцо купить мне большую Библию, предполагая спрятать пику в корешке сего громадного переплета.

Отец Бальби не замедлил приняться за дело и через восемь дней пробил в потолке достаточную дыру, которую прикрыл образом, наклеив оный хлебным мякишем. 8 октября он написал мне, что всю ночь проработал у стены, но смог вынуть всего один кирпич из-за трудности отделения кирпичей друг от друга. Он обещал продолжать, хотя, по его мнению, мы лишь ухудшим положение. Я отвечал, что уверен в обратном.

Увы! На самом деле нельзя было быть уверенным ни в чем, но нам оставалось или действовать, или все бросить. Я хотел выйти из того ада, куда меня заперла ужаснейшая тирания, и решился ни в коем случае не останавливаться.

Работа отца Бальби была тяжелой лишь в первую ночь, и чем далее, тем ему становилось легче. Всего он вынул тридцать шесть кирпичей.

16 октября в десять часов утра, сидя за переводом оды Горация, услышал я громкие шаги над головой и три тихих удара. Это был условный знак. Монах трудился до вечера, а на следующий день написал, что потолок у меня состоит всего из двух настилов и сегодня же дело будет сделано. Для окончательного завершения достаточно всего четверти часа.

Я решил этой же ночью выйти из камеры и более в нее не возвращаться, ибо вдвоем можно было за три или четыре часа проделать в крыше Дворца дожей дыру и, выйдя наружу, использовать все случайные возможности, дабы спуститься на землю. Однако несчастливая моя судьба готовила мне еще не одно препятствие.

Последний раз я видел Лоренцо утром 31 октября и дал ему книгу для Бальби, которого предупредил, что он должен начать пробивать потолок в семнадцать часов[93]. На сей раз я ничего не опасался, так как узнал от Лоренцо, что инквизиторы и секретарь уже уехали из города.

Пробил наконец назначенный час. За три минуты дыра пробита насквозь, к моим ногам падает осколок доски, и отец Бальби в моих объятиях. «Ваши труды окончены, – говорю я ему, – теперь моя очередь». Мы поцеловались, он отдал мне пику и ножницы, чтобы состричь бороду.

Я велел монаху остаться в моей камере, а сам проник в камеру графа, хотя дыра оказалась изрядно тесной. Взойдя, я сердечно расцеловал сего почтенного старца. Он спросил, в чем состоит мой замысел, и заметил, что действовал я все-таки легкомысленно.

– Я стремлюсь только вперед, пока не обрету свободу или смерть.

– Ежели вы намерены пробить крышу и спускаться по свинцовым листам, вам никогда не выйти, разве что у вас вырастут крылья. Мне недостает храбрости идти с вами, я остаюсь здесь и буду молить Бога помочь вам. – С этими словами он пожал мою руку.

Я пошел осмотреть большую крышу со стороны чердака. Попробовав пикой доски, я с радостью увидел, что они наполовину истлели и при ударах рассыпаются в пыль, так что менее чем за час можно было проделать достаточную дыру. Я возвратился в камеру и целых четыре часа употребил на разрезание простыней, одеял, матрасов и тюфяков. Из всего этого я свил веревки и не преминул собственными руками завязывать узлы и удостоверяться в их прочности, ибо один лопнувший узел мог стоить нам жизни. Всего у меня получилось сто саженей веревок.

В каждом великом предприятии успех полностью зависит от некоторых предметов, и касательно оных глава всего дела не должен доверяться никому другому. Когда с веревками было покончено, я сделал сверток из моего костюма, шелкового плаща, нескольких рубашек, чулок и платков, и мы перебрались в камеру графа. Я велел монаху завязать свои вещи, а сам отправился пробивать дыру на чердаке.

К двум часам ночи безо всякой посторонней помощи дело мое было совершенно окончено – лаз оказался в два раза шире, чем нужно; я дошел до свинцового листа, но не мог приподнять его, так как стыки были расклепаны. Все-таки с помощью монаха удалось сдвинуть один лист и завернуть его так, чтобы образовалась достаточная щель. Просунув в нее голову, увидел я, что все, на нашу беду, освещено восходящим месяцем. Сию помеху надобно было пережидать, вооружившись терпением, до полуночи. В столь великолепную ночь на площади Св. Марка, конечно же, прогуливалось все лучшее общество, и, если бы мы вышли на крышу, тени наши достигали бы тротуаров и привлекли бы всеобщее внимание, особливо мессера-гранде и его шайки.

Я твердо решил, что мы начнем спускаться не ранее захода луны, и просил у Бога помощи, но не молил о чуде. Луна заходила около пяти часов, а солнце вставало в тринадцать с половиною, так что для нас оставалось семь часов полной темноты, в течение коих, невзирая на тяжесть труда, мы могли исполнить оный.

Я сказал отцу Бальби, что оставшиеся три часа можно провести в беседе с графом Асквино и прежде всего спросить у него в долг тридцать цехинов, которые были нужны для успеха всего предприятия не менее, чем моя пика. Монах отправился исполнить это поручение и через четыре минуты возвратился с известием, что граф желает поговорить со мною без свидетелей. Сей бедный старец для начала стал вкрадчиво уверять меня, будто для побега деньги вовсе не нужны, а у него на руках многочисленное семейство, и если я погибну, то пропадут и его деньги; жадность свою он пытался скрыть множеством прочего вздора. Я употребил полчаса на убеждения, каковые, несмотря ни на что, разбивались о стальную оболочку самой неколебимой из страстей. У меня недоставало жестокости применить к сему несчастному старцу силу. В заключение я сказал ему, что если он пожелает бежать с нами, то, подобно Энею, я вынесу его на руках. Но ежели он останется и будет просить Бога споспешествовать нам, то вознесет ложную молитву, ибо не пожелал оказать самую простейшую помощь.

Со слезами на глазах, кои не могли оставить меня бесчувственным, спросил он, хватит ли мне двух цехинов. Я отвечал, что лучше хоть сколько-нибудь, чем ничего. Граф дал мне эти деньги, но просил вернуть их, если, выйдя на крышу, мы почтем за наилучшее возвратиться в тюрьму. Я обещал это, удивляясь таковому предположению. Он совсем не знал меня, ибо я предпочел бы умереть, нежели вернуться на то место, откуда никогда бы уже потом не смог выйти.

Все приготовленные веревки я разделил на два свертка, после чего мы провели два часа за беседою, не без удовольствия напоминая себе об опасностях нашего предприятия. Для начала отец Бальби выказал все свое благородство, десять раз повторив, будто я обманул его, когда убеждал в верности своего замысла, который на самом деле оказался никчемным. Он нагло заявил, что ежели бы знал все наперед, то никогда не вывел бы меня из камеры. А граф с важностию семидесяти лет представлял за наиболее разумное не ввязываться в безнадежное предприятие, угрожавшее самой жизни. Было очевидно, что его заботили те два цехина, которые он получил бы обратно, если бы уговорил меня остаться.

Я спросил у графа перо, бумаги и чернил, имевшихся у него, несмотря на запрет, ибо для Лоренцо законов не существовало – за один экю он продал бы и самого святого Марка. Письмо свое я предварил сим латинским эпиграфом:

«Я не умру, а буду жить и возносить хвалу Всевышнему».

«Господам инквизиторам Республики надлежит употреблять все средства, дабы не выпускать осужденного из-под свинца. Сей последний, будучи обязанным своим словом, также должен сделать все от него зависящее, дабы доставить себе свободу. Их право основано на законе, право узника есть сама природа. Равно как не надобно им его согласие, так и он не должен спрашивать их соизволения, дабы возвратить себе свободу.

Джакомо Казанова, пишущий сие в горечи своего сердца, знает, что его может ожидать несчастие быть схваченным прежде, чем удастся ему покинуть пределы Республики, и тогда окажется он под мечом тех, от кого пытался спастись. Но если сие суждено ему, он призывает человеколюбие своих судей, дабы не отягощали они его участь наказанием за свойственное природе человека побуждение. Он умоляет, буде окажется схваченным, чтобы вернули все ему принадлежащее и водворили в прежнюю его камеру. Написано за час до полуночи, без света, в камере графа Асквино, октября 31-го дня 1756 года».

Луна уже зашла, и пора было уходить. Я привязал к шее отца Бальби половину веревок, а на плечо – сверток с его пожитками и то же самое проделал с самим собой. Оставшись в одних жилетах и при шляпах, мы направились к лазу.

И тогда мы вышлисозерцать звезды.(Данте)

Я вылез на крышу первым, отец Бальби следовал за мною. Встав на четвереньки, я с силою вонзил пику промеж двух свинцовых листов и, отогнув один, зацепился за него пальцами. Таким манером мне удалось подтянуться до самого верха крыши. Монах же вцепился в пояс моих панталон, и мне пришлось исполнять тягостную должность вьючного животного, которое к тому же тащит за собою еще и повозку. Все это происходило на крутой поверхности, сделавшейся скользкой вследствие обильного тумана.

В середине сего опасного восхождения монах вдруг запросил остановки; один из его свертков отвязался и, как он думал, еще не вывалился за карниз. Первым моим побуждением было пнуть его ногой и отправить вслед за свертком. Но, слава богу, у меня достало хладнокровия не делать этого, ибо, оставшись один, я не смог бы спастись. На вопрос мой, что находилось в свертке, уж не веревки ли, он объяснил, что завернул туда одну рукопись, найденную им на тюремном чердаке, посредством которой можно было обогатиться. Я еле внушил ему, что даже один шаг назад может погубить нас. Бедняга вздохнул, и мы продолжали карабкаться.

Преодолев с величайшим трудом пятнадцать или шестнадцать свинцовых листов, достигли мы самого конька крыши, на который я уселся верхом, а монах последовал моему примеру. Спины наши были обращены к Сан-Джордже Маджоре[94], а в двухстах шагах от себя мы видели купола Святого Марка, который составляет часть дворца и есть не что иное, как часовня дожа. Ни один монарх в мире не может похвалиться столь прекрасной придворной церковью. Я прежде всего освободился от своей ноши и пригласил к тому же моего сотоварища. Он подложил веревки под себя, а потом ему вздумалось снять шляпу, но из-за неловкого движения она выпала и покатилась вниз по крыше, чтобы присоединиться в канале к уже оброненному свертку. Бедняга был в отчаянии.

– Дурной знак! – простонал он. – Мы едва начали, а я уже без рубашки, шляпы и драгоценной рукописи с любопытнейшим описанием всех празднеств во Дворце республики.

Я велел монаху оставаться на месте и с пикой в руке, не слезая с конька, без труда продвинулся по всей крыше. Почти час осматривал я ее со всех сторон, но нигде не увидел ничего, за что можно было бы зацепить веревку. Я чувствовал себя в совершенной растерянности.

Надобно было на что-то решаться: или выходить каким-нибудь образом, или вернуться в тюрьму, может быть навсегда, или, наконец, утопиться в канале. При таком выборе многое зависело от случая. Взгляд мой остановился на одном из слуховых окон со стороны канала. Оно было достаточно удалено от того места, в котором мы вышли на крышу, и, следственно, располагалось не над тюрьмой, а над теми апартаментами дворца, где утром принято отпирать двери. Я не сомневался, что дворцовые служители, даже если бы мы были замечены и приняты за величайших злодеев, не только не отдали бы нас в руки правосудия, но и всячески споспешествовали бы нашему бегству. Столь ужасной была инквизиция в глазах каждого.

Итак, надлежало осмотреть сие слуховое окно. Я осторожно соскользнул вниз и, усевшись верхом на его крышу и вытянув шею, увидел, что оно забрано маленькой решеткой, позади коей было оконце из квадратиков стекла в свинцовом переплете. Решетка, несмотря на малую свою толщину, показалась мне при отсутствии пилки непреодолимым препятствием. Я начал уже падать духом.

Читатель-философ! Если ты хоть на миг поставишь себя в мое положение, если ты проникнешься теми страданиями, кои выпали мне в течение пятнадцати месяцев, если подумаешь об опасностях, подстерегавших меня на свинцовой крыше, где малейшее неловкое движение грозило потерею жизни, наконец, если возьмешь в соображение, что у меня оставалось всего несколько часов на преодоление возраставших с каждым шагом трудностей и что при вполне вероятной неудаче ожидало меня усугубление жестокости неправедного трибунала, тогда то признание, каковое хочу я сделать тебе во всей чистоте истины, не может унизить меня в твоих глазах.

Колокол Святого Марка, пробивший как раз полночь, был тою силою, которая, подобно сокрушительному толчку, пробудила мой разум и заставила выйти из угнетавшей мой разум нерешительности. Я вспомнил, что в наступающий день празднуют Всех Святых, а значит, и моего небесного покровителя, буде у меня есть таковой. Но должен признаться, куда более подбодрило меня земное предсказание любезного моего Ариосто: Fra il fin d’ottobre е il capo di novembre[95].

Звук колокола показался мне говорящим талисманом, который призывал меня к действию и обещал победу. Улегшись на живот и свесившись над решеткой, просунул я свою пику под оконницу, стараясь выломать ее целиком. Через четверть часа цель была достигнута, и неповрежденная решетка оказалась в моих руках. Окно я разбил без всяких затруднений, хотя и поранил до крови левую руку.

С помощью моей пики я вновь забрался на конек крыши и возвратился к тому месту, где оставил своего сотоварища. Он был в яростном отчаянии и осыпал меня самыми последними ругательствами за то, что я так надолго бросил его. Он ждал лишь семи часов, дабы вернуться в тюрьму.

– А обо мне вы подумали?

– Я полагал, что вы свалились с высоты.

– И вместо радости видеть меня встречаете проклятиями?

– Что вы так долго делали?

– Идите за мною, и увидите.

Взяв свои свертки, я направился к слуховому окну и, когда мы приползли туда, рассказал Бальби о сделанных мною розысках, спросив при этом его мнение о том, как лучше всего забраться внутрь чердака. Сие не представляло трудности для одного из двоих, ибо другой мог спустить его на веревке, но непонятно, что оставалось потом делать первому. Поелику мы не знали, сколь велико расстояние от окна до пола, легко было переломать руки и ноги. На это спокойное мое рассуждение, выраженное самым дружественным тоном, сей скот ответствовал: «Спускайте сначала меня, а потом у вас будет время придумать, как быть дальше».

Признаюсь, первым моим побуждением было вонзить в него пику, но благодаря доброму моему гению я удержался и не обратил к нему ни слова упрека. Вместо того достал я из свертка веревку и, подвязав его под мышки, спустил вниз до крыши слухового окна. Потом велел влезть в оное по пояс, а засим спустился туда же и сам. Лежа на слуховом окне и крепко держа веревку, я опустил монаха на пол чердака. Расстояние до него оказалось футов пятьдесят, и было бы безрассудно рисковать, прыгая с такой высоты.

Не зная, на что решиться, и надеясь лишь на вдохновение, я снова вскарабкался до конька крыши и, заметив оттуда место, которое еще не осматривал, направился к нему. Это была площадка возле большого слухового окна, недавно перекрытая новыми свинцовыми листами. Здесь же стоял таз с застывшей штукатуркой и достаточно длинная лестница, по которой можно было бы спуститься мне к своему сотоварищу. Привязав веревку за первую ступень, подтащил я сию неудобную ношу к нашему слуховому окну. Теперь предстояло засунуть внутрь эту двенадцатисаженную махину.

Лестница с одной стороны упиралась в окно, а другой конец на одну треть свисал за карниз. Я пытался затащить ее внутрь, но она входила только по пятую ступеньку, а дальше упиралась в крышу окна изнутри, и никакими силами невозможно было продвинуться дальше. Оставался только один способ: приподнять наружный конец, чтобы лестница соскользнула вниз под собственным весом. Но в таком случае она осталась бы после нас и позволила бы стражникам напасть на наш след.

Поелику помощников у меня не было, решился я сам приподнять конец от карниза и для сего с пикой в руках соскользнул вниз вдоль лестницы. Лежа на животе и упираясь ногами в мраморный карниз, нашел я в себе силы приподнять ее на полфута и толкнуть вперед. При этом она вошла в окно еще на один фут, и, как понятно читателю, тяжесть для меня значительно уменьшилась. Теперь надо было всунуть лестницу еще на два фута, а после сего я смог бы, уже сидя на окне, при помощи веревки окончить все дело. Я встал на колени, с силою уперся в лестницу, но вдруг стал скользить, так что ноги мои оказались за пределами крыши и я повис на локтях.

Ужасное мгновение, заставляющее меня содрогаться и по сей день! Чувство самосохранения помогло мне употребить все силы, дабы сдержать падение, и каким-то чудом я преуспел в этом. Зато лестница от сего злополучного случая продвинулась вперед более чем на три фута и прочно заклинилась. Лежа на карнизе низом живота, закинул я через него правую ногу и утвердил сначала одно колено, а потом другое и оказался, таким образом, вне опасности. Однако то чрезмерное усилие, каковое должен был я приложить для сего, произвело столь болезненную судорогу, что лишился я употребления всех своих членов. Однако же, не теряя головы, выждал я в неподвижности, пока не пройдет сия зловредительная напасть. Ужасные мгновения! Минуты через две, несколько оправившись и обретя дыхание, я осторожно приподнял лестницу и наконец смог поставить ее вдоль крыши слухового окна. Имея достаточно сведений из законов рычага и равновесия, я без труда вдвинул внутрь всю лестницу, и сотоварищ мой принял в свои руки нижний ее конец. Я сбросил на чердак веревки и все наши пожитки и спустился сам, после чего убрал лестницу. Затем мы вместе с монахом приступили к обследованию окружавшего нас темного помещения, которое имело шагов тридцать длины и двадцать ширины.

В одном конце оказалась зарешеченная дверь, что нас испугало, но ручка подалась, и дверь отворилась. За ней был зал, в котором стоял большой стол, а вокруг него табуреты и стулья. Мы нащупали также несколько окон. Отворив одно из них, увидели мы звездное небо, освещавшее лишь пропасти между куполами. Даже на миг нельзя было вообразить, что здесь возможно спуститься вниз. Я не узнал и самого этого места. Мы закрыли окно и возвратились к своим пожиткам. Безмерно утомленный, я повалился на пол и предался охватившему меня сладостному сну, коему не смог бы противиться даже под угрозой смерти.

Проспал я три с половиной часа и едва проснулся лишь от воплей и трясений моего монаха. Он сказал, что уже пробило двенадцать часов[96] и совершенно невообразимо, как можно спать в таких обстоятельствах. Но ничего удивительного: уже два дня, как состояние крайнего возбуждения не давало мне ни взять в рот хотя бы крошку съестного, ни сомкнуть глаз, а приложенные мною почти сверхчеловеческие усилия свалили бы любого. Сон восстановил прежние мои силы. К тому же заметно просветлело и можно было действовать с большей уверенностью и поспешанием.

Оглядевшись вокруг, я воскликнул: «Да ведь это уже не тюрьма, и отсюда должен быть беспрепятственный выход!» В темном углу насупротив зарешеченной двери обнаружилась еще одна. Я нащупал замочную скважину, просунул внутрь мою пику и, нажав три-четыре раза, открыл дверь. Мы взошли в небольшую комнату, где на столе лежал ключ. Я вставил его в следующую дверь, но она оказалась открытой. Монах принес наши свертки, и, положив ключ на место, мы вышли на галерею, в стенах которой было много ниш, наполненных бумагами. Мы попали в архив. Я обнаружил маленькую каменную лесенку и спустился вниз. За ней была другая, а далее застекленная дверь, за которой оказался знакомый мне зал – канцелярия дожа. Я отворил окно, здесь уже не составляло никакого труда спуститься, однако в таковом случае я оказался бы среди лабиринта маленьких двориков, окружающих собор Святого Марка. Боже сохрани попасть туда! На столе лежал железный инструмент с деревянной ручкой, служивший для протыкания дырок в пергаментах, к которым шнуром привешивали свинцовые печати. С его помощью я открыл ящик стола и нашел письмо, сообщавшее проведитору[97] острова Корфу о назначении трех тысяч цехинов на восстановление старой крепости. Однако самих цехинов тут не оказалось. Только один Бог знает, с каким наслаждением я завладел бы ими, сочтя их даром Небес, не говоря уже о неотъемлемом праве завоевателя.

Подойдя к дверям канцелярии, я попробовал сломать замок своей пикой, но это оказалось невозможно, и надобно было скорее проделать дыру в одной из створок. Я принялся что есть силы крушить и колоть ее. Монах помогал мне сколь мог найденным пробойником, постоянно вздрагивая от звука ударов, громко разносившихся вокруг. Мы подвергались великой опасности, но иного выхода не было.

Через полчаса дыра наша достаточно расширилась, да и увеличить ее без пилы я все равно не смог бы. На края было страшно смотреть, они ощетинились острыми осколками, словно нарочно сделанными, чтобы царапать тело и рвать одежды. Дыра находилась на высоте пяти футов. Подставив рядом два табурета, мы взлезли на них, и монах с прижатыми к груди руками головою вперед просунулся в дыру, а я при этом толкал его ноги, не опасаясь неожиданностей, ибо знал здешнее место. Когда сотоварищ мой выбрался наружу, я перекинул ему наши пожитки, за исключением веревок, потом поставил третий табурет поверх двух и, забравшись на него, влез по низ живота в дыру, что было весьма затруднительно из-за узости сей последней и отсутствия для меня какой-либо точки опоры. Я велел монаху тащить меня к себе, пусть даже разодранного на куски. Он повиновался, а мне пришлось терпеть ужасную боль от острых зазубрин, царапавших до изобильного кровотечения мои бока и ноги.

Выбравшись, к великому моему удовольствию, через дыру, поспешил я собрать свои пожитки и сразу попал в узкий проход, ведший к большим дверям Королевской лестницы. Сии последние оказались заперты, и с первого же взгляда я понял, что без катапульты или порохового заряда тут делать нечего. Пика моя словно говорила: Hic fines posuit – я тебе уже ничем не помогу. Она была орудием моей свободы, достойным места на алтаре Избавления.

Спокойный и отрешенный, опустился я на пол, приглашая монаха последовать моему примеру, и сказал: «Свое дело я исполнил, теперь очередь за Богом и фортуною. Не знаю, придут ли дворцовые подметальщики сегодня, в День Всех Святых, и завтра, в День усопших. Если хоть кто-нибудь явится, я сразу же выскочу, как только откроют двери, а вы последуете за мною. Но если никого не будет, не сдвинусь с места, хотя бы пришлось умереть с голода».

При этих словах моих бедняга пришел в ярость и стал обзывать меня сумасшедшим, совратителем, обманщиком, лжецом. Я не прерывал его и сохранял полное спокойствие. Тем временем пробило тринадцать часов. После моего пробуждения на чердаке прошел лишь один час.

Прежде всего я беспокоился о том, как мне переменить одежду. Отец Бальби имел вид крестьянина, и все у него осталось в целости: ни лохмотьев, ни крови на его красном фланелевом жилете и фиолетовых кожаных панталонах. Мой же вид мог вызвать лишь ужас или сострадание. Я был весь в крови, платье висело лохмотьями, ободранные о карниз крыши колени кровоточили. В проломе канцелярской двери я порвал жилет, рубашку, панталоны и сильно поранил ноги. Разорвав платки на лоскутья, я как мог перевязал свои раны, после чего надел мой великолепный костюм, который посреди зимы выглядел весьма комично.

Кое-как я спрятал волосы в чехол, натянул белые чулки, кружевную рубашку, еще две такие же поверх нее, рассовал чулки и платки по карманам, а все остальное бросил в углу. Свой великолепный плащ я накинул на монаха, и он выглядел так, будто украл его. Меня же можно было принять за человека, который после бала провел ночь в дурном месте. Лишь перевязанные колени портили мой не по сезону изысканный наряд, завершавшийся великолепной шляпой с золотыми испанскими кружевами и белым пером.

Облачившись в сей наряд, я отворил одно из окон. Первыми заметили меня шатавшиеся по двору бездельники, поразившиеся, как такая фигура в столь ранний час оказалась во дворце, и побежавшие сообщить об этом привратнику. Наверное, сей последний подумал, что он мог нечаянно запереть кого-нибудь накануне, и, сходив за ключами, подошел к дверям. Я ругал себя, что показался в окне, не зная еще, сколь благоприятную службу сослужил мне этот случай. Монах же не переставал говорить глупости, я сел подле него и в это время услышал звук ключей. Я велел ему закрыть рот и встать позади меня; потом вынул из-под камзола мою пику и расположился таким образом, чтобы сразу же выбежать, как только откроется дверь. Я молил Бога, лишь бы сей человек не сопротивлялся, ибо тогда мне пришлось бы пришибить его.

Дверь отворилась, и при виде меня бедняга замер словно окаменелый. Пользуясь его оцепенением, не произнося ни слова, я быстро спустился по ступеням, сопровождаемый монахом. Стараясь не бежать, но идти елико возможно быстрее, направился я по великолепной лестнице Гигантов, не обращая внимания на крики отца Бальби: «Бежим в собор!»

Двери собора были от нас не далее двадцати шагов, но в Венеции церкви уже перестали быть местом убежища. Монах знал это, однако страх лишил его памяти.

Я пошел прямо через Королевские ворота и, ни на кого не глядя, дабы не привлекать излишнее внимание, пересек маленькую площадь, вышел на берег и сел в первую же гондолу, громко крикнув лодочнику: «Мне надо в Фузину, зови скорее второго гребца!»

Странная фигура Бальби, без шляпы и в великолепном плаще, мое летнее одеяние – все это делало меня похожим на шарлатана или астролога. Обогнув таможню, гондола вошла в канал Джудекка, который ведет и в Фузину, и в Местре, куда на самом деле я хотел попасть. Когда мы прошли половину канала, я спросил у кормового гребца:

– Мы будем в Местре до четырех часов?

– Сударь, вы сказали плыть в Фузину.

– Ты сошел с ума. Я говорил о Местре.

Второй гребец подтвердил мою ошибку, а мой дурень-монах, ревностный христианин и великий друг истины, не уставал повторять, что я не прав. У меня было искушение как следует двинуть ему ногой за его глупость, но вместо этого я лишь громко расхохотался, согласившись, что, может быть, я оговорился, но надобно мне все-таки в Местре. Гондольер ответил, что готов доставить меня хоть в Англию. «Мы будем там через три четверти часа. Течение и ветер нам благоприятствуют».

Вполне удовлетворенный, я стал смотреть на канал, который показался мне как никогда прекрасным, особливо же потому, что в нашу сторону не плыло ни единого судна. Стояло великолепное утро, первые лучи солнца пронизывали чистый воздух. Молодые гребцы легко и сильно работали веслами. Вспомнив тяжесть сей ночи, все избегнутые опасности и те благоприятные для меня случайности, кои вывели нас на свободу, восчувствовал я столь сильное волнение и благодарность Всевышнему, что не мог удержать полившиеся градом слезы.

Наконец мы были в Местре. На почте лошадей не нашлось, но стояло много извозчиков, которые ездят ничуть не хуже. Я нанял одного из них, взявшегося за час с четвертью довезти меня до Тревизо. Через три минуты лошади были готовы, и я обернулся, чтобы пригласить отца Бальби садиться в экипаж, но его не было. Я велел конюху сходить за ним, намереваясь строго выговорить ему, даже если он отошел по естественной нужде. Мне сказали, что его нигде нет. Я был в ярости и хотел бросить монаха, чего он вполне заслуживал, но человеколюбие удержало меня. Я вышел из экипажа и принялся за расспросы. Все его видели, но никто не знал, где он. Я пробежал по главной улице, и внутренний голос надоумил меня заглянуть в окно одной кофейни, где я и увидел сего несчастного. Он стоял у прилавка с чашкой шоколада и подлащивался к служанке, а когда увидел меня, показал на девицу, присовокупив, что она очень мила, после чего предложил мне угоститься шоколадом и заплатить за нас обоих, поскольку у него нет ни гроша. Подавив свое негодование, я сжал его руку так, что он побледнел, и сказал ему: «Мне не хочется. Поспешайте». Едва сдерживаясь, я заплатил, мы вышли и сели в экипаж, но не проехали и десяти шагов, как нам повстречался один из здешних жителей, некий Бальби Томаси, имевший репутацию человека, близкого к инквизиции Республики. Он знал меня и, подойдя, воскликнул:

– Как, сударь, вы здесь? Рад видеть вас. Значит, вы сбежали? Как вам это удалось?

– Сударь, я не сбежал. Меня отпустили.

– Но это невозможно. Только вчера я был у синьора Гримани и, конечно, узнал бы об этом.

Читатель, вам легче понять мое состояние в ту минуту, нежели мне описать его. Я попался человеку, получавшему деньги за то, чтобы схватить меня. Ему достаточно было только мигнуть первому же из сыщиков, которыми кишел весь Местре. Я попросил его говорить тише и, выйдя из экипажа, пригласил отойти в сторону. Когда мы зашли на зады какого-то дома, где вокруг никого не было, и остановились у канавы, откуда начиналось уже чистое поле, я вытащил свою пику и схватил его за воротник. Он же, дернувшись, вырвался от меня и перепрыгнул через канаву, после чего, не оборачиваясь, побежал со всех ног прямо в поле. Когда он несколько удалился, то замедлил свой бег, оглянулся и, как пожелание мне доброго пути, послал несколько воздушных поцелуев. Едва он скрылся из виду, я вознес хвалу Господу, что проворство сего человека избавило меня от преступления, ибо я намеревался прикончить его. К тому же по всем признакам он не замышлял ничего дурного.

Положение мое было ужасно: я оказался один на один противу всех сил Республики. Подавленный, как и всякий человек, только что избежавший великой опасности, я с презрением посмотрел на беспутного монаха, который и сам понял, какому риску подвергались мы по его вине. Он не осмеливался открыть рот, а я ломал себе голову, как бы избавиться от этой дубины. Мы без приключений приехали в Тревизо, и я велел начальнику почты приготовить мне двух лошадей и экипаж. Однако же истинное мое намерение было не таково, ибо, во-первых, я не имел денег и, кроме того, опасался преследования. Трактирщик спросил меня, подавать ли завтрак, в чем я крайне нуждался для поддержания жизни, но у меня недостало на то храбрости: четверть часа задержки могли оказаться фатальными и мне пришлось бы казниться до конца жизни, ибо только глупец, вырвавшись на свободу, не может спрятаться от четырехсот тысяч преследователей.

Я прошел через ворота Св. Фомы, делая вид, будто прогуливаюсь, и, пройдя милю по большой дороге, свернул в поля, чтобы уже не выходить, пока не окажусь за пределами Республики. Самый короткий путь лежал через Бассано, однако я предпочел более кружный, поелику в ближайшем месте границы меня могли поджидать, но вряд ли кому-либо придет в голову делать это на самой дальней Фельтринской дороге, ведшей к владениям епископа Трентского.

Через три часа ходьбы я упал на землю совершенно обессиленный. Дабы не умереть с голоду, мне надобно было хоть что-нибудь съесть. Я велел монаху снять плащ и сходить на оказавшуюся поблизости ферму, чтобы купить еду. Дал я ему и денег. Он пошел, но не преминул сказать, что почитал меня более храбрым. Несчастный не имел представления, в чем заключается храбрость. Но монах был сильней меня и, конечно же, перед выходом из камеры как следует наполнил себе желудок. Кроме того, он выпил в кофейне шоколада.

Добрая фермерша прислала с крестьянкой достаточный обед, который обошелся мне в тридцать венецианских грошей. Насытившись и чувствуя, как мною овладевает сон, я поспешил снова пуститься в путь. После четырех часов ходьбы мы остановились на задах какой-то деревушки и узнали, что удалились от Тревизо на двадцать четыре мили. У меня уже не оставалось сил, ноги распухли и башмаки изодрались. Оставался только один час светлого времени. Улегшись в тени деревьев, держал я перед отцом Бальби следующую речь:

– Мы пойдем в Борго-ди-Вальсугано, это первый город за пределами Республики. Там для нас будет безопасно, как в Лондоне, и мы сможем дать себе отдых. Но чтобы попасть туда, надобно соблюсти необходимые предосторожности, и прежде всего нам следует разделиться. Вы пойдете лесом Мантелло, самым легким и коротким путем; я, напротив, долгим и трудным, через горы. Кроме того, у вас есть деньги, у меня их нет. Я дарю вам мой плащ, который можно сменять на балахон и шапку, и тогда все будут принимать вас за крестьянина, благо и лицо у вас подходящее. Вот все деньги, оставшиеся у меня от двух цехинов графа Асквино, берите их. Вы будете в Борго послезавтра вечером, я присоединюсь к вам через двадцать четыре часа. Ждите меня в первом трактире по левую руку. А сейчас я должен отоспаться в хорошей кровати, и Провидение как-нибудь поможет мне. С вами же это невозможно. Теперь нас ищут повсюду и разосланы подробные приметы, так что нас схватят в любом трактире, если мы появимся вдвоем. Вы видите, в каком я состоянии, мне не обойтись без десяти часов отдыха. Ступайте и предоставьте меня самому себе, я сам найду убежище в сих окрестностях.

– Я ожидал этого, – ответил Бальби, – но могу лишь напомнить ваши слова, когда я дал уговорить себя. Вы обещали, что мы не расстанемся, и посему не надейтесь на это: ваша участь будет моею, а моя вашею. За деньги мы найдем добрый ночлег. Нам только не нужно заходить в трактиры, и тогда нас не схватят.

– Так вы решительно отказываетесь последовать моему доброму совету, внушенному разумной осторожностью?

– Да, вполне решительно.

– Ладно, посмотрим.

Хотя не без труда, я поднялся и, смерив высоту его роста, отметил оную на земле. Потом, вытащив пику, согнулся в три погибели и с величайшим хладнокровием, не обращая внимания на вопросы монаха, принялся рыть. Через четверть часа я с жалостью посмотрел на него и сказал, что, как добрый христианин, советую ему поручить свою душу Господу. «Ибо я зарою вас здесь живого или мертвого, а если вы окажетесь сильнее меня, то таковою будет моя участь. Вот на какую крайность вынуждает меня ваше бессмысленное упрямство. Но вы можете спастись, я не побегу за вами».

Поелику он ничего не отвечал мне, я возобновил свое дело, хотя и начинал уже опасаться, как бы сей скот не вынудил меня расправиться с ним, на что я уже твердо решился.

Наконец он наклонился ко мне, но, не угадывая его намерений, я наставил на него свою пику, хотя опасаться было нечего. «Я сделаю все, как вы хотите», – сказал он. Мы тут же обнялись, и я отдал ему все свои деньги, подтвердив обещание найти его в Борго. Несмотря на то что у меня не осталось ни гроша и предстояло переправляться через две реки, я поздравил себя с избавлением от общества сего человека, ибо не сомневался, что в одиночку сумею выбраться за пределы любезной моей Республики.

Закончив свое писание, он обратился ко мне на итальянском языке и, сказав, что г-н де Берни отчасти рассказывал ему о моем бегстве, присовокупил:

– Объясните мне, как вам это удалось.

– Монсеньор, такой рассказ довольно продолжителен, а мне кажется, ваше превосходительство весьма заняты.

– Расскажите вкратце.

– Сколь бы я ни старался, мне надобно два часа.

– Подробности можно отложить до следующего раза.

– В моей истории интересны только подробности.

– При желании все можно укоротить, нисколько не упуская интереса.

– Хорошо. С моей стороны было бы невежливо все время отказываться. Я могу сказать только, что инквизиторы Республики заперли меня под Свинец; что через пятнадцать месяцев и пятнадцать дней мне удалось пробить крышу; что через слуховое окно, преодолевая тысячи препятствий, я проник в канцелярию и взломал там двери, а после сего подвига вышел на площадь Святого Марка, оттуда к причалу и на гондоле достиг материка. Затем я направился прямо в Париж и теперь имею честь свидетельствовать вашему превосходительству мое нижайшее почтение.

– Но… Что значит – свинец?

– Монсеньор, для объяснения надобно не менее четверти часа.

– Как вам удалось пробить крышу?

– Рассказ об этом займет полчаса.

– Почему вас арестовали?

– Это долгая история, монсеньор.

– Может быть, вы правы и все дело в подробностях.

– Об этом я имел честь заметить вашему превосходительству.

– Сейчас я должен ехать в Версаль, но мне будет приятно иногда видеть вас у себя. А пока, господин Казанова, можно подумать, чем я могу быть вам полезен.

Я был почти оскорблен тем, как г-н де Шуазель принял меня, но последние слова его и особливо дружественный их тон помогли мне успокоиться.

Я вышел от него хотя неудовлетворенный, но и без досады.

От сего вельможи отправился я к г-ну де Булоню, который оказался прямой противоположностью герцога, как в отношении манер, так и одеяния. Он принял меня с чрезвычайной любезностью и начал комплиментом по поводу уважения ко мне аббата де Берни и особливо к способностям моим по части финансов. Я понимал, что никакая другая лесть не могла бы быть более безосновательной, и лишь с трудом мог удержаться от смеха. Добрый мой гений хранил меня.

Рядом с г-ном де Булонем сидел старик, все черты которого были отмечены печатью благородства и возбуждали во мне истинное почтение.

– Изложите ваши соображения, – обратился ко мне генеральный контролер. – Запиской или же устно, как вам будет угодно. Я вполне расположен принять ваши мнения. А это господин Пари дю Вернэ, которому надобно двадцать миллионов для его военной школы. Дело касается того, как добыть эти деньги, не отягощая государство и не залезая в королевскую казну.

– Сударь, один Бог обладает способностью творения.

– Однако же, не будучи Богом, я иногда кое-что создавал, – вступил в разговор г-н дю Вернэ. – Впрочем, времена сильно переменились.

– Конечно, все намного усложнилось, – согласился я, – но, несмотря на трудности, у меня в голове есть одно дело, которое может дать королю сто миллионов.

– А во сколько это обойдется ему?

– Только лишь расходы на взимание.

– Значит, сии деньги должна доставить вся нация?

– Да, но вполне добровольно.

– Я знаю, о чем вы думаете.

– Сие весьма удивительно, сударь, ибо я никому не сообщал о своих соображениях.

– Ежели вы свободны, сделайте мне честь отобедать завтра у меня. Я покажу вам ваш проект, который почитаю превосходным, но, по моему мнению, ему противостоят непреодолимые трудности. Однако же мы поговорим о нем. Вы будете?

– Почту для себя за честь.

– Очень хорошо, я жду вас в Плэзансе.

Когда собеседник мой откланялся, г-н де Булонь принялся восхвалять таланты и порядочность сего старца. Он был братом г-на де Монмартеля, коего молва выдавала за отца маркизы де Помпадур, ибо он состоял любовником мадам Пуассон одновременно с г-ном Ле Норманом.

Выйдя от генерального контролера, я пошел прогуляться в Тюильри и размышлял о том капризе фортуны, каковой выпал на мою долю. Мне говорят, что надобно двадцать миллионов; я похваляюсь способностью доставить сто, не имея ни малейшего представления, как это сделать; некая знаменитость, изощренная в подобного рода делах, приглашает меня к обеду, обещая доказать, что проект мой ему известен! Все это выглядело как неуместная шутка, но именно вследствие сего соответствовало моей манере действовать. Если он намеревается выведать мой секрет, посмотрим, кто кого перехитрит. Коль скоро проект будет изложен, я смогу выбирать по вдохновению минуты – согласиться или сказать, что он ошибся. Если суть дела окажется доступной моему пониманию, возможно, я сумею добавить кое-что от себя; в противном случае можно укрыться за многозначительным молчанием, каковое иногда оказывает свое действие. Во всяком случае, не будем отвергать милости фортуны.

Аббат де Берни рекомендовал меня г-ну де Булоню как финансиста с единственной целью: чтобы я был им принят. Но мне недоставало употребления тех слов, кои надобны для рассуждения по этой части, ибо многие, не зная ничего, кроме общепринятых выражений, превосходно устраиваются. Но что поделаешь, надобно показывать хорошую мину при плохой игре. На следующий день я взял наемный экипаж и в грустной задумчивости велел везти меня в Плэзанс, к г-ну дю Вернэ. Плэзанс находится несколько далее Венсенского леса.

И вот я у дверей сего знаменитого человека, который сорок лет назад не дал Франции погибнуть в пропасти, уготованной для нее системой Лоу[98]. Взойдя, увидел я его сидящим перед большим камином в обществе семи или восьми персон, коим он рекомендовал меня в качестве друга министра иностранных дел и генерального контролера. Затем я был представлен каждому из сих господ и приметил, что среди них четверо интендантов[99] финансового ведомства. Я поклонился каждому и предал себя покровительству Гарпократа[100], стараясь изобразить рассеянность, а на самом деле весь уйдя в глаза и уши.

Беседа, однако же, не составляла ничего примечательного. Сначала говорили о покрывшем тогда Сену льде на целый фут толщиной, потом о кончине г-на де Фонтенеля и про Дамьена, который не желал ни в чем признаваться. Было замечено, что сей процесс обойдется королю в пять миллионов. Наконец перешли на войну, и все восхваляли маршала Субиза, который недавно получил место главнокомандующего. От сего вполне естественно речь зашла о военных расходах и потребных для того средствах.

Я слушал и тяготился, так как все их рассуждения были напичканы нарочитыми выражениями, делавшими для меня невозможным услеживать за общей мыслью. И ежели молчание может придавать значительности, то полуторачасовое мое постоянство в этом отношении должно было сделать меня в глазах сих господ весьма значительной фигурой. Наконец, когда зевота начала брать надо мною решительный верх, объявили, что обед подан, и следующие полтора часа я уже открывал рот, но лишь для того, чтобы отдать должное превосходным кушаньям. Когда подали десерт, г-н дю Вернэ пригласил меня в соседнюю комнату, а все другие оставались за столом. Мы прошли через зал, где к нам присоединился добропорядочного вида человек, которого г-н дю Вернэ представил мне под именем Кальсабиги. В кабинете хозяина нас уже ждали двое интендантов финансов. Г-н дю Вернэ с ласковою улыбкой подал мне тетрадь ин-фолио[101] и сказал:

– Вот вам проект, господин Казанова.

На титульном листе значилось: «Лотерея на девяносто выигрышей, определяемых один раз каждый месяц». Я возвратил ему тетрадь и с величайшей уверенностью ответил:

– Сударь, должен признаться, что это и в самом деле мой проект.

– Но вас опередили, составитель его – господин Кальсабиги, здесь присутствующий.

– Мне чрезвычайно приятно, что наши суждения совпадают. Осмелюсь только спросить, по какой именно причине вы отклонили сей проект?

– Противу него есть возражения, и довольно основательные, на которые отвечают весьма туманно.

– Со своей стороны, – холодно возразил я, – вижу только одну причину, а именно: король не пожелает дозволить своим подданным играть.

– Сию причину, как вы понимаете, можно не брать в соображение. Король позволит забавляться лотереей всякому, сколько ему угодно. Но будут ли играть?

– Мне удивительно, как можно в этом сомневаться, если, конечно, выигравшие будут уверены, что получат свое.

– Предположим, они станут играть, но где взять средства?

– Нет ничего проще, сударь. Королевская казна, указ Совета[102]. Нужно только, чтобы нация поверила в способность короля выплатить сто миллионов.

– Сто миллионов!

– Да, сударь. Надобно поразить воображение.

– Но чтобы Франция поверила в это, следует предположить, что король действительно может проиграть их. А возможно ли сие?

– Безусловно. Но так может случиться лишь после того, как будет получено не менее ста пятидесяти миллионов, и, следственно, не возникнет никаких существенных затруднений. Зная силу политического исчисления, вы должны признать это.

– Сударь, это не только мое мнение. Согласитесь, что при первом розыгрыше король может потерять непомерную сумму.

– Возможно. Однако между причиной и действием, между возможным и сущим лежит бесконечность. Смею уверить вас, что для полного успеха лотереи королю надобно при первом розыгрыше потерять крупную сумму.

– Что вы, сударь! Это было бы величайшим несчастьем.

– К таковому несчастью следует стремиться. Моральные побуждения суть лишь вероятности. Как вам известно, сударь, все страховые конторы процветают. Я готов доказать перед любыми математиками Европы, что, если не вмешается Всевышний, королю никак невозможно не выиграть в этой лотерее один к пяти. В этом весь секрет. Согласитесь, разум обязан признавать математические доказательства.

– Не сделаете ли вы нам любезность изложить перед Советом ваши соображения?

– С величайшим удовольствием.

– И ответите на все возражения?

– Надеюсь, я смогу это сделать.

– Не покажете ли вы мне свой проект?

– Только в том случае, сударь, ежели согласятся принять его и гарантируют мне те преимущества, кои я сочту необходимыми.

– Но ведь ваш проект совершенно совпадает с тем, который перед вами.

– Сомневаюсь. Я вижу господина Кальсабиги впервые, и, поелику ни он не посвящал меня в свой проект, ни я его в свой, весьма затруднительно и навряд ли вообще возможно, чтобы мы были согласны по всем пунктам. Кроме того, в моем проекте исчислена общая прибыль короля за год, что доказывается самым положительным образом.

– Значит, можно отдать сие предприятие компании, которая уплатит королю заранее определенную сумму.

– Прошу прощения, но я не хотел бы связывать себя с каким-либо обществом, ибо оно, желая увеличить доход, на самом деле сократит его.

– Непонятно, как это может произойти.

– Тысячами способов, каковые я готов изложить вам в другой раз, и, несомненно, вы согласитесь со мною. Я приму участие в этой лотерее только при условии, если она будет королевской.

– Господин Кальсабиги держится точно такого же мнения.

– Сие мне весьма приятно, но отнюдь не удивительно, ибо рассуждение и должно было привести его к этому.

– Во сколько оцениваете вы прибыль?

– В двадцать процентов. Тот, кто отдаст шесть франков, получит пять, и, несомненно, ceteris paribus[103] вся нация заплатит монарху не менее пятисот тысяч франков в месяц. Я докажу сие Совету, ежели он, признав истину, основанную на физическом или политическом исчислении, не станет уклоняться от той цели, достижение коей вполне несомнительно.

Я чувствовал, что могу говорить и отвечать, и испытывал от сего превеликое удовольствие. Мне понадобилось выйти на минуту, и, когда я возвратился, все эти господа собрались в кружок и с величайшей серьезностью обсуждали мой проект.

Ко мне подошел г-н Кальсабиги и прочувствованно пожал мою руку, изъявив при сем желание поговорить со мною. Я отвечал, что почту за честь более близкое с ним знакомство. На этом, оставив г-ну дю Вернэ свой адрес, я откланялся, не без удовольствия приметив на всех лицах произведенное мною благоприятное впечатление.

Через три дня явился г-н Кальсабиги, и я принял его как мог любезнее, заверив, что не был у него с визитом только из боязни лишнего для него беспокойства. Ответствовав на сие в свою очередь любезностями, сказал он, что решительность моя поразила этих господ и, ежели я пожелаю ходатайствовать перед генеральным контролером, мы сможем получить лотерею и извлечь из нее немалую выгоду.

– Однако, – отвечал я, – хотя сами они должны получить еще больше, что-то не видно с их стороны поспешания. Меня никуда не приглашали, но это их дело, поелику у меня есть надобности поважнее этой.

– Сегодня вас должны известить. Я знаю, что господин де Булонь говорил о вас с господином де Куртэйлем.

– Превосходно, но, поверьте, я не просил его об этом.

Поговорив еще несколько минут, он самым дружественным тоном пригласил меня отобедать у него, на что я согласился, ибо таковое приглашение было для меня весьма приятно.

Когда мы выходили, мне подали записку г-на де Берни, которой сей любезный аббат извещал меня, что ежели я приеду завтра в Версаль, то буду представлен маркизе де Помпадур и встречусь с г-ном де Булонем.

На следующий день, вставши за два часа до света, я отправился в Версаль, где г-н де Берни радушно встретил меня и шутливо сказал, что, если бы не он, я никогда не узнал бы о своих талантах по финансовой части. «Господин де Булонь говорил мне, что вы поразили господина дю Вернэ, которого все почитают за одну из умнейших голов Франции. Рекомендую вам, любезный Казанова, не пренебрегать этим знакомством и усердно свидетельствовать ему свое почтение. Могу заверить, что благодаря вам лотерея будет разрешена, и вы должны подумать, как лучше ею воспользоваться. Когда король поедет на охоту, ждите в малых апартаментах. При первой же благоприятной минуте я представлю вас знаменитой маркизе. После сего не забудьте побывать в бюро иностранных дел и представиться от моего имени аббату де ля Виллю. Это первый чиновник, он примет вас наилучшим образом».

В полдень мадам де Помпадур с принцем Субизом пришла в малые апартаменты, и мой покровитель постарался, чтобы я был замечен ею. Сделав мне изящный поклон, она приблизилась и сказала, что история моего бегства показалась ей весьма занимательной, и добавила:

– Этих важных господ надобно очень опасаться. Бываете ли вы у вашего посланника?

– Мадам, наилучшее свидетельство моего к нему почтения – это не видеть его.

– Надеюсь, теперь вы предполагаете обосноваться у нас?

– Сие есть предел моих желаний, мадам, но я нуждаюсь в покровительстве, а, насколько мне известно, во Франции оно есть удел таланта, и это обескураживает меня.

– Я полагаю, вы можете надеяться достигнуть всего, ибо у вас есть добрые друзья. И я при случае буду рада услужить вам.

Едва я успел пролепетать слова благодарности, как прекрасная маркиза удалилась.

Через восемь дней был опубликован указ Совета. Управляющим назначался Кальсабиги с жалованьем в три тысячи франков от каждого розыгрыша и четыре тысячи франков годового пенсиона, что в равной мере было положено и для меня. Главной конторе определили место на улице Монмартр.

Во всех великосветских домах, где я бывал, а также и в театрах все давали мне деньги с просьбою взять для них билеты лотереи по моему вкусу, поскольку еще никто не понимал новую игру. От этого у меня образовалась привычка всегда иметь при себе билеты разного достоинства, кои предлагал я на выбор и каждый вечер возвращался домой с полными карманами золота. Сие давало мне величайшее преимущество, ибо прочие сборщики лотереи не имели доступа в хорошее общество. А ведь в больших городах принято оценивать человека по внешнему его блеску. Мои роскошества открывали мне все двери и давали повсюду неограниченный кредит.

Если рассказ графа и поразил меня, то его искренность не могла не понравиться. К тому же я решил воздать должное рекомендациям синьоры Манцони и оказать помощь соотечественнику, который, в конце концов, был виновен только в непростительном легкомыслии.

– Для начала, – сказал я ему, – прикажите принести ваш багаж в соседнюю с моей комнату и закажите обед. Я заплачу за все, а тем временем мы посмотрим, что можно найти для вас подходящего. О делах поговорим завтра – я никогда не обедаю и не ужинаю дома и возвращаюсь очень поздно, поэтому вряд ли буду иметь удовольствие видеть вас до завтрашнего утра. Сейчас расстанемся: мне нужно работать. Если вы вздумаете прогуляться, остерегайтесь дурных знакомств и, самое главное, ничего не рассказывайте о себе. Вы, верно, обожаете игру?

– Она мне отвратительна, это половина моей гибели.

– А остальное, держу пари, женщины?

– Вы угадали, именно женщины!

– Не обижайтесь понапрасну, лучше заставить их расплатиться за все неприятности.

– С величайшей охотой, но как?

– Если вы не очень деликатны по части таких дел, в Париже всегда можно составить себе состояние.

– А что такое, по-вашему, деликатность? Я ни за что не соглашусь быть снисходительным к желаниям какого-нибудь вельможи.

– Я называю деликатным такого человека, который не умеет быть нежным без любви…

– Во мне нет деликатности подобного рода, и скелет с золотыми глазами в любую минуту может сделать меня нежнее Селадона[104].

– Браво! Ваше дело сделано.

С этими словами я вышел и вернулся только в полночь.

Наутро, едва Тиретта появился у меня, доложили о каком-то аббате де ля Коста. Я не мог вспомнить это имя, но приказал просить и увидел перед собой пройдоху, с которым однажды обедал в Версале.

После обычных вежливостей он сделал мне комплимент в связи с успехом моей лотереи и заявил, что ему рассказывали, будто в отеле «Колонь» я продал билетов больше чем на шесть тысяч франков.

– Совершенно верно, в моем портфеле всегда приготовлено билетов ценою в несколько тысяч.

– Прекрасно, я тоже возьму на тысячу экю.

– Как вам угодно. Соблаговолите спуститься в мой рабочий кабинет и выбрать номера.

– О, это для меня безразлично, выдайте мне любые по вашему усмотрению.

– Охотно, выбирайте вот из этих.

Он взял на три тысячи франков и попросил бумаги, чтобы написать расписку.

– Зачем же расписку, господин аббат? Я продаю свои билеты только за наличные.

– Но вы можете не сомневаться: завтра же вся сумма будет у вас.

– Я и не сомневаюсь, но в таком случае билеты станут вашими только завтра.

Чувствуя, что со мной ничего не получается, аббат повернулся к Тиретте и на ломаном итальянском языке предложил представить его мадам Ламбертини, вдове папского племянника. Подобное родство возбудило во мне любопытство, и я ответил, что мой друг и я принимаем приглашение.

Мы поехали к племяннице святейшего отца на улицу Кристины и, поднявшись в апартаменты, увидели женщину, которой, несмотря на все ее старания выглядеть моложе, я дал бы не менее сорока лет: несколько худощавая, с красивыми черными глазами, прекрасной кожей, живая, все время смеющаяся, она еще могла вызвать мимолетное желание. Я быстро освоился с ней и, послушав ее щебетание, сразу же понял, что она совсем не вдова и не племянница папы. Приехала она из Модены и по своим естественным наклонностям и обстоятельствам жизни была откровенной авантюристкой. Сделав это открытие, я уже мог судить, что представляет привезший нас в этот дом аббат.

В глазах моего тревизанца я прочел, что красавица ему любопытна, и, когда она пригласила нас отобедать, удалился, сославшись на занятость. Тиретта же, сообразивший, в чем дело, остался. Я вышел почти тотчас вместе с аббатом, и мы расстались на набережной де Ферай.

На следующий день Тиретта взошел ко мне и сказал, что возвратился только сейчас.

– Значит, вы не ночевали дома, господин повеса?

– Да, общество папской племянницы пришлось мне по вкусу, и я не расставался с ней всю ночь.

– А вы не боялись надоесть?

– Напротив, уверен, что она осталась довольна моей беседой.

– По-видимому, вам пришлось высказать все свое красноречие?

– Она настолько удовлетворена, что предложила мне поселиться у нее в доме на правах кузена и с позволения господина Лё Нуара. Это, я полагаю, ее любовник.

– Значит, вы составите трио. Но обо всем ли уже договорено?

– Остальное ее забота. Она обещает, что сей господин найдет для меня хорошее место.

– Вы уже согласились?

– Я ни от чего не отказывался, но напомнил, что, будучи вашим другом, не могу принять никакого решения, не посоветовавшись. Она умоляла привезти вас обедать в воскресенье.

– С величайшим удовольствием.

Я на самом деле отправился туда вместе с ним, и едва эта сумасшедшая увидела нас, как сразу же бросилась Тиретте на шею, называя его своим дорогим графом Шесть-Раз.

– Мадам, каким образом моему другу удалось заслужить сей прекрасный титул?

– Своими подвигами в любви, сударь. Он обладает таким богатством, какое почти не встречается во Франции.

Рассказав о его доблести с откровенностью, показавшей полное отсутствие предрассудков, самозваная племянница объявила о желании поселить кузена у себя, добавив, что согласие г-на Лё Нуара уже получено: «Господин Лё Нуар посетит нас завтра, и я просто сгораю от нетерпения представить ему графа».

После обеда, продолжая восхвалять достоинства моего соотечественника, она распалила его, и он, не стесняясь, а может быть, даже и желая сделать меня свидетелем своей доблести, тут же успокоил ее. Должен признаться, при виде подобного зрелища я не ощутил никаких чувств, но в то же время не мог не заметить атлетического телосложения графа, которое давало основания с несомненностью утверждать, что он может составить капитал везде, где есть женщины, не стесненные в средствах.

Вскоре явились две перезрелые дамы, и Ламбертини поспешила представить им графа Шесть-Раз. Изумленные подобным словосочетанием, они, конечно, пожелали знать его этимологию, и после того, как сама героиня, отведя их в сторону и понизив голос, рассказала, в чем дело, мой друг стал в их глазах весьма интересным предметом.

Еще через некоторое время к дому подъехал фиакр[105], и через минуту вошла очень полная пожилая дама в сопровождении ослепительно красивой молодой особы и бледного мужчины в черном костюме и круглом парике.

После поцелуев, свидетельствовавших о близких отношениях, племянница папы представила своего кузена, графа Шесть-Раз. Это имя, по-видимому, удивило старушку, но Ламбертини оставила его на сей раз без объяснений.

После нескольких минут фривольной беседы хозяйка предложила партию в брелан[106], пригласив участвовать и меня. Я отказался, а она не стала настаивать, лишь потребовала, чтобы ее дорогой кузен вошел с нею в половину.

Молодая особа, так поразившая меня своей красотой, вообще не знала карточной игры, и я предложил ей место у камина, спросив позволения сесть рядом. Она тут же согласилась, а приехавшая с ней старуха, смеясь, сказала, что мне будет нелегко найти, о чем говорить с ее племянницей, и она надеется лишь на мою снисходительность.

Я поспешил в свою очередь заверить даму, что, на мой взгляд, общество столь милой особы не может вызывать затруднений. Игра началась, и я занял место рядом с прелестной племянницей.

Несколько минут я был поглощен единственным удовольствием наслаждаться ее красотой, пока она не прервала меня, спросив, кто этот интересный господин, который так странно говорит.

– Это дворянин из моей страны. Дело чести вынудило его покинуть родину.

– У него такие забавные выражения.

– Вы правы, ведь в Италии французский язык не очень моден. Здесь он быстро научится, и тогда над ним перестанут смеяться. Я напрасно привел сюда своего друга – не прошло и двадцати четырех часов, и его уже испортили.

– Каким образом?

– Я не решаюсь рассказать об этом: как бы не рассердилась ваша тетушка.

– Не думаю, что мне обязательно давать ей во всем отчет. Но может быть, мой вопрос кажется вам нескромным?

– Нет, мадемуазель, совсем наоборот, и, если вы настаиваете, я буду вполне откровенен. Он пришелся по вкусу мадам Ламбертини. Она провела с ним ночь и, чтобы выразить свое удовольствие, наградила его шутливым прозвищем графа Шесть-Раз. Вот и вся история, совсем мне не понравившаяся, ведь мой приятель отнюдь не распутник.

Читатель будет удивлен, и, разумеется, справедливо, что я осмелился вести подобную беседу с юной особой, едва вышедшей из монастыря. Но в моем представлении было совершенно невозможно встретить у какой-то Ламбертини порядочную девицу. Я не сводил глаз с моей очаровательной собеседницы и увидел, как ее прелестное лицо залил румянец стыда. Но и сей признак показался мне все-таки двусмысленным.

Вообразите себе мое изумление, когда минуты через две она спросила:

– Но, сударь, в чем связь имени Шесть-Раз с тем, что он провел у мадам ночь?

– Мадемуазель, все очень просто: мой друг за одну ночь исполнил долг, для которого мужу и жене часто нужно шесть недель.

– И вы считаете меня настолько глупой, чтобы передавать ваш разговор тетушке?

– Но я, к сожалению, не рискнул рассказать вам все.

– Что же еще?

– Я не осмеливаюсь.

– Но вы уже столько наговорили мне, что, по-моему, ваша щепетильность излишня.

– Ну хорошо. Сегодня, сразу же после обеда, в моем присутствии он ее…

– Если вам это не понравилось, очевидно, вы просто завидуете.

– Нет, дело совсем в другом, но я не смею говорить.

– Вы просто смеетесь надо мной своими «я не смею».

– Сохрани Господь, мадемуазель! Ладно, я скажу вам и это. Мадам Ламбертини заставила меня собственными глазами убедиться, что мой друг по крайней мере на два дюйма больше, чем я.

– Ну, в этом смысле вас обманули. На самом деле он ниже.

– Речь идет не о росте, мадемуазель, а совсем о другом, что вы можете представить сами и в чем мой друг просто чудовищен.

– Чудовищен? Ну а вам-то что за дело? По-моему, лучше не быть чудовищным.

– Безусловно, вы правы. Но именно в этом отношении некоторые женщины не похожи на вас и обожают чудовищность.

– Или они не в своем уме, или же я не совсем ясно понимаю, о каком предмете идет речь. По-моему, очень странно, что вас тревожит подобное обстоятельство.

– Посмотрев на меня, вы бы изменили мнение.

– Когда я увидела вас, и в мыслях не имела ничего подобного. К тому же на вид вы прекрасно сложены.

– Нельзя оставлять вас больше в неведении. Вот, смотрите и судите сами.

– Оказывается, вы сами просто чудовище. Не пугайте меня.

Краска залила все ее тело, она поднялась и перешла к креслу своей тетушки. Я не пошевелился, не сомневаясь, что она скоро возвратится. В моем представлении она не была ни дурочкой, ни тем более невинной, а, вероятнее всего, просто притворялась. Я чувствовал удовлетворение, что так ловко воспользовался случаем и наказал ее за попытку одурачить меня. А так как она была очаровательна, я постарался, чтобы наказание не явилось для нее неприятностью. Относительно ума можно было не сомневаться – она продолжала беседу до самого конца, и все мои слова и действия явились лишь следствием ее настойчивых вопросов.

Минут через пять толстая тетушка, проиграв брелан, сказала племяннице с неудовольствием:

– Иди, дурочка, я из-за тебя проигрываю. Да и невежливо оставлять этого господина, который столь любезен, что разговаривает с тобой.

Племянница ничего не ответила и, улыбаясь, подошла ко мне:

– Если бы моя тетушка узнала, что вы сделали, она не упрекала бы меня в невежливости.

С этими словами она взяла несколько поленьев, чтобы положить в камин, и, нагнувшись, приняла идеально удобную позу. Здесь я осмелился нескромной рукой приблизиться к самому святилищу и нашел вход столь плотно закрытым, что для проникновения его пришлось бы взламывать. Красавица моя возмущенно выпрямилась и, вернувшись на место, с чувством сказала, что она благородная девица и надеялась на должное с моей стороны уважение. Прикинувшись смущенным, я рассыпался в извинениях, и скоро на ее прелестное лицо снова возвратилось столь красящее его спокойствие. Но, несмотря на раскаяние, добавил я, не могу не испытывать живейшего удовлетворения, убедившись, что не осчастливила она еще никого из смертных.

– Не сомневайтесь, – ответила она, – сердце мое будет принадлежать только законному супругу.

Я взял руку, которую она не отняла, и осыпал поцелуями. Через полчаса толстая тетушка со своей милой племянницей уехали. Я тоже не замедлил откланяться и увез с собой Тиретту, который обещал хозяйке завтра же переселиться к ней.

Дня через три или четыре я получил от мадемуазель де ля Мёр (так звали очаровательную племянницу) письмо, адресованное в мою контору. Она писала:

«Мадам***, моя тетушка, набожна, богата, скупа и несправедлива. Она не любит меня и, не сумев определить в монахини, хочет выдать замуж за одного богатого коммерсанта из Дюнкерка, которого я совершенно не знаю и который, заметьте, известен ей не больше, чем мне. Сваха хвалит его, но и неудивительно – какой же купец скажет плохое о своем товаре. Этот господин довольствуется годовой рентой[107] в тысячу двести франков, но гарантирует, что после своей смерти оставит меня наследницей ста пятидесяти тысяч. Здесь уместно заметить, что по завещанию моей покойной матери тетушка в день свадьбы должна выдать мне двадцать пять тысяч экю.

Если все происшедшее между нами не сделало меня в Ваших глазах существом, достойным лишь презрения, я предлагаю Вам свою руку и сердце вместе с семьюдесятью тысячами франков и еще такой же суммой после смерти тетушки.

Не пишите мне, я не имею возможности получить Ваше письмо. Вы ответите мне в воскресенье у мадам Ламбертини. Это оставляет Вам четыре дня, чтобы обдумать столь серьезное дело. Что касается меня, то если я и не уверена, люблю ли Вас, но во всяком случае не сомневаюсь, что должна предпочесть Вас любому другому. Я вполне чувствую необходимость завоевать Ваше уважение, так же как и Вам следует добиваться моего. Но все же я уверена, что Вы сделаете приятной мою жизнь, а я всегда буду верна своему долгу. Если Вы сочтете, что счастье, на которое я надеюсь, будет в равной мере и Вашим, Вам понадобятся услуги адвоката, поелику тетушка моя до крайности корыстолюбива.

Коль скоро Вы решитесь, Вам придется прежде всего поместить меня в монастырь, иначе я подвергнусь дурному обращению, чего хотела бы избежать. Если же предложение мое неприемлемо, прошу у Вас милости, которая принесет Вам вечную мою признательность. Не старайтесь больше видеть меня и тщательно избегайте тех мест, где могли бы мы встретиться. Этим Вы поможете мне забыть вас. Знайте, что я могу быть счастлива, только став Вашей женой или же навсегда расставшись с Вами. Прощайте. Надеюсь видеть Вас в воскресенье».

Я был растроган этим письмом и не сомневался, что оно продиктовано чувствами добродетели, чести и благоразумия. Ум сей очаровательной особы превосходил даже ее прелестную внешность. Мне было стыдно за свое поведение, и я понимал, что буду достоин самых ужасных пыток, если откажусь от руки, предложенной мне с таким благородством. К тому же и алчность, хотя и не превосходила все остальные чувства, не позволяла мне отвести благосклонный взгляд от состояния, превышавшего все, на что я мог рассчитывать. И тем не менее мысль о супружестве, к которому не испытывал я никакого призвания, приводила меня в содрогание.

Я слишком хорошо знал себя и не мог не понимать, что постоянная совместная жизнь сделает меня несчастным и поэтому при самых благих намерениях я не могу составить счастье женщины, которая доверилась мне. Невозможность решиться в течение благоразумно оставленных четырех дней показывала, что я не влюблен. И все-таки моя слабость была такова, что я не смог окончательно отвергнуть предложенное. И еще меньше у меня было сил откровенно сказать ей об этом.

В течение четырех дней мысли мои полностью поглощены были единственным предметом: я горько раскаивался в своих оскорбительных жестах. Но что мне оставалось делать – я был не в силах загладить причиненную обиду. Одна мысль о ее страданиях казалась мне непереносимой, но и о том, чтобы связать себя, я не мог думать без отвращения – вот обычное состояние человека, который должен принять решение и не может окончательно склониться ни в ту ни в другую сторону.

Опасаясь, как бы мой злой гений не вынудил меня манкировать[108] свиданием, решился я ехать к Ламбертини, не остановившись ни на чем определенном.

Набожная папская племянница еще не вернулась от мессы, когда я заявился к ней. Меня встретил Тиретта, который забавлялся игрой на флейте. Едва я вошел, как он положил инструмент и рассыпался в приветствиях. Потом сразу же возвратил то, что был должен за новый костюм.

– Ну вот, мой друг, ты уже при деньгах, поздравляю.

– Уместнее соболезнования, дорогой мой. Эти деньги краденые, мне стыдно их держать, хотя я ни в чем не повинен.

– Неужели! Краденые деньги?

– Да, в этом доме занимаются шулерством и уже посвятили меня в свои махинации. Из ложного стыда я соучаствую в сих позорных выигрышах. Хозяйка моя и еще три-четыре женщины, такие же, как она, потрошат простаков. Мне это занятие отвратительно, и, чувствую, я не продержусь здесь долго. В конце концов или меня убьют, или я прикончу кого-нибудь. Уж лучше как можно скорее вырваться из этого притона головорезов.

– Совершенно согласен, друг мой. Более того, лучше уйти сегодня, чем завтра.

– Я не хотел бы вести себя неучтиво. Господин Лё Нуар любезный человек и мой друг. Он считает меня кузеном этой несчастной и ничего не знает о ее позорных делах. У него возникнут подозрения, и, поняв причины моего бегства, он может бросить ее. Через пять-шесть дней я найду предлог и тогда поспешу возвратиться к тебе.

Ламбертини изъявила удовольствие, что я пришел к обеду как друг дома. Я спросил, довольна ли она все еще моим приятелем Шесть-Раз, и получил ответ, что, хотя граф и не всегда являет все свое могущество, она тем не менее вполне удовлетворена.

– К тому же, – добавила Ламбертини, изображая милостивую повелительницу, – я не требую слишком многого от своих вассалов.

Наш шутливый разговор продолжался до появления остальных гостей. Мадемуазель де ля Мёр, увидев меня, с трудом сумела скрыть свою радость. Она была в малом трауре, и он настолько шел ей, оттеняя прелестную белизну кожи, что я и до сих пор еще удивляюсь, почему сей миг не решил мою судьбу.

Вскоре появился Тиретта, покидавший нас, чтобы заняться своим туалетом. Ничто не заставляло меня скрывать мое влечение к очаровательному созданию, и я оказывал ей все мыслимые знаки внимания. Тетушке я заявил, что, по-моему, ее племянница само совершенство и если бы я мог найти такую спутницу, то охотно связал бы себя брачными узами.

– Моя племянница, сударь, правдива и послушна, однако ей не хватает ума и набожности.

– Не будем говорить об уме, дорогая тетушка, – возразила сама племянница, – но за веру в монастыре меня никогда не упрекали.

– Еще бы, ведь там одни иезуитки.

– А какое это имеет значение?

– Очень большое. Все знают иезуитов и их приверженцев. Эти люди совершенно лишены веры. Но поговорим лучше о чем-нибудь другом. Я хочу только одного – чтобы ты сумела понравиться твоему будущему мужу.

– Мадам, следует ли это понимать в том смысле, что мадемуазель выходит замуж?

– Жених ее должен прибыть в начале следующего месяца.

– Он из судейского сословия?

– Нет, сударь, это коммерсант, располагающий вполне достаточными средствами.

Я чувствовал, что сей разговор не может быть приятен юному созданию, слушавшему, не произнося ни слова, и стал рассуждать о том, сколь много соберется людей на Гревской площади посмотреть на казнь Дамьена. Все выразили живейшее любопытство видеть это ужасное зрелище, и я предложил им для сего широкое окно, из которого видно любое место площади. Дамы с восторгом согласились, и я обещал заблаговременно отвезти их на место.

У меня не было такого окна, но я знал, что в Париже, как и повсюду, деньги делают все. После обеда, сославшись на дела, я удалился и, взяв первый попавшийся фиакр, через четверть часа был уже обладателем превосходного окна на втором этаже, за которое пришлось отдать три луидора.

Договорившись, я поспешил возвратиться к обществу, которое забавлялось партией пикета[109]. Мадемуазель де ля Мёр, не умевшая играть, от скуки смотрела на них. Я подошел к ней, и мы отдалились в другой конец залы, чтобы поговорить без помех.

– Ваше письмо, моя прелесть, сделало меня счастливейшим из смертных. Вы станете моей женой, и до последнего вздоха я буду благословлять счастливую нескромность, которой обязан своему избранию из множества других, принявших бы вас и без пятидесяти тысяч экю – сущим пустяком по сравнению с вашими высокими качествами.

– Мне приятно столь лестное мнение.

– Могло ли оно быть иным? Теперь, когда вы знаете мои чувства, не следует проявлять излишней поспешности, доверьте все мне.

– Но вы же знаете мое положение.

– Я не могу ни на минуту забыть о нем. Дайте мне время нанять дом и обставить его, чтобы меня могли считать достойным принести вам свое имя. Ведь я живу сейчас в меблированных комнатах, и мне было бы стыдно оказаться в глазах ваших родственников заурядным авантюристом.

Я чувствовал себя не совсем ловко и, взяв ее за руку, несколько раз поцеловал с нежной почтительностью. Не сомневаюсь, если бы в эту минуту у нас были нотариус и священник, я не колеблясь обвенчался бы с ней.

Занятые друг другом, как это всегда бывает у оставшихся наедине влюбленных, мы сначала не обращали внимания на шум, возникший в другом конце залы. Но потом, почитая своим долгом вмешаться, я оставил мою будущую жену и подошел к игравшим, чтобы успокоить Тиретту.

На столе я увидел шкатулку, наполненную всевозможными драгоценностями. Двое мужчин спорили с Тиреттой, который держал в руке какую-то книгу. Он сказал мне, что эти господа – шулеры, выигравшие посредством книги тридцать или сорок луидоров.

– Сударь, – обратился ко мне один из игроков, – эта книга представляет собой лотерею, где все рассчитано самым честным образом. В ней тысяча двести листов, из них двести выигрышных, остальная тысяча – пустые. За каждым выигрышным листом следует пять пустых. Тот, кто желает играть, должен поставить одно экю и шпилькой раскрыть книгу в любом месте. Если лист пустой, значит проигрыш, но, если на нем есть число, играющий получает соответствующую вещь или ее стоимость, которая также обозначена. Заметьте, сударь, самый маленький выигрыш составляет двенадцать франков, а есть предметы, цена которых доходит до тысячи двухсот. Игра идет уже час, и мы успели потерять несколько дорогих вещей, а мадам, – он указал на тетушку моей возлюбленной, – выиграла кольцо, стоящее шесть луидоров. Однако она пожелала получить деньги и, продолжая игру, лишилась их.

– Да, – подтвердила тетушка, – я проиграла, а эти господа со своей проклятой лотереей облегчили карманы всем присутствующим. Конечно, здесь сплошной обман.

– Ясно, – вмешался Тиретта, – они шулеры.

– Но в таком случае сборщиков лотереи Военной школы можно назвать точно так же, – ответил один из игроков.

На это Тиретта ударил его по щеке. Я бросился между спорящими и заставил их замолчать.

– Все лотереи, – сказал я, – выгодны для устроителей. Однако лотерее Военной школы покровительствует сам король, а я – главный сборщик. В соответствии со своим положением я конфискую эту шкатулку и предоставляю вам выбор: или верните всем незаконно выигранные деньги, или же я пошлю за полицией, и вас отправят в тюрьму. Тогда посмотрим, можно ли называть нас шулерами только потому, что вы сами мошенники.

Видя силу на нашей стороне, они почти сразу решили отдать все проигранное, так как возвратили сорок луидоров, хотя клятвенно заверяли, что получили всего двадцать.

Впрочем, я вполне верил этому утверждению обоих проходимцев, но сильно рассердился и хотел, чтобы они поплатились за оскорбительное сравнение, которое, впрочем, было, по существу, совершенно справедливо. Именно из-за него я не возвратил им книгу, не имея на то ни малейшего права, и они тщетно умоляли меня отдать ее. Взятый мною тон, уверенные манеры и угрозы, а также, вероятно, страх перед полицией заставили их довольствоваться хотя бы сохранением шкатулки.

На следующее утро оба игрока явились ко мне и преподнесли красивый ящичек с двадцатью четырьмя прелестными фигурками саксонского фарфора. Сей аргумент оказался неопровержимым, и я решил возвратить им книгу, хотя и не удержался от угроз, предупредив, что, если они будут продолжать свои занятия в Париже, засажу их в тюрьму. Они обещали воздержаться, но, конечно, и не собирались исполнить данное слово. Впрочем, меня это мало заботило.

28 марта, в день казни Дамьена, я рано приехал к Ламбертини за дамами, и, поскольку мой экипаж с трудом вмещал всех нас, я без затруднений мог взять мою прелестную возлюбленную к себе на колени, и таким манером мы отправились на Гревскую площадь. Три наши дамы разместились у окна, сжавшись, елико возможно, наклонившись и опираясь на руки, чтобы и нам позволить смотреть поверх их голов. Перед окном были две ступени, и дамы стояли на второй, а нам приходилось помещаться вместе с ними, так как иначе мы ничего не увидели бы. Я не без преднамеренности сообщаю читателю сии подробности, поскольку без них будет затруднительно понять то, о чем мне придется умалчивать.

У нас достало терпения целых четыре часа наблюдать сие ужасное зрелище. Казнь Дамьена слишком хорошо известна, и нет надобности говорить о ней, тем более что рассказ получился бы слишком долгим, да и вообще подобные зверства оскорбляют природу человека. Дамьен был фанатиком, который полагал, что совершит доброе дело и заслужит вечное спасение, если умертвит Людовика XV. Хотя король отделался всего лишь царапиной, покушавшегося пытали так же, как за цареубийство.

Во время казни сей жертвы иезуитов я был принужден отвести глаза и заткнуть уши, чтобы не слышать душераздирающих криков человека, уже лишившегося половины своего тела. Однако Ламбертини и толстая тетушка даже не пошевелились. Не знаю, было ли это признаком жестокосердия? Мне оставалось только верить их словам, что ужас перед преступлением сего чудовища лишил их жалости, столь естественной при виде нечеловеческих мучений. На самом же деле в течение всей казни Тиретта занимал набожную тетушку, и, возможно, именно поэтому добродетельная дама не отваживалась пошевельнуться, ни даже повернуть голову.

Оказавшись позади нее на весьма близком расстоянии, он из предосторожности приподнял ее платье, чтобы не наступить на него. Это, конечно, было вполне естественно. Но, случайно посмотрев в их сторону, я увидел, что осмотрительность Тиретты зашла слишком далеко. Не желая мешать своему другу, а тем более стеснять даму, я отвернулся и нарочно встал таким образом, чтобы моя возлюбленная ничего не заметила. Это вполне устраивало тетушку, и я в течение целых двух часов слышал шуршание, но, находя положение забавным, терпеливо не двигался со своего места. Я восхищался аппетитом Тиретты даже больше, чем его смелостью, но еще сильнее умиляла меня покорность самой дамы.

Когда к концу сего долгого представления я увидел, что мадам*** обернулась, я тоже повернулся и, посмотрев на Тиретту, обнаружил его свежим, веселым и спокойным как ни в чем не бывало. Однако дражайшая тетушка показалась мне задумчивее и серьезнее, чем обычно. Ей оставалось только уступить фатальной необходимости, иначе Ламбертини осмеяла бы ее, а юная воспитанница, открыв запретные для себя таинства, была бы шокирована.

Наконец мы уехали, и, доставив папскую племянницу домой, я попросил ее уступить мне на несколько часов Тиретту. Я проводил также мадам*** на улицу Сен-Андре-де-Зар, и она пригласила меня приехать к ней на следующее утро, имея для меня некое сообщение. Как мне показалось, расставаясь с нами, она не поклонилась моему другу. Я полагал, что мой повеса нуждается в подкреплении, и мы отправились к Лоделю, у которого за шесть франков подавали отменнейший обед.

– Чем это ты занимался позади мадам***? – спросил я его.

– Ну, я был уверен, что ни ты, ни кто другой ничего не заметит.

– Никто другой – это возможно, а что касается меня, то, увидя начало твоих маневров и предполагая дальнейшее, я нарочно встал так, чтобы вас не поймали ни Ламбертини, ни прелестная племянница. Догадываюсь, чем ты довольствовался, и, должен признаться, восхищен столь непомерным аппетитом. А несчастная жертва, кажется, недовольна.

– Это жеманство перезрелой женщины, мой друг. Она может сколько угодно притворяться рассерженной. Но за два часа она даже не пошевельнулась, и я уверен, что хоть сейчас готова повторить все с самого начала.

– Я согласен с тобой, но самолюбие вынуждает ее считать, что ты не проявил должного уважения.

– Уважения? Разве не приходится каждый раз нарушать его, когда хочешь добиться желаемого?

– Несомненно, но все же не так, как ты, на виду у всех.

– Конечно, но пьеса была сыграна четыре раза подряд и без всякого сопротивления. Разве это не говорит о полнейшем согласии?

– Рассуждения твои хороши, но ты же видишь, она сердится. И завтра хочет поговорить со мной, конечно о тебе.

– Возможно. Однако я не думаю, что она вспомнит про наши забавы. Не сошла же она с ума. Впрочем, пусть себе говорит.

– Может быть, она потребует удовлетворения.

– Ты смешишь меня. На какое удовлетворение здесь можно претендовать? Если бы игра не пришлась ей по вкусу, один удар ногой – и я лежал бы на полу.

– Но тогда все поняли бы, в чем дело.

– Ничего подобного, обезвредить меня можно было наилегчайшим движением. Она же была покорнее барашка.

– Все это смешно донельзя, но ты заметил, что Ламбертини тоже недовольна тобой? Возможно, она кое-что видела и решила обидеться.

– Ламбертини недовольна по другой причине – сегодня вечером я выезжаю.

– Совсем?

– Клянусь тебе. Вчера одна старая мошенница-генуэзка привела к нам какого-то молодого чиновника, который, проиграв сорок луидоров, бросил карты в лицо моей хозяйке и обозвал ее воровкой. Не раздумывая я схватил свечу и загасил о его лицо. К счастью, пострадала щека, а не глаз. Он схватился за шпагу, но я успел обнажить свою, и, если бы генуэзка не бросилась между нами, дело кончилось бы убийством. Увидев себя в зеркале, несчастный впал в такой гнев, что его удалось утихомирить, только вернув все деньги. Их возвратили, несмотря на все мои протесты, – ведь это было равносильно признанию в шулерстве. После того как молодой человек удалился, Ламбертини заявила, что, если бы я не вмешался, ничего бы не случилось и сорок луидоров остались бы у нас. Генуэзка тоже упрекала меня за несдержанность, из-за которой теперь бог знает что может выйти. Утомленный подлыми рассуждениями этих потаскух, я послал их ко всем чертям. Но тут хозяйка разошлась до того, что обозвала меня нищим.

Я уже взялся за трость, и, не явись г-н Лё Нуар, она провела бы приятные четверть часа. При его появлении она просила меня умолкнуть, но кровь уже бросилась мне в голову, и, обратившись к этому милейшему человеку, я выпалил, что его любовница обозвала меня нищим, что сама она – продажная женщина, что я не только не ее кузен, но не состою с ней вообще ни в каком родстве и что сегодня же выезжаю от нее. Сказав все это, я вышел и заперся в своей комнате. Через пару часов я отправлюсь за своими пожитками, а завтра утром мы уже будем завтракать вместе.

Тиретта был прав. В нем обитала благородная душа, и нельзя было допустить, чтобы легкомысленная опрометчивость юности толкнула его в трясину порока. Пока человек не совершил бесчестного поступка, пока его сердце не стало соучастником заблуждений ума, он может всегда вернуться на стезю долга. Я утверждал бы то же самое и в отношении женщины, если бы голос предрассудка не был столь силен и если бы поступки женщины не побуждались во много большей степени сердцем, нежели разумом.

После превосходного обеда мы расстались, и я провел весь вечер за бумагами. Назавтра в полдень я отправился к оскорбленной даме и застал там очаровательную племянницу. Несколько минут мы поговорили о погоде, потом хозяйка сказала моей возлюбленной, чтобы та оставила нас наедине. Я уже приготовился к сцене и молча ждал, когда она первой нарушит молчание, которое всякая женщина на ее месте считала бы долгом соблюсти хотя бы на несколько секунд.

– Вы будете удивлены, сударь, узнав, о чем я хочу беседовать с вами. Я решилась принести вам жалобу совершенно особого рода. Дело, конечно, самого деликатного свойства, и только мое высокое мнение о вашей скромности и безупречной нравственности позволяет начать этот разговор.

– Мадам, вы собираетесь жаловаться на Тиретту?

– Именно так.

– И в чем же он провинился?

– Это просто негодяй, который оскорбил меня самым невероятным образом.

– Я не могу представить ничего подобного.

– Вполне возможно, ведь ваше поведение безупречно.

– Но чем же он оскорбил вас? Вы можете положиться на меня, мадам.

– Сударь, мне совершенно невозможно ответить на ваш вопрос, но, я полагаю, вы догадываетесь сами. Вчера, во время казни этого подлого Дамьена, он самым беззастенчивым образом злоупотребил своим местом позади меня.

– Догадываюсь, что могло произойти. Вы справедливо рассержены, но, позвольте заметить, сие не есть такая уж большая редкость. На мой взгляд, дело вполне простительно. Все произошло или вследствие любви, или же по чистой случайности, благодаря слишком близкому соседству такого соблазна, тем паче что сам грешник молод и горяч. К тому же подобный проступок можно поправить множеством всяких способов, конечно, если стороны склонны к примирению. Тиретта молод, благородного происхождения и по своему характеру вполне порядочный человек, так что вполне вероятно и предложение с его стороны.

Я ждал ответа, но потерпевшая хранила молчание, и, сочтя это добрым знаком, я продолжал:

– Если же супружество не отвечает вашим желаниям, ошибка может быть искуплена постоянной привязанностью, которая, несомненно, сможет завоевать ваше снисхождение. Подумайте, мадам, ведь Тиретта – мужчина и, следовательно, подвержен всем человеческим слабостям. Не забывайте, что здесь есть и ваша вина.

– Моя, сударь?

– Да, мадам, хотя и невольная, потому что независимо от вас прелести ваши явились причиной замешательства всех его чувств. Я убежден, что в противном случае вообще ничего не произошло бы, и это обстоятельство должно склонить вас к снисхождению.

– Сударь, вы искусный защитник, и я с удовольствием отдаю вам должное, тем более что все ваши слова исходят из истинно христианской души. И все-таки они основаны на ложном рассуждении. Вам неизвестно все случившееся, да и как можно о нем догадаться?

Мадам*** заплакала, а я пришел в полное недоумение. «Неужели он вытащил у нее кошелек? – подумал я. – Нет, он не способен на это, иначе я прострелил бы ему голову». Через некоторое время, осушив слезы, она продолжала:

– Вы думаете о преступлении, которое с некоторым усилием можно объяснить и понять, а следовательно, найти и справедливое возмещение. Но то, что сделал со мной этот негодяй, просто неслыханная подлость, и мне хотелось бы забыть о ней, чтобы не сойти с ума. Простите мои слезы, вызванные лишь обидой и стыдом, и не удивляйтесь, если я навлеку на себя проклятие, – я хочу отомстить ему.

– О нет, мадам, оставьте эту мысль. Если же вы не хотите отказаться от своего замысла, по крайней мере, не делайте меня соучастником. Обещаю вам ничего не говорить ему, но, поелику он живет у меня, священные законы гостеприимства обязывают предупредить его.

– Я полагала, он живет у Ламбертини.

– Вчера он выехал. Там совершилось преступление, и я вытащил его из пропасти.

– Сударь, я не желаю его смерти, но, согласитесь, имею право на удовлетворение.

– Вы совершенно правы. Нельзя обращаться по-итальянски с очаровательной француженкой, и ошибка должна быть исправлена открыто и недвусмысленно. Однако я не нахожу возмещения, равноценного оскорблению. Впрочем, есть одна возможность, и, если вы согласны удовлетвориться этим, я приложу все усилия, чтобы уладить дело. Я неожиданно оставлю преступника с вами наедине, предоставив его всей силе вашего гнева, но с единственным условием – я должен находиться в соседней комнате, конечно без его ведома, поскольку на мне лежит ответственность за его жизнь.

– Согласна. Когда вы предполагаете привезти его? Я заставлю его раскаиваться и трепетать. Интересно, как он будет оправдываться?

Вернувшись домой, я сразу же вошел к Тиретте и, напустив на себя серьезность, стал упрекать его в ужасном обращении с набожной и уважаемой во всех отношениях женщиной. Однако повеса принялся хохотать, и моя попытка пожурить его осталась без успеха.

– Как! Она решилась рассказать тебе?

– Значит, ты не отрицаешь?

– Не могу же я опровергать даму! Но, клянусь честью, все-таки не уверен, так ли было дело. В подобной позе невозможно сказать с точностью, в какое помещение попадаешь. Ну, теперь я ее успокою, да постараюсь побыстрее, дабы не испытывать ее терпение.

Договорившись обо всем с моим другом, мы на следующий день отправились в оперу, а оттуда пешком прямо к добродетельной жертве, которая приняла нас, исполненная достоинства, но в то же время и не без учтивости, что показалось мне добрым знаком. Сообщив ей все новости, обсуждавшиеся в театре, я сделал вид, что тороплюсь по делу, и просил позволения оставить ее ненадолго со своим другом.

– Мой дорогой, если я не вернусь через четверть часа, не ждите меня и уезжайте один. Увидимся завтра.

Вместо того чтобы спуститься вниз, я прошел в соседнюю комнату, и почти тотчас же в ней появилась моя возлюбленная с канделябром в руках.

– Уж не во сне ли это! – удивленно воскликнула она. – Тетушка велела мне не оставлять вас одного и говорить только шепотом, потому что приятель ваш не должен знать о вашем присутствии. Можно узнать, что означают все сии странности?

– Значит, вы грешите любопытством?

– Признаюсь, вся эта таинственность заинтриговала меня.

Когда мы устроились у огня, я принялся рассказывать приключение во всех подробностях, и она слушала с тем вниманием, которое свойственно молодым девицам в подобных делах. Я почел уместным слегка завуалировать само существо истории, но она не совсем ясно поняла, в каком именно преступлении повинен Тиретта. Мне же не показалось неприятным разъяснить ей все в совершенно недвусмысленных выражениях, и для большей наглядности я прибег к языку жестов, заставив ее и смеяться, и краснеть в одно и то же время.

Наша приятная беседа продолжалась почти час, а Тиретта все еще не выходил от дамы, и я более и более укреплялся в уверенности, что дело принимает серьезный оборот.

– Вам не любопытно узнать, чем заняты так долго ваша тетушка и господин Шесть-Раз? Давайте мне покрывало, и я лягу на этом канапе. Но сначала покажите мне вашу постель.

Она впустила меня в свою маленькую комнатку, и я тут же заметил:

– Эта кровать слишком мала для вас, мое сердце.

– Совсем нет, мне на ней очень удобно, – ответила она и вытянулась на постели во весь рост.

– Какая у меня будет очаровательная жена! Не шевелитесь, я еще не насмотрелся на вас.

При этом рука моя достигла корсета – настоящей тюрьмы, скрывавшей два стесненных полушария. Рука движется, расшнуровывает… разве вожделение способно остановиться?

– Друг мой! Я не могу защитить себя, но ведь потом вы разлюбите меня.

– Никогда, до самой смерти!

И вот уже несравненной красоты грудь стала добычей моих пылких ласк. Мой огонь передался и ей. Забывшись, она открыла объятия, заставив меня поклясться уважать ее. Да разве не пообещаешь чего угодно? Разве есть время думать в эти горячечные мгновения? Присущая слабому полу стыдливость, страх перед последствиями, возможно даже некий инстинкт, говорящий им о естественном для мужчины непостоянстве, заставляют женщин требовать этих обещаний. Но разве может любящая женщина в эти минуты, когда страсть совершенно подавляет рассудок, все время помнить о том, что нужно требовать от возлюбленного почтительного к себе отношения?

Целый час прошел в любовных утехах, открывших все ее прелести для страстных губ и нескромных пальцев.

Огонь в камине потух, сделалось холодно, а мне предстояло провести ночь на канапе.

– Мой ангел, мне лучше быть подальше от тебя. Ведь если ты будешь сдерживать меня, я умру от любви.

– Ложись на мое место, друг мой, а я зажгу огонь.

Она встала, восхитительно обнаженная, и приняла позу, лучше всего обрисовывавшую ее формы. Я тоже поднялся и сжал ее в объятиях. Она отвечала на мои ласки, и мы утопали в сладострастии до самого рассвета.

Так прошло четыре или пять восхитительных часов. Потом она покинула меня, зажгла огонь и легла у себя в комнате. Я остался на канапе и до полудня спал глубоким сном. Меня разбудила сама мадам***, появившаяся в галантном дезабилье[110].

– Вы все еще спите, господин Казанова?

– О, мадам, это вы? А где же мой приятель?

– Он стал теперь и моим. Я простила его.

– Каким же образом удалось ему заслужить столь великодушное прощение?

– Он положительно доказал мне, что совершил ошибку.

– Я просто в восторге. Где же он?

– Уже уехал. Не вздумайте говорить ему, что ночевали здесь, а то ему взбредет в голову, будто вы провели время с моей племянницей. Я бесконечно вам обязана и рассчитываю на вашу снисходительность и молчание.

– Можете совершенно полагаться на меня и примите благодарность за прощение моего друга.

– А как же иначе? Если бы вы знали, как этот юноша любит меня! Я взяла его к себе на год с полным пансионом.

– Прекрасно. Я полагаю, вы уже договорились о стоимости пансиона?

– Это уладится к общему удовольствию. Сегодня мы уезжаем в Ла-Виллет, где у меня небольшой домик. Вы понимаете, не следует давать злым языкам лишние поводы. Там для моего друга все будет устроено наиприятнейшим образом. А вам, сударь, всегда готова лучшая комната и удобная постель. Меня беспокоит только одно – вы будете скучать, ведь моя бедная племянница так нелюбезна!

Я откланялся и поспешил домой, поскольку с женским любопытством жаждал узнать, каким образом уладилось все дело.

– Ну, – сразу же обратился я к Тиретте, – теперь ты устроен? Рассказывай скорее.

– Мой милый, я продал себя на целый год. За двадцать пять луидоров в месяц и полный пансион.

– Поздравляю тебя.

– Не стоит труда!

– Розы не бывают без шипов. Она сказала мне, что ты обладаешь сверхчеловеческим даром.

– Я постарался доказать это и усердно трудился всю ночь. Впрочем, уверен, ты провел ее много лучше.

После краткого рассуждения о свойстве секретных миссий аббат де ля Вилль разъяснил мне необходимость для особ, ими облеченных, чрезвычайной осторожности и сказал, что уведомит меня, как только представится подходящий случай. Засим он оставил меня обедать.

В начале мая аббат де Берни пригласил меня в Версаль, но перед тем велел явиться к аббату де ля Виллю. Сей последний спросил, могу ли я поехать осмотреть восемь или десять военных кораблей, стоящих в Дюнкерке, и притом с достаточною ловкостию вызнать у командующих ими офицеров все потребное для отчета о наличности всяческого снабжения и устройства, то есть о числе матросов, пороховых запасов и пр.

– Я поеду, – был мой ответ, – дабы сделать опыт в сем роде, и по возвращении представлю вам об этом рапорт, а уже ваше дело судить, справился ли я с порученным.

– Поелику это секретная миссия, вас нельзя снабдить каким-либо письмом, а только лишь деньгами. Желаю вам удачного путешествия.

– Господин аббат, мне не нужны деньги вперед. По моем возвращении вы определите столько, сколько сочтете заслуженным. Выехать я смогу не ранее трех дней, ибо надо запастись рекомендательными письмами.

– Хорошо. Постарайтесь возвратиться к концу месяца.

Морским силам моя миссия обошлась в двенадцать тысяч франков, хотя министр мог без всякого труда получить необходимые сведения, не истратив ни одного су. Любой сообразительный младший офицер с удовольствием изъявил бы потребное для сего рвение. Но таковы были во Франции все министры. Они с легкостью бросали чужие деньги, дабы поощрять свои креатуры. Попираемый сими тиранами народ почитался ни за что. Государство беднело, финансы разваливались. Революция, полагаю, была необходима, но основанная на морали и любви к отечеству, а не на кровопролитии. Однако дворяне и духовенство не имели достаточно великодушия, чтобы сделать пожертвования, необходимые королю, государству и им самим.

В один из вечеров, который я проводил у Камиллы, лил сильный дождь, и, собравшись ехать домой, я послал за фиакром. Но был уже час пополуночи, и найти экипаж никак не смогли. «Любезный мой Казанова, – обратился ко мне ла Тур-д’Овернь, – хотя у меня в коляске всего два места, я отвезу вас безо всяких хлопот. А малютку мы усадим к себе на колени». Естественно, я согласился, и вот мы в коляске, граф слева от меня, а Бабетта на наших четырех коленях.

Страстно влюбленный, я решил воспользоваться случаем и, не теряя времени, поскольку кучер ехал быстро, взял ее руку и нежно сжал в своей… О счастье! Я поднес драгоценную добычу к губам и осыпал безмолвными поцелуями. В намерении доказать свою страсть и надеясь, что рука ее не откажет мне в сладчайшей услуге, я… Но вдруг в самый последний миг раздался голос графа: «Весьма признателен вам, любезный друг, за галантный обычай вашей страны, которого я совершенно недостоин».

В ужасе я протянул руку и нащупал рукав его кафтана. Никакое присутствие духа не может помочь в такую минуту. К тому же слова его сопровождались оглушительным хохотом. А я не мог ни смеяться, ни протестовать, и положение мое было бы совершенно невыносимо, если бы спасительная темнота не скрывала мое смущение. Бабетта умирала от нетерпения узнать, в чем дело, но едва граф произносил первые слова, смех овладевал им с еще большей силой, и в глубине души я благодарил судьбу даже за это. Наконец коляска остановилась у моих дверей, и я поспешил выйти, пожелав им доброй ночи, на что ла Тур-д’Овернь отвечал все тем же неудержимым хохотом. Я вошел к себе совершенно остолбеневший и лишь через полчаса сам принялся смеяться над случившимся. Однако меня сильно беспокоили предстоящие насмешки, поскольку я не имел ни малейшего права рассчитывать на деликатность графа. Все-таки я был достаточно благоразумен и если не смеялся вместе со всеми, то, по крайней мере, не сердился на шутки. В Париже это всегда верное средство привлечь насмешников на свою сторону. Три дня не видел я любезного графа, а на четвертый отправился к нему завтракать, поскольку Камилла присылала осведомиться о моем здоровье. Сие приключение не должно было помешать мне бывать у нее, да и хотелось знать, что говорят обо всем этом.

Едва ла Тур-д’Овернь увидел меня, как разразился громким хохотом, я присоединился к нему, и мы дружески обнялись.

– Любезный граф, забудьте мою глупость, ваши нападения не стоят того, ибо я не смогу защитить себя.

– Да зачем же защищаться, мой милый? Мы все любим вас, и комическое сие приключение доставляет нам истинную утеху, давая повод смеяться каждый вечер.

– Так весь свет уже знает?

– А вы сомневались? Но это ведь самое обыкновенное дело. Камилла просто помирает со смеху. Приходите сегодня вечером, я привезу Бабетту, и она развеселит вас.

За столом я шутил, выказывал удивление нескромностью графа и похвалялся тем, что уже излечился от своей страсти. Бабетта, изображая недовольство, называла меня противным и не верила моему охлаждению. Но я и в самом деле стал равнодушен, ибо вся эта история отворотила меня от нее и, наоборот, еще более укрепила дружеские мои чувства к графу. Но дружба сия чуть было не закончилась весьма плачевно, как увидит сейчас читатель.

Однажды, встретив меня в Итальянской комедии, ла Тур-д’Овернь спросил взаймы сто луидоров, пообещав возвратить их в ближайшую субботу.

– У меня их нет, – ответствовал я, – вот мой кошелек, все его содержимое к вашим услугам.

– Мой милый, мне нужно сто луидоров, и незамедлительно. Я их проиграл вчера у принцессы Ангальтской[112].

– Но у меня нет этих денег.

– Сборщик лотереи всегда должен иметь больше ста луидоров.

– Согласен. Однако касса – дело святое. Я обязан передать ее банковскому агенту сегодня до восьми часов.

– Вам ничто не мешает отсрочить это на понедельник. В субботу я верну свой долг. А в кассу вместо ста луидоров положите мое честное слово. Полагаю, вы не сомневаетесь, что оно стоит того?

– У меня нет возражений. Подождите одну минуту.

Я бегу в свою контору, забираю сто луидоров и приношу ему. Наступает суббота, графа нет, а как раз тогда я оказался без денег. Пришлось заложить мой солитер, чтобы возместить недостачу. Дня через три или четыре, теперь уже во Французской комедии, подходит ко мне ла Тур-д’Овернь с извинениями. Вместо ответа я показываю ему свою руку и объясняю, что ради спасения чести принужден был заложить кольцо. Граф же с грустью говорит, будто его обманули, но, несомненно, он отдаст мне сто луидоров в следующую субботу. И добавляет к сему:

– Даю в том честное слово.

– Ваше честное слово лежит в моей кассе и посему позвольте не рассчитывать на него. Вы возвратите мне сто луидоров, когда вам будет угодно.

Услышав это, он побледнел как смерть:

– Слово для меня дороже жизни, любезный Казанова, и я возвращу ваши сто луидоров завтра в девять часов утра в ста шагах от кофейни, что у самого конца Елисейских Полей. Вы получите их без свидетелей и, надеюсь, явитесь за ними при шпаге.

– Черт возьми, господин граф, не много ли вы хотите за одно острое словцо? Конечно, для меня это великая честь, но я предпочитаю просить у вас прощения, лишь бы не доводить дело до такой крайности.

– Нет. Я виновен более вас, и моя вина может быть искуплена лишь острием шпаги. Так вы придете?

– Сколь ни тягостно соглашаться, я не могу отказать вам.

После сего поехал я к Сильвии и ужинал в большой печали, ибо воистину был привязан к этому любезному вельможе и вся игра никак не стоила свеч. Я не стал бы драться, ежели мог бы убедить себя, что вина лежит на мне. Но напрасно поворачивал я так и эдак сие дело – все упиралось в излишнюю щепетильность графа. Посему решился дать ему сатисфакцию.

В указанную кофейню я пришел сразу вслед за графом. Мы позавтракали, он заплатил хозяину, и мы вышли. Дойдя до безлюдного места, он вынул из кармана сверток со ста луидорами и, подав мне, сказал, что каждому из нас будет достаточно первого же удара шпаги. У меня не хватило духу отвечать ему.

Отступив на четыре шага, он обнажил шпагу. Я безмолвно последовал его примеру и, двинувшись вперед, как только мы скрестили оружие, нанес ему мой удар с вытянутой руки. Не сомневаясь, что ранил его в грудь, я отступил на два шага и напомнил ему о нашем условии.

С покорностью ягненка опустил он шпагу и приложил руку к груди, а когда он отнял ее, вся она была в крови. После сего он произнес: «Я удовлетворен».

Мне оставалось только уверить его в наилучших моих к нему чувствах. Он прижимал к груди платок, я же, осмотрев свою шпагу, убедился, что она вошла не глубже чем на десятую долю дюйма, о чем ему и сообщил, предложив при этом проводить его. Граф поблагодарил меня и просил сохранять обо всем молчание, а в будущем видеть в нем истинного моего друга. Прослезившись, я обнял его и с тяжелым сердцем возвратился домой, обогатившись, однако, весьма поучительным уроком. Все это дело осталось в неизвестности, а уже через восемь дней мы встретились за ужином у Камиллы.

Ему обычно платили вдвое, сравнительно с обыкновенными переписчиками, но зато работу он выполнял безупречно. Тогда сей славный сочинитель и жил только благодаря этому.

Нас встретил человек с простыми, скромными манерами и верностью суждений, но в остальном не выделявшийся ни умом, ни внешностью. Руссо не показался нам человеком любезным, а поскольку ему было далеко до той изысканной вежливости, которая отличает хорошее общество, этого оказалось достаточно, чтобы мадам д’Юрфе сочла его грубияном. Здесь же мы увидели женщину, с которой он жил и которая хоть и разговаривала в нашем присутствии, но едва поднимала глаза. На обратном пути странности сего философа послужили оживлению нашей беседы.

Я расскажу здесь лишь о визите к нему принца Конти. Этот любезный принц явился в Монморанси единственно ради того, чтобы провести день за приятной беседой с уже знаменитым в то время философом. Он нашел его в парке и, подойдя, сказал, что приехал в надежде иметь удовольствие отобедать с ним и занять день непринужденным разговором.

– Моя трапеза не понравится вашему высочеству, – отвечал Руссо, – но я скажу, чтобы поставили еще один куверт.

Философ сделал нужные распоряжения, после чего прогуливался с принцем два или три часа. Когда наступило время обеда, он привел гостя к себе в дом, и принц, заметив три куверта, спросил:

– Кого это вы пригласили обедать с нами? Я полагал, мы останемся наедине.

– Монсеньор, – ответствовал Руссо, – третьим будет мое второе «я». Это существо, которое нельзя назвать ни моей женой, ни моей любовницей, ни служанкой, ни матерью и ни дочерью и которое является всеми ими одновременно.

– Готов согласиться с вами, мой милый, но раз уж я приехал обедать вдвоем, то не задержусь в обществе вашего второго «я» и посему оставляю вас с вашим все воплощающим созданием.

В продолжение сего торопливого монолога я не мог вставить ни слова и, сколько ни вглядывался в лицо моего собеседника, не мог понять, когда и при каких обстоятельствах я видел его. В паспорте значилось имя Руджиеро ди Рокко, графа Пикколомини, и тогда я вспомнил, что человек с этим именем занимался ремеслом учителя фехтования в Виченце.

– Поздравляю вас с тем, что вы оставили прежнее свое занятие. Теперешнее, без сомнения, много лучше.

– Я был принужден тогда к этому, дабы не умереть от голода, – ведь мой жестокосердный отец ничего не давал мне. Пришлось переменить имя, чтобы не позорить фамильной чести. Со смертью отца я получил наследство и женился в Риме на той даме, которую вы видели.

– У вас недурной вкус. Она красавица.

– Ее почитают таковою, и женился я по любви.

В заключение разговора он пригласил меня назавтра после обеда к себе в комнату, присовокупив без дальнейших церемоний, что у него за фараоном собирается хорошее общество и, ежели я пожелаю, он возьмет меня в половину. Я поблагодарил его и обещал быть.

С раннего утра отправился я засвидетельствовать свое почтение графу Аффри, который после смерти правительницы Нидерландов принцессы Оранской исполнял обязанности посланника Его христианнейшего Величества. Он принял меня с отменной любезностью, но предуведомил, что если я приехал в Голландию ради выгодных сделок для правительства, то лишь напрасно потеряю время, ибо действия генерального контролера совершенно лишили нацию всякого кредита и в ближайшее время ожидают полного банкротства.

– К крайнему моему сожалению, – добавил он, – этот господин Силуэт оказывает королю дурные услуги. Напрасно он говорит, что платежи отсрочены лишь на год. Все возмущены.

Затем он спросил меня, знаком ли мне некий граф де Сен-Жермен, недавно прибывший в Гаагу.

– Он претендует произвесть от имени короля заем на сто миллионов. Когда меня спрашивают об этом человеке, я принужден отвечать, что не знаю его, ибо боюсь оказаться скомпрометированным. Вы понимаете, такой ответ с моей стороны лишь вредит его негоциациям. Впрочем, сие не моя вина. Почему не предоставил он письмо герцога де Шуазеля или госпожи маркизы? Подозреваю, что это самозванец. Во всяком случае, не позднее двух недель кое-что прояснится.

Я рассказал ему все известное мне об этом воистину необыкновенном человеке. Графа немало удивило, что король дал ему место в Шамборе, но претензии Сен-Жермена на секрет выплавления алмазов развеселили его, и он сказал, что теперь-то не может быть и речи о ста миллионах. При расставании г-н д’Аффри пригласил меня назавтра к обеду.

Я вернулся в трактир и просил доложить обо мне графу де Сен-Жермену, который держал у себя в передней двух гайдуков[114].

– Вы предупредили меня, – сказал он при моем появлении. – Я уже собирался сам сделать вам визит. Полагаю, любезный господин Казанова, вы приехали сюда, дабы сделать кое-что в пользу нашего двора. Однако же сие будет затруднительно, поскольку биржа скандализована действиями этого безумного Силуэта. Надеюсь, впрочем, сии помехи не воспрепятствуют мне найти сто миллионов. Я дал слово Людовику Пятнадцатому, коего воистину могу называть своим другом, и, будьте уверены, не обману его. За три-четыре недели дело мое будет сделано.

– Надеюсь, господин д’Аффри поможет вам.

– Он мне совершенно не нужен. Скорее всего, я даже не встречусь с ним, дабы он не имел повода хвалиться своей помощью, ибо не намерен уступать кому-либо славу за свои труды.

– Вы, верно, представитесь ко двору, и вам может быть полезен герцог Брауншвейгский.

– На что мне нужен этот двор? А с герцогом делать мне нечего и знакомиться тоже ни к чему. Я должен только съездить в Амстердам. Кредит мой вполне надежен. Я люблю короля Франции, ибо во всем королевстве нет более честного человека, чем он.

– Приходите к табльдоту, там собирается хорошее общество, вы произведете впечатление.

– Вы же знаете, что я ничего не ем и никогда не сажусь за стол, где могут оказаться незнакомые.

– В таком случае, сударь, до свидания в Амстердаме.

Я спустился в столовую залу и, пока подавали обед, беседовал с некоторыми офицерами. Меня спрашивали, знаком ли мне князь Пикколомини, и я отвечал, что после ужина узнал его, что он не князь, а граф и что мы не виделись уже очень давно.

Когда сам он спустился со своей прекрасной римлянкой, говорившей только по-итальянски, я сказал ей несколько любезностей, после чего мы сели обедать.

Сия самозваная графиня Пикколомини была на самом деле лишь очаровательной авантюристкой. Крупная, молодая, прекрасно сложенная, с огненно-черными глазами и ослепительной белизной кожи, но не той натуральной, цвета лепестков розы, а искусственной, которую видишь у всех римских куртизанок и которая столь неприятна тем, кто знает, откуда она берется. Сие дополнялось прелестным ртом, великолепными зубами и черными как смоль прекраснейшими волосами. Присовокупите к этому еще привлекательные манеры и некоторую видимость ума. Но среди всего проглядывало нечто неуловимо-пройдошливое, вызывавшее во мне чувство брезгливости.

Поскольку синьора Пикколомини знала только по-итальянски, ей пришлось бы играть за столом роль немой, не окажись среди нас одного английского офицера по имени Вальполь, которому она пришлась по вкусу и который занимал ее беседою. Сей англичанин полюбился мне благодаря всему, что я мог видеть и слышать.

Хоть я и не поддался чарам красавицы Пикколомини, тем не менее после обеда я не преминул подняться к ней в комнату вместе с большей частью нашего общества. Граф предложил партию виста[115], а Вальполь сел играть с графиней в примиеру[116], и она передергивала карты, как записная мошенница. Вальполь все видел, но со смехом платил, так как это соответствовало его видам. Проиграв с пятьдесят луидоров, запросил он пардона, на что графиня милостиво пригласила его сопровождать ее в театр. Именно этого и желал сей любезный англичанин. Мадам отправилась с ним, а муж остался за своим вистом.

Я тоже поехал в комедию, а когда возвратился в трактир, привратник сообщил мне, что по непонятной причине Пикколомини поспешно уехал со своим камердинером, захватив только небольшой чемодан. Явившаяся графиня объяснила, со слов своей горничной, что граф дрался на дуэли, каковое обстоятельство было для него делом весьма обыкновенным. Графиня оставила меня и Вальполя у себя ужинать, и аппетит ее ничуть не уменьшился от разлуки с мужем. Мы уже кончали ужин, когда вошел англичанин, бывший за послеобеденным вистом, и сказал Вальполю, что итальянца поймали на шулерстве, тот обвинил другого англичанина и они вышли вдвоем. Через час англичанин возвратился с двумя ранами – пониже локтя и в плече. Это было совсем пустячное дело.

На следующий день, отобедав у графа д’Аффри, я возвратился в трактир, где мне подали письмо графа Пикколомини. В нем была записка к его жене. Меня он просил отвезти ее в Амстердам, в трактир «Город Лион».

Сия комиссия показалась мне весьма забавной, и я от всего сердца посмеялся бы, будь у меня желание воспользоваться оказанным доверием. Я поднялся к мадам и застал ее сидящей на постели за картами с Вальполем. Она прочла письмо и сказала, что может ехать только завтра, как будто все было уже решено. Однако я с иронической улыбкой заметил ей, что некоторые обстоятельства не позволяют мне уехать из Гааги. Вальполь, узнав, в чем дело, предложил заменить меня, и красавица сразу же согласилась. Назавтра они уехали и остановились переночевать в Лейдене.

Еще через день за табльдотом один из только что приехавших двух французов с развязностью сказал мне:

– Знаменитый Казанова должен быть теперь в Голландии.

– Хотел бы я встретить его, – добавил второй, – и спросить кое о чем, не очень-то для него приятном.

Посмотрев на эту личность, я не сомневался, что никогда в жизни не видел его. Кровь ударила мне в лицо, но я сдержался и спокойно спросил, знаком ли он сам с Казановой.

– Еще бы мне не знать его! – последовал ответ, произнесенный с апломбом, который всегда так неприятен.

– Нет, сударь, не знаете. Казанова – это я.

Нимало не смутившись и все тем же наглым тоном он возразил:

– Черт возьми! Вы весьма ошибаетесь, ежели полагаете себя единственным Казановой в свете!

Сей ловкий ответ с очевидностью опроверг меня. Я закусил губы и умолк, но чувствовал себя глубоко оскорбленным и решился принудить его указать мне того Казанову в Голландии, от коего он намеревался требовать неприятного объяснения. А пока я являл собою перед собравшимися офицерами достаточно жалкую фигуру. Эти господа после слов сего молодого вертопраха могли подумать, что у меня недостает храбрости. Тем временем наглец, пользуясь достигнутым надо мною преимуществом, неумолчно болтал языком. Он дошел до того, что спросил, откуда я родом.

– Из Венеции, государь мой.

– Значит, добрый друг французов. Ведь ваша Республика находится под покровительством Франции.

При сих словах раздражение уже овладело мною, и намеренно оскорбительным тоном ответствовал я ему, что Венецианская республика достаточно могущественна и не нуждается ни в чьем покровительстве; за тринадцать веков своего существования она имела и друзей, и союзников, но отнюдь не протекторов.

– Впрочем, вы, может быть, скажете в оправдание своего невежества, что в мире не одна-единственная Венеция!

Едва я закончил эту фразу, как был возвращен к жизни общим смехом всех присутствующих. Теперь уже пришел черед моего вертопраха кусать губы. Далее разговор переходил с предмета на предмет и коснулся графа д’Альбемарля. Англичане восхваляли его, утверждая, что, будь он жив, не было бы войны между Францией и Англией. Может быть, оно и так, но сего нельзя утверждать с уверенностью, ибо с давних времен обе великие нации никак не постигнут, сколь им выгодно жить в добрососедстве. Один из англичан стал превозносить графскую любовницу Лолотту. Касательно сего я сказал, что знавал эту прелестную особу и она, как никакая другая, заслужила честь стать графиней д’Эронвилль. Известный сочинитель, генерал-лейтенант граф д’Эронвилль недавно женился на ней.

Не успел я произнесть последнее слово, как мой вертопрах со смехом подтвердил, что Лолотта и вправду женщина редких достоинств, так как сам он спал с ней. Негодование и гнев переполнили меня. Я схватил салфетку и, замахнувшись на него, воскликнул: «Наглый лжец!» Он поднялся и встал возле камина. По темляку[117] на его шпаге я понял, что это офицер.

Присутствующие как бы не заметили происшедшего и еще некоторое время продолжали говорить о том и о сем. Затем все встали из-за стола и вышли.

Противник мой сказал своему приятелю, что они увидятся в комедии. Я еще сидел за столом, ожидая, пока все выйдут. Когда мы остались одни, я поднялся, в упор посмотрел на него и, не сомневаясь, что он последует за мною, вышел из трактира. Пройдя некоторое расстояние, я обернулся и увидел его за собой шагах в пятидесяти.

Я дошел до леса и остановился в удобном месте, он же, приблизившись шагов на десять, обнажил шпагу, что оставило мне время спокойно приготовиться. Схватка была недолгой, ибо едва он коснулся моей шпаги, я своим неотразимым ударом справа принудил его отступить. Он получил рану в грудь, к счастью достаточно большую, чтобы дать выход крови. Я подбежал к нему с опущенной шпагой, но помощь моя была не нужна. Он сказал, что возьмет у меня реванш в Амстердаме, но встретились мы только через пять или шесть лет в Варшаве. Потом я узнал, что его звали Варнье, но он ли был председателем Конвента[118] при гнусном Робеспьере, мне неизвестно.

Я вернулся только после комедии и узнал, что мой француз провел у себя в комнате час с хирургом, после чего, сопровождаемый своим приятелем, уехал в Роттердам. Ужин прошел весело и за приятной беседой, но о нашем деле не было произнесено ни слова. Единственно, не помню уж по какому поводу, одна английская дама сказала, что человек чести не должен никогда выходить к табльдоту, если он не готов драться. По тем временам это была святая истина, ибо за одно неправильно понятое слово приходилось браться за шпагу и подвергать себя всем превратностям дуэли. В противном случае на тебя стали бы показывать пальцем даже женщины.

Не имея более в Гааге никаких дел, я на следующий день еще до света отправился в Амстердам. Останавливался я только для обеда и встретил сэра Джемса Вальполя, который рассказал мне, что уехал из Амстердама вчера вечером, через час после того, как сдал прекрасную графиню на руки ее мужу. Он уже успел сильно наскучить ею, поелику ему уже не оставалось желать ничего более от сей женщины, которая при виде открывающегося кошелька готова была отдать более, чем имела на самом деле. В Амстердам я приехал только к полуночи.

На другой день после бала я отправился к ней с первым визитом. Она представила меня своему мужу, не отличавшемуся ни молодостью, ни красотой, но зато чрезвычайно обязательному. По прошествии часа, услышав, что подъезжает карета генерала, она поторопилась сказать мне: «Если граф спросит, предполагаете ли вы ехать в Бонн на бал к электору, отвечайте утвердительно».

Вошел генерал, и после обычных любезностей я удалился.

Мне не было ничего известно о бале у электора, но, надеясь, что сей праздник развлечет меня, я навел справки и узнал, что это бал-маскарад, на который приглашено все кёльнское дворянство, а благодаря маскам может войти кто угодно. Я твердо решил ехать, полагая, что получил к тому приказание, а поскольку милая дама также собиралась туда, можно было надеяться на какой-либо счастливый случай. Желая, елико возможно, оставаться инкогнито, я положил себе отвечать на все вопросы в том смысле, что особливые причины не позволяют мне принять участие в сем празднестве.

Под вечер в день бала я выехал в почтовой коляске, имея при себе два домино[120], и, добравшись без промедления до Бонна, нанял комнату, где облачился в одно из них, а потом взял портшез[121], на котором меня доставили во дворец.

Я без затруднений вошел и, никем не узнанный, принялся разглядывать всех кёльнских дам. Красавица моя сидела за фараоном и понтировала по дукату. С удовольствием узнал я в банкомете графа Вериту – веронца, с которым познакомился еще в Баварии. Его скромный банк не превосходил пятисот или шестисот дукатов, а всех понтеров, включая и женщин, было не более дюжины. Я встал рядом с моей дамой, и банкомет подал мне колоду, чтобы снять карты. Видя мой отрицательный жест, соседка моя сделала это без дальнейшего промедления сама. Я поставил десять дукатов на одну карту и проиграл четыре раза подряд.

Та же неудача и во второй талии[122]. В третьей никто не пожелал снимать, и обратились к генералу, который сам не играл. Мне показалось, что его рука будет для меня счастливой, я поставил пятьдесят дукатов на одну карту и выиграл. В следующей талии я удвоил ставку и сорвал банк. Вокруг сразу же столпились любопытные, но благодаря удаче мне удалось скрыться.

Я возвратился в Кёльн достаточно рано, чтобы успеть во Французскую комедию, а поскольку у меня не было своего экипажа, пришлось нанять портшез. В театре я увидел графа Ластика, который один сопровождал мою красавицу. Я счел это благоприятным знаком и подошел к ним. Она тут же принялась рассказывать мне с печальным видом, что генерал почувствовал себя больным и принужден лечь в постель. Когда через несколько минут г-н Ластик вышел, она оставила свой тон притворной печали и с изысканной любезностью наговорила мне с тысячу комплиментов.

– Генерал, – сказала она, – слишком много выпил. Он завистливый грубиян и оскорбил меня, когда я стала защищать вас.

– Почему бы вам не прогнать его, сударыня? Этот мужлан не годится для того, чтобы служить такой замечательной красавице.

– Уже поздно, мой друг. Иначе им завладеет одна женщина.

– Ах, почему я не знатный вельможа! Но пока должен сказать вам, что я болен много серьезнее, чем Кетлер.

– Надеюсь, вы шутите.

– Совсем нет. Ежели не выкажете вы человеколюбия и не доставите мне единственно возможное лекарство, я уеду отсюда несчастным до конца своих дней.

– Задержитесь. Поверьте, я не забываю о вас, но найти подходящий случай очень трудно.

– Если сегодня вечером генерал не пришлет за вами карету, я мог бы, не нарушая благопристойности, отвезти вас.

– Молчите, у вас нет кареты, и лучше отвезу вас я. Мысль хороша, но нужно, чтобы это не выглядело нарочно подстроенным. Вы проводите меня до кареты, я спрошу, где ваша, а вы ответите, что у вас ее нет. Тогда я приглашу вас и довезу до трактира. Езда займет только две минуты, но в ожидании лучшего и это уже кое-что.

Я ответствовал ей лишь взглядом, который с живостью выразил, сколь опьянила меня открывшаяся надежда.

Пьеса, отменно короткая, показалась мне растянутой на целое столетие. Наконец занавес упал, и мы пошли к выходу. У подъезда она спросила все, как было договорено, и, когда я ответил, что у меня нет кареты, сказала: «Я еду к генералу справиться о его здоровье. Если это не покажется вам слишком долгим, на возвратном пути я могу довезти вас».

Мысль была восхитительна – нам предстояло дважды пересечь весь город, и это оставляло уже не так мало времени. К сожалению, экипаж был открытым, а луна светила прямо в лицо. В этот вечер я не мог назвать ее покровительницей влюбленных. Мы сделали все представлявшееся возможным, но, по существу, это было почти ничто. Подобная игра вызвала у меня лишь отчаяние, хотя моя прелестная спутница с величайшим рвением содействовала моим усилиям. В довершение неприятностей дерзкий кучер из любопытства несколько раз оборачивался в нашу сторону, и это вынуждало нас умерять свои движения. Часовой сказал, что его превосходительство никого не принимает, и мы радостно повернули обратно. Теперь луна светила уже в спину, и любопытство кучера было не столь стеснительно. Мы устроились несколько лучше, но мне казалось, что лошади прямо-таки летят по мостовой. Я счел необходимым задобрить возницу на случай, если бы оказия повторилась, и, выходя, дал ему дукат.

Возвратился я изнуренный и несчастный, но влюбленный более прежнего, тем паче красавица вполне убедила меня, что не ограничится одной только податливостью и страсть ее нисколько не уступает моей. В подобных обстоятельствах я решил не уезжать из Кёльна, не испив с этой воистину божественной женщиной полную чашу наслаждений. А это, как мне казалось, могло произойти, лишь когда генерала не будет в городе.

Назавтра в полдень я отправился в резиденцию его превосходительства, дабы расписаться в книге посетителей, но день оказался приемным, и я поднялся. Дама моя была тут же.

Я обратился к генералу с приличествующим обстоятельствам комплиментом, но грубый австрияк отвечал лишь холодным наклоном головы. Вокруг стояло много офицеров, и спустя четыре минуты я сделал общий поклон и удалился. Сей неотесанный болван не выходил из комнаты три дня, и моя дама не появлялась в театре, так что я был лишен удовольствия видеть ее.

В последний день карнавала Кетлер пригласил многочисленное общество на ужин, за которым должен был последовать бал. Я отправился в театр, дабы свидетельствовать почтение моей милой даме, и когда взошел в ее ложу, она, улучив минуту, спросила:

– Генерал пригласил вас?

– Нет.

– Как! – воскликнула она с негодованием. – Вы не приглашены? Но вам все равно нужно быть там.

– Подумайте, что вы говорите, сударыня, – отвечал я с нежностью, – я готов повиноваться чему угодно, за исключением этого.

– Мне известно все, что вы можете возразить, и все-таки вам надобно прийти. Я почту себя обесчещенной, если вас не будет за ужином. Вы должны дать мне это доказательство вашей любви и, смею сказать, уважения.

– Требуете? В таком случае я буду. Но понимаете ли вы, божественная, что приказ ваш может стоить жизни или ему, или мне, ибо я не такой человек, который стерпит оскорбление.

– Мне все понятно, и я принимаю вашу честь столь же близко к сердцу, как и свою собственную, если не более. Но с вами ничего не случится, обещаю вам. Я решилась окончательно, и вы должны прийти, обещайте мне это. Если вас не будет, я тоже не появлюсь, но тогда мы уже никогда не увидимся.

– Можете вполне рассчитывать на меня.

Когда вернулся г-н де Кастри, я вышел из ложи и прошел в партер, где, предвидя последствия требуемого этой женщиной столь необычного шага, провел два тягостных часа. Однако, решившись держать слово – столь неотразимо было на меня влияние этой красавицы,– я раздумывал, как бы смягчить то нелестное впечатление, которое могут произвести мои действия. По выходе из комедии отправился я к генералу, у коего нашел всего пять или шесть персон. Я подошел к одной канониссе[123], великой любительнице итальянской поэзии, и занялся с ней интересной беседой. Через полчаса зала наполнилась, последними прибыли моя дама и генерал. Увлеченный разговором, я не двигался с места, и Кетлер не заметил меня, тем более его тут же увлекли в противоположную сторону. Вскоре объявили, что стол готов. Канонисса поднялась, взяла мою руку, и вот мы уже сидим рядом, продолжая рассуждения о литературных предметах. Однако, когда все места были заняты, оказалось, что для одного из приглашенных не хватило куверта.

– Это невероятно! – громко воскликнул генерал. И пока утесняли места, чтобы поставить еще один прибор, он оглядел всех присутствующих. Я делал вид, что ничего не замечаю, но, дойдя до меня, он произнес повышенным тоном: – Сударь, я не приказывал посылать вам приглашение!

– Совершенно справедливо, мой генерал, – почтительно ответил я, – но мне показалось, и, по-моему, не без основания, что произошло это лишь по забывчивости, и я не мог не явиться свидетельствовать вашему превосходительству мое совершенное почтение.

Произнеся эти слова, я, ни на кого не глядя, оборотился опять к канониссе. Минут пять стояло глубокое молчание, но вскоре общество вновь оживилось, исключая надувшегося генерала. Это мало меня трогало, однако из самолюбия мне хотелось развеселить его, и я подстерегал подходящую для сего чуда минуту. Оказия представилась, когда подавали второе блюдо.

Г-н де Кастри восхищался дофиной и заговорил о ее братьях, графе де Люсасе и герцоге Курляндском, а потом вспомнили про сосланного в Сибирь герцога Бирона. Кто-то из гостей сказал, будто все его заслуги ограничивались лишь тем, что он сумел понравиться императрице Анне. Здесь я извинился и счел уместным добавить:

– Он отличился больше всего своей верной службой последнему герцогу Кетлеру, который лишь благодаря ему сохранил свои обозы во время последней войны. И именно герцог Кетлер отправил его к петербургскому двору. Бирон никогда не претендовал на герцогство и хотел лишь получить графство Вюртемберг, поскольку признавал права младшей линии дома Кетлеров. Но царица желала во что бы то ни стало сделать своего фаворита герцогом.

Генерал после моего объяснения смягчился и с доступной для него любезностью сказал, что не встречал более осведомленного человека, и тут же добавил с сожалением:

– Да, не будь этого каприза, я уже давно был бы на троне.

После сего скромного изъяснения он громко расхохотался и послал мне бутылку превосходного рейнвейна[124]. До конца ужина генерал беседовал уже только со мной. Я внутренне торжествовал, ободренный тем оборотом, который приняли мои дела, и еще более удовольствием, написанным на лице моей дамы.

Танцы продолжались всю ночь, и я не отходил от канониссы, которая, впрочем, была очаровательной женщиной и танцевала с завидным искусством. С самой мадам я позволил лишь один-единственный менуэт[125]. Генерал все-таки не смог удержаться от грубости и в конце бала спросил, уверен ли я в своем отъезде. Я отвечал, что предполагаю покинуть Кёльн лишь после большого парада.

С бала я уходил совершенно довольный своим подвигом любви к бургомистерше и с благодарностью фортуне, которая столь ловко помогла мне образумить неотесанного генерала, ибо одному Богу известно, как бы обернулось дело, если бы он осмелился велеть мне выйти из-за стола. В первую же нашу встречу после бала сама красавица сказала о своем смертельном испуге, когда услышала, как он говорит, что не приглашал меня.

Через два дня я сделал ей визит в одиннадцать часов утра, дабы не встретиться с генералом. Она приняла меня в комнате мужа, и сей последний самым дружественным тоном спросил, не сделаю ли я им честь отобедать у них. Я поспешил поблагодарить его и принять приглашение. Бургомистр был добрым и приятным человеком с умом и обширным образованием.

Когда муж ушел, она показала мне весь дом.

– Это, – сказала она, – наша спальня, а здесь комната, где я сплю пять или шесть дней, когда того требует благопристойность. Рядом церковь, которую можно считать нашей домашней часовней, поскольку через эти два окна мы слушаем мессу. А по воскресеньям спускаемся этой лестницей и входим в церковь через маленькую боковую дверь. Ключ от нее у меня.

Была вторая суббота поста, но обед оказался превосходным, хотя это интересовало меня меньше всего. Я был очарован видом этой молодой и прелестной женщины, окруженной детьми и обожаемой всем своим семейством.

На следующий день я отправился слушать мессу в маленькую бургомистерскую церковь. Дабы не привлекать любопытных взглядов, мне пришлось облачиться в редингот. Я увидел, как спустилась моя красавица, сопровождаемая всем семейством. Боковая дверца была столь искусно вделана в стену, что, не зная заранее, ее трудно было заметить.

Дьявол, как известно, обладает большей силой в церкви, чем в любом другом месте, и мне пришло в голову проникнуть к моей красавице именно через эту дверь. На следующий день в комедии я предложил ей свой план. «Я уже думала об этом, – отвечала она, улыбаясь, – и дам вам знать запиской в первой же газете». Далее мы уже не могли продолжать нашу беседу, поскольку с моей возлюбленной была одна дама из Экс-ля-Шапель, которой надлежало оказывать знаки внимания.

Ждать пришлось недолго, и на следующий же день прекрасная бургомистерша при всех подала мне газету, присовокупив, что не нашла в ней ничего интересного. Но зато я знал, насколько эта газета будет интересной для меня. Вот что значилось в ее записке:

«Прекрасный план, вдохновленный любовью, может быть осуществлен беспрепятственно, но сопряжен со множеством неопределенностей. Жена ночует в комнате лишь в том случае, когда муж просит ее об этом, то есть только в некоторые дни, коих бывает всего четыре или пять за месяц. Придется ждать. Любовь предупредит вас о приближении счастливого часа. Тогда надо будет спрятаться внутри церкви. Но не пытайтесь подкупить сторожа, который открывает и запирает ее. Несмотря на свою бедность, он слишком глуп и может выдать тайну. Единственный способ обмануть его – это спрятаться. Он закрывает церковь в полдень, а по праздникам с заходом солнца. Когда наступит время, достаточно легонько толкнуть дверь, которая на сей случай не будет заперта изнутри. Место предполагаемого сражения отделено лишь простой перегородкой, и поэтому нельзя ни чихать, ни кашлять. Это было бы верхом несчастья. Отступление не представляет ни малейших трудностей – достаточно спуститься в церковь и выйти из нее, как только она откроется».

Я сто раз перецеловал сие прелестное послание и со следующего же дня занялся столь необходимым исследованием театра предстоящих действий. В церкви стояла кафедра, где никто не смог бы увидеть меня, тем не менее я остановил свой выбор на исповедальне, располагавшейся совсем рядом с дверью. Улегшись в том месте, где священник ставит ноги, я мог совершенно спрятаться, но там было столь тесно, что вначале я сомневался, смогу ли пробыть внутри нужное время. Дождавшись полудня, когда церковь закрывают, решился я сделать опыт и, скрючившись, оказался все же столь дурно укрыт, особливо по причине сломанной перегородки, что меня легко можно было видеть с двух шагов. Однако же я совершенно не колебался, поскольку в делах подобного рода успех сопутствует лишь вверяющемуся фортуне. Решившись на любые опасности, я возвратился к себе вполне удовлетворенный своими изысканиями. Я записал все наблюдения и соображения и, вложив их в старую газету, передал ей, как обычно, в ложе театра, где мы виделись каждый день.

Через неделю она при мне спросила генерала, нет ли у него каких-либо поручений к ее мужу, который завтра отправляется в Экс-ля-Шапель, откуда вернется через три дня. Для меня этого было вполне достаточно, тем более что слова ее сопровождались выразительным взглядом.

В четыре часа я уже скрючился в исповедальне, стараясь укрыться как можно лучше и поручая себя всем святым. В пять сторож пришел с обычным обходом и запер двери. Едва услышал я звук ключа, как сразу же выполз из своей тесной клетки и сел на скамью возле окна.

Я оставался в этом положении с четверть часа, потом подошел к маленькой двери, толкнул ее и, взойдя по лестнице, уселся на последних ступеньках, где мне пришлось провести пять часов, которые в ожидании блаженства не показались бы мне утомительными, если бы крысы не сновали непрестанно взад и вперед, что составляло сущую пытку. Природа наделила меня непреодолимым отвращением к этому маленькому животному, бояться которого нет особенных оснований, но чье зловоние вызывает во мне приступы тошноты.

Наконец, ровно в десять часов, наступил миг вожделенного блаженства – я увидел перед собой предмет моей страсти со свечою в руке. Читателю, бывавшему в подобных положениях, легко вообразить все восторги сей восхитительной ночи. Впрочем, он не сможет представить себе подробности, ибо хоть я и был далеко не новичком, но возлюбленная моя оказалась неисчерпаемой в способах увеличить наслаждения нашей сладостной битвы. Она озаботилась приготовить для меня немного холодной закуски, но я ни к чему не притронулся, поелику не мог насытиться всеми открывшимися мне прелестями.

Долгие часы, проведенные нами в наслаждениях, прошли для меня очень быстро, хотя мы совершенно не отдыхали, если не считать перерывов для еще большего возбуждения чувств.

Утомленный, но не насытившийся, я покинул милую даму на рассвете, уверив ее, что при следующем свидании она найдет меня все тем же. Я возвратился в исповедальню, опасаясь, как бы наступившее утро не выдало мое убежище, но отделался лишь страхом и благополучно вышел наружу. Почти весь день я провел в постели и велел подать себе обед в комнату. Вечером я был в театре, чтобы насладиться видом очаровательного создания, счастливым обладателем которого сделали меня любовь и настойчивость.

Через две недели она переслала мне записку, что на следующую ночь будет спать одна. Это было в будний день, и церковь закрывалась в полдень. Посему пришлось мне явиться к одиннадцати часам, предварительно подкрепившись обильным завтраком. Я залез в свою нору, и на этот раз сторож также не заметил меня. Предстояло ждать десять часов, и, подумав, что придется провести их сначала в церкви, а потом на темной лестнице в обществе стада крыс, даже не имея возможности понюхать табака из страха выдать себя, я нашел свое положение малопривлекательным. Однако надежда на вознаграждение ободряла меня. В час дня послышался легкий шорох, через решетку окна просунулась рука и обронила листок. Я подбежал и с замиранием сердца поднял его. Первой моей мыслью было, что из-за какого-то препятствия вместо восторгов любви предстоит мне провести ночь на церковной скамье. Я открыл записку и с радостью прочел:

«Дверь отперта. На лестнице Вам будет лучше. Там Вы найдете свет, легкий обед и книги. Правда, сидеть будет неудобно, но в этом я могу помочь лишь маленькой подушечкой. Не сомневайтесь, для Вас время пройдет быстрее, чем для меня, а поэтому терпите. Я сказала генералу, что плохо себя чувствую и не хочу выезжать. Ради бога, не кашляйте, особенно ночью, иначе мы пропали!»

Сколь изобретательна любовь! Я поднялся и обнаружил отменно накрытый куверт, превосходные блюда, спиртовую горелку, кофе, лимоны, сахар и ром для пунша. Я был поражен, как моя очаровательная дама сумела приготовить все это тайком от своего семейства.

Три часа я был занят чтением, а три других – едой и приготовлением пунша. Потом я заснул и в десять часов был разбужен моим ангелом. Несмотря на все блаженство, вторая ночь оказалась не столь восхитительной, как первая, поскольку мы были лишены возможности видеть друг друга и, кроме того, наши движения затруднялись недалеким соседством дражайшего супруга. Часть ночи мы спали, а рано утром пришлось играть отступление.

Так кончился мой роман с этой красавицей. Генерал отправился в Вестфалию, а она должна была ехать в деревню. Посему я решил покинуть Кёльн и обещал ей вернуться на следующий год. Как увидит читатель, я не сдержал свое слово.

Два с половиной месяца, проведенные в этом городе, не облегчили мой кошелек, хотя каждый раз, когда приходилось садиться за карты, я проигрывал. Боннский бал существенно помог мне. Мой банкир, г-н Франк, жаловался, что я ничего не взял у него, но надо было доказать всем наблюдавшим за мной, что я заслуживаю почтительного обхождения.

В середине марта я выехал из Кёльна и задержался в Бонне, дабы засвидетельствовать свое почтение электору, который, однако, был в отсутствии. Я отобедал с графом Веритой и аббатом Скампаром, княжеским фаворитом. Граф дал мне письмо к одной канониссе в Кобленц и при этом с жаром превозносил ее, что заставило меня нарочито остановиться там. Но вместо означенной дамы, которая, как оказалось, уехала в Мангейм, я встретил на постоялом дворе некую актрису по имени Тоскани, возвращавшуюся в Штутгарт вместе со своей дочерью, очень молодой и весьма красивой девицей. Они ехали из Парижа, где юная особа в течение года обучалась танцам у славного Вестриса. Девица была истинной жемчужиной и без труда склонила меня сопровождать их до Штутгарта. Матери не терпелось узнать, какое впечатление произведет на герцога ее дочь, которую она с детских лет предназначала для услаждения сего любвеобильного государя. Последний же хоть и содержал любовницу, но имел обыкновение испытывать всех фигуранток балета, отличавшихся хоть какими-то достоинствами.

Я отужинал вместе с ними, и легко представить, что беседа с двумя нимфами кулис составилась не из одних максимов чистой морали. Тоскани сказала мне, что дочь ее еще совсем неопытна и она твердо решилась не позволять герцогу прикасаться к ней, пока он не прогонит царствующую фаворитку. Сей метрессой[126] была танцовщица Гарделла, дочь того венецианского гондольера, о котором я уже упоминал.

Поскольку несколькими прозрачными намеками я дал им понять, что, по моему мнению, цветок уже сорван в Париже и герцогу Вюртембергскому придется довольствоваться лишь остатками, они посчитали себя задетыми и согласились дать мне возможность удостовериться в истине. Было договорено, что сия процедура совершится на следующий день. Они исполнили обещанное, и утром я с немалой приятностью провел два часа, но оказался принужденным охладить на матери весь пыл, возбужденный ее чадом.

Хотя Тоскани была еще молода, она не нашла бы во мне ничего, кроме ледяного холода, если бы не ее очаровательная дочь. Впрочем, мать не доверяла мне настолько, чтобы оставлять наедине с нею.

Итак, я решил ехать в Штутгарт, где должен был встретить Бинетти, которая всегда с радостью вспоминала обо мне. Я помог ей обосноваться на подмостках в тот год, когда синьора Вальмарама выдала ее замуж за французского танцовщика Бине, итальянизировавшего потом свое имя. Там же, в Штутгарте, находились столь любимый мною младший Балетти, молодая Вулькани, на которой он женился, и несколько других старых знакомых. Все это, как мне казалось, должно было сделать мое пребывание в этом городе отменно приятным. Но читатель вскоре увидит, сколь опасно полагаться на собственные суждения. На последней почтовой станции я расстался с моими актрисами и, въехав в город, остановился у «Медведя».

Отобедав один у себя в комнате и совершив туалет, я поехал в оперу, которая была открыта для публики за счет герцога и помещалась в нарочито построенном прекрасном здании. Сам государь сидел перед оркестром в окружении своего блестящего двора. Я занял одну из первых лож и с отменным удовольствием выслушал музыкальный пассаж, исполненный знаменитой Жюмеллой. Из-за моего незнания обычаев мелких немецких дворов случилось так, что я стал аплодировать арии, превосходно спетой одним из кастратов. Через минуту в моей ложе появилась какая-то личность и обратилась ко мне в неучтивом тоне, на что я мог отвечать лишь «нихтферштанд».

Он исчез, но в скором времени пришел офицер и на превосходном французском языке объяснил, что в присутствии монарха аплодировать запрещено.

– Прекрасно, сударь, я приеду, когда его высочества не будет в театре, потому что, если ария доставляет мне удовольствие, я не могу удержаться от аплодисментов.

Засим я велел подать мой экипаж, но когда уже садился в него, подошел тот же офицер и сказал, что герцог желает видеть меня. Я последовал за ним.

– Так это вы – господин Казанова?

– Да, монсеньор.

– Откуда вы едете?

– Из Кёльна.

– И впервые в Штутгарте?

– Да, монсеньор.

– Сколь долго вы пробудете здесь?

– Пять или шесть дней, с позволения вашего высочества.

– Оставайтесь сколько угодно. Вам будет позволено хлопать в ладоши.

– Не премину воспользоваться милостивым разрешением, монсеньор.

Я присел на банкетку, и все общество вновь обратило свое внимание к сцене. После следующей арии герцог зааплодировал, и все придворные поспешили последовать за ним. Я же, найдя исполнение вполне посредственным, сидел не двигаясь – у каждого свой вкус. По окончании балета герцог поднялся в ложу фаворитки, поцеловал ей руку и отбыл. Один из офицеров, оказавшийся рядом со мной и не подозревавший о моем знакомстве с Гарделлой, сказал, что это сама «мадам» и поскольку я имел честь разговаривать с государем, то могу войти в ее ложу и быть допущенным к руке.

Я едва удержался от смеха и по непостижимому капризу ответил ему, что она моя родственница, а посему можно обойтись и без целования рук. Едва были произнесены эти слова, как я понял, что следовало бы прикусить язык, поскольку сия неуклюжая выдумка могла быть чревата одними лишь неприятностями. Однако мне суждено было совершать в Штутгарте только величайшие промахи. Офицер, казалось, удивился моему ответу и, откланявшись, пошел в ложу фаворитки сообщить о моем присутствии. Гарделла повернулась в мою сторону и сделала знак веером. Я поспешил отозваться на ее призыв, смеясь про себя над той глупой ролью, которая мне предстояла. Как только я вошел, она милостиво протянула мне руку, и я, склонившись, обратился к ней как к кузине.

– Вы представились герцогу моим кузеном?

– Нет.

– Прекрасно, я займусь этим, а пока приглашаю вас назавтра обедать.

Она уехала, а я отправился с визитами к танцовщицам. Бинетти, одна из самых старинных моих приятельниц, была вне себя от радости и потребовала, чтобы я ежедневно обедал у нее. Курц – прекрасный скрипач и мой сотоварищ по оркестру Святого Самюэля – представил меня своей дочери, блиставшей красотой, и назидательно заявил: «А это не для герцога, он ее никогда не получит».

Добряк не был пророком – в скором времени она все-таки досталась господину и подарила ему двух куколок.

Потом я увидел малютку Вулькани, знакомую мне еще по Дрездену. Она немало удивила меня, представив своего мужа, бросившегося мне на шею. Им оказался Балетти, брат моей изменницы, юноша, одаренный многими талантами, к которому я питал бесконечную привязанность.

На следующий день я весело отобедал у фаворитки, и она сказала, что еще не видела герцога и не знает, как он примет мою шутку, но что ее матери все это показалось весьма неуместным. Сия последняя, рожденная в бедности, почитала величайшей честью для дочери быть метрессой герцога, и мое родство уже представлялось ей темным пятном. Она имела наглость заявить, что ее родители никогда не были комедиантами. Но если она считала сие занятие позорным, то отнюдь не догадывалась, насколько хуже опуститься до него, чем подняться из низов. Не обладая терпеливым характером, я справился о здравии ее сестры, и она не могла ответить мне не чем иным, как гримасой неудовольствия.

А эта сестра была слепой и просила милостыню на одном из венецианских мостов.

Проведя день с отменной веселостью в обществе сей фаворитки, я покинул ее, обещав приехать на следующий день к завтраку, но при выходе швейцар объявил мне, чтобы я более не являлся в этот дом. Он не пожелал объяснить, от кого исходит таковое распоряжение. Тут я понял, что было бы лучше придержать язык, а сей удар исходил, скорее всего, от матери, хотя и дочь могла быть к нему причастна, ведь она оставалась еще хорошей лицедейкой и умела скрывать свое неудовольствие.

Я был зол на самого себя и возвратился в дурном расположении духа. При более разумном поведении мне не пришлось бы сносить оскорбления жалкой наложницы. Если бы не мое обещание Бинетти обедать у нее на следующий день, я без промедления сел бы в почтовую карету и тем избег бы всех неприятностей, ожидавших меня в этом несчастном городе.

Бинетти жила у австрийского посланника, который был ее любовником. Занимаемая ею часть дома выходила на городскую стену, и это обстоятельство заслуживает упоминания. Я обедал наедине со своей милой соотечественницей, и если бы в ту минуту мог влюбиться, то наша старинная нежность, конечно, возобновилась бы, поелику я ни в малейшей степени не изменился, а она много приобрела по части галантного обхождения.

Посланец венского двора отличался щедростью и снисходительностью, в противоположность ее мужу, субъекту самого дурного поведения, который, впрочем, уже разъехался с нею. Мы провели восхитительный день, вспоминая прежние времена. Меня ничто не удерживало в Вюртемберге, и я решил выехать на следующий день в пять часов утра. Но вот что случилось далее.

Когда я выходил от Бинетти, со мной в отменно вежливом тоне заговорили трое офицеров, знакомых мне по кофейне.

– Мы сговорились, – сказали они, – развлечься с несколькими покладистыми красавицами, и нам было бы приятно, если бы вы тоже присоединились.

– Господа, я не знаю по-немецки четырех слов и буду только скучать.

– Но эти дамы – итальянки, и для вас ничто не может быть удобнее.

Я испытывал сильнейшее нежелание идти с ними, но мой злой гений вынуждал меня делать в этом городе одну глупость за другой, и против своей воли я согласился.

Я дал отвести себя на третий этаж какого-то подозрительного дома, где в жалкой комнате нас встретили две особы. Офицеры сразу же взяли развязный тон. Я не последовал сему примеру, но моя сдержанность не смутила их. Видя, в какое дурное место меня завлекли, я уже понял свою опрометчивость, но ложный стыд мешал мне спастись бегством. Я только обещал себе быть более осторожным в будущем.

Скоро принесли трактирный ужин. Я не притронулся к еде, но, не желая показаться заносчивым, выпил два или три маленьких стакана венгерского. После весьма непродолжительной трапезы подали карты, и один из офицеров предложил банк фараона. Я понтировал и проиграл всю свою наличность – пятьдесят луидоров. Я чувствовал опьянение, и у меня кружилась голова. Мне хотелось уйти, но никогда еще не испытывал я такой непонятной слабости, как в тот день, возможно из-за намеренно испорченного вина. Благородные офицеры казались огорченными моим проигрышем и требовали, чтобы я непременно возместил свою потерю. Меня принудили составить из фишек банк на сто луидоров. Я опять проиграл, поставил новый банк, но опять неудачно. Винные пары ударили мне в голову, а досада лишила всякого соображения. Я все увеличивал ставки и каждый раз неукоснительно проигрывал. В полночь мои достопочтенные шулеры без обиняков объявили, что не желают более играть. Они сосчитали все фишки, и, как оказалось, я проиграл около двухсот тысяч франков. Не взяв в рот после тех трех злополучных стаканов ни капли вина, я был настолько пьян, что пришлось вызывать портшез, на котором мою персону перенесли в трактир. Когда слуга раздевал меня, обнаружилось, что исчезли мои часы и золотая табакерка.

На следующее утро я нашел у себя в карманах сотню луидоров и немало подивился сей находке, ибо отчетливо помнил, что накануне у меня их не было. Мой испанец вернулся из того дома, где я провел вечер, и, конечно, там ничего не знали ни о часах, ни о табакерке. А те трое офицеров явились ко мне с визитом. «Господа, – обратился я к ним, – я проиграл деньги, которые не в состоянии выплатить. Этого не случилось бы, если бы не отрава, подмешанная вами в венгерское. Вы привели меня в дурное место и позволили обобрать самым наглым образом. Я лишился драгоценностей более чем на триста луидоров. Я не собираюсь никому жаловаться, ибо должен быть наказан за свою доверчивость». Они подняли страшный шум и принялись объяснять, что правила чести заставляли их продолжать игру. Но все их старания были напрасны – я уже твердо решил ничего не платить. Пока мы препирались, начиная уже сердиться, пришли Балетти, Тоскани-мать и сам Бинетти, которые слышали весь наш разговор. Я велел принести на всех завтрак, и, отдав ему должное, мои друзья уехали. Когда мы остались опять без посторонних, один из трех шулеров предложил мне следующее:

– Сударь, мы слишком честные люди, чтобы воспользоваться преимуществом своего положения. Счастье изменило вам, но сие может случиться с каждым, и поэтому мы хотим уладить все к общему удовольствию. Мы согласны взять только ваше наличное имущество – драгоценности, оружие и карету, которые будут отданы на оценку. И если они не покроют ваш долг, мы примем на остальное срочные векселя и расстанемся добрыми друзьями.

– Сударь, я никоим образом не стремлюсь к дружбе с людьми, ограбившими меня, и совершенно не собираюсь отдавать вам хоть один грош.

При этих словах они принялись угрожать мне самыми гибельными последствиями.

– Господа, – продолжал я с величайшим хладнокровием, – ваши угрозы не пугают меня, и я могу удовлетворить вас двояким образом. Во-первых, с помощью правосудия, и, полагаю, мне будет нетрудно найти себе адвоката. Во-вторых, собственной персоной – по всем правилам чести, со шпагой в руках.

Как и следовало ожидать, они отвечали, что готовы сделать любезность и отправить меня на тот свет, но лишь после того, как получат долг. Они ушли, изрыгая проклятия и угрожая, что мне еще придется раскаяться.

Я сразу же отправился к Тоскани и с отменной веселостью провел у нее день, что при моем положении могло происходить лишь от повреждения рассудка. Впрочем, вернее было отнести это за счет прелестей дочери, а также потребности моей души найти некоторое успокоение.

Однако же мать, бывшая свидетельницей наглости трех разбойников, первая заговорила со мной о надобности воспрепятствовать их козням и обратиться к помощи правосудия.

– Если позволить им опередить себя, они, несмотря на все ваши права, получат преимущество.

И пока я предавался с ее очаровательной дочерью тысячам нежностей, она послала за адвокатом, который, выслушав дело, заявил, что самый верный путь – без малейшего отлагательства сообщить обо всем герцогу.

– Ведь они привели вас в дурной дом; они дали вам подмешанное вино; они же принудили вас к игре, хотя карты строжайше запрещены. И наконец, в их обществе вы были совершенно обобраны и потеряли не только огромные деньги, но и все свои драгоценности. Это уголовное дело, и в интересах герцога удовлетворить вас, поскольку такая подлость, содеянная офицерами вюртембергской службы, опозорит его в глазах всей Европы.

Я испытывал некоторое отвращение перед подобным демаршем, ибо, несмотря на то что герцог был откровенным развратником, мне совсем не хотелось рассказывать ему про все сии гнусности. Однако же, по зрелом размышлении и учитывая тяжесть дела, я решился явиться к нему на следующий день.

По дороге во дворец в двадцати шагах от ворот встретились мне те трое и с грубостью стали требовать уплаты, угрожая в противном случае великими неприятностями.

Я хотел продолжить свой путь, ничего им не отвечая, как вдруг меня схватили за левую руку. Непроизвольным движением я потянулся к шпаге и, придя в сильнейший гнев, обнажил оную. Тут подбежал офицер стражи, и я пожаловался ему, что эти господа напали на меня и хотят помешать войти к герцогу. Был спрошен часовой, который вместе со множеством окруживших нас людей подтвердил, что я вынул шпагу лишь для защиты.

Меня беспрепятственно пропустили до последней передней, где я обратился к камергеру с просьбой об аудиенции и получил ответ, что буду принят. Но через минуту явился тот самый наглец, который схватил меня за руку, и стал разговаривать с камергером по-немецки, конечно же отнюдь не в мою пользу. Да и не было ничего невероятного, если сам камергер принадлежал к их шайке. Прошел час, я все еще не мог попасть к герцогу. Наконец тот самый камергер, который обещал аудиенцию, сказал, что государю обо всем доложено, я могу идти к себе и со мной поступят по справедливости.

Я понял, что ничего не добьюсь, и на обратном пути обдумывал возможные способы избавления, как вдруг встретил Бинетти, и она, пригласив меня отобедать, тут же уверила, что австрийский посланник примет во мне участие.

В скором времени сей дипломат приехал собственной персоной и, выслушав мой подробный рассказ, выразил мнение, что, вероятнее всего, герцог ничего не знает.

– Напишите краткое объяснение, я передам его. Не сомневаюсь, все разрешится в вашу пользу.

Я сел за бюро и в немногих словах изложил свою правдивую историю, передал ее в незапечатанном виде посланнику, который обещал, что в течение часа она будет у герцога.

За обедом моя соотечественница говорила с полной уверенностью, что ее любовник примет меня под свое покровительство, и день у нас прошел в непринужденном веселье. Однако же к вечеру явился мой испанец предупредить, что если я возвращусь в трактир, то буду арестован.

– В вашу комнату пришел офицер, но, не застав вас, остался ждать внизу. С ним двое солдат.

– Вам нельзя возвращаться, – сказала Бинетти, – вы останетесь ночевать у нас и будете в полной безопасности. Пошлите за всем необходимым.

Я сделал нужные распоряжения, и мой испанец отправился принести вещи.

В полночь вернулся посланник. Мы еще не ложились, и он не выразил неудовольствия, что его красавица доставила мне убежище. Он заверил меня, что конверт с прошением передан герцогу, однако за все три дня, проведенные в этом доме, я больше ничего о нем так и не слышал.

На четвертый день посланник получил от государственного министра письмо с просьбой отказать мне от дома, поскольку меня ожидает судебный процесс с офицерами его высочества. Посланник показал мне письмо, в коем я прочел обещание соблюсти строжайшую законность. Пришлось возвращаться в трактир. Правда, Бинетти страшно рассердилась и даже наговорила грубостей посланнику, который лишь посмеялся и сказал, что не может оставить меня против воли герцога. В этом он, конечно, был совершенно прав.

Итак, я вернулся к себе в трактир. Отобедав, я как раз собирался к своему адвокату, когда явился судебный пристав и принес бумагу, в коей, насколько перевел мне хозяин, содержалось распоряжение явиться к какому-то нотариусу и сделать ему показания. Я пошел туда в сопровождении пристава и целых два часа провел с этим человеком, который записывал на немецком языке все, что я говорил ему по-латыни. Закончив, он предложил мне подписать. Я возразил, что не могу подтверждать документ, недоступный моему пониманию. Он настаивал, но я оставался непреклонен. Тогда он рассердился и сказал, что нельзя сомневаться в честности нотариуса. На это я с совершенным спокойствием отвечал ему о необходимой осторожности, после чего покинул его и отправился к своему адвокату, который одобрил мое поведение и обещал явиться ко мне на следующий день за доверенностью.

Утешенный сим возбуждавшим во мне симпатию человеком, я вернулся к себе, отужинал и провел ночь в совершенном спокойствии. Однако, когда я пробудился, испанец мой доложил об офицере, и тот сразу же вошел. На прекрасном французском языке он объяснил, что я не должен удивляться, обнаружив себя пленником в своей комнате, поскольку, согласно обычаю, так поступают со всеми иностранцами, имеющими дело в суде, дабы не дать им скрыться. Он вежливо спросил мою шпагу, и я вынужден был отдать ее, к моему величайшему сожалению. Это был подарок мадам д’Юрфе, самой лучшей работы и стоивший не менее пятидесяти луидоров. Я послал записку адвокату с уведомлением о случившемся. Он приехал ко мне и успокоил, что арест не продлится долее нескольких дней.

Вынужденный оставаться у себя, я предупредил всех своих друзей и принимал актеров и танцовщиц, которые оказались единственными порядочными людьми из известных мне в этом злосчастном городе. Положение мое было незавидным: отравленный, осыпанный оскорблениями и ограбленный, я оказался взаперти и под угрозой уплаты ста тысяч франков, для возмещения которых пришлось бы раздеться до рубашки, поскольку никто не знал о содержании моего портфеля. Я написал «мадам» Гарделле, но не получил ответа. Трое моих шулеров приходили поодиночке и предлагали за сепаратную уплату трехсот или четырехсот луидоров выручить меня из сего затруднительного положения. Я отвечал, что их присутствие слишком утомительно и в будущем им лучше не беспокоить меня своими посещениями.

На пятый день моего ареста герцог уехал во Франкфурт, и в тот же вечер пришла Бинетти и передала от своего любовника, что государь обещал офицерам не вмешиваться в это дело и посему я могу стать жертвой неправедного приговора. Посланник советовал мне приложить все усилия, дабы выпутаться, пожертвовав всеми своими вещами, драгоценностями и бриллиантами. Бинетти, как рассудительная женщина, не одобряла его совета, не говоря уже обо мне самом.

Мои кружева и драгоценности стоили более ста тысяч франков, но я не мог смириться с подобной жертвой и пребывал в величайшей нерешительности. Но тут явился мой адвокат и заявил следующее:

– Сударь, все мои усилия ни к чему не привели. Против вас составили заговор. Эту шайку, по всей видимости, поддерживают свыше, и правосудию остается только умолкнуть. Поставляю своим долгом предупредить, что, если вы не изыщете способов договориться с этими мошенниками, вы пропали, поскольку, будучи иностранцем, не сможете прибегнуть к обычному затягиванию процесса. Уже приготовлены свидетели, которые покажут, что именно вы, как записной игрок, заманили офицеров к вашим соотечественницам. Приготовьтесь, это может случиться завтра или послезавтра, и тогда будет уже поздно. Сюда придут и очистят ваши чемоданы, вашу шкатулку и карманы. Все будет описано и продано с аукциона. Если выручка превысит долг, остатки пойдут на уплату судебных издержек, а для вас останется сущий пустяк. Зато в случае недостачи вас, сударь, определят простым солдатом в войско его светлейшего высочества, а полагающиеся вам четыре вступительных луидора зачтут в счет долга. Я сам слышал, как один из этих офицеров сказал, что герцог будет весьма доволен получить рекрутом такого красивого мужчину.

Я даже не заметил, как ушел адвокат, настолько слова его поразили меня. Превратиться в солдата незначительного герцога, который существует лишь позорной торговлей пушечным мясом! Быть обобранным шулерами! Нет, этого не будет. Попытаемся найти какое-нибудь средство выиграть время.

Начал я с того, что написал своему главному кредитору о моем желании достичь разумного соглашения, но со всеми тремя одновременно, и предложил им явиться к нотариусу со свидетелями, дабы удовлетворить отказ от иска.

Я рассчитал, что на следующий день один из них обязательно должен быть в карауле, и это давало мне по меньшей мере один день, в течение которого я надеялся найти какое-либо средство выпутаться из западни.

Потом я написал письмо начальнику полиции, титулуя его превосходительством и монсеньором и обращаясь к его могущественному покровительству. Я писал, что, решившись продать свое имущество, дабы положить конец судейским преследованиям, умоляю его прекратить дело, расходы по которому лишь увеличат мои затруднения. Далее я просил послать ко мне верного человека, чтобы по справедливости оценить мои вещи. Запечатав письма, я отправил с ними моего испанца.

Тот офицер, к которому я писал и который претендовал на две тысячи луидоров, явился после обеда и принялся рассуждать о чувствах, чем я был весьма доволен. Он рассказал, что знает от начальника полиции о моем письме.

– Вы избрали самый разумный путь, – добавил он. – И вам нет никакой необходимости разговаривать со всеми нами. Тем более у меня будут все нужные для нотариуса полномочия.

– Сударь, я и так достаточно неудачлив, чтобы вы отказали мне в удовольствии видеть вас всех вместе.

– Хорошо, вы будете удовлетворены, но не ранее понедельника, так как все следующие дни мы поочередно стоим в карауле.

– Очень жаль, но я согласен ждать. Дайте мне честное слово, что до понедельника не последует никаких решительных действий.

– Вот моя рука, можете быть спокойны. В свою очередь хочу просить вас о любезности. Мне весьма понравилась ваша карета, не угодно ли уступить мне ее за ту цену, которую вам пришлось заплатить?

– Охотно.

– Соблаговолите позвать хозяина и объявите ему, что теперь она принадлежит мне.

Хозяин поднялся на мой зов, и я сказал ему все, как хотел этот мошенник, на что трактирщик отвечал, что отдаст карету, лишь получив деньги, после чего повернулся и вышел.

– Она все равно будет моя, – со смехом сказал офицер, раскланиваясь и также направляясь к дверям.

Сия беседа была для меня столь приятна, что я почувствовал себя наполовину воскресшим. Целых четыре дня! Воистину фортуна улыбалась мне.

Через несколько часов пришел достойного вида человек и на хорошем итальянском языке объявил от имени начальника полиции, что в ближайший понедельник соберутся мои кредиторы, а сам он назначен оценивать имущество и советует мне отказаться от аукциона, чтобы заставить противную сторону согласиться с его оценкой. При этом он обещал мне, что я останусь доволен, если последую его советам.

Заверив начальника полиции в своей благодарности, я попросил этого человека осмотреть мои чемоданы и шкатулку с драгоценностями. После обследования их содержимого он сказал, что одни кружева стоят двадцать тысяч франков, и добавил:

– Сударь, вы имеете вещей более чем на сто тысяч, но, даю вам слово, я готов приватно сообщить господам офицерам совершенно противоположное. Постарайтесь договориться с ними на половину долга, и тогда вы сможете увезти с собой все остальное.

– При таком исходе обещаю вам, сударь, пятьдесят луидоров. Вот шесть в счет вашего будущего гонорара.

Я вздохнул свободнее и думал уже лишь о том, как устроить побег со всеми своими пожитками, исключая, конечно, мою бедную карету. Дело было затруднительным, но все-таки я не сидел теперь в Свинцовой тюрьме, и воспоминание о моем великом спасении подбадривало меня.

Я начал с того, что пригласил к обеду Тоскани, Балетти и Бинетти, как раз тех, кому нечего было опасаться мести моих мошенников и на дружеское расположение которых я мог вполне рассчитывать.

Своим гостям я рассказал о моем положении и твердой решимости бежать, ничего не оставив из своего имущества.

После некоторого молчания Бинетти сказала, что если мне удастся выйти из трактира и пробраться к ней, то можно будет спуститься через окно прямо за городскую стену в ста шагах от большой дороги и на почтовой карете еще до рассвета выехать из герцогских владений. Я отвечал, что найду какой-нибудь способ покинуть трактир, но не знаю, что делать с вещами. Тут вмешалась Тоскани и сказала: «Придется оставить чемоданы, поскольку их невозможно вынести, а содержимое надо переправить ко мне. Я берусь доставить его в целости и сохранности туда, где вы остановитесь. За несколько раз под моим платьем можно перенести все, и начать следует сегодня же». Балетти одобрила сей план и предложила свое содействие для ускорения дела. На этом мы и порешили. Я обещал Бинетти быть у нее ровно в полночь с воскресенья на понедельник, даже если бы пришлось заколоть часового, который охранял мою дверь днем, но на ночь запирал ее и уходил. Балетти согласился приготовить для меня карету и поставить ее на большой дороге с верным слугой и всеми моими вещами, правда уже в других чемоданах. Дабы не терять времени, Тоскани начала нагружаться и приспособила у себя под платьем два костюма. В последующие дни три женщины и оба моих друга старались с таким усердием, что в субботу к полуночи все мои чемоданы, шкатулка и несессер были уже пусты. Я оставил лишь драгоценности, которые можно было унести в карманах.

В воскресенье Тоскани принесла мне ключи от двух чемоданов, куда она тщательно уложила все мое имущество, а пришедший вместе с ней Балетти сообщил, что все меры приняты и почтовая карета будет ждать меня на дороге сразу после полуночи. Я был доволен всеми этими обстоятельствами и вот как решил устроить свой побег из трактира.

Солдат, который охранял меня, помещался в небольшой прихожей и никогда не входил в комнату без вызова. Как только я ложился, он запирал дверь на ключ и уходил. Ужинал он в своей прихожей тем, что я посылал ему. В согласии с сим распорядком сделал я моему испанцу следующие приказания:

«После ужина, вместо того чтобы ложиться в постель, я приготовлюсь выйти из комнаты, как только погаснут наружные огни. По выходе я без труда попаду на лестницу, и дело будет сделано. Я направлюсь к Бинетти и через ее дом выйду из города и буду дожидаться тебя в Фюрстенберге. Никто не может помешать тебе уехать завтра или послезавтра».

Но поскольку все-таки оставалась некоторая вероятность того, что солдату придет в голову проверить меня, я озаботился положить на подушку тряпочное чучело в парике и ночном колпаке, а одеяло устроил так, чтобы можно было обмануть первый взгляд.

Как я узнал впоследствии от моего испанца, все обошлось наилучшим образом. Пока Дюк распивал с часовым вино, я завернулся в шубу, предварительно прикрепив к поясу охотничий нож вместо шпаги, и положил в карманы два заряженных пистолета. Едва темнота возвестила, что мой испанец задул канделябр, я осторожно вышел из комнаты и без единого шороха достиг лестницы. Остальное уже не вызывало опасений, поскольку лестница выходила на аллею, а дверь до полуночи всегда была открыта.

На улице я шел быстрым шагом и без четверти двенадцать уже входил к Бинетти, которая ждала меня возле окна. Не теряя времени, я выбросил через него шубу на руки Балетти, стоявшего во рву по колено в грязи, и, обмотавшись веревкой, расцеловал Бинетти и маленькую Балетти, которые, привязав оную веревку, спустили меня вниз наиблагополучнейшим образом. Балетти принял меня в свои объятия. Я обрезал веревку и, подобрав шубу, последовал за моим освободителем.

Презрев грязь, которая доходила нам до колен, и с трудом перебравшись через плетень, мы, совершенно измотанные, достигли большой дороги, хотя по прямой все расстояние не превышало четырехсот шагов. Карета со слугой Балетти ждала около небольшого кабачка. Слуга сказал, что почтальон зашел туда выпить пива и зажечь трубку. Я вознаградил этого верного человека и занял его место.

Все это случилось апреля второго дня, в годовщину моего рождения. День сей всегда был весьма замечателен в моей жизни, поскольку ни один не проходил без того, чтобы не приключилось какого-либо счастливого или печального происшествия. Я уже две или три минуты сидел в карете, когда подошел почтальон и спросил, долго ли еще ждать. Он полагал, что разговаривает с тем же человеком, который выехал из города. Естественно, я не стремился рассеять его заблуждения. «Пошел, – сказал я, – да смотри, чтобы мы единым духом были в Тюбингене». Он повиновался, и мы помчались. В Тюбингене я едва удержался от смеха, глядя на его лицо, когда он увидел меня. Слуга Балетти был молод и небольшого роста, я же не мог пожаловаться на свое телосложение. Сделав большие глаза, он сказал, что я не тот господин, который сел к нему в городе. «Ты был просто пьян», – сказал я и дал ему вчетверо более обычного, после чего сей простак уже ни о чем не спрашивал. Я без промедления поехал дальше и остановился, лишь достигнув Фюрстенберга, где был уже в полной безопасности.

В дороге я не съел ни крошки и поэтому, приехав на постоялый двор, умирал с голода. Я велел подать хороший ужин, потом лег в постель и спокойно заснул. Пробудившись, я велел принести бумаги и написал моим мошенникам письмо в трех экземплярах. Я писал, что готов ждать их здесь в течение трех дней, и требовал сатисфакции, клятвенно обещая довести до всеобщего сведения все содеянные ими низости, ежели не пожелают они дать мне удовлетворение. Затем я написал к Тоскани, Балетти и милейшей любовнице австрийского посланника с просьбой позаботиться о Дюке и также благодарил их за дружескую помощь.

Трое мошенников, конечно, не явились. Зато обе дочери хозяина постоялого двора, отличавшиеся редкой красотой, сделали для меня эти дни ожидания отменно приятными.

На почте в Золотурне меня ожидало письмо мадам д’Юрфе, а в нем другое, вложенное внутрь, – от герцога Шуазеля к посланнику г-ну де Шавиньи.

Передо мной была чрезвычайно элегантно одетая женщина, сидевшая с изысканной грацией на оттоманке[130]. Она поднялась ко мне навстречу, сделала учтивый поклон и, вернувшись на место, пригласила сесть рядом. Конечно, она не могла не заметить выражения моего лица, но, обладая, вероятно, привычкой к производимому на первый взгляд впечатлению, стала говорить самым любезным тоном, что вполне способствовало смягчению отталкивающего глаз зрелища.

Вот ее портрет.

Мадам де Ла Саон была безупречно одета, руки ее отличались изумительной белизной и приятнейшей полнотой, не говоря уже о плечах идеальной округлости. Платье с глубоким вырезом открывало совершенную грудь с двумя прелестными бутонами цвета нежнейшей розы. Если сказать еще о туго затянутой талии и миниатюрной ножке, все в ней могло бы возбуждать самую пламенную страсть. Но едва взгляд хотя бы одно мгновение задерживался на лице, жалость и ужас заступали место всех других чувств. То, что должно быть лицом, являло собой сплошной черный струп. Никакими силами нельзя было различить хоть какую-нибудь черту. И это безобразие усиливалось и делалось еще более страшным из-за двух темных глаз, полных огня, и рта, лишенного губ, который она держала приоткрытым, показывая два ряда зубов изумительной белизны. Она не могла смеяться, потому что боль сжимающихся мускулов вызвала бы лишь слезы. И все же она казалась довольной. Беседа ее отличалась приятностью, шутки – остроумием, тонкостью и в согласии с тоном лучшего общества. Ей было не более тридцати лет. В Париже она оставила трех очаровательных малюток совсем нежного возраста. Их отец – отменно красивый мужчина – преданно любил ее и никогда не ночевал вне дома. Вероятно, не многие воины равнялись ему по отваге, но, несмотря на супружескую свою неустрашимость, он вряд ли имел достаточно смелости, чтобы вкусить сладость поцелуя. Несчастная женщина была обращена в сие плачевное состояние после первых родов и претерпевала его вот уже десять лет. Все медицинские светила Франции бесплодно старались исцелить ее от сей чумы, и теперь она приехала в Берн, чтобы лечиться у двух знаменитых врачей, надеявшихся возвратить ей здоровье. Обещания подобного рода не сходят с уст всех практиков. Они или вылечивают, или нет, но, если им жирно платят, у них всегда найдутся причины, чтобы свалить свои ошибки на самих несчастных больных.

Пока я разговаривал с ней и за приятной беседой начинал понемногу забывать о ее лице, явился доктор, уже начавший давать лекарство. Это были капли, содержавшие ртуть.

– Мне кажется, – обратилась она к нему, – с тех пор, как я начала принимать ваше лекарство, зуд усилился.

– Он будет продолжаться, мадам, – отвечал эскулап, – до конца всего лечения, то есть три месяца.

– Но пока я чешусь, мое состояние не изменится, и так продлится до бесконечности.

Доктор ответствовал на это с уклончивостью. Я поднялся, чтобы попрощаться, и она, протянув мне руку, пригласила к ужину в любой удобный для меня день, чем я и воспользовался в тот же вечер. Несчастная не ограничивала никакой диетой свой аппетит и пила вино – доктор ничего не запрещал ей. Но я понял, что она никогда не вылечится.

Ее прекрасный характер и приятность беседы занимали всех собравшихся, и я начал понимать, что можно привыкнуть к ее лицу и не испытывать отвращения. Когда я вернулся домой, у меня зашел разговор об этой женщине с моей экономкой, которая признала вполне возможным, что, несмотря на обезображенное лицо, красота тела и достоинства ума могут доставить ей клиентов. Я согласился, хотя был совсем далек от того, чтобы полагать подобное возможным для себя.

Дня через три или четыре я зашел в книжный магазин посмотреть газеты, и ко мне учтиво обратился красивый молодой человек лет двадцати и сказал, что мадам де Ла Саон весьма огорчена, не видя меня на своих ужинах.

– Вы знаете эту даму?

– Я имел честь ужинать у нее вместе с вами.

– Ах да, я просто не узнал вас.

– Я доставляю ей книги для чтения и не только ужинаю у нее каждый день, но мы завтракаем наедине еще до того, как она встает с постели.

– Примите мои поздравления. Держу пари, вы влюблены.

– Не извольте шутить. Впрочем, она много милее, чем вы полагаете.

– Я совсем не шучу и тем не менее готов биться об заклад: у вас не хватает смелости доводить свои любезности до конца.

– Вы можете проиграть.

– Неужели! Я был бы только доволен.

– Предлагаю вам пари.

– Но как вы докажете?

– Ставьте луидор и клянитесь никому не рассказывать.

– Согласен на луидор.

– Приходите сегодня к даме ужинать, и я кое-что сообщу вам.

Я пришел без опоздания. Мадам де Ла Саон осыпала меня милыми упреками и накормила отменным ужином. Мой юный книготорговец тоже был, но, поскольку красавица совершенно не обращалась к нему, он не проронил ни слова и остался совершенно незамеченным.

После ужина мы вышли вместе, и по дороге он сказал, что, если мне угодно, может удовлетворить мое любопытство завтра в восемь утра: «Горничная скажет вам, что хозяйка не принимает, но достаточно сказать, что вы подождете, и вас проведут в переднюю. Там застекленная дверь, как раз напротив кровати мадам. Я позабочусь приподнять занавеси, и вы сможете без труда наблюдать все, что произойдет. Потом я выйду через другую дверь. А к полудню, если позволите, занесу вам в „Сокол“ кое-какие книги, и, если вы сочтете, что луидор честно заработан, буду готов получить его». На этом мы и расстались.

Заинтригованный подобными обстоятельствами и отнюдь не полагая все дело невероятным, я пришел, как было условлено, к восьми часам. Горничная после моего объяснения впустила меня. В одном из углов застекленной двери занавеска была отодвинута, и когда я заглянул внутрь, увидел у изголовья кровати моего юного повесу, который держал в объятиях свою добычу. Огромная шляпа совершенно закрывала ее лицо – весьма разумная предосторожность, способствовавшая к тому же коварному замыслу книготорговца.

Когда мошенник заметил, что наблюдательный пост уже занят, он не заставил меня ждать и, поднявшись, обнажил для моего взора не только все тайные сокровища красавицы, но в придачу и свои собственные. Он не отличался ростом, однако в том, что могло интересовать даму, был сложен как Геркулес. Плут, казалось, старался показать это, словно желая возбудить во мне зависть. Он поворачивал свою жертву так, чтобы я видел ее со всех сторон, и обращался с нею как истый атлет. Она же отвечала ему со всем пылом, и сам Фидий[131] не мог бы выбрать лучшей модели для своей Венеры – идеально округлые формы и сладострастнейшие мягкости сочетались у нее с белизной отборного паросского мрамора. Я был до крайности возбужден и, удалившись еще перед концом сражения, возвратился в трактир столь воспламенившимся, что, если бы там не оказалось моей милой Дюбуа, мне пришлось бы искать умиротворения в купальне.

С тех пор я не бывал у мадам де Ла Саон до своего отъезда, когда явился, чтобы проститься. Она приняла меня в постели, и я был вынужден провести с ней четверть часа. Разговор, естественно, касался только ее здоровья, но она умела направить его таким образом, что могла, не нарушая приличий, показать, как болезнь пощадила все остальное, кроме лица. Представившееся зрелище убедило меня, что Миньяру требовалось менее доблести, чем можно предположить, поскольку я сам был весьма близок к тому, чтобы оказать ей подобную же любезность.

Легко предугадать, что среди читателей сих записок найдутся жеманницы и лицемеры, которые не преминут объявить скандальным поведение сей несчастной женщины. Но, показывая себя с такой легкостью, она лишь возмещала то зло, которое причинила ей природа, обезобразившая ее лицо. И может быть, понимая по доброте сердца, насколько чувствительность страдает при виде оного, она лишь хотела вознаградить мужчину, преодолевшего вполне естественное отвращение. Я уверен, мои милые дамы, что самая добродетельная недотрога, если бы имела несчастие оказаться с таким лицом, без малейших затруднений последовала бы моде прятать безобразие и выставлять для обозрения те прелести, которые обычай скрывает от наших глаз. Несомненно, что и мадам де Ла Саон не столь охотно обнажала бы свои красоты, если бы, как и вы, могла она пользоваться обаянием лица.

– Вы правы, надобно сохранять чистоту слога. Тут не избежал упреков даже Тит Ливий.

– Когда я начинал постигать его язык, аббат Лазарини говорил мне, что предпочитает Тита Ливия Саллюстию.

– Аббат Лазарини – это автор трагедии «Ulisse il giovine»[132]. Вы, верно, были тогда совсем молоды. Хотел бы я знать его! Но зато мне приходилось часто беседовать с аббатом Конти, другом Ньютона, чьи четыре трагедии заключают в себе всю римскую историю.

– Я тоже знал его и отдавал ему дань восхищения. Несмотря на молодость, я имел счастие быть допущенным в общество сих великих людей. Словно все это происходило вчера, а ведь прошло уже столько лет. Зато теперь, рядом с вами, я отнюдь не стыжусь своего ничтожества.

– Могу ли я спросить, какого рода литературе отдаете вы предпочтение?

– Ни одному в особенности, но, может быть, со временем это и придет. А пока я читаю, елико возможно, и тешу себя тем, что изучаю род человеческий, путешествуя.

– Это и в самом деле один из способов, но он слишком хлопотен. Проще обратиться к истории.

– Если бы она не лгала! Ведь никогда нельзя полагаться на ее достоверность. К тому же оно как-то скучно, а странствуя по свету, я еще и развлекаюсь.

– И несомненно, вы любите поэзию?

– Это моя страсть.

– А много ли сонетов[133] вы сочинили?

– Десять-двенадцать, коими я удовлетворен, и две-три тысячи, не стоящие труда перечитывать их.

– Итальянцы просто помешались на сонетах.

– Да, если почитать сумасшествием склонность мысли к завершенной форме. Сонет труден, поскольку его нельзя ни удлинить, ни укоротить.

– Совершенно справедливо, это прокрустово ложе, поэтому у вас так мало хороших сонетов. А мы не имеем даже одного-единственного, но это уже порок нашего языка. Кого из итальянских поэтов вы ставите выше всех?

– Ариосто. Я не могу сказать, что люблю его более прочих. Он для меня единственный.

– Но других-то вы все-таки знаете?

– Полагаю, что прочел всех, но все они бледнеют рядом с Ариосто. Когда пятнадцать лет назад я узнал, как вы дурно сказали о нем, то сразу подумал, что, прочтя его, перемените свое суждение.

– Благодарствуйте, коли вы посчитали, будто я не читал его. Нет, читал. Но я был молод, недостаточно знал ваш язык. Итальянские ученые, превозносящие Тассо, предубедили меня, и, к несчастью, я опубликовал мнение, которое полагал своим собственным, хотя на самом деле это было лишь эхо чужих необдуманных суждений. Я обожаю вашего Ариосто.

– Ах, господин де Вольтер, вы возвращаете меня к жизни. И сделайте милость, прикажите изъять то сочинение, в котором вы посмеялись над этим великим человеком.

– Зачем? Все мои книги и так запрещены. Но я могу дать вам доказательство моего отречения.

Я был потрясен. Сей великий человек принялся читать по памяти два больших отрывка из тридцать четвертой и тридцать пятой песен, где божественный поэт передает беседу Астольфа с апостолом Иоанном.

Он не пропустил ни одного стиха и не сделал ни единой ошибки в просодии[134]. Затем с присущим только великим умам проникновением указал он на все красоты прочтенного. Было бы несправедливым требовать большего от самых проницательных комментаторов Италии. Я слушал его с величайшим вниманием, едва дыша и желая найти хоть одну ошибку. Но старания мои были напрасны. Оборотившись к слушателям, я воскликнул, что удивление мое безгранично и вся Италия будет знать о моем искреннем восхищении.

– А я, государь мой, – отвечал сей великий человек, – позабочусь, чтобы вся Европа ведала о том возмещении, каковое должен я принести величайшему поэту.

После декламации, вызвавшей дружные аплодисменты всех присутствовавших, хотя никто из них не разумел по-итальянски, племянница Вольтера, мадам Дени, спросила меня, полагаю ли я прочитанное одним из прекраснейших мест у сего великого поэта.

– Да, мадам, но все-таки не самое прекрасное.

– Согласна с вами, ведь иначе синьор Людовико не удостоился бы апофеоза.

– Разве его канонизировали? Я не знал этого.

Все засмеялись, один я сохранял серьезный вид.

Раздосадованный тем, что не последовал я общему примеру, Вольтер спросил меня о причине сего:

– Вы полагаете, его нарекли божественным по причине сверхчеловеческих красот?

– Да, несомненно.

– Каких же, смею спросить?

– Это последние тридцать шесть стансов[135] двадцать третьей песни, где поэт описывает безумие Роланда. Со дня творения никто еще не узнал, как сходят с ума, исключая одного Ариосто. Сии стансы вселяют ужас, и я не сомневаюсь, что они заставили содрогнуться и вас, господин де Вольтер.

– Да, я припоминаю. Любовь там изображена как нечто страшное. Мне надобно перечесть их.

– Но может быть, господин Казанова будет столь любезен, что напомнит нам это место? – сказала мадам Дени, украдкой мигнув своему дядюшке.

– Весьма охотно, мадам, – отвечал я, – ежели у вас достанет терпения выслушать меня.

– Так, значит, вы взяли на себя труд заучить их наизусть? – спросил Вольтер.

– Скажите лучше – удовольствие, ибо сие не стоило мне ни малейшего труда. С шестнадцати лет не проходило ни одного года, чтобы я два или три раза не прочел всего Ариосто. Это моя страсть, и вполне естественно, что он запечатлелся в моей памяти как бы сам собою. Я знаю его всего, исключая длинные генеалогии и исторические рассуждения, которые лишь утомляют ум и не трогают сердце. Один только Гораций сохранен в моей душе до последнего стиха, несмотря на некоторую прозаичность его посланий, кои далеко уступают посланиям Буало.

– Буало часто слишком льстив, господин Казанова. Гораций – дело другое, я восхищаюсь им. Но что касается Ариосто, сорок великих песен – это уже слишком.

– Пятьдесят одна, господин Вольтер.

Великий человек не нашелся что ответить, но ему на выручку опять пришла мадам Дени:

– Так послушаем эти тридцать шесть стансов, которые заставляют содрогаться и принесли сочинителю титул божественного.

Я незамедля стал декламировать, но не тем уныло-ровным голосом, как обычно читают в Италии и за что французы справедливо нас укоряют. Среди всех наций они вернее других чувствуют то, что произносят. Нет в них ни докучливо-одушевленного тона моих соотечественников, ни преувеличенно-сентиментального, свойственного немцам, ни, наконец, утомительной манеры англичан. Каждому периоду соответствует у них голос, который лучше всего подходит к выражаемому смыслу. Я прочел прекрасные стихи Ариосто как мелодическую прозу, одушевляя ее голосом, движением глаз и меняя интонации соответственно тем чувствам, каковые хотел я внушить слушателям. Г-н де Вольтер и мадам Дени кинулись мне на шею, но их объятия не могли остановить меня. Закончив, я принимал поздравления всего общества. Вольтер воскликнул:

– Я всегда говорил – чтобы вызвать слезы, надобно плакать самому, но слезами истинными, а сие проистекает лишь от глубокого волнения души! Благодарю вас, государь мой, обещаю вам завтра прочесть те же стансы и с таким же чувством.

И он сдержал свое слово.

На следующий день молодой Фокс посетил меня с теми двумя англичанами, которых я видел у г-на Вольтера. Они предложили партию в пятнадцать[136]. Проиграв пятьдесят луидоров, я кончил, после чего мы отправились прогуливаться в город до обеденного часа.

В «Отраде» мы увидели герцога де Виллара, который приехал посоветоваться с доктором Трончэном. Сей последний уже десять лет поддерживал в нем жизнь искусственными способами.

За обедом я сидел молча. Когда подали десерт, г-н де Вольтер, осведомленный о моих неладах с правительством Венеции, заговорил о сем предмете. Но я обманул его ожидания, ибо старался доказать, что нет такой страны в свете, где можно было бы наслаждаться полнейшей свободой. Приметив мое неудовольствие сей материей, взял он меня под руку и повел в свой сад, объяснив, что сам создал его. Большая аллея упиралась в чистую проточную воду.

– Это Рона, которую я посылаю во Францию.

– Должно быть, сие не требует больших расходов.

Он улыбнулся и указал мне на Белый Зуб[137], самую высокую точку Альп. Вернувшись опять к разговору о литературе, г-н Вольтер принялся с блеском и эрудицией говорить всякий вздор. Он рассуждал о Гомере, Данте и Петрарке, что, впрочем, и так известно всему свету, поелику он имел неосторожность опубликовать свои мнения. Я ограничился лишь тем возражением, что, ежели бы сии великие гении не заслуживали восхищения, уже давно низвергнулись бы они с того высокого места, заслуженного ими за столько веков. Я сопровождал г-на де Вольтера до его спальни, где он переменил парик и надел другую шляпу, ибо никогда не ходил с открытой головой, опасаясь простуды, к коей был весьма склонен. Я увидел у него на столе «Сумму» святого Фомы[138] и среди нескольких итальянских поэтов «Secchia rapita»[139] Тассони.

– Вот, – сказал Вольтер, – единственная трагикомическая поэма на итальянском языке. Этот монах Тассони обладал не только просвещенным умом, но был еще и ученым не в меньшей степени, чем поэтом.

– Оставим поэта, но уж никак нельзя называть его ученым, ведь он высмеивал Коперникову систему[140].

– А где у него эта глупость?

– В академических рассуждениях.

– У меня их нет, но я непременно выпишу.

Он взял перо, чтобы сделать себе заметку на память, и сказал:

– Однако Тассони весьма основательно упрекал Петрарку.

– Да, но сам он обесчестил свой вкус и свои сочинения, равно как и Муратори.

Вольтер отворил какую-то дверцу, и я увидел не менее сотни больших связок с бумагами.

– Это моя корреспонденция. Перед вами пятьдесят тысяч писем, на которые удосужился я ответить.

– И у вас сняты с них копии?

– По большей части. Для сего есть слуга, занятый только этим.

– Я знаю многих издателей, которые дорого заплатили бы за такое сокровище.

– Согласен. Но если вы хотите что-то выпустить в свет, опасайтесь издателей. Эти разбойники страшнее марокканских пиратов.

– Я обращусь к сим господам лишь в старости.

– Значит, они будут бедствием ваших последних дней.

Нас позвали, и мы провели среди общества еще два часа за всяческими рассуждениями. Вольтер выказал при сем свой блестящий и плодовитый ум. Несмотря на свойственную ему едкость, не пощадившую и кое-кого из гостей, он очаровал всех, ибо обладал неподражаемым искусством высмеивать, но не оскорблять. Это сопровождалось любезной улыбкой и не могло не вызвать смех присутствующих.

Весь дом его содержался самым благопристойным образом, а стол отличался изысканностью, что редко бывает у собратьев в Аполлоне[141], поелику чаще всего не умеют они угождать Плутусу[142]. Ему было тогда шестьдесят шесть лет, и он имел сто двадцать тысяч ливров ренты. Злые языки говорят, будто сие богатство нажито обманом издателей. На самом же деле в этом отношении не было у него никаких преимуществ перед последним из сочинителей. Вольтер умел найти для обогащения иные средства, нежели свое перо. Заботясь об одной только славе, он часто издавал свои труды под единственным условием печатания и распространения. За короткое время, проведенное у него, я был свидетелем его щедрости – он подарил «Принцессу Вавилонскую», очаровательную сказку, которую написал в три дня. На следующий день я опять посетил г-на де Вольтера, но он не выходил. Его заменила для меня мадам Дени. Она обладала немалым умом, вкусом, образованием и великой злостью на короля прусского, коего называла негодяем. Мадам Дени спросила про мою прелестную гувернантку и поздравила меня с тем, что я выдал ее замуж за порядочного человека. Хотя сегодня я вполне разделяю сие суждение, однако в то время никак не мог с нею согласиться, ибо еще слишком живо все оставалось в моей памяти. Она расспрашивала про мое бегство из-под свинцовой крыши, но, поелику на это требовалось немалое время, я обещал удовлетворить ее в другой раз. После десяти часов сладкого и благодетельного сна я принял подкрепляющую ванну и, одевшись, отправился насладиться приятным обществом г-на де Вольтера. Ожидания мои не оправдались, ибо сему великому человеку угодно было в тот день выказать себя вздорным спорщиком и едким зубоскалом. О моем завтрашнем отъезде он уже знал.

Для начала Вольтер сказал, что благодарит меня за подношение Мерлина Коччи.

– Не сомневаюсь, вы презентовали его мне с добрым намерением, но не могу разделить ваши восторги сей поэмой. Из-за вас у меня пропало четыре часа на чтение всякого вздора.

Я почувствовал, как волосы шевелятся на моей голове, но все-таки овладел собою и довольно спокойным тоном ответствовал, что, может быть, в другой раз он почтет себя обязанным к похвале даже большей, нежели моя. Засим я привел несколько примеров недостаточности первого чтения.

– Это справедливо,– отвечал он,– но вашего Мерлина оставьте для себя. Я же поставил его рядом с шапленовской «Девственницей»[143].

– Которая нравится ценителям при всех ее плохих стихах, ибо это хорошая поэма, а Шаплен – истинный поэт, несмотря на дурное стихосложение. Для меня талант его не остался незамеченным.

Откровенность моя должна была показаться ему оскорбительной, о чем я мог бы догадаться хотя бы после того, как он сказал мне, что ставит «Девственницу» в один ряд с «Макарониконом»[144]. Знал я и то, что приписывают Вольтеру некую грязную поэму того же имени, много ходившую по рукам. Правда, он отрицал сие. Вольтер возражал мне с досадою, я отвечал ему тем же:

– Шаплен сумел представить свой предмет приятным, не заигрывая с читателями высмеиванием стыдливости и благочестия. Так полагал мой учитель Кребийон.

– Кребийон! Вот действительно великий судья! Но позвольте узнать, как это мой собрат Кребийон оказался вашим учителем?

– Именно он менее чем за два года научил меня говорить по-французски, и, дабы выразить ему свою благодарность, я перевел его «Радомиста» на итальянский александрийским стихом[145]. И был первым, кто решился употребить сей размер в нашем языке.

– Первым! Прошу прощения, но сия честь принадлежит моему другу Мартелли.

– Мне очень жаль, но вы ошибаетесь.

– Черт возьми! В моем кабинете есть его труды, изданные в Болонье.

– Я и не отрицаю сего, исключая лишь употребленный им размер. Вы могли прочесть у него только четырехсложные стихи без различия мужеского и женского рода. Он же по своей глупости полагал, будто передает ваш александрийский стих, а от его предисловия я чуть не помер со смеху. Может быть, вы и не читали оного?

– Читал, государь мой! Я обожаю предисловия. Мартелли доказывает, что стихи его производят на итальянское ухо то же впечатление, что и наши александрийские.

– Вот это и есть самое смешное. Сей простак сам обманывался. Рассудите, прав ли я. У вас в мужеском стихе двенадцать слогов, а в женском тринадцать. Мартелли везде употребляет четырнадцать, исключая те места, где на конце долгая гласная. Благоволите также заметить, что у него первое полустишие всегда имеет семь слогов, тогда как по-французски их не более шести. Или ваш друг глуховат, или у него косит ухо.

– Значит, сами вы строго следуете законам нашего стихосложения?

– Именно, невзирая на все трудности, ибо у нас почти всякое слово оканчивается коротким слогом.

– И какое же действие возымело это ваше нововведение?

– Оно не понравилось, поелику никто не сумел декламировать мои стихи. Но я надеюсь восторжествовать, когда сам покажу, как это делается.

– И вы помните хоть что-нибудь из вашего «Радомиста»?

– Все, без малейшего исключения.

– Поразительная память! Охотно послушаю вас.

Я принялся декламировать ту же сцену, что и десять лет назад перед Кребийоном, и мне показалось, что г-н де Вольтер слушает меня с удовольствием.

В свою очередь великий человек прочел отрывок из своего «Танкреда», тогда еще не опубликованного и который впоследствии совершенно справедливо сочли истинным шедевром.

Все завершилось бы наилучшим образом, если бы мы и остановились на этом. Однако, желая похвалить Горация, он прочитал один из его стихов и присовокупил, что Гораций был великим мастером, пример которого останется бессмертным.

– Если бы Горацию пришлось бороться с гидрой суеверия, он, как и я, писал бы для всех.

– Мне кажется, вы могли бы не утруждать себя борьбой с тем, что невозможно изничтожить.

– Если я не смогу добиться этого, другие завершат дело, а мне останется слава зачинателя.

– Прекрасно. Положим, вам удалось уничтожить суеверие, чем вы замените его?

– Это мне нравится! Когда я освобожу род человеческий от пожирающего его свирепого зверя, неужели меня спросят, что я поставлю на освободившееся место?

– Сей зверь не пожирает человечество, напротив, он необходим для его существования.

– Необходим! Какое ужасное кощунство! Я хотел бы видеть людей такими же счастливыми и свободными, как и я. А суеверие несовместно со свободой. Где вы могли видеть, чтобы рабство составляло счастие народа?

– Значит, вы хотите народовластия?

– Боже сохрани! Для народа необходим верховный правитель.

– В таком случае невозможно обойтись без суеверия. Иначе никто не подчинится человеку, облеченному титулом монарха.

– Монарх не нужен, это слово выражает деспотизм, столь же ненавистный, что и рабство.

– Так чего же вы хотите? Если властвует один человек, я не могу считать его никем другим, как монархом.

– Надобно, чтобы верховный правитель повелевал свободным народом и был его главою по свободному договору, навсегда исключившему бы произвол.

– Аддисон доказал, что такой правитель не может существовать. Я же согласен с Гоббсом: из двух зол следует избирать наименьшее. Народ без суеверия – это философ, а философы не любят подчиняться. Народ может быть счастлив, пока его давят и держат на цепи. Вас пожирает любовь к человечеству, а это есть заблуждение. Человечество нечувствительно к благодеяниям, которыми вы собираетесь его осыпать и которые сделают его еще более несчастным и порочным. Оставьте ему сего кровожадного и столь любезного его сердцу зверя. Больше всего в жизни я смеялся над Дон Кихотом, когда бедному рыцарю пришлось защищаться от освобожденных им же каторжников.

– Сколь досадно видеть таковые понятия о себе подобных. Кстати, а вы были свободны у себя в Венеции?

– В той мере, насколько сие возможно при аристократическом правительстве. Свобода, которой мы пользуемся, не столь велика, как в Англии, но нас удовлетворяет и это.

– Даже под свинцовой крышей?

– Мой арест был величайшим актом деспотизма, но, поскольку я сознательно злоупотреблял свободой, иногда мне кажется, что правительство вполне резонно упрятало меня за решетку, хотя и без соблюдения обычных формальностей.

– Однако же вы сбежали.

– Я воспользовался принадлежащим мне правом так же, как они – своим.

– Превосходно! Но в таком случае никто в Венеции не может почитать себя свободным.

– Возможно. Однако же согласитесь – чтобы быть свободным, достаточно считать себя таковым.

– Здесь я не могу с легкостью принять ваше мнение. Для вас свобода совершенно иное понятие. Ваши аристократы, даже само правительство, не свободны. Ведь им, например, нельзя путешествовать без особого разрешения.

– Совершенно справедливо, но этот закон они установили по доброй воле, чтобы сохранить свою власть. Вы же не станете утверждать, будто гражданин Берна не свободен, на том основании, что он подчиняется закону об ограничении роскоши, принятому им же самим?

– Согласен, пусть народы везде устанавливают собственные свои законы.

После сего ответа он вдруг спросил, откуда я приехал.

– Из Роша. Разве мог я побывать в Швейцарии и не видеть славного Галлера? Путешествуя, я непременно отдаю долг почитания всем ученым, но вы явились для меня самым лакомым десертом.

– Господин Галлер должен был понравиться вам.

– Я провел с ним три дня, одни из лучших в моей жизни.

– Поздравляю вас с этим. Сей великий человек достоин того, чтобы перед ним стояли на коленях.

– Совершенно справедливо. Жаль только, что он не отвечает вам такой же беспристрастностью.

– Ах, может быть, оба мы ошибаемся.

При сем ответе, все достоинство коего состояло в его незамедлительности, присутствующие громко засмеялись и захлопали в ладоши. О литературе уже больше не было речи, и мне оставалась роль немого персонажа. Наконец г-н де Вольтер удалился, а я, подойдя к мадам Дени, спросил, нет ли у нее для меня каких-нибудь поручений в Риме. Вышел я совершенно удовлетворенный, полагая по тогдашней своей глупости, что мне удалось переубедить сего Геркулеса мысли. К несчастью, чувство досады противу великого человека принуждало меня в течение следующих десяти лет нападать на все, что только ни выходило из-под его бессмертного пера.

Сегодня, перечитывая все мои критики и находя оные во многом справедливыми, я тем не менее раскаиваюсь, ибо из уважения к нему следовало мне промолчать. Ведь тогда все, кроме насмешек в третий день, было у него возвышенным. Но обиженному всегда кажется, что он прав. Потомки, читая сие, верно, причислят меня к сонму зоилов[146], а теперешнее оправдание останется незамеченным. Но ежели встретимся мы с ним в царстве Плутона, освобожденные от земной нашей язвительности, то, полагаю, не будем в обиде друг на друга. Я принесу ему искренние мои сожаления и пребуду искренним его почитателем.

Часть ночи и почти весь следующий день потратил я на то, чтобы записать мои разговоры с Вольтером, составившие чуть ли не целый том. Здесь же я привожу оные лишь в сокращенном виде. На следующий день я уже обедал в Эксе, намереваясь заночевать в Шамбери. Судьба, однако, решила иначе.

Когда он приготовлялся ко второй талии, красавица спросила, почему я не играю. Я шепнул ей на ухо, что она лишила меня аппетита к деньгам, и за сей комплимент мне была подарена очаровательная улыбка.

После таковой декларации можно было начать игру, за две талии лишившую меня сорока луидоров. Когда я встал со своего места, банкомет весьма любезно посочувствовал моему невезению. Я отвечал, что это безделка, но не в моих принципах рисковать деньгами, превосходящими банк. Меня спросили, известен ли мне некий аббат Жильбер. «Я знал человека с таким именем в Париже. Это лионец, который задолжал мне свои уши. И я непременно отрежу их, где бы мы ни встретились». Спрашивающий ничего не ответил, равно как и остальные не сказали по сему поводу ни слова, из чего я заключил, что названный аббат и был тем самым, чье место я занял за столом. По-видимому, он заметил меня и поспешил спастись бегством. Это был мошенник, коего я принимал в своем загородном парижском доме и которому доверил кольцо, стоившее мне пять тысяч голландских флоринов[148]. На следующий же день после этого пройдоха скрылся.

Когда все вышли из-за стола, я спросил Дюка, хорошо ли нас поместили. «Отнюдь нет, извольте посмотреть сами», – отвечал он и проводил меня к находившейся в ста шагах гостинице, где я увидел комнату, единственным украшением которой были четыре старые стены. Все остальные номера оказались заняты. Я с горячностью пожаловался хозяину, но не услышал в ответ ничего утешительного: «Это все, что у меня осталось. Но я велю принести сюда хорошую кровать, стол и стулья».

Пришлось удовольствоваться предложенным за отсутствием лучшего.

– Ты будешь спать в моей комнате, – сказал я Дюку, – найди себе кровать и позаботься о багаже.

– А как вам понравился этот Жильбер, сударь? – спросил мой испанец. – Я узнал его слишком поздно, когда он уезжал, иначе не отказал бы себе в удовольствии взять его за воротник.

– Жаль, что тебе не удалось исполнить сие доброе намерение.

Едва я вышел из комнаты, как ко мне подошел некий человек и, учтиво поклонившись, сказал, что имеет честь быть моим соседом и готов сопровождать меня, если мне угодно осмотреть фонтан. Я согласился. Это был длинный как жердь мужчина лет пятидесяти, белокурый и когда-то, вероятно, очень красивый. Его утрированная вежливость должна была насторожить меня, однако мне хотелось поболтать с кем-нибудь и получить кое-какие сведения. По дороге он сообщил о тех особах, которых я уже видел, присовокупив, что никто из них не пользуется в Эксе водами.

– Лечусь один только я, у меня больная грудь, я худею день ото дня и, если не найдется никакого средства, долго не протяну.

– Значит, все эти господа приехали сюда затем, чтобы развлекаться?

– И еще, государь мой, ради игры. Это все записные игроки.

– Они французы?

– Нет, пьемонтцы и савояры, я здесь единственный француз.

– А из каких вы мест?

– Из Лотарингии. Мой отец – маркиз Дезармуаз, ему уже восемьдесят, но он не умирает только назло мне, потому что я женился против его воли и тем лишился наследства. Впрочем, я единственный сын, и, если сумею пережить отца, все достанется мне. Мой дом в Лионе, но жить там я не могу из-за своей старшей дочери, в которую, к несчастью, влюблен. Моя жена следит за нами так, что не остается никакой надежды.

– Это забавно. А без сего наблюдения, вы полагаете, дочь ваша пожалела бы своего влюбленного отца?

– Вполне возможно. Она меня любит, и у нее доброе сердце.

Этот человек, совершенно мне незнакомый и тем не менее говоривший с такой откровенностью, совсем не подумал, что слова его могут ужаснуть меня. Я даже приметил некоторое добродушие во всем этом разврате и посчитал таковую слабость заслуживающей если не прощения, то, во всяком случае, снисходительности.

– Однако, несмотря на жестокосердие вашего отца, живете вы довольно благополучно?

– Напротив, мне приходится очень тяжело. Я получаю пенсию от Департамента иностранных дел, которую полностью оставляю своей жене. Самому же приходится выкручиваться, путешествуя. Я в совершенстве знаю триктрак[149] и все коммерческие игры и выигрываю чаще, чем теряю. Только благодаря этому и можно существовать.

– Но знают ли все находящиеся здесь о том, что вы рассказали мне?

– Никто не остается в неведении. Да и зачем мне скрывать? Я человек чести, никого не обижаю, и к тому же у меня острая шпага.

– Не можете ли вы сказать, кто тот господин, который держал банк?

– Это известный Перкалье, маркиз де Прие, его вы могли бы знать в Венеции, где он был посланником. Тот, кто спросил у вас про аббата Жильбера, – кавалер Зероли, муж дамы, которая пригласила вас к ужину. Все остальные – графы, маркизы и бароны, каких повсюду можно встретить великое множество, и, конечно, все это записные игроки. Когда здесь проезжает какой-нибудь иностранец, они ловко завлекают его. Если он играет, ему трудно ускользнуть, потому что тут все заодно, как жулики на ярмарке. Берегитесь, они намереваются поживиться и за ваш счет.

К вечеру мы возвратились в гостиницу и застали всех игроков уже за картами. Ко мне подошел кавалер Зероли и предложил партию в фараон по сорок цехинов. Я согласился и к тому времени, когда подали ужин, остался без этих денег, впрочем совершенно не огорчившись. Мне нужно было бы уехать, но у меня не хватало решимости. Оставалось только обещать себе сугубое благоразумие и осторожность, что при наличии у меня больших денег в бумагах и золоте казалось не очень затруднительным.

Вскоре после ужина маркиз де Прие составил банк на триста цехинов. Я понял, что могу рассчитывать лишь на большой проигрыш и малую прибыль,– несомненно, будь у него наличные, он поставил бы в банк целую тысячу. Положив перед собой пятьдесят лисбоннинов[150], я скромно объявил, что, как только проиграю их, сразу же иду спать. В середине третьей талии я взял банк, и маркиз объявил, что ставит еще двести луидоров.

– Я охотно принял бы ваше предложение, если бы не решил уже ехать завтра утром на рассвете. – С этими словами я удалился.

На пути в комнату меня остановил Дезармуаз и спросил в долг двенадцать луидоров. Я ожидал чего-либо в этом роде и сразу же выложил деньги. Рассыпавшись в благодарностях, он сообщил, что мадам Зероли утверждала, будто задержит меня по крайней мере еще на день. Я улыбнулся и вызвал своего камердинера, чтобы спросить, предупрежден ли возница.

– В пять часов он будет у дверей.

– Превосходно, – вставил Дезармуаз, – но я готов биться об заклад, что вы не уедете.

Мы расстались. Я лег спать, смеясь в душе над этим предсказанием.

В пять часов утра пришел возница и объявил, что одна из лошадей заболела, поэтому ехать никак нельзя. Дезармуаз, очевидно, догадался о каких-то махинациях, но и теперь я лишь посмеялся, вытолкал возницу вон и послал своего камердинера потребовать в гостинице почтовых лошадей. Прибежал хозяин с уверениями, что у него ничего нет и нужно ждать до полудня, так как конюшню опустошил маркиз де Прие, пожелавший уехать в час ночи. Я ответил, что согласен ждать до двух часов и рассчитываю на его слово.

После этого я вышел и направился к фонтану, где уже собиралось все общество. Меня сразу окружили с выражениями удовольствия по поводу отложившегося отъезда. Я справился у кавалера Зероли о его супруге и получил ответ, что она еще в постели и с моей стороны было бы весьма любезно пойти поднять ее. Последовав его совету, я возвратился в гостиницу и без дальнейших церемоний вошел к мадам Зероли с уведомлением, что послан ее мужем.

– Вы, кажется, должны были уехать?

– Я отправляюсь в два часа.

Эта молодая женщина показалась мне в постели много аппетитнее, чем за столом. Я помог ей застегнуть корсет, и вид ее прелестей зажег меня. Однако же сопротивление превзошло мои ожидания. Я сел на постель и стал говорить о своих чувствах и о том отчаянии, в которое повергает меня невозможность доказать ей до своего отъезда искренность моих намерений.

– Но ведь только от вас зависит остаться, – возразила она со смехом.

– Тогда поддержите во мне надежду на вашу снисходительность, и я отложу отъезд еще на день.

– Вы слишком торопитесь. И пожалуйста, сидите спокойно.

Достаточно удовлетворенный тем, что она позволила мне, делая, как это обычно принято, вид, будто уступает силе, я был вынужден умерить свой пыл при появлении мужа, который имел достаточно предусмотрительности, чтобы мы заранее услышали его приход. Когда он пришел, жена обратилась к нему с самым невинным видом:

– Я убедила господина Казанову остаться здесь до послезавтра.

– Прекрасно, моя дорогая. Это весьма кстати, тем более за мной остался реванш.

При этих словах в его руках каким-то образом появились карты и, усевшись на постель с другой стороны, так что жена его служила подобием стола, он принялся сдавать.

Я не мог ни отступить, ни сосредоточиться на игре и проигрывал до тех пор, пока не объявили, что подан обед.

– Пожалуй, мне уже не успеть одеться, – заявила красавица, – и придется обедать в постели, конечно, если вы, господа, согласитесь составить мне компанию.

Как было отказаться? Муж пошел сделать необходимые распоряжения, и я, ободренный свежим проигрышем почти двадцати луидоров, приступил к мошеннице с ультиматумом, угрожая уехать сразу же после обеда, если она не пообещает еще до вечера осчастливить меня.

– Приходите завтра в девять утра, мы будем одни.

После сего, получив еще довольно существенное приложение к обещанному, я согласился остаться.

Мы отобедали у постели, и мадам изъявила желание встать. Я вышел, договорившись вернуться, чтобы развлечь ее игрой в пикет. Мне уже надо было восполнить содержимое кошелька.

Я покинул мою красавицу лишь в восемь часов, сославшись на головную боль. Все-таки я успел проиграть дюжину партий по луидору каждая. Прощаясь, я напомнил ей о данном обещании.

Утром Дезармуаз сообщил мне, что вся компания, не видя меня за ужином, изощрялась в догадках, куда бы я мог подеваться. Мадам Зероли принимала как должное подшучивания двух других дам и похвалялась, что может сколь угодно долго задержать меня в Эксе. В действительности же я был не то что влюблен, но, скорее всего, испытывал какое-то любопытство и к тому же чувствовал бы себя уязвленным, если бы мне пришлось уехать, ни разу не добившись полного обладания ею.

Ровно в девять часов, минута в минуту, я вошел к ней в комнату и увидел ее уже одетую. На мои упреки по этому поводу она отвечала, что не видит причины для моего недовольства. Рассердившись, я выпил чашечку шоколада, не сказав ей ни слова.

Потом она предложила мне реванш в пикет, однако я отказался, заявив, что из-за испорченного ею настроения буду играть лучше обычного, а выигрывать деньги у женщин не в моих правилах. С этими словами я встал, собираясь удалиться.

– Сделайте по крайней мере милость, проводите меня до фонтана.

– Ни в коем случае. Вы глубоко ошибаетесь, если принимаете меня за новичка. Я не испытываю ни малейшего желания делать вид, будто доволен, когда на самом деле к этому нет никакого резона. Вы можете приглашать к фонтану кого угодно. Прощайте, мадам.

Произнеся все это, я вышел, не обращая никакого внимания на ее попытки удержать меня.

У ворот мне встретился хозяин гостиницы, которому я сказал, что желаю непременно выехать в три часа. Красавица моя, сидевшая возле окна, легко могла слышать разговор. У фонтана кавалер сразу же спросил меня о своей жене, и я отвечал, что она осталась у себя в комнате. Через полчаса мадам Зероли появилась с каким-то незнакомцем и тут же как ни в чем не бывало подошла ко мне и взяла меня под руку. Я не мог оттолкнуть ее, не подвергая себя самым неприятным последствиям, но зато остался совершенно холоден. Посетовав на мою угрюмость, она сказала, будто хотела только испытать меня – если я и вправду влюблен, то должен еще раз отложить отъезд и выйти на следующий день к завтраку в восемь часов. С полнейшим спокойствием я ответил, что подумаю. Во время обеда я несколько раз совершенно серьезно напоминал о своем отъезде в три часа. Однако в глубине души мне хотелось найти предлог, чтобы остаться, и я дал уговорить себя занять место банкомета в вечернем фараоне.

Я достал все свои наличные деньги, и, когда на столе оказалось четыреста луидоров и еще почти шестьсот франков серебром, все заметно оживились.

– Господа, – обратился я к ним, – ровно в восемь я заканчиваю.

Кто-то возразил мне с улыбкой, что, может быть, банк и не продержится столь долго, однако я сделал вид, будто не понял намека. Было три часа. Я попросил Дезармуаза занять место крупье[151] и с наигранной неспешностью принялся раздавать карты. Собралось двадцать восемь участников, все записные игроки. Для каждой талии мне подавали новую колоду.

К пяти часам я уже проигрывал. Неожиданно послышался стук колес и объявили, что это трое англичан, едущих из Женевы и остановившихся переменить лошадей. Через минуту они уже входили в залу, и я приветствовал мистера Фокса с двумя приятелями. Мы составили партию в пятнадцать. Мой крупье подавал каждому из них тринадцать карт, и они решили ставить по десять луидоров, играя на две и три карты. Над моим банком нависла опасность взлететь на воздух. Тем не менее я сохранял спокойствие и даже подбадривал их, ибо надеялся на удачу. К третьей талии в кошельках у англичан уже ничего не осталось, и им подали лошадей.

Пока я мешал новую колоду, самый молодой из них вынул какую-то бумагу и показал своим спутникам.

– Не угодно ли, – обратился он ко мне, – поставить на любую карту стоимость этого векселя, не глядя на цифру?

– Охотно, если вы скажете, на какой банк он выписан и если его ценность не превышает всю имеющуюся наличность.

Бросив взгляд на лежавшее передо мной золото, англичанин ответил:

– Мой вексель на меньшую сумму, чем ваш банк. Он подлежит оплате у Запатты в Турине.

Я согласился. Он снял карты и поставил на туза. Оба его приятеля вошли с ним в долю. Я вытащил одну карту, потом другую. Туза не было. В руках у меня оставалось не более дюжины карт.

– Сударь, – обратился я к нему, – вы можете не играть.

– Нет, продолжайте.

Я снял еще две взятки, туза опять не было.

– Милорд, ставлю два против одного, что туза здесь нет. Повторяю еще раз: вы можете спокойно ехать.

– Вы слишком великодушны. Продолжайте.

Я выиграл и, не открывая векселя, положил его в карман. Англичане пожали мне руку и со смехом вышли. Я наслаждался действием, которое сей рискованный трюк произвел на все общество, как вдруг молодой Фокс вернулся и с улыбкой попросил одолжить ему пятьдесят луидоров. Я охотно отсчитал монеты, которые он вернул мне через три года в Лондоне.

Все присутствующие жаждали узнать ценность векселя, однако я не удовлетворил их любопытство. Но, вернувшись к себе, я сразу же рассмотрел его – он был выписан на восемь тысяч пьемонтских франков.

Эти милые англичане принесли мне удачу, и после их отъезда фортуна повернулась лицом к моему банку. Я встал из-за стола в восемь часов, оставив в выигрыше лишь трех дам, да и то всего с несколькими луидорами. Все остальные оказались совершенно опустошенными. Я выиграл более тысячи луидоров, из них двадцать пять отдал Дезармуазу, который от радости подпрыгнул чуть не до потолка.

Я не забыл про обольстительную Зероли и, явившись к ней на следующее утро в восемь часов, застал ее еще спящей. Служанка попросила меня не шуметь и вышла, заперев за собой дверь. Я понял, в чем дело, и тут же вспомнил, как двадцать пять лет назад надо мной посмеялась и выставила за дверь одна венецианка, которую я с отменной глупостью не потревожил во время сна. Теперь же я действовал, как полагается в подобных случаях, и, потихоньку открыв даму, с осторожностью приступил к любовной увертюре, столь сильно увеличивающей окончательное блаженство. Зероли изо всех сил старалась казаться спящей, но, побежденная пылкостью чувств, с удесятеренной страстностью предалась моим ласкам, невольно смеясь над своей же военной хитростью. По ее словам, муж уехал в Женеву купить ей карманные часы с боем и вернется только на следующий день, так что она может провести со мной всю ночь.

– Зачем же непременно ночь, моя дорогая, когда день столь благоприятствует нам. Ночь создана для сна, а дневной свет удваивает наслаждение, позволяя участвовать в нем всем чувствам одновременно. Если вы никого не ждете, я пробуду у вас все утро.

Вскоре она уже лежала в моих объятиях, и на протяжении четырех часов мы предавались сладострастью во всех его проявлениях. Когда завершилась последняя атака, она попросила меня в знак благодарности пробыть в Эксе еще три дня.

– Обещаю вам оставаться здесь до тех пор, пока я буду получать от вас доказательства любви, подобные сегодняшним.

Когда мы появились в обеденном зале, нас встретили хлопаньем в ладоши. Очаровательная Зероли изображала, что вывела меня на поводке, и я являл собой воплощение покорного удовлетворения. После обеда никто не осмелился предложить банк, поскольку во всех кошельках было пусто. Оставалось лишь незамысловатое тридцать-сорок[152], которое заняло остаток дня и стоило мне двадцати луидоров.

На следующее утро явился я к моей прелестной Зероли и нашел ее рассматривающей вместе с мужем привезенные часы. Пожав мне руку, он изъявил мне свое удовольствие умением жены его задержать меня в Эксе. Я отвечал, что это было вовсе не трудно.

Сей кавалер принадлежал к тем людям, которые предпочитают слыть снисходительными мужьями, нежели глупцами. Жена его взяла меня под руку, и мы пошли с нею вдвоем к фонтану. По дороге она сказала мне, что завтра будет весь день одна.

Мы еще обедали, когда подъехал берлин[153], запряженный шестеркой, и в нем маркиз де Прие с кавалером Св. Людовика и двумя очаровательными дамами, одна из которых, как поспешила сообщить мне моя красавица, была любовницей маркиза.

Принесли еще четыре куверта, и, пока подавали обед, вновь приехавшим рассказали о том, как я держал банк противу англичан. Маркиз поздравил меня и присовокупил, что не надеялся на честь застать меня в Эксе. Тут вступилась мадам Зероли и объяснила, что, если бы не она, так и случилось бы. Я уже не удивлялся таковым выходкам и никаким образом это не оспаривал, что, по всей видимости, доставило ей величайшее удовольствие. Сидевший тут же муж, казалось, разделял сей триумф. Маркиз сказал, что надеется на честь лично составить для меня банк, и учтивость вынудила меня согласиться. За короткое время я проиграл сотню луидоров, после чего ушел к себе заниматься письмами.

Назавтра после моего пробуждения Дюк подал мне записку, которую принесли вчера, когда я еще не ложился. Он попросту забыл про нее, но я ни в коей мере не пенял ему за это. Записка была от мадам Зероли, которая, оставшись в одиночестве, приглашала меня в девять часов, а поелику она собиралась после ужина уезжать, попросила проводить ее хотя бы до Шамбери. Я был еще влюблен, но ни одна из сих претензий не улыбалась мне. Девять часов уже прошло, из-за прочих дел я не мог у нее ужинать, а тем паче ехать в Шамбери.

Тем не менее, совершив свой туалет, я пошел к ней и застал ее в превеликой ярости. Мои извинения, что записка получилась всего час назад, она не стала слушать, а об ужине и отъезде даже не зашла речь. После обеда маркиз де Прие сказал мне, что есть новые карты и все общество желает, чтобы я держал банк. Число гостей увеличилось прибывшими утром из Женевы несколькими господами и дамами. Я составил банк на пять тысяч луидоров и к семи часам потерял почти половину. Это не помешало мне переложить оставшееся к себе в карманы и удалиться.

В гостиницу возвратился я только утром. Дюк, который не спал всю ночь, подал мне письмо прекрасной Зероли, сказав, что его принесли в одиннадцать часов. Я манкировал и ужином, и поездкой, что мне было неприятно, однако же и поступить по-другому не было никакой возможности. Я открыл письмо, которое содержало всего шесть строк, но весьма красноречивых. Она советовала мне никогда не показываться в Турине, ибо у нее найдутся способы отомстить мне за нанесенное оскорбление. Я с легкостью воспринял сей приговор: разорвав любезное письмо, велел Дюку причесать меня, после чего отправился к фонтану.

Все пеняли мне за то, что я не был на ужине у мадам Зероли. Я оправдывался как мог, но мои резоны выглядели отговорками. Это, впрочем, мало меня трогало. Говорили, будто уже все известно, – я лишь потешался над таковыми словами, поелику никто ни о чем не мог знать. Любовница маркиза взяла меня под руку и без дальнейших церемоний заявила, что у меня репутация изменщика. Я решительно отрицал таковое мнение. Ежели на сей раз и могут быть к тому основания, присовокупил я, то лишь из-за того, что не имел чести служить столь совершенной даме, как она. Комплимент мой пришелся ей по вкусу, и в ответ она с величайшей учтивостью спросила, почему я никогда не завтракаю у маркиза.

– Мне не хотелось бы обременять его.

– Напротив, вы сделаете ему величайшее удовольствие. Приходите. Он всегда завтракает в моей комнате.

Сия молодая и несомненно красивая женщина была вдовой человека с положением и в совершенстве владела манерами хорошего общества. При всем том я не почувствовал к ней особенной склонности, ибо, обладая до последнего дня прелестной Зероли, мог позволить себе быть разборчивым.

И тем не менее я глупейшим образом дал ей основания полагать, будто бесконечно счастлив оказываемым мне предпочтением.

– Сделайте милость, составьте мне компанию,– сказала она и добавила, что, если бы не отъезд мадам Зероли, никогда не осмелилась бы опираться на мою руку. Я отвечал с уклончивостью, не желая ввязываться в новую интригу, однако вынужден был проводить ее в комнату и сесть рядом. Поелику не спал я всю ночь и не чувствовал ни малейшего одушевления, случилось мне зевнуть, в оправдание я сослался на недомогание, и ей осталось лишь поверить мне. Однако же сонливость донимала меня, и я не устоял бы, ежели не прибегнул бы к чемерице[154], которая понуждала меня все время чихать.

Явился маркиз и после тысячи любезностей предложил партию в пятнадцать.

Я просил уволить меня от сего и был поддержан самой мадам, которая объявила, что играть при таком чихании опасно для жизни. Впрочем, когда мы спустились к обеду, я легко дал уговорить себя составить банк, ибо не мог забыть вчерашний проигрыш. По своему обыкновению, я поставил пятьсот луидоров и к семи часам объявил последнюю талию, хотя от моего банка осталась лишь треть. Фортуна улыбнулась мне: я не только отыгрался, но и взял, сверх того, триста луидоров. Уходя, я обещал обществу реванш на завтра. Все дамы тоже остались с прибытком, ибо Дезармуаз имел приказание не поправлять их игру.

Я проспал до полудня, не заботясь о завтраке у маркиза де Прие. За обедом любовница его будировала меня[155], но смягчилась, когда я сдался на уговоры держать банк. Друг ее постоянно выигрывал, как вдруг явился неожиданно приехавший из Женевы молчаливый герцог Розбери со своим гувернером и еще двумя англичанами. Приветствовав меня коротким «How do you do?»[156], он сел за игру и пригласил к тому же своих спутников.

Видя предсмертные судороги моего банка, я велел Дюку принести из комнаты шкатулку и достал оттуда пять свертков по пятьсот луидоров. Маркиз де Прие хладнокровно объявил, что входит со мной в половину. На сие ответствовал я просьбою уволить меня от такового условия. Он продолжал понтировать, не выказав явного неудовольствия моим отказом. Когда я положил карты и кончил игру, маркиз выиграл еще двести луидоров, но все остальные были в проигрыше, так что я получил более тысячи луидоров прибытка.

Я приказал погрузить все свои вещи в экипаж и выехал бы в ту же минуту, если бы имел лошадей. Однако надо было ждать до двух часов, и я пошел к маркизу откланяться. Меня встретила его любовница, оказавшаяся в одиночестве, – сам маркиз куда-то ушел. Услышав о назначенном мною отъезде, она сказала:

– Это невозможно. Надеюсь, вы не откажете мне в одном-двух днях.

– Я весьма польщен вашим вниманием, сударыня, однако дело чрезвычайной важности вынуждает меня к безотлагательному отъезду.

– Но это просто невероятно,– повторила красавица и с этими словами подошла ближе к зеркалу, чтобы лучше зашнуроваться, а заодно и показать мне свою великолепную грудь. Я понял ее намерения, но решился все-таки расстроить оные. Она же, поставив ножку на канапе, поправляла подвязку, показывая идеально сложенные формы. Потом, занявшись другой ногой, позволила мне узреть прелести более соблазнительные, чем само яблоко Евы. Я уже совсем изнемогал, когда в комнату вошел маркиз. Он предложил четырнадцать[157] по небольшой ставке, а мадам пожелала войти со мной в половину. Как было отказаться? Она села рядом со мной, и, когда пришли объявить, что обед подан, я проиграл уже сорок луидоров. Мы спустились вниз. За десертом ко мне подошел Дюк и сказал, что карета ждет. Я встал, однако мадам заявила, будто желает вернуть мне двадцать проигранных луидоров, и вынудила меня подняться к ней в комнату.

Едва за нами закрылась дверь, как она умоляющим голосом принялась жаловаться, что, если я уеду, она будет опозорена, поскольку уже всем известно о ее намерении заставить меня остаться.

– Неужели я достойна презрения? – спросила она, усаживая меня на канапе и позволяя так же, как и утром, видеть буквально все. Возбужденный ее прелестями, я не мог удержать свои пальцы и губы. Она упала на меня с торжествующей улыбкой, когда руки ее убедились в достижении вожделенного.

«Обещаю завтра быть твоей, останься». Не зная, как быть, я принялся умолять ее сдержать данное слово и уже собрался приказать, чтобы распрягали. В эту минуту вошел маркиз и сразу предложил мне реванш. Ничего не ответив, я сделал вид, будто выхожу на минуту, на самом же деле не мешкая влез в карету и обещал кучеру щедро заплатить, если пустит он лошадей полным галопом.

Я занял помещение из трех комнат и заказал ужин на две персоны, предупредив, что люблю поесть и никогда не считаю деньги. На первом этаже я увидел трех очаровательных девиц и жену консьержа. Они приветствовали меня почтительными реверансами. Г-н Вальанглар отвез меня в концерт, намереваясь представить местному обществу. Однако я просил его никого не беспокоить, пока я не увижу дам и не укажу ему тех, которые заинтересуют меня.

Общество оказалось многочисленным, особенно по части прекрасного пола. Но только одна привлекла мое внимание – прелестная брюнетка скромного вида, прекрасно сложенная и очень просто одетая. Лишь раз бегло посмотрев в мою сторону, она упорно не оборачивалась более. Тщеславие заставило меня сначала подумать, что это лишь уловка кокетки для возбуждения любопытства и ради удобства позы, позволявшей лучше всего рассмотреть восхитительные пропорции ее профиля и другие формы, которые отнюдь не скрывала ее непритязательная одежда. Успех рождает уверенность, а самонадеянность всегда идет в согласии с нашими желаниями. Именно на этой девице я и остановил свой выбор, как будто все женщины Европы составляли гарем, покорный моей воле. Я сказал барону, что хотел бы свести с ней знакомство.

– Она благонравного поведения и никого не принимает, хоть и живет в бедности.

– Ваши объяснения еще более завлекают меня.

– Навряд ли вы добьетесь чего-нибудь. А вот и ее тетка. После концерта я вас представлю.

Оказав мне сию услугу, он поехал ко мне ужинать. Консьерж-повар заставил прислуживать у стола обеих своих дочерей, блиставших красотой. Однако, когда в пять приемов было подано пятнадцать блюд, Вальанглар стал ворчать:

– Этот человек просто смеется над нами.

– Напротив, он угадал мои вкусы, разве вы не находите, что все кушанья превосходны?

– Не могу отрицать, но…

– Не беспокойтесь, я люблю тратить деньги.

Когда в конце ужина появился сам хозяин, я сказал ему, что он достоин быть первым поваром Людовика XV.

– Кроме того, я хотел бы всегда иметь на столе мороженое и еще два канделябра. Учтите, я венецианец и привык к восковым свечам.

– Это оплошность вашего слуги, сударь. Отобедав, он сказался больным и улегся в постель. Поэтому я ничего не мог услышать о ваших привычках.

Мы оставались за столом до одиннадцати часов, беседуя о тысяче приятных предметов и оживляя свои рассуждения божественным гренобльским ликером, которого выпили целую бутылку. Сей отменный напиток приготовляется из вишневого сока, водки и корицы. Невозможно представить, чтобы нектар олимпийских богов превосходил его по тонкости аромата.

Отблагодарив барона, я просил запросто приезжать к моему столу и велел отвезти его домой в моей карете.

Я проводил своего гостя и, возвратившись к себе в комнату, был приятно удивлен присутствием там очаровательных дочерей консьержа.

Дюк не дожидался приказания не прислуживать мне. Он знал мои вкусы и понимал, что, когда в моих комнатах оказывались хорошенькие девицы, я без особого удовольствия видел его около себя. Чистосердечный вид, с которым сии юные особы стремились угадать малейшее мое желание, в то же время всем своим поведением не оставляя никаких сомнений, что они не стремятся соблазнить меня, пробудили во мне намерение доказать им, что я достоин их доверенности. Они сняли с меня туфли, причесали и надели ночную рубашку. Улегшись, я пожелал им доброй ночи и сказал, чтобы шоколад подали к восьми часам.

Размышляя о своем положении, я не мог не признать себя совершенно счастливым. Я обладал безупречным здоровьем, достиг самого цветущего возраста, не имел никаких обязанностей и ни от кого не зависел. У меня доставало денег, удачи в игре и благосклонности интересных женщин. Воспоминания о горестях и неприятностях, которые приходилось временами испытывать, сменялись таким обилием радостей и счастья, что мне не оставалось ничего другого, как благодарить судьбу. Я заснул с этими приятными мыслями и в своих сновидениях грезил о прекрасной брюнетке, увиденной в концерте.

Утром, в восемь часов, одна из дочерей консьержа принесла мой шоколад и сказала, что у Дюка жар.

– Надобно позаботиться о бедняге.

– Кузина уже пошла дать ему бульона.

– Как вас зовут, мадемуазель?

– Мое имя Роза, сударь, а Манон – моя сестра.

В эту минуту вошла Манон с моей рубашкой, у которой она гладила кружева. Я поблагодарил ее, и она, покраснев, сказала, что всегда причесывает своего отца.

– Я рад слышать это, мадемуазель, и буду доволен, если вы станете оказывать и мне такую же услугу до выздоровления моего камердинера.

– Весьма охотно, сударь.

– А я, – со смехом вмешалась Роза, – буду брить вас.

– Интересно, как это получится? Принесите-ка воды.

Пока Манон готовилась к причесыванию, я быстро встал, и возвратившаяся Роза отменно выбрила меня.

– А теперь, мадемуазель, вы должны обновить мою бороду. – С этими словами я подставил ей щеку, но она сделала вид, что не понимает.

– Вы обидите меня, – с нежностью в голосе продолжал я, – если откажете в поцелуе.

Однако же, мило улыбнувшись, она отговорилась тем, что в Гренобле это не принято.

– Если вы не поцелуете меня, то я не стану бриться у вас.

При этих моих словах в комнату вошел ее отец.

– Ваша дочь, – обратился я к нему, – прекрасно выбрила меня, но не желает обновить мою бороду, потому что это не принято в Гренобле.

– Это принято в Париже, дурочка. Ведь меня ты целуешь, так почему не оказать такую же любезность господину кавалеру?

Сделав вид, что подчиняется приказанию, она подошла с поцелуем, чем заставила Манон рассмеяться.

– Ладно, – сказал отец, – когда господин кавалер будет причесан, наступит и твоя очередь.

Сей догадливый плут сразу же нашел верный путь, чтобы я не проверял его счета. Впрочем, старался он напрасно – для меня все его ухищрения не переходили границ умеренности.

Манон причесала меня не хуже, чем моя милая Дюбуа, о которой я все еще вспоминал с удовольствием. Не в пример Розе она поцеловала меня без лишних церемоний. Обе вышли, когда доложили о прибытии банкира.

Этот молодой человек, отсчитав четыреста луидоров, заметил, что мне будет удобно в занимаемом доме.

– Несомненно, – отвечал я, – ведь обе сестры очаровательны.

– Но их кузина еще лучше. Отец имеет ренту в две тысячи франков, и дочери смогут выбрать себе мужей среди коммерсантов.

Любопытствуя видеть эту кузину, которая, как говорили, была еще красивее обеих сестер, я спустился вниз и у попавшегося навстречу консьержа спросил, где комната Дюка.

Я увидел своего молодца облаченным в халат и сидящим на постели. Румянец на его лице не свидетельствовал об опасной болезни.

– Ну, что с тобой?

– Ничего, сударь. Просто я приятно провожу время, поскольку вчера у меня возникло желание заболеть.

– С чего это?

– А после того, как я увидел здешних граций, которые куда лучше вашей прекрасной экономки, не позволившей мне поцеловать ее. Однако что-то не торопятся с моим бульоном, придется рассердиться.

– Господин Дюк, вы наглец.

– Сударь, может быть, вам хочется, чтобы я выздоровел?

– Мне хочется покончить с этой комедией, она уже надоела.

Тут открылась дверь, и вошла кузина с бульоном. Я нашел ее восхитительной.

– Я желаю обедать в постели, – сказал испанец.

– Вам будет подано, – ответила девица и вышла.

– Эта девчонка изображает из себя принцессу, – заметил Дюк. – Но меня не обманешь. Не правда ли, сударь, вам она тоже кажется прехорошенькой?

– Мне кажется, что ты совсем обнаглел, и я недоволен твоим обезьянством. Вставай, и будешь прислуживать за столом. В этой комнате ты не останешься, консьерж даст тебе другую.

Выходя, я встретил прекрасную кузину и сказал ей, что завидую тому вниманию, которого удостоился мой слуга, и поэтому прошу ее не затруднять себя более.

– О боже мой, я буду только довольна.

Перед обедом приехал барон и рассказал, что явился прямо от той дамы, которой представлял меня. Она была женой адвоката Морэна и теткой заинтересовавшей меня девицы. «Я сказал о том впечатлении, которое произвела на вас племянница. Она обещала позвать ее и держать при себе весь день».

Отдав должное обеду, не только не уступавшему вчерашнему ужину, но по разнообразию блюд способному возбудить аппетит мертвеца, мы поехали к мадам Морэн, которая приняла нас с непринужденностью парижанки. Она представила мне своих семерых детей. Старшей дочери, не отличавшейся ни красотой, ни безобразием, было двенадцать, хотя выглядела она как четырнадцатилетняя. Я сказал об этом, и мать, дабы убедить меня в истинности своих слов, принесла свидетельство, где был записан год, месяц, число и даже час ее рождения. Подивившись сей пунктуальности, я спросил, имеют ли они гороскоп.

– Нет, еще никто не оказывал нам сей любезности.

– Время пока не упущено, и Бог, по всей вероятности, предназначил столь приятное дело для меня.

В эту минуту вошел муж мадам Морэн, и она представила его. Обменявшись любезностями, мы возвратились к гороскопу. Адвокат вполне резонно заметил, что астрология если наука и не вполне ложная, то по меньшей мере весьма сомнительная; что, имея слабость заниматься ею некоторое время, он в конце концов понял бессилие человека прочесть будущее и обратился к непреложным истинам астрономии. Я увидел, что передо мной разумный и просвещенный человек, и нимало не сожалел об этом. Однако же Вальанглар, веривший в астрологию, принялся возражать ему. Пока они спорили, я украдкой списал время рождения девицы Морэн, однако же отец понял, в чем дело, и, покачав головой, только улыбнулся. Я не смутился сим обстоятельством и продолжал писать, твердо решившись в ближайшие пять минут сделаться астрологом.

Наконец появилась и очаровательная племянница. Тетушка представила мне ее как мадемуазель Роман-Купье, дочь своей сестры, и, повернувшись к самой девице, сказала о моем пламенном желании познакомиться с ней после встречи в концерте.

Сия юная и прелестная особа достигла уже семнадцати лет. Ее сверкающую белизной кожу оттеняли роскошные черные волосы. Черты лица отличались идеальной правильностью, брови выгибались крутой дугой, а жемчужный ряд зубов проглядывал из-за алых уст, на которых играла улыбка, полная грации и целомудрия.

Посвятив беседе всего несколько минут, г-н Морэн уехал по делам, мне же предложили квадриль[158], а когда я проиграл луидор, это было сочтено величайшим несчастьем. Я нашел в мадемуазель Роман рассудительность, благонравие без малейшего притворства, приятность обращения и, превыше всего, отсутствие каких-либо претензий. Она отличалась веселостью, ровным настроением и той естественной деликатностью, которая отказывается принимать слишком лестный комплимент или остроту, так как иначе пришлось бы показать себя более просвещенной, чем ей хотелось бы. Одетая с безупречной аккуратностью, она не имела на себе ничего лишнего, что могло бы служить признаком достатка, – ни серег, ни колец, ни часов. Можно было по справедливости сказать, что ее украшает лишь собственная красота, и единственное исключение составляла черная лента вокруг шеи с золотым крестиком. Грудь изящной формы ни в чем не нарушала соразмерности пропорций. Мода и воспитание приучили ее показывать наполовину сие сокровище с той же непосредственностью, что и пухленькую белую ручку или ланиты, на которых алость розы сочеталась с белизной лилии. Изучая ее манеры, дабы узнать, можно ли питать хоть малейшую надежду, я совершенно потерялся и не был в состоянии сделать какое-либо заключение. Ни одно слово и ни одно движение не могло зародить во мне даже тень ожидания. Впрочем, она не дала никакого повода и для отчаяния.

Ее манеры были столь же естественны, сколь и сдержанны, и это ставило в тупик мою проницательность. Однако же небольшая вольность, которую я позволил себе за ужином, дала мне проблеск надежды. У нее упала салфетка, я поспешил поднять оную и положить ей на колени. При этом я нежно сжал ее ногу и не приметил на лице даже малейшего знака неодобрения. Довольный сим предзнаменованием, я пригласил назавтра все общество обедать и ужинать у меня, предупредив мадам Морэн, что не буду выезжать целый день, а посему она сделает мне удовольствие, воспользовавшись моим экипажем.

Я проводил Вальанглара и возвратился к себе, строя воздушные замки касательно мадемуазель Роман.

Своему консьержу-повару я сообщил, что за обедом и ужином нас будет шесть персон, и затем отправился спать.

Раздевая меня, Дюк изрек:

– Сударь, вы хотите наказать меня, но я больше всего недоволен тем, что из-за этого вы лишаете себя услуг этих очаровательных девиц.

– Ты нахал.

– Но зато я служу вам от чистого сердца и беспокоюсь о ваших удовольствиях как о своих собственных.

– Ты просто наловчился выгораживать себя. Уж очень я тебя избаловал.

– Так мне причесывать вас завтра?

– Нет, и можешь ходить в город каждый день, но возвращайся к обеду.

– А малютку я все-таки приберу к рукам.

– И попадешь в сумасшедший дом.

Дерзость, хитрость, разврат и дурное поведение – все прощал я сему испанцу ради его преданности, послушания и умения держать язык за зубами.

Наутро вошедшая с шоколадом Роза, смеясь, рассказала, что мой слуга послал за наемной каретой, оделся важным господином и со шпагой на боку отправился, по его выражению, с визитами.

Под каким-то предлогом вошла Манон, и я понял, что обе красавицы сговорились не оставаться наедине со мною, чем, естественно, я не мог быть доволен, однако же не показал к тому вида. Встав, я едва успел облачиться в халат, как вошла кузина со свертком под мышкой.

– Весьма рад вас видеть, мадемуазель. Что в этом свертке?

– Вещи нашей работы. Посмотрите, здесь вышитые перчатки.

– Они очень хороши, особливо вышивка. И сколько стоит ваш товар?

– А вы торгуетесь?

– Всегда и подолгу.

Они немного пошептались, потом кузина взяла перо и, посчитав, сказала:

– Сударь, все это стоит двести десять ливров.

– Вот девять луидоров. Вы должны мне шесть франков.

– Но вы же говорили, что имеете обыкновение торговаться!

– Вы напрасно мне поверили.

Она покраснела и подала мне сдачу. Закончив бритье и причесывание, Роза и Манон совершенно непринужденно расцеловали меня, а когда я обратился за тем же к кузине, она поцеловала меня в губы так, что не могло оставаться никаких сомнений – при первой же возможности она будет моею. Манон и кузина вышли, и мы остались вдвоем с Розой, которая должна была одеть меня. Я предпринял наступление, но, встретив чрезмерно упорную оборону, закончил просьбой простить меня и обещанием никогда больше не повторять этого. Когда мой туалет был окончен, я подарил ей луидор и отпустил с благодарностью.

Оставшись один, я заперся и приступил к составлению гороскопа, обещанного мною мадам Морэн. Восемь страниц я с легкостью заполнил ученой чепухой и особенно распространялся о том, что уже произошло с ее дочерью, поскольку во время вчерашней беседы мне удалось получить некоторые о том сведения. Остальное было написано согласно вероятности и пересыпано многочисленными «если», которые и составляют всю науку астрологов, как помешанных на этом, так и откровенных обманщиков.

Я с тщательностью перечел свое произведение и нашел его блестящим. Занятия каббалистикой не прошли даром и выработали во мне нужную легкость.

Сразу же после полудня приехали гости, и в час мы сели за стол. Никогда еще не видел я столь роскошного и изысканного обеда. Консьерж оказался таким человеком, которого надобно сдерживать, а не подгонять. Мадам Морэн с большой любезностью обращалась к знакомым ей девицам, а Дюк стоял за ее стулом, одетый не менее пышно, чем королевский камергер. К концу обеда мадемуазель Роман поздравила меня с тем, что в этом прекрасном доме мне служат три грации[159], и я имел случай похвалить их талант, в доказательство чего принес вышитые ими перчатки, которыми она искренне восхитилась. Я не упустил случая и тут же попросил у тетушки разрешения предложить в подарок по дюжине перчаток для каждой из ее девиц. Затем я представил гороскоп, и г-н Морэн прочел его. Хотя он и не проникся доверием к моему предсказанию, но вынужден был признать, что все выведено из расположения планет ко времени рождения его дочери. Мы два часа говорили об астрономии, а еще два занимались игрой в квадриль, после чего спустились прогуляться в сад, где все были достаточно учтивы, чтобы оставить мне полную свободу для беседы с очаровательной Роман.

Наш разговор, а вернее, мой монолог вращался лишь вокруг того глубокого впечатления, которое произвела на меня ее красота, а также чистоты моих намерений и глубокой потребности быть любимым, дабы не оставаться до могилы несчастнейшим из людей.

«Сударь, – произнесла она наконец, – не скрою, если Небу угодно будет дать мне мужа, я хотела бы видеть его похожим на вас». Воспламененный сим наивным признанием, я схватил ее руку и покрыл страстными поцелуями. Я с горячностью сказал, что, надеюсь, она не оставит меня томиться в неопределенности. Она обернулась, ища взглядом свою тетушку. Уже темнело, и, очевидно, ей было неспокойно из-за того, что могло произойти. С нежной настойчивостью увлекала она меня к остальному обществу. Когда все собрались, мы перешли в салон, и для развлечения я составил небольшой банк фараона. Мадам Морэн дала дочке и племяннице немного денег, а Вальанглар столь ловко повел игру, что, когда мы пошли ужинать, каждая из трех дам выиграла два-три луидора.

За столом мы просидели до полуночи. Из-за холодного ветра с Альп я не мог настаивать на предполагавшейся мною ночной прогулке по саду. Мадам Морэн наговорила мне тысячу благодарностей, и я расцеловал всех дам с подобающей благоприятностью.

Услышав на кухне пение, я из любопытства зашел туда и увидел Дюка в парадном костюме и совершенно пьяного. Заметив меня, он попытался встать, но потерял равновесие и свалился под стол, где тут же оставил избыток своей несдержанности. Его пришлось отнести в постель.

Наутро ко мне явилась Роза за плиткой шоколада и сказала, что Дюк совсем болен. Она подала шкатулку, и, вручая ей шоколад, я взял ее за руку так, что она ощутила мои чувства. Сочтя себя оскорбленной, она вырвалась и убежала. Через минуту вошла Манон, якобы для того, чтобы показать разорванную во время вчерашних любезностей манжету, и спросила, не требуется ли починка. Я хотел поцеловать у нее руку, но она предупредила меня и подставила свои пылающие губы. Все-таки я не отпустил ее руку, и вскоре она стала действовать ею, но тут как раз вошла кузина. Манон сделала вид, что ждет моего ответа, и я попросил ее зачинить манжету. На этом ей оставалось лишь удалиться.

Выведенный из равновесия этой двойной неудачей, я надеялся, что кузина вознаградит меня, поскольку вчерашний поцелуй был красноречивым к тому залогом. Я попросил ее подать мне платок и, взяв за руку, нежно привлек к себе. Губы ее соединились с моими, а рука, оставленная моему произволу, с покорностью ягненка сразу же пришла в движение. Но, увы, появление злополучной Розы, принесшей шоколад, заставило меня возвратиться к благопристойности. Я был в ярости и показал Розе свое неудовольствие, вполне ею заслуженное, поскольку лишь четверть часа назад она отвергла меня самым недвусмысленным образом. Шоколад показался мне дурно приготовленным, хотя на самом деле был отменно хорош. К тому же я нашел, что она неловко подает его, а когда встал, то не пожелал бриться у нее и произвел сие действо собственноручно, чем крайне ее обидел. Затем Манон причесала меня.

Когда она заканчивала мой туалет, вошел Вальанглар. Сей честнейший офицер, обладавший изрядным умом, хотя и верил в астрологию и прочие мистические науки, выразил сочувствие моему печальному виду и сказал, что если это происходит по причине моих намерений в отношении мадемуазель Роман, то лучше всего отказаться от них, поскольку единственной возможностью остается лишь законное супружество. Я отвечал ему, что решил уехать из Гренобля в ближайшие несколько дней. Мы вместе отобедали, а затем поехали к мадам Морэн, где оказалась и ее очаровательная племянница.

Мадемуазель Роман встретила меня с милой любезностью, и я осмелел настолько, что усадил ее к себе на колени и расцеловал. Тетушка лишь смеялась этому, а сама племянница, покраснев, подала мне какую-то бумагу и вырвалась. Я прочел в записке год, день и час ее рождения и сразу же догадался, в чем дело, – она тоже хотела получить от меня гороскоп. Нимало не затрудняясь прибегнуть и к сему средству, я отвечал, что смогу решить, возможно ли доставить ей это удовольствие, только на следующий день, если они соблаговолят приехать ко мне танцевать. Она вопросительно посмотрела на тетушку, и предложение мое было принято.

Когда я возвратился к себе, мне прислуживала одна Роза, но она все еще дулась на меня. Я попытался развеселить ее, но, встретив сопротивление, велел ей идти предупредить отца, что собираюсь дать завтра бал с ужином на двадцать персон. Когда консьерж явился за приказаниями, я сказал ему, что его девицы могут тоже танцевать, если захотят. Когда он уходил, вошла Манон, будто бы для того, чтобы спросить, какие мне приготовить кружева. Она была послушна как овечка, и все совершилось с полным успехом. Однако же мы не смогли остаться незамеченными и были застигнуты Розой, которая вошла вместе с Дюком испросить для него разрешение принять участие в танцах. Не имея ничего против всеобщего веселья, я согласился и велел ему благодарить за это Розу.

Мне принесли записку, в которой мадам Морэн просила позволения пригласить на мой бал двух ее знакомых дам с дочерьми. Я отвечал, что она сделает мне этим удовольствие, а еще больше – если пригласит и кавалеров по своему выбору, поскольку ужин заказан на двадцать персон.

Мадам Морэн приехала к обеду только с племянницей и Вальангларом, так как у дочери оказался еще не готов туалет, а муж ее до самого вечера не смог освободиться от дел.

На прекрасной Роман было то же платье, что и всегда, но она не нуждалась ни в каких туалетах. Подойдя совсем близко ко мне, она спросила, не забыл ли я про гороскоп. Я усадил ее к себе на колени и сказал, что она получит его завтра. В этом положении, обнимая левой рукой ее божественную талию, я запечатлел на прелестных губках два огненных поцелуя. Она была скорее удивлена, чем испугана, видя меня дрожащим, и, хотя ее оборона увенчалась успехом, она сохраняла при этом благопристойное выражение и полнейшее спокойствие. Уступая ее мольбам, я сделал над собой усилие и разжал руки.

Мадам Морэн подошла и села рядом с нами, чтобы получить некоторые разъяснения о гороскопе своей дочери. Потом, обращаясь к племяннице, она сказала:

– Завтра во всем Гренобле будут говорить, что это была твоя помолвка.

– А также о моем прекрасном платье, кружевах и бриллиантах.

– Нет, только лишь о вашей красоте, вашем уме и благонравии, – произнес я с чувством. – Сии качества составят счастие того, кому вы достанетесь.

Последовало молчание, так как все полагали, что я говорю о самом себе, хотя у меня и в мыслях не было ничего подобного. Если бы я знал, с какой стороны подойти, то предложил бы ей пятьсот луидоров. Но мне казалось затруднительным оговаривать условия контракта, а отдавать такие деньги за какую-нибудь безделку было просто смешно.

К восьми часам собрались все гости, и я имел удовольствие видеть у себя самых красивых женщин Гренобля, а также кавалеров из лучших домов. Единственно, что мне не понравилось, – это обилие сыпавшихся на меня комплиментов, коими столь расточительна провинция.

Я открыл бал с дамой, на которую указал мне Вальанглар, после чего протанцевал с каждой из присутствующих. Но все контрдансы[160] я сохранял для прекрасной Роман, затмевавшей остальных простотой своего туалета.

Почувствовав себя изрядно разгоряченным, я поднялся наверх, чтобы облачиться в более легкий костюм. Когда я надевал его, вошла прелестная кузина с вопросом, не нужно ли мне чего-нибудь.

– Мне нужны вы, милое дитя, – отвечал я, заключая ее в объятия.

– Боже мой, что вы делаете! Отпустите меня, сюда могут прийти. Задуйте же свечу!

Я потушил свет, запер дверь и, все еще переполненный прекрасной Роман, перенес зажженный ею огонь на прелестную кузину. Впрочем, должен признаться, племянница консьержа не нуждалась ни в чьем содействии для воспламенения желаний. Я не обнаружил в ней никаких изъянов, и, возможно, она была даже лучше неопытной Роман. Удовлетворившись ранее меня, она просила пощадить ее и, несмотря на мое желание начать все сызнова, убежала.

Я возвратился в бальную залу и танцевал до тех пор, пока король консьержей не объявил, что ужин подан.

На столе теснилось множество закусок, приготовленных из всего лучшего, что дарует сезон и местный климат. Но самый бурный восторг, особенно среди дам, вызвало великое число восковых свечей, с искусством расставленных по всей зале.

Изрядно повеселившись за едой и вином, мы встали из-за стола, чтобы продолжать бал.

Я заметил, что мадам Морэн вместе с племянницей и Вальангларом вышли в сад, и присоединился к ним. Мы прогуливались при лунном свете, и я увлек мою прекрасную Роман в дальнюю аллею. Но все мои самые обольстительные слова были напрасны. Я сжимал ее в своих объятиях и покрывал страстными поцелуями, из коих она не возвратила мне ни одного. Ее прелестные руки, оказавшиеся сильнее моих, воздвигали непреодолимые препятствия всем моим дерзким нападениям.

Однако же, сделав последнее усилие и воспользовавшись внезапностью, я достиг самого святилища в положении, делавшем бесполезным любое сопротивление. И здесь она охладила меня такими словами, произнесенными ангельским голосом, к которым ни один деликатный человек не мог бы остаться бесчувственным: «Ах, сударь! Будьте моим другом, не губите меня!» Я встал на колено и, взяв ее руку, просил прощения и поклялся не возобновлять более своих попыток. Я просил лишь единственный поцелуй в знак примирения. Он оказался первым и последним, коим удостоила меня сия чистая душа. Мы возвратились к ее тетке, а потом в залу. Я чувствовал, что, несмотря на все старания успокоиться, не смогу побороть возбуждения.

Я сел в углу залы и попросил оказавшуюся рядом Розу принести мне лимонада. Сделав это, она стала мягко упрекать меня, что я ни разу не танцевал ни с ней, ни с сестрой, ни с кузиной.

– Что теперь подумают о нас в городе?

– Я уже утомился, но, если ты обещаешь не капризничать, я приглашу тебя на менуэт.

– А чего вы хотите?

– Когда твоя сестра и кузина будут заняты контрдансом, поднимись ко мне в спальню, но не зажигай свет.

– И вы обещаете танцевать со мной?

– Клянусь.

Она оказалась страстной и совершенно успокоила меня. Дабы сдержать слово, я дождался финального менуэта для Розы, не желая обидеть остальных, которым обязан такой же благодарностью.

С наступлением утра дамы стали разъезжаться, и, усадив семейство Морэн в свою карету, я сказал им, что если они соблаговолят провести у меня завтра целый день, то получат заказанный гороскоп.

Затем я пошел поблагодарить честнейшего консьержа и увидел всех трех нимф, наполнявших карманы сладостями. Отец сказал им, что в присутствии хозяина можно красть без зазрения совести, и я также поощрил их сделать себе обширные запасы. Потом я отправился спать, заказав обед на шесть часов.

Пробудившись в полдень и чувствуя себя свежим и отдохнувшим, принялся я за гороскоп и решил предсказать очаровательной Роман, что счастье ждет ее в Париже и она станет возлюбленной короля. Но для этого нужно, чтобы он увидел ее, пока ей не исполнилось восемнадцать лет. Дабы придать более веса своему пророчеству, я описал еще всякие удивительные события, которые случились с ней до сих пор и о которых я узнал как бы невзначай между прочими разговорами от нее самой и от ее тетки.

Воспользовавшись «Эфемеридами»[161] и еще одной книжкой по астрологии, я за шесть часов сочинил и переписал гороскоп мадемуазель Роман. Он получился столь правдоподобен, что поразил даже г-на Морэна, не говоря уже про обеих дам и Вальанглара.

Я надеялся, что меня попросят отвезти сию живую драгоценность в Париж, и был готов оказать им эту услугу. Я рассчитывал если не по любви, то уж из благодарности добиться удовлетворения своих желаний.

На другой день в полдень появилось семейство Морэн вместе с племянницей. Оставшийся до обеда час прошел в чтении гороскопа. Невозможно описать возбуждение, представившееся моему взору. Очаровательная Роман оставалась совершенно серьезной и, словно не решив, есть ли у нее собственное мнение, не произносила ни слова. Г-н Морэн, посматривавший на меня время от времени, не отважился рассмеяться. Мадам Морэн казалась пораженной словно чудом и, не обнаружив в предсказании ничего преувеличенного, принялась рассуждать, что ее племянница, уж конечно, достойнее этой фанатички Ментэнон сделаться супругой или возлюбленной монарха. «Если она не отправится в Париж, гороскоп нельзя будет обвинить в обмане. Но как устроить эту поездку? Препятствия почти непреодолимы, и значит, все пойдет прахом». Я предоставил гостям обсуждать сей предмет, а потом мы сели за стол.

Первоначально царило молчание, за которым последовали разговоры о тысяче безделок, как это бывает в любом обществе. Наконец беседа опять перешла на предмет, занимавший все умы.

– Согласно гороскопу, – сказала тетушка, – король полюбит мою племянницу, когда ей будет восемнадцать лет. Она уже приближается к этому возрасту. Как тут быть? И где взять сто луидоров, необходимых для поездки? А попав в Париж, не явится же она к королю со словами: «Вот и я, государь». И с кем ей ехать? Уж во всяком случае не со мной.

– С моей тетушкой Роман, – ответила сама девица, покраснев до белков глаз, чем вызвала смех всех присутствующих.

– Если вы поедете в Париж, – обратился я к ней, – там никому нельзя говорить о гороскопе.

– Поверьте, у меня не будет к этому даже возможности и все останется лишь прекрасным сном. Я никогда не увижу ни Парижа, ни тем более Людовика Пятнадцатого.

Я поднялся, достал из шкатулки сверток со ста пятьюдесятью луидорами и вложил ей в руку, сказав, что это конфеты. Она сразу же обратила внимание на его тяжесть и открыла обертку. Лежавшие там пятьдесят дублонов[162] она сочла за медали.

– Они золотые, – объяснил Вальанглар.

– И ювелир даст тебе за них сто пятьдесят луидоров, – добавила мадам Морэн.

– Прошу вас, мадемуазель, примите их. Вы лишь напишете мне обязательство вернуть долг, когда вам это не будет составлять никакого труда.

Я был уверен, что она откажется, хотя в противном случае и получил бы истинное удовольствие.

Мы вышли прогуляться по саду. Вальанглар и мадам Морэн опять заговорили о гороскопе, я же отстал от них вместе с мадемуазель Роман.

– Скажите, прошу вас, – обратилась она ко мне, когда вокруг никого не было, – ведь это похоже на шутку?

– Напротив, все совершенно серьезно и зависит только от одного «если» – если вы не поедете в Париж, ничего не получится.

– Значит, вы убеждены в этом, иначе зачем было бы отдавать пятьдесят медалей?

– Мадемуазель, осчастливьте меня и примите их здесь, втайне от всех.

– Весьма признательна вам, но это невозможно. И почему вы отдаете мне такие деньги?

– Ради удовольствия помочь вашему счастью и в надежде, что вы позволите любить вас.

– Если вы действительно меня любите, зачем бы мне противиться этому? Вам нет надобности покупать мое согласие, а мне для счастья совсем не обязателен король Франции. Если бы вы знали, чем ограничиваются все мои желания!

– Скажите, чем же?

– Найти нежного мужа, достаточно состоятельного, чтобы не нуждаться в самом необходимом.

– А если вы не полюбите его?

– Но как можно не полюбить нежного и благородного человека?

– Я вижу, вы совсем не знаете любви.

– Это правда. Любовь, заставляющая терять голову, мне незнакома. Вы утверждаете, что, встретив меня, король воспылает чувствами, но именно это и кажется мне химерическим в моем гороскопе. Вполне вероятно, я не покажусь ему безобразной, но вряд ли он пойдет дальше этого.

– Сядем. Представьте, король оценит вас, как я, и тогда дело сделано.

– Но что вы находите во мне по сравнению со всеми остальными особами моего возраста? Возможно, я произвела на вас впечатление, но это не значит, что то же будет и с королем. И если вы любите меня, то зачем искать повелителя Франции?

– Лишь потому, что я не могу предложить достойной вас жизни.

– Это противоречит очевидности.

– И к тому же вы не любите меня.

– Если бы я стала вашей женой, то любила бы вас нежно и безраздельно. И смогла бы отвечать на ваши поцелуи, что сейчас запрещает мне мой долг.

– Позвольте прийти к вам завтра рано утром и позавтракать около вашей постели.

– Ах, сударь, и не думайте об этом. Я сплю со своей тетушкой и всегда встаю раньше ее. Но уберите же вашу руку. Ради бога, сударь, держите себя спокойно.

Увы! Пришлось отступить, так как ее сопротивление было неколебимо. Лишь одно могло доставить мне удовольствие – несмотря на мои действия, она оставалась столь же мягкой и спокойной, словно мы пребывали в полной неподвижности. Что касается меня, то, стоя на коленях и приняв такое выражение, которое должно было доставить прощение, я прочел в ее глазах, что она жалеет о невозможности удовлетворить мои желания.

Возбуждение моих чувств было столь велико, что я не мог более оставаться возле этой красавицы и покинул ее. У себя в комнате я застал сговорчивую Манон, которая занималась распарыванием манжет. В одно мгновение она возвратила мне спокойствие, и когда мы были взаимно удовлетворены друг другом, убежала прочь. По зрелом размышлении я решил, что никогда не смогу получить от Роман более того, чего уже удалось добиться, если, конечно, не опровергну гороскоп, женившись на ней. Посему я принял решение оставить это дело без дальнейших последствий.

Я спустился в сад и, подойдя к тетушке, пригласил ее пройтись со мной. Но напрасно я усердствовал, дабы убедить сию почтенную даму принять сто луидоров для поездки ее племянницы в Париж. Я клялся всем святым для меня, что никто не будет знать об этом, но мое красноречие пропало впустую. Она отвечала, что, если судьба предопределила ее племяннице ехать в Париж, так и будет. В остальном она от души благодарила меня, присовокупив, что племянница вполне счастлива моей привязанностью.

– Мадам, – ответствовал я, – она столь понравилась мне, что, дабы не оказаться вынужденным сделать предложение, которое могло бы помешать ее счастию, я решил уехать завтра же. И если бы не уготованная ей судьба, я почел бы за честь просить у вас ее руки. В два часа я приеду к вам проститься.

Известие о моем отъезде сделало наш ужин довольно грустным. Мадам Морэн, будучи женщиной светского обхождения, тут же за столом решила, что, поскольку мой отъезд уже назначен, визит к ним будет для меня обременителен и поэтому нужно прощаться сейчас же.

– Но по крайней мере, я хотел бы иметь честь проводить вас домой.

– Этим вы продлите на несколько минут наше счастье.

Вальанглар отправился пешком, а очаровательная Роман села ко мне на колени. Я осмелился быть дерзким, и, против моего ожидания, она оказалась нежной и уступчивой, так что я даже пожалел о своем решении ехать. Впрочем, было уже поздно.

По дороге нам попался перевернутый экипаж, и возница был принужден остановиться на несколько минут. Сие происшествие, вызвавшее брань бедного кучера, наполнило меня блаженством, ибо за это недолгое время я получил все, на что можно рассчитывать в подобных обстоятельствах.

Наслаждение никогда не бывает полным, если испытываешь его в одиночестве. Я чувствовал потребность удостовериться, что моя прелестная возлюбленная не осталась совершенно безучастной к дозволенным ею ласкам, и мог видеть на лице этого очаровательного создания отражение грусти и любви. Она не была ни холодна, ни бесчувственна, и единственное препятствие составляли лишь страх и добродетель. После моего прощального поцелуя мадам Морэн со свойственной ей любезностью уговорила племянницу оказать мне такой же знак привязанности, и та возвратила его с не меньшим, чем у меня, пылом.

Я расстался с ними, исполненный любви и кляня себя за объявленное уже решение ехать. Возвратившись, я нашел в моей комнате всех трех нимф, что было совсем некстати, так как мне требовалась только одна. Когда Роза стала причесывать меня, в ответ на мою просьбу, сообщенную шепотом, она отвечала, что никак не может прийти, поскольку они все трое спят в одной постели. Тогда я решил сказать им о своем завтрашнем отъезде и предложил по шесть луидоров, если они согласятся провести ночь в моей комнате. Приглашение мое было встречено смехом, и последовал ответ, что это никак невозможно. Таким образом я убедился, что каждая сохранила свою тайну – дело в подобных обстоятельствах обычное для молодых девиц. К тому же было заметно, как они ревнуют одна к другой. Я пожелал им доброй ночи, и Морфей доставил мне возможность до утра пробыть в объятиях моей прелестной Роман.

На следующее утро, пока девицы помогали Дюку укладывать сундуки, явился хозяин со счетом. Я нашел сей последний вполне справедливым и заплатил, присовокупив выражение полного своего удовольствия.

– Милостивый государь, – продолжал я далее, – мне не хотелось бы покидать ваш дом, отказав себе в удовольствии дать обед вашим девицам, дабы засвидетельствовать им, насколько я тронут их деликатным ко мне вниманием. Поэтому прошу вас приготовить наилучший обед на четыре персоны. Также потрудитесь истребовать на почте лошадей, чтобы я мог выехать сегодня же вечером.

– Сударь, – неожиданно обратился к нему Дюк, – возьмите для меня подседельную лошадь, я никак не могу ехать на запятках.

Кузина рассмеялась ему прямо в лицо, а мошенник, желая отомстить, сказал, что уж он, во всяком случае, нисколько не хуже, чем она.

– И все-таки, господин Дюк, вы будете прислуживать ей за столом.

– Конечно, ведь она служит вам в постели.

Я схватился за трость, но плут успел выпрыгнуть через окно во двор. Девицы закричали от страха, но, подойдя к окну, мы увидели его на ногах и корчащим тысячу ужимок. Обрадованный, что он не искалечился, я крикнул ему:

– Иди сюда, я тебя прощаю!

Девицы выразили на это свое полное удовлетворение, равно как и сам храбрец, который, поднявшись, радостно заявил:

– Никогда бы не подумал, что я так хорошо прыгаю.

– Это все прекрасно, но в другой раз не будь таким нахалом. Вот, возьми эти часы.

Я подал ему отменно красивые золотые часы, которые он принял со словами:

– Я бы прыгнул еще раз за другие такие же.

Вот каков был мой испанец, коего я прогнал два года спустя, о чем мне пришлось пожалеть не один раз.

Севши за стол с тремя девицами, я безуспешно пытался напоить их. Время летело настолько быстро, что было решено отложить отъезд до завтра. Мне уже надоело хранить их тайны, и ночь казалась благоприятной для обладания всеми тремя одновременно. Когда я сказал, что согласен уехать утром, если они соблаговолят провести ночь в моей комнате, в ответ раздались протесты и смех, словно речь шла лишь о шутке. Пока мы так любезничали, явился консьерж и стал советовать не уезжать ночью, а отправиться в Авиньон водой на удобной барке, куда можно погрузить и мою карету.

– Так вы сэкономите на деньгах и на усталости.

– Готов согласиться, но лишь при условии, что ваши девицы снизойдут составить мне компанию до утра, так как я решил совсем не ложиться.

– Черт возьми, – отвечал он со смехом, – уж это их дело.

Сия сентенция оказалась решающей, и они согласились. Консьерж послал нанять барку и обещал к полуночи подать наилучший ужин.

Время до ужина прошло в шутках и любезностях, а когда мы сели за стол, я принудил моих красавиц осушить по нескольку бокалов шампанского, дабы привести их в веселое расположение. Винные пары подействовали и на мою голову, и я отважился сказать им, что вся их щепетильность довольно смешна, поскольку каждая уже подарила мне наивысшее доказательство своей благосклонности.

При сих словах они переглянулись с удивлением, словно негодуя на мою нескромность. Опасаясь, как бы женская гордость не вынудила их объявить мои слова клеветой, я, не теряя времени, привлек Манон к себе на колени и принялся целовать ее с таким пылом, что она была не в силах сопротивляться и отдалась моим ласкам. Остальные же, побежденные сим примером, составили хор, и мы на протяжении пяти часов предавались восторгам сладострастия. Нам был необходим отдых, но я непременно желал ехать. Мне хотелось подарить им украшения, но они заявили, что предпочитают взять у меня заказ на перчатки и получить авансом тридцать луидоров. Разумеется, я никогда не вспомнил о заказанной работе.

– Скажи, что я не знаю никого с таким именем.

Дюк вернулся и сообщил, что, услышав отказ, кавалер в ярости топнул ногой, зашел к себе в комнату и вышел из нее уже со шпагой.

– Надо все-таки проверить, заряжены ли пистолеты.

Мне было смешно, однако я остался доволен предусмотрительностью моего испанца, ведь отчаявшийся человек способен на все.

– Иди к хозяину и скажи, чтобы он дал мне другую комнату.

Однако хозяин явился сам и обещал удовлетворить меня лишь на следующий день.

– Если сегодня же не будет комнаты, я сейчас же съеду. Зачем мне слушать по ночам рыдания?

– Неужели здесь слышно, сударь?

– Да, вы можете сами убедиться, например сейчас. Может быть, вам будет даже интересно. Эта женщина из-за вас покончит с собой.

– Из-за меня, сударь? Но я требовал только то, что мне причитается.

– Слышите, теперь говорит муж. Уверен, на своем жаргоне он называет вас чудовищем.

– Это меня не касается, лишь бы заплатил.

– Вы обрекаете их на голодную смерть. Сколько они должны?

– Пятьдесят франков.

– И вам не стыдно поднимать шум из-за таких пустяков?

– Сударь, мне было бы стыдно, если бы я дурно поступил. Но я требую свое.

– Вот ваши деньги. Идите и скажите им, что вам заплатили и они могут обедать, но не называйте меня.

– Вы сделали доброе дело, – произнес сей неотесанный мужлан и удалился, чтобы сообщить им эту новость:

– Вы ничего мне не должны и, если угодно, можете спускаться к обеду и ужину, но впредь будете платить каждый день.

Весь этот монолог был произнесен громким голосом, чтобы я слышал каждое слово.

Когда я выходил из комнаты, меня сразу же остановил кавалер и рассыпался в благодарностях.

– Сударь, я не понимаю, о чем вы говорите, – отвечал я.

Он отошел, еще раз поблагодарив, а я отправился на берег Роны развлечься созерцанием моста и реки, которую географы почитают самой быстрой в Европе. В гостиницу я вернулся лишь к обеду. Хозяин знал, что я плачу каждый раз по шесть франков, и отдельно для меня готовил деликатесные блюда. Именно там я пил самое лучшее эрмитажное вино[164], которое находил столь превосходным, что за все время, проведенное в Авиньоне, не употреблял никакого другого. После обеда я занялся своим туалетом, а потом отправился в театр. У подъезда я встретил Астроди и отдал ей все шестнадцать билетов. Мое место было рядом с ложей вице-легата князя Сальвиати, который приехал с многочисленной свитой дам и кавалеров, разукрашенных кружевами и орденами.

Ко мне подошел человек, назвавшийся отцом мнимой Астроди, и шепнул на ухо, что дочь его просила не выдавать ее тайну. Я отвечал ему также шепотом, что никогда не подвергну себя риску быть уличенным во лжи. Легкость, с которой жулик предлагает честному человеку принять участие в его махинациях, просто поразительна. Возможно, ему кажется, что подобная откровенность является знаком уважения.

После первого акта человек двадцать лакеев в княжеских ливреях разносили в передние ложи мороженое. Я счел уместным отказаться, и тогда некий молодой человек, прекрасный, как Амур, подошел ко мне и непринужденным, но учтивым тоном спросил, почему я не взял мороженое.

– Не имея чести никого знать, я никому не хотел давать повод говорить, что он угощал меня.

– Сударь, такой человек, как вы, не нуждается в рекомендациях.

– Это слишком большая честь для меня.

– Вы остановились в гостинице «Сент-Омер», сударь?

– Да. Естественно, ради того, чтобы посетить Воклюз, куда рассчитываю поехать завтра, если смогу найти хорошего чичероне[165].

– С удовольствием окажу вам эту услугу. Меня зовут Дольчи. Я сын капитана гвардии вице-легата.

– Мне весьма приятно ваше любезное предложение, и я с удовольствием принимаю его.

– Я буду у вас в семь часов.

Меня привела в восхищение благородная непринужденность сего Адониса[166], которого, если бы не звук мужского голоса, можно было бы принять за прелестную деву. Зато самозваная Астроди, чьи артистические таланты вполне соответствовали ее непривлекательности, вызывала один лишь смех, так как во время всего представления ни на минуту не отводила от меня своих белесых глаз. Даже когда пела, и то с улыбкой посматривала она в мою сторону и делала какие-то многозначительные жесты, по которым все присутствующие должны были обратить на меня внимание и составить совершенно превратное представление о моих вкусах. Зато мне понравились голос и глаза другой актрисы, оказавшейся горбуньей. Несмотря на сей порок, она была очень высока и, если бы не ее уродство, имела бы рост не менее шести футов. Кроме очень красивых глаз и вполне сносного голоса, она, как мне показалось, была, подобно всем горбуньям, отнюдь не лишена ума. Я увидел ее вместе с дурнушкой Астроди у подъезда, когда выходил из театра. Одна ждала, чтобы поблагодарить меня, другая предлагала билеты на свой бенефис.

Как только Астроди излила на меня свои благодарности, горбунья, смеясь во весь рот, растягивавшийся до самых ушей и открывавший не менее двух дюжин ослепительных зубов, сказала, что надеется на мое согласие почтить своим присутствием ее бенефис.

– Если только мне не придется уехать раньше, – отвечал я.

При этих словах наглая Астроди в присутствии нескольких дам, ожидавших своих карет, со смехом сказала, что ни под каким видом не позволит мне уехать, и посоветовала своей подруге:

– Дай ему шестнадцать билетов.

Постеснявшись отказаться, я выложил два луидора, после чего Астроди сказала, несколько понизив голос:

– Завтра, когда кончится спектакль, мы поедем к вам ужинать, но при условии, что больше никого не будет. Нам хочется напиться.

Несмотря на некоторую досаду, я подумал, что такая компания должна быть довольно комической, и решил остаться, надеясь позабавиться.

Я сидел один у себя в комнате, когда возвратились Стюард и его жена. На сей раз не было слышно ни слез, ни упреков. Однако же утром, к своему величайшему удивлению, я увидел перед собой самого кавалера, который заявил мне, как будто мы были старыми знакомцами, что, узнав о моей сегодняшней прогулке в Воклюз, да еще в четырехместной карете, он решился просить позволения, ежели я буду один, сопровождать меня вместе со своей женой, которой очень хочется посмотреть фонтан. Я согласился.

Дюк не преминул заметить, что все идет, как он предсказывал. Действительно, парочка, без сомнения, задумала возместить мои расходы новыми авансами. Сие не было для меня неприятно, тем более я еще не сделал ни одного шага для того, что уже предлагалось с такой предупредительностью.

Явился Дольчи, прекрасный, словно ангел. Соседи мои были вполне готовы, и как только экипаж нагрузили всем необходимым для доброго пикника, мы отправились.

Я надеялся, что лицо красавицы просветлится и печаль уступит место если не веселью, то, по крайней мере, непринужденности. Однако я ошибся – на все мои разговоры, как шутливые, так и серьезные, она отвечала или междометиями, или же с самым крайним лаконизмом. Бедный Дольчи был безмерно поражен. Ему казалось, будто он причина печального настроения этой женщины и поэтому именно из-за него омрачилась наша увеселительная прогулка. Пришлось успокаивать его тем, что, когда он столь любезно предложил мне свое общество, я еще не знал о предстоящей мне чести сопровождать эту прекрасную даму, а при случившейся утром оказии был лишь рад возможности доставить ему столь прелестную спутницу. Дама не произносила ни слова и смотрела вокруг так, будто перед ее глазами было пустое место.

Успокоившийся после моего объяснения, Дольчи опять стал обращаться к ней, стараясь затронуть какие-нибудь струны ее души. Но напрасно. Тогда он ударился в пространный диалог с мужем, стремясь, однако, обратить на себя внимание дамы, но ее прекрасные губки даже не дрогнули.

Красота нашей спутницы была совершенно безупречна: глаза сверкающей голубизны и идеального разреза, округлые плечи, полные и нежные руки, талия нимфы и светло-каштановые волосы несравненной прелести. Мое разгоряченное воображение обнажало то, чего я не мог видеть, и все казалось восхитительным. Однако ж по некоторым размышлениям я рассудил, что эта женщина с ее печалью может возбудить лишь влюбленность, но отнюдь не длительное чувство, поскольку, доставляя наслаждение, она никогда не принесла бы счастия.

Я решил не видеть ее более. Возможно, она даже лишилась рассудка или впала в отчаяние, оказавшись во власти человека, которого навряд ли любила. Мне было жаль ее, и все же казалось непростительным, чтобы порядочная женщина, к тому же не лишенная некоторого воспитания, согласившись поехать с нами, совершенно не посчиталась с тем, что своим унынием уничтожает всю прелесть нашей прогулки.

В отношении кавалера Стюарда, независимо от того, был ли он ее мужем или любовником, не приходилось ломать себе голову. Кроме своей молодости, он ничем не выделялся – ни красотой, ни безобразием, ни каким-либо иным качеством. Его тон был фальшив, манеры грубы, а беседа обнаруживала одновременно и невежество, и глупость. И каким только образом, не имея за душой ни гроша и разъезжая по Европе с красавицей, выставляющей напоказ свою неприступную добродетель, мог он вообще существовать, если не за счет простаков? Впрочем, несмотря на свое невежество, возможно, он заметил, что сих последних везде предостаточно, хотя опыт и должен был показать ему ненадежность такового средства.

По прибытии в Воклюз я полностью поручил себя Дольчи, который бывал здесь уже сотни раз и имел в моих глазах то неоспоримое преимущество, что обожал возлюбленного Лауры. Мы оставили экипаж в Апте и направились по дороге к источнику, куда в этот день стекалось множество любопытствующих. Сам источник выходит из грота у основания скалы, возвышающейся не менее чем на сотню футов, из коих сам грот занимает почти половину. Вода изливается столь обильно, что уже здесь заслуживает названия реки. Это и есть Сорг, впадающий за Авиньоном в Рону. Невозможно представить воду более чистую и прозрачную, поскольку камни на ее ложе не дают ни малейшего замутнения.

Я хотел добраться до самой вершины, на которой стоял дом Петрарки; через шестнадцать лет мне снова довелось вспоминать со слезами сего поэта, но уже в Аркуа, где он окончил свои дни и где еще до сих пор сохраняется его дом. Сходство оказалось поразительным – из комнаты Петрарки в Аркуа видна вершина скалы, похожей на то место Воклюза, которое служило обителью мадонны Лауры.

Я извинился перед мадам Стюард, что оставил ее, дабы отдать дань уважения тени той, которая любила самого мудрого человека из всех когда-либо рожденных природой.

«Четыреста пятьдесят лет назад, мадам, – обратился я к сей хладной статуе, смотревшей на меня с неописуемым изумлением, – на то самое место, где сейчас стоите вы, приходила Лаура де Сад, которая, может быть, и не могла сравниться с вами в красоте, но зато была весела, любезна, нежна и благонравна. И этот воздух, который она вдыхала и которым дышите сейчас вы, быть может, зажжет в вас тот божественный огонь, что наполнял ее кровь, заставляя биться сердце и воздымая грудь. Тогда завоюете вы уважение всех чувствительных людей, и никто не осмелится причинить вам ни малейшей неприятности. Веселость, мадам, – это удел избранных, а печаль – лишь ужасный образ, порожденный умами, обреченными на вечные муки. Будьте же веселы, как то подобает вашей красоте».

Мое одушевление передалось милому Дольчи, который тут же расцеловал меня. Тупой Стюард хохотал, а жена его, возможно принявшая меня за сумасшедшего, не изъявила ни малейшего признака волнения. Я подал ей руку, и мы не спеша спустились к дому мессера Франческо д’Ареццо[167], где я провел четверть часа, вырезая свое имя. Затем мы отправились обедать.

Дольчи еще больше, чем я, оказывал внимание этой необычной женщине. Стюард же лишь ел и пил, пренебрегая водой Сорга, которая, как он говорил, только портит эрмитажное вино. Возможно, и Петрарка держался того же мнения. Мы совершили обильные возлияния, но без ущерба для рассудка. Впрочем, наша спутница оставалась совершенно трезвой. Возвратившись в Авиньон, мы откланялись, оставив без внимания предложение глупого Стюарда зайти к нему.

Я взял Дольчи под руку и провел с ним последние часы дня на берегу Роны. Неожиданно сей очаровательный юноша сказал мне: «Наша сегодняшняя дама – законченная мошенница. Держу пари, она покинула свою страну лишь потому, что отдавалась всем без разбора и там уже никого не привлекали ее прелести. Она, верно, рассчитывает поправить свои дела там, где сумеет представиться совсем неопытной. Тип, выдающий себя за мужа, тоже мошенник чистой воды, а ее печаль – одно притворство, назначенное тому, кто решился бы, несмотря ни на что, добиваться ее благосклонности. Она еще не нашла подходящий для одурачивания предмет, но, несомненно, прицеливается в человека состоятельного, и, вполне вероятно, выбор ее остановится на вас».

Прощаясь, я расцеловал его, поблагодарил за любезность, и мы договорились о свидании.

В гостинице я встретил человека располагающей внешности, но уже в летах, который приветствовал меня по имени и спросил с отменной учтивостью, нашел ли я Воклюз достойным обозрения. Я был весьма рад узнать в нем маркиза Гримальди из Генуи, остроумного, любезного и богатого человека, живущего почти все время в Венеции, где он мог наслаждаться большей свободой, чем у себя на родине.

После того как я ответил сообразно с тоном его вопроса, мы пошли к нему в комнату, где он, не имея ничего более сказать про источник, спросил, остался ли я доволен своей прелестной спутницей.

– Я не могу не быть совершенно удовлетворенным.

Однако же, видя мою сдержанность, он пожелал рассеять ее:

– У нас в Генуе есть очень красивые женщины, но ни одна не может выдержать сравнения с той, которую вы сопровождали сегодня. Вчера вечером я сидел за столом как раз напротив нее и был поражен ее совершенством. Когда мы поднимались по лестнице, я предложил ей руку и сказал, что если она считает меня способным рассеять ее печаль, то достаточно лишь одного слова. Заметьте, мне было прекрасно известно, что они совсем без денег. Муж ее поблагодарил меня, и, пожелав им доброй ночи, я удалился. Час назад вы проводили даму до дверей комнаты и оставили вместе с мужем. Я взял на себя смелость сделать им визит. Она встретила меня учтивым поклоном, а супруг тотчас исчез, попросив составить ей компанию до его возвращения. Красавица не заставила упрашивать себя и села рядом со мной на канапе, что показалось мне счастливым знаком. Но когда я взял ее прелестную ручку, она отняла оную, впрочем довольно нежно. Тогда я счел уместным сказать в немногих словах, сколь сильные чувства вызвала во мне ее красота, и если она ощущает необходимость в ста луидорах, то получит их в ту самую минуту, как только согласится переменить тон на более веселый и лучше соответствующий моему настроению. Она ответила мне лишь движением головы, которое означало в одно и то же время благодарность и отказ. «Завтра я уезжаю, мадам». Никакого ответа. Тогда я снова взял ее руку, но она опять воспротивилась, теперь уже с негодованием, что, естественно, было для меня неприятно. Я извинился перед ней и ушел, не рассчитывая ни на что большее. Вот мое приключение, случившееся полчаса назад. Я совсем не влюблен в эту женщину, тут всего лишь каприз, и вы видите, я первый готов смеяться. Но, зная, что у нее нет ни гроша, удивляюсь подобному поведению. Мне пришло в голову, уж не от вашего ли вспомоществования проистекает ее неуступчивость? Я не нахожу сему иного объяснения. Не будет ли слишком нескромным с моей стороны спросить, повезло ли вам более, чем мне?

Восхищенный благородной откровенностью столь почтенного человека, я, ни минуты не колеблясь, открыл ему все, и в конце концов мы вместе посмеялись над нашими неудачами. Я обещал посетить его в Генуе и рассказать, что произойдет между нею и мной в те два дня, которые я еще собираюсь провести в Авиньоне. Затем он предложил пойти ужинать и полюбоваться на прелестную капризницу.

– Она отменно пообедала, – возразил я, – и, вполне возможно, не выйдет к ужину.

– Готов держать пари, вы ошибаетесь, – отвечал маркиз, рассмеявшись.

Он был прав, и я получил возможность удостовериться в ее притворстве. Рядом с нею посадили некоего графа Бусси, который только что приехал в город. Молодой, красивый, легкомысленный, вот какую сцену изобразил он для нас.

Сей юный фат, доходивший в своих шутках до клоунады, а в нескромностях с женщинами даже до пределов допустимого, собирался уезжать в полночь и сразу же принялся напевать любезности своей прекрасной соседке, всячески подзадоривая ее. Но перед ним была безмолвная статуя, он старался, не подозревая, что она могла смеяться над ним.

Я посмотрел на синьора Гримальди, который тоже с трудом сохранял серьезное выражение. Уязвленный молодой повеса продолжал свои нападения и предлагал ей самые лакомые кусочки, предварительно им опробованные. Но так как она неизменно отказывалась, он попытался силой вложить их в ее рот. Красавица возмутилась и оттолкнула его. Видя, что никто не изъявляет желания защищать эту крепость, юный фат отважился на решительный штурм. Силой завладев рукой соседки, он несколько раз поцеловал ее. Она хотела освободиться, но, когда поднялась со своего места, он обнял ее за талию и посадил к себе на колени. Но тут встал муж, подал ей руку и увел из залы. Несколько обескураженный, некоторое время смотрел покуситель им вослед, потом принялся хохотать, в то время как все присутствовавшие сохраняли глубокое молчание. Повернувшись к стоявшему за его стулом скороходу[168], он спросил, приготовлена ли ему наверху шпага, на что тот отвечал отрицательно. Тогда повеса спросил своего соседа, кто похитил у него даму.

– Ее муж.

– Муж! Ну, это совсем другое дело. Мужья не занимаются дуэлями, и порядочные люди обязаны приносить им свои извинения.

Он встал, поднялся наверх, но почти сразу же возвратился со словами:

– Вот уж поистине глупый муж. Закрыл дверь перед самым моим носом и посоветовал искать другое место для удовлетворения желаний. Не стоит труда оставаться здесь, но все-таки жаль бросать дело недоконченным.

После этого он приказал подать шампанского и предложил всем угоститься, впрочем безуспешно. Затем сделал изящный поклон и уехал.

Синьор Гримальди, провожая меня до комнаты, спросил, какого я мнения о только что происшедшей сцене. Я ответил, что не пошевелил бы и пальцем, даже если бы он натянул ей юбку на голову.

– И я тоже, но, если бы она взяла мои сто луидоров, дело другое. Во всяком случае, мне весьма любопытно узнать, как эта сирена[169] выберется отсюда, и поэтому я рассчитываю на вас, когда вы поедете через Геную.

На рассвете он уехал.

Утром принесли записку самозваной Астроди, которая хотела знать, буду ли я ждать ее и подругу к ужину. Я позвал хозяина и велел приготовить добрую трапезу на три персоны.

Изъявив полную готовность, он сообщил:

– Я только что опять нашумел у кавалера Стюарда.

– Почему же?

– Он задолжал мне за вчерашний день. И я не замедлю выставить его вон, хотя красотка и валяется на постели в падучей.

– Пусть она заплатит вам своими прелестями.

– Ну, мне до этого мало дела, уже не те годы. Да и скандалы мне совершенно не нужны, они только портят репутацию заведения.

– Иди скажи ей, что с сегодняшнего дня они с мужем будут получать кушанье прямо в комнату, а платить буду я, пока живу здесь.

– Это великодушно, однако известно ли вам, сударь, что за стол в комнате платят вдвое?

– Известно.

Как ни странно, я испытывал ужас при одной мысли о том, что эта прелестная женщина может оказаться на улице без всяких средств к существованию, кроме своего тела, которым к тому же упорно не хотела воспользоваться. Но с другой стороны, нельзя было осуждать и хозяина, принадлежавшего к сословию людей, не отличающихся чрезмерной галантностью. Я же просто уступил порыву сострадания, совершенно не имея в виду собственный интерес. Пока я размышлял обо всем этом, явился Стюард с благодарностями и предложил пойти к его жене и попытаться убедить ее сменить гнев на милость.

– Она не удостоит меня ответом, а вы знаете, это не очень приятно.

– Идите, ей уже известно, что вы сделали для нас, и чувство…

– К чему говорить о чувствах после вчерашней сцены?

– Этот господин в полночь уехал, иначе сегодня утром я убил бы его.

– Не представляйтесь фанфароном, мой милый. И позвольте заметить вам, что убивать его надо было вечером, а не утром или, по крайней мере, бросить ему в лицо салфетку. Пойдемте к вашей жене.

Она лежала в постели, лицом к стене, с натянутым до подбородка одеялом, и рыдала. Я принялся уговаривать ее, но, по своему обыкновению, она не отвечала ни слова. Стюард хотел оставить нас наедине, однако я сказал, что все равно ухожу, поскольку ничем не могу утешить ее, в подтверждение чего напомнил о ста луидорах, которые синьор Гримальди предлагал ей лишь за разрешение поцеловать руку.

– Сто луидоров! – воскликнул этот мужлан, добавив к сему отборное казарменное ругательство. – Что за нежности! Мы могли бы уехать к себе домой в Льеж. Даже принцессы позволяют целовать руку задаром. Сто луидоров! Это просто ужасно!

Его слова, вполне естественные в их положении, развеселили меня, и я уже собрался уходить, как вдруг несчастную охватили судороги, не то настоящие, не то притворные. Она протянула руку и, схватив случайно попавшийся графин, бросила его на середину комнаты, а другой рукой обнажила грудь. Стюард метнулся, чтобы поддержать ее, но судороги усилились, одеяло совсем сбилось, и можно было видеть самые деликатные части тела. Наконец она успокоилась, но с закрытыми глазами, словно в изнеможении, сохраняла такую сладострастную позу, которую может изобрести лишь самая изощренная чувственность. Я находился в крайнем возбуждении, да и как можно, созерцая подобные прелести, не испытывать непреодолимого желания обладать ими? В эту минуту муж оставил ее и, предупредив, что идет за водой, удалился. Я понял ловушку, но самолюбие помешало мне попасться. Конечно, вся сцена была разыграна для того, чтобы доставить мне животное наслаждение, а глупой спесивице – предлог для непризнания своего участия. Я пересилил себя и тихо закрыл одеялом то, что так желал видеть обнаженным.

Стюард отсутствовал довольно долго. Когда же он вернулся с полным графином, то нашел меня совсем не в том состоянии, как ожидал. Я ушел через несколько минут и отправился восстанавливать душевное равновесие на берег Роны.

Мне было досадно, что я поддался чарам этой мошенницы. Но все мои старания были напрасны – от ходьбы возбуждение лишь возрастало, и я чувствовал, что, каким бы ни оказалось удовлетворение, оно было необходимо для успокоения моего сбившегося рассудка. Ее следовало купить за деньги, а не расточать знаки внимания. Я уже сожалел о том, что проявил, как мне казалось, утрированную деликатность. Ведь если бы, отдавшись мне, она продолжала жеманиться, было бы незатруднительно выказать ей свое презрение. В конце концов я решил объявить мужу, что заплачу ему двадцать пять луидоров, если он устроит мне свидание, где я смогу удовлетворить себя.

Преисполнившись этой мысли, я возвратился в гостиницу и сел в одиночестве обедать. Дюк сказал, что красавица у себя, поскольку, как объявил хозяин, им теперь не обязательно спускаться к табльдоту. Все это мне было уже известно.

После обеда я отправился с визитом к милому Дольчи, который представил меня своему отцу, человеку очень любезному, но не располагавшему достаточными средствами, дабы поддержать склонность сына к путешествиям. Этот юноша отличался замечательной ловкостью и с превеликим проворством выделывал множество всяческих фокусов. От природы он был наделен очень мягким нравом и, видя, что я любопытствую знать, кем занято его сердце, рассказал несколько забавных историй, кои показали мне, что он находился в том счастливом возрасте, когда все невзгоды происходят единственно по причине неопытности. Он не хотел богатой женщины, которая потребовала бы от него того, что казалось ему позорным без любви. И он вздыхал по одной молодой особе, изображавшей из себя недотрогу.

Я счел своим долгом подать ему добрый совет: не пренебрегать богатой дамой и одновременно, не оставляя самых изысканных манер, иногда преступать границы почтительности с молодой девицей. Конечно, последняя сначала будет недовольна, но потом непременно простит его. Дольчи нельзя было обвинить в распущенности, хотя он и склонялся к вольномыслию. Вместе со своими сверстниками он иногда предавался невинным развлечениям в одном пригородном саду, где сестра некой садовницы забавляла его, когда им случалось остаться наедине.

С наступлением темноты я возвратился к себе, и Астроди вместе с Лепи (так звали горбунью) не замедлили явиться. Увидев перед собой сии живые карикатуры, я почувствовал невольное оцепенение. Правда, ничего иного я и не ждал, но все-таки несколько смутился.

Астроди старалась возместить все свои недостатки откровенным развратом. Лепи, настоящая горбунья, не отличавшаяся талантами на подмостках, надеялась возбудить желание редкой красотой глаз и зубов, которые, несмотря на ее большой рот, восхищали своей белизной и ровностью. Астроди сразу же подбежала поцеловать меня на флорентийский манер[170], и поневоле мне пришлось уступить. Более застенчивая Лепи подставила щеку, и я сделал вид, что целую ее. Видя, что Астроди сразу же намеревается перейти к делу, я попросил ее умерить свой пыл, поскольку не имел привычки к подобным развлечениям и, дабы оценить их, должен был воодушевляться постепенно.

Не зная, о чем говорить в ожидании ужина, я спросил, нашла ли она в Авиньоне поклонника.

– У меня есть только аудитор вице-легата, и хотя он преступает законы природы, это не мешает ему быть любезным и щедрым. Я довольно легко подладилась к его вкусам, хотя еще год назад и не поверила бы сему, полагая, будто это очень больно. А на самом деле все совсем не так.

– Значит, он обращается с тобой как с мальчиком?

– Именно так, и сестра моя обожала бы его, ведь это ее страсть.

– Но у твоей сестры роскошные бедра.

– А у меня? Вот, смотри, можешь даже потрогать.

– Ты хороша. Но подожди, не торопись.

– После ужина мы будем как сумасшедшие.

– Да ты и так уже сумасшедшая, – сказала ей Лепи.

– Это почему же?

– Фи! Разве можно так показывать себя?

– Моя милая, ты будешь делать то же самое. Когда попадаешь в хорошую компанию, все равно что переносишься в золотой век.

– Странно, – сказал я, – зачем ты рассказываешь, какая у тебя связь с аудитором?

– Рассказываю не я, а, наоборот, весь свет. Каждый считает долгом поздравить меня. Все знают, что добряк никогда не любил женщин, и я стала бы общим посмешищем, если бы пыталась отрицать очевидное. А ты сам разве не любишь это?

– Нет, я люблю только то.

И с этими словами я протянул руку к Лепи, как раз туда, где находится та часть тела, которую я подразумевал, говоря про «то». Видя, что я не нахожу ожидаемого, Астроди громко расхохоталась и, взяв меня за руку, положила оную несколько ниже горба, прямо на то самое место. Бедняжка, стесняясь показаться недотрогой, стала смеяться вместе с нами.

– Неужели, моя дорогая, у вас никогда не было любовника? – спросил я Лепи.

– Нет, – ответила Астроди, – она еще девственница.

– Это неправда, – смущенно возразила бедная горбунья, – у меня был один в Бордо и один в Монпелье.

– Но и после этого ты осталась такой же, как и раньше.

– Как? Девственница после двух любовников! Не понимаю. Прошу вас, расскажите. Ведь это же единственный в свете случай.

– После того как мой первый любовник удовлетворил себя, я ничуть не изменилась. Тогда мне было всего двенадцать лет.

– Чудеса! А что он сказал, найдя вас в таком состоянии?

– Я поклялась, что он самый первый, и он поверил, отнеся все за счет моего сложения.

– Рассудительный человек. Но разве он не сделал вам больно?

– Ничуть. Правда, обращался он со мной очень нежно.

– Тебе нужно будет попробовать после ужина. Это будет забавно.

– О, только не это, – запротестовала Лепи, – сударь слишком большого роста.

– Не отговаривайся! Может быть, ты боишься, что он весь туда и влезет? Смотри, я покажу тебе.

С этими словами безобразница обнажила меня с полной откровенностью, и я не препятствовал ей.

– Я так и думала! – воскликнула Лепи. – Это никогда не войдет.

– Конечно, – заметила Астроди, – птичка великовата, но всему можно помочь, и, надеюсь, сударь согласится занять помещение лишь наполовину.

– О, моя дорогая, меня пугает не длина, а полнота, ведь вход слишком тесный.

– В таком случае тебе повезло. Ты можешь предложить свою невинность после двух любовников.

Сей не лишенный остроумия и наивности диалог окончательно утвердил меня в решимости самому убедиться в достоверности рассказанного.

Когда подали ужин, я имел удовольствие наблюдать, с какой жадностью набросились на него обе нимфы. Эрмитажное вино произвело свое действие, и Астроди предложила возвратиться к одеянию наших прародителей, освободившись от всех покровов, которые лишь искажают природу.

Я удалился за занавеси, разделся и лег, повернувшись спиной, пока они заканчивали свой туалет. Лепи занимала все мое внимание. Несмотря на двойное уродство, эта девица не была лишена красоты. Она смущалась под моими взглядами и, без сомнения, впервые оказалась соучастницей подобной оргии.

Я подбадривал ее, расхваливая те подробности, которые она закрывала своими руками отменной белизны. Наконец я уговорил ее занять место рядом со мной. Горб мешал ей лечь на спину, если так можно было назвать эту часть ее тела. Но Астроди, столь же изобретательная, сколь и услужливая, сложила вдвое подушки и устроила Лепи наподобие корабля перед спуском на воду. Она же помогла и произвести начало жертвоприношения, к величайшему удовольствию самих участников. Я дал бы два луидора, чтобы увидеть ту странную группу, которую мы составляли, разыгрывая сию пьесу.

– Ну а теперь моя очередь, – объявила Астроди, – но я не хочу, чтобы ты посягал на права моего аудитора, а сначала исследуй всю местность, чтобы знать, куда направиться. Вот, смотри.

– Зачем мне этот лимон?

– С его помощью ты можешь удостовериться в чистоте и безопасности помещения.

– А это верное средство?

– Безошибочное. Если бы дорога не была в полном порядке, я не смогла бы вытерпеть.

Здесь прошу у читателя позволения опустить занавес на некоторые подробности сей воистину скандальной оргии, во время которой это страшилище научило меня кое-чему, дотоле совершенно мне неизвестному. В конце концов, почувствовав усталость, я велел им уходить, но Астроди требовала для завершения пунша. Я согласился и, не желая более ни той ни другой, облачился в свои одежды. Однако же пунш из шампанского настолько возбудил их, что они все-таки принудили меня разделить их экстаз. Астроди так устроила свою подругу, что горбы совершенно исчезли, я воображал себя перед великой жрицей Юпитера и разыгрывал в ее честь продолжительный ритуал, во время которого она несколько раз переходила от жизни к смерти. Но, почувствовав отвращение к самому себе, я бежал от их похотливых восторгов и, дабы освободиться, дал им десять луидоров, что вызвало у обеих бурную радость. Астроди бросилась на колени, благословляла и благодарила меня, называя богом. Лепи плакала и смеялась от радости.

Я отправил их в своем экипаже, сам же проспал до десяти часов, а когда встал и уже собирался идти на прогулку, явился Стюард с выражением полнейшего отчаяния. Он сказал, что, если я не помогу им уехать, ему остается только броситься в Рону.

– Этой трагедии можно помочь. Я согласен выложить двадцать пять луидоров, но лишь в собственные руки вашей супруги. Взамен я хочу, чтобы она оставалась наедине со мной в течение часа, послушная как овечка.

– Сударь, это как раз те деньги, которые нам необходимы. Она согласна принять вас, идите сейчас же. А я вернусь только к полуночи.

Вложив двадцать пять луидоров в маленький элегантный кошелек, я словно на крыльях полетел навстречу своему триумфу. Взойдя в комнату, с величайшим почтением приблизился я к постели. По моем появлении она села, не озаботившись даже прикрыть грудь, и, прежде чем я успел поздороваться, первая обратилась ко мне:

– Сударь, я перед вами и готова собственной персоной заработать необходимые моему мужу двадцать пять луидоров. Вы можете делать со мной все, что угодно. Но помните: воспользовавшись моим положением для удовлетворения своей животной страсти, вы унижаете себя значительно более, нежели я, вынужденная продаваться лишь по необходимости. А теперь я готова.

Сделав сию декларацию, она резким движением сбросила с себя одеяло и представила моему взору зрелище всего своего тела.

Минуту я стоял пораженный и полный негодования. Чувство погасло, и эти сладострастные формы представляли для меня лишь оболочку, скрывавшую в себе душу, полную низостей и корысти. Я с величайшим хладнокровием поднял одеяло, накрыл ее и сказал тоном ледяного презрения:

– Нет, мадам, было бы несправедливо, если бы я вышел из этой комнаты, оскорбленный вами. Напротив, я намерен объявить вам самые неприятные истины, которые невозможно игнорировать, если, конечно, в вас сохранилась хоть капля самоуважения. Я совсем не животное и в доказательство сего уйду отсюда, не насладившись вашими прелестями, которые после всех этих действий столь же неприятны, сколь были бы вожделенны в любом другом случае. Вот двадцать пять луидоров – ничтожная плата за снисходительность порядочной женщины, но слишком большая для вас. Я отдаю их лишь из чувства жалости, которое никак не могу подавить в себе и которое осталось единственным, что вы можете еще возбудить во мне. Поймите, раз уж вы отдаетесь за деньги, независимо, будь это сто миллионов или двадцать пять луидоров, вы все равно падшая женщина, если не разделяете чувство человека, которому принадлежите. Или, по крайней мере, не делаете приличествующего сему вида, дабы оставить за собой хотя бы мнимое право на самоуважение. Прощайте.

Спустя некоторое время ко мне в комнату явился Стюард с благодарностями.

– Сударь, – сказал я ему, – сделайте милость, не говорите мне больше о вашей жене и оставьте меня в покое.

На следующий день он уехал с ней в Лион, и читатель еще увидит, при каких обстоятельствах я встретил их в Льеже.

После обеда пришел Дольчи, и мы отправились в сад, где он хотел показать мне сестру садовницы. Она была красива, но все-таки в этом смысле уступала ему. Вскоре она пришла в столь хорошее расположение духа, что после нескольких просьб согласилась быть нежной с ним в моем присутствии. Я убедился, насколько щедро одарила природа сего Аполлона, и сказал, что при его телосложении ему совершенно не требуется ради путешествий опустошать отцовский кошелек. В дальнейшем он последовал моему совету.

По пути домой я заметил сошедшего с барки молодого человека лет двадцати – двадцати пяти, открытое лицо которого было омрачено печалью. Видя, что я смотрю на него, он подошел и робко попросил подаяния, показав паспорт, в коем значилось, что шесть недель назад он выехал из Мадрида. Сей юноша родился в Парме, и его звали Коста. Упоминание о Парме возбудило во мне участие к соотечественнику, и я спросил, какое несчастье довело его до нищенства.

– Только одно – недостаточность средств для возвращения на родину.

– А чем вы занимались в Мадриде и почему вообще поехали туда?

– Меня взял к себе камердинером доктор Писториа, врач испанского короля. Но я не понравился ему, и пришлось уйти. Вот мое свидетельство о беспорочной службе.

– Что вы умеете делать?

– У меня красивый почерк, я могу быть секретарем и надеюсь заняться в своем отечестве ремеслом сочинителя.

– И вы можете писать без ошибок?

– Под диктовку я пишу на французском, латинском и испанском языках.

– Не делая ошибок?

– Да, сударь, если хорошо диктуют, ведь правильность зависит только от этого.

Я понял, что Гаэтано Коста всего лишь обыкновенный невежда, но все-таки отвел его к себе и велел Дюку поговорить с ним по-испански. Отвечал он сносно, но, когда я стал диктовать ему на итальянском и французском, оказалось, что у него нет ни малейших представлений касательно орфографии.

– Да ведь вы не умеете даже писать, – обратился я к нему с упреком, но, видя его смущение, утешил обещанием отвезти на родину за свой счет.

Он поцеловал мне руку и заверил, что будет для меня верным и преданным слугой.

– А ваша избранница, – спросил я у кавалера, – также среди сих красавиц?

– Нет, я влюблен в одну танцовщицу, которая у меня на содержании. Я познакомлю вас с ней, тем более что обладаю счастливым свойством не быть ревнивым.

После представления он отвел меня к дверям моей красавицы, и мы расстались, условившись о встрече.

Я застал мою нимфу в неглиже[173], что отнюдь не шло ей, и она совершенно мне не понравилась. Был подан недурной ужин, который она старалась оживить милыми шалостями. Когда мы встали из-за стола, она улеглась на постель и пригласила меня последовать ее примеру, предложив для спокойствия души известное английское приспособление. Однако я отказался, найдя его качество слишком посредственным.

– У меня есть и потоньше, но они стоят три франка, и лавочница продает их только дюжинами, – сказала она.

– Я возьму дюжину, если они хороши.

Она позвонила, и в комнату вошла очаровательная молодая особа очень скромного вида. Я был поражен.

– У тебя красивая служанка, – заметил я, когда девица вышла, чтобы принести сии предохранительные оболочки.

– Эта дурочка ни на что не соглашается из-за своей полной неопытности.

– Ты разрешишь мне удостовериться в этом?

– Предложи ей сам, но я сомневаюсь, что она позволит.

Девица возвратилась со свертком, и я, приняв надлежащую позу, велел ей сделать мне примерку. Она принялась за дело с видом неудовольствия и даже отвращения, что заинтересовало меня. Первый не подошел, пришлось пробовать другой, и я не смог удержаться от обильного излияния. Хозяйка принялась хохотать, но сама девица с возмущением бросила мне в лицо сверток и убежала. У меня уже не было никаких желаний, я положил оболочки в карман, дал два луидора хозяйке и ушел. Девица, столь дерзко обошедшаяся со мной, вышла посветить. Я почел своим долгом возместить ее обиду и вручил ей луидор с выражением искреннего раскаяния. Остолбеневшая от изумления бедняжка поцеловала мне руку и просила ничего не говорить мадам.

– Хорошо, моя милая, но скажи, пожалуйста, верно ли, что ты еще нетронутая?

– Истинная правда, сударь.

– Великолепно! А почему же ты не позволила мне удостовериться в этом?

– Я чувствую непреодолимое отвращение.

– И все-таки тебе придется согласиться на это. Ведь иначе, несмотря на всю твою красоту, на что ты сгодишься? Ты согласна быть моей?

– Да, но не в этом ужасном доме.

– А где же тогда?

– Прикажите проводить вас завтра к моей матушке, я там буду ждать вас. Слуга знает, куда идти.

Выйдя на улицу, я спросил лакея, известна ли ему сия девица. Он отвечал, что известна, и как вполне порядочная. На следующий день отвел он меня на край города, где в жалком доме я нашел бедную женщину с детьми, которые ели черный хлеб.

– Что вам надо? – спросила она.

– Ваша дочь дома?

– Нет, но вам-то что? Уж не думаете ли вы, что я зарабатываю ею?

– Совсем нет, почтеннейшая.

В эту минуту явилась сама девица, и рассвирепевшая мать запустила в нее подвернувшимся под руку старым кувшином. К счастью, та вовремя увернулась, но не избегла бы когтей старой мегеры, не встань я между ними. Мать заголосила, дети подхватили, а девица обливалась слезами.

– Подлая! – кричала мать. – Ты позоришь меня, убирайся вон, я не хочу тебя видеть!

На шум сего бедлама в комнату вошел мой слуга. Мне было до крайности неловко. Слуга попытался утихомирить ее, дабы не привлекать соседей, но сия фурия отвечала на его уговоры лишь отборной бранью. Я вынул шесть франков, но они полетели мне в лицо. Тут уже пришлось выскочить за дверь вслед за девицей, которую слуга едва вырвал из рук вцепившейся ей в волосы фурии. На улице привлеченный криками сброд со свистом погнался за мной, и не миновать бы расправы, если бы я не укрылся в соседней церкви, откуда вышел четверть часа спустя через другую дверь. Меня спас страх – зная свирепость провансальцев, я поостерегся произнести хоть одно слово в ответ на сыпавшиеся со всех сторон оскорбления. Полагаю, что в тот день жизнь моя подвергалась наибольшей опасности.

Уже перед самой гостиницей меня нагнал слуга, за которым следовала и сама девица.

– Как же вы могли поставить меня в столь ужасное положение, зная нрав вашей матушки?

– Я думала, она постесняется вас.

– Успокойтесь, не плачьте, поговорим лучше о том, что я могу сделать для вас.

– Теперь я оказалась на улице, и уж лучше мне броситься в море, чем возвращаться в то ужасное место, где я служила.

– Не укажете ли, – обратился я к слуге, – какой-либо порядочный дом, куда бы ее можно было поместить?

Он ответствовал утвердительно, и мы последовали за ним. По приходе на место нас встретил старик, который показал комнаты на всех этажах.

– Но мне достаточно небольшого закутка, – робко вставила девица. Тогда хозяин поднялся на чердак и, отперев дверь, сказал:

– Вот комната по шесть франков в месяц, но беру вперед и, кроме того, предупреждаю, что мой дом закрывается в десять часов и никто не должен оставаться у вас на ночь.

В этой комнате стояли кровать с грубыми простынями, два стула, маленький стол и комод.

– А сколько вы возьмете за то, чтобы кормить сию молодую особу?

Он запросил двенадцать су в день и еще два су на служанку, которая будет приносить еду и убирать комнату.

– Мне это подходит, – отвечала девица и тут же уплатила вперед.

Я простился с ней, обещав прийти с визитом.

Уже выходя, я спросил у старика и комнату для себя. Он показал мне одну, отменно чистую, за луидор в месяц, и я тоже уплатил вперед. Совершив сие доброе дело, я отобедал в одиночестве, после чего направился в кофейню, где застал любезного мальтийского кавалера, который сидел за картами. Увидев меня, он оставил игру и положил себе в карман целую пригоршню золота. Затем, поклонившись с той изысканной учтивостью, которая свойственна всем французам, он спросил, остался ли я доволен вчерашней красавицей. Я рассказал все, что произошло. Он посмеялся и предложил пойти к его танцовщице. Мы застали ее под гребнем парикмахера, и она сразу взяла со мной игривый тон, словно со старым знакомцем. Она не возбудила во мне особого интереса, но из любезности к обязательному кавалеру я сделал вид, что нашел ее отменно красивой.

Как только парикмахер ушел, она без стеснения оделась, лишь извинившись передо мной, когда кавалер помогал ей с рубашкой.

Поскольку я считал себя обязанным сделать ей комплимент, то в ответ на извинение сказал, что она не причинила мне никакой неприятности, а лишь несколько затруднила.

– Так я вам и поверила!

– Тем не менее это истинная правда.

Она подошла ко мне, дабы удостовериться, и, видя мой обман, пожаловалась обиженным тоном:

– Вы невыносимый повеса!

Во всей Франции нет другого города, где распущенность публичных женщин заходила бы столь далеко, как в Марселе. Они не только похваляются тем, что ни в чем не отказывают, но сами стремятся первыми предложить всяческое беспутство. Сия девица показала мне карманные часы с боем, которые сделала она призом лотереи. У нее оставалось еще десять билетов по двенадцать франков, и я взял их. Мои пять луидоров привели ее в восторг, она поцеловала меня и заявила кавалеру, что, как только я пожелаю, она изменит ему.

– Буду весьма польщен, – отвечал на это кавалер.

Пожелав им приятной ночи, я оставил их и отправился в меблированные комнаты. Меня встретила служанка и хотела проводить до моей комнаты, но я спросил, могу ли подняться на чердак. Она взяла свечу и пригласила следовать за ней. Когда Розалия (так звали юную особу) услышала мой голос, она сразу отперла дверь, и я, отпустив служанку и усевшись на постели, спросил:

– Так ты довольна, моя милая?

– Я совершенно счастлива.

– Надеюсь, ты позволишь разделить с тобой это ложе?

– Здесь вы хозяин, но должна сознаться, что вы не найдете меня такой, как я говорила, потому что один раз я все-таки принадлежала мужчине.

– Так, значит, ты обманула меня?

– Простите, я не могла и подумать, что понравлюсь вам.

– Ладно, для меня это не так уж важно.

С покорностью ягненка позволила она мне созерцать все свои прелести, кои мои уста и руки оспаривали друг у друга, и одна мысль, что я безраздельно обладаю всеми сими сокровищами, воспламеняла все мое существо. Однако же меня огорчала ее тихая послушливость, и я спросил:

– Почему, милая Розалия, ты не разделяешь мои чувства?

– Я не смею, вы можете подумать, что я притворяюсь.

Искусственность, притворство и расчетливое кокетство могли бы ответить подобным же образом, но они были бы лишены той застенчивой искренности, с которой говорила эта удивительная особа. Горя нетерпением обладать ею, я освободился от одежд и был крайне удивлен, найдя в ней наисовершеннейшую девственность.

Теперь я понимаю, что эти жалкие уколы, даже если мои писания и достигали самого Вольтера, причинили вред лишь одному мне. Потомство поставит меня в число зоилов сего великого гения, который помог гражданственности сделать гигантские шаги и которому друзья свободы и разума должны воздвигать алтари.

Единственное, в чем можно упрекнуть великого человека, – это лишь его поношение религии. Если бы он был мудрым философом, то никогда не писал бы о сем предмете, поскольку, даже если принять за истину все его мнения, нельзя упускать из вида, что религия необходима для благонравия народов и что счастие нации зависит от нее в полной мере.

Я вышел из оперы и велел лакею подозвать карету.

– Сударь, она будет только к девяти часам, так как по причине холода кучер поставил лошадей в конюшню.

– Тогда пошли пешком.

– Но вы простудитесь!

– Как зовут примадонну?

– Она приехала сюда под именем Ланти, но вот уже два месяца, как ее называют синьора Палези. Она вышла замуж за красивого молодого человека, который ничего не умеет и не имеет. Зато она богата и отличается благонравным поведением. Должен предупредить вас, что вы у нее ничего не добьетесь.

– А где она живет?

– Как раз в конце этой улицы. Вот ее дом, сударь, она занимает первый этаж.

Удовлетворенный полученными сведениями, я наспех поужинал и приказал Дюку разбудить меня в шесть часов.

– Но, сударь, рассветает только в семь.

– Мне это известно.

И вот на самом рассвете я стою у дверей женщины, которая была первым предметом моей истинной страсти. На звонок открыла старуха и спросила, кто я. Получив ответ, она сказала, что синьора ожидает меня к восьми часам.

– Но она назначила мне в семь.

– Это не важно. Сделайте милость, подождите в той комнате. Сейчас я разбужу ее.

Через пять минут появился юный супруг в шлафроке[175] и учтиво объявил мне, что жена его сейчас выйдет. Затем с видом человека, свалившегося с облака, он пристально посмотрел на меня и сказал:

– Сударь, ведь это вы спрашивали вчера про мою жену?

– Вы не ошиблись, действительно я. Прошло много лет, как мы виделись в последний раз, и я оказался настолько удачлив, что обратился к ее супругу. И теперь дружба, соединявшая меня с нею, будет привязывать в равной мере и к вам.

Когда я заканчивал сей изысканный комплимент, вошла Тереза, прекрасная, как Венера, простирая ко мне руки. Я горячо прижал ее к своей груди, и две минуты мы оставались недвижимыми, словно счастливые любовники, вновь обретшие друг друга. После поцелуев она велела своему мужу сесть, а сама, расположившись со мною на канапе, залилась слезами. Я также расчувствовался, но потом мы вытерли глаза и одновременно посмотрели на забытого супруга. Вообразите себе нелепое удивление на его лице, при виде которого невозможно было удержаться от смеха. Тереза, в совершенстве управлявшая сей сотворенной ею фигурой, произнесла с нежно-патетическим выражением:

– Милый Палези, перед тобой мой отец и даже более чем отец. Это благородный друг, которому я обязана буквально всем. Десять лет я ждала этого счастливого часа.

При слове «отец» бедный муж пристально посмотрел на меня, но мне удалось удержать серьезное выражение и не расхохотаться. Тереза хоть и сохранила всю свою красоту, но была всего лишь на два года моложе меня.

– Да, сударь, ваша Тереза – это моя дочь, моя сестра, мой наидрагоценнейший друг.

И, не давая ему времени прийти в себя, я обратился к Терезе:

– Я не ответил на твое последнее письмо, мой друг…

– Мне все известно. Ты был влюблен в монашенку, потом попал в Свинцовую тюрьму, а о твоем сказочном побеге я узнала уже в Вене. Мне почему-то казалось, что мы должны встретиться в этом городе. Когда я расскажу о моей жизни за десять лет, ты узнаешь много нового. А это – мой дорогой Палези, он римлянин, я вышла за него два месяца назад. Надеюсь, ты будешь ему таким же другом, что и мне.

При этих словах я встал и подошел расцеловать мужа, на лице которого отражалось полное замешательство. Он встретил меня с распростертыми объятиями, но все-таки несколько смущенный. И действительно, что он мог подумать о человеке, который был отцом, братом и другом его жены, а возможно, даже любовником. Тереза увидела его смущение и, подойдя, нежно поцеловала.

Синьор Палези, успокоенный ее лаской, попросил меня сделать им честь и отведать шоколад, приготовлением которого он займется собственноручно. Я ответствовал, что шоколад – мой любимый завтрак, после чего он удалился. Для нас же это была минута истинного счастья.

Едва мы остались наедине, как Тереза бросилась в мои объятия с изъявлениями любви, кои невозможно передать никакими словами.

Переполнявшие нас восторги продолжались почти беспрестанно в течение предоставленного нам получаса. Ее утреннее неглиже и мой редингот самым благоприятным образом способствовали сим обстоятельствам.

Утолив до некоторой степени жар любовного порыва, мы немного успокоились и заняли прежние места. После недолгого молчания она обратилась ко мне с такими словами:

– Ты должен знать: я все еще влюблена в моего мужа и решительно не хочу изменять ему. То, что произошло сейчас, – это лишь воспоминание о моей первой любви. Я только доказала, насколько ты дорог мне, но теперь не будем более возвращаться к этому, и в будущем нам следует избегать свиданий наедине, при которых я не могла бы сдержать себя. Муж ничего не знает о моих делах, кроме того, что я составила себе состояние в Неаполе, куда меня привезли еще в десятилетнем возрасте. Эта невинная ложь никому не вредит, и я была вынуждена прибегнуть к ней, дабы не повредить себе. Я говорю, что мне двадцать четыре года.

– Мои глаза верят этому, хоть я и знаю, что тебе тридцать два.

– Ты хочешь сказать «тридцать один», ведь в день нашего знакомства мне было всего четырнадцать.

– Я думал, не меньше пятнадцати.

– Может быть, и так. Но, мой дорогой Казанова, я хочу доставить тебе одну из самых интересных минут в твоей жизни. Пока я ничего не скажу, дабы порадоваться потом твоему удивлению. А теперь поговорим о серьезных предметах. Каковы твои средства? Если тебе нужны деньги, я в состоянии вернуть тебе все, что ты подарил мне, и притом с любыми процентами. Мой муж ничем не распоряжается, все состояние принадлежит только мне. В Неаполе у меня пятьдесят тысяч дукатов ренты и столько же в бриллиантах. Говори, сколько тебе нужно, сейчас принесут шоколад.

В этом была вся Тереза. Глубоко взволнованный, я хотел броситься к ней, но тут действительно появился шоколад. Во время завтрака Палези развлекал нас, рассказывая о своем удивлении, когда, вынужденный встать с постели в такую раннюю пору, он увидел человека, который накануне спрашивал имя его жены. Мы с Терезой до слез смеялись его рассказу, где остроумие соединялось с простодушием. Этот римлянин вызвал во мне меньшую неприязнь, чем можно было предположить.

– Любезный друг, – обратилась ко мне Тереза, – в десять часов у меня будет здесь генеральная репетиция новой оперы. Если хочешь, оставайся. И ты сделаешь мне великое удовольствие, считая мой дом своим собственным.

– Что касается сегодняшнего дня, то я уеду только после ужина, дабы оставить тебя наедине со счастливым мужем.

При сих словах Палези подошел и с чувством обнял меня, словно благодаря за то, что я не препятствую его законным супружеским правам. Этот молодой человек был не старше двадцати двух лет, имел светлые волосы, прекрасное телосложение и, можно сказать, даже излишнюю для мужчины красоту. Вполне простительно, что Тереза полюбила его, – мне было слишком хорошо известно очарование пригожего лица. Но она напрасно сделала его своим мужем, поскольку в любом случае муж имеет некоторые права хозяина, которые могут иногда оказаться стеснительными.

Вошла красивая служанка и доложила, что моя карета подана.

– Позвольте моему слуге войти на минуту, – обратился я к Терезе, а когда сей бездельник появился, спросил его: – Кто велел вам ехать сюда в карете?

– Никто, сударь, но я знаю свои обязанности.

– Почему вы решили, что я здесь?

– Я догадался.

– Позовите моего камердинера.

Я приказал Дюку заплатить сему умнику за три дня, отобрать у него ливрею и попросить доктора Ваннини прислать другого слугу, который не обладает даром угадывать, а лишь пунктуально исполняет все приказания.

В девять часов залу наполнили актеры и актрисы, и с ними целая толпа театралов. Тереза с достоинством принимала всех приехавших, и я мог убедиться, что она пользуется отменнейшим уважением. Репетиция продолжалась три часа и сильно меня утомила. Дабы умерить скуку, я принялся беседовать с Палези, и сей последний оказался весьма приятен в обращении, поскольку совершенно не озаботился спросить меня, где, когда и каким образом я узнал его жену. Он вполне понимал, каково должно быть поведение, приличествующее его положению.

К обеду осталась одна молодая пармезанка по имени Редегонда, занятая в мужской роли и отличавшаяся изрядным голосом. Кроме нее, Тереза пригласила юную пармезанку Кортичелли, и еще не созревшие прелести сей очаровательной фигурантки поразили мое воображение. Однако же в ту минуту я еще был полон Терезой и не обратил на нее особого внимания. Неожиданно вошел какой-то тучный аббат, который двигался подобно истинному Тартюфу[176] – с неторопливостью и искал глазами одну лишь Терезу. Заметив ее, он сразу подошел, преклонил на португальский манер колено и с нежной почтительностью поцеловал ее руку. Тереза усадила его справа от себя. Место слева занимал я. Голос этого человека показался мне знакомым, и действительно, вскоре я узнал в нем аббата Гаму, с которым расстался в Риме семнадцать лет назад. Однако же я ничем не выдал себя, что было не особенно затруднительно, так как он сильно постарел. Любезник тем временем не отводил глаз от Терезы и, увлеченный своими вкрадчивыми речами, не удостоил никого из присутствовавших даже взглядом. Я полагал, что он или не узнаёт меня, или делает вид, и поэтому продолжал болтать о всяческих пустяках с Кортичелли. Неожиданно Тереза обратилась ко мне и сказала, что г-н аббат интересуется, не узнаю ли я его. Пристально посмотрев, я изобразил человека, который собирается с мыслями, потом поднялся и спросил, уж не имею ли я счастье видеть г-на аббата Гаму.

– Его самого, – ответствовал он, также поднимаясь и обнимая меня.

Эта сцена вполне соответствовала нраву сего тонкого дипломата.

После такого начала мы, как легко догадаться, заговорили о множестве предметов, и он поведал мне среди прочего о том, как перешел из испанской службы в португальскую, на которой до сих пор и состоит. Я с удовольствием слушал его рассказы о множестве обстоятельств, кои столь живо затрагивали меня в первой молодости. Но вдруг неожиданное и совершенно невероятное появление поглотило все мое существо. В залу с непринужденностью вошел юноша лет пятнадцати-шестнадцати и, учтиво поклонившись обществу, поцеловал Терезу. Один лишь я не знал, кто он, но не на одном только моем лице отразилось крайнее изумление. Тереза же с завидной смелостью представила мне его такими словами: «А это мой брат».

Я приветствовал сего юношу как мог любезнее, хотя и был несколько смущен, не имея времени собраться с мыслями. Этот мнимый брат Терезы являл собой мой живой портрет с несущественным различием в оттенке кожи, которая у него была немного светлее. Я сразу понял, что вижу собственного сына, в чем и заключался обещанный Терезой сюрприз. Она пожелала доставить себе удовольствие видеть меня пораженным и восхищенным одновременно, поскольку нимало не сомневалась, что сердце мое будет живейшим образом тронуто появлением сего неоценимого свидетельства нашей любви. До тех пор я оставался в полнейшем неведении о его существовании, и ни в одном из писем не сообщала она про свою беременность. По зрелом размышлении я заключил, что не следовало бы устраивать нашу встречу на глазах у посторонних, поскольку каждый мог с несомненностью видеть очевидное. Все присутствовавшие переводили взгляд с меня на лицо мнимого брата и снова на меня. Признавая его моим сыном, они с неизбежностью должны были бы заключить, что я был любовником Терезиной матери, поскольку он считался ее братом. Кроме того, в те лета, кои ей можно было дать по внешности и кои она приписывала себе, казалось невозможным представить его ее сыном. Равно невероятной была и мысль, что я отец Терезы, ибо вряд ли выглядел много старше ее.

Мой сын говорил на безупречном неаполитанском диалекте, который не лишен своей прелести, но итальянский язык тоже был прекрасно знаком ему, и, разговаривая на оном, он, к вящему моему удовольствию, выказал вкус, рассудительность и остроумие. Хотя и воспитанный в Неаполе, он получил некоторое образование и отличался изысканными манерами.

Мать усадила его за столом между собой и мною. «Предмет его страсти,– сказала она мне,– это музыка. Когда вы услышите, как он играет на клавесине[177], то сможете оценить, сколь он искуснее меня, хотя между нами разница всего в восемь лет».

Такова была ее способность выходить с естественностью и тонкостью из затруднительных положений, что вообще свойственно одним лишь женщинам.

Я встал от стола настолько очарованный своим сыном, что не мог удержаться и с величайшей нежностью расцеловал его. Засим я пригласил все общество обедать ко мне на следующий день.

Аббат Гама просил меня быть у него к завтраку, поскольку он умирал от желания поговорить со мною наедине. «С величайшим удовольствием приму вас у себя, господин аббат», – был мой ответ ему.

Когда все гости разошлись, дон Чезарино, так звали мнимого брата моей Терезы, пригласил меня отправиться с ним на прогулку. Я ответил, поцеловав его, что моя карета в его распоряжении и он может ехать со своим зятем, ибо в этот день мне не хотелось бы разлучаться с его сестрой. Палези был вполне удовлетворен сим предложением, и они уехали.

Как только мы остались одни, я страстно обнял Терезу и поздравил ее с таким очаровательным братом.

– Мой друг, это твой сын – вожделенный плод нашей любви. Однако умерь себя, иначе ты можешь подарить ему брата.

– Но ведь ты сказала, что с завтрашнего дня мы будем лишь друзьями.

Я вновь стал счастливым любовником, но сладостность нашего соединения нарушалась мыслью о том, что оно совершается в последний раз. Когда мы несколько перевели дыхание, Тереза стала рассказывать:

– Наше дитя было воспитано на средства того самого герцога, который увез меня в Римини и которому я сразу же доверилась, как только почувствовала себя беременной. Герцог окрестил ребенка именем Чезаре Филиппо Ланти и отправил его к кормилице в Сорренто, где он оставался до девятилетнего возраста. Затем мальчик был помещен на пансион к одной честной женщине, которая учила его многим полезным предметам, в том числе и музыке. С самого раннего детства он знал меня как свою сестру, и ты не можешь представить, сколь я была счастлива, видя, что он все более и более становится похожим на тебя. Я всегда считала его верным залогом нашего союза и не сомневалась в том, что как только мы снова обретем друг друга, то соединимся вечными узами. Ибо разве мог бы ты отказать сему плоду нашей любви в праве носить имя твоего законного сына? Но судьба решила иначе. После смерти герцога я покинула Неаполь, оставив Чезарино в том же доме под покровительством князя Риччиа, который всегда относился к нему как к родному брату. Твой сын обладает капиталом в двадцать тысяч дукатов, из коих мне выплачивают проценты. Он не знает ничего этого, но, конечно же, я ни в чем ему не отказываю. Мое единственное несчастье, что я не могу называть его своим сыном.

Мы провели время до возвращения Чезарино и ее мужа в разнообразных разговорах. За ужином мальчик окончательно покорил меня своей чисто неаполитанской живостью. Он сел за клавесин и с блеском виртуоза сыграл несколько пьес, а потом стал петь неаполитанские арии. Моя Тереза смотрела только на него и на меня, но время от времени целовала своего мужа.

Этот день останется одним из счастливейших в моей жизни, которых, по правде говоря, я насчитываю немало.

Назавтра в девять часов утра доложили о приходе аббата Гамы, который в первых же словах сказал, что до слез рад видеть меня в столь добром здравии после долгих лет разлуки. Как легко догадаться, хитрый аббат всячески превозносил меня. Ведь он хорошо знал, что ни ум, ни жизненный опыт, ни презрение к льстецам не препятствуют удовольствию слушать похвалы самому себе. Изрядная обходительность соединялась у него с проницательностью, он был чрезвычайно любопытен, впрочем безо всякой зловредности. Желая узнать о моих приключениях, он не дожидался, пока я начну расспрашивать о его собственных, и пространно описал мне свою жизнь за те семнадцать лет, что мы не виделись. Перейдя, как мне было уже известно, из испанской службы в португальскую, он занимал должность секретаря в посольстве командора Альмады. Во время беседы мы оба выказали немалый дипломатический талант: он – удлиняя свой рассказ, а я – сокращая, не без некоторого тайного удовольствия наказать любопытного в сутане.

– Что вы намереваетесь делать в Риме? – спросил он.

– Я буду умолять святейшего отца испросить для меня прощение венецианских инквизиторов.

Я обманул его, но подобный ответ ничем не хуже любого другого, если хочешь скрыть истину, да и скажи я ему, что еду лишь для развлечения, он все равно не поверил бы мне. Затем аббат перевел разговор на Терезу, но тут я накрепко закрылся, как денежный сундук самого отъявленного скряги. Наконец после более чем часовой беседы он удалился, обещав быть к обеду.

Первой из гостей приехала Кортичелли с братом и матерью, причем сия последняя заявила мне, что не позволяет своей дочке ездить одной на обеды к незнакомцам. «В таком случае, – отвечал я, – вы можете сейчас же увезти ее или принять этот дукат, чтобы отобедать с сыном там, где вам заблагорассудится, ибо я не приглашал ни его, ни вас». Она взяла дукат, выразив уверенность, что оставляет дочь в хороших руках. «Можете не сомневаться в этом, а пока прощайте».

Дочка отнеслась с такой веселой непринужденностью к сему диалогу, что я почувствовал, как начинаю влюбляться в нее. Кортичелли, хотя и выглядела совсем малюткой, имела прекрасное телосложение и отличалась живостью, весельем и остроумием, а особенно белизной кожи, столь редкой в Италии. Однако же, несмотря на все эти достоинства, я до сих пор не могу объяснить себе, как можно было влюбиться в нее.

Она сразу стала просить меня о покровительстве – содержатель оперы, иудей, обязался контрактом поставить ее в па-де-де[178] и обманул. Я пообещал урезонить его.

Вслед за Кортичелли явилась пармезанка Редегонда, рослая и красивая особа, которая, как сказал мне Коста, была сестрой нанятого мною трактирного слуги и которую я сразу же нашел достойной всяческого внимания.

Потом приехал аббат Гама и, увидев меня сидящим между двумя прелестными девицами, не замедлил с комплиментом. Я заставил его сесть на мое место, и он тотчас с видом записного волокиты принялся развлекать их, нимало не смущаясь тем, что они лишь смеялись над ним. Он не сомневался в своем успехе, ибо самолюбие не давало ему понять всю нелепость положения. Разве мог я представить, что в его годы сам впаду в такое же заблуждение! Сколь жалок старик, не умеющий истинно оценивать себя!

Моя прекрасная Тереза приехала последней вместе с мужем и моим сыном, коего я нежно расцеловал, исполнив сначала сию сладкую обязанность в отношении его матери. Я посадил их по обе стороны от себя, а аббат устроился между Редегондой и Кортичелли и в продолжение всей трапезы развлекал нас милыми разговорами.

Я внутренне смеялся, видя, с какой почтительностью мой долговязый лакей менял тарелки у своей сестры, которая, по всей видимости, испытывала от этого немалое удовольствие.

Я заранее озаботился положить себе в карман красивую золотую табакерку, украшенную моим эмалевым портретом самого безупречного сходства. Ее изготовили для меня в Париже, и она предназначалась мадам д’Юрфэ, но живописец изобразил меня слишком молодым, и я не решился поднести ей такой подарок. Я наполнил сию табакерку отменным гаванским табаком, который получил от г-на де Шавиньи и который так любила Тереза. У аббата Гамы также был превосходнейший табак, и он воспользовался случаем угостить Терезу. Она же отдарила его своим из черепаховой табакерки, инкрустированной золотыми арабесками. Гама остался недоволен табаком Терезы, но я сделал вид, что нахожу его восхитительным, хотя и осмелился назвать наилучшим свой собственный. Я вынул свою табакерку и, открыв, подал ее так, что она не могла видеть портрета. Когда Тереза признала превосходство моего табака, я предложил:

– А не желаете ли, синьора, обменяться со мной?

– Весьма охотно, дайте бумагу.

– В этом нет нужды, можно обменяться табакерками.

С этими словами я положил ее табакерку к себе в карман и подал ей мою, но уже в закрытом виде. Заметив портрет, она не удержалась и вскрикнула, заинтриговав этим все общество.

– Смотри, – обратилась она к Чезарино, – это твой портрет.

Мальчик с удивлением посмотрел на табакерку, и потом она стала переходить из рук в руки. Тереза была вне себя от радости и заявила, что никогда не расстанется с этим сувениром. В продолжение всей сцены я не спускал глаз с аббата и видел, как он изобретает в своем воображении комментарии к происходящему. С наступлением вечера милейший аббат уехал, предупредив, что ждет меня на следующий день к завтраку.

Я провел остаток дня, волочась за Редегондой, и Тереза, видя мое неравнодушие к сей девице, посоветовала объясниться и со своей стороны обещала приглашать ее всякий раз, когда мне того захочется.

На следующий день Гама сказал мне, что уже предупредил маршала Ботту о моем визите и в четыре часа заедет за мной, чтобы представить сему вельможе. Затем милейший аббат в самом дружественном тоне упрекнул меня за то, что я ни словом не обмолвился о состоянии моих денежных дел.

– Я полагал, это не стоит упоминания, господин аббат, но, коли вас сие интересует, могу сказать, что состояние мое невелико. Однако же у меня есть друзья, кои готовы открыть мне свои кошельки.

Сердце мое было занято Редегондой, с которой не могла соперничать слишком молодая Кортичелли. Выйдя от аббата Гамы, я решил сделать ей визит. Но сколь жалкий прием ожидал меня! Она обитала в одной комнате вместе с матерью, дядей и тремя-четырьмя мальчуганами-замарашками, которые оказались ее братьями.

– И у вас нет другой комнаты, чтобы принимать друзей? – спросил я.

– А какая в этом нужда? Ведь принимать-то некого.

– Заведите комнату, моя милая, и друзья сразу же найдутся. А сей апартамент превосходен для родственников, но отнюдь не для тех, кто, подобно мне, приходит воздать должное вашим прелестям и талантам.

– Сударь, – обратилась ко мне мать, – таланты моей дочери весьма скромны, а что касается ее прелестей, то она и здесь не питает чрезмерных претензий.

– Лишь величайшая скромность заставляет вас говорить подобным образом, синьора, и я сумею оценить это, поскольку ваша дочь весьма мне нравится.

– Вы оказываете ей слишком большую честь. Она всегда будет принимать вас, когда вы удостоите нас своим посещением, но только в этой комнате и ни в каком другом месте.

– Боюсь, синьора, что здесь я буду мешать вам.

– Благородный человек никогда не помеха.

Мне стало стыдно, поскольку ничто так не смущает повесу, как язык целомудрия в устах бедности. Не зная, что отвечать, я поклонился и вышел.

Вечером я отправился в театр и сразу вошел в уборную Терезы, которую как раз одевала ее очаровательная камеристка. «Советую тебе, – сказала Тереза, – пойти к Редегонде. Она должна переодеваться в мужской костюм и, может быть, позволит тебе присутствовать при своем туалете».

Я так и сделал, но мать ее не хотела впускать меня, ссылаясь на то, что девица раздевается. Я обещал ей не смотреть, и под этим условием она усадила меня за стол, на котором было большое зеркало, так что я смог без затруднений рассматривать самые сокровенные прелести Редегонды, особливо когда она надевала панталоны и очень неловко, а может быть, напротив, очень ловко (в зависимости от ее намерений) поднимала ноги. Все увиденное привело меня в такой восторг, что ради обладания ею я согласился бы исполнить любые ее желания. Меня бросало в жар от одной мысли, что Редегонда не могла не знать про это предательское зеркало. Наконец она оделась и вышла. Пойдя вослед, я обратился к ней с такими словами:

– Моя милая, я хочу поговорить с вами без обиняков. Вы зажгли мои чувства, и я непременно умру, если вы не согласитесь осчастливить вашего покорного слугу.

– Но ведь вы не хотите сказать, что умрете, если сделаете меня несчастной?

– Я не могу даже представить, чтобы так могло случиться. Не будем, однако, играть в прятки, очаровательная Редегонда, ведь вы прекрасно знаете, что зеркало позволило мне все увидеть.

– А что вы могли видеть? По-моему, совсем ничего.

– Возможно, и так, но, ради бога, ответьте, как мне быть, чтобы вы были моей?

– Быть вашей? Не понимаю, сударь, ведь я честная девица.

– Нисколько в этом не сомневаюсь. Но, осчастливив меня, вы ею и останетесь. Не доставляйте же мне лишних мучений, я должен знать свою судьбу немедленно.

– Мне остается ответить только одно – можете приходить ко мне когда захотите.

– А когда вы бываете одна?

– Одна? Этого никогда не случается.

– Ну хорошо, пусть при вашей матушке, мне безразлично. Конечно, если она будет вести себя благоразумно и сделает вид, что ничего не замечает. Тогда я буду давать вам каждый раз по сто дукатов.

– Вы или сумасшедший, или совершенно не знаете меня.

Произнеся эти слова, она вышла на сцену. Я же отправился рассказывать Терезе о нашем разговоре.

– Предложи сто дукатов прямо матери, – посоветовала мне Тереза, – а если она откажется, забудь про них обеих и поищи удачи в другом месте.

Я возвратился в уборную Редегонды, где оставалась ее мать, и начал безо всяких околичностей:

– Добрый вечер, синьора. Я влюбился в вашу дочь, но пробуду здесь всего неделю. Приглашаю вас вместе с нею ко мне ужинать, но с условием, что вы будете снисходительны. Я заплачу вам сто цехинов, и при желании вы сможете совершенно разорить меня.

– Сударь, понимаете ли вы, с кем говорите? Ваша наглость просто поразительна. Советую навести справки о поведении моей дочери и в будущем избавить меня от подобных предложений.

– Прощайте, синьора.

– Прощайте, сударь.

Выходя из комнаты, я встретился с Редегондой и передал ей весь разговор слово в слово. Она лишь рассмеялась.

– Правильно ли я поступил?

– Скорее всего, да. Но если я вам небезразлична, все-таки приходите ко мне.

– Вы можете еще передумать?

– А почему бы нет? Кто знает?

– Но одна надежда лишь иссушает. По-моему, лучше сказать все с откровенностью.

Раздосадованный и твердо решившись не говорить более с этой странной особой, я отправился ужинать к Терезе и провел у нее три восхитительных часа. На следующий день мне надо было многое написать, и я не выходил из дому.

Только к вечеру явилась с визитом юная Кортичелли в сопровождении матери и брата. Она пришла просить, чтобы я сдержал слово и защитил ее от ее антрепренера, не желавшего поставить ее в па-де-де.

– Приходите утром к завтраку, – ответил я, – и вместе поговорим с вашим евреем. Конечно, если он соизволит явиться.

– Я очень люблю вас за это. А можно мне побыть еще недолго?

– Сколько захочется. Только я вынужден просить вас обойтись без моего общества, так как мне нужно закончить несколько писем.

Я распорядился, чтобы Коста подал им ужин. Написав письма, я решил развлечься, усадил малютку рядом с собой и принялся шутить с нею, поостерегшись, однако, вызвать неудовольствие матери. Неожиданно в наши забавы, к немалому моему удивлению, вмешался ее братец.

– Тебе нечего здесь делать, ты не девица.

В ответ на мои слова маленький негодяй показал свой пол, но столь непристойным образом, что сестра его, сидевшая у меня на коленях, расхохоталась и убежала к матери, которая в благодарность за добрый ужин оставалась в глубине комнаты. Я поднялся и, отвесив сему наглецу пощечину, спросил у его матери, зачем она привела этого бесстыдника.

– Но ведь правда он красивый мальчик? – отвечала сия низкая женщина.

Дабы вознаградить мальчишку за пощечину, я дал ему дукат и, чувствуя отвращение, велел всем уходить. Я лег спать, посмеиваясь над случившимися приключениями и удивляясь развращенности матери, которая опускается до того, что толкает собственного сына в пучину самого отвратительного из пороков.

На следующее утро я пригласил к себе еврея. Кортичелли приехала опять с матерью, а через несколько минут явился и сам директор. Изобразив ему обиды юной танцовщицы, я зачитал подписанный им контракт и вежливо предупредил, что смогу найти средства заставить его соблюдать взятое обязательство. Сей потомок Иуды отговаривался разными причинами, но в конце концов, убежденный доводами Кортичелли, обещал в тот же день поговорить с распорядителем балетов и присовокупил, что надеется удовлетворить его превосходительство, как он назвал меня, хотя это, впрочем, редко может служить доказательством искренности, особенно у евреев.

Обедать я отправился вместе с аббатом Гамой к маршалу Ботте. Там я познакомился с английским поверенным кавалером Маном, бывшим в то время идолом всей Флоренции. Сей необычайно богатый человек отличался умом, вкусом, любовью к изящным искусствам и, несмотря на свое английское происхождение, изысканностью манер. Кавалер пригласил меня обедать и с предупредительностью просил Терезу вместе с мужем и братом почтить его своим присутствием. Когда мы разъезжались, Тереза сказала, что все время думала обо мне.

– В каком смысле? – поинтересовался я.

– Я обещала Редегонде заехать за ней, чтобы свезти к себе ужинать. А о том, чтобы проводить ее домой, можешь позаботиться ты. Приезжай к ужину и оставь у ворот свою карету. Остальное получится само собой. Пробудешь с нею лишь несколько минут, но и это уже кое-что. Сделав первый шаг, можно довести все до желанного конца.

В девять часов я был у Терезы. Меня приняли как неожиданного гостя. Я сказал Редегонде о своем удовольствии встретиться с нею, а она ответствовала, что уже не надеялась на это. За ужином ни у кого не было аппетита, исключая Редегонду, которая много смеялась всем рассказанным мною историям.

После ужина Тереза спросила у прекрасной пармезанки, не послать ли за портшезом, или же она поедет в моей карете.

– Если кавалер согласен услужить мне, в портшезе нет надобности.

Ответ ее показался мне столь благоприятным, что я уже не сомневался в своем счастии. Все пожелали друг другу доброй ночи, она взяла меня под руку, слегка сжав ее. Мы спустились вниз, и она села в карету. Я последовал за нею, но нашел место уже занятым.

– Кто здесь? – воскликнул я.

Редегонда рассмеялась и ответила:

– Это же моя матушка.

Со мной сыграли шутку, но у меня не хватило духу отвечать тем же. От неожиданности человек теряет голову и на мгновение лишается всех способностей рассудка. Оскорбленное самолюбие уступает место лишь гневу.

Когда мы подъехали к дому, в ответ на приглашение матери подняться я ответил отказом, ибо чувствовал, что при малейшем с ее стороны противоречии надаю ей пощечин. Рассерженный и возбужденный как морально, так и физически, решил я отправиться к Кортичелли, не сомневаясь в ее уступчивости. У них все уже спали. Я постучал и в ответ на вопрос назвал себя. Дверь отворилась, я вошел в темноту. Синьора Лаура сказала, что зажжет сейчас свечу, и добавила, что, если бы я предупредил, она ждала бы меня, несмотря на холод. Мне показалось, будто я попал в ледник. Потом раздался смех малютки, и, осторожно приблизившись к постели, я, к своему удивлению, нащупал несомненные признаки мужеского пола. То был ее братец. Тем временем мать зажгла свет, и я увидел, что девица закуталась в одеяло до самого подбородка, поскольку, так же как и брат, была совершенно голая. Несмотря на всю свою снисходительность, я почувствовал отвращение к сей мерзости и спросил у ее матери:

– Зачем вы позволяете это ужасное совмещение?

– А что тут страшного? Ведь они брат и сестра.

Мальчишка перебежал на постель матери, а маленькая капризница заявила мне, что между ними нет ничего плохого, и если я желаю, чтобы она спала одна, то должен купить ей кровать. Все это, сказанное с вызывающей наивностью и на болонском жаргоне, заставило меня от души расхохотаться. Речь ее сопровождалась жестами, и благодаря этому обнажилась половина ее прелестей, в которых я не нашел ничего достойного внимания. Однако же было предопределено, что меня околдует ее кожа – единственное ее достоинство.

Будь она одна, я незамедлительно воспользовался бы ею, однако присутствие матери и охальника-братца удерживало меня; я опасался сцен, кои попусту лишь портили бы мне кровь. Отсчитав десять дукатов на покупку кровати, я пожелал ей доброй ночи и ушел.

На следующий день я все утро провел в галерее кавалера Мана, содержавшей жемчужины живописи, скульптуры, мозаики и резного камня, а оттуда поехал к моей Терезе, дабы рассказать ей о своем вчерашнем конфузе. Она много смеялась, и я тоже присоединился к ней, несмотря на некоторую досаду, от коей не могло освободиться мое самолюбие.

– Ты должен утешиться, мой друг, – сказала она, – да и замену будет найти не столь уж трудно.

– И зачем только ты вышла замуж!

– Этого уже не поправишь. Послушай, тебе все равно не обойтись без женщины. Возьми Кортичелли, в конце концов, она не хуже любой другой и не заставит упрашивать себя.

Возвратившись домой, я застал аббата Гаму, которого я приглашал обедать, и он спросил, не пожелаю ли я взять на себя комиссию португальского двора во время предстоящего в Аугсбурге конгресса[179]. К сему он присовокупил, что осторожное ведение предложенного дела обеспечит мне в Лиссабоне любые блага. «Я готов сделать все, что в моих силах», – был мой ответ. Вечером в опере я говорил с балетмейстером и танцовщиком, занятым в па-де-де, а также с директором-евреем. Сей последний повторил свое обещание удовлетворить мою протеже через три-четыре дня. Приехавшая Кортичелли рассказала, что ей уже привезли кровать и она ждет меня к ужину. Я согласился и после театра отправился туда.

Мать ее, не сомневаясь в моем кредите, заказала у трактирщика превосходный ужин на четыре персоны и несколько бутылок лучшего флоренского. Мои сотрапезники, не имевшие привычки к хорошему столу и винам, ели каждый за четверых и напились допьяна. Затем мать и сын без церемоний улеглись спать, а маленькая шалунья пригласила меня последовать их примеру. Я и сам стремился к этому, но в то же время и побаивался, ибо, несмотря на изрядный холод, комната была не топлена. Кроме того, девица покрывалась лишь одним тонким одеялом, и меня пугала возможность сильной простуды. Я слишком заботился о своем здоровье, чтобы подвергать себя таковой опасности, а посему ограничился лишь тем, что посадил ее на колени, и после небольшой увертюры она уступила моим чувствам, стараясь показать, будто мне досталось ее целомудрие. Я не стал возражать, ибо мало заботился о сем предмете.

Повторив дозу трижды или четырежды, я дал ей пятьдесят цехинов и велел купить пикейное одеяло[180] на вате, а в следующий раз зажечь большую жаровню.

Утром я получил из Гренобля крайне интересное для меня письмо. Г-н де Вальанглар сообщал, что очаровательная Роман отправилась вместе с тетушкой в Париж, дабы мог осуществиться мой гороскоп. И ведь только от меня зависело взять себе в жены самую красивую женщину Франции! Тогда вряд ли она сделалась бы любовницей Людовика XV. Судьба ее определилась лишь моим капризом написать в гороскопе о том, что судьба ждет ее в Париже.

К вечеру я отправился в театр. Моя Кортичелли была уже там. Все остальные танцовщицы смотрели на меня с пренебрежением, ибо видели, что место уже занято. Но моя новая фаворитка, довольная своим успехом, поглядывала с ласковостью, безмерно ее украшавшей. После театра нас ждал у нее дома ужин, большая жаровня и теплое одеяло. Мать показала все покупки дочери и пожаловалась, что та не озаботилась одеть брата. Я осчастливил ее, дав несколько луидоров.

Улегшись в постель, я не обнаружил у моей красавицы ни влюбленности, ни страсти, а лишь игривость и склонность к подшучиванию. Однако умением рассмешить и своей полной уступчивостью она сумела покорить меня. Уходя, я подарил ей часы и обещал прийти ужинать на следующий день, когда она должна была танцевать свое па-де-де. Ради этого я поехал в театр, но, к своему великому удивлению, опять увидел ее только в кордебалете.

За ужином она была безутешна и со слезами просила отомстить за полученное оскорбление. Дабы успокоить ее, я обещал непременно проучить обманщика. Проведя с нею несколько часов, я возвратился к себе, твердо решив доставить еврею неприятные четверть часа. Поэтому, проснувшись утром, сразу же послал Косту пригласить его ко мне. Но невежа ответил ему, что знает о моих намерениях и не собирается приходить, а Кортичелли, хотя и не была занята в этом балете, будет танцевать в каком-нибудь другом.

Я был возмущен, однако счел необходимым притвориться и лишь рассмеялся. Но приговор ему был произнесен – итальянец никогда не забывает о мести, ибо для него это есть истинно божественное наслаждение. Я позвал Дюка и рассказал ему об этом, добавив, что сочту себя обесчещенным, если не смогу отомстить, и только он может доставить мне удовольствие и угостить палкой сего мерзавца.

На следующий день Дюк сказал, что, ни у кого не спрашивая, узнал, где находится дом еврея, и выследил его самого. «Сегодня я буду неотступно ходить за ним и выведаю, в котором часу он возвращается. А завтра вы узнаете все остальное».

Утром, когда Коста подавал мне халат, испанец вошел с самым спокойным видом и, едва мы остались одни, сказал: «Дело сделано. Еврей, вместо того чтобы бежать после первого же удара, бросился на землю и стал кричать.

Я слегка погладил его, но, слыша, что бегут люди, скрылся. Не знаю, остался ли он жив, но раза два я ему крепко стукнул по голове. Теперь-то он уже наверняка забудет про танцы».

Его шутливый тон не развеселил меня, ибо дело оборачивалось самым серьезным образом.

Еврей встал с постели только через несколько дней, и то с большим пластырем на носу. Хотя все это приписывали мне, но за отсутствием других доказательств, кроме туманных подозрений, дело вскоре было забыто. Однако Кортичелли, вне себя от радости и нимало не заботясь об осторожности, говорила утвердительно, что это я отомстил за нее, и требовала от меня публичного сему подтверждения. Я, конечно, никак не согласился, ибо таковое легкомыслие могло привести меня на виселицу.

Развлекаясь подобным образом во Флоренции, я совсем не собирался уезжать в ближайшее время. Но однажды Ваннини принес письмо, оставленное кем-то для меня. Я при нем же вскрыл его и обнаружил вексель в двести флорентийских экю на банк Сассо-Сасси. Ваннини посмотрел и сказал, что все составлено правильно. Я стал читать письмо и с удивлением увидел подпись Карла Иванова.

Он писал из почтовой гостиницы в Пистойе и сообщал, что, будучи в стесненных обстоятельствах и совершенно без денег, открылся одному англичанину, ехавшему из Флоренции в Лукку, и тот великодушно подарил ему вексель на двести экю с оплатой предъявителю. «Я опасаюсь ехать за этими деньгами во Флоренцию, где меня могут арестовать по причине злополучной истории, случившейся в Генуе. Поэтому умоляю вас сжалиться надо мной, получить эти деньги и переслать их мне, чтобы я мог заплатить хозяину и выехать».

На первый взгляд услуга, о которой просил сей несчастный, казалась очень простой, но тем не менее могла скомпрометировать меня, поскольку, если бы даже вексель и не оказался фальшивым, я заявил бы тем самым о своих отношениях с человеком, имя коего попало в газеты. В сих затруднительных обстоятельствах я принял решение самолично возвратить ему вексель. Отправившись на почту, я взял лошадей и приехал в Пистойю. Хозяин гостиницы проводил меня до комнаты мошенника и оставил нас наедине.

Мне понадобилось не более трех минут, чтобы сказать о моем знакомстве с банкиром Сасси, которое не позволяет мне иметь какие-либо отношения хоть сколько-нибудь сомнительного свойства. «Советую вам отдать эту бумагу хозяину, чтобы он получил деньги и принес вам». – «Я последую вашему совету», – отвечал он, после чего мне оставалось только возвратиться во Флоренцию.

Я уже забыл об этом деле, когда через день ко мне пришел синьор Сассо-Сасси и тот самый хозяин гостиницы из Пистойи. Банкир показал вексель и сказал, что человек, приславший его мне, оказался обманщиком, – во-первых, он написан рукой вовсе не англичанина, да и сам лорд не имеет в его банке никаких денег. «Но хозяин гостиницы, – добавил он, – принял вексель, и русский сразу же уехал. Зная, что вексель получен от вас, потерпевший желает получить свои двести экю».

В ответ я подробно описал Сасси всю эту историю и показал ему письмо мошенника, позвав доктора Ваннини, который подтвердил мои слова. Тогда банкир, обратившись к пистойскому трактирщику, сказал, что несправедливо требовать от меня возмещения. Но тот не отступался и даже осмелился намекнуть, будто я заодно с русским. Возмутившись, я схватился за трость, но благодаря банкиру, который удержал меня, наглец скрылся, не получив заслуженного.

«Право на вашей стороне, – сказал синьор Сасси, – и лучше не обращать внимания на сего беднягу. Он просто вне себя от горя». Затем банкир подал мне руку и ушел.

На следующий день начальник полиции, который во Флоренции называется аудитором, прислал мне записку с просьбой явиться к нему.

Будучи иностранцем, я должен был считать это формальным вызовом и повиновался. Он принял меня с безупречной вежливостью, но сразу же объявил, что следует возвратить трактирщику двести экю, поскольку сей последний никогда не взял бы вексель, если бы не видел оного в моих руках. Я возразил, что можно требовать уплаты, лишь почитая меня сообщником мошенничества. Вместо того чтобы ответить на мое справедливое замечание, он лишь повторил о необходимости возвратить деньги. «Синьор аудитор, я никогда не сделаю этого». Он поклонился, взявшись за звонок, и я вышел. От него я отправился к банкиру и рассказал об этом разговоре. Синьор Сасси был крайне удивлен и по моей просьбе сам пошел к полицейскому, дабы попытаться убедить его в моей невиновности.

Рано утром следующего дня из полиции принесли письмо аудитора, в коем сей лицеприятный чиновник сообщал, что, поскольку обстоятельства дела не позволяют ему принудить меня к платежу, он почитает своим долгом воспретить мне дальнейшее пребывание во Флоренции, которую я обязан покинуть в течение трех дней.

Я взял листок бумаги и написал: «Ваше решение несправедливо, но оно будет в точности исполнено». Затем сразу же велел складывать вещи и готовиться к отъезду. Оставшиеся три дня были проведены за развлечениями у Терезы. Я также сделал визит любезному кавалеру Ману и обещал Кортичелли приехать за ней Великим постом и взять с собой в Болонью.

В эти дни аббат Гама не покидал меня и выказал себя истинным моим другом. Да и весь мой отъезд обратился в настоящий триумф – накануне маркиз Ботта дал в мою честь великолепный обед на тридцать персон, где были все флорентийские знаменитости.

Я целый день посвятил любезной моей Терезе, но не имел возможности остаться с нею наедине даже на минуту, дабы получить последнее утешение, в котором она несомненно не отказала бы мне и которое до сегодняшнего дня оставалось бы сладчайшим воспоминанием. Мы обещали часто писать друг другу и поцеловались так, что муж ее, верно, совершенно потерял покой. На следующее утро я уехал и через тридцать шесть часов был в Риме.

– Ну, это лишь увлечение, – возразил он со смехом. – Она никуда не денется, если ты будешь жить с нами.

Я дал уговорить себя и обещал ему переехать на следующий день. Затем мы вышли, чтобы насладиться воздухом Рима.

Брат представил меня синьоре Керубини. Я увидел поставленный на широкую ногу дом, где был принят в согласии с римскими обычаями. Хозяйка показалась мне привлекательной, а дочери ее даже более того. К сожалению, всяческого рода обожателей было свыше всякой меры и повсюду раздражавшая меня мишурная роскошь. Девицы, одна из которых красотою не уступала Амуру, в обращении следовали образцам утрированной вежливости. Мне задали интересный вопрос, и я отвечал так, что за ним следовало ожидать второго, но никого сие не заботило. Впрочем, это нимало меня не обескуражило. Я приметил, что значимость того, кто представил меня, принижала мое достоинство, и когда услышал от какого-то аббата: «Это брат Казановы», то повернулся и сказал:

– Вы изволили неверно выразиться. На самом деле Казанова – мой брат.

– Это одно и то же.

– Никоим образом, господин аббат.

Тон моего ответа обратил внимание другого аббата, который заметил:

– Сударь совершенно прав. Это совсем другое дело.

Принявший мою сторону был знаменитый Винкельман, с коим завязались у меня после сего дружественные отношения. К несчастию, через двенадцать лет его зарезали в Триесте.

Пока я разговаривал с ним, приехал кардинал Александр Альбани. Он был почти совершенно слеп. Винкельман представил меня, и кардинал многое наговорил, не сказав, по сути, ровно ничего. Когда он узнал, что я тот самый Казанова, который бежал из Свинцовой тюрьмы, то имел глупость довольно неучтиво выразить удивление моей смелости приехать в Рим, где по первому требованию венецианских инквизиторов меня вышлют из города. Раздраженный его неуместными словами, я отвечал с достоинством:

– Ваше преосвященство не должны судить о моей смелости по приезду в Рим, где мне нечего опасаться. Но всякого разумного человека должна поразить дерзость инквизиторов, если бы они забылись настолько, что потребовали бы для меня ordine santissimo[181], ибо навряд ли могли бы они объяснить, за какие преступления лишили меня свободы.

Эта отповедь заставила его преосвященство умолкнуть. Ему стало стыдно, что, приняв меня за глупца, сам оказался в моей роли. Через несколько минут я ушел и уже никогда более даже не приближался к этому дому. Аббат Винкельман вышел вместе со мною и братом и, сопроводив до гостиницы, сделал мне честь остаться к ужину. Винкельман являл собой как бы второй том славного аббата Вуазенона. Утром следующего дня он зашел за мной, и мы отправились на виллу Альбани к кавалеру Менгсу, который жил там в то время, занятый росписью плафонов.

Хозяин гостиницы Ролан, знавший моего брата, явился ко мне с визитом, когда мы ужинали. Он был авиньонцем и любил роскошную жизнь. Я сказал ему, что должен переехать от него к своему брату, но весьма сожалею об этом, потому что влюбился в его дочь, хотя говорил с ней всего несколько минут, а видел одно только лицо.

– Так вы, верно, видели ее в постели?

– Совершенно справедливо. И мне хотелось бы посмотреть, какого она роста. Не угодно ли вам на минуту позвать ее сюда?

– Охотно.

Она поднялась к нам, довольная тем, что ее призвал отец. Я увидел тонкую талию, те же прелестные глаза-карбункулы и красивое лицо, но все-таки впечатление было совсем другим, нежели тогда, при едва мерцавшем свете. Зато она пришлась по вкусу бедному моему брату и обратила его в своего раба. Он женился на ней и через два года отвез в Дрезден. Пять лет спустя мне довелось видеть ее с прелестной куколкой на руках. Она умерла от чахотки после десяти лет замужества.

Я застал Менгса на вилле Альбани. Это был человек, неутомимый в своем искусстве, и, кроме всего прочего, превеликий оригинал. Он учтиво принял меня и объявил, что счастлив дать мне приют в своем римском доме, куда надеется возвратиться через несколько дней со всем семейством. Вилла Альбани поразила меня. Кардинал Александр ради удовлетворения своей страсти к древностям построил сей дворец из одних только античных камней, не говоря уже о всех вазах и статуях, равно как и пьедесталах для них. Сам он был воистину хитрым греком и притом совершеннейшим знатоком древностей. Благодаря сему кардинал сумел за сравнительно небольшие деньги возвести истинное чудо архитектуры. Весьма часто, подобно Дамасиппу, приобретал он в долг и потому нимало не разорял себя. Любому монарху подобная вилла стоила бы пятьдесят миллионов.

Поелику не мог он добыть античных плафонов, приходилось расписывать оные. Менгс, несомненно, был величайшим живописцем и к тому же трудолюбивейшим человеком своего времени. Смерть его в самом расцвете жизни явилась невосполнимой утратой, ибо лишила искусство множества превосходных творений. Брат мой так и не сумел сделать что-нибудь достойное своего великого учителя.

Менгс возвратился в Рим, и я обедал у него. С ним жила его сестра, очень некрасивая, но добрая и наделенная способностями девица. Она была безумно увлечена моим братом, и, судя по всему, пыл ее оставался неутоленным. Когда она с ним разговаривала, а случалось это всегда, коль скоро она находила тому возможность, Джованни имел обыкновение не смотреть в ее сторону.

Она в совершенстве владела искусством писать миниатюры и схватывала сходство с поразительной верностью. Часто говорила она мне про моего брата, хотя и знала о его неприязни к ней, и однажды сказала, что если бы он не был самым неблагодарным из людей, то, конечно, не стал бы пренебрегать ею. Я не стал любопытствовать, какие права может она заявить на его признательность.

Жена Менгса отличалась красотой, учтивостью и соблюдением всех обязанностей заботливой матери и послушной супруги, хотя навряд ли питала она к нему чувство любви, поскольку трудно было отыскать менее приятного человека. Упрямый и жестокосердный, он всякий раз, когда они обедали вместе, не вставал из-за стола трезвым. Зато вне дома являл собой образец благочиния и пил одну лишь воду. Жена его с покорностью служила ему моделью для всех нагих фигур. Когда я однажды говорил ей о тех беспокойствах, коим она подвергает себя, занимаясь сим тягостным делом, она объяснила это требованием ее духовника, который утверждал, что если муж возьмет для натуры другую женщину, то воспользуется ею ради услаждения плоти и грех сей ляжет на жену.

При въезде в Карильяно я увидел экипаж, который запрягали парой лошадей. Я вышел из кареты и услыхал, как меня окликнули. К моему великому удивлению, в экипаже оказались красивая молодая особа и синьора Диана, примадонна герцога Кассаро, задолжавшая мне триста унций. Она сказала, что направляется в Рим и была бы рада ехать вместе.

– Мы проведем ночь в Пиперно, не правда ли, сударь?

– Нет, сударыня, я не собираюсь делать до самого Рима ни одной остановки.

– Но ведь мы все равно приедем туда завтра.

– Совершенно верно. Дело в том, что я намного лучше сплю в своем экипаже, чем в ужасных постелях на постоялых дворах.

– Зато я боюсь путешествовать ночью.

– Что ж, сударыня, встретимся тогда в Риме.

– Это просто жестоко. Вы же видите, со мной только дурак-лакей и камеристка, которая нисколько не храбрее меня. Кроме того, сейчас так холодно, а у меня совершенно открытая карета. Лучше я поеду в вашей.

– Но к сожалению, я не могу пригласить вас. Место занято моим старым секретарем, который позавчера сломал себе руку.

– Ну тогда, может быть, вы согласитесь отобедать со мной в Террачине. Мы поболтаем.

– Охотно, сударыня.

Нас превосходно накормили в этом крошечном городке, расположенном на самой границе папского государства. До Пиперно мы добрались только поздно ночью, и примадонна возобновила свои просьбы не выезжать до утра. Однако, несмотря на молодость и красоту, слишком светлая и чрезмерно полная, она не соблазняла меня. Зато камеристка – очаровательная брюнетка, стройная, с округлыми формами и живым взглядом, в сильнейшей степени возбуждала мои желания. Неясная надежда овладеть ею сделала меня более сговорчивым, и я обещал синьоре разделить с ней ужин.

По приезде в Пиперно я улучил минуту и шепнул юной брюнетке, что, если она позволит побыть с нею, я останусь. Камеристка согласилась, и в доказательство мне было позволено насладиться таким залогом, который обычно означает полную капитуляцию. После ужина я проводил дам в отведенную для них комнату и пожелал им доброй ночи, запомнив при этом, какая постель досталась моей красавице. Через четверть часа я вернулся и, найдя дверь незапертой, полагал дело уже сделанным. Однако же, приблизившись, я почувствовал вместо аппетитной субретки саму синьору. Вероятно, юная мошенница рассказала обо всем хозяйке, и та решила занять ее место. Ошибиться было невозможно – хотя глаза и не могли мне помочь, но зато руки давали неопровержимое свидетельство. В минуту у меня возникли две противоположные мысли: лечь в постель и воспользоваться той и другой или незамедлительно уехать. Я избрал последнее. Разбудив Дюка и сделав ему нужные распоряжения, я оделся и в скором времени уже катил в карете, посмеиваясь над недоумением моих обманщиц. В Риме я три или четыре раза издали видел синьору Диану. Мы раскланивались, но молча. Если бы можно было надеяться получить от нее обратно четыреста луидоров, я взял бы на себя труд сделать ей визит. Но я хорошо понимал, что королевы кулис – самые безнадежные должницы на всем свете.

В Турине я поселился в частном доме, где уже обосновался дожидавшийся меня аббат Гама. Несмотря на прочитанную им проповедь о бережливости, я снял весь первый этаж, где были самые лучшие комнаты. Касаясь наших дипломатических дел, аббат сказал, что в мае я получу верительные грамоты и тогда он сообщит о дальнейших действиях. Сия комиссия весьма льстила мне, и я отвечал, что буду готов прибыть в Аугсбург к тому времени, когда там соберутся министры противостоящих держав.

Договорившись с хозяйкой дома относительно моего стола, я вышел и заглянул в кофейню, чтобы посмотреть газеты. Первым человеком, которого я увидел там, был маркиз Дезармуаз, мой савойский знакомец. Он без промедления сообщил, что азартные игры здесь запрещены и что известные мне по Эксу дамы будут в восторге от моего появления. Сам он жил игрой в триктрак, хотя в этой игре талант куда важнее удачи и при одинаковой фортуне выигрывает тот, кто лучше рассчитывает.

Мы отправились прогуляться по прекрасной аллее, шедшей к крепости, и там я заметил множество особ изрядной красоты. Турин – один из тех городов Италии, где прекрасный пол обладает всеми мыслимыми прелестями. Но зато и полиция отличается здесь жесточайшей строгостью. Город небольшой и густонаселенный, на каждом шагу попадаются шпионы. Вследствие сего пользоваться хоть какой-то свободой можно лишь с крайними предосторожностями и только через посредство проворных своден, которым приходится хорошо платить, ибо им грозит варварское наказание. Здесь не допускают ни публичных женщин, ни содержанок, что весьма по вкусу замужним. Легко представить, сколь велики в этом городе сила и игра страстей и сколь рьяно ищут они иных выходов. Среди привлекших мое внимание красавиц одна сразу же пленила меня. Я спросил о ней Дезармуаза, знавшего их всех.

– Это знаменитая Лия, неприступная еврейка, которая отражает самых ловких туринских соблазнителей. Отец ее – известный барышник, и познакомиться с ней не составляет особого труда. Но впрочем, это совершенно бесполезно.

Однако чем более затруднительным почиталось предприятие, тем сильнее возникало во мне желание попытать счастья.

– Отведите меня к ней, – потребовал я у Дезармуаза.

– Как вам угодно.

Я пригласил его к обеду, и мы отправились в гостиницу, встретив по дороге Зероли и еще двоих или троих из компании, знакомой мне по Эксу. Мы обменялись взаимными учтивостями; но я не желал связывать себя и раскланялся с ними под предлогом срочного дела. После обеда Дезармуаз свел меня к отцу-барышнику. Я спросил, нет ли у него хорошей верховой лошади. Он позвал мальчика, и пока давал ему распоряжения, появилась его очаровательная дочь. Она была просто ослепительна. Я дал бы ей не более двадцати двух лет. Гибкая талия, изумительные волосы глубокой черноты, кожа, сравнимая лишь с лилиями и розами, глаза непревзойденной красоты, полные живости и огня, длинные ресницы и брови столь совершенного изгиба, что казалось, они бросают вызов всем, кто осмелился бы только подумать о завоевании сего невиданного еще средоточия прелестей.

Погрузившись в созерцание этой необыкновенной особы, я даже не заметил стоявшего передо мной коня. Все-таки мне пришлось осмотреть его, изобразив знатока,– я ощупал у него ноги и посмотрел зубы, а потом велел проехаться на нем, чтобы видеть, каков аллюр[183] при шаге, рыси и галопе. Я сказал еврею, что зайду на следующее утро сам попробовать, как животное ходит под седлом. Это был красивый серый конь в яблоках, и стоил он сорок пьемонтских пистолей, то есть почти сто цехинов.

– Это сама покорность, – обратилась ко мне Лия, – а на иноходи не уступит никакой другой лошади.

– Значит, синьорина, вы уже ездили на нем?

– И не один раз, сударь. Если бы мы были богаты, я никогда не согласилась бы продать его.

– Я куплю его только с тем условием, чтобы вы проехались на нем при мне.

Она покраснела.

– Доставь господину удовольствие, – сказал ей отец.

Получив согласие, я обещал прийти на следующий день в девять часов и, как нетрудно догадаться, не заставил себя ждать. Лия встретила меня уже в костюме для верховой езды. Что за тело! Какие формы Венеры Каллипиги![184] Я был окончательно покорен. Для нас были приготовлены две лошади. Она вспрыгнула на свою с легкостью и грацией опытного берейтора[185]. Мы совершили довольно продолжительную прогулку. Конь шел весьма хорошо, но разве это занимало меня! Мои глаза и мысли сосредоточивались на ней одной. Прощаясь, я сказал:

– Очаровательная Лия, я покупаю этого коня с единственной целью сделать вам подарок, но если вы не примете его, то сегодня же покидаю Турин. У меня нет никаких других условий, кроме одного: чтобы вы ездили на нем, когда я попрошу вас об этом.

Видя по лицу ее благоприятное впечатление от моих слов, я сказал, что останусь в Турине шесть недель, что влюбился в нее с первого взгляда еще на променаде[186] и что покупка лошади – лишь предлог, дабы иметь возможность изъяснить ей свои чувства. Она отвечала с большой скромностью, что мое дружеское к ней расположение крайне лестно для нее и столь щедрый подарок совершенно излишен, ежели я забочусь о взаимности. «Ваше условие чрезвычайно приятно для меня, – продолжала она, – и не сомневаюсь, отец будет доволен, если я соглашусь. Единственная моя просьба – сделайте сей подарок при нем и повторите свое условие».

Я чувствовал себя на верной дороге, и даже с большей легкостью, чем можно было предположить. Отец ее, звавшийся Моизом, нашел таковую сделку вполне выгодной, похвалил дочь и, получив сорок пистолей, написал мне квитанцию, после чего просил сделать им честь приехать на следующий день завтракать. Именно это мне и было нужно. Утром Моиз принял меня с величайшей обходительностью, а Лия сама сказала, что если я хочу прокатиться, то она переоденется в одно мгновение.

– Мы выедем в другой раз, милая Лия. Сегодня же я хочу иметь удовольствие наслаждаться вашим обществом в этом доме.

Но отец, жадный, как все его соплеменники, предложил мне купить очень красивый фаэтон[187] с двумя превосходными лошадьми.

– Вы можете сегодня показать их господину, – предложила Лия, которая, возможно, заранее сговорилась с отцом.

Моиз сразу вышел, чтобы распорядиться заложить экипаж.

– Я согласен посмотреть, но не собираюсь покупать его за отсутствием надобности.

– В нем вы сможете ездить на прогулки с дамой вашего сердца.

– То есть с вами. Но может быть, вы не согласитесь?

– Почему же нет? Можно поехать за город, в окрестности Турина.

– Хорошо, я посмотрю.

Явился отец, и мы спустились вниз. Экипаж и лошади понравились мне, о чем я и сказал Лии.

– Прекрасно! – воскликнул Моиз. – Все это стоит лишь четыреста цехинов, но после Пасхи я отдам не меньше чем за пятьсот.

Затем Лия садится в седло, и мы целый час скачем по полям. Возвратившись, я сказал Моизу, что дам ответ завтра.

Он исчез, а мы с Лией поднялись наверх. Когда мы вошли в комнату, я сказал ей:

– Все это, моя дорогая, несомненно стоит четырехсот цехинов, и завтра я с превеликим удовольствием отсчитаю их, но при тех же условиях, что и вчера. И, кроме того, еще одно – я получу от вас все, на что может рассчитывать нежная и неразделенная любовь.

– Вы говорите прямо, и надобно отвечать вам точно так же. Я честная девица и не продаю себя.

– Ошибаетесь, прекрасная Лия. Все женщины, честные они или нет, продаются. Когда у мужчины есть время, он расплачивается ежеминутным вниманием. Если он торопится, как, например, я, приходится обращаться к подаркам и даже к деньгам.

– Такой мужчина очень неловок, для него будет лучше, если он выждет, пока чувство докажет свою глубину непрестанным вниманием.

– Это было бы для меня верхом наслаждения, но, к несчастью, я очень спешу.

При этих словах вошел отец, и я сказал ему, что если не смогу быть на следующий день, то приеду послезавтра, тогда и поговорим о фаэтоне. По всей видимости, Лия сочла меня за мота, достойного дурацкого[188] колпака, и пожелала получить, кроме лошади, еще и фаэтон.

Я же легко согласился рискнуть ста цехинами, но дальше сего моя бескорыстная щедрость не распространялась.

Я решил приостановить свои визиты и посмотреть, как она договорится с отцом. Особенно рассчитывал я на алчность еврея, который должен был рассердиться, что дочь не смогла уговорить меня. Пришлось бы ей отдаться мне ради этого или нет, было для него, по всей видимости, совершенно безразлично. Я не сомневался, что они явятся ко мне первыми.

В следующую субботу я встретил прекрасную еврейку на променаде. Мы оказались достаточно близко друг от друга, и я смог подойти к ней как бы ненароком, тем более что она выжидательно смотрела на меня.

– Что-то господина больше не видно? Приезжайте ко мне завтракать, иначе я верну вам лошадь, – сказала она.

Я обещал утром быть у нее.

Естественно, я сдержал слово. Завтрак прошел почти наедине, поскольку сидевшая с нами ее тетка оставалась только ради приличия. Встав от стола, мы решили прогуляться верхом, и она переоделась при мне, хотя тетка не выходила из комнаты. Поскольку кожаные панталоны были надеты заранее, она лишь сбросила юбки, сняла корсет и надела куртку. При этом я смог увидеть чудную грудь, но сохранял, впрочем, безразличный вид.

Однако плутовка хорошо знала цену моего равнодушия и попросила поправить ей жабо[189], так что рука моя, словно на раскаленных угольях, не смогла удержаться в границах скромности. Когда мы садились на лошадей, явился отец.

– Если желаете купить фаэтон с лошадьми, – сказал он, – я могу сбавить двадцать цехинов.

– После прогулки ваша дочь сможет приказать мне все, что пожелает.

Мы выехали шагом, и Лия рассказала, будто имела неосторожность похвастаться отцу, что может заставить меня купить фаэтон, и если я не хочу поссорить их, должен согласиться.

– Вы можете подарить его мне только после того, как убедитесь в моей любви, – добавила она.

– Любезная Лия, от вас одной зависит мое повиновение. И вы знаете, на каком условии.

– Обещаю ездить с вами на прогулки, куда вы пожелаете, никуда, впрочем, не заходя. Но мне кажется, для вас это совсем неинтересно. Ваше желание недолговечно, это просто каприз.

– Чтобы убедить вас в обратном, я куплю фаэтон и поставлю его в каретное заведение. Но если в течение восьми дней вы не осчастливите меня, я все продам.

– Приезжайте завтра.

– Непременно буду. Но я хочу еще сегодня получить залог вашей благосклонности.

– Сегодня это совершенно невозможно.

– Я поднимусь вместе с вами, и, раздеваясь, вы сможете многим осчастливить меня.

Мы вернулись, и, к своему изумлению, я услышал, как она сразу же объявила отцу, что фаэтон теперь принадлежит мне и осталось только запрячь лошадей. Наверх мы поднялись втроем, и Лия уверенным голосом сказала мне:

– Давайте деньги.

– У меня нет при себе, но я напишу расписку.

– Вот бумага.

Не колеблясь я написал банкиру Запатте, чтобы он выплатил предъявителю триста восемьдесят цехинов. Еврей сразу же отправился за ними, и мы остались наедине.

– Друг мой, доверившись мне, вы заслужили мое сердце.

– Раздевайтесь же скорее.

– Нет, моя тетка дома, дверь не запирается, и она может войти, но я обещаю, что завтра вы будете довольны мною. Все-таки я должна переодеться. Идите в другую комнату.

Я быстро нашел в двери небольшую щель между створками и, забравшись на табурет, прильнул к ней. Прямо перед собой я увидел, как Лия раздевается, сидя на канапе. Она сняла рубашку и полотенцем обтерла сначала груди, а потом ноги, настала очередь панталон, и она осталась голой, как ладонь. В эту минуту одно из ее колец вроде бы случайно упало и закатилось под канапе. Чтобы дотянуться, она вынуждена была стать на колени и наклониться. Потом продолжила обтирание, так что ни одна даже самая малая часть ее прелестного тела не осталась тайной для моего алчного взора. Она, конечно, прекрасно знала, что я оказался свидетелем всего ритуала и какую бурю возбудило это в моем столь легко воспламеняющемся организме. Наконец, когда туалет был окончен и она впустила меня, я обнял ее и сказал:

– Я все видел.

Она изобразила недоверие, но, не обращая на это внимания, я хотел тут же воспользоваться своими законными правами, но вошел проклятый Моиз. Обладая даром зрения, он не мог не видеть, в какое состояние привела меня его дочь, однако же подошел ко мне с изъявлениями благодарности и, протянув расписку в получении денег, сказал:

– Мой дом в полном вашем распоряжении.

Я простился с ним и ушел рассерженный. У меня росло раздражение против Лии, и я решил не видеть ее более. Сладострастные ее позы произвели на меня слишком сильное действие, но гнев – смертельный противник любви.

В Святой четверг с самого раннего утра ко мне явились Моиз и Лия. Я не ожидал этого визита, но принял их самым любезным образом. Во время Святой недели евреи не смеют показываться на туринских улицах, и я предложил им провести три дня в моем доме. Старый мошенник навязывал мне довольно красивое кольцо, и я, сообразив, что на сей раз уговорить их будет не очень трудно, сказал, что приму это кольцо не иначе как из рук самой Лии.

Услышав мой ответ, Моиз улыбнулся, рассчитывая, видимо, что она получит его в виде подарка. Однако я уже поклялся себе не исполнять их ожидания. Отдав должное отменному обеду и ужину, гости отправились в отведенную им прекрасную комнату с двумя кроватями. Я мог бы поместить их в разных местах, чтобы Лия ночевала рядом с моей спальней, и имел бы тогда возможность нанести ей ночной визит. Но я уже слишком много истратил на нее, и меня устраивал только один исход – чтобы она сама пришла ко мне.

На следующее утро Моиз, сославшись на дела в городе, попросил у меня экипаж на весь день и сказал, что к вечеру вернется забрать свою дочь. Я велел заложить лошадей и, когда он уже собирался уезжать, купил за шестьсот цехинов кольцо. Как только отец уехал, я завладел дочерью. В течение всего дня я пользовался ее несравненным телом всеми законными и незаконными способами, и она проявляла не только послушание, но и готовность удовлетворить любые мои желания. Вечером отец нашел ее немного усталой, однако он был доволен мной. Лия надеялась получить кольцо, но я только сказал, что оставляю за собой удовольствие самому привезти подарок к ней домой.

А в пасхальный понедельник мне принесли вызов в полицию.

Это приглашение, не предвещавшее ничего хорошего, сильно удивило и огорчило меня. Не имея возможности уклониться, я велел подать экипаж и отправился в присутственное место викария, директора полиции. Он принял меня, сидя за громадным столом, окруженный стоящими людьми, числом не менее двадцати. Это был мужчина лет шестидесяти, непередаваемо безобразный: огромный нос, наполовину изъеденный язвой, который закрывала черная шелковая повязка, толстые губы и удивительно маленькие кошачьи глазки с густыми, почти совсем седыми бровями. Сей омерзительный тип без промедления обратился ко мне:

– Вы кавалер де Сенгальт?

– Да, это мое имя, и я хотел бы знать, что вам угодно.

– Я призвал вас, чтобы сообщить о приказе покинуть город не позднее чем через три дня.

– Но у вас нет ни малейшего права отдавать подобный приказ, и я уеду, когда мне заблагорассудится.

– Придется силой выставить вас за ворота.

– Как вам угодно. Я не могу сопротивляться силе, но, надеюсь, вы передумаете. Из цивилизованного города не выбрасывают человека, который ничем не нарушил законы и который имеет у банкира сто тысяч франков.

– Все это очень хорошо, но трех дней вполне достаточно, чтобы уложить багаж и привести в порядок дела с банкиром. Советую повиноваться, это приказ короля.

– Если я уеду, то сделаюсь сообщником вашего беззакония, а потому отказываюсь повиноваться. И раз вы упомянули имя короля, я незамедлительно отправляюсь к Его Величеству. Он или опровергнет ваши слова, или же отменит несправедливый приказ.

– По-вашему, король не вправе заставить вас уехать?

– Силой – да, но не правосудием. Точно так же может он лишить меня жизни. Но для этого понадобится палач, так как невозможно принудить меня покончить с собой.

– Вы хорошо рассуждаете, но придется исполнить приказ.

– Рассуждению я учился не у вас, и можете не ждать от меня повиновения.

С этими словами я повернулся и, не поклонившись, вышел. Меня душил гнев, и я был готов открыто сопротивляться полицейской шайке подлого викария. Однако, успокоившись в скором времени, я призвал на помощь всю свою осторожность и, вспомнив о кавалере Раиберти, с которым познакомился у содержавшейся им танцовщицы, отправился к нему за советом. Он был первым чиновником Департамента иностранных дел. Я рассказал ему все обстоятельства и закончил просьбой устроить мне аудиенцию у короля. Этот честный человек рекомендовал обратиться сначала к кавалеру Осорио, занимавшему тогда пост министра иностранных дел и имевшему доступ к королю в любое время. Совет показался мне дельным. Я тотчас поехал к сему вельможе и был принят им с отменной любезностью. Изложив свое положение, я просил поставить обо всем в известность Его Величество и добавил, что считаю распоряжение викария ужасающе несправедливым и покорюсь одной лишь силе. Он обещал исполнить мою просьбу и велел приехать на другой день.

Утром кавалер Осорио встретил меня выражениями самого искреннего расположения и сообщил, что сказал королю и графу Аглие о моем деле и теперь я могу оставаться сколько пожелаю. Этот граф Аглие оказался не кем иным, как тем самым отвратительным викарием. Кавалер сказал, что я должен явиться к нему и он определит мне такой срок, какой я сочту необходимым, чтобы закончить в Турине все свои дела.

– Вы полагаете, здесь нет других дел, кроме как тратить деньги в ожидании инструкций от португальского двора касательно предполагаемого в Аугсбурге конгресса, где я буду представлять Его Величество короля Португалии?

– А вы думаете, сей конгресс состоится?

– В этом никто не сомневается.

– Некоторые считают, что дело кончится одними разговорами. Впрочем, я очень рад быть полезен вам, и мне будет интересно узнать о вашем свидании с викарием.

Я чувствовал себя довольно неуверенно, но сразу же отправился к викарию, радуясь возможности торжествовать свою победу. Однако мне не пришлось насладиться его неудовольствием – люди такого сорта никогда не краснеют. Завидев меня, он произнес:

– Кавалер Осорио уведомил нас, что дела вынуждают вас провести в Турине еще несколько дней. Вы можете остаться, но благоволите сообщить мне, сколько вам еще понадобится времени.

– Как раз этого я совершенно не в состоянии сделать.

– Отчего же, разрешите полюбопытствовать?

– Я ожидаю инструкций португальского двора касательно конгресса, имеющего быть в Аугсбурге, и чтобы определить время моего отъезда, понадобилось бы спрашивать о том Его Величество короля Португалии. Полагаю, что выеду в Париж в течение месяца. Если этот срок окажется недостаточным, я буду иметь честь уведомить вас.

– Вы меня крайне обяжете.

Сделав ему на сей раз реверанс и получив ответный, я вышел и возвратился к кавалеру Осорио, который с улыбкой заметил, что я поймал викария неопределенностью своего срока.

Я покинул Турин в середине мая, получив от аббата Гамы письмо к лорду Стормону, который был назначен полномочным представителем английского короля в Аугсбурге. В своей миссии я должен был действовать согласно с сим благородным островитянином.

– И вам всегда удавалось сопротивляться ему?

– Да, во всех случаях, когда он хотел зайти слишком далеко.

– И долго продолжались эти забавы?

– Целых два года. Мне было тринадцать лет, когда, рассудив, что я уже созрела, он хотел сорвать ягодку. Но я закричала изо всех сил и, выскочив совсем голая из кровати, спаслась у матушки. После этого она уже не разрешала мне спать вместе с ним.

– Вы спали с ним! Как же матушка ваша могла допустить это?

– Она и представить себе не могла, что его любовь преступна. А я, конечно, не подозревала о злом умысле. Мне казалось все, что он делал сам и заставлял делать меня, просто игрой.

– Ну а сокровище-то вам удалось спасти?

– Я сохранила его для своего жениха.

При сих словах сам несчастный влюбленный, который страдал больше от голода, чем от раны, засмеялся. Она подошла и осыпала его поцелуями. Все это привело меня в состояние острейшего возбуждения. Я не мог оставаться равнодушным после столь бесхитростного рассказа и особенно глядя на нее самое, так как она обладала всем, чего можно было желать в женщине. И я почти простил ее отцу несчастную влюбленность, заставившую его забыть о том, что перед ним родная дочь. Когда она провожала меня, я дал почувствовать ей свое состояние, и это развеселило ее. К сожалению, из-за прислуги я был вынужден расстаться с ней. На следующий день утром я написал Дезармуазу, что дочь его решилась ни при каких обстоятельствах не покидать своего возлюбленного, что сей последний ранен совсем легко, что в Шамбери они находятся в безопасности под защитой закона и что, наконец, узнав обо всем случившемся с ними, полагая их весьма подходящими друг другу, я могу только одобрить их союз. Окончив письмо, я пошел к соседям прочесть свое послание. Очаровательная беглянка чувствовала себя смущенной, не зная, как выразить свою благодарность, и я спросил у больного разрешения поцеловать ее. «Начните с меня», – был его ответ.

В эту минуту моя лицемерная любовь прикрывалась личиной отцовской нежности. Облобызав юношу, я с чувством расцеловал его возлюбленную, назвал их своими детьми и предложил без церемоний пользоваться моим тугим кошельком. Затем явился хирург, и я ушел к себе.

В одиннадцать часов прибыла мадам Морэн со своей дочерью, о чем известил меня Дюк, предшествовавший ей в качестве курьера. Я встретил ее с распростертыми объятиями и сердечно благодарил за то удовольствие, которое она соблаговолила доставить мне. Первая сообщенная ею новость заключалась в том, что мадемуазель Роман теперь любовница Людовика XV и занимает прекрасный дом в Пасси, а поскольку она уже на шестом месяце беременности, то в ближайшем будущем станет королевой Франции, как и предсказывал ей мой оракул.

Я возвратился к себе в гостиницу и застал мадемуазель Дезармуаз сидящей на постели своего возлюбленного, который вследствие диеты и жары сделался совсем слабым. Она сказала, что придет ужинать в мою комнату, дабы дать больному покой, и добрый юноша пожал мне руку, как бы выражая свою признательность. Я изрядно пообедал у Маньяна и поэтому за ужином почти ни к чему не прикасался. Зато моя соседка пила и ела с завидным аппетитом. Я восторженно смотрел на нее и видел, что это было приятно ей. Когда прислуга удалилась, я предложил ей бокал пунша, который привел ее в то состояние веселости, когда остается только одно желание – смеяться, в том числе и над исчезновением своего собственного здравого рассудка. Тем не менее я не мог упрекнуть себя в злоупотреблении ее опьянением, ибо она с радостью заходила намного дальше в тех наслаждениях, к которым я побуждал ее до двух часов ночи. Когда мы расстались, у нас уже совершенно не оставалось сил.

Пробудился я в одиннадцать часов и сразу же пошел к ней пожелать доброго утра. Она встретила меня радостная и свежая, как только что распустившаяся роза. На мой вопрос, хорошо ли прошел остаток ночи, она отвечала:

– Восхитительно, нисколько не хуже, чем начало.

– А когда вы желаете обедать?

– Я вообще не буду обедать. Мне хочется сохранить аппетит к ужину.

Здесь в разговор вмешался ее возлюбленный. Хотя и слабым, но спокойным и учтивым тоном он сказал:

– Она ведь совершенно теряет голову.

– В еде или в вине?

– В еде, вине и еще кое в чем, – отвечал он с улыбкой.

Она рассмеялась и нежно поцеловала его.

Этот короткий разговор убедил меня, что мадемуазель Дезармуаз обожает своего возлюбленного. Не говоря уже о его исключительной красоте, он обладал таким нравом, который совершеннейшим образом соответствовал ее склонностям.

Я учтиво попросил Сантиса вернуть мне перстень. Он с поразительным хладнокровием возразил, что уже отдал его. «Если бы это было так, – настаивал я, – перстень находился бы у меня». Он же стоял на своем, девицы молчали, зато приятель Сантиса, португалец по имени Ксавье, осмелился утверждать, будто бы видел, как тот возвращал перстень. «Вы лжете», – сказал я ему и, схватив Сантиса за галстук, предупредил, что так просто ему не удастся уйти отсюда. Португалец поднялся на помощь своему приятелю, я отскочил назад и, выхватив шпагу, повторил свое требование. Выбежавшая хозяйка подняла громкий крик, и тогда Сантис сказал, что, если я согласен выслушать два слова наедине, он убедит меня. Полагая по своей простоте, что ему стыдно возвращать мне перстень в присутствии всего общества, я вложил шпагу в ножны и предложил отойти. Тем временем Ксавье и четыре девицы сели в фиакр и укатили в Париж.

Сантис же последовал за мной и, взяв развязный тон, сказал, что хотел подшутить и положил перстень в карман своего приятеля, но в Париже непременно возвратит его. «Это все сказки. Ваш друг утверждал, что видел, как вы отдавали перстень. К тому же вы позволили ему уехать. По-вашему, я разиня, которого можно поймать на такую приманку? Вы оба просто воры». С этими словами я протянул руку, чтобы схватить его за цепочку часов, но он отступил и обнажил шпагу.

Едва я успел выхватить свою, как он сделал выпад, который я парировал и, бросившись на него, пронзил насквозь. Он упал с криком о помощи. Я вложил шпагу в ножны и, не заботясь о нем, направился к своему фиакру и уехал в Париж. Сошел я на площади Мобер и добрался пешком через дальнюю улицу к себе в гостиницу. Я был уверен, что меня не будут искать там, потому как даже хозяин не знал моего имени.

Остаток дня заняло укладывание чемоданов, и Коста перенес их в мой экипаж. Затем я отправился к мадам д’Юрфэ и, рассказав о случившемся со мной приключении, просил все предназначавшееся мне отправить с Костой, который должен был догнать меня в Аугсбурге. В этот день мой добрый ангел отвернулся от меня. Но кто же знал, что Коста окажется вором!

Возвратившись в гостиницу «Святого Духа», я дал мошеннику необходимые распоряжения, а особливо рекомендовал ему поторопиться и держать язык за зубами. Экипаж мой был запряжен четверкой лошадей, и, отправившись из Парижа, я остановился только в Страсбурге, где меня встретил Дезармуаз и мой испанец.

Не имея никаких дел в сем городе, я предполагал незамедлительно переправиться через Рейн, но Дезармуаз уговорил меня сходить с ним к некоей красавице, намеренно отсрочившей свой отъезд в Аугсбург единственно в надежде ехать вместе со мной. «Эта молодая особа вам известна, – сказал самозваный маркиз, – но я дал слово не говорить, кто она. С нею едет только камеристка, и я уверен, вам будет приятно повидать ее».

Любопытство заставило меня уступить. Я последовал за Дезармуазом и, войдя в комнату, увидел красивую женщину, которую в первую минуту не мог узнать, но потом вспомнил, что это та самая танцовщица, к коей я был весьма неравнодушен восемь лет назад в Дрездене. В то время она принадлежала графу Брюлю, обер-шталмейстеру[191] короля польского, и я даже не пытался волочиться за нею. Теперь же, видя ее богато экипированной и готовой ехать в Аугсбург, я сразу вообразил все приятности, которые мне могла доставить сия встреча.

После обычных в подобном случае восклицаний мы назначили ехать вместе утром следующего дня. Красавица направлялась в Мюнхен, но, поскольку в этой второстепенной столице у меня не было никаких дел, мы условились, что она поедет туда одна. На следующее утро мы выехали – она в собственном экипаже со своей камеристкой, а я вместе с Дезармуазом, предшествуемый Дюком в качестве курьера. Однако в Раштадте мы изменили сей порядок, поскольку Рено сочла, что даст меньше поводов праздным домыслам, если пересядет ко мне в карету. А Дезармуаз охотно занял освободившееся место. Мы сразу же взяли откровенный тон, и она посвятила меня в свои дела, а я доверил ей все, что не имело смысла скрывать, в том числе и о моей комиссии от лиссабонского двора. Она также рассказала, что едет в Мюнхен и Аугсбург только для того, чтобы продать свои бриллианты.

Моя очаровательная Рено не находила удовольствия путешествовать ночью, так как любила обильные ужины и ложилась, лишь когда у нее начинала кружиться голова. Винные пары превращали ее в истую вакханку, которую трудно было удовлетворить, и, когда силы мои иссякали, я просил оставить меня в покое, и ей приходилось покоряться.

По прибытии в Аугсбург мы предполагали остановиться у «Трех мавров», но хозяин объявил, что никак не может принять нас, поскольку всю гостиницу занял французский посол. Тогда я решил отправиться к г-ну Карли, банкиру, у которого имел собственный счет, и он незамедлительно предоставил мне отменнейший дом с обстановкой и садом, который я снял на полгода и который пришелся Рено весьма по вкусу. В Аугсбурге еще никого не было, и Рено, собиравшаяся в Мюнхен, убедила меня, что мне будет скучно одному, и я решил сопровождать ее.

В течение четырех роковых недель, проведенных мною в Мюнхене, я проиграл все свои деньги, заложил драгоценностей больше чем на сорок тысяч франков и, самое худшее, потерял свое здоровье. Моими убийцами явились те самые Рено и Дезармуаз, которые стольким были обязаны мне и отплатили за то самой черной неблагодарностью.

На третий день после приезда в Мюнхен я по необходимости сделал частный визит вдовствующей супруге электора саксонского. К сему вынудил меня состоявший в свите этой принцессы мой зять, который заявил, что я не смогу манкировать подобным знаком учтивости, так как принцесса знает меня и уже извещена о моем прибытии. Мне не пришлось раскаиваться в своем согласии, я был прекрасно принят, и она слушала меня с отменной внимательностью, поскольку отличалась любопытством, как и все праздные люди, не умеющие обходиться собственным своим обществом, не обладая для сего в достаточной степени ни умом, ни образованием.

Я совершил немало глупостей за свою жизнь, признаюсь в том с не меньшей откровенностью, чем Руссо, этот великий, но несчастный человек. Однако лишь немногие из них были столь бессмысленны, как эта поездка в Мюнхен. С тех пор как я уехал из Турина, у меня началось переломное время. Мой злой гений заставлял меня делать одну глупость за другой. Мое ночное падение, вечер у Лимора, сообщество с Дезармуазом, уверенность, что Коста не обманет меня, связь с Рено и превыше всего то непостижимое легкомыслие, с которым я позволил одурачить себя игрокам в фараон, славившимся на всю Европу своим умением подправлять фортуну!

Каждый день садился я за карты и часто проигрывал на слово. Необходимость платить следующим утром причиняла мне крайние неприятности. Когда истощился мой кредит у банкиров, пришлось обратиться к евреям, которые, как известно, дают деньги только под заклад. Посредниками в этом были Дезармуаз и Рено. Она вскоре завладела всем, что только проходило через ее руки. Впрочем, это было еще не самым ужасным злом, которое она причинила мне.

Я воспринял снедавший ее недуг, каковой, подтачивая все изнутри, оставлял внешность нетронутой, и самая жестокая опасность заключалась в том, что свежесть этой женщины казалась свидетельством совершеннейшего здоровья. Наконец, сия змея, явившаяся для моей погибели из самого ада, настолько покорила меня своими чарами, что я целый месяц совершенно не противодействовал болезни, так как она сумела внушить мне, что будет опозорена, если во время нашего пребывания в Мюнхене я обращусь к хирургу, поскольку при дворе всем известно о нашей совместной жизни.

Я был совершенно вне себя и, самое невероятное, каждый день возобновлял яд, которым она отравляла мою кровь. Пребывание в Мюнхене было воистину проклятием. Рено обожала карты, и Дезармуаз играл в половину с ней. Я никогда не присоединялся к ним, потому что самозваный маркиз передергивал без всякой меры, и чаще всего с большей наглостью, чем умением. Он приводил в мой дом каких-то подозрительных людей и угощал их за мой счет, а потом во время игры каждый вечер происходили самые скандальные сцены.

Оба последних раза, когда я имел честь беседовать со вдовствующей супругой электора саксонского, мне пришлось претерпеть чувствительнейшие унижения. Принцесса сказала: «Здесь известно, сударь, о ваших отношениях с Рено и о той жизни, которую она ведет в вашем доме, возможно без вашего ведома. Это наносит ущерб вашей репутации, и я советую как можно скорее положить всему конец».

Но она не знала, что к этому меня вынуждали буквально все обстоятельства. Прошел уже месяц со дня моего отъезда из Парижа, а я еще не получил никаких известий ни от мадам д’Юрфэ, ни от Косты. Я никак не мог понять причину сего, но уже начал подозревать моего итальянца и страшился, не умерла ли моя добрая покровительница или, что для меня было бы нисколько не лучше, не прозрела ли она в своих заблуждениях.

Итак, я оказался в совершенно отчаянном положении, но более всего меня удручало то, что пришлось признаться самому себе в начинающемся упадке сил – неизбежном следствии возраста. У меня уже не было той беззаботной уверенности, которую дают молодые силы и чувства, но в то же время недоставало жизненного опыта для исправления своего состояния. Тем не менее благодаря выработавшимся привычкам, которые образуют твердый характер, я решился незамедлительно покинуть Рено и ждать ее в Аугсбурге. Она же не сделала никаких усилий, чтобы удержать меня, однако обещала вернуться сразу же, как только ей удастся выгодно продать свои бриллианты. Я уехал, послав вперед Дюка, весьма довольный, что Дезармуаз почел за благо остаться с презренным созданием, столь несчастливое для меня знакомство с которым было делом его рук. Явившись в свой прелестный аугсбургский дом, я улегся в постель с твердой решимостью покинуть ее или мертвым, или же избавленным от терзавшего меня яда. Мой банкир, г-н Карли, рекомендовал некоего Кефалидиса, ученика знаменитого Файе, несколько лет назад в Париже избавившего меня от такой же болезни. Этот Кефалидис почитался лучшим хирургом города. Исследовав мое состояние, он заверил, что излечит меня одними потогонными средствами, не прибегая к помощи смертоносного скальпеля. Он начал с того, что назначил мне жесточайшую диету, ванны и растирания ртутными мазями. На протяжении шести недель я подчинялся сему распорядку и не только не выздоровел, но оказался в еще худшем состоянии. Я превратился в скелет, а в паху у меня образовались две опухоли ужасной величины. Пришлось решиться на вскрытие, но эта болезненная операция, едва не стоившая мне жизни, ни к чему не привела. По неловкости он задел у меня артерию, и лишь с большим трудом удалось остановить открывшееся кровотечение. Я непременно умер бы, если бы не заботы г-на Альгарди, врача из Болоньи, находившегося на службе аугсбургского князя-епископа.

Доктор Альгарди даже и слышать не хотел про Кефалидиса и самолично в моем присутствии изготовил из персидской манны[192] сто десять пилюль. Я принимал одну пилюлю утром, запивая большим стаканом снятого молока, и одну вечером вместе с ячменным супом. Этим и ограничивался весь мой стол. Сие героическое лекарство поставило меня на ноги за два месяца, но все это время я провел в величайших мучениях. Поправляться и набирать силы я стал лишь к концу года.

Во время болезни я узнал об исчезновении Косты вместе с бриллиантами, часами, табакерками, бельем и кружевными костюмами, которые мадам д’Юрфэ отправила с ним в увесистом чемодане, не говоря уже о полученных им на дорогу ста луидорах. Эта добрая дама послала, кроме того, мне вексель на пятьдесят тысяч франков, который, к счастью, она не успела вручить мошеннику, и эти деньги явились весьма кстати, чтобы вырвать меня из почти нищенского состояния, в которое я был ввергнут своим беспутством.

В то же самое время меня постигла еще одна неприятность – я обнаружил, что Дюк нечист на руку. Несмотря на это, я оставил его при себе до возвращения в Париж в начале следующего года. К концу сентября, когда стало ясно, что конгресс не соберется, Рено вместе с Дезармуазом проехали через Аугсбург, направляясь в Париж. Однако же они не осмеливались явиться ко мне из боязни, как бы я не потребовал возврата своих вещей, присвоенных сей женщиной. Года четыре спустя она вышла замуж в Париже за некоего Бомера, того самого, который передал кардиналу де Рогану знаменитое ожерелье, предназначавшееся несчастной Марии-Антуанетте. Рено была в Париже, когда я туда вернулся, но я не желал видеть ее, стараясь все забыть, поскольку прекрасно понимал, что за весь сей бедственный год самым жалким было собственное мое поведение. Тем не менее я не настолько проникся презрением к подлому Дезармуазу, чтобы лишить себя удовольствия отрезать ему уши, если бы к тому представилась возможность. Но старый плут, конечно же понимавший, что его ожидает, почел за лучшее скрыться. Он умер в бедности по прошествии недолгого времени где-то в Нормандии. Как только восстановилось мое здоровье, я забыл обо всех прошлых несчастьях и вернулся к развлечениям.

Моя преотменнейшая кухарка Анна Мидель, столь долго остававшаяся праздной, принялась за дело, дабы удовлетворить мой ненасытный аппетит, и в продолжение трех недель я занимался только тем, что возвращал соответствующее моему темпераменту состояние.

Очаровательная хозяйская дочь Гертруда и моя кухарка, обе молодые и привлекательные, сделались предметом моей любви одновременно, в чем я признался им, поскольку предполагал, что, приступая к каждой по отдельности, не добился бы успеха ни у одной из них.

Около сего времени в Аугсбург приехала захудалая труппа моих соотечественников, и я помог им получить разрешение представлять спектакли в одном плохоньком театрике. Поскольку это событие послужило причиной весьма занимательной истории, я расскажу о нем в надежде позабавить читателя.

Ко мне явилась некая женщина, некрасивая собой, но сообразительная и словоохотливая как истинная итальянка. Она просила ходатайствовать перед городскими властями о разрешении для их труппы представлять комедию. Несмотря на свою непривлекательность, она была все-таки моя соотечественница и пребывала в бедственном положении. Посему, даже не спросив ее имени и не интересуясь достоинством их представлений, я обещал свое содействие и без труда получил просимое разрешение.

Явившись к ним на премьеру, я с удивлением узнал в первом актере одного венецианца, с которым двадцать лет назад учился в коллегии Св. Киприана. Его звали Басси, и он, так же как и я, не пожелал заниматься ремеслом священника. По всей очевидности, он претерпевал жестокую нужду, в то время как я выглядел пресыщенным богачом.

Любопытствуя узнать о его приключениях и привлеченный тем чувством доброжелательства, которое всегда сохраняется в нас к сотоварищам юности, а также желая насладиться его изумлением, я, как только опустился занавес, пошел на сцену. Он сразу же признал меня и с восклицаниями радости заключил в свои объятия. Потом представил свою жену, ту самую женщину, которая приходила ко мне, и юную дочь, отличавшуюся красотой, – я с удовольствием смотрел, как она танцевала во время представления. Заметив мое расположение, он повернулся к своим актерам, у коих исправлял должность директора, и без дальнейших церемоний отрекомендовал меня лучшим своим другом. Эти добрые люди по роскошным одеждам и кресту на ленте приняли меня за известного шарлатана, ожидавшегося тогда в Аугсбурге. Мне показалось странным, что Басси не пытался разуверить их.

Когда актеры освободились от театральных лохмотьев и облачились в обыденные, дурнушка Басси повисла у меня на руке и заявила, что я должен идти с ними ужинать. Я не стал отказываться, и скоро мы пришли в жилище, которое полностью оправдало мои предположения. Это была громадная комната на первом этаже, служившая одновременно кухней, столовой и спальней. Посредине стоял длинный стол, наполовину покрытый подобием скатерти со следами ежедневных трапез. На другом конце в грязном котле была сложена кое-какая глиняная посуда, оставшаяся немытой от обеда в ожидании ужина.

Единственная свечка, воткнутая в горлышко разбитой бутылки, освещала эту трущобу. За отсутствием щипцов синьора Басси ловко пользовалась двумя пальцами, которые тут же вытирала о скатерть, а обрывок фитиля бросала на пол.

Актер, носивший длинные усы, потому что ему приходилось играть убийц и грабителей, притащил огромное блюдо разогретого мяса, плававшего в подозрительной воде, торжественно называвшейся соусом. Расправившись при помощи зубов и пальцев с мясом, голодная компания принялась макать в этот соус остатки хлеба.

От одного к другому переходил большой кувшин пива, и посреди этой нищеты на каждом лице отражалось неподдельное веселье, так что я невольно задался вопросом – в чем же заключено истинное счастье? Под конец появилась сковорода с жареными кусочками свинины, и это яство было также уничтожено с неослабевающим аппетитом. Басси избавил меня от участия в сей изысканной трапезе, и я остался немало доволен этим обстоятельством.

Он в немногих словах рассказал мне о своих приключениях, впрочем вполне ординарных, а его хорошенькая дочка, сидевшая у меня на коленях, всячески пыталась убедить меня, что еще сохранила свою невинность. Когда отец ее спросил, чем я занимаюсь, мне почему-то пришло в голову назваться лекарем.

– А хороши ли у вас сборы? – поинтересовался я.

– После первого представления нельзя было жаловаться – за вычетом всех расходов каждый получил по флорину. Однако завтра мне придется плохо – труппа недовольна и отказывается играть, если я не выдам им задаток.

– Но согласитесь, их требования вполне умеренны.

– Не возражаю, однако у меня нет ни гроша и ничего, что можно было бы заложить.

– А сколько вас всех?

– Четырнадцать, считая мое семейство. Не могли бы вы ссудить мне десять флоринов? Я верну завтра после представления.

– Охотно, и я приглашаю всех к ужину в ближайшем трактире. Вот десять флоринов.

Бедняга рассыпался в благодарностях и сказал, что закажет ужин по флорину с персоны, как я ему велел. Мне хотелось развлечься, наблюдая, как четырнадцать голодных ртов с волчьим аппетитом поглощают еду.

На следующий день комедию смотрело не более тридцати-сорока человек, и бедный Басси едва мог заплатить оркестру и за свет. Он был в совершенном отчаянии и не только не возвратил мне деньги, но умолял одолжить ему еще десять флоринов, рассчитывая единственно на сбор следующего дня. Я утешил его, сказав, что мы поговорим об этом после ужина.

Этот ужин благодаря возлияниям продолжался три часа. Меня с самого начала заинтересовала молодая страсбуржанка, субретка труппы, и настолько, что я загорелся желанием обладать ею. Сия девица, лицом весьма привлекательная и с голосом самого обворожительного тона, заставляла меня умирать от смеха, когда говорила по-итальянски со своим эльзасским выговором, сопровождая это жестами одновременно и комическими, и приятными, что сообщало ей труднопередаваемое очарование. Решившись во что бы то ни стало завладеть этой актрисой не позднее следующего дня, я, перед тем как выйти из трактира, обратился к труппе:

– Дамы и господа, я беру вас на свое содержание по пятьдесят флоринов ежедневно в течение недели. Но при условии, что все сборы пойдут в мою пользу, а расходы по театру оплатите вы сами. Стоимость места должна быть назначена по моему желанию, и, кроме того, каждый вечер пятеро из вашей труппы будут ужинать со мной. Если окажется, что сбор превышает пятьдесят флоринов, вы получите разницу.

Предложение мое было встречено криками радости. Подали бумагу с чернилами, и мы записали нашу взаимную договоренность. «На завтра оставим билеты в прежней цене, – сказал я Басси, – а потом посмотрим. Приглашаю вас с семейством к ужину, а также ту молодую страсбуржанку, которую я не хочу разлучать с любезным ей Арлекином».

Был объявлен самый лучший спектакль, дабы привлечь больше публики. Несмотря на это, в партере сидело всего лишь человек двадцать, да и то каких-то неотесанных мужланов, а ложи оставались почти пустыми. Перед ужином крайне смущенный Басси подошел ко мне и подал десять флоринов. Со словами «Мужайтесь!» я взял их и разделил между всеми присутствовавшими. Мы превосходно поужинали, и я удержал их за столом до полуночи, подливая всем доброго вина, и проделывал тысячу безумств с маленькой Басси и прекрасной страсбуржанкой. Последнюю я усадил рядом с собой, мало заботясь о ревнивом Арлекине, который имел весьма кислый вид по причине моих вольностей с его красавицей. Сама она весьма неохотно уступала моим ласкам, ибо надеялась, что Арлекин женится на ней, и поэтому не желала доставлять ему неприятности.

Окончив ужин, мы поднялись, и я со смехом заключил ее в объятия. Мои жесты показались любовнику слишком откровенными, и он подошел с намерением высвободить ее. Я же счел его нетерпимость неучтивой и, взяв за плечи, ударом ноги выставил вон, что было принято им с полнейшим смирением. Однако вся эта сцена оставила унылое впечатление, и прекрасная страсбуржанка залилась горькими слезами. Басси и его жена-дурнушка принялись смеяться над несчастной, а их дочка заявила ей, что любовник первым проявил невежливость. Та продолжала рыдать и в конце концов сказала, что больше не придет ужинать со мной, если я не изыщу способа возвратить ей Арлекина.

«Обещаю вам устроить все к общему удовольствию», – отвечал я, и четыре цехина, вложенные в ее руку, сразу же восстановили безоблачное веселье. Она даже хотела убедить меня, что совсем не бесчувственна, а будет и того благосклоннее, если я сумею умерить ревность ее любовника. Я обещал все исполнить, и она старалась доказать, что при первой же оказии мне не встретится никаких препятствий.

Я велел Басси на следующий день объявить афишей, что билеты в партер будут по два флорина, а в ложи – по дукату, но зато парадиз[193] отдается бесплатно первым занявшим места.

– Но тогда никто не придет, – отвечал он с ужасом.

– Может быть. Посмотрим. Испросите у полиции дюжину солдат для поддержания порядка, я заплачу им.

– Это для черни, которая придет осаждать даровые места, а остальные…

На следующий день я пошел к Арлекину в его лачугу и, затратив два луидора, подкрепленные торжественным обещанием не обижать страсбуржанку, сделал его податливым, как перчатка.

Над афишей Басси потешался весь город. Его называли сумасбродом, но, когда узнали, что все исходит от владельца, помешанным сочли уже меня. Впрочем, я ничуть этим не беспокоился. К вечеру парадиз был полон за час до спектакля, но в партере, равно как и в ложах, никого не было, за исключением графа Ламберга, генуэзца аббата Боло и одного молодого человека, который показался мне переодетой женщиной. Актеры превзошли самих себя, и рукоплескания парадиза сделали представление отменно веселым.

Когда мы были уже в трактире, Басси подал мне весь сбор – три дуката, но я, конечно, возвратил их ему, что положило начало общей непринужденности. Я сел за стол между маленькой Басси и ее матерью, оставив прекрасную страсбуржанку рядом с любовником. Директору я велел впредь играть самые лучшие пьесы, предоставив смеяться тем, у кого будет к тому охота.

Ужин и вино развеселили меня, но поскольку я ничего не мог сделать со страсбуржанкой из-за ее любовника, то вознаградил себя младшей Басси, которая с готовностью предугадывала все мои желания; мать ее только смеялась, а глупый Арлекин выходил из себя, что не может проделать то же самое над своей Дульцинеей[194]. К концу ужина я представил его взору мою малютку в природном ее виде, а себя подобно Адаму, перед тем как он сорвал роковое яблоко. Глупец сделал движение, намереваясь выйти, и уже взял страсбуржанку за руку. Но я повелительным тоном велел ему оставаться на месте, и он не нашел ничего лучшего, как повернуться спиной. Зато красавица его, желая как бы защитить девчонку, которая уже совершенно уступила мне, встала столь удобно, что еще более увеличила мое блаженство и сама старалась получить удовольствие, насколько это было возможно для моей блуждающей руки.

Сия вакханалия воспламенила старушку Басси, и она стала побуждать своего мужа оказать ей знаки супружеского расположения, чему тот и уступил. Скромный же Арлекин, подойдя к камину, охватил голову руками и оставался недвижим. Довольная сим счастливым положением, уже загоревшаяся страсбуржанка уступила природе и позволила мне делать с собой все, что угодно. Она заменила на краю стола младшую Басси, и я произвел великое приношение во всем его совершенстве. Страстные ее движения показывали, что испытываемое ею наслаждение никак не менее сильно, нежели мое.

В заключение сей оргии я вывернул на стол содержимое своего кошелька и получил удовольствие от того, с какой жадностью набросились они на две дюжины цехинов.

Через неделю я предоставил Басси самому вести свои дела, снабдив его кое-какими деньгами. Он продолжал представления, хотя и уменьшил цены до прежних и не стал пускать в парадиз без билетов. Положение его существенно поправилось.

В середине декабря я покинул Аугсбург. У меня было очень тяжело на сердце из-за моей милой Гертруды, которая полагала себя беременной, но не могла решиться уехать со мной во Францию. Я охотно взял бы ее, тем более что отец совсем не собирался искать ей мужа и согласился бы отдать мне дочь как любовницу.

Я уехал, имея Дюка на месте кучера, но так и не смог простить его. Когда мы прибыли в Париж, я высадил беднягу вместе с его пожитками посреди улицы Сент-Антуан и там оставил, не дав ему, несмотря на слезные мольбы, никакой рекомендации.

С тех пор я совершенно потерял его из виду и до сих пор жалею о нем, потому что это был превосходный слуга, хотя и наделенный весьма существенными пороками. Мне можно было бы вспомнить о том, что он сделал для меня в Штутгарте, Золотурне, Неаполе, Флоренции и Турине, однако взяло верх возмущение перед его наглостью, которая скомпрометировала бы меня в глазах аугсбургских властей, если бы моя сообразительность не подсказала мне способ уличить его в краже, ибо иначе последняя непременно была бы отнесена на мой счет. Я и так слишком часто спасал его от рук правосудия и отнюдь не скупился на вознаграждение услуг.

Сие действо было назначено на апрельское, майское или июньское полнолуние. Мадам д’Юрфэ составила завещание по всей форме в пользу ребенка, а меня определила его опекуном до тринадцати лет. Эта сумасшедшая твердо верила в истинность моих обещаний и сгорала от нетерпения увидеть девственницу, предназначавшуюся в качестве сосуда божественного превращения, а посему все время торопила меня с отъездом.

Я надеялся, что, отвечая через оракула, смогу внушить ей отвращение к сему предприятию, ибо все-таки речь шла о смерти, и поэтому, как мне казалось, естественная привязанность к жизни поможет затянуть дело до бесконечности. Однако же, обнаружив прямо противоположное, я оказался перед необходимостью хотя бы для вида сдержать слово и ехать за таинственной девственницей.

Итак, мне было нужно найти мошенницу, которая быстро поняла бы, как держать себя, и я вспомнил про Кортичелли. Она уже девять месяцев находилась в Праге, а еще в Болонье я обещал приехать к ней до конца года. Однако по возвращении из Германии, откуда я привез не очень приятные воспоминания, мне не хотелось снова пускаться в путь во время холодного сезона, да еще по столь пустячному поводу. Я решил не затруднять себя и вытребовать ее во Францию, послав нужные для этого деньги.

Г-н Фукэ, приятель мадам д’Юрфэ, был интендантом в Меце, и рекомендательное письмо к нему, без сомнения, гарантировало благожелательный прием. Там же со своим полком находился и его племянник граф Ластик, которого я хорошо знал. Сообразив сии обстоятельства, я избрал Мец для встречи девственницы Кортичелли. Мадам д’Юрфэ снабдила меня всеми необходимыми письмами, и 25 января 1762 года я покинул Париж, нагруженный подарками и отягощенный крупным аккредитивом, который, впрочем, я совершенно не использовал, ибо мой кошелек был и без того достаточно полон.

Я не взял с собой никакой прислуги, так как после воровства Косты и мошенничества Дюка уже не мог никому довериться. Через два дня я был в Меце и остановился у «Короля Дагобера» – в превосходной гостинице, где встретился со шведским графом Левенгауптом, с коим познакомился у жившей в Париже принцессы Ангальт-Цербстской, матери русской императрицы. Он пригласил меня отужинать в обществе герцога Дё Пона, направлявшегося инкогнито в Париж для встречи с Людовиком XV.

На следующий день я отправился с письмами к г-ну интенданту, который просил меня обедать только у него. Графа Ластика в Меце не оказалось, и я был весьма огорчен этим, так как он намного увеличил бы для меня приятность жизни в сем прекрасном городе. В тот же день я послал Кортичелли пятьдесят луидоров и в письме просил, как только она освободится, найти себе спутника, который знал бы дорогу и мог бы сопровождать ее самое и ее матушку. Кортичелли не могла покинуть Прагу раньше Великого поста, и, чтобы убедить ее, я обещал полностью устроить все денежные дела.

Через пять дней я совершенно освоился в городе, однако манкировал обществом ради театра, в коем меня привлекла одна актриса комической оперы. Ее звали Ратон, и ей было лет пятнадцать-шестнадцать, как это принято среди актрис, которые всегда убавляют хотя бы два или три года, – вполне простительная и свойственная всем женщинам слабость, ибо молодость составляет для них первейшее преимущество. Ратон была не так красива, сколь привлекательна, однако особенно соблазнительной делало ее совсем другое обстоятельство: она назначила за свою невинность цену в двадцать пять луидоров.

Можно было провести с ней ночь и за один луидор, а двадцать пять платить лишь в том случае, если удастся произвести желаемое действо. Стало известно, что многие офицеры и молодые чиновники пытались совершить сей подвиг, однако же безуспешно, и каждый терял только свой луидор.

Необычайность такого положения была слишком пикантной, чтобы и у меня не возникло искушения. Посему я поспешил заявить о себе, но, не желая быть обманутым, принял меры предосторожности. Я сказал этой красавице, что она придет ко мне ужинать и получит двадцать пять луидоров, если полностью удовлетворит меня, а в противном случае – шесть, конечно при условии, что у нее не обнаружится никакого изъяна.

Ратон пришла вместе со своей теткой, которая за десертом оставила нас и удалилась в соседнюю комнату, чтобы провести там ночь. Девица оказалась идеалом по совершенству форм, и я не мог спокойно думать о том, что буду иметь ее в полном своем распоряжении и скоро, подобно Одиссею, завладею руном, правда не золотым, а цвета черной смоли, кое не поддалось усилиям самых блестящих юношей Меца. Читатель может подумать, что, не располагая более крепостью молодого возраста, я чувствовал неуверенность после безуспешности предшественников. Но ничего подобного – я не сомневался в себе и только посмеивался. Ведь остальные были французами, которые искуснее в умении штурмом взять неприступную крепость, чем защищаться от проделок молодой мошенницы. Родившись итальянцем, я хорошо знал все их уловки и был уверен в своем успехе.

Однако мои приготовления оказались излишними. Попав ко мне в объятия, Ратон сразу поняла бесполезность притворства и не прибегала ко всем своим фокусам, которые заставляли неопытных претендентов почитать ее за то, чем она уже никак не была на самом деле. Девица вполне отдалась мне, а когда я пообещал ей сохранить тайну, ответила на мои чувства с неменьшим пылом. Конечно же, ей не пришлось испытать ничего для себя нового, и поэтому можно было не давать ей двадцать пять луидоров. Однако я остался доволен, да и вообще не придавал значения подобного рода обстоятельствам, а посему вознаградил ее так, словно мне первому выпало вкусить сего плода.

Я содержал Ратон по луидору в день до прибытия Кортичелли, и она оставалась верна мне, так как неотступно находилась возле меня. Общество сей милой девицы было столь приятным, что я немало раскаивался в необходимости ждать мою итальянку, о приезде которой мне сообщили в ту минуту, когда я выходил из ложи, собираясь идти домой. Наемный лакей громким голосом объявил, что моя супруга с дочерью и еще одним господином прибыли из Франкфурта и ожидают меня в гостинице. «Дурак, – ответил я ему, – у меня нет ни жены, ни дочери». Впрочем, это не помешало всему Мецу узнать о приезде моего семейства.

Кортичелли бросилась мне на шею, хохоча, по своему обыкновению, а старуха представила человека, сопровождавшего их от Праги. Это был наш соотечественник по имени Монти, давно обосновавшийся в Праге и зарабатывавший на хлеб обучением итальянскому языку. Я с удобством поместил синьора Монти и старуху, а молодую ветреницу отвел к себе в комнату. Я нашел ее изменившейся в лучшую сторону – она выросла и приобрела более округлые формы, а грациозность манер окончательно делала из нее замечательно красивую особу.

– Сумасшедшая, зачем ты позволила матери назваться моей женой? По-твоему, это очень лестно для меня?

– Она страшно упряма и скорее даст себя высечь, чем назовется моей гувернанткой, потому что для нее гувернантка и сводня одно и то же.

– Какое невежество! Но мы заставим ее согласиться, по доброй воле или силой. Я вижу, ты роскошно одета, значит тебе повезло?

– В Праге мне удалось обольстить графа Н., и он был щедр. Но, мой друг, я прежде всего хочу просить, чтобы вы отпустили синьора Монти. У сего честного человека в Праге осталось семейство, и он не может долго задерживаться.

Франкфуртская карета отправлялась тем же вечером. Я велел позвать Монти и, поблагодарив его за услуги, щедро наградил, так что он уехал вполне удовлетворенный.

Мне было незачем оставаться долее в Меце, и я простился со своими новыми знакомыми. На следующий день я заночевал в Нанси, откуда отправил письмо к мадам д’Юрфэ с сообщением, что везу девственницу – последний отпрыск фамилии Ласкарисов, некогда правивших в Константинополе. Я просил принять ее из моих рук в загородном доме, где мы остановимся на несколько дней для каббалистических церемоний.

Она отвечала, что ждет меня в Пон-Карэ, старом замке за четыре лье от Парижа, и примет молодую принцессу со всеми знаками самого дружеского внимания. «Я тем более чувствую себя обязанной к этому, – писала моя помешанная, – что фамилия Ласкарис связана родственными узами с домом д’Юрфэ, не говоря уже о моем предназначении сделаться плодом сей счастливой девственницы». Из ее послания я понял необходимость если не охлаждения ее пыла, то, во всяком случае, сдерживания внешних оного проявлений и отписал ей в этом смысле с разъяснениями, почему гостью следует титуловать лишь графиней. В конце письма я сообщал, что мы приедем в понедельник на Святой неделе и нас будет сопровождать гувернантка юной Ласкарис.

Я провел около двух недель в Нанси, давая наставления девице и уговаривая ее матушку удовлетвориться ролью покорнейшей слуги графини Ласкарис. В последнем я только с большим трудом добился успеха, и то лишь живописуя неисчислимые блага при условии беспрекословного повиновения, а в противном случае угрожая отослать ее обратно в Германию без дочери.

Мне пришлось скоро раскаяться в своей настойчивости. Упорство этой женщины следовало бы почитать за предупреждение моего доброго гения, который хотел отвести от меня самую тягостную из совершенных мною ошибок!

В назначенный день мы прибыли в Пон-Карэ. Мадам д’Юрфэ велела опустить мост, а сама стояла у ворот в окружении слуг, как генерал, приготовившийся к сдаче крепости по всем правилам военного этикета. Сия милейшая дама, помешавшаяся лишь от чрезмерного ума, устроила для самозваной принцессы столь торжественный прием, что последняя не смогла бы сдержать удивления, если бы не мои предварительные наставления. Мадам д’Юрфэ трижды обняла ее с величайшей нежностью и назвала своей любимой племянницей. Она тут же пересказала всю свою генеалогию, а потом и происхождение дома Ласкарисов, дабы показать свое право называться ее теткой. Я немало подивился достойным манерам и совершенной серьезности моей итальянки во время сей смехотворной церемонии.

Взойдя в комнаты, фея произвела священные воскурения и окропила новоприбывшую благовониями, что было принято последней со скромностью оперной богини. За столом графиня своей веселостью и грацией покорила мадам д’Юрфэ, которая ничуть не удивлялась плохому французскому выговору гостьи. О даме Лауре не стоило и упоминать – она знала лишь свой итальянский. Ей отвели хорошую комнату, куда все приносили, и она выходила оттуда только к мессе.

Замок Пон-Карэ – это настоящая крепость, выдерживавшая осады во времена Религиозных войн. Он имеет форму прямоугольника с зубчатыми башнями по углам и со всех сторон окружен глубоким рвом. Комнаты там просторны и роскошно обставлены, но по старинной моде. Везде роились тучи комаров, кои заживо поедали нас, оставляя на лицах болезненные волдыри. Однако я обещал провести здесь восемь дней, и мне было бы затруднительно найти предлог, чтобы сократить сие время. Мадам велела поставить около своей кровати еще одну, для племянницы. Дабы она не вздумала удостовериться в ее девственности, оракул запретил это под страхом лишить благословения то действо, которое было назначено на четырнадцатый день апрельской луны.

В сей день мы отужинали без вина, после чего я пошел и лег в постель. Через четверть часа мадам привела ко мне девственницу Ласкарис. Она раздела ее, натерла благовониями и уложила рядом со мной, но сама не удалилась, а пожелала видеть собственными глазами таинство, благодаря которому ей предстояло перевоплотиться ровно через девять месяцев.

Акт был совершен по всем канонам, и мадам оставила нас вдвоем на целую ночь, проведенную нами сравнительно с остальными наилучшим образом, так как графиня ночевала потом у тетки до самого последнего дня Луны, когда я должен был узнать у оракула, произошло ли зачатие. Это вполне могло случиться, ибо ничто не осталось упущенным для достижения сей цели. Однако же я счел более разумным получить отрицательный ответ, и мадам д’Юрфэ была в отчаянии, хоть я и старался утешить ее другим изречением оракула, согласно которому то, что не осуществилось в апреле в пределах Франции, может быть произведено в мае за границами королевства.

Теперь самым важным было назначить место для повторного совершения таинства. Мы выбрали Экс-ля-Шапель, и за пять-шесть дней все приготовления к поездке полностью завершились. Опасаясь неприятностей, я постарался ускорить наш отъезд. Мы отправились с наступлением мая в берлине, куда, кроме мадам д’Юрфэ и меня, поместились также самозваная Ласкарис со своей любимой камеристкой. Вслед за нами следовал двухместный кабриолет, занятый синьорой Лаурой и еще одной служанкой. На козлах берлина восседали два лакея в роскошных ливреях. Один день мы отдыхали в Брюсселе и другой в Льеже. В Эксе оказалось множество знатных иностранцев, и во время первого же бала мадам д’Юрфэ представила мою Ласкарис как свою племянницу двум мекленбургским принцессам. Фальшивая графиня принимала знаки их внимания с непринужденной скромностью и особенно заинтриговала маркграфа Байрейтского и его дочь, герцогиню Вюртембергскую, которые не отпускали ее до самого разъезда. Я был как на иголках, опасаясь, как бы моя героиня не выдала себя каким-либо номером из закулисного репертуара. Однако же она танцевала с отменной грацией, чем заслужила рукоплескания всех собравшихся. Отовсюду ко мне стекались комплименты. Я же чувствовал себя настоящим мучеником, ибо сии похвалы казались для меня полными скрытой насмешки, словно каждый угадал в ней оперную танцовщицу, переодетую графиней.

Улучив минуту поговорить с этой безумной, я стал заклинать ее, чтобы она танцевала как благородная девица, а не фигурантка балета. Однако же она чрезвычайно возгордилась своими успехами и осмелилась ответить, что и благородная девица может танцевать как актриса и уж во всяком случае она никогда не согласится ради моего удовольствия танцевать дурно. Ее слова были мне столь противны, что я тут же прогнал бы эту наглую авантюристку, если бы знал, как это сделать. Но я поклялся себе, что, хотя и с некоторой задержкой, она получит по заслугам. Не знаю, почитать ли это пороком или достоинством, но желание мести исчезает во мне лишь после его удовлетворения. На следующий после бала день мадам д’Юрфэ подарила ей шкатулку, где оказались украшенные бриллиантами часы, алмазные серьги и перстень с камнем в пять карат. Все это стоило не менее шестидесяти тысяч франков. Я отобрал у нее сии драгоценности, дабы она не вздумала сбежать с ними.

Тем временем, ожидая назначенного срока, я, чтобы рассеять скуку, занимался картами и сводил дурные знакомства. Самым недостойным из них был один французский офицер по имени д’Аше, имевший красивую жену и еще более прелестную дочь. Сия последняя не замедлила занять в моем сердце то место, которое принадлежало Кортичелли лишь по названию. Однако, когда мадам д’Аше поняла, что я отдаю предпочтение дочери, она перестала принимать мои визиты.

Поскольку я ссудил д’Аше десять луидоров, то почел себя вправе пожаловаться ему на неучтивость его супруги. Однако же он возразил с некоторой резкостью, что, раз я ходил ради дочери, она поступила вполне резонно, ибо для девицы надобно подыскивать мужа, а при честных с моей стороны намерениях мне следовало бы прежде всего объясниться с матушкой. Во всем его рассуждении не было ничего обидного, кроме самого тона, и поэтому, зная его как отъявленного грубияна и пьяницу, готового драться по любому поводу и без повода, я решил смолчать и оставить в покое его дочь, не желая компрометировать себя с подобным человеком.

Находясь в таковом положении, я уже почти излечился от своих фантазий в отношении его дочери и как-то раз, дня через четыре после нашего объяснения, случайно зашел в бильярдную, где увидел д’Аше, игравшего с одним швейцарцем по имени Шмит, который состоял на шведской службе. Заметив меня, д’Аше предложил пари на те десять луидоров, что был должен мне. Я отвечал ему: «Согласен, но пусть будет двадцать или ничего».

К концу партии д’Аше, видя неизбежный проигрыш, сделал столь явственно нечестный удар, что даже слуга сказал ему об этом. Однако же сей шулер, коему такая уловка позволяла выиграть, не обращая внимания на это замечание, взял со стола деньги и положил в карман. Тогда партнер его размахнулся и кием ударил нахала по лицу. Д’Аше смягчил удар, закрывшись рукой, и, схватив шпагу, бросился на безоружного Шмита. Молодой слуга, человек изрядной силы, успел задержать нападавшего и отвратил кровопролитие. Швейцарец же со словами «до свидания» направился к выходу. Один офицер по имени де Пиэн отвел меня в сторону и сказал, что заплатит мне из собственных денег те двадцать луидоров, которые присвоил д’Аше, но Шмит должен дать последнему сатисфакцию со шпагой в руках. Я без колебаний отвечал, что швейцарец исполнит свой долг, и обещал доставить ему на следующий день утвердительный ответ.

На сей счет у меня не было ни малейших сомнений – благородный человек, носящий шпагу, должен всегда быть готов воспользоваться ею, дабы защититься от посягательств или же искупить нанесенную им самим обиду. Конечно, это предрассудок, и, может быть, правы те, кто назовет его варварским. Но он составляет неотъемлемую принадлежность общества, и человек чести, за коего я с несомненностью почитал Шмита, не может исключить себя из общепринятых правил. На другой день с рассветом я отправился к швейцарцу и застал его еще в постели. Он встретил меня такими словами:

– Вы, конечно, явились с вызовом от д’Аше. Я готов сделать ему удовольствие и обменяться несколькими выстрелами. Но прежде он должен вернуть мне украденные двадцать луидоров.

– Завтра утром вы получите их. Я буду на вашей стороне, а секундантом д’Аше согласился быть господин де Пиэн.

Через два часа я встретился с де Пиэном, и мы назначили поединок на шесть часов утра в саду за полулье от города. С первыми лучами солнца швейцарец уже ждал меня у дверей своего дома, насвистывая пастушескую песенку. Мы отправились, и по дороге он сказал мне:

– До сих пор я всегда дрался с честными людьми, и мне будет тяжело отправить на тот свет шулера. Это дело, достойное палача.

– Понимаю, насколько неприятно рисковать жизнью из-за подобных людей.

– Для меня здесь нет никакого риска, – возразил Шмит, улыбнувшись, – я ни минуты не сомневаюсь, что убью его.

Д’Аше и де Пиэн уже ждали нас, а оказавшиеся поблизости еще пять или шесть персон были всего лишь любопытствующими бездельниками. Д’Аше вынул двадцать луидоров и подал их своему противнику со словами:

– Мне было невозможно ошибиться, и вы дорого заплатите за эту наглость. – Затем, повернувшись в мою сторону, он присовокупил: – Я должен вам двадцать луидоров.

Я ничего не ответил ему. Шмит с совершеннейшим спокойствием положил деньги в карман и, молча подойдя к двум деревьям, находившимся не более чем в четырех шагах друг от друга, встал между ними. Затем достал из кармана пару пистолетов и сказал д’Аше:

– Извольте отойти на десять шагов и стреляйте первым. Я буду прогуливаться между деревьями. Ваше право поступить точно так же, когда наступит моя очередь.

– Но надо еще решить, за кем право первого выстрела, – вмешался я.

– Это совершенно излишне, – отвечал Шмит, – я никогда не стреляю первым.

Де Пиэн поставил своего приятеля на указанное расстояние, и д’Аше выстрелил в швейцарца, который неторопливо прохаживался, поглядывая по сторонам, а потом остановился и сказал:

– Я был уверен, что вы промахнетесь, сударь. Можете продолжать.

Такое поведение показалось мне чистым безумием, и я приготовился было к переговорам. Однако они не понадобились. Д’Аше выстрелил второй раз, и снова неудачно. Противник его все с той же уверенностью сделал первый выстрел в воздух, потом, взяв второй пистолет, прицелился и поразил д’Аше прямо в середину лба. Тот замертво повалился на землю. Шмит спрятал пистолеты в карман и удалился один, словно продолжал свою прогулку. Через пару минут и я последовал за ним, удостоверившись в смерти несчастного д’Аше.

Меня ошеломила сия дуэль, скорее похожая на сон или романтический вымысел. Я поехал завтракать к мадам д’Юрфэ, которая страшно сокрушалась, так как наступил уже день полнолуния, когда я должен был в четыре часа три минуты произвести мистическое действо, а божественная Ласкарис, предназначенная служить вместилищем избранника, билась у себя на постели, изображая конвульсии, кои непреодолимо препятствовали акту оплодотворения.

Выслушав рассказ безутешной мадам д’Юрфэ, я постарался придать себе как можно более опечаленный вид. Однако же притворство моей танцовщицы было весьма кстати, ибо она уже не вызывала во мне никакого вожделения. Я изо всех сил старался утешить мадам д’Юрфэ и, посоветовавшись с оракулом, выяснил, что юная Ласкарис испорчена черным гением и мне необходимо заняться поисками избранницы, чистота коей находилась бы под покровительством высших гениев. Видя, что сия помешанная вполне счастлива обещаниями оракула, я оставил ее и пошел к Кортичелли, которую нашел в постели. Рядом с ней восседала донна Лаура.

– Так, значит, у тебя колики, моя милая? – спросил я.

– Нет, я совершенно здорова, но не встану с постели, пока ты не отдашь мою шкатулку.

– Ты стала плохо вести себя, бедняжечка, и все потому, что слушаешь свою мать. А шкатулку ты вряд ли получишь, если не захочешь исправиться.

– Тогда я расскажу всю правду.

– Тебе никто не поверит, и ты отправишься обратно в Болонью без единого подарка от мадам.

– Сейчас же отдавай шкатулку, иначе я скажусь беременной, как оно и есть на самом деле. Я все открою этой сумасшедшей старухе.

Немало подивившись, я смотрел на нее, не говоря ни слова, но про себя перебирал все способы избавления от сей мошенницы. Синьора Лаура с невозмутимостью подтвердила, что дочь ее и в самом деле беременна, однако же не по моей вине.

– А по чьей же?

– Это плод графа де Н., который был ее любовником в Праге.

Я счел сие совершенно невероятным, ибо она не выказывала никаких к тому признаков. Но впрочем, мало ли что случается. Вынужденный принять какое-то решение, дабы защититься от этих разбойниц, я удалился, ничего не сказав, и заперся с мадам д’Юрфэ, чтобы испросить у оракула совета касательно будущего.

После множества вопросов, более невразумительных, чем те, кои вопрошала пифия[195] на дельфийском треножнике и толкование которых я всецело оставлял моей бедной помешанной, она сама заключила, а я остерегся противоречить ей, что юная Ласкарис повредилась в рассудке. Мне удалось убедить ее на каббалистической пирамиде, что принцесса испорчена черным гением, врагом ордена Розы и Креста, и к тому же должна быть беременна от гнома. Затем она составила другую пирамиду, чтобы узнать для наивернейшего достижения нашей цели лучшие способы, и благодаря моим попечениям ей был дан совет написать письмо Луне.

Сия нелепость, которая должна была бы образумить ее, напротив, привела в совершенный восторг, так что, если бы я захотел объяснить ей всю тщетность питаемых ею надежд, она лишь сочла бы меня совращенным злым гением и посему недостойным Креста и Розы. Впрочем, я и не собирался делать столь неблагоприятное мне разоблачение, которое и ей не принесло бы никакой пользы, а лишь сделало бы несчастной, низвергнув из состояния блаженного ослепления.

Она не могла исполнить повеление написать Луне без помощи адепта и, как легко догадаться, обратилась за этим ко мне. Желая выиграть время, я ответил, что нужно ждать первую фазу ближайшей Луны. Я потерял в картах большую сумму и не мог уехать из Экс-ля-Шапель, не получив деньги по векселю, выписанному на г-на О. в Амстердаме. А пока мы договорились, что, поскольку юная Ласкарис помешалась в уме, не будем обращать внимания ни на какие ее слова, вдохновляемые завладевшим ею злым гением.

Расположив таким образом мадам д’Юрфэ не верить ничему, что могла бы наговорить Кортичелли, я с усердием занялся изысканием способов для возмещения убытков от карточной игры. Для этого я отдал в залог шкатулку Кортичелли и получил тысячу луидоров, с которыми отправился в Английский клуб, где можно было выиграть много больше, чем у французов или немцев.

Через три-четыре дня после смерти д’Аше вдова его прислала мне записку с просьбой посетить ее. Придя, я застал там де Пиэна. Она сразу же принялась жаловаться, что муж оставил большие долги и всем имуществом завладели кредиторы. Посему у нее нет никаких средств, дабы возвратиться с дочерью в Кольмар, в дом своих родителей.

– Вы послужили, – заключила она, – причиной смерти моего супруга и должны выплатить мне тысячу экю. Если вы не согласитесь, я обращусь к помощи правосудия, так как швейцарец скрылся и мне не остается ничего другого.

– Ваши слова удивляют меня, мадам, – отвечал я с холодностью, – и, если бы не сочувствие к постигшему вас несчастью, я сумел бы ответить с должной прямотой. Во-первых, у меня нет свободной тысячи экю, чтобы бросать их на ветер, но даже и в противном случае ваши угрозы вряд ли склонили бы меня к сей жертве. А в остальном мне было бы интересно узнать, каким образом вы предполагаете преследовать меня с помощью правосудия. Что касается господина Шмита, то он дрался как отважный и благородный человек, и, полагаю, останься он здесь, вы не многого достигли бы своими преследованиями. Прощайте, мадам.

Я не отошел и пятидесяти шагов от дома, как меня догнал де Пиэн и заявил, что, прежде чем мадам д’Аше будет жаловаться, мы должны в укромном месте постараться перерезать друг другу горло. В ту минуту ни у него, ни у меня не было при себе шпаги.

– Ваше намерение не очень лестно для меня, – ответил я спокойно, – и я не желаю компрометировать себя с совершенно неизвестным мне человеком.

– Вы просто трус.

– Я был бы им, если бы следовал вашему примеру. А что вы обо мне думаете, мне совершенно безразлично.

– Вам придется пожалеть об этом.

– Может быть, и так, но пока я имею честь предупредить вас, что никогда не выхожу без пары заряженных пистолетов и умею ими пользоваться. Вот они. – С этими словами я вынул их из кармана и взвел курок на том, который был у меня в правой руке.

Завидев это, сей головорез выругался и поспешил скрыться.

Пройдя небольшое расстояние от места сей сцены, я встретил одного неаполитанца, по имени Малитерни, который имел чин подполковника и состоял адъютантом в свите принца Кондэ, командовавшего тогда французской армией. Этот Малитерни был жуиром[196], всегда готовым оказать услугу, и непрестанно испытывал нужду в деньгах. Мы считались приятелями, и я рассказал ему о случившемся со мной приключении.

– Мне не хочется компрометировать себя с де Пиэном, и, если бы вы помогли избавиться от него, я подарил бы вам сто экю.

– Что ж, это не так уж невозможно. Полагаю, к завтрашнему дню все образуется.

И в самом деле, на следующее утро он явился ко мне и объявил, что мой бандит особым распоряжением выслан из Экса. Не скрою, такая новость была для меня приятна. Я никогда не боялся скрестить шпагу с первым встречным, хотя, впрочем, и не испытывал при этом варварского удовольствия от пролития крови. Но на сей раз я чувствовал крайнее отвращение иметь дело с человеком, который в моих глазах был ничем не лучше, чем его приятель д’Аше. Поэтому я с живостью поблагодарил Малитерни и отсчитал ему обещанные сто экю, кои, по моему разумению, были употреблены с немалой пользой.

Этот Малитерни, великий насмешник и креатура маршала д’Эстре, был наделен достаточным умом и познаниями, но ему не хватало умения ограничить себя и, может быть, в некоторой степени деликатности. В остальном обхождение его отличалось приятностью, поскольку он обладал ничем не омраченной веселостью и галантными манерами. Достигнув в 1768 году чина генерал-майора, он женился в Неаполе на одной богатой наследнице, которую уже через год оставил вдовой.

На другой день после отъезда де Пиэна я получил записку мадемуазель д’Аше, в коей она от имени своей больной матери просила меня прийти к ним. Я ответил, что она может увидеть меня в указанное время в таком-то месте. Девица явилась на свидание в сопровождении матери, несмотря на мнимую болезнь сей последней. Стенания, слезы и упреки – все было пущено в ход. Она жаловалась, что изгнание де Пиэна, единственного их друга, ставит ее в отчаянное положение, что все вещи заложены и не осталось более никаких средств, поэтому я, как человек богатый, должен поддержать ее, если у меня сохранились хоть какие-нибудь понятия о чести.

– Я далек от того, чтобы оставаться бесчувственным к вашей судьбе, мадам, но не могу не заметить, что именно вы не выказали никаких понятий о чести, когда побуждали де Пиэна убить меня. Богат я или нет, вам я ничего не должен. Возможно, мне захочется оплатить ваш переезд или даже самому сопровождать вас в Кольмар, но для этого необходимо, чтобы еще здесь я получил согласие открыть вашей очаровательной дочери мои чувства.

– И вы осмеливаетесь делать мне столь позорное предложение?

– Позорное или нет, но оно сделано.

– Никогда.

– Прощайте, мадам.

Я позвал хозяина, желая расплатиться за прохладительные напитки, и одновременно вложил в руку юной девицы шесть двойных луидоров. Однако спесивая мать заметила это и не велела ей брать деньги. Несмотря на их бедствия, это не удивило меня, поскольку сама она была очаровательна и намного лучше своей дочери. Мне следовало бы предпочесть ее и разрешить этим все разногласия. Но что поделаешь с прихотью! Ведь в любви не рассуждают. Я чувствовал, что она должна ненавидеть меня за унижение оказаться отвергнутой соперницей собственной дочери.

Расставшись с ними и все еще держа в руке шесть двойных луидоров, я решил принести их в жертву фортуне за столом фараона, но сия капризная богиня, так же как и надменная вдова, не приняла моего подношения. Я пять раз ставил на одну и ту же карту и наконец сорвал банк. Один англичанин по имени Мартин предложил войти в половину со мной, и я согласился, зная его как хорошего игрока. За восемь-девять дней мы настолько поправили свои дела, что я выкупил шкатулку и покрыл все другие убытки, к тому же еще обеспечил себя немалыми деньгами.

Тем временем разъяренная Кортичелли рассказала обо всем мадам д’Юрфэ: историю своей жизни, нашего знакомства и своей беременности. Но чем правдоподобнее казалось ее повествование, тем более добрая дама укреплялась в уверенности, что девица повредилась рассудком. Я же, со своей стороны, не мог быть безразличен к поведению сей особы и решил посылать для нее кушанья в комнату матери и обедать с мадам д’Юрфэ вдвоем. Я уверил сию последнюю, что безумие Ласкарис делает невозможным ее участие в наших таинствах, но что мы без труда отыщем для сего новую избранницу.

В скором времени вдова д’Аше под тягостью бедственного положения была принуждена уступить мне свою Мими, однако первоначально я соблюдал приличия настолько, что мать могла при желании ничего не замечать. Я выкупил все заложенное ею и, удовлетворенный переменой в ее поведении, хотя Мими и не отдалась еще полностью моим чувствам, уже подумывал, чтобы отвезти их в Кольмар в свите мадам д’Юрфэ. Дабы побудить сию даму на это доброе дело и в то же время оставить ее в неведении истинных обстоятельств, я подумал, что лучше всего использовать для этого письмо, ожидавшееся ею от Луны.

И вот как я устроил корреспонденцию между Селенисом и мадам д’Юрфэ. В назначенный день мы вместе ужинали в одном из загородных садов, и там в особой комнате я приготовил все необходимое для таинства и держал уже в кармане написанное письмо, кое должно было снизойти с Луны в ответ на послание маркизы. В нескольких шагах от комнаты приготовлена была большая ванна с теплой водой и благовониями, в которую нам предстояло вместе погрузиться в час Луны, наступавший тогда после полуночи.

Произведя воскурение и разбрызгивание благовоний и прочитав мистические гимны, мы совершенно обнажились, и я, спрятав письмо в левой руке, правой торжественно пригласил мадам д’Юрфэ к ванне, рядом с коей стоял кубок, наполненный можжевеловым спиртом. Я зажег его, произнеся каббалистические заклинания, непонятные мне самому, она же повторяла их и подала письмо, адресованное Селенису. Я сжег письмо в кубке, который был как раз освещен полной луной. Легковерная маркиза уверяла, что сама видела поднимающиеся по лучам буквы.

Засим мы погрузились в ванну, и через десять минут на поверхность воды выплыло спрятанное мною письмо. Оно было написано по кругу серебряными буквами на зеленой бумаге. Мадам д’Юрфэ взяла его, и мы вышли из воды. Когда мы снова приняли благопристойный вид, я сказал, что теперь можно прочесть письмо, уже лежавшее на особой подушечке. Она повиновалась, но лицо ее омрачилось печалью, когда она прочла об отсрочивании предполагавшегося перерождения до приезда весной следующего года в Марсель Кверилинты. Кроме того, гений сообщал, что Ласкарис будет лишь помехой и маркиза должна распорядиться в отношении ее согласно моему совету. Письмо заканчивалось повелением не оставлять в Эксе женщину, потерявшую мужа, дочери которой предопределено оказать большие услуги нашему Ордену. Обеих долженствовало препроводить в Эльзас, дабы оградить от всех возможных напастей.

Мадам д’Юрфэ, которая, помимо своего безумия, отличалась еще и великой благотворительностью, с фантастической горячностью рекомендовала мне сию вдову и выказывала сильнейшее нетерпение узнать всю ее историю. Я обещал представить ей обеих женщин в ближайшее время. Мы возвратились в Экс и провели остаток ночи за беседой, обсудив все, что занимало ее воображение. После того как дела устроились наилучшим образом, согласно моим видам, я уже не занимался ничем, кроме приготовлений к путешествию в Эльзас и стараний добиться полного обладания Мими, теперь уже окончательно мною заслуженного.

На другой день я удачливо провел время за картами, а к вечеру имел удовольствие видеть радость мадам д’Аше, когда объявил, что решил сам отвезти ее вместе с Мими в Кольмар. Я сказал о необходимости прежде всего представить их той даме, которую имею честь сопровождать и которая желает познакомиться с ними. Мои слова были приняты с недоверием, ибо мать и дочь полагали маркизу влюбленной в меня, что, конечно, не совмещалось со стремлением видеть рядом двух опасных соперниц.

Утром я заехал за ними в условленный час, и мадам д’Юрфэ приняла их с обходительностью, коей они были немало удивлены, не подозревая о той роли, которую сыграла в этом деле Луна. Мы обедали вчетвером, и обе дамы вели беседу по всем правилам светского обхождения. Мими была очаровательна. Я отнесся к ней с особым вниманием, что маркиза приписала влиянию Креста и Розы, а ее мать – хорошо известному ей обстоятельству.

Потом мы все поехали на бал, где Кортичелли, старавшаяся теперь по любому поводу доставлять мне неприятности, танцевала, как не принято у благородных особ. Она выделывала всяческие пируэты, антраша и прыжки, приправленные гримасами балетной акробатки. Я чувствовал себя висящим на дыбе. Один офицер, который, может быть, и не знал, что я считаюсь ее дядей, а возможно, лишь делал вид, спросил, уж не оперная ли это танцовщица. Другой громко сказал, позади меня, что, кажется, видел ее в Праге на подмостках во время прошлогоднего карнавала. Надобно было торопиться с отъездом, иначе сия несчастная могла привести меня на виселицу.

Как я уже говорил, мадам д’Аше своим любезным обхождением завоевала расположение маркизы и, полагая себя обязанной мне некоторой признательностью, сочла уместным сказаться не совсем здоровой и первая уехала с бала, и, провожая домой ее дочь, я очутился наедине с нею. Воспользовавшись сим нарочно устроенным обстоятельством, я пробыл с Мими два часа, и она оказалась нежной, страстной и послушливой, не оставив уже для меня желать ничего более.

На третий день мы погрузились в удобную и элегантную карету и с радостью покинули Экс. За полчаса до отъезда у меня произошла роковая по своим последствиям встреча. Ко мне подошел незнакомый офицер-фламандец и, изобразив свое печальное положение, убедил меня дать ему двенадцать луидоров. Через десять минут он принес мне записку, в коей был указан его долг и срок, когда он заплатит. Из этой записки я узнал, что новый знакомец зовется Малиньяном. Все дальнейшие события произошли через десять месяцев.

Перед самым отъездом я указал Кортичелли четырехместный экипаж, в котором ей предстояло ехать со своей матерью и двумя камеристками. Узнав это, она переменилась в лице – столь уязвлена была ее гордость. Слезы, оскорбления, проклятия – ничто не было упущено. Я, однако, оставался непреклонен, а мадам д’Юрфэ лишь смеялась неблагоразумству своей мнимой племянницы. Зато Мими всеми способами показывала, насколько ей приятно быть со мной. На следующий день к заходу солнца мы приехали в Льеж, и я убедил мадам д’Юрфэ задержаться там, дабы получить свежих лошадей, на которых предстояло ехать в Люксембург, через Арденнские горы. Я нарочно прибегнул к этой хитрости, чтобы продлить обладание моей очаровательной Мими.

Поднявшись рано утром, я отправился осматривать город. Около моста ко мне подошла женщина, закутанная в черную мантилью, так что был виден лишь кончик носа. Она просила меня пойти за ней в соседний дом и указала на открытую дверь.

– Я не имею удовольствия знать вас, и осторожность не позволяет мне принять это приглашение.

– Но ведь вы знаете меня, – отвечала она и, заведя меня за угол, открыла мантилью.

Читатель, вообрази мое удивление – это была знакомая мне по Авиньону красавица Стюарт! Исполненный любопытства, я последовал за нею в комнату на бельэтаже, где она приняла меня с величайшей нежностью. Напрасные старания! Несмотря на ее красоту, я еще не освободился от злопамятства и пренебрег показанными мне авансами, конечно, из-за Мими, которая сделала меня совершенно счастливым и для которой я хотел сохранить всего себя. Однако же я достал из кошелька три луидора и спросил, что произошло с нею после Авиньона.

– Стюарт, – отвечала она, – был лишь моим провожатым. Мое настоящее имя Рансон, и меня содержит один богатый домовладелец. Я возвратилась в Льеж, перенеся множество страданий.

– Мне очень приятно, что ваши дела теперь устроились, но, признаться, поведение ваше в Авиньоне для меня столь же загадочно, сколь и нелепо. Впрочем, не будем говорить об этом. Прощайте, мадам.

Возвратившись в гостиницу, я написал о приключившейся встрече маркизу Гримальди. Назавтра мы отправились в путь и ехали через Арденнские горы два дня. Это одно из самых необычных мест во всей Европе, про которое повествуют предания о древних рыцарях и которое вдохновило Ариосто на написание прекрасных и вдохновенных страниц. В сем огромном лесу нет не только ни одного города, но и почти ничего из необходимого для удобств жизни. Напрасно было бы искать там пороки, или добродетели, или то, что мы называем нравами. Жители совершенно лишены честолюбия и, не имея возможности образовывать правильные понятия, отличаются самыми чудовищными взглядами на природу, науки и тех людей, которые, по их представлениям, заслуживают звания ученых. Достаточно быть лекарем, чтобы иметь репутацию мага и астролога. Арденнские горы довольно населены. Мне рассказывали, что там почти тысяча двести колоколен. Жители добры и даже любезны, особливо девицы, но, вообще говоря, слабый пол у них не отличается красотой.

Мы задержались на день в Меце, где никуда не выходили, а через три дня прибыли в Кольмар. Там мы оставили мадам д’Аше, благосклонности которой я все-таки успел добиться. Ее семейство, отнюдь не стесненное в средствах, приняло и мать и дочь с выражениями самой крайней нежности. При расставании Мими проливала обильные слезы, но я утешил ее, обещав возвратиться в скором времени, а сам успокоился еще быстрее, чем она. Назавтра мы приехали в Зульцбах, где барон Шаумбург, которого знала мадам д’Юрфэ, устроил нам прекрасный прием. Если бы не игра, я сильно скучал бы в этом унылом месте. Мадам, нуждавшаяся в обществе, поощряла Кортичелли добиваться возврата моей благосклонности. Сия несчастная, сделавшая все, чтобы очернить меня, видя, с какой легкостью я разрушил ее замыслы, переменила роль. Она сделалась обходительной и кроткой и надеялась хотя бы отчасти восстановить потерянный кредит, особенно после того, как мадам д’Аше и Мими остались в Кольмаре. Но более всего она стремилась не к возвращению дружбы моей или маркизы, а лишь к тому, чтобы заполучить обратно шкатулку. Своими милыми выходками за столом ей удалось вызвать во мне некоторое любовное влечение, однако я ни в чем не смягчил свою строгость – она так и продолжала спать вместе с матерью. Проведя неделю в Зульцбахе, я поручил мадам д’Юрфэ заботам барона Шаумбурга и отправился в Кольмар, где рассчитывал встретить благосклонный прием. Я обманулся, ибо и мать и дочь уже приготавливались к замужеству.

Один богатый коммерсант, влюбившийся в мадам д’Аше еще восемнадцать лет назад, видя ее вдовой и не потерявшей своих прелестей, предложил руку и сердце. Одновременно к Мими посватался молодой адвокат. Обе женщины опасались последствий моей нежности и поспешили согласиться, тем более что и партии были вполне приемлемы. Меня встретили всем семейством как почетного гостя, но, видя, что буду лишь мешать дамам и скучать в ожидании благоприятного случая, я распрощался с ними и на следующий день возвратился в Зульцбах, где нашел одну очаровательную женщину из Страсбурга, мадам Зальцман, и трех-четырех игроков, делавших вид, что приехали пользоваться водами. Рядом с ними показывали себя и несколько дам, о которых читатель узнает в следующей главе.

Одна из них, мадам Сакс, была словно создана для поклонения влюбленных мужчин. К сожалению, помехой сему являлся некий ревнивый офицер, ни на минуту не спускавший с нее глаз и всем своим видом угрожавший каждому, кто приближался к ней. Этот офицер много играл в пикет, но требовал непременного присутствия мадам рядом с собой. Сама же она, по всей видимости, с удовольствием исполняла отведенную ей роль.

После обеда я обычно составлял ему партию, и так продолжалось в течение пяти или шести дней, пока наконец у меня окончательно не исчезло желание играть, поскольку каждый раз повторялось одно и то же – выиграв дюжину луидоров, он поднимался и оставлял меня с носом. Звали этого офицера д’Энтраг. Несмотря на некоторую худобу, он отличался красотой и не был лишен ума и обходительности.

Мы не играли уже два дня, когда однажды он подошел ко мне и спросил, не желаю ли я получить реванш.

– Меня это нисколько не заботит, тем более что у нас совершенно разные взгляды на игру. Я играю ради собственного удовольствия, поскольку карты забавляют меня сами по себе, вы же стремитесь только к выигрышу.

– То есть как? Вы оскорбляете меня.

– Я не хотел вас обидеть, но всякий раз, когда мы составляем партию, вы покидаете меня по прошествии часа.

– Это должно радовать вас. Иначе при ваших способностях вы проигрались бы куда больше.

– Вполне возможно, но у меня на этот счет другое мнение.

– Я могу доказать, что вы ошибаетесь.

– Согласен. Но первый, кто прекратит игру, платит пятьдесят луидоров.

– Принимаю с одним условием: деньги на стол.

– Иначе я не играю.

Я велел подать карты и принес четыре или пять свертков по сто луидоров. Мы сели в три часа и начали, ставя пять луидоров за сотню. В девять часов д’Энтраг заметил, что можно было бы поужинать. «Я не голоден, но вы можете встать из-за стола, если хотите, чтобы выигрыш достался мне». Он рассмеялся, и игра продолжалась. Его красавица решила обидеться на меня, но я не обратил на это внимания. Зрители пошли ужинать и, возвратившись, составили нам компанию до полуночи, когда мы остались наедине. Д’Энтраг, почувствовавший, в какое дело он ввязался, не произносил ни слова. Игра шла молча. В шесть часов начали появляться лечащиеся водой, и все восхищались нашею настойчивостью. На столе кучей были навалены луидоры: я проиграл сотню, тем не менее игра шла в мою пользу. В девять пришла прекрасная Сакс и почти сразу же после нее – мадам д’Юрфэ с г-ном Шаумбургом. Дамы в один голос советовали нам выпить по чашке шоколада. Д’Энтраг согласился первым и, думая, что я уже при последнем издыхании, сказал:

– Договоримся: первый, кто попросит еду, заснет или будет отсутствовать больше четверти часа, считается проигравшим.

– Ловлю вас на слове и согласен с любым другим утяжелением условий.

Подали шоколад, и после него игра продолжалась. В полдень нас позвали к обеду, но мы в один голос отвечали, что не чувствуем аппетита. Еще через четыре часа мы дали уговорить себя съесть по чашке бульона. Когда наступило время ужина, все начали склоняться к мнению, что дело принимает серьезный оборот, и мадам Сакс предложила нам поделить пари. Д’Энтраг, выигравший сто луидоров, не возражал, однако я воспротивился такому решению, и барон Шаумбург поддержал меня. Мой противник мог уступить пари и все равно остался бы в выигрыше, однако жадность удерживала его более, чем самолюбие. Я же, напротив, не был безразличен к потере, но сравнительно мало заботился о пари. У меня сохранился свежий вид, в то время как он был похож из-за усилившейся худобы на выкопанный труп. Так как мадам Сакс настаивала, я ответил, что сам в полном отчаянии от невозможности удовлетворить просьбу очаровательной женщины, которая во всех отношениях заслуживает намного больших жертв. Однако я решился победить и уступлю только в том случае, если свалюсь замертво.

Говоря так, я имел две цели: напугать и рассердить д’Энтрага своей решительностью, возбудив ревность. Это давало мне надежду на ухудшение его игры. Мне хотелось не только выиграть пари, но и доказать, что в игре я сильнее. Прекрасная мадам Сакс посмотрела на меня с презрением и ушла. Однако мадам д’Юрфэ, не сомневавшаяся во мне, отомстила ей, сказав д’Энтрагу: «Боже мой, сударь, как мне вас жаль!»

После ужина общество уже не возвратилось, и нас оставили разрешать спор наедине. Мы играли всю ночь, и я следил за лицом своего противника с не меньшим вниманием, чем за его картами. Он уже не мог сопротивляться усталости и делал одну ошибку за другой, путал карты и сбивался в счете. Я утомился не меньше и, несмотря на свой здоровый организм, чувствовал, как слабею, но тем не менее надеялся, что он с минуты на минуту упадет. К рассвету я вернул свои деньги, и когда д’Энтраг вышел, счел выгодным для себя придраться к тому, будто он отсутствовал более четверти часа. Этот пустой спор имел последствием то, что я очнулся от полусна. В девять часов явилась мадам Сакс. Ее любовник проигрывал, и она обратилась ко мне:

– Теперь, сударь, вы должны уступить.

– Мадам, если бы я мог надеяться доставить вам удовольствие, то сразу же взял бы назад пари и отказался от всего остального.

Эти слова, произнесенные с претензией на галантность, вывели д’Энтрага из себя, и он с сердцем сказал, что он не встанет с места, пока один из нас не лишится жизни.

– Вот видите, милая дама, – продолжал я, нежно посмотрев на нее, что в моем состоянии было, вероятно, не очень выразительно, – здесь самый несговорчивый отнюдь не я.

Нам подали бульон, но д’Энтрагу, находившемуся в последнем градусе слабости, сделалось так плохо после первого же глотка, что он покрылся потом, несколько раз дернулся и потерял сознание. Его поспешили унести. Я же дал маркеру[197], который не спал сорок два часа, шесть луидоров и, положив в карман золото, вместо того чтобы отправиться спать, пошел к аптекарю и принял небольшую дозу рвотного. Затем улегся в постель и проспал несколько часов, а в три часа пополудни обедал с отменным аппетитом.

Через восемь или десять дней я, дабы сделать приятное мадам д’Юрфэ, повез ее вместе с самозваной Ласкарис в Базель. Мы остановились у знаменитого Имхофа, который старался изо всех сил разорить нас. Мы задержались бы там на некоторое время, если бы не один случай, рассердивший меня и заставивший ускорить наш отъезд.

Дабы не обрекать себя на воздержание, я вынужден был снисходительнее отнестись к Кортичелли, и когда после ужина с этой ветреницей и мадам д’Юрфэ мы возвращались домой, я проводил у нее ночь. Но если случалось приходить поздно, а бывало это довольно часто, я спал один в своей комнате, а мошенница – в своей, рядом со спальней матери, через которую надо было непременно пройти, чтобы попасть к дочке.

Однажды, вернувшись в час пополуночи и не чувствуя желания засыпать, я надел халат, взял свечу и отправился к моей красавице. Против обыкновения, дверь в комнату синьоры Лауры оказалась приоткрытой, и когда я уже собирался войти, старуха выставила руки, схватила меня за полы и стала умолять не идти дальше.

– Почему же?

– Она весь вечер очень плохо себя чувствовала, и ей нужен сон.

– Прекрасно, я тоже сосну.

С этими словами я оттолкнул старуху и вошел. Красавицу я нашел лежащей рядом с какой-то укутанной в одеяло фигурой. Посмотрев с минуту на сию картину, я принялся хохотать и, усевшись на постель, спросил у Кортичелли, кто этот счастливый смертный, которого мне предстоит выкинуть в окно. Тут же на стуле лежали камзол, панталоны, шляпа и трость. В карманах у меня были надежные пистолеты, и я мог ничего не бояться. Девица вся дрожала и со слезами умоляла меня простить ее.

– Это один молодой господин, я даже не знаю, как его зовут.

– Не знаешь, как его зовут, мошенница? Так он сам скажет мне.

Тут я вынул пистолет и рывком обнажил дятла, забравшегося ко мне в гнездо. Передо мной был маленький Адам, совершенно голый, так же как и сама хозяйка постели. Он повернулся ко мне спиной и хотел достать свою рубашку, но дуло моего пистолета убедило его оставаться недвижимым.

– Позвольте спросить, прекрасный незнакомец, кто вы?

– Я граф Б., базельский каноник[198].

– А тут вы тоже занимаетесь духовными делами?

– О, сударь, совсем нет. Прошу вас, простите меня и мадам тоже. Виноват один я, графиня совершенно безгрешна.

У меня было превосходное настроение, и я не только не рассердился, но с трудом сдерживал смех. Сие зрелище, благодаря своей комичности и сладострастию, показалось мне даже привлекательным. Сочетание этих двух голых тел рождало вожделение, и я с четверть часа молча созерцал их, лишь с трудом отказавшись от мысли присоединиться к ним. Меня удерживало только опасение, что каноник не сумеет достойно сыграть подобную роль. Ну а Кортичелли обладала счастливым даром без промедления переходить от слез к смеху и всегда была готова разыграть любую пьесу. Не сомневаясь, что ни один из них не догадался о моих мыслях, я встал и велел канонику одеться.

– Это дело должно умереть между нами. Сейчас мы пойдем шагов за двести отсюда и будем стреляться в упор из этих пистолетов.

– О, сударь, вы отведете меня, куда вам угодно, и убьете, если пожелаете, ибо я не создан для того, чтобы драться.

– Значит, вы трус, согласный получать палочные удары?

– Как вам будет угодно, сударь, но любовь ослепила меня. Я вошел в эту комнату лишь четверть часа назад. Мадам и ее компаньонка спали. Вы появились, когда я только снимал рубашку. А до сей минуты мне ни разу не довелось быть перед лицом этого ангела.

– А уж это, – с живостью поддержала его сама потаскушка, – истинно, как Святое Евангелие.

Тем временем несчастный каноник кое-как натянул свои одежды.

– Следуйте за мной, сударь, – ледяным тоном приказал я и повел его к себе в комнату. – Как вы поступите, если я прощу вас и позволю убраться подобру-поздорову?

– Ах, сударь! Не позже чем через час я уеду отсюда, и вы никогда меня не увидите. Если же нам и случится встретиться, можете не сомневаться, что найдете во мне человека, готового на любые услуги.

– Превосходно. Идите, но впредь старайтесь не забывать об осторожности в своих любовных делах.

Засим я отправился спать, весьма довольный всем происшедшим, ибо мог теперь считать себя полностью свободным от моей мошенницы. На следующий день прежде всего пошел я к Кортичелли и со спокойствием, но вполне твердо велел ей немедленно укладываться и ни под каким видом не выходить из своей комнаты до самого отъезда.

– Я скажусь больной.

– Как тебе хочется, но вряд ли это интересно кому-нибудь.

Не дожидаясь ее возражений, я отправился рассказать мадам д’Юрфэ о ночном происшествии, коему она от души посмеялась. А мне надо было расположить ее обратиться к оракулу за советом, как поступить дальше после совращения юной Ласкарис черным гением в образе священника. Оракул ответствовал, что мы должны завтра же ехать в Безансон, а оттуда маркиза отправится в Лион, где будет дожидаться меня, пока я не препровожу графиню и ее гувернантку до Женевы и распоряжусь там их отправкой на родину.

Добросердечная безумица была в восторге и даже тут усмотрела знак благоволения Селениса. Мы условились, что я приеду к ней весной следующего года для задуманного превращения ее в мужчину.

Все было готово, и на другой день мы выехали: я с мадам д’Юрфэ – в карете, а Кортичелли, ее мать и две камеристки – во втором экипаже. По прибытии в Безансон я расстался с маркизой и направился вместе с матерью и дочкой по Женевской дороге. В Женеве я, по своему обыкновению, остановился у «Весов».

За всю дорогу я не только не сказал ни слова своим спутницам, но не удостоил их даже взглядом. Обедали они вместе со слугой, нанятым мною по рекомендации г-на Шаумбурга. Я просил знакомого банкира найти для меня возницу, который взялся бы доставить в Турин этих двух женщин. Одновременно я положил у него пятьдесят луидоров и взял вексель на туринский банк.

Возвратившись в гостиницу, я написал кавалеру Раиберти и отправил ему полученный вексель. В своем письме я сообщал, что к нему явится одна болонская танцовщица вместе с матерью и моими рекомендациями, и просил поместить их за мой счет на пансион в добропорядочном доме. Также я просил его доставить ей ангажемент, хотя бы и бесплатный, но одновременно предупредить от моего имени, что если мне станет известно о ее дурном поведении, то она лишится моего покровительства.

На следующий день явился возница и объявил о своей готовности ехать сразу после обеда. Я позвал обеих Кортичелли и в их присутствии обратился к нему: «Вот те две особы, которые поручаются вашему попечению. Вы получите от них деньги по прибытии с багажом в Турин через четыре дня, как это оговорено в контракте, один список коего находится у вас, а другой – у них».

Через час начали запрягать лошадей. Кортичелли заливалась слезами. У меня недостало жестокости отправить ее без некоторого утешения. Впрочем, она и так была достаточно наказана. Я посадил ее с собой обедать и вручил рекомендательные письма для синьора Раиберти, а также двадцать пять луидоров, из коих восемь предназначались вознице. Она просила у меня сундук с тремя платьями и отменно красивой пелеринкой, которые подарила ей мадам д’Юрфэ, однако я отвечал, что поговорим об этом в Турине. О шкатулке уже не было и речи, а ее слезы нисколько меня не разжалобили. Я отправлял ее с куда большим имуществом, чем она привезла из Праги, – у нее появились роскошные наряды, красивое белье, украшения и подаренные мною дорогие часы. Все это стоило много дороже, чем она заслуживала. При расставании я отвел ее к экипажу, и отнюдь не ради этикета, а дабы еще раз поручить заботам возницы. Когда они уехали, я почувствовал, что избавился от тяжкого груза.

Я получил два письма от синьора Раиберти, в которых сообщалось, что он исполнил мои инструкции касательно Кортичелли и что она должна получить ангажемент на карнавал в качестве первой фигурантки. Теперь уже не оставалось никаких дел в Женеве, а мадам д’Юрфэ, согласно нашему уговору, ждала меня в Лионе.

Отправился я рано утром и на следующий день уже достиг сего города. Однако мадам д’Юрфэ там не оказалось – она поехала в Бресс, где у нее было имение. В оставленном письме она выражала желание видеть меня, и я без промедления поспешил вслед за нею. Встреченный обыкновенной ее любезностью, я не отлагая заявил, что должен ехать в Турин, где буду дожидаться Фредерико Гвальдо, главу Ордена Креста и Розы, и при посредстве оракула передал ей, что он прибудет вместе со мной в Марсель и тогда исполнятся все ее желания. Оракул также не советовал помышлять о Париже ранее этой встречи, а дожидаться известий от меня здесь, в Лионе.

По возвращении в сей город мадам д’Юрфэ понадобилось пятнадцать дней, чтобы изыскать пятьдесят тысяч франков, необходимых для моего путешествия. Она также отдала мне три платья, обещанные Ласкарис, которые, впрочем, Кортичелли так и не увидела. Одно из них, отделанное соболиным мехом, было совершенно исключительной красоты. Я выехал из Лиона с княжеской роскошью и направился в Турин, где меня должен был ждать тот самый Гвальдо, бывший на самом деле не кем иным, как обманщиком Асканио Погомассом, коего я выписал из Берна, полагая, что легко смогу заставить сего фигляра играть нужную мне роль. Как увидит читатель, я жестоко заблуждался.

Когда я подъезжал к Турину, в Риволи меня встретила Кортичелли, которую кавалер Раиберти упредил о моем приезде. Она вручила мне письмо этого обязательного человека, где был указан нанятый им для меня дом, ибо я не желал останавливаться в гостинице. Сделавшаяся послушной как овечка, Кортичелли покинула меня при въезде в город. Я обещал навестить ее и поспешил на свою квартиру, оказавшуюся удобной во всех отношениях.

Любезный кавалер Раиберти не замедлил нанести мне визит и, сделав отчет в деньгах, потраченных на Кортичелли, возвратил оставшееся. Я сказал ему:

– Я совершенно не стеснен в средствах и намереваюсь возможно чаще приглашать к себе и угощать моих друзей. Не найдется ли у вас хорошего повара?

– У меня есть истинный артист кулинарного художества, и вы можете взять его хоть сегодня.

– Вы не человек, а золото, синьор кавалер! Договоритесь с этим маэстро, но предупредите, что на меня трудно угодить.

– Вам уместно сделать визит графу Аглие, – посоветовал мне Раиберти, – он уже знает, что вы содержите Кортичелли, и я должен сообщить вам, что дама Пиаченца, у коей она остановилась, имеет формальное распоряжение не оставлять вас наедине с нею.

Сей приказ показался мне весьма забавным, но поскольку я уже был равнодушен к Кортичелли, то нимало не огорчился, тогда как достойный кавалер, полагавший меня влюбленным, выражал своим видом искреннее соболезнование.

– Ее поведение здесь, – сообщил он, – вполне безупречно.

– Я рад слышать это.

– Вы могли бы устроить так, чтобы она взяла несколько уроков у балетмейстера Дюпре, который тогда непременно поставит ее в карнавальное па-де-де.

Я обещал сему милейшему человеку во всем следовать его советам и сразу же отправился к викарию. Этот последний принял меня весьма любезно и даже поздравил с возвращением в Турин, после чего, улыбаясь, сказал:

– Должен предупредить вас, что мне известно о вашей танцовщице. Однако же честная женщина, у которой она живет на пансионе, имеет строжайшее предписание не допускать никаких визитов без своего присутствия.

– Это доставляет мне величайшее удовольствие, тем паче что матушка девицы, по-моему, не слишком строга. Синьор кавалер Раиберти, коему я поручил сию юную особу, в точности исполнил все мои желания. Надеюсь, эта девица окажется достойной вашего покровительства.

– Предполагаете ли вы оставаться здесь на карнавал?

– С позволения вашего превосходительства.

– Сие зависит лишь от вашей благонравности.

– Если не считать кое-каких мелких слабостей, мое поведение всегда безупречно.

– Но есть слабости, которые у нас не дозволяются. Вы уже видели кавалера Осорио?

– Я рассчитываю засвидетельствовать ему свое почтение сегодня или завтра.

– Сделайте любезность, передайте от меня поклон. – С этими словами он позвонил, и я удалился.

Кавалер Осорио принял меня в Департаменте иностранных дел со знаками величайшего благоволения. Когда я рассказал ему о своем визите к викарию, он с улыбкой спросил, расположен ли я подчиниться запрету видеться без помех с моей любовницей.

– Да, – отвечал я, – поскольку сам предмет уже не интересует меня.

На что он возразил:

– Ваше безразличие может рассердить поставленного при ней неподкупного стража.

Я понял его, однако же запрещение бывать наедине с Кортичелли и в самом деле устраивало меня. Имея некоторую склонность к скандальным происшествиям, я не сомневался, что возникнут всяческие толки, и мне было любопытно, что из всего этого получится.

– Как, сударь, уже четыреста лет anchora пишется без h, а вы позволяете себе вставлять его!

Он посмотрел на меня с улыбкой и отвечал:

– Согласен и готов присоединиться к вашему мнению, хотя здесь на моей стороне авторитет Боккаччо.

– Поскольку вам известен сей автор, я вынужден просить прощения. Сударь, конечно, ученый?

– В некотором роде. Мое имя Мартинелли.

– Уж не родственник ли Кальсабиги?

– Его самого.

– Я с наслаждением читал ваши сатиры.

– С кем имею честь?

– Кавалер де Сенгальт. Скажите, скоро ли будет завершено ваше новое издание «Декамерона»?

– В самое ближайшее время. Однако мне недостает того же, что и большинству полезных книг, – подписчиков.

– Не угодно ли подписать меня?

– С превеликим удовольствием. Вот абонемент на одну гинею[199].

– Дайте мне два. Кстати, не можете ли сказать, как называется эта кофейня?

– Так вы только вчера приехали?

– Сегодня.

– Судьба привела вас в самое дурное место столицы. Однако вы только что прибыли, и вам будет трудно найти свой дом. Позвольте проводить вас.

По дороге я заметил ему:

– Сие заведение, по вашим словам, отменно скверное, однако же, встретившись там с вами, позволю себе усомниться в этом.

– Я бываю там потому, что, как говорит Ювенал, путешественник без гроша может не страшиться воров. Здешние завсегдатаи никогда не разговаривают со мной, да это было бы и бесполезно – я не та дичь, за которой стоит охотиться. Проведя в Лондоне четыре года, я ни у кого не бывал, исключая лорда Спенсера. Мое любимое занятие – литература. С него мало доходов, но я удовлетворяюсь самым необходимым. Слуга, хорошая комната и обед в таверне – вот все мои нужды. Подобно Симониду после кораблекрушения, я все ношу на себе. Этот костюм и полдюжины рубашек составляют единственное мое имущество. Как сказал Гораций: «Удовлетворяюсь малым и не прошу у богов большего».

Сей человек понравился мне, к тому же он прекрасно говорил по-тоскански. Я спросил у него совета касательно принятого в Лондоне образа жизни, сообщив ему при этом о моих средствах и о том, сколько собираюсь пробыть здесь.

«Прежде всего, – сказал он, – надобно нанять полностью обставленный дом. Там вы будете вполне свободно распоряжаться самим собой, как англичанин, ибо единственное ограничение составляет в этой стране закон». Он тут же свел меня на Пэлл-Мэлл, где я за двадцать гиней в неделю нанял целый дом с полной обстановкой. Там можно было вполне поместить всех моих знакомых, ибо в нем имелось шестнадцать комнат и восемь спален о двух кроватях каждая. Я получил в пользование множество всякого имущества, в том числе и посуду отменной работы. Почтенную даму, показавшую нам апартаменты, я оставил у себя на должности экономки.

Я отправился к венецианскому резиденту синьору Кулатто и подал ему рекомендательное письмо синьора Моросини. Он долго читал его, а потом сказал ледяным тоном:

– Все это превосходно, и я весьма рад видеть вас. Чем могу быть полезен?

– Соблаговолите представить меня ко двору.

– С аудиенцией у короля, не так ли? – отвечал он, громко расхохотавшись.

Я не стал ждать, пока он успокоится, и предоставил его собственному веселью. С тех пор я и близко не подходил к этому дому.

У меня было также письмо г-на Шовелена к французскому посланнику г-ну де Гверчи. Его превосходительство оказал мне любезнейший прием и оставил обедать. У него я впервые увидел кавалера д’Эона, состоявшего тогда секретарем посольства. Этот кавалер при всех своих мужеских формах имел нечто неуловимое, показавшееся мне подозрительным. У него было узкое туловище и широкий круп. Мне рассказывали, что он служил капитаном драгун, прежде чем вступить на дипломатическое поприще. Я лишь впоследствии узнал о нем то, что было известно всему свету, – он пользовался большими милостями у г-на де Гверчи.

В ближайшее воскресенье г-н де Гверчи представил меня королю. Георг III оказался человеком среднего роста и довольно дородным. В своем ярко-красном костюме, сам багровый, как его камзол, в треуголке с плюмажем, он походил на большого петуха. Я отвесил ему низкий поклон, и он соизволил заговорить со мной. Не понимая ни единого слова, я лишь возобновил свои реверансы. Он продолжал говорить, я опять кланялся. Мы не кончили бы так еще долгое время, если бы королева не помогла мне выбраться из сего затруднительного положения, спросив, откуда я родом. После моего ответа она с удивлением посмотрела на венецианского резидента, который также присутствовал на аудиенции. Ради сохранения своей репутации он заверил Ее Величество, что не имеет никаких возражений. Затем королева спросила у меня, знакомы ли мне венецианские посланники, покинувшие Лондон прошлым месяцем. Я был весьма польщен, имея возможность ответить, что в продолжение трех дней наслаждался их обществом в Лионе.

Венецианский резидент, которого оказанный мне прием сделал более учтивым, подошел и сказал:

– Почему же вы молчали, когда король спрашивал вас?

– Я не понимал ни единого слова из того обращения, коим удостоил меня Его Величество.

– По поводу вашего имени де Сенгальт король спросил, не из Ганновера ли вы, а ваш реверанс был принят как утвердительный ответ, что тем более неуместно, ибо некий Сент-Галль, а не Сенгальт был повешен там несколько лет назад как флибустьер[200], а ваш второй реверанс, вероятно, убедил короля, что вы его родственник.

Таково было происшедшее скверное недоразумение, однако и он, и я кусали себе губы, чтобы не рассмеяться.

У меня было рекомендательное письмо к леди Хэррингтон, которая принимала по воскресеньям. В этот день только у нее можно было заняться игрой, так как она жила в Сент-Джемском парке, имевшем королевские привилегии. Везде же по воскресеньям запрещены не только карты, но и музыка. По лондонским улицам непрестанно шныряют полицейские шпионы и подслушивают у дверей домов. Если они заподозрят, что там предаются каким-либо недозволенным развлечениям, то сразу же врываются к дурным христианам, оскверняющим день, посвященный Спасителю. Однако же таверны и прочие злачные места остаются открытыми, как и во все остальные дни недели, так что англичане могут беспрепятственно веселиться, лишь бы это не происходило возле домашнего очага.

Леди Хэррингтон было не менее сорока лет, однако сама она признавала из них лишь тридцать четыре. Сия дама славилась галантными похождениями, хотя от прежней красоты сохранилось не очень много. Она представила мне своего супруга и четырех дочерей, которые все были уже на выданье и достаточно привлекательны.

– Вы напрасно избрали столь неудачный сезон для приезда в Лондон, – сказала она.

– Но ведь сейчас самая середина лета, миледи!

– Вот именно, летом все хорошее общество переселяется в деревню.

– Я пробуду здесь целый год.

– В добрый час. Надеюсь видеть вас у себя. Кстати, в будущий четверг все дворянство собирается на Сохо-сквер. Вот входной билет за две гинеи. – Я подал ей деньги, и она надписала: «Уплачено. Хэррингтон». – У вас есть рекомендательные письма к какой-нибудь другой даме?

– Еще одно, миледи, но оно совершенно особого свойства. Это портрет.

– Могу я взглянуть на него?

– Конечно же.

– О, так это герцогиня Нортумберленд, моя добрая приятельница. Видите за тем столом красивую даму в розовом, которая играет в вист?

Я был представлен, и герцогиня весьма обходительно беседовала со мной, усадив подле себя. Мы играли на небольшие ставки, тем не менее мне пришлось проститься с пятнадцатью гинеями. Я платил золотом, и леди Хэррингтон, отведя меня в сторону, спросила:

– Кажется, у вас нет банковских билетов?

– В моем портфеле лежит пятьдесят банкнот по сто гиней каждая.

– Почему бы вам не разменять один из них? Платить карточный долг звонкой монетой – это неловкость, непростительная даже иностранцу. Вы могли бы заметить улыбку вашей соседки слева.

– А кто эта дама? Она поразительно красива.

– Леди Ковентри, дочь герцогини Гамильтон.

– Должен ли я извиниться перед ней?

– Это совершенно излишне. В конце концов, она может быть довольна, получив на сей оказии лишних пятнадцать шиллингов, поскольку ажио[201] равняется шиллингу на один золотой.

Среди прочих знакомств, которые я сделал у леди Хэррингтон, следует упомянуть лорда Гарвея, знаменитого моряка, покорителя Гаваны. Он был женат на мисс Чадлей, но разошелся с нею. Впоследствии эта Чадлей приобрела известность под именем герцогини Кингстон. У меня будет случай рассказать о ней несколько позже.

Вполне довольный проведенным вечером, я вернулся в свой особняк. Какое безрадостное уединение! Без моего повара и его великолепных французских приправ я, наверно, умер бы в Лондоне от голода и тоски. Здесь не принято угощать знатных особ у себя дома, ибо предпочтение отдается тавернам. Надо мной смеялись, когда я каждый день обедал, завтракал и ужинал у себя, так как не мог обходиться без супа, коего в тавернах никогда не подают. Меня вполне серьезно спрашивали, не болен ли я. Таковы англичане. Они не едят ни хлеба, ни супа, а десерт им вообще неизвестен. Их пиво показалось мне отвратительным, а из вин они пьют большей частью то, которое привозят из Португалии. Это подслащенная бурда, и от нее у меня всегда случалось раздражение желудка. По этой причине я был вынужден покупать французские вина, и один Господь Бог знает, во что мне это обходилось. Следующий день я провел с Мартинелли. Он свел меня в Британский музей, где я увидел превосходные полотна Рубенса и Ван Дейка. Вечером мы отправились в театр Дрюри-Лейн. Из-за перемены спектакля в зале случился бурный скандал. Даже присутствие королевской фамилии не могло остановить топанье ногами и крики толпы. Гаррик напрасно трижды выходил, чтобы обратиться к публике. На него отчаянно шикали, свистели и бросали огрызками яблок и всякой грязью. Когда занавес опустился, разъяренная чернь ворвалась на подмостки и все там переломала, оставив голые стены. Мартинелли от души смеялся сему зрелищу, но я, вспомнив сочинения Монтескьё и Вольтера, великих апологетов мудрости английской нации, не знал, что и подумать о правдивости сих просвещенных философов, имея перед глазами живое опровержение их суждений. Через несколько дней после этого, когда я прогуливался в Гайд-парке с лордом Гарвеем, к адмиралу подошел какой-то человек и вступил с ним в беседу. После его ухода я спросил лорда, кто сей джентльмен.

– Брат лорда Брокхилла, умершего на эшафоте.

– И вы разговаривали с ним в общественном месте!

– Но разве этот человек виноват, что родственник его совершил убийство?

Желая развлечься, я пошел в «Стар-Таверн». Лорд Пемброк говаривал мне, что там можно найти самых красивых женщин и самую уступчивую добродетель во всей британской столице.

– Отдельную комнату, – обратился я к хозяину.

– Сударь желает ужинать?

– Совершенно верно.

– Какие вина прикажете?

– Самые лучшие. Позаботьтесь о двух кувертах.

– Я не знал, что сударь ждет еще кого-то.

– Пока я ни на кого не рассчитываю, но очень хотел бы провести остаток вечера в обществе хорошенькой женщины.

Хозяин рассмеялся и, позвав слугу, приказал: «Пришли ко мне Сару». Почти сразу же явилась долговязая и тощая девица со светлыми волосами и тошнотворной улыбкой. Она нисколько не понравилась мне, и, заметив это, хозяин сказал ей: «Можешь идти, Сара». Девица повернулась и исчезла.

– Мне не нравится, что вы обидели эту особу.

– Ба! У нас не очень-то церемонятся. К тому же я дам ей от вас шиллинг. В подобном случае это вполне достаточно.

– Значит, по шиллингу с головы я могу произвести смотр всем красавицам, посещающим ваше заведение?

– Без всякого сомнения, сэр.

Слуге велели позвать новую красотку, которая показалась мне столь же малопривлекательной, что и первая. Заплатив, я отпустил ее. Еще одно лицо, и еще шиллинг. Подобным образом мне пришлось выложить с полдюжины монет. В конце концов это меня утомило, и я потребовал ужин для себя одного.

Имея любовные намерения, я поехал на праздник в Ранлей. Там оказалось множество очаровательных женщин, однако незнание английского языка оставляло для меня в качестве единственного средства лишь пантомиму, в ответ на которую мне только смеялись в лицо, и все мои старания так ни к чему и не привели. Я собрался ехать обратно и безуспешно искал фиакр, когда какая-то молодая дама сжалилась надо мной и обратилась по-французски: «Мне кажется, сударь, вы живете неподалеку от Вайт-Холла. Если желаете, садитесь ко мне в карету, я отвезу вас». Легко вообразить мое воодушевление. Я начал с излияний самой пламенной благодарности, потом осмелился взять руку, которая не была отнята, и пошел еще дальше, не встречая препятствий. Наконец, я предпринял окончательный штурм, но здесь встретил решительное сопротивление.

– Это вы так благодарите за оказанное гостеприимство, сударь?

– При том состоянии, в которое вы меня повергли, миледи, просто бесчеловечно быть столь жестокой.

– И вы еще недовольны!

– Ах, миледи, какая холодность!

– Ах, сударь, какая требовательность!

– Но по крайней мере, мы встретимся?

– Несомненно, только я оставляю за собой первый визит.

Я простился, не зная ни ее имени, ни адреса, однако недели через две увидел мою незнакомку у леди Жермен, занятую чтением газеты. Я подошел к сей красавице и обратился с просьбой представить меня в отсутствие хозяйки дома остальному обществу. Она же с язвительной улыбкой ответствовала мне:

– Представить вас, сударь! Но кто вы? Я не имею чести быть знакомой с вами.

– Так, может быть, стоит освежить ваши воспоминания? – шепнул я ей на ухо.

– Ни в коем случае. Если вы галантный кавалер, то должны знать, что подобные встречи ни к чему не обязывают.

С этими словами она повернулась ко мне спиной и продолжала чтение. Следует сказать, что эта дама пользовалась в Лондоне безупречной репутацией. Впрочем, Англия отнюдь не единственная страна, где строгость манер и чопорность поведения служат для сокрытия всех тех вольностей, которые позволяют себе женщины, ибо большинство, следуя Тартюфу, полагает, что, согрешив втайне, они не берут на душу никакого греха.

Было бы несправедливо с моей стороны осуждать их, да и в глазах здравой морали они не могут быть обвинены. Если только подумать, что по своей природе женщина всегда готова давать наслаждение и, следовательно, испытывать его сама, кажется удивительным, что под действием могущественного магнетизма, свойственного присутствию всякого истинного мужчины, она не уступает влечению своих чувств с еще большей пылкостью.

Однажды утром я зашел к Мартинелли и увидел, что в окне противоположного дома какая-то женщина привлекательной наружности посылает мне воздушные поцелуи. Я спросил у Мартинелли, кто она. «Это Бинетти», – отвечал он. Читатель, может быть, помнит, как сия ветреница оказала мне в Штутгарте немаловажную услугу. Я ничего не знал о ее переезде в Лондон. Мартинелли рассказал, что она разъехалась с мужем и видит его лишь в театре «Хэй-Маркет», где они танцуют вместе каждый вечер. Я поднялся к ней в ту же минуту и после нежной увертюры осведомился:

– Почему, моя дорогая, муж все-таки оставил вас?

– Это я его бросила. Он меня разорял своей страстью к игре.

– Значит, он всегда проигрывал? Но кто несчастлив в картах, удачлив в любви.

– Я с наслаждением следовала бы пословице, но только подумайте, сколь это противно натуре – замужняя балерина! Богатые поклонники даже не смотрят на тебя. Зато теперь я могу беспрепятственно принимать своих друзей.

– Неужели синьор Бинетти отличался глупой нетерпимостью? Никогда бы не подумал этого.

– Вы просто не знаете здешних обычаев, мой друг. По английским законам муж имеет право упрятать любовника в тюрьму, если застанет его наедине с женой. Это называется criminal conversation[202]. Достаточно двух свидетелей, подтверждающих, что подозреваемый наклонился к постели в двусмысленной позе, и несчастный пропал – у него отбирают половину состояния и сажают за решетку. Так попались многие богатые лорды, и поэтому здесь опасаются адресоваться к замужним, особливо итальянкам.

– Но теперь ты свободна и можешь наслаждаться достатком.

– К сожалению, не вполне. Я не могу запретить мужу входить в дом, и как только получаю подарок, он сразу же является за своей долей. А в остальном мне предоставлена полная независимость.

Я оставил Бинетти свой адрес на случай, если ей придет фантазия как-нибудь поужинать со мной.

На следующий день ко мне пожаловал лорд Пемброк:

– Будь я проклят, сам король не лучше живет в Сент-Джемсе! Ваши апартаменты уж слишком обширны. Почему бы не поселить на верхних этажах девиц?

– Милорд, именно к этому я и стремлюсь. Не можете ли рекомендовать какую-нибудь незанятую женщину?

– Готов поставлять их дюжинами. Но вряд ли вам понравятся остатки с моего стола.

– Так, значит, вы довольно непостоянны?

– Я никогда не мог лечь в постель с одной и той же женщиной два раза. Поэтому приходится тратить безумные деньги. Одни ужины могут разорить кого угодно. А вы? Почему вы всегда обедаете дома?

– Я обожаю суп и хорошие вина. Для меня совершенно необходима французская кухня. Неужели вы думаете, что я способен посещать ваши таверны?

– Зато там можно найти аппетитных красоток.

– Лучше не говорите мне об этом, я не увидел ничего, кроме нескольких страшилищ. – Здесь я рассказал ему о случившейся со мной истории.

Расхохотавшись, милорд продолжал свое:

– Надобно было спросить у меня имена самых хорошеньких. Хозяин – хитрец, он выудил бы все ваши шиллинги, и даже после этого в Лондоне осталось бы еще довольно дурнушек. Платите, как я, – не мелочась, тогда получите самые сливки и сможете всех перепробовать. Беда в том, что вы не говорите по-английски, а приезжающие сюда француженки не очень-то соблазнительны.

Я со своей стороны мог бы сказать то же самое о живущих в Париже англичанках. Когда спрос на них падает, они отправляются обратно на другой берег Ла-Манша.

Послушавшись советов Пемброка, я послал своего негра к одной из названных лордом дам. При самом горячем желании найти ее привлекательной это было совершенно невозможно. Правда, она раздразнила меня, и я немного позабавился с нею, после чего отослал с четырьмя гинеями. На следующий день новая записка и новый визит. Эта женщина оказалась не моложе предыдущей и к тому же слишком послушная и говорливая. Она принялась раздеваться, едва переступив порог. Я не препятствовал ей, но она была вынуждена тут же снова одеться и ушла нетронутой с двумя гинеями. Я вышел почти вслед за ней и у самого Ковент-Гардена высмотрел прелестную девицу. На несколько вымученных английских слов она ответила мне по-французски. Я с восторгом пригласил ее поужинать.

– А вы подарите мне что-нибудь?

Я показал ей три гинеи, и сделка была совершена. Но все эти развлечения наводили лишь тоску. После пяти недель жизни в Лондоне у меня не было еще возлюбленной, настоящей подруги. Я оставался один в своих необъятных апартаментах, и дни казались мне столь же бесцветными, что и ночи. Как найти в целом городе молодую особу, которая, по крайней мере, напоминала бы мне тех, кого я любил когда-то? Я безуспешно ломал себе голову, но в конце концов придумал вот что. Призвав хозяйку дома, я сказал ей:

– У меня есть намерение сдать второй и третий этажи. Поэтому извольте повесить на двери такое объявление: «Сдается внаем второй и третий этажи с обстановкой для молодой девицы, совершенно независимой, которая согласна не принимать никаких визитов ни днем ни ночью».

Прочитав его, старуха громко засмеялась.

– Отчего такое веселье? Вы думаете, никто не придет?

– Напротив, у нас будет целая процессия девиц, как на католический праздник, помяните мое слово.

– Так что же вы смеетесь?

– Просто это смешно. Сколько просить с них?

– Присылайте всех ко мне. О цене я договорюсь сам.

– Не забудьте, что за ваш счет будут развлекаться все кому не лень.

Объявление было повешено, каждый прохожий останавливался и высказывал свое мнение. Однако прошло два дня, и никто не являлся. На третий день я прочел в газете «Сент-Джемс кроникл»: «Очевидно, тот, кто хочет сдать верх этого дома, сам живет в первом этаже и, желая пользоваться приятным обществом, намеревается лично следить за неукоснительным исполнением объявленных условий. Мы, однако, хотим предупредить неизвестного, что он подвергается большому риску быть обманутым в своих ожиданиях. Во-первых, девица, снявшая весь этаж на весьма выгодных для себя условиях, может только ночевать, или являться всего раз в неделю, или даже отказаться принимать визиты, которые, возможно, захотел бы сделать ей сам автор объявления».

Я был доволен прочитанным – газетчик давал мне советы, которые могли оказаться полезными. Лондонские газеты тем и интересны, что пишут буквально обо всем. Я никогда не кончил бы эту главу, ежели захотел бы упомянуть о всех девицах, которые начиная с третьего дня осаждали мой дом: у меня уже начали истощаться предлоги для отказа. Мою гостиную заполняли старые девы за тридцать лет, вдовушки, увядшие красавицы и разведенные дамы. Потом стали являться едва достигшие зрелости девочки. Легко представить, сколько всяких лиц повидал я за две недели. Они поглощали все мое время, и голова у меня совершенно разламывалась. Попадались даже шутники, переодевавшиеся женщинами. Один (или одна) на мое замечание по поводу растительности на подбородке отвечал, что у них в семействе все женщины носили бороду.

Наконец в один прекрасный день явилась молодая особа не более двадцати лет, просто, но со вкусом одетая. Я увидел нежное и милое лицо с выражением скромного достоинства. Она не позволила мне встать, сама взяла стул и произнесла на чистейшем итальянском языке:

– Я хотела бы снять комнату на третьем этаже. Надеюсь, сударь, вы не откажете мне, поскольку я согласна исполнить все объявленные условия.

– Синьорина, вы будете занимать не одну комнату. Я предоставляю вам весь этаж.

– Благодарю вас, но это слишком дорого. Я могу тратить на квартиру не больше двух шиллингов в неделю.

– Моя цена как раз совпадает с этой цифрой. Кроме того, в вашем распоряжении будет также и кухарка.

– Я скажу ей, сколько она может тратить на мой стол, но это так мало, что мне просто стыдно.

– Даже если ваши возможности не превышают двух пенни, она будет доставлять вам все необходимое. Синьорина, не краснейте за свою похвальную осмотрительность, заставляющую вас соразмерять расходы с возможностями.

Мы обо всем договорились, и я велел снять объявление. Незнакомка сообщила мне, что выходит только по воскресеньям слушать мессу в часовне баварского посольства, а также каждое первое число за причитавшимися ей тремя гинеями пенсии. Она сама просила меня никого не впускать, кто бы и под каким бы предлогом ни явился к ней.

Когда она ушла, я приказал всем слугам относиться к этой даме с величайшим почтением. Они сообщили мне, что она приехала и уехала в карете.

– Тут дело пахнет обманом, – заявила старая экономка.

– Обманом? Почему же? Как меня могут обмануть? Да и девица показалась мне отменно добродетельной. Как ее имя?

– Мисс Полина.

Одержимый непреодолимым желанием любить, я хотел видеть в избранном мною предмете средоточие всех прекрасных качеств. Я предполагал всевозможные препятствия, но зарождавшаяся во мне любовь лишь возрастала от этого. Слишком самоуверенный, я уже льстил себя надеждой на успех, ибо какая женщина может сопротивляться настояниям истинно влюбленного благородного человека? Я вспомнил, что она вошла очень бледная, а когда уходила, на ее лицо возвратился яркий и свежий румянец. Сие несущественное обстоятельство показалось мне благоприятным предзнаменованием для исполнения моих надежд.

Первое августа оказалось для меня зловещим днем. Я получил из Парижа письмо мадам де Рюмэн, в котором она сообщала о кончине маркизы д’Юрфэ, невольно отравившейся своей «универсальной панацеей». Она оставила сумасбродное завещание, сделав своим наследником родящегося от нее после ее же смерти сына. Особая приписка облекала меня полномочиями опекуна для сего новорожденного, пока еще не явившегося на свет. А до свершения посмертных родов во владение всем состоянием усопшей, оценивавшемся в два миллиона, была введена маркиза дю Шатле. Я впал в совершенное отчаяние из-за той статьи, которая касалась непосредственно меня, ибо уже знал с полной уверенностью, что буду жестоко осмеян всем Парижем.

Лондон – это самое неподходящее в целом свете место для человека с тяжелым сердцем. Все здесь печально и угрюмо. После отъезда Полины я понапрасну старался избавиться от глубокой тоски и, чтобы хоть чем-нибудь занять себя, бесцельно бродил по городу. Когда ноги и сердце отказывались служить мне, я обычно заходил в кофейню и разглядывал посетителей, что несколько отвлекало меня от мрачных мыслей. Все эти попугайские лица, эти сжатые рты, открывавшиеся как бы от действия пружины, чтобы издать пронзительно-скрипучие звуки или же с размеренностью механизма поглощать длиннейшие тартинки[203] и опустошать огромные сосуды с чаем, являли собой престранную картину. Можно подумать, что лица англичан созданы наподобие машины. Ни один народ не обладает такой привязанностью к своим обычаям, которые, впрочем, несмотря на их оригинальность, имеют в себе нечто однообразное, отражающееся и физиономиями людей.

Для иностранца, который вроде меня не понимает их языка, это однообразие должно представляться особенно разительным.

Проходя утром по Пикадилли, я заметил там толпу народа и осведомился у повстречавшегося мне Мартинелли о причине сего сборища.

– Все эти люди, – отвечал он, – сгрудились вокруг человека, который умирает, получив удар кулаком при боксировании.

– И его невозможно спасти?

– Уже явился хирург, чтобы пустить кровь, но вот что самое любопытное: некие два джентльмена поставили сто гиней на жизнь и смерть этого человека и они не разрешают оказывать ему помощь.

– Значит, это варварское пари будет стоить жизни несчастному?

– Мания держать пари настолько распространилась в сей стране, что повсюду учреждены клубы спорщиков, и когда член такого клуба не согласен с каким-либо мнением, он обязан подкрепить это посредством пари. В противном случае его штрафуют.

– Было бы любопытно посмотреть на такой клуб. Но вернемся к кулачному бойцу. Если он испустит дух, что станет с его убийцей?

– Он будет повешен, коль скоро его кулак признают опасным. В лучшем случае на правой ладони ему выжгут клеймо, означающее, что этот человек лишил другого жизни и уже готов для виселицы.

– Но как можно допускать эти кулачные бои?

– Они происходят лишь под видом пари. Если перед схваткой дерущиеся не бросили на землю свои ставки, того, кто остается в живых, вешают.

Однажды вечером, прогуливаясь около Воксхолла, я услышал громко произнесенное имя мисс Шарпийон.

Я тут же вспомнил про адрес, полученный в Лионе от синьора Моросини, и, явившись на следующий день к сей девице, узнал в ней очаровательного ребенка, которого встречал еще восемь лет назад в Париже.

– Как, кавалер, вы уже три месяца в Лондоне и не удосужились быть у меня!

Я оправдывался как мог. Не переставая жеманничать у зеркала, она продолжала:

– Приходите завтра к обеду.

– Невозможно, я жду у себя лорда Пемброка.

– И конечно, с многочисленным обществом?

– Нет, нас будет только двое.

– Тогда мы приедем с тетушкой разделить ваше одиночество.

– Мне будет весьма приятно.

Я написал ей адрес. Прочитав его, она рассмеялась:

– Ах, так вы тот самый итальянец, вывесивший эту смешную афишу?

– Он самый.

Она рассмеялась еще громче:

– А подобное приглашение должно стоить недешево.

– Но зато я обязан ему прелестными минутами…

– Уверена, вы чуть не умерли от печали после исчезновения этой иностранки. Вам, конечно, безразлично, что я не претендовала на ваши апартаменты вместо сей очаровательной дамы.

– Вы шутите, мои комнаты слишком просты для вас.

– Но я уж постаралась бы проучить вас за излишнюю самоуверенность.

– Любопытно узнать, какое наказание ожидало бы меня.

– У женщины всегда есть удобный способ отомстить. Своим кокетством я сумела бы изобрести для вас самые изощренные пытки.

– Только дьявол способен на подобное, а вы кажетесь мне ангелом. Благодарю за откровенность, я буду остерегаться.

– Значит, вы решились никогда больше не видеть меня?

Веселый вид, с которым она произнесла все это, не давал оснований принимать ее слова всерьез. Но есть особая разновидность женского коварства, когда самая неприятная правда преподносится в виде кокетливой мистификации. Как увидит читатель, мисс Шарпийон обладала таким искусством в совершенстве. Это время, сентябрь 1763 года, совпало с одним из переломов в моей жизни. Именно тогда я почувствовал, что начинаю стареть. Мне было всего тридцать восемь лет, и, если считать, как это наблюдается везде в природе, что восходящая линия соизмерима с нисходящей, теперь, в 1797 году, мне осталось самое большое четыре года, да и они в силу всеобщего закона идут слишком быстро.

В то время Шарпийон была известна всему Лондону и являла собой редкий тип совершенной красавицы: каштановые волосы, лазурно-голубые глаза, ослепительной белизны кожа, изящная талия, грудь прелестной полноты, тонкие пальцы, миниатюрная ножка и в придачу ко всему – едва исполнившиеся восемнадцать лет. Может быть, она жива и сейчас. Никогда не встречал я более обманчивой внешности. В этом лице, выражавшем невинное простодушие, была сокрыта невиданная доселе природная ложь. Почему не было мне дано почувствовать, что еще до знакомства со мной она замышляла мою погибель? Даже сегодня я не в силах вспоминать без волнения ту минуту, когда уходил от нее после первого визита. У меня совершенно не было ощущения сладострастия, рождающегося при виде красивой женщины. Я чувствовал печаль и даже какую-то безнадежность. Как ни странно, но образ Полины, все еще не покидавший меня, не мог рассеять тех колдовских чар, коими с самого начала обволокла меня Шарпийон. Я старался ободрить себя, приписывая возникшее чувство очарованию нового, и рассуждал, что охлаждение не замедлит явиться, ибо первая же проведенная с этой девицей ночь погасит занявшийся пламень. По правде говоря, я не считал себя слишком далеким от желанной цели. Да и какие можно было вообразить препятствия? Не напросилась ли она сама обедать ко мне? И разве не была любовницей синьора Моросини, которого отнюдь не заставила вздыхать, несмотря на его старость и отталкивающий вид? У него были деньги, но они есть и у меня. Если понадобится, я не поскуплюсь, и Шарпийон будет принадлежать мне.

Когда на следующий день лорд Пемброк узнал о приглашенных к обеду и о тех обстоятельствах, при которых это приглашение было сделано, он не мог скрыть крайнего удивления.

– Я знаю эту девицу, и отнюдь не без ущерба для себя. Недавно я встретил ее на Воксхолле вместе с тетушкой и предложил двадцать гиней за четверть часа в парковой беседке. Она согласилась, но не успели мы отойти и на пятьдесят шагов, как потаскушка бросила меня и сбежала.

– Вам следовало при всех отхлестать ее по щекам.

– Чтобы публика смеялась за мой же счет? Я презираю ее, и в этом моя месть. Но уж не влюбились ли вы, Казанова?

– Чистый каприз, не более.

– Берегитесь, эта сирена хочет одурачить весь свет.

В эту минуту явилась сама Шарпийон. Она едва удостоила меня взглядом и, казалось, была занята одним только лордом. Напомнив ему о приключении на Воксхолле, она долго смеялась над его доверчивостью, но в конце концов переменила тон и сказала:

– Утешьтесь, в следующий раз я не буду такой жестокой.

– Возможно, потому что теперь я не собираюсь платить вперед.

– Фи, милорд! Вы унижаете не только меня, но и себя самого.

Обед прошел весело благодаря Шарпийон и Пемброку. Она покинула нас за десертом, пригласив через день обедать у нее. Я с неукоснительной точностью явился, и сей визит воскресил в моей памяти одно любопытное воспоминание. Шарпийон представила меня своей матери, и на ее исхудалом и болезненном лице я распознал знакомые мне черты. Дело в том, что в 1759 году один женевский интриган, некий Боломэ, предложил продать мои драгоценности неизвестной даме за шесть тысяч дукатов. Сделка совершилась, и он заплатил мне двумя векселями, подписанными этой дамой и ее сестрами, девицами Огспурхор. Когда наступил срок платежа, оказалось, что эти женщины исчезли, а сам женевец обанкротился. Легко представить мое удивление при виде сих мошенниц теперь в Лондоне, да еще в роли теток и матери Шарпийон.

– Мадам, – холодно обратился я к ней, – мне крайне приятно снова видеть вас.

– Я счастлива, сударь, возобновить наше знакомство. Этот проходимец Боломэ…

– Не будем говорить о нем, мадам. Надеюсь, теперь у нас будет повод встречаться.

В течение четверти часа передо мной продефилировала целая процессия родственников Шарпийон: ее бабка, обе почтенные тетушки, некий кавалер Гудар, которого я знал еще в Париже, и две личности – Ростен и Гумон, все трое не то кузены, не то друзья дома, но, во всяком случае, несомненно записные жулики. Я чувствовал, что попал в компанию совсем дурного толка, но не хотел отступать и потому ограничился лишь обещанием самому себе держаться настороже. Моей единственной заботой было завязать интрижку с девицей, а все остальное меня совершенно не интересовало. За столом я овладел местом рядом с красоткой и развлекал ее как мог. Она с живостью отвечала мне, и я считал, что мои дела порядочно продвинулись. В конце концов я решил дать ужин для всего общества.

– День выбирайте сами, – сказала она.

– Мой выбор совпадает с вашим.

– В таком случае завтра.

– Прошу прощения, я совершенно забыл, что завтра у меня свидание.

– Конечно, с какой-нибудь красивой иностранкой.

Этой красивой иностранкой был старый венецианский маркиз, в котором я имел некоторую необходимость. Мне показалось, что я заметил на лице Шарпийон едва уловимую гримасу ревности, и потому продолжал настаивать на выборе другого дня. Тогда она, будто бы рассердившись, отвернулась от меня и вступила в разговор со вторым соседом, одним из двоих кавалеров удачи. В конце концов ей все-таки удалось напроситься ко мне со всей компанией на следующий день. Я возвратился домой очень поздно, крайне недовольный собственной персоной и влюбленный, как последний глупец.

Я ждал их лишь к вечеру, но был внезапно разбужен в восемь часов утра: ко мне явилась Шарпийон со своей теткой.

– Я беспокою вас так рано потому, что имею к вам одно важное дело.

– Позвольте мне одеться.

– Я могу говорить и здесь, не нарушая приличий, – меня сопровождает тетушка. – Однако неожиданно она передумала и сказала: – Впрочем, то, что я имею сообщить, не терпит свидетелей.

– Тогда мадам может пройти в соседний зал и оставить дверь приоткрытой.

После совершения всех этих передвижений красавица принялась в патетических тонах изображать бедственное положение своего семейства.

– Вы будете нашим ангелом-спасителем, если сможете дать моей тетушке сто гиней. Тогда наше будущее можно полагать обеспеченным.

– Как прикажете понимать это?

– Она обладает рецептом эликсира, который производит поразительное действие. За шесть месяцев деньги будут возвращены вам, и к тому же вы получите половину всех доходов.

– У вас бесценная тетушка, моя прелесть. Я подумаю над вашим предложением, а теперь поговорим лучше о других предметах.

С этими словами я притянул ее к себе. Она коснулась пальчиком своих губ и кивнула на дверь, как бы говоря: «Будьте благоразумны, мы не одни». Но поскольку я, не обращая внимания на ее просьбу, предпринял несколько благоприятных для меня движений, она решительно оттолкнула меня и скрылась в соседней комнате, хлопнув дверью. Я быстро оделся, испытывая сильное неудовольствие, но, несмотря на это, имел твердое намерение возобновить свои атаки. Однако оказалось, что они уже ушли, пообещав приехать вечером. «Черт возьми! – сказал я себе. – Осторожно! Здесь пахнет мошенничеством. Им нужны сто гиней. Исходя из сего и будем действовать, а не надеяться на случай». Гости явились с заходом солнца, и в ожидании ужина Шарпийон предложила партию виста.

– Разве вам не любопытно, – обратился я к ней, – узнать ответ на ваше утреннее предложение? Идемте со мной, и вы все поймете.

Мы прошли через две комнаты в третью, где я усадил ее на канапе.

– Вот в этом кошельке сто гиней.

– И вы отдадите их тетушке?

– С превеликой радостью, но только… – И я бросил ей пламенный взгляд, который она прекрасно поняла.

– Сегодня невозможно. Здесь все общество, и они могут подумать, что я торгую своей честью.

– Но я сам отдам деньги вашей тетушке.

Я повторил утренние эволюции, однако она сделала возмущенное лицо и воскликнула, что никакая сила в мире не заставит ее согласиться и я могу надеяться только на время и на ее чувства. Я был вне себя от ярости и оставил свои притязания.

Я уже начал совсем забывать Шарпийон, но однажды утром ко мне явилась тетка мошенницы. Она принялась говорить об изумлении, в которое все семейство было повергнуто моим исчезновением. После нескольких напыщенных фраз она обратилась к истинной цели визита – ста гинеям.

– Мадам, если я забыл о данном обещании, спросите про него у своей племянницы – она не сдержала слова и отказала мне даже в столь незначительных знаках внимания, которые не затруднили бы и весталку[204]. А вы прекрасно знаете: ваша племянница далеко не весталка.

– Это же еще сущий ребенок, но зато у нее добрейшее сердце. И вы ошибаетесь, сударь, она любит вас и призналась мне в этом. Просто, зная ваш характер, девочка боится, как бы все не оказалось обычным капризом.

– Может быть, вы хотели бы убедить меня в ее искренности?

– Охотно. Хотя моя племянница сейчас и нездорова, я могу отвести вас к ней и ручаюсь, что вы будете удовлетворены.

Эти слова снова воспламенили меня.

– Идите сейчас же, – продолжала сводня, – вы застанете ее в постели. Я опережу вас всего на несколько шагов.

Объяснение было столь недвусмысленным, что я уже видел себя у цели своих вожделений и, быстро одевшись, одним духом был у ее дверей. Отворила мне все та же тетка.

– Девочка, – с таинственным видом объявила она, – принимает ванну. Придется вам подождать с полчасика.

– Черт вас возьми! Опять задержка! Да вы просто лгунья!

– Я сведу вас в ее комнату, и она сама все скажет.

– В ту комнату, где она принимает ванну? – с волнением спросил я. – А вы не обманываете меня?

– Как можно! Идите за мной.

Мы поднялись по лестнице, и, подойдя к маленькой дверце, она резко открыла ее и втолкнула меня внутрь. Шарпийон стояла в ванне спиной к двери, совершенно обнаженная. По звуку она подумала, что это тетка, и спросила полотенце. Я подошел поближе. Увидев меня, она тихо вскрикнула и закрыла лицо руками.

– Не кричите, мадемуазель, это совершенно бесполезно.

– Умоляю вас, уходите.

– К чему столько волнений? Неужели вы думаете, я прибегну к силе?

– Тетушка дорого заплатит за свои проделки.

– Ваша тетушка – достойная женщина, которой я желаю всего самого хорошего.

– Не думала, что вы способны на такое.

– О чем вы говорите? Посмотрите только, на каком я почтительном расстоянии. Клянусь, я не пошевелю и пальцем без вашего желания. Прошу только, встаньте так же, как три минуты назад.

На глазах у нее выступили слезы, возможно притворные, но все-таки она решилась исполнить мою просьбу и даже, следует отдать ей справедливость, показала себя в позе бесконечно более соблазнительной, чем первоначальная. Я не мог сдержать себя и устремился к ней, но она с холодностью оттолкнула меня. В эту минуту вошла тетка, и я удалился, вне себя от злости. Мегера же последовала за мной на лестницу и с лукавым видом спросила:

– Ну, вы довольны?

– Весьма, теперь я узнал и вас, и вашу племянницу. – С этими словами я бросил ей в лицо банкноту на сто гиней, полагая, что она все-таки заработала эти деньги.

Как догадывается читатель, я поклялся, что ноги моей не будет в доме этих проклятых обманщиц, и решил искать забвения в спектаклях и тавернах. Однако уже на другой день я столкнулся лицом к лицу с Шарпийон, которая входила в Воксхолл. Я хотел быстро отойти, однако она схватила меня за руку и принялась упрекать за вчерашнее. Я был возмущен подобной наглостью, но эта девица с безмятежным спокойствием пригласила меня выпить чашку чая в соседнем павильоне. На мой ответ, что я собираюсь ужинать, она тут же напросилась ко мне в гости. Когда накрыли на стол, мы уже опять были лучшими друзьями. Я имел возможность увидеть ее тайные прелести и, разгорячившись, предложил прогуляться, если только она не будет обращаться со мной так же, как с лордом Пемброком.

– Я решилась, любезный друг, безраздельно принадлежать вам, однако при одном условии.

– Какое же это условие? – с нетерпением спросил я.

– Вы каждый день должны приходить ко мне и повсюду сопровождать меня.

– Охотно, но перейдем лучше в беседку.

– Нет, этого сейчас не нужно.

Мне окончательно опротивело ее постоянное увиливание, и я совершенно порвал бы с нею, если бы не визит кавалера Гудара, явившегося ко мне вскоре после описанного разговора. У нас сразу же зашла речь о Шарпийон, и я не скрыл от него своего намерения не видеть ее более.

– Весьма благоразумно с вашей стороны. Эта малютка очень проворна, у вас же есть склонность к нежности чувств, и она влюбила вас в себя как последнего простака. Через короткое время вы все равно оказались бы на мели.

– Неужели вы думаете, что я так глуп?

– Полагаю, вы такой же мужчина, как и все, – чем больше препятствий, тем сильнее ваши желания. Будем говорить откровенно. Бежать от предмета любви – это не способ забыть его. Кто вам сказал, что случай еще сегодня не столкнет вас с Шарпийон?

– К чему вы клоните?

– Я хочу привести эту женщину в ваши объятия. Конечно, вряд ли можно рассчитывать на ее любовь, но она бедна, а у вас есть деньги. Не вижу, что может помешать вам купить ее. К тому же это верный способ охладить свои чувства.

– И в самом деле, способ превосходный, и я бы воспользовался им, коли не разгадал бы ее намерений.

– Какими бы они ни были, разве нельзя расстроить их посредством соглашения? Главное – остерегайтесь платить вперед. Как видите, мне все известно.

– Не понимаю, что здесь может быть известно?

– Она уже стоила вам сто гиней, а вы не добились даже одного поцелуя. Сама Шарпийон похваляется, как ей удалось обвести вас.

– Это ложь, я отдал деньги тетке…

– За эликсир. Вас, очевидно, соблазнили теткины прелести?

– Ладно, оставим это. Что привело вас ко мне?

– Единственно лишь дружеское расположение.

– Это ловушка. Вы заодно с ней.

– Если вы пожелаете выслушать меня, ваше мнение изменится. Около года тому назад я встретил в Воксхолле господина Моросини, весьма интересовавшегося известными вам молодыми дамами, которые там обычно прогуливаются. Я счел возможным обратиться к нему: «Господин посланник, все эти девицы в вашем распоряжении. Я был бы счастлив составить вам знакомство с той, на которую вы изволите указать платком». – «Вот эту», – ответствовал он и указал одну из дам, совершенно мне незнакомую. Однако же я не смутился и, подойдя к красотке и сопровождавшей ее пожилой даме, сделал предложение от имени посланника. Оно было незамедлительно принято, и мне оставалось только поспешить к его превосходительству с именем и адресом его избранницы. Тут же по соседству оказался тогда еще один ценитель прекрасного пола, и я спросил у него, знакома ли ему некая девица Шарпийон.

– Так это была она?

– Именно. Посланник соблаговолил раскрыть мне свои намерения в отношении этой особы. Его превосходительство собирался поселить ее в меблированные апартаменты с тем условием, чтобы она никого не принимала, а также давать пятьдесят гиней ежемесячно и ужин в те дни, когда ему будет угодно провести у нее ночь. Обо всем обеими сторонами было договорено в соответствии с принятыми дипломатическими формами, а я выторговал у матери как вознаграждение за посредничество, что получу от ее дочери ночь любви после исчезновения господина Моросини. – Здесь кавалер вынул из кармана оригинал соглашения, где все было именно так и оговорено. Потом он продолжал: – Через несколько месяцев посланник покинул Лондон. Девица, сделавшаяся свободной, нашла новых почитателей. Перечислю только троих: лорд Балтимор, лорд Гровенор и португальский посол. Сами понимаете, я потребовал исполнения касавшегося меня пункта, но мать, тетка и сама мошенница лишь рассмеялись мне в лицо. Таково теперешнее положение. Но будем терпеливы, скоро наступит и моя очередь смеяться. Я не могу упрятать в тюрьму дочку, она еще несовершеннолетняя, однако матери придется заплатить за нее. Вот почему вы встретили меня в этом доме.

– Благодарю за откровенность. В доказательство моего к вам доверия прошу вас передать мадам Огспурхор, что у меня приготовлено для нее сто фунтов[205], если она согласится отдать мне на одну ночь свое сокровище. Однако, следуя вашему совету, я ничего не заплачу вперед.

– Хорошо, я берусь за это дело.

Засим я оставил моего жулика к обеду. Голова Гудара была истинной энциклопедией галантных приключений. Будучи невероятно деятельным, он переписывался со всеми знаменитыми иностранцами, и его можно было встретить на всех празднествах, что не мешало ему заниматься еще и литературными трудами. Как раз в то время он заканчивал своего «Китайского шпиона»[206].

На следующий день с самого утра ко мне явилась Шарпийон в сопровождении некой мисс Лоранс, которую она представила мне как свою близкую приятельницу.

– Я пришла, сударь, потребовать у вас объяснений: верно ли, что вы предложили моей матушке через посредство господина Гудара сто гиней за?..

– Это чистейшая истина, мадемуазель. Может быть, вам показалось, что мало денег?

– Прошу вас, оставьте неуместные шутки. Почему, сударь, вы считаете себя вправе оскорблять меня?

– Я готов признаться во всех грехах, если вам этого хочется. Но к кому, черт побери, я должен был, по-вашему, обратиться? Вы же знаете, что с вами договориться невозможно.

– Сударь, я уже говорила, что вы ничего от меня не добьетесь ни силой, ни звоном золота. Единственное средство – уважение, внимательность и искренняя нежность. Вы упрекаете меня в невыполнении обещаний, но кто на самом деле нарушил свое слово? Разве вы не пытались овладеть мною, пользуясь неожиданностью, и не погнушались услугами мошенника для удовлетворения вашей животной страсти?

– Да ведь этот жулик Гудар – ваш лучший друг! Неужели вы забыли, что он познакомил вас с синьором Моросини и к тому же сам влюблен в вас? Есть даже доказательство – один прелюбопытный документ… И ведь вы его должница. Сначала заплатите долг, а потом называйте человека мошенником, если уж вам так хочется. Вы напрасно плачете, мадемуазель.

– Эти слезы чисты, свидетель тому само Небо. Жестокий человек, вы же знаете, я люблю вас. Какая другая женщина могла бы вынести подобное обращение!

– Если вы любите меня, почему бы не доказать свою любовь?

– И это говорите вы, третировавший меня как публичную женщину и торговавшийся с подлым сводником!

– Для вас было бы приятнее, если бы я взял на себя труд писать вам?

– Я хотела бы только одного – вашей любви или хотя бы надежды на нее. Что мне ваши деньги? Разве я когда-нибудь говорила о них? Я просила немного – чтобы вы приходили ко мне и сопровождали меня на прогулки и в театр. Для меня было бы счастьем отдать все ради вашей любви! Неужели человек ваших достоинств может стремиться к тому, чтобы женщина отдалась ему ради денег? О, если бы я только могла, я презирала бы вас! В какие унижения и крайности повергает меня безумная любовь! Я плачу, сударь, но это первые и последние слезы, исторгнутые у меня мужчиной.

Я был в оцепенении.

– Простите, тысячу раз простите! Я виновен, но ничто не помешает мне стереть следы ваших слез! – Не знаю, как уж мне удалось с чувством произнести сию банальную фразу, но Шарпийон казалась взволнованной и отвечала:

– Навещайте меня каждый день в любое время, но не требуйте награды, которой я желаю сама одарить вас.

И снова я оказался в ее сетях. Я был согласен на все и как никогда хорошо понял мудрость древней истины: любить и оставаться благоразумным невозможно даже для Бога. Эта сцена дала мне также случай заметить, насколько женщины выигрывают при словесных объяснениях. Письмо, даже самое нежное, оставило бы меня бесчувственным, а все эти слова, приправленные слезами и гримасами, поразили в самое сердце. С первого же визита, во время которого я ничем не нарушил почтительного обращения, мне начало казаться, что я сделал новый шаг к победе, хотя на самом деле надо мной лишь смеялись.

В моем новом положении одно обстоятельство оставалось несомненным – за пятнадцать дней я истратил на театр, подарки и прогулки более четырехсот гиней, не говоря уже о потерянном времени и силах, израсходованных на сентиментально-выспреннюю словесность. И вот на шестнадцатый день я решил спросить у Шарпийон в присутствии ее матери, где она намеревается провести ночь – дома или же у меня.

– Мы решим это после ужина, – ответствовала старуха.

«Тем лучше, – подумал я, – по крайней мере, ужин обойдется мне дешевле». В конце ужина мать отвела меня в сторону и прошептала с таинственным видом: «Выйдите вместе с гостями и возвращайтесь через четверть часа, чтобы не возбуждать подозрений». Меня тронуло столь деликатное обхождение, и оставалось лишь повиноваться. Когда я возвратился, то увидел, что в комнате Шарпийон поставлена новая кровать. «Наконец-то приближается развязка», – подумал я, хотя последовавшее тут же требование матери и должно было открыть мне глаза.

– Не желаете ли, – заявила старая ведьма, – заплатить сто гиней?

– Фи! – воскликнула Шарпийон.

Когда мы остались одни за запертой дверью, я подошел к красотке, чувствуя неподдельное опьянение, но она мягко отстранила меня и предложила ложиться первому. В мгновение ока я оказался под одеялом, сгорая от пожирающего меня нетерпения. Видя, как она приготавливается, я считал секунды, казавшиеся мне часами, и уже ощущал раздражение от медлительности ее движений. Наконец на ней только рубашка… Свет гаснет… И никого нет. Посреди мрака я призываю ее самыми нежными именами. В ответ ни звука. Только моя жалоба на непроницаемую темноту произвела действие.

– Сударь, я привыкла спать без света.

«Сударь! Вот подходящее слово,– подумал я,– оно напоминает, с кем имеешь дело». Наконец она приближается и ложится на постель. Я сжимаю ее в объятиях и уже приготовляюсь к приступу, когда обнаруживается, что это невозможно: Шарпийон затянута с головы до ног в пеньюар[207], который мне никак не удается развязать. Я умоляю и заклинаю ее ответить на мою любовь. Молчание. В подобном положении любовная страсть быстро обращается в ярость. С проклятиями я бросился на это презренное существо и с силой сотрясал ее, словно передо мною был какой-то мешок. Пеньюар превратился в кучу лоскутьев, но все оставалось напрасным. Она сжала ноги, собрав все силы, чтобы не уступать мне. Через час, утомленный и обескураженный, я отказался от своего намерения и подобно Отелло, но совершенно по другой причине испытывал сильнейшее желание задушить несчастную.

Какая ужасная ночь! Нежность, мольбы, гнев, убеждение, оскорбления и угрозы – ничто не могло поколебать ее. Наконец я торопливо оделся, голова у меня горела, и я не ощущал, что делается вокруг. По дороге я переворачивал падающую мебель и собирался уже высадить дверь на улицу, если бы разбуженная служанка не отперла засов. Без шляпы и галстука я бросился вон из дома и тут же врезался в ночного сторожа, который уцепился за мой воротник, так что я был вынужден подсечкой уложить его на мостовую. Я добрался до своей постели уже в четыре часа, в горячке, которая свалила меня на пять дней.

По причине этой неудачной любовной кампании у меня оказалось время для основательных размышлений, и я почувствовал или, скорее, вообразил себя совершенно излечившимся от своей недостойной страсти. На время сего вынужденного уединения я велел моему негру откладывать все письма – до выздоровления я не желал знать никаких новостей. На пятый день по моему требованию Ярб подал мне пакет с почтой. Как и следовало ожидать, в нем были и записочки Шарпийон. Кроме того, имелось письмо от ее матери, в котором она сообщала про здоровье дочки и в особенности о кровавых следах моей ярости, оставшихся, по ее выражению, на теле несчастной жертвы. Выспренние рассуждения старухи оканчивались заявлением, что она намеревается действовать против меня при помощи закона.

Сама же Шарпийон признавала свою неправоту и с удивившей меня умеренностью упоминала и о моей вине. Записка оканчивалась просьбой разрешить ей приехать тайно, чтобы сообщить мне нечто важное. В эту минуту Ярб подал листок от кавалера Гудара, ждавшего внизу ответа.

Я велел просить его. Он в подробностях описал мое ночное приключение, не упустив ни одно из обстоятельств, даже разорванную рубашку и некоторые комические мои усилия.

– Но от кого вы так хорошо обо всем осведомлены?

– Это ее матушка.

– Она, конечно, показывала вам на теле дочки следы моего гнева?

– Я все видел и даже ощупывал.

– Вы удачливее меня. Интересно, почему мадам Огспурхор раздражена более, чем сама Шарпийон?

– Вы шутите! Ведь она не получила обещанных ста гиней.

– Неужели вы думаете, что я не поспешил бы расстаться с ними, если бы девица оказалась сговорчивее?

– Сомнения-то ведь не у меня, а у нее. Кроме того, она опасается, как бы вы не бросили дочку, попользовавшись ею.

– Вполне вероятно, однако я не тот человек, чтобы покинуть ее без достаточного вознаграждения. Но согласитесь, если мы расстанемся сейчас, они не могут ни на что претендовать.

– И это ваше последнее слово?

– Совершенно верно.

– Превосходно. Позвольте мне зайти через час. Я хочу сделать вам подарок, который был бы приятен для вас.

«Может быть, он приведет мне саму Шарпийон, покорную и раскаивающуюся?» – подумал я после того, как кавалер удалился. Он был пунктуален и возвратился в сопровождении человека, несшего завернутое кресло.

– И это подарок, о котором вы говорили?

– Взамен я хотел бы получить крайне необходимые для меня сто фунтов.

– Вы смеетесь надо мной.

– Когда вы осмотрите эту вещь, а тем более испытаете ее, моя просьба покажется вам весьма скромной. Это кресло имеет пять пружин, которые выскакивают все одновременно, как только садишься на него. Две пружины удерживают руки, две раздвигают ноги, а пятая поднимает сиденье на удобную высоту. – С этими словами Гудар уселся на кресло, и все произошло так, как он говорил.

– Я хотел бы взять это приспособление на один день, но не собираюсь покупать его.

Хоть я и не ханжа, но вид сего механизма вызвал во мне отвращение. Показав Гудару письмо, в котором Шарпийон обещала посетить меня, я сказал, что хочу использовать кресло, имея в виду убедить девицу в полной своей над нею власти.

– Вы можете иметь эту девку, когда только пожелаете. Как по-вашему, чем живут подобные женщины, если не проституцией? Бабка мошенница, родом из Берна, но утверждает, что благородная. На самом же деле громкое имя досталось ей от любовника, который сделал ей пять детей и бросил. Шарпийон родилась у самой молодой ее дочки, которая явилась источником несчастий всего этого семейства. За интриги ее изгнали из Берна, и она уехала в Верхнюю Бургундию, где жила на средства от своего так называемого эликсира.

– Разве Шарпийон не из Безансона?

– Она действительно родилась в этом городе, но мать никогда не могла толком объяснить ей, кто был ее отцом. Она называет то барона Версака, то графа Буленвилье.

– А почему эти женщины уехали из Парижа?

– Дело в том, что мать разорил последний ее любовник, некий джентльмен удачи по имени Ростэн, вы его видели. Этот человек отнял у нее буквально все…

– И ничего не оставил взамен?

– Он наоставлял столько, что мать недавно едва не умерла от чрезмерной дозы ртути.

– Как же она может теперь видеть этого Ростэна?

– Он ей очень полезен, так же как и другой жулик – Гумон. Оба заманивают добычу в сети.

Вот какими конфиденциями потчевал меня г-н Гудар. Однажды, когда мы сидели с ним за бутылкой портера[208] – истинного нектара, в тысячу раз приятнее здешнего вина, – в кофейню вошла очаровательная молодая особа, свежая и изумительно красивая, настоящая мадонна шестнадцати лет.

– Это одна ирландка, моя любовница, – объяснил Гудар. – Надеюсь, вы не тронете ее.

Я ответствовал старому жулику, что собственность друга для меня священна, но про себя поклялся употребить все средства, дабы и самому отведать от сего лакомого кусочка. Как раз вскоре и представился подходящий случай. По каким-то темным делам Гудар должен был уехать из Лондона. Я знал адрес Сары (так звали ирландку) и однажды вечером явился к ней. Она сидела одна и с довольно грустным видом занималась вязанием.

– Мадемуазель, я хочу предложить вам посетить Воксхолл.

– Господин Гудар запретил мне выходить из дому.

– Выходить одной, конечно. Но ведь вы не откажете его лучшему другу?

– Сударь, я дала слово и сдержу его.

– А он запретил принимать меня?

– Я не решила окончательно, так ли мне нужно поступить, но ведь вы же видите, что я не гоню вас.

– Сара, ваша красота произвела на меня неотразимое впечатление. С того дня, как я увидел вас, моя жизнь перестала быть спокойной…

– Я не должна слушать этого. Уходите, сударь.

– Уйти, Сара?! Вы хотите, чтобы я так просто покинул вас, и даже не думаете о том, в какую крайность может повергнуть меня столь сильная страсть?

Я встал на колени и обнял ее ноги. Конечно, это была комедия, но я сыграл ее вполне натурально, так как дурацкие запреты Шарпийон сильно обострили мои чувства. От меня не ускользнуло, что Сара испугалась, и я успокоил ее, сказав, что ей нечего бояться, и если прольется кровь, то, уж конечно, не моя. При этих словах она с интересом посмотрела на меня. Я снял со своего пальца бриллиант и надел ей, одновременно прижав ее руку к губам. Мне показалось, что она внимательно разглядывает небольшую золотую цепочку, которую я носил на шее. Расстегнув застежку, я отдал и ее. Наша поза была такова, что я не удержался и поцеловал ее в губы со всем пылом, накопившимся за десять дней воздержания. Сара казалась взволнованной, грудь ее поднималась, щеки порозовели. Я привлек ее к себе на колени:

– Сара, неужели вы и в самом деле любите этого Гудара, старого развратника и последнего жулика?

– Любить его! Разве я говорила это? Нет, совсем не люблю, просто боюсь. Кроме того, он обещал жениться на мне.

– Сара, разве нельзя быть женой одного человека и любить другого?

Говоря это, я уже нес ее на постель. Мы лежали, когда нас прервал совершенно неуместный звонок. Сара побледнела, догадавшись, что это Гудар, и собиралась уже броситься в слезы. Я заглушил ее поцелуем. Мы прислушались и разобрали его голос: «Я же не велел этой дурочке выходить… Сара, ты здесь? Открой же, это я, Гудар, открой, моя кошечка. Проклятие! Она и в самом деле ушла…» Звонок все не затихал. Сара дрожала, но уже не плакала. Я преобразился во льва, и каждый новый звонок словно фанфарами возвещал о моей новой победе. Чем сильнее бедняга Гудар дергал шнурок, тем более усиливался мой пыл. Наконец ему надоело звонить, звуки стали реже и потом совсем смолкли. Но и я приближался к завершению, и как раз в ту минуту, когда мы вкушали последнее объятие, послышались удалявшиеся шаги нашего ревнивца.

Первыми словами, которые произнесла Сара, было:

– Я пропала, бегите.

– Ни в коем разе, душенька. Гудар очень ревнив и, держу пари, прежде чем отправиться к вашей тетке, обследует все лестницы и дворы. Стоит мне сейчас выйти, и все откроется.

– Вы правы, но через час уже совсем стемнеет.

– Тем легче будет скрыться.

– Но что я скажу ему?

– Вы и вправду желаете стать его женой? Тогда просто скажите, что вам захотелось посмотреть клоунов в Сент-Джемском парке, это самое безобидное. Если же вас не прельщает роль мадам Гудар, тогда прямо ответьте, что я наставил ему рога и беру вас под свое покровительство. Клянусь, он отнесется к этому с полным уважением. Прощайте и не забудьте обо мне при следующей отлучке Гудара.

Эту Сару, столь наивную в то время, читатель встретит через пять лет блистающей в Неаполе, Флоренции и Венеции и замужем за Гударом. Мы увидим ее также в Париже, когда он привезет ее ко двору Людовика XV, намереваясь завязать интригу, чтобы посадить свою супругу на трон Дюбарри. К несчастью для него, сей замысел был разрушен ордером на арест, и в темницах Бастилии неудачливый Гудар имел время поразмыслить, как иногда трудно получить рога от самого монарха.

Но возвратимся к Шарпийон, которая появилась у меня одним прекрасным утром, когда я еще пил шоколад. Не говоря ни слова, она наполнила себе чашечку, обтерла губы моей салфеткой и хотела поцеловать меня. Я холодно отвернулся, но это не произвело на нее ни малейшего впечатления, и она сказала:

– Я понимаю, сударь, что теперь могу вызывать лишь отвращение. Из-за вас я лишилась своей красоты.

– Вы лжете, мадемуазель, я совершенно неповинен в этом.

– Так, значит, следы этих тигриных когтей, обезобразившие мое тело, не имеют к вам никакого отношения? Может быть, у вас хватит смелости утверждать сие, глядя на них?!

И она целиком открыла свои ляжки, живот и все остальное. Я был смущен подобным бесстыдством. О, слабое создание! Почему у меня недостало решимости выставить ее за дверь? Мне не пришлось бы тогда живописать здесь последнюю картину моих любовных унижений. Шарпийон принимала самые соблазнительные позы, но поначалу у меня еще хватало самообладания сдерживать себя и показывать ей свое презрение. Однако ее мольбы, слезы и поцелуи, ее нежные упреки очень быстро тронули меня, и, когда она сказала, что готова совершенно отдаться мне, я согласился, но при одном условии: сделка должна быть совершена в присутствии ее матери. Это была последняя глупость, посланная мне судьбой, чтобы я потешил свое самолюбие. Шарпийон казалась удивленной, что я откладываю обладание ею, но отнюдь не настаивала на немедленном исполнении обряда. И вот я снова по собственной воле оказался в ее сетях и уже подыскивал для моей принцессы соответственно обставленные апартаменты. Явилась мать, подписалась под всеми моими условиями и выманила у меня сто гиней в качестве залога. Кроме того, я выложил еще десять гиней – плату за квартиру на месяц вперед. Вечером я пришел к Шарпийон, велел ей сложить вещи и следовать за мной. Она подчинилась, и вот мы оказались под супружеской крышей.

Наш первый вечер прошел вполне мирно. Шарпийон безумно веселилась. Мы обильно поужинали, после чего водворились в постель. Я срываю поцелуи с ее губ, ласкаю отданную моему сладострастию грудь, и мне даже позволено касаться самых сокровенных ее прелестей. Но в минуту, когда я принимаю положение для самого существенного дела, снова начинается борьба. На мою гримасу она выставляет оправдательную причину, однако же я, не внемля, стараюсь силой проникнуть в святилище. Тут она так сильно сжимает ляжки, что мне приходится встать в позу мясника, разделывающего тушу. Усилия утомили ее, и я уже чувствовал конец сему невообразимому единоборству, как вдруг, переменив оборону, подлое создание нежно привлекает меня к своей груди. Подумав, она решилась уступить по доброму согласию, я отказываюсь от силы и покрываю ее поцелуями. Она обнимает мою шею обеими руками, однако столь сильно прижимает меня к себе, что я вынужден просить пощады: еще несколько секунд и она задушила бы меня.

– Подлая тварь!

– Вы, верно, сошли с ума!

– Да ведь вы чуть не задушили меня – я уже посинел.

– Если мои ласки неприятны вам, никто вас не держит.

– Будьте уверены, я не дам больше водить себя за нос.

– Что за странный человек! То жалуется на мою холодность, то недоволен чрезмерной страстью.

– Благодарю за такую страсть, вы едва не удавили меня. Так я буду обладать вами или нет?

– Я ваша.

– Но не вздумайте прикасаться к моей шее.

– Странная любовь. Ладно, идите сюда, только не будьте зверем.

Я возобновляю свои ласки, и она самозабвенно отвечает мне. Ее руки вынуждают меня два или три раза принести возлияние Эросу, которое я предпочел бы совершить иным образом. Наконец мне кажется, что я у цели, но проклятая рука схватывает меня за самое чувствительное место, и с криком боли, почитая себя искалеченным, я выскакиваю из постели.

– Вас надо бить кнутом!

– А вы просто невежа! Обманываете меня самым отвратительным образом. Все ваши претензии сплошное надувательство. Убирайтесь отсюда, жалкий петух!

И вправду, презрение ее было вполне заслуженным, ибо я должен был тут же изничтожить эту тварь. Конечно, любезный читатель, я выгляжу смешным. Но позволю лишь один вопрос: были ли вы влюблены? Неужели вас никогда не снедало непреодолимое желание обладать какой-нибудь женщиной? Ведь в моем положении вы поступили бы точно так же, то есть снова улеглись бы рядом с нею и стали просить прощения. Итак, она преуспела настолько, что я, опустошенный, заснул на ее груди, она же так и осталась нетронутой. Наутро, когда я пробудился, она еще спала. Мне пришло в голову удостовериться, не были ли ее возражения обманом: я осторожно приподнял одеяло и собственными глазами убедился, что она солгала мне. Тогда я решил воспользоваться ее сном, дабы покончить с этой комедией. Однако она, внезапно проснувшись, с остервенением вскочила на кровати, осыпая меня упреками в «злоупотреблении ее доверчивостью». Я хотел успокоить ее, но она продолжала извергать оскорбления. Я говорил, что готов ждать ее доброго согласия, она же только распалялась все больше и больше. Я отвечал на это самым нежным тоном и хотел было поцеловать ее, но получил в ответ пощечину, силе которой позавидовал бы любой грузчик. Это было уже слишком, я поднялся и ударил ее ногой в живот. С воплями она соскочила на пол, и я швырнул ей в лицо платье, тут же получив по носу своими собственными панталонами. Тогда, схватив со столика игольную подушечку, я использовал ее в качестве оборонительного снаряда: подушечка настигла Шарпийон, и она завопила, что я проломил ей нос. И вправду, кровь текла ручьями. Я протягиваю стакан с водой, она яростно отталкивает его, и все содержимое выливается мне на рубашку. В эту минуту появляется владелец дома и, изъясняясь по-английски, набрасывается на меня. Не разбирая ни слова, я отвечаю ему на итальянском, конечно совершенно для него невразумительном.

Поскольку этот тип пригрозил мне кулаком, я встал в оборонительную позу, но, к счастью, появились другие люди, и мужчины, и женщины. Мы с Шарпийон были еще в одних рубашках, так как в приключившемся беспорядке было нелегко найти одежду. Несколько поостыв, мы занялись туалетом, и вскоре она торопливо убежала, оставив меня посреди всей этой толпы, заполнившей комнаты и даже лестницу. Происшествие жестоко потрясло меня. Я ненавидел себя самого, и, если бы под рукой оказалось оружие, я кончил бы счеты с жизнью. Я заперся и двадцать четыре часа не желал никого видеть. Первым ко мне проник Гудар:

– Я хочу дать вам дружеский совет.

– Убирайтесь к черту!

– У Шарпийон сильно раздуло нос…

– Тем лучше, надо было раскроить ей и голову.

– Дайте же мне сказать. Тут не до шуток. Вам следует возвратить ее вещи и постараться замять все дело. Эти женщины удовлетворятся какой-нибудь сотней гиней.

– Хотел бы я знать, почтеннейший Гудар, с каким лицом они будут теперь брать у меня деньги!

– А что вас смущает?

– Значит, вам неизвестно, что произошло?

– Я знаю все: она вас надула и вы поколотили ее. Но здесь страна, где штраф платят отнюдь не потерпевшие. Кроме того, вы обязались отсчитать матери сто гиней после первой же ночи, проведенной с ее дочерью.

– Значит, и вы смеетесь надо мной, называя это ночью любви? Впрочем, отправляйтесь к мадам Огспурхор и передайте, что, если она согласна принять эти деньги, я готов сам принести ей.

– Мне поручено уведомить вас, что вы можете явиться к этим дамам и будете приняты наилучшим образом.

– Превосходно, я иду с вами.

Терпение мое было на исходе, и по дороге я мысленно репетировал, что я скажу о случившейся ночной сцене. Однако же при виде Шарпийон решимость оставила меня. Лицо у нее страшно распухло, и, по словам матери, жар не спадает уже сутки, но кротость ее ангела такова, что она не испытывает ко мне неприязни и даже раскаивается в причиненных огорчениях. Было бы глупо обращаться к этой несчастной с новыми оскорблениями, но рассудок должен был заставить меня покинуть сей дом. Тем не менее я остался. Почему? Не постигаю даже сегодня. Впрочем, ведь теперь мне семьдесят лет.

Через три недели к Шарпийон возвратилась прежняя красота, и я был у ее ног, воркуя, как старый голубь. Конечно, она принимала меня лучше, чем прежде. Мне казалось даже, будто она счастлива только рядом со мной, и я полагал, что на сей раз уже окончательно завоевал ее. Вспоминаю, как после долгих настояний увенчать мою любовь она ответила запиской, что решила отдаться мне. Вне себя от радости, я не мог придумать, какими бы подарками встретить ее, и решил наконец возвратить векселя на шесть тысяч дукатов, которые Доламэ выманил у меня с помощью мадам Огспурхор.

После первых приветствий я достал из портфеля эти бумаги и сказал, что намереваюсь сделать на них отметку «уплачено» и отдать прямо в ее прекрасные ручки. Она восхитилась щедростью дара, а старая Огспурхор сделала вид, будто плачет от умиления. Весь вечер мы оставались лучшими друзьями. Наконец подошел решительный час, и вот я опять, словно молитву, повторяю свои мольбы. Я вижу, что Шарпийон делается рассеянной, словно ее мысли заняты чем-то другим.

Она опускает глаза, отворачивается и в конце концов говорит, что нет никакой возможности ублаготворить меня сегодня ночью. В минуту сей классической тирады я стоял перед ней на коленях.

Поднявшись, я взял плащ и шпагу и с холодным видом направился к двери, не издав ни единого звука. Подобно Беренике и не менее жалобным тоном она произнесла:

– Неужели! Несмотря на нашу любовь, вы уходите?

– Как видите.

Тогда, оставив сентиментальный тон, она с легкомысленным видом сказала:

– Значит, вы не хотите остаться ночевать у меня?

– Нет.

– А завтра мы увидимся?

– Возможно. Прощайте.

На следующее утро, еще до восьми часов, докладывают о приезде Шарпийон. Я говорю своему негру:

– Запрещаю тебе впускать сюда эту даму.

– И вправду? – раздается мелодичный голос.

Я приоткрыл полог – это была она.

– Раз вы пренебрегаете мною, сударь, я не буду утомлять вас своей любовью. Тем более приехала я по делу.

– Что касается дел, то соблаговолите, мадемуазель, начать с возврата векселей.

– У меня нет их с собой, сударь. Именно о них я и собиралась говорить. Почему все-таки вы требуете возвращения?

– Почему! Почему! Это действительно смешно, мадемуазель.

Ее «почему» повергло меня в неописуемый гнев, оно прорвало плотину, которая удерживала душившую меня желчь. Последовал ужасный взрыв, столь необходимый моему организму. Она выдержала его даже не моргнув, и когда, утомленный вспышкой, я не смог удержать слез, заговорила:

– Увы! Несправедливый человек, разве вы не понимаете, что мое поведение объясняется клятвой?

– Клятвой? Чьей клятвой?

– Моей. Я поклялась матушке на Евангелии, что никогда ни один мужчина не будет обладать мною в ее доме. Если я сегодня пришла к вам, то лишь для того, чтобы дать вам последнее доказательство моей любви и остаться здесь так долго, как вы пожелаете.

Не подумайте, любезный читатель, что это предложение рассеяло мой гнев. Переход от любви к презрению куда более скор, нежели от презрения к любви. Шарпийон прекрасно знала, что самолюбие не позволит мне в эту минуту овладеть ею. Лишь значительно позднее я постиг всю изощренность ее игры. Нет ничего более тонкого, чем инстинкт кокетки: она действует решительно и умело в таких обстоятельствах, где самый проницательный мужчина колеблется, и поэтому она достигает своей цели, пока другая на ее месте все еще раздумывала бы о том, к каким средствам лучше всего прибегнуть.

Наконец, после визита, продолжавшегося восемь часов, маленькое чудовище избавило меня от своего присутствия. Не обращая внимания на мое состояние, она с аппетитом ела за моим столом, и я был вынужден распорядиться, чтобы поставили отдельный куверт, так как мне было противно видеть перед собой это ненавистное лицо. Ее ничто не смущало – ни презрение, ни унижения. Она ушла, окончательно развеселившись, и сказала, что непременно еще придет ко мне. Я ничего не слышал о ней в течение нескольких дней, и мне уже показалось, что эта девка сделалась для меня совершенно безразлична. Вот так в Лондоне, в середине моего жизненного пути, как говорил старик Данте, любовь самым беззастенчивым образом подшутила надо мной. Мне было тридцать восемь лет, и я приближался к концу первого акта трагикомедии, которую мы разыгрываем в этом мире. Отъезд из Венеции в 1783 году явился завершением второго. Что касается третьего, наименее приятного, он окончится, без сомнения, здесь, в Дуксе, где я занят сейчас писанием этих мемуаров.

Занавес упадет, и меня мало беспокоит, что пьеса может провалиться. Да и кто возьмет на себя труд освистать ее? Разве лишь те, кто стоит меньше своей репутации. Я же хочу рассказать моим слушателям последнюю сцену первого акта – она отнюдь не самая скучная. Однажды, выходя из Грин-парка, я узнал от Гудара, как поживают мои мошенницы. Шарпийон чувствовала себя преотлично и веселилась без удержу.

– Уж не я ли послужил причиной ее веселья?

– Совсем нет. Про вас стараются не вспоминать. Я раз двадцать хотел завести разговор по вашему поводу, но они молчат как рыбы.

Мы вошли не помню уж в какое общественное место, и я сразу же обратил внимание на одну блиставшую бриллиантами особу, выделявшуюся еще и поразительной красотой.

– Это знаменитая актриса мисс Фишер, – объяснил Гудар, – она ждет своего любовника герцога***, который повезет ее на бал. Сейчас на ней бриллиантов не меньше чем на сто тысяч экю, но если вы пожелаете, то сможете обладать ею за каких-нибудь пять гиней.

Я тут же подошел к красавице и обратился к ней с комплиментом: неизменным «I love you»[209] – единственными пристойными английскими словами, которые могла удержать моя память. Она рассмеялась мне прямо в лицо и принялась трещать как настоящая сорока. Вылетавшие из ее рта свистящие звуки могли кого угодно довести до обморока. В моем организме слух столь же чувствителен, что и осязание, и мисс Фишер произвела на мое пятое чувство решительно неблагоприятное впечатление. Хозяин рассказал мне, что эта знаменитая мисс съела бутерброд с маслом и стофунтовой банкнотой и что кавалер Стайхенс, шурин г-на Питта, зажигал для нее бокал пунша таким же билетом. На мой взгляд, нет ничего глупее подобного бахвальства. В том же доме я встретил мисс Кеннеди, бывшую любовницу секретаря венецианского посольства Берланди. Эта дама напилась в мою честь, и одному только Богу известно, каких безумств мне пришлось насмотреться. К несчастью, ни на минуту не покидавший меня образ Шарпийон делал меня бесчувственным ко всем выставлявшимся напоказ прелестям. Читатель, может быть, помнит, что я познакомился с моими бестиями у Мэлингэма. И вот однажды этот Мэлингэм пригласил меня к себе на званый обед.

Я спросил, кто будет, и были перечислены лишь незнакомые мне имена. Я обещал быть и, придя в назначенный час, застал двух молодых фламандок, отменно красивых. Правда, муж одной был здесь же. Другая позволяла ухаживать за собой некоему юноше, которого она называла кузеном. Были и другие дамы, выказывавшие остроумие и лучшие манеры, однако уступавшие тем двум по части внешних достоинств. В ту минуту, когда мы усаживались за стол, объявили еще об одной гостье. Ею оказалась Шарпийон.

Конечно, произойди все одним мгновением раньше, я сумел бы ускользнуть. Но я уже вел под руку одну из фламандок, и не было иного выхода, как остаться. За столом, обращаясь ко мне, фламандка сказала, что, к сожалению, покидает Англию, так и не осмотрев Ричмондский парк. Вежливость требовала, чтобы я предложил свезти ее туда вместе с мужем. Остальное общество изъявило желание присоединиться к нам.

– Вас восемь, – вставила Шарпийон, – значит я буду девятой.

– Было бы невежливо отказать вам, мадемуазель, но в мой экипаж не поместится более восьми персон, и поэтому мне придется ехать верхом.

– Это совершенно не обязательно, – возразила бесстыдница, – я возьму малютку Эмили, – (дочку Мэлингэма), – к себе на колени.

В Ричмонде Шарпийон отозвала меня в сторону и сказала, что отомстит за полученное оскорбление.

– О каком оскорблении вы говорите?

– О вчерашнем, за обедом. Почему вы исключили меня из числа приглашенных?

– Потому что вы обманщица, интриганка и последняя потаскуха.

Вместо того чтобы рассердиться, она расхохоталась.

– Вы смеетесь? Могу напомнить имена тех, кто пользовался вами: лорд Гровенор, лорд Хилл, все без единого исключения атташе португальского посольства, Моросини и его венецианцы.

– Достаточно, я не желаю вас слушать.

– А я буду продолжать!

– На вас обращают внимание.

– Именно поэтому я и говорю. Вы не только уличная девка, но еще и мошенница. Где мои векселя?

– Не беспокойтесь, я возвращу их.

Ее уверения нимало меня не утихомирили, и, когда за столом она села рядом со мной, я снова возобновил ту же материю. Шарпийон же с нежностью обратилась ко мне, нарочито выставляя это напоказ, чтобы никто из присутствовавших не мог усомниться в моем положении названного любовника, а вернее, поставщика денег. И я снова оказался в роли бедного простака, которого обирают и тут же мочатся ему на голову.

После обеда она последовала за мной в сад, и столь успешно, что мы забрели в парк, который, по ее словам, она прекрасно знала. Тем не менее мы оказались в лабиринте, откуда я никак не мог выбраться, хотя уже наступали сумерки.

– Я не в силах сделать ни шагу более. Прошу вас, сударь, посидим здесь хоть немного.

– Не надейтесь снова поймать меня.

– Да кто об этом думает? Я хочу только отдохнуть, если вы позволите.

– Сделайте милость. Но сам я пойду искать выход.

С этими словами я пошел прочь. Однако, проблуждав в разных направлениях, я неизменно оказывался в одном и том же месте – как раз там, где сидела она. Уставший от бегания по лабиринту, я бросился наземь, но именно этого-то она и ожидала и тоже улеглась в самой соблазнительной позе. Несмотря на то что я находился на некотором расстоянии от нее, тем не менее мог видеть все ее скрытые прелести. В конце концов, проклиная самого себя, я поднялся и приблизился к ней.

– Послушайте, забудем обиды и поговорим откровенно. Ведь я люблю вас.

– Прекрасно – откровенность лучше всего. Пора уже кончать эту комедию.

– Я не обманываю вас и готов доказать.

Здесь она протянула свою изящную ручку для похотливых прикосновений.

– Если вы захотите, вашими будут не только векселя, но и все, чем я обладаю.

– Как, здесь, на открытом месте, где нас в любую минуту могут увидеть?

– Уже почти ночь. Уступите мне, умоляю вас!

Мною овладело лихорадочное возбуждение. Я с яростью бросился на нее, но она проворно увернулась и обратилась в бегство. Однако же, подобно сатиру, преследующему нимфу, я в мгновение ока схватил ее обеими руками и повалил на траву.

– Это подло, я буду сопротивляться, и живой вы меня не получите.

Ее слова окончательно лишили меня рассудка, и, вытащив кинжал, я приставил его к ее груди и сказал:

– Если вы не уступите моим желаниям, можете считать себя мертвой.

– В таком случае, сударь, делайте что угодно. Но имейте в виду: как только вы удовлетворите свои животные поползновения, я не сдвинусь с этого места, меня будут искать, и я не стану молчать о вашем зверском обращении.

Еще до того, как она кончила, рассудок возвратился ко мне. Не говоря ни слова, я вложил оружие в ножны и поспешно удалился. Поверят ли мне? Шарпийон шла следом, помогая отыскать дорогу, а потом как ни в чем не бывало взяла меня под руку. Когда мы присоединились к обществу, меня тут же спросили, не болен ли я. Зато на лице Шарпийон не отражалось ни малейшего смятения. По возвращении в Лондон я написал ее матери такую записку:

«Мадам, незамедлительно возвратите мои векселя, иначе я предприму весьма неприятные для вас действия».

Она ответила:

«Я удивлена, сударь, что вы обращаетесь ко мне по поводу векселей, которые сами же передали моей дочери. Она поручила мне сообщить, что возвратит их сразу, как только к вам вернется благоразумие, и с одним непременным условием – никогда не забывать о том уважении, с которым вы обязаны относиться к ней».

Читая это письмо, я чувствовал, как к лицу моему приливает кровь. «Черт возьми, – подумал я, – их нужно научить, как полагается разговаривать с благородным человеком».

Вооружившись карманными пистолетами и приготовив свою трость, коей намеревался погладить обеих дам, а заодно и проломить головы тем мошенникам, которые, находясь подле них, вздумали бы помешать мне, я приблизился к этому вертепу и уже собирался войти, когда приметил парикмахера, который каждый вечер являлся причесывать мадемуазель. Желая произвести сию экзекуцию без посторонних свидетелей, решил я подождать ухода сего куафёра[210]. Прошло не менее получаса, он все не выходил. Зато, к великому моему удовольствию, удалились Ростэн и Гумон, оставив за собой незапертую дверь. Я проскользнул внутрь, поднялся к комнате Шарпийон и, войдя, увидел на канапе зверя с двумя спинами, как сказал Шекспир. Нижней частью оного зверя была Шарпийон, а верхней – тот самый парикмахер. При моем появлении зверь разделился надвое, и верхняя половина исчезла, словно тень волшебного фонаря, получив, однако, добрый удар палкой поперек спины. Другая же, сидя на корточках, издавала жалобные крики. В ту же минуту появились тетки, мать, слуги, и все они окружили девицу, которая сразу умолкла. На меня посыпались оскорбления и угрозы. Гнев все больше и больше овладевал мною, и я ответил, что, конечно, уйду, но только прежде воздам должное всем обманывавшим меня мошенникам. С этими словами я вынул пистолеты. Женщины сразу бросились на колени, и этот акт покорности придал моей ярости другое направление: вместо того чтобы ломать руки и ноги подлым бабам, я набросился на их обстановку. Зеркала, фарфор, мебель – все со звоном и грохотом разлеталось под моими ударами. Я высадил окно и сломал свою трость, после чего принялся кидать на улицу стулья. Когда в комнате осталось одно лишь злосчастное канапе, я, обессиленный, опустился на него рядом с Шарпийон, которая была без чувств. Впрочем, она могла и притворяться. Тут явился стражник, чтобы узнать о причине шума, я сунул ему три экю, и это послужило достаточным объяснением. Когда он ушел, я возвратился на канапе и потребовал у старухи векселя.

– Разговаривайте о них с моей дочерью.

Но рядом со мной уже никого не было. Заплаканная служанка объяснила, что при виде стражника мадемуазель испугалась и убежала.

– О, будьте вы прокляты! – завопила старуха. – Моя дочь, моя бедная девочка, бродит теперь по городу посреди ночи!

Исчезновение Шарпийон обеспокоило меня, и я сказал женщинам:

– Идите справьтесь у соседей. Кто найдет мадемуазель, получит гинею.

Служанки тут же убежали, а за ними последовали и тетки, несмотря на причитания самой дамы Огспурхор, страшившейся остаться наедине со мною. Через час все возвратились, так ничего и не узнав. Стенания возобновились. Желая успокоить их, я обещал возместить все убытки, но тем не менее рыдания усиливались. Тогда, имея намерения покончить дело, я отказался от векселей. Это было постыдно, но таковы плоды гнева!

Назавтра с раннего утра пришли известить меня, что беглянка возвратилась. Известие об этом принесла ее горничная. Искренность сей девушки произвела на меня впечатление вполне благоприятное, особливо когда она говорила, что прониклась ко мне привязанностью из-за чувств к ее хозяйке. К тому же из всей прислуги она единственная сносно изъяснялась по-французски.

Если читатель посмеется над моей глупой доверчивостью к этой девушке, я ничего не имею возразить, за исключением все того же вопроса: были ли вы сами влюблены? Она клялась мне в любви ее хозяйки ко мне. Будто бы та скрывает свои чувства единственно из-за матери, которая ненавидит меня.

– У старухи есть причины для этого, но скажите лучше, где прячется мадемуазель Шарпийон, уж не у своего ли парикмахера?

– Мы отыскали ее у одной знакомой торговки на Сохо-сквер и привезли обратно в горячке. А мадемуазель как раз в неудобном для женщин положении.

– Не рассказывайте сказки! Я же сам видел вчера парикмахера…

– Который заправлял ей папильотки…[211]

– Черт возьми! Он заправлял ей кое-что потверже! Отправляйтесь к вашей госпоже и скажите, что она должна принять меня сегодня же. Таково мое желание.

– Но она в постели.

– Тем лучше.

Девушка исчезла и больше не показывалась. После полудня я отправился к их дому и уже у самого входа был встречен одной из теток.

– Помилосердствуйте, сударь, не ходите далее. Пощадите жизнь моей племянницы и свою собственную. Здесь наши друзья, и при них оружие.

– Я-то знаю, как они им пользуются!

– Боже мой, вы хотите всех нас погубить! Моя бедная племянница в бреду, ей все еще кажется, что вы стоите над ней с пистолетом. Ведь вы поклялись убить ее.

Я пожал плечами и вернулся к себе. На следующий день новая попытка проникнуть к больной, и снова отказ. Тетка сказала мне, что лекари не оставили ей никакой надежды.

– Это еще не причина, чтобы умереть.

– Вы же знаете, что она сейчас в критическом положении…

– Опять свое! А парикмахер?

– Грех молодости! Я тоже не избежала этого.

– Это выше всяких похвал.

– Вам недостает воспитания, сударь. В подобном положении галантный мужчина не должен ничего замечать.

– У вас отменные принципы.

При выходе я столкнулся с Гударом.

– Так вот, она при смерти.

– Вы ее видели?

– Нет, но мне сказали. По словам служанки, она как безумная. Кусает всех, кто хочет приблизиться, и катается по кровати совершенно голая.

Всю ночь я ходил взад и вперед по комнате. Гудар молчал, говорил только я. Когда занялся день, я пошел еще раз узнать новости. Меня впустили в комнату, где расхаживала чахлая фигура, распевавшая псалмы.

– Она умрет?

– Да свершится воля Бога! Она еще дышит, но через час все кончится.

При этих словах меня охватило непреодолимое желание застрелиться. Возвратившись к себе, я написал завещание в пользу синьора Брагадино, взял пистолеты и направился к Темзе, намереваясь дойти до набережной и там исполнить свое намерение. Когда я подошел к Вестминстерскому мосту, кто-то схватил меня за руку: это оказался один молодой джентльмен по имени Эгар, с которым я познакомился у лорда Пемброка.

– Вы похожи на актера из трагедии, кавалер! Куда это вы направляетесь с таким потерянным видом?

– Не имею представления.

– А что с вами?

– Сам не знаю.

– Готов биться об заклад, что вы собираетесь сделать какую-нибудь глупость, это написано у вас на лице.

– Еще раз говорю: со мной ничего не случилось. До свидания.

Но Эгар заметил, что из моего кармана торчит дуло пистолета.

– Так, значит, дело чести! Как друг, я не могу вас отпустить одного к барьеру.

– Клянусь вам, я не намерен драться. Это всего лишь прогулка.

– В таком случае и я с вами.

– Сделайте одолжение.

Мы пошли вместе, он болтал о том и о сем, я же молчал. При ходьбе появляется аппетит, и он предложил мне отобедать. Мы как раз проходили мимо «Пушки», знаменитой лондонской ресторации, где после чая и ликеров обыкновенно появляются девицы. За десертом к Эгару подсела какая-то принцесса.

– Тут со мной одна моя подруга, француженка, – объявила сия нимфа.

– Превосходно! – воскликнул Эгар. – У нас составится квартет.

Учтивость не позволяла мне отказаться. Я отложил свое смертоносное оружие и, выбросив пули в окно, расцеловал Эгара, вполне заслужившего это,– ведь он спас мне жизнь. Обе девицы были и в самом деле созданы для наслаждений, однако переживания прошедшего дня истощили меня. Известное самолюбие, от коего мужчина никогда не свободен в подобных делах, побуждало меня сыграть достойную роль. Увы! Это оказалось невозможным – ласки красавиц были обращены на мраморное изваяние. Англичанка пришлась мне по вкусу несравненно более, чем француженка, и я просил Эгара передать ей мои извинения за непредумышленную холодность. Она изобразила недоверие и пожелала удостовериться в этом de visu[212], а затем пригласила к обильным возлияниям, уверяя, что вакхический сок зажжет оцепеневшую в моих венах кровь. Однако Вакх лишь вынудил меня изречь несколько глупостей, но в остальном не произвел ни малейшего действия. Тогда Эгар вышел и привел трех слепых музыкантов. Он заставил всех нас раздеться, и мы начали танец сатиров. Ноги мои подгибались, я едва держал равновесие и принужден был удовлетворяться лишь зрелищем, в коем сам не мог принять участия. Эгар обладал головой Антиноя[213] в сочетании с торсом Геркулеса. Женщины не уступали самим грациям – их полные, но гармонически сложенные тела являли собой воплощение любовной страсти. Четыре раза подряд, как молодой лев, Эгар падал в их пламенные объятия. Они оставили его бездыханным и оделись, выражая сожаление. Дамы получили по четыре гинеи каждая, и я был вынужден просить Эгара отдать и мою долю, ибо, собираясь отправиться к Харону, не взял с собой ни шиллинга. Неясная мысль о самоубийстве все еще преследовала меня, но я сказал себе, что, прежде чем расстаться с жизнью, надобно заплатить долг. Эгар удержал меня и отвез в Ранлей. Отдав час сну, он был расположен возобновить оргию.

Здесь меня ожидала странная встреча. В ротонде танцевали, и мое внимание привлекла своими завлекающими движениями одна женщина, которую я видел только со спины. Внезапно она обернулась, и я узнал Шарпийон. Волосы у меня зашевелились, а ноги пронзила резкая боль. Впоследствии Эгар рассказывал, что при виде моей бледности ему показалось, будто я сейчас же свалюсь в припадке падучей. Раздвинуть толпу, подойти к Шарпийон и заговорить с ней было делом одного мгновения. Я не помню, что сказал ей, но она в ужасе убежала. Когда я во всем признался Эгару, он пришел в страшное возбуждение от вероломства этой кокетки.

– Девка была здесь с графом Гровенором, она уехала в его карете. Вы должны отомстить, ведь у вас есть письмо, в котором старуха признаёт, что вы доверили ее дочери два векселя. Потребуйте возвращения и упрячьте этих женщин в тюрьму.

Мне понравился его совет, и я поспешил к прокурору. Тот счел мои доказательства неопровержимыми, я же засвидетельствовал все клятвой, согласно законам и обычаям, и добился постановления об аресте. Одновременно я вызвался сопровождать полицейских к моим мошенницам. В ту минуту, когда я указывал им дом, появилась Шарпийон. Вид ее взволновал меня, и я поспешил ретироваться. Моему слабому сердцу уже хотелось задержать исполнение приговора. На следующий день явился Гудар – он сиял.

– Великолепно! Теперь я узнаю вас, вот настоящая решительность. Бабы под замком, мне уже всё рассказали. Когда пришли люди в черном, они хотели разыграть удивление, ведь путешествие в Кингс-Бэнч им явно не по вкусу. Но их никто не стал слушать, а в лучшем виде посадили на полицейскую фуру. Зато наши сводники, Ростэн и Гумон, хотели показать зубы, но полицейские затолкали этих негодяев туда же, да еще примяли ногами, словно гнилые яблоки.

– Ну а Шарпийон?

– Поражена будто громом, можно помереть со смеху. Закупорилась со старухами, каково удовольствие! Ей приходится готовить еду и подметать пол, ведь теперь у них нет ни шиллинга.

– Она озлоблена против меня?

– Не желает даже слышать ваше имя, для нее вы самое отвратительное чудовище. Мне кажется, представление близится к развязке. А жаль, становится все интереснее и интереснее.

Как узнает читатель, для меня эта развязка оказалась из неприятнейших.

Я несколько дней не виделся с Эгаром, но однажды утром он пулей влетел ко мне и бросил прямо на постель десять тысяч гиней.

– Что это за деньги и где вы пропадали?

– Мой друг, я влюблен.

– Старая песня!

– Эта женщина и в самом деле прелестна!

– Готов поверить на слово, но о ком изволите говорить?

– Черт возьми, она вам хорошо известна – это Шарпийон.

– Так, значит, вы возвращаете ее долг? Благодарю, но вам предстоит еще многое.

Я объявил векселя погашенными и почел все дело оконченным, но ошибся. Однажды, возвращаясь в полночь с бала, я встретил какого-то прохожего, который крикнул мне: «Доброй ночи, Сенгальт!» Я высунул голову в окно кареты и ответил на приветствие. Внезапно два человека остановили моих лошадей и направили на меня дула пистолетов:

– Именем короля! Вы арестованы!

Сохраняя хладнокровие, я спросил о причине ареста.

– Узнаете в тюрьме.

– Куда мы едем?

– До утра вас будут держать в полиции, днем предстанете перед судом, а послезавтра прямо в Ньюгэйт.

Сначала я спокойно принял это неприятное происшествие, ибо совесть ни в чем не упрекала меня. Но я дал себе твердое обещание не забывать в будущем старое правило, предписывающее никогда не откликаться ночью на незнакомый голос. На рассвете меня собрались доставить к судье, который должен был решить дело. Я нанял портшез, так как маскарадный костюм вызвал бы на улицах лишь оскорбления и меня забросали бы грязью. Мое появление произвело фурор среди оборванцев, наполнявших залу суда. В глубине я заметил сидевшего в кресле старика с повязкой на глазах, который выслушивал объяснения нескольких обвиняемых. Это и был судья. Мне сказали, что он слеп и зовут его Фильдинг. Я оказался перед творцом знаменитого «Тома Джонса».

– Синьор Казанова из Венеции, – обратился он ко мне по-итальянски, – вы приговорены к пожизненному заключению.

– Не слишком ли суровое наказание, сэр, к тому же за проступок, совершенно мне неизвестный? Соблаговолите объяснить, что я совершил предосудительного?

– Ваше желание вполне естественно, да у нас человека и не вешают без объявления причин. Вы обвиняетесь, согласно свидетельству двух лиц, в попытке изуродовать некую девицу.

– Господин судья, это ложь. У меня даже в мыслях не было совершать подобное.

– Однако же есть свидетели.

– Они подкуплены. Имя девицы – Шарпийон, не так ли? И она обвиняет меня, хотя я неизменно выказывал ей лишь чувства самой искренней привязанности.

– Значит, вы утверждаете, что никогда не имели намерения ударить ее?

– Самым решительным образом, Ваша честь.

– Прекрасно, в таком случае вы свободны, как только внесете залог.

Допрос закончился, и я послал своих слуг к лондонским негоциантам, которых хорошо знал. Но здесь возникла новая неприятность – явился начальник стрелков, чтобы увезти меня в Ньюгэйт.

– Подождите до вечера, мне пришлют залог.

– Правосудие не может ждать.

– Этому человеку, – шепотом подсказал мне один из служителей, – заплатили ваши противники. Он не изменит своего решения, если вы не дадите ему денег.

– Сколько?

– Десять гиней.

– Он ничего не получит. К тому же я хочу посетить Ньюгэйт и поэтому воспользуюсь представляющейся возможностью.

Нет, я никогда не забуду ужасного впечатления от представившегося моим глазам ада. Я оказался в одном из самых ужасных Дантовых кругов. Дикие лица, змеиные взгляды, зловещие улыбки, полное собрание всех видов зависти, бешенства и отчаяния. То было страшное зрелище. Несчастные узники встретили меня свистом – такой прием объяснялся моим бальным костюмом. Многие подходили с вопросами, пытаясь завязать разговор. Мое молчание сердило их, и они осыпали меня бранью, несмотря на увещевания тюремщика, что я иностранец и не разумею английского языка.

Я с беспокойством ожидал наступления ночи, опасаясь за свою жизнь. Но, к счастью, вскоре явился смотритель и объявил, что залог внесен и я могу быть свободен. У ворот тюрьмы меня ожидал экипаж, и через недолгое время я снова предстал перед судьей Фильдингом. Здесь же были: Пегю, мой портной, и поставщик вин, некий Мэзоннев. Они-то и выручили меня. Тут же я заметил Ростэна, на руку которого опиралась дама под вуалью. Это была Шарпийон. За их спинами стояла еще одна личность, служившая вторым свидетелем и о которой я расскажу потом несколько подробнее. Мои поручители внесли назначенный залог в двадцать гиней, а Шарпийон имела удовольствие выслушать постановление о взыскании с нее судебных издержек.

На следующий день после сих злополучных приключений Гудар принес мне номер «Сент-Джемс кроникл», где описывалась вся эта история. Шарпийон и я были означены только инициалами, но Ростэн со вторым свидетелем, по имени Ботарелли, упоминались полностью, с присовокуплением самых лестных эпитетов. Гудар рассказал, что этот Ботарелли слыл литератором, и поэтому я счел не подлежащим сомнению, кто был автором клеветнической статейки, и отправился разузнать его адрес. По дороге я встретил Мартинелли, он вызвался указать нужный дом и проводить меня.

В самом грязном квартале Лондона, на четвертом этаже жалкой трущобы я увидел человека, окруженного детьми и занятого исписыванием бумаги.

– Перед вами, – представился я, – кавалер де Сенгальт, тот самый, которого из-за вашего свидетельства на целый час заперли в Ньюгэйте.

– Я просто в отчаянии.

– Вы полагаете, для меня достаточно вашего отчаяния?

– Сударь, мне обещали две гинеи, а ведь я отец семейства.

– По моему мнению, вы играете роль, которая может дорого обойтись вам. Неужто вы совсем не боитесь виселицы?

– Лжесвидетелей не вешают, их только ссылают. Да и как доказать, что свидетельство ложно?

– А я это докажу, слышите! Где это вы видели меня, скажите, пожалуйста? Может быть, осмелитесь утверждать, что были третьим, кроме меня и Шарпийон?

– Осмелюсь, сударь, хотя это и ложь.

– Вы самый последний из подлецов.

– Совершенно справедливо, но вот мое извинение, если не оправдание.

И он указал на свое семейство.

– Не вы ли сочинитель статьи, помещенной сегодня утром в «Сент-Джемс кроникл»?

– Нет, сударь. Я был бы доволен такой честью, но, увы, автор не я.

– По всей видимости, вы пытаетесь марать бумагу?

– Разве я не должен зарабатывать хлеб для этих несчастных? Приходится писать в газеты, несмотря на мое отвращение к подобному роду занятий. Мое истинное призвание – поэзия.

– Ах, так вы поэт!

– Я сократил «Дидону» и дополнил «Деметрия»[214].

Моя месть закончилась тем, что я дал гинею его жене. В знак признательности она поднесла мне сочинение своего мужа, озаглавленное «Разоблаченная тайна франкмасонов». Этот Ботарелли раньше был монахом, а его жена – монашенкой. Оба жили в одном городе, Пизе. Полюбив друг друга, они тайно виделись, и воспоследовавшая ее беременность заставила их бежать в Англию.

Возвращаясь к себе, я услышал, что кто-то внятно произнес мое имя. Я обернулся и никого не увидел. Пошел дальше – оклик повторился, и опять никого. В это время я проходил мимо лавки продавца птиц и понял, что моим собеседником был попугай.

– Откуда у вас эта птица? – спросил я торговца.

– Мне уступила его одна дама.

– Он ведь хорошо говорит?

– Нет, всего лишь одну фразу.

– Какую же?

– «Казанова – мошенник».

– Я покупаю его, вот две гинеи.

Я взял птицу к себе и целыми днями повторял ей: «Шарпийон – шлюха хуже своей матери!» Через неделю попугай так хорошо усвоил новый урок, что твердил его с утра до вечера, прибавляя каждый раз от себя бурный взрыв смеха. Гудар, бывший свидетелем его красноречия, сказал мне: «Почему бы вам не выставить этого попугая на Биржевой площади? Вы заработаете этим не меньше пятидесяти гиней». Его мысль пришлась мне по вкусу, и я велел Ярбу снести птицу на площадь. Меня побуждала не алчность, а было лишь приятно, чтобы Шарпийон назвали в публичном месте тем именем, коего она столь заслуживала. Первое время мой попугай не имел большого успеха, поскольку изъяснялся на французском языке, но скоро начала собираться толпа любопытных, среди которых, как мне сообщил Гудар, были замечены мать и тетка Шарпийон.

– А сама она?

– Сказала, что ваша мысль весьма остроумна и она сама потешается всем этим.

Через несколько дней я прочел в газете: «Дамы, которых оскорблял попугай у биржи, не имеют ни средств к существованию, ни покровителей. Если кто-нибудь приобретет птицу, ее брань не получит такой скандальной известности».

– Почему вы, обожатель Шарпийон, – спросил я однажды Эгара, – не купите моего болтливого попугая?

– По очень простой причине – он повторяет как раз то, что думают о нашей принцессе все, кто ее знает.

Тем не менее у попугая нашелся покупатель в лице некоего лорда, с которым Шарпийон разыграла в точности ту же комедию, что и со мной. Я еще часто встречал это создание, но без всякой опасности для моего сердца или кошелька. Она стала мне так же безразлична, как если бы я никогда не знал ее.

Как-то я был в Ковент-Гардене вместе с Гударом, который пригласил меня на концерт синьоры Сартори.

– Там будет, – сказал он, – англичанка пятнадцати лет, которой сама примадонна дает уроки пения.

– Значит, сия юная особа ищет покровителя?

– Без сомнения, и если вы желаете занять эту вакансию, то следует поторопиться. Сегодня слушать Сартори приедет целая толпа богатых лордов, и вы останетесь ни с чем.

При моих тогдашних деньгах новые знакомства не улыбались мне, однако я решил все-таки посмотреть на девицу, поскольку это ни к чему не обязывало. Юная мисс показалась мне отменно красивой, но ее прелести не смогли воспламенить моих чувств. Читатель, может быть, вам показалось, что я все еще думал о Шарпийон? Если так, вы ошибаетесь, мной овладела платоническая любовь, и я был снова полон воспоминаний о Полине.

В театре Гудар указал мне на молодого ливонского дворянина, барона Штенау, который повсюду преследовал очаровательную ученицу Сартори, но я ответил, что не намерен мешать ему. После ужина нам предложили билеты на следующий концерт, я взял два, а ливонец целых пятнадцать и выложил за них столько же гиней.

«Он возьмет крепость приступом», – заметил я Гудару. Мне показалось, что Штенау вполне располагает средствами, а поскольку он обратился ко мне с самыми лестными выражениями, я отвечал тем же, и мы познакомились. Читатель вскоре увидит, к каким последствиям привела эта случайно возникшая близость.

Упомянув о Букингем-Хаусе, я совершенно забыл рассказать один забавный случай, который превосходно показывает английский «юмор». В садах этого дворца аллеи отделены друг от друга редко посаженными грабами[215]. Однажды мы прогуливались там с Пемброком, и я приметил вблизи нескольких личностей, сидевших (по вполне понятной причине) на корточках, оборотившись спиной в нашу сторону.

– Вот невоспитанные люди, милорд. По крайней мере, садились бы лицом к аллее.

– И поступили бы опрометчиво. Ведь тогда их могли бы узнать. А я не сомневаюсь, что среди этих людей случаются лорды и даже министры.

– Министры? В подобной позе?

– Почему бы и нет, разве они не могут быть застигнуты врасплох внезапной нуждой?

Когда мы выходили от Сартори, я оставался столь же спокоен, как и в начале вечера. Гудар сказал мне:

– Я не узнаю вас, вы совершенно безучастны к прелестям англичанки, а ведь, согласитесь, это королевский кусочек.

– Пусть ливонец разоряется, если у него есть желание, что касается меня, я отступаю.

Я с головокружительной быстротой приближался к своей гибели. Силы мои были подорваны, средства почти совершенно истощились. Я продал все драгоценности, оставив только табакерки, футляры, несколько часов и кое-какие безделушки. Своим поставщикам я не платил уже целый месяц.

Удалившись от света, целую неделю посвятил я приведению в порядок своих дел. За месяц я ухитрился истратить все деньги, вырученные от продажи бриллиантов, не говоря уже о четырехстах гинеях долга. Решившись покинуть Англию, я продал оставшиеся у меня ценные предметы: крест, пять золотых табакерок, все часы, за исключением одних, и два роскошных чемодана. Когда мои долги были полностью уплачены, у меня оставалось еще около шестидесяти гиней. Естественно, мне пришлось проститься со своим особняком. Я занял три скромные комнаты в окрестностях Сохо-сквер, оставив из всех слуг лишь моего верного Ярба.

Через дней десять я впервые отправился на прогулку, и мой злой гений опять привел меня к злополучной таверне «Пушка». Я завершал свой довольно жалкий (что стало уже обыкновенным для меня) обед, когда появился барон Штенау и любезно предложил присоединиться к нему и приехавшей вместе с ним даме. Я согласился. Дама оказалась той самой ученицей Сартори, к которой Штенау был столь щедр. Она прекрасно говорила по-итальянски и блистала ослепительной красотой. Беседа ее сопровождалась тысячей кокетливых уловок: можете представить себе, в моих ли силах было оставаться безучастным после двенадцатидневного воздержания! И все-таки я соблюдал в отношении дамы самую строгую почтительность и позволил себе только заметить, что почитаю барона счастливейшим из людей.

После обеда, прошедшего с отменной веселостью, красавица предложила сыграть по гинее на шампанское. Сказано – сделано. Барон проиграл. «А теперь, – предложила дама, – разыграем, кому платить за обед». Жребий пал на прекрасную мисс. Не желая оставаться единственным, коего пощадил случай, я предложил барону ставку по две гинеи, но он опять проиграл. Мы повторили партию – и с тем же успехом.

Он ни за что не соглашался перестать и через полчаса остался уже без ста гиней. Я не стал продолжать игру, и он, выведенный из себя превратностью фортуны, взял шляпу и вышел на улицу. Как только Штенау удалился, дама сказала мне:

– Не беспокойтесь за ваши деньги, Штенау богат и возвратит нам долг.

Уразумев, что она вошла в половину моего выигрыша, я решил получить свою долю обладанием ее особой и без дальнейших церемоний поцеловал красавицу.

– Вы легко загораетесь.

– А вам это не нравится?

– Напротив. Кстати, ничего не говорите барону о том, что я получила от вас пятьдесят гиней.

– Конечно. Надеюсь, он не узнает и про то вознаграждение, на которое я могу рассчитывать?

– Будьте покойны.

При сих словах прекрасная мисс многозначительно улыбнулась. Через час возвратился барон, вооруженный векселем лиссабонского банка на одну из лучших фирм Кадикса, достоинством в пятьсот двадцать гиней. Он сказал мне:

– Я побывал у нескольких банкиров, но никто не хочет заниматься этим делом.

– Странно, ведь поручитель давно известен. Если вам угодно доверить это мне, я охотно возьму на себя необходимые переговоры.

– Вы окажете мне услугу. Я сейчас же сделаю нужную запись.

На следующий день банкир Лей оплатил предъявленный мною вексель. Я встретился со Штенау и передал ему банкноты, из которых он заплатил проигранные вчера сто гиней, после чего мы заговорили о прекрасной англичанке.

– Вы боготворите ее!

– Я? Совсем нет. Сия девица принадлежит мне не больше, чем любому другому. Если она нравится вам, объяснитесь.

– Это уже сделано.

– Прекрасно. И у вас договорено о свидании?

– Как раз сегодня вечером.

– Приятных удовольствий! Это будет стоить вам десять гиней и еще небольшой пустячок.

Только потом я понял, что подразумевалось под этим «пустячком».

На следующее утро я проснулся в объятиях красавицы и отсчитал ей пятьдесят гиней.

– Когда я снова увижу вас? – спросила она.

– К сожалению, я не богат.

– Не важно! Ведь всегда можно найти пять гиней для дам, которые вас любят, не правда ли?

– Без сомнения.

– Ну и прекрасно. Приходите разделить со мной ужин, когда вам захочется.

Получив сие приглашение, я пользовался им всю неделю, но на восьмой день утром, когда завершал последние приготовления перед выходом, меня внезапно поразила известная боль, от которой, к сожалению, до сих пор не найдено верного лекарства.

Никогда еще злосчастная болезнь не посещала меня столь некстати – я собирался плыть по морю, чтобы искать удачи на континенте. Пришлось остаться в Лондоне до полного выздоровления, то есть еще целых шесть недель.

Я вышел, но, конечно же, не затем, чтобы обратиться с упреками к моей англичанке, а единственно с намерением обосновать свою штаб-квартиру у эскулапа. Уложив все чемоданы, я оставил только тонкое белье, которое было отправлено Ярбом прачке, обитавшей в шести милях от Лондона по Дуврской дороге. Когда я водворился у врача, мне сразу же подали письмо банкира Лея. Вот что в нем было написано:

«Принятый мной от Вас вексель подложен. Незамедлительно возвратите все мои деньги и добейтесь ареста того, кто Вам его выдал, или же полного возмещения. Не ставьте меня перед жестокой необходимостью требовать Вашего задержания. Помните, что это дело жизни и смерти».

Прочтя роковое послание, я едва собрал сил, чтобы сделать несколько шагов, и рухнул на постель. Я весь дрожал, голова сильно кружилась, словно передо мной была виселица, на которой мне суждено окончить свою полную приключений жизнь. Как выйти из этого отчаянного положения?

Где взять пятьсот фунтов стерлингов? Оставался только один выход. Я вооружился пистолетами и немедля отправился к Штенау, решившись прострелить ему голову, если он не возместит мне стоимость векселя. К сожалению, негодяй уже сумел исчезнуть. Хозяйка сообщила мне, что он уехал в Лиссабон еще пять дней назад. Как мне стало потом известно, там его ждал печальный конец.

Я понял, что надо действовать решительно и, несмотря на болезнь, садиться на корабль. Если не считать каких-нибудь пятнадцати гиней, у меня не было ровно ничего. И вот к какому средству пришлось мне прибегнуть. Я разыскал одного венецианского еврея, знавшего графа Альгаротти, и предложил ему вексель в сто цехинов на имя графа. Почтенный израильтянин выдал мне его стоимость звонкой монетой. Получив деньги, я схватил ноги в руки и ударился в бегство, словно за мной гналось пятьсот тысяч дьяволов. Лей обещал мне двадцать четыре часа отсрочки, и я был уверен, что столь честный англичанин не способен нарушить свое слово. Все же беспокойство одолевало меня. Я призвал Ярба и сказал ему:

– Выбирай: или двадцать гиней, и мы расстаемся, или ты последуешь за мной в неизвестном для тебя направлении.

– Мой добрый господин, мне не нужно ни шиллинга. Я готов ехать с вами куда угодно.

– Я отправляюсь через час. Не вздумай проболтаться кому-нибудь, это может стоить мне жизни. Ты останешься здесь еще на несколько дней и получишь мое белье, а потом догонишь меня. Вот деньги на дорогу.

– Не нужно, вы заплатите мне потом все, что я истрачу.

У меня была на счету каждая минута. Я побежал к своему портному, где лежало моих тканей на три камзола, и предложил уступить ему все по сходной цене. Он согласился и отсчитал мне тридцать гиней. После этого я расплатился с хозяйкой и сел в карету, отправлявшуюся в Рочестер. Приехав туда, я взял лошадей до Дувра, где и был уже на следующий день еще до рассвета. Пакетбот[216] как раз снимался с якоря, и через полчаса мы уже вышли в море. Плавание оказалось не из приятных – четыре часа мы стояли в виду Кале. Пакетбот был английский, и я все еще находился под властью английской короны. Наконец мы прошли мол, и я ступил на землю Франции. Жизнь моя была спасена!

При высадке на берег охватившее меня чувство проявилось столь сильно, что привлекло рысьи глаза таможенных чинов. Моя гнусная болезнь придавала мне полноты около талии, которая показалась им подозрительной, и они заставили меня раздеться. Я был рассержен до крайности, однако пришлось подчиниться. Закончив осмотр, они отпустили меня. Из Дувра я написал Ярбу, чтобы он ехал в Кале. Увы! Бедный малый так и не появился. Я встретился с ним лишь через два года, при обстоятельствах, о которых читатель узнает из дальнейшего.

По дороге я посетил Магдебург и его крепость. Генерал Бек снабдил меня рекомендательными письмами к губернатору, достигшему уже шестидесятилетнего возраста, но, несмотря на это, сохранявшего вкус к беспечной жизни. Благодаря его стараниям крепость превратилась в игорный дом и бордель одновременно. Повсюду были расставлены карточные столы, кровати и буфеты. Одна из тамошних дам делала мне авансы, но урок, полученный в Лондоне, превратил меня в целомудренного Иосифа.

Я ухитрился сохранить здоровье и наполнить кошелек, так что приехал в столицу Пруссии в отменнейшем самочувствии и экипированный как нельзя лучше. Остановился я в гостинице «Город Париж». Сие заведение, пользовавшееся тогда большой известностью, содержала француженка мадам Рюфэн. Кроме табльдота, она каждый вечер устраивала ужины, на которые приглашались лишь знатные особы. Мадам Рюфэн оказала мне честь, включив и меня в их число. Среди этого общества я увидел барона Триделя, родственника курляндского герцога, маркиза де Бирона, отличавшегося галантностью обхождения, и некоего Ноэля, весьма меня заинтересовавшего. Он был фаворитом прусского короля и его поваром. Удерживаемый во дворце этими обязанностями, он редко обедал у мадам Рюфэн, своей близкой приятельницы, – великий Фридрих не притрагивался ни к каким другим блюдам, кроме приготовленных Ноэлем.

Прежде всех остальных я посетил Кальсабиги. Это был младший брат того самого, с коим в 1757 году я учредил лотерею Военной школы. Кальсабиги покинул столицу Франции и сначала приехал в Брюссель, дабы устроить там такую же лотерею. Несмотря на покровительство графа Кобенцля, он разорился, и было объявлено о его банкротстве. Вынужденный бежать, он появился в Берлине вместе со своей женой, которую называли генеральшей Ламот, и представился Фридриху. Король одобрил его проекты, учредил в своем государстве лотерею и назначил Кальсабиги государственным советником. Королю был обещан годовой доход в двести тысяч талеров[219], а сам распорядитель получал десять процентов со сбора, причем вся администрация содержалась за счет правительства. В течение двух лет все шло хорошо, и Кальсабиги был удачлив в своих тиражах. Но король, знавший о возможности катастрофы, неожиданно объявил распорядителю, что оставляет лотерею на его счет. Это произошло как раз в день моего приезда.

– Я в величайшем затруднении, – обратился ко мне Кальсабиги, – Его Величество приказал уведомить публику об этом решении через правительственные объявления, но для меня это равносильно тому, чтобы оповестить о своем банкротстве.

– А вы не сможете продолжать лотерею без королевской дотации?

– Для сего надобно изыскать два миллиона талеров.

– Но может быть, король изменит решение?

– Мне известна ваша ловкость, господин Казанова, не возьметесь ли вы за это щекотливое дело?

– Я не могу льстить себя надеждой на успех.

– Но я вспоминаю ваши подвиги семь лет назад. Ведь сумели же вы убедить весь совет Военной школы.

– Я предпочту иметь дело с двадцатью другими персонами, чем с одной, подобной Его Величеству.

– Если вы преуспеете, обещаю вам двенадцать тысяч талеров в год.

Предложение показалось мне соблазнительным, и я обещал Кальсабиги заняться его делами. Последний королевский тираж был назначен на следующий день, и я рассчитывал использовать его в качестве доказательства перед королем своей теории. К несчастью, лотерея принесла убыток в двадцать тысяч талеров. Мне рассказали, что Фридрих, узнав об этом, выразил удовлетворение незначительностью потери. Кальсабиги чувствовал себя окончательно уничтоженным, и, дабы подбодрить его, я сообщил ему, что лорд Кейт, фаворит короля, дает мне аудиенцию этим же вечером. Милорд встретил меня с распростертыми объятиями и сразу же спросил, не собираюсь ли я обосноваться в Берлине.

– Я был бы несказанно счастлив служить столь великому государю и надеюсь на покровительство вашего сиятельства.

– Мое посредничество может оказаться для вас скорее помехой. Его Величество не полагается ни на чьи советы – он всегда хочет составить собственное мнение, и ему часто случалось обнаруживать достойные качества у людей, осужденных обществом. Вам лучше просто написать королю и попросить аудиенции. А там уж, ежели захотите, можете сослаться на меня. Его Величество не преминет потом осведомиться о вас, и тут вы можете рассчитывать на мою дружбу.

– Но как же мне писать Его Величеству! Ведь я совершенно неизвестен ему, и он не удостоит меня ответом.

– Король отвечает последнему из своих подданных. Делайте, как я вам говорю.

Я последовал совету милорда, сочинил прошение об аудиенции и подписался своим именем, присовокупив «венецианец». На следующий день я получил записку с подписью «Фридрих», в которой сообщалось, что около четырех часов король гуляет в садах Сан-Суси и мне позволено предстать перед ним. Едва я успел явиться в назначенное место, как увидел в конце аллеи две фигуры: одну в партикулярном платье, другую – в униформе и высоких сапогах, но без эполет и знаков отличия. Это и был король. Впоследствии я узнал, что с ним находится его чтец, швейцарец Катт. Монарх играл с левреткой[220], но как только заметил меня, быстро пошел навстречу, выкрикивая:

– Вы господин Казанова? Что вам угодно?

Пораженный подобным приемом, я не нашелся, как ответить.

– Ну, говорите же, ведь вы тот самый венецианец, который писал ко мне?

– Сударь, простите мое замешательство. Я не предполагал, что Ваше Величество… Милорд маршал говорил мне…

– Ах, так он вас знает? Хорошо. Пойдемте на прогулку.

Я силился принять более уверенный вид и уже собирался заговорить о своем деле, как вдруг, резко сняв шляпу, он спросил, энергически жестикулируя:

– Нравится ли вам сад?

– Он великолепен.

– Я вижу, вы льстец. Версальские сады лучше.

– Несомненно, но лишь благодаря фонтанам.

– Вы правы. Я попусту истратил триста тысяч талеров, чтобы устроить здесь такие же.

– И ни одной струи? Это невероятно!

– Так, значит, вы, господин Казанова, еще и гидравлический инженер?

Смущенный сим внушением, я опустил голову, не отвечая ни да ни нет.

– Может быть, вы были и в морской службе? Сколько у вашей Республики военных кораблей?

– Двадцать.

– А войск первой линии?

– Около семидесяти тысяч.

– Это неправильно. Вы, верно, хотите рассмешить меня. Кстати, вы понимаете в финансах?

Быстрота следовавших друг за другом вопросов, реплики короля, кои прерывали мои ответы, и все его выходки лишь увеличивали мое смущение. Я почувствовал нелепость своего положения и, вспомнив, что более всех бывает освистан тот актер, который не способен произнести ни слова, принял важную мину глубокомысленного финансиста и предложил объяснить для Его Величества теорию налогообложения.

– Охотно послушаю, – отвечал король со смехом. – Катт, господин Казанова, венецианец, представит нам свои финансовые проекты. Начинайте, сударь.

– Государь, я разделяю налоги на три вида: первый – абсолютно вредоносный, второй – неизбежный, но достойный сожаления и третий – наилучший во всех отношениях.

– Неплохое начало, продолжайте.

– Вредоносный налог – это тот, который взимается непосредственно королем. Необходимый идет на содержание войска, и достойнейший поступает в пользу народа.

– Вот это новость!

– Угодно ли Вашему Величеству позволить мне объясниться? Королевский налог идет в его личную казну.

– И этот налог вреден? – прервал меня Фридрих.

– Вне всякого сомнения, государь, ибо он уменьшает обращение звонкой монеты – душу всякой коммерции и движущую пружину государства.

– А то, что идет на войско, вы почитаете не более чем необходимостью?

– И к тому же прискорбной, поскольку война есть истинный бич человечества.

– Возможно. Ну а налог в пользу народа?

– В нем и заключено благо. Одна рука короля берет у народа то, что раздает другая.

– Может быть, вы знаете Кальсабиги?

– Да, государь.

– Что вы скажете о налоге? Ведь лотерея – это тот же налог, не так ли?

– Но налог почетный, ведь доходы от него идут на полезные учреждения.

– А если она не приносит ничего, кроме убытка?

– Один шанс из десяти нельзя даже назвать возможностью.

– Ну, ну! Вы ошибаетесь.

– Значит, ошибается арифметика.

– А вам известно, что три дня назад я потерял двадцать тысяч талеров?

– Ваше Величество проиграли за десять лет всего два раза. Я не знаю сумму доходов, но размер проигрыша говорит, что она была весьма значительна.

– Благонравным особам этот налог не нравится.

– Но мы рассуждаем не о добродетели, а о политике. Если Ваше Величество готовы признать, что Господь Бог не вмешивается в это дело, согласитесь, у казны девять шансов из десяти оказаться в выигрыше.

– Может быть, я и соглашусь с вами, но все-таки эти ваши итальянские лотереи похожи на жонглерство.

У короля стало портиться настроение, поскольку он чувствовал справедливость моих слов, и поэтому я не решился продолжать далее.

Сделав несколько шагов, Фридрих остановился и, смерив меня взглядом, проговорил:

– А ведь вы красивый мужчина, господин Казанова.

– В этом я похож на ваших гренадер[221], государь.

В знак прощания он снял шляпу и повернулся ко мне спиной. Я ушел в твердой уверенности, что не понравился ему. Однако же через два дня милорд маршал сказал:

– Его Величество говорил мне о вас. Он намеревается предложить вам должность.

– Я жду приказаний Его Величества.

Тем временем Кальсабиги получил разрешение возобновить свою лотерею. Он снова открыл контору и еще до конца месяца получил сто тысяч талеров прибыли. Была выпущена тысяча акций по тысяче талеров. Вначале никто не хотел брать их, но, когда распространились слухи о его новой удаче, финансисты хлынули к нему толпой. Лотерея в течение нескольких лет действовала безотказно, но в конце концов она все-таки лопнула из-за неосторожности директора, который тратил вдвое против своего ненадежного дохода. Впоследствии я узнал, что этот Кальсабиги сбежал в Италию, где и умер.

За время пребывания в Берлине мне случилось видеть великого Фридриха одетым в придворный костюм лишь один раз. По случаю бракосочетания своего сына с брауншвейгской принцессой он облачился в короткие панталоны и черные шелковые чулки. Когда в залу вошел одетый таким образом король, это вызвало всеобщее изумление. Стоявший по соседству со мной старец уверял, будто не может припомнить случая, чтобы на государе не было военной формы и ботфортов.

Посетил я и Потсдам. Это произошло как раз в тот час, когда Его Величество делал смотр роте своих лейб-гвардейцев. Выправка этих солдат была воистину великолепна, и каждый из них имел не менее шести футов роста. Сие множество голов, рук и ног, казалось, принадлежало единому телу. Весь отряд двигался как один человек, и никакой механизм не мог бы действовать с большей слаженностью. Я осмотрел также дворцовые апартаменты, отличавшиеся необычайной роскошью. В самой маленькой комнате за ширмой стояла железная кровать – это и было ложе короля. Ни шлафрока, ни домашних туфель. Сопровождавший меня лакей вынул из шкафа и показал ночной колпак, который надевал великий Фридрих, если ему случалось простудиться. Обычно же Его Величество, согласно военному обычаю, даже на ночь не снимал шляпу. Рядом с постелью находился стол, заваленный книгами и бумагами. Я ничего не говорю о галантных приключениях сего монарха, ибо он даже не пытался скрыть свое отвращение к прекрасному полу. Хозяйка гостиницы рассказывала мне по этому поводу прелюбопытный анекдот. Как-то раз я спросил у нее, почему в доме напротив все окна первого этажа наглухо заколочены. «Это сделано по приказанию самого короля, – отвечала она. – Несколько лет назад Его Величество, проходя по улице, заметил в одном из окон танцовщицу Регину, изрядно красивую собой особу, которая как раз занималась тем, что показывала весьма пикантное неглиже (на ней не было ничего, кроме рубашки). Фридрих приказал немедленно заколотить весь этаж. Теперь хозяин дома дожидается кончины короля, чтобы снова открыть окна».

Возвращаюсь к истории моего поступления на службу. Речь шла о должности воспитателя в недавно образованном корпусе померанских кадетов. Всего их было пятнадцать, и король назначил пять воспитателей – по одному на троих учеников. Жалованье составляло пятьсот талеров, стол и квартиру, то есть самое необходимое. Правда, обязанности воспитателя ограничивались одним надзором. Прежде чем решиться занять сию должность, единственным преимуществом которой был свободный доступ ко двору, а следственно, и к особе государя, я испросил у милорда маршала позволение посетить саму школу. Вообразите мое удивление, когда я обнаружил ее позади конюшен! В доме было четыре или пять больших зал, совершенно необставленных, и еще двадцать каморок, в каждой из которых стояли ременная кровать, стол грубой работы и табурет. Здесь же находились и сами кадеты – мальчики двенадцати – шестнадцати лет, одетые в ветхие мундиры. Они исполняли ружейные приемы перед какими-то личностями, которых я принял за лакеев. Оказалось, что это их учителя. Я же был одет с головы до ног в тафту[222], с кольцами на всех пальцах, двумя золотыми часами и крестом. Его Величество удостоил меня улыбкой и, взяв за ворот, спросил:

– Что означает ваша звезда?

– Это орден Золотой шпоры.

– Какой же монарх наградил вас?

– Наш Святейший Отец, римский папа.

Беседуя со мной, Фридрих все время посматривал по сторонам. Вдруг глаза его загорелись, он закусил губу и, подняв трость, ударил по ближайшей постели, на которой лежала ночная рубашка.

«Где воспитатель?» – закричал король. Сей счастливейший из смертных выступил вперед, и государь осыпал его эпитетами, кои не позволяет мне приводить здесь уважение к королевскому сану. Разумеется, после всего увиденного я не согласился на предложенное место. Когда я был у милорда маршала, он посоветовал мне по крайней мере перед отъездом поблагодарить короля. Я собирался ехать в Россию, и барон Тридель выписал для меня векселя на своего петербургского банкира.

Следуя совету маршала, я отправился засвидетельствовать свои чувства королю и застал его на дворцовом плацу среди толпы офицеров, у которых были шляпы, изобильно украшенные перьями и золотыми галунами, бело-розовые мундиры и нафабренные до блеска усы. Как и в первый раз, когда я видел его, Фридрих выделялся ботфортами и простым мундиром, на коем отсутствовали даже эполеты. Только на груди висела большая пластина, усыпанная, как мне показалось, бриллиантами. Войска его совершали всевозможные перестроения. Я прошел вдоль фронта одного взвода, солдаты которого, опустившись на колено и прижимая приклады к щеке, делали нечеловеческие усилия, дабы достичь высочайшей степени окаменелости. Его Величество оказал мне честь и, еще издали заметив меня, по своему обыкновению, очень быстро подошел и прокричал:

– Ну, когда вы едете в Петербург?

– Через четыре дня, с позволения Вашего Величества.

– Счастливого путешествия! Но зачем вы едете в Россию?

– Посмотреть на императрицу.

– У вас есть к ней рекомендации?

– Нет, государь, ничего, кроме банковских аккредитивов.

– Это еще лучше. Если будете проезжать через Берлин на обратном пути, расскажете об этой стране. Прощайте.

При въезде в Митаву я произвел некоторый эффект – меня почтительно приветствовали хозяева постоялых дворов, приглашая остановиться у них. Кучер, однако, сразу повез меня к прекрасной гостинице, расположенной прямо перед замком. Расплатившись с ним, я остался обладателем трех дукатов!

На следующий день рано утром отправился я к г-ну Кайзерлингу с письмом барона Триделя. Мадам Кайзерлинг оставила меня завтракать. Подававшая нам шоколад молодая полячка была изумительно красива, и я неотрывно наслаждался ликом сей мадонны, которая с опущенными глазами стояла возле моего стула. Внезапно меня пронзила мысль, по меньшей мере странная для моего положения. Я достал из жилета свои последние три дуката и, когда отдавал красавице чашку, незаметно положил их на блюдце. После завтрака канцлер оставил нас на некоторое время и, вернувшись, сказал мне, что был у герцогини Курляндской, которая приглашает меня на бал, имеющий быть в тот же вечер. Приглашение сие заставило меня содрогнуться, и я вежливо отклонил его, сославшись на отсутствие зимних нарядов.

Когда я вернулся к себе в гостиницу, хозяйка сказала, что моего возвращения дожидается камергер ее светлости. Это лицо имело поручение сообщить мне, что бал ее высочества будет балом масок и я легко найду все необходимое у торговцев города. Он добавил, что сначала бал предполагался костюмированным, но сейчас приглашения исправляются, поскольку накануне прибыл знатный иностранец, еще не получивший своего багажа. Камергер удалился, рассыпавшись в любезностях.

Положение было невеселым: как я мог не явиться на бал, приготовления к коему были изменены ради одного меня! Я изводился, стараясь найти какой-нибудь выход, когда пришел антиквар-израильтянин с предложением обменять мои золотые фредерики на дукаты.

– У меня нет ни одного фредерика.

– Но по крайней мере, у вас найдется несколько флоринов?

– Их у меня ровно столько же.

– Как мне сказали, вы едете из Англии. Может быть, у вас есть гинеи?

– Нет, только дукаты.

– А их-то, конечно, у вас круглая сумма?

Эти слова были произнесены с улыбкой, и сначала я подумал, что ему известно истинное состояние моего кошелька, но он тут же продолжал:

– Я знаю, вы с легкостью сорите ими, и по вашему образу жизни вам все равно не хватит здесь нескольких сот. Мне же необходимы четыреста рублей. Если вы согласитесь написать вексель на Петербург, то получите от меня двести дукатов.

Предложение его было тут же принято, и я подписал вексель на банкира-грека Деметрио Попандопуло. Доверчивость сего еврея проистекала единственно из трех монет, подаренных мною молодой камеристке[223]. Добывание денег – это и самое легкое, и самое трудное на свете дело. Все зависит от вашей ловкости и каприза фортуны. Если бы не моя гасконада[224], я остался бы без гроша.

Вечером г-н Кайзерлинг представил меня герцогине, супруге знаменитого Бирона, бывшего фаворитом императрицы Анны. Сам он был плешивый и уже сильно сгорбившийся старик. Но при более внимательном взгляде сразу бросалось в глаза, что прежде он был весьма хорош собой. Танцы продолжались до самого утра. Присутствовало множество красивых женщин, и я надеялся, что во время ужина смогу выразить одной из них свое восхищение. Однако же намерения мои не осуществились. Герцогиня предложила мне руку, и я оказался единственным мужчиной за столом на двенадцать персон. Все остальные были заняты вдовствующими матронами. Через несколько дней я покинул Митаву, вооруженный рекомендательными письмами к Карлу Бирону, находившемуся тогда в Риге. Курляндский герцог любезно предоставил мне одну из своих карет, чтобы я мог доехать до этого города. Перед отъездом он спросил меня, что мне будет приятнее получить в подарок: украшение с драгоценностями или его стоимость наличными. Я выбрал последнее, и это составило четыреста талеров.

В Риге герцог Карл принял меня с величайшей предупредительностью и открыл свой стол и кошелек. О квартире речи не было, ибо он сам довольствовался весьма тесными апартаментами, но зато устроил меня в отменно удобном месте. В первый же раз, обедая у герцога, я встретил Кампиони, балетмейстера, о котором читатель несомненно помнит. В отношении ума и манер этот человек был много выше своего положения. Остальное общество составляли: некий барон Сент-Элен, уроженец Савойи, игрок и развратник; его жена, перезрелая красавица; адъютант и юная нимфа двадцати лет, сидевшая всегда по левую руку от герцога. Эту даму не покидало грустное и меланхолическое настроение, она ничего не ела и пила только воду. По сделанному мне Кампиони знаку я понял, что это любовница герцога. После обеда Кампиони привел меня к себе домой и представил своему семейству: со времени нашей последней встречи он снова женился. Его супруга-англичанка оказалась весьма недурна собой, но совершенно затмевалась его дочерью, свежим бутончиком тринадцати лет, коей можно было дать и все восемнадцать. Мы отправились вместе с дамами на променад, и Кампиони рассказал мне:

– Я живу с этой женщиной уже десять лет, а Бетти, которая вам так понравилась, совсем не моя дочь.

– Что же сделалось с детьми вашей первой супруги?

– Они занимаются тем же, чем и я, – танцуют. Правда, в моем возрасте это становится уже смешным.

– Мне казалось, здесь нет театра.

– Я открыл школу танцев.

– И этого хватает на жизнь?

– Я играю у герцога, и чаще всего мне везет. Но положение у меня ужасное – в Петербурге вместо платы за квартиру я был вынужден написать вексель, который не в состоянии оплатить. Кредитор мой не знает покоя, и не сегодня завтра я могу оказаться за решеткой. Речь идет о шестистах рублях, а это совсем не пустяк.

– Как же вы расплатитесь?

– Что поделаешь! Наступают холода, и я сбегу в Польшу. Барон Сент-Элен, которого вы видели у герцога, также собирается дать тягу. Вот уже три года, как он проповедует своим кредиторам терпение, и они по горло сыты этим. Нам очень помогает герцог, его дом – единственное место в городе, где можно играть, не опасаясь скандала. Однако, несмотря на любезный прием, денег от него ждать не приходится, он сам весь в долгах. Любовница стоит ему уйму денег и приносит одни огорчения. Она уже два года недовольна, потому что он не женится на ней. Герцог и сам хочет разрешить это дело и предлагает ей в мужья лейтенанта, но дама не согласна меньше чем на капитана, а всем здешним капитанам достает и одной жены.

Я посочувствовал несчастному Кампиони, но это было все, что я мог сделать для него. Английский банкир Коллинз, с которым я вел кое-какие дела, рассказал, что барон Штенау по прибытии в Лондон был схвачен и повешен за изготовление фальшивых векселей. Через месяц после нашего разговора Кампиони скрылся, не простившись со своими заимодавцами. На другой день за ним последовал и барон Сент-Элен. Добряк Коллинз, которому он был должен тысячу рублей и которого называл своим другом, показывал мне прощальное письмо этой личности, в коем говорилось, что, как честный человек, он ничего не берет с собой, даже долги.

Я выехал из Риги 15 декабря и направился в Санкт-Петербург, куда прибыл через шестьдесят часов. Расстояние между этими двумя городами почти такое же, как между Парижем и Лионом. Я позволил ехать на запятках своей кареты одному бедному французскому слуге, который безвозмездно служил мне все время путешествия. Три месяца спустя я был немало удивлен, видя его сидящим рядом со мной за столом у графа Чернышева: он сказал, что состоит теперь гувернером графского наследника. Но не будем забегать вперед. В отношении Петербурга я могу рассказать многое, значительно более интересное, чем виденные там мною лакеи в должностях не только княжеских гувернеров, но и повыше.

Санкт-Петербург поразил меня своим необычным видом: казалось, будто в европейский город переселены колонии дикарей. Улицы здесь длинные и широкие, площади поражают величиной, дома просторны. Все это ново и грязно. Как известно, сия столица была импровизацией царя Петра Великого, и ее архитекторы с успехом создали подражание европейскому городу. Тем не менее там всегда чувствуется близость пустынных льдов Севера. Нева, сонные воды которой омывают стены множества строящихся дворцов и незавершенных храмов, похожа скорее на озеро, чем на реку. Я нанял в гостинице две комнаты с окнами на главную набережную. Хозяин оказался недавно приехавшим из Штутгарта немцем. Легкость, с которой ему удавалось объясняться среди всех этих русских, могла бы показаться удивительной, если бы я заранее не знал, сколь распространен здесь немецкий язык. Местным же диалектом пользуется только простой народ. Хозяин, видя, что я не знаю, как провести вечер, рассказал, что при дворе назначен большой бал на шесть тысяч персон, имеющий продолжиться шестьдесят часов. Я приобрел предложенный мне билет и, нарядившись в домино, направился к императорскому дворцу. Уже собралось все общество, и везде танцевали. Повсюду стояли внушительные буфеты, ломившиеся от такого количества снеди, которое могло бы удовлетворить самые необузданные аппетиты. Зрелище было великолепное и поражало невиданной роскошью обстановки и костюмов. Вдруг до меня донеслись слова: «Посмотрите же на императрицу – она думает, будто никто не узнаёт ее. Но Орлов следует за нею как тень, и скоро все поймут, где она».

Я последовал за указанным домино и убедился, что это и в самом деле Екатерина. То же говорили и все маски, делая, однако, вид, будто не узнают ее. Она ходила взад и вперед посреди огромной толпы, то и дело подталкиваемая со всех сторон, что, по всей видимости, не вызывало у нее неудовольствия. Иногда она усаживалась позади какой-нибудь непринужденно беседовавшей группы, рискуя при этом услышать слишком откровенные мнения о самой себе. Но с другой стороны, было небезынтересно узнать правду, то есть именно то, чего обычно лишены государи. На некотором расстоянии от императрицы я приметил маску колоссального роста и с плечами Геркулеса. Проходя мимо, каждый называл его: Орлов!

В одном из салонов, где исполняли контрдансы, мое внимание привлекла юная особа, окруженная многочисленными поклонниками. Все в этой группе изъяснялись по-французски, и, прислушавшись, я вскоре еще больше проникся любопытством по причине слов и голоса прелестной незнакомки. Она употребляла в точности те же фразы, кои были изобретены мною и распространялись в некоторых парижских кружках. Должен сознаться в своей глупой наивности: видя эту молодую женщину, окруженную важными особами на императорском балу, я сразу же вообразил, будто маска скрывает лицо прелестной герцогини из окружения Людовика XV, у которой возник каприз потанцевать на берегах Невы. С нетерпением ожидал я минуты, когда она соизволит показать себя. Наконец по прошествии часа она сняла маску, чтобы отдышаться, и я узнал, но кого бы вы думали? Маленькую Барэ, чулочницу с улицы Св. Гонория: семь лет назад я был приглашен на ее свадьбу в Отель-Эльбёф. Каким образом оказалась она в Санкт-Петербурге? Я благословлял сей счастливый случай, тем более что прошедшее после того время нисколько не убавило ее очарования. Все та же ослепительная кожа, прелестные зубки, розовый рот и томные глаза. Это наводило меня на мысль о столь же соблазнительном состоянии сокровенных ее прелестей. Я стремительно подошел к ней, но она сразу же надела маску.

– Слишком поздно, прелестная Барэ, я узнал вас.

Она повернулась ко мне спиной и хотела уйти, но я схватил ее за руку и спросил:

– Почему вы так боитесь? Неужели вы забыли своего друга из Отель-Эльбёф?

Она обернулась и смерила меня взглядом с головы до ног. Чтобы помочь ее смешавшейся памяти, я подсказал:

– А как ваша коммерция? Все еще процветает? Довольны ли вы господином Барэ? Не решился ли он все-таки завести детей?

При этом последнем вопросе она приложила пальчик к губам и, взяв меня под руку, увлекла в соседнюю залу, где никого не было.

– Я вижу, сударь, вы знавали меня в Париже. Теперь мне приходится скрывать мое тогдашнее положение. Но вам я могу открыться – сейчас меня зовут мадам Ланглад.

– В Париже я частенько встречал одного судебного советника с такой фамилией. Все считали его человеком отменных нравов…

– Именно он и обесчестил меня. За каких-нибудь полгода я сделалась несчастнейшей из женщин…

– А бедный Барэ, не умер ли он с горя? И каким образом этот господин Ланглад бросил свой суд и оказался в России?

– Ланглад остался в том же самом кресле, а мой муж в той же лавочке на улице Прувэр. Сюда я приехала с директором комической оперы.

– Который утешал вас во всех несчастьях…

– Это чудовище, подлец, державший меня впроголодь. Но Небо послало мне покровителя…

– Конечно же богатого и влиятельного?

– Это был польский посланник граф Ражевский. Теперь вы узнали мою историю и должны назвать себя.

– Я хочу доставить вам удовольствие догадаться самой. Не припоминаете ли вы иностранца, которому доверили в Париже один важный секрет?

– Какой же?

– То, что господин Барэ, ваш супруг, оставлял вас проводить ночи в одиночестве и совершенно не пользовался своими правами.

– Что-то не припоминаю, сударь.

«Черт возьми, – подумал я, – значит, мадам Барэ делала подобные признания не мне одному!»

– В таком случае, мадам, вы, уж верно, не забыли того, кто с вашей помощью примерял облегающие панталоны в задней комнате вашего магазина.

– Как! Господин Анатас.

– Нет, мадам, я не Анатас, но тот, кому доводилось обедать с вами наедине в «Пти-Полонь».

– Так это вы, мой дорогой Рожэ! – Она дотронулась до моей маски и сбросила ее. – Казанова! Вас привел сюда мой добрый ангел!

– Не спешите, милая Барэ. Что скажет граф Ражевский?

– Граф уехал из России и не захотел взять меня в Варшаву.

– Тогда почему бы вам не возвратиться к бедному господину Барэ, такому доброму мужу? Ведь он просто сама доверчивость и кротость!

– Я уже думала об этом, но кто заплатит за дорогу?

– А здесь вы не можете чем-нибудь заняться?

– Я ничего не умею делать. На что годится бедная женщина? Играть в комедии, петь или танцевать на подмостках или, наконец, приняться за недостойное ремесло.

Произнеся сии слова, она тут же назвала мне свой адрес, и я обещал явиться к ней в ближайшие дни, дабы возобновить наше знакомство. Вернулся я в гостиницу еще до наступления дня и улегся спать с полной решимостью не подниматься до самого часа богослужения, которое совершается с большой торжественностью в храме босоногих кармелитов[225]. Пробудившись прекрасно выспавшимся, я с удивлением обнаружил, что еще совсем темно, и тут же возвратился в царство Морфея. Глаза я открыл уже при ярком солнечном свете и, велев позвать парикмахера, в превеликой спешке надел парадное платье. Слуга спросил, не желаю ли я завтракать, но, умирая от голода, я все-таки ответил:

– После мессы.

– Сегодня нет мессы, – возразил он.

– В воскресенье нет мессы, вы просто шутите!

– Сударь, сегодня понедельник, вы проспали тридцать часов.

И в самом деле, я проспал день Воскресения Господня. Это был единственный день в моей жизни, который можно с полным основанием назвать потерянным. Вместо того чтобы слушать мессу, я отправился в дом генерала Мелиссино. У меня было к нему рекомендательное письмо от его бывшей любовницы мадам Лолио, и благодаря сему обстоятельству мне был оказан любезный прием. Генерал пригласил меня на все будущее время к своим ужинам. Дом его содержался на французский манер: деликатесный стол, сухие вина, оживленная беседа и еще более оживленная игра. Я сошелся с его старшим сыном, женатым на княжне Долгорукой. В первый же вечер я занял место за столом фараона. Общество состояло из персон высшего света – проигрывали легко, а к удаче относились с безразличием. Скромность гостей, равно как и их высокое положение, делала немыслимым какой-либо скандал. Банкометом был некий барон Лефорт, сын племянника знаменитого адмирала. Сей молодой человек оказался замешан в одном дурном деле и тем заслужил немилость императрицы. Во время коронации он получил привилегию основать лотерею на казенный счет, но из-за неправильного ведения дел лотерея лопнула, и бедный барон попал в опалу.

Я играл с умеренностью, и моя прибыль ограничилась несколькими рублями. Князь*** на моих глазах разом проиграл десять тысяч, однако казался нимало сим не затронутым. Я громко выразил Лефорту свое восхищение подобным хладнокровием, столь редкостным среди игроков.

– Хороша заслуга! – отвечал барон. – Князь играет на слово и, конечно, как всегда, не заплатит.

– А его честь?

– Она не компрометируется от незаплаченных карточных долгов, по крайней мере в нашей стране. У игроков есть неписаное правило – тот, кто играет на слово, может не платить. Выигравший подвергся бы осмеянию, если бы стал требовать свои деньги.

– Но ваш обычай должен хотя бы давать возможность банкомету отказывать в ставках некоторым особам.

– Ни один банкомет не позволит себе подобный афронт. Проигравший, если у него пустой кошелек, почти всегда уходит, не заплатив. Самые порядочные оставляют залог, но это редкость. Здесь есть молодые люди из высшего света, кои ведут так называемую фальшивую игру и смеются в лицо своим партнерам.

В доме Мелиссино я свел знакомство с одним молодым гвардейцем по имени Зиновьев, близким родственником Орлова. Он представил меня английскому послу – лорду Макартнею. Последний, отличаясь молодостью, красотой и обходительностью, вообразил себя влюбленным во фрейлину императрицы девицу Черову и имел неосторожность сделать ей ребенка. Екатерина сочла сию вольность чрезмерной. Простив виновницу, она потребовала отозвать посла.

От мадам Лолио у меня было письмо для княгини Дашковой, удаленной из Петербурга после того, как она помогла своей государыне взойти на трон. Я отправился засвидетельствовать ей свое почтение в деревню за три тысячи верст от столицы. В то время она носила траур после смерти супруга. Мне были предложены рекомендации графу Панину, и она даже сказала, что я могу смело идти к сему вельможе, для чего достаточно лишь сослаться на ее имя. Панин, как я узнал, часто посещал мадам Дашкову, и мне показалось по меньшей мере странным, что императрица терпит сношения своего министра с опальной княгиней. Впоследствии загадка разъяснилась: Панин оказался ее отцом[226], но, не зная этого, я почитал его не кем иным, как любовником. Теперь княгиня Дашкова в весьма преклонном возрасте и состоит президентом Петербургской академии. Похоже, что Россия – это страна, где все смешалось в отношении полов: женщины управляют, женщины председательствуют в ученых собраниях, женщины занимаются дипломатией. Сим красавицам степей недостает лишь одной привилегии – быть во главе войска.

В праздник Крещения я был свидетелем экзотической церемонии на берегах Невы – освящения вод, покрытых в это время льдом четырех футов толщиною. Сие торжество привлекает толпы народа, так как после водосвятия происходит крещение новорожденных, коих, вместо того чтобы опрыскивать водой, окунают совершенно раздетыми прямо в отверстие, прорубленное во льду. В этот день случилось так, что совершавший таинство священник, седобородый старик с дрожащими руками, не удержал одного из несчастных, и невинное дитя утопло. Потрясенные зрители приступили к нему с вопросом: «Что означает сие знамение?» Поп же отвечал весьма многозначительно: «Свыше указуют вам – принесите мне еще одного».

Более всего меня поразила радость отца и матери несчастной жертвы. Они говорили с одушевлением: «Кто покидает жизнь, принимая святое крещение, идет прямо в рай». Я думаю, ни один правоверный христианин не может опровергнуть сие рассуждение.

В Мемеле флорентинец Брогончи дал мне письмо к некой венецианке Роколини, поехавшей в Санкт-Петербург с намерением дебютировать на амплуа певицы в Большом театре. Сия девица, не постигшая даже азов этого искусства, не была принята на сцену. И что же? Она познакомилась с некой француженкой, женой торговца по имени Прот, которая квартировала во дворце обер-егермейстера[227] и была не только его любовницей, но и конфиденткой самой егермейстерши Марии Павловны, ибо сия последняя терпеть не могла своего мужа и нимало не огорчалась, что француженка замещает ее в супружеской постели. Роколини, назвавшаяся синьорой Виченца, благодаря мадам Прот вошла в большую моду, тем паче что сохранила пригожую внешность, хоть и была уже близка к сорока годам. Я сразу же признал в ней ту миловидную брюнетку, с которой имел связь лет двадцать назад, но не почел за нужное напоминать ей об этом. По всей видимости, она тоже без труда узнала меня, принимая одновременно и как новое лицо, и как старого знакомца. «Ежели вы любите чудеса, – сказала она, – я покажу вам кое-что». За ужином была и мадам Прот. Никогда в жизни не встречал я более поразительной красоты. Читатель знает мою слабость – для меня видеть красивую женщину и не желать обладания ею просто невозможно. Но, не имея ни кредита, ни денег, я оказался перед опасным соперничеством. Поелику не было у меня вещественных способов, пришлось обратиться к ресурсам ума, благодаря коим удалось мне привлечь ее внимание. Я тем более чувствовал себя влюбленным в мадам Прот, что сердце мое было никем не занято. Мадам Ланглад я сплавил некоему Брауну, который увез ее в Варшаву. Главное заключалось в том, могла ли мадам Прот, будучи любовницей обер-егермейстера, располагать достаточной свободой. Когда же узнал я, что любовник не затруднял прелестницу сверх меры своей ревностью, то пригласил ее отобедать в Катериненгофе у знаменитого болонского трактирщика Локателли, которого и до сих пор еще помнят все гурманы. Другими гостями были Зиновьев и Колонна, а также синьора Виченца со своим маленьким музыкантиком. Обед прошел отменно весело. Сии господа позволяли себе такие вольности, на которые красавица моя упрямо не соглашалась. Чтобы немного отвлечься от таковой неудачливости, я пошел пройтись с Зиновьевым. Нам встретилась девица редкой красоты, но и необычайной робости, ибо, завидев нас, сразу убежала. Мы последовали за ней и вошли в ту хижину, где она скрылась. Там были ее отец и все семейство. Красавица забилась в угол и со страхом смотрела на нас, словно белая горлица перед волками.

Зиновьев стал говорить с отцом. Я понял, что речь шла о сей девице, ибо по знаку отца бедняжка послушно подошла к нам. Через четверть часа мы ушли, оставив несколько рублей детям. Зиновьев сказал мне, что предложил отцу продать дочь в услужение и тот согласился.

– Сколько же он хочет за сие сокровище?

– Цена непомерная – сто рублей, но она девственница. Как видите, ничего не выходит.

– Как – не выходит? Да ведь это же просто бесценок.

– И вы согласны отдать сто рублей за эту малютку?

– Несомненно. Но согласится ли она следовать за мною и исполнять все, что я пожелаю?

– Ну, когда она окажется в вашей власти, вы сможете употребить и палку, если не помогут уговоры.

– И я могу заставить ее жить у меня столько времени, сколько захочу?

– Без всякого сомнения, если, конечно, она не возвратит сто рублей.

– А сколько я должен ей платить?

– Ровным счетом ничего. Только еда и отпускайте ее каждую субботу в баню, а по воскресеньям в церковь.

– Смогу ли я увезти ее с собой из Санкт-Петербурга?

– Для этого надобно разрешение и денежный залог. Сия юная особа прежде всего раба императрицы, а потом уже ваша.

– Это все, что мне нужно знать. Не сделаете ли вы мне любезность договориться с отцом?

– Хоть сию минуту.

– Лучше завтра. Я не хотел бы, чтобы об этом знало наше общество.

Мы все вместе возвратились в Санкт-Петербург. На следующий день я пошел к Зиновьеву, который весьма обязательно согласился оказать мне сию услугу. По дороге он сказал:

– Ежели вы хотите завести гарем, достаточно одного лишь слова. Здесь нет недостатка в красивых девицах.

Я подал ему сто рублей, и мы вошли в дом того крестьянина. Когда Зиновьев сказал о моем предложении, он онемел от радости и изумления. Пав на колени, он сотворил молитву св. Николаю, потом благословил свою дочь и что-то шепнул ей на ухо. Малютка посмотрела на меня с улыбкой и ответила: «Охотно». Мы уже собрались уходить со своей добычей, когда Зиновьев сказал мне:

– Что же вы не проверите покупку? В контракте обусловлено, что вы покупаете девственницу. Удостоверьтесь, не обманули ли вас.

– Мне неловко делать это здесь.– И в самом деле, я не хотел подвергать Заиру[228] (так звали девицу) столь оскорбительному досмотру.

– Ба! – отвечал Зиновьев. – Она будет только рада. Вы удостоверите перед родителями ее благонравие.

Я сел на стул и, привлекши к себе несопротивляющуюся Заиру, убедился, что отец не солгал. Но конечно, и в противном случае я ничего не сказал бы. Зиновьев положил сто рублей на стол. Отец взял их и подал дочери, а та сразу же вернула своей матушке. Купчая была подписана всеми присутствовавшими. Мой слуга и кучер поставили на ней кресты, после чего я усадил в карету мое новое приобретение, которое было одето в грубое сукно, без чулок и рубашки. По возвращении в Петербург я заперся с Заирой и четыре дня не покидал ее. Сколько мог я привел девицу в благопристойное состояние и одел на французский манер, после чего отвел в общественную баню. Там было пятьдесят или шестьдесят персон, как мужчин, так и женщин, совершенно раздетых и не смотревших друг на друга. По всей вероятности, они полагали, что и на них никто не смотрит. Свидетельствовало ли сие о бесстыдстве или первобытной невинности? Оставляю это на суд самого читателя. Мне же показалось странным, что никто из мужчин не взглянул на Заиру, являвшую собой во всей пленительной мягкости совершенный образ Психеи[229], виденный мною среди статуй виллы Боргезе[230]. Грудь ее еще не достигла завершенных очертаний, свойственных женской зрелости. Белизна и свежесть кожи, подобная снегам Севера, оттенялась черными как смоль неаполитанскими волосами. Я и в самом деле влюбился в эту малютку, и, если бы не ее приступы ревности, о коих скажу далее, возможно, никогда с нею не расстался бы. Сначала мы объяснялись одними жестами, а это в конце концов утомительно, исключая разве наиболее страстные минуты. Я напрасно ломал себе голову над русской грамматикой, губы мои отказывались произнесть хоть одно слово сего бычьего языка. К счастью, менее чем за два месяца Заира настолько обучилась итальянскому, что уже могла объясняться со мною. Именно после сего страсть ее ко мне обратилась в подлинное исступление.

Около сего времени явился ко мне с визитом один молодой француз по имени Кревкёр. Он приехал из Франции в обществе молодой и пригожей парижанки мадемуазель Ларивьер. Кревкёр вручил мне письмо курляндского герцога Карла, который горячо рекомендовал его.

– Соблаговолите, государь мой, изъяснить, чем я могу служить вам.

– Представьте меня вашим друзьям.

– Я и сам, будучи здесь чужестранцем, почти не имею их. Приходите ко мне, а что касается связей, то правила хорошего тона не позволяют содействовать вам в этом. И в качестве кого я представлю мадам? Как вашу супругу? Кроме того, меня непременно спросят, какие дела привели вас в Петербург. Что отвечать на это?

– Что я дворянин, путешествующий для собственного удовольствия, а мадемуазель Ларивьер – моя возлюбленная.

– Должен признаться, подобные рекомендации представляются мне недостаточными. Если вы желаете узнать страну и ваша единственная цель – рассеяться, вам незачем выезжать в свет. Для этого у вас есть театры, променады и даже придворные праздники, были бы только деньги.

– Именно их у меня и недостает.

– Как же, не располагая средствами, вы не побоялись обосноваться в чужеземной столице?

– Мадемуазель Ларивьер убедила меня предпринять это путешествие и уверяла, что мы прекрасно можем прожить со дня на день. Мы отправились из Парижа без единого су и до сегодняшнего дня прекрасно устраивались.

– И конечно, кошельком ведает сама мадемуазель?

– Наш кошелек, – вмешалась в разговор эта дама, очаровательно улыбаясь, – находится в карманах наших друзей.

– Не сомневаюсь, мадемуазель, что вы найдете их в любом уголке света. Поверьте, я с величайшей радостью согласился бы называться вашим другом, но, к сожалению, средства мои тоже ограниченны.

Наша беседа была прервана появлением некоего Бомбака, уроженца Гамбурга, бежавшего из Англии от долгов. Здесь, в Санкт-Петербурге, он занимал довольно высокий военный пост, имел большой дом, много играл и волочился за женщинами. Посему я счел знакомство с ним истинной находкой для новоприбывших путешественников, кои держали кошельки в карманах своих друзей. Бомбак при виде дамы сразу же загорелся и был вполне благосклонно принят. Они получили приглашение назавтра к обеду, равно как и я вместе с Заирой, которую, впрочем, предпочел бы оставить дома, если бы не ожидавшие меня в этом случае слезы и стенания.

У Бомбака собралось веселое общество. Сам он занимался лишь прекрасной авантюристкой, Кревкёр был пьян, а я почти не притрагивался к вину. Что касается Заиры, то она все время сидела у меня на коленях. Утром принесли новое приглашение, однако я не взял с собой Заиру, так как знал, что будут русские офицеры и могут возникнуть поводы для ревности – ведь они имели возможность переговариваться с нею на своем родном языке! Когда я пришел к Бомбаку, Кревкёр и Ларивьер уже сидели за столом вместе с двумя офицерами, братьями Луниными, которые сумели с тех пор достичь уже генеральских чинов. Тогда это были лишь молодые кадеты. Младший, тоненький и пригожий, словно девица, блондин, считался интимным другом г-на Теплова, секретаря кабинета. Я сел рядом с ним и получил столько знаков нежного внимания, что принял его за переодетую женщину. На высказанные мною подозрения он пожелал дать мне немедленные доказательства обратного. Невзирая на мое отвращение и видимое недовольство Ларивьер, сей юный шалопай показал свои подвергнутые сомнению достоинства. Позднее явились другие приглашенные, и был разложен фараон. В одиннадцать часов еще шла игра, оставившая Бомбака без гроша. Засим последовала оргия, которую я не буду описывать, щадя чувства моих читателей. Ларивьер, ни в чем не отставая от мужчин, пила и выделывала всяческие безумства, и только мы с Кревкёром сохранили целомудрие, подобно двум добродетельным старцам, кои с философическим пренебрежением взирают на неистовства пылкой молодости.

Возвратившись домой столь же целомудренным, каковым из него вышел, я едва успел увернуться от брошенной Заирой бутылки, после чего девица начала кататься по полу, словно в припадке падучей, покушаясь разбить себе голову. Я подбежал к ней и стал звать на помощь, не сомневаясь, что она сделалась безумной. Но тут же картина переменилась – она принялась осыпать меня упреками и бросила в лицо колоду карт, по которым будто бы узнала о моей измене. Вместо ответа я собрал карты и, швырнув их в огонь, объявил малютке, что не могу более оставаться с нею, коль скоро она покушается убить меня. Я признался, что провел ночь у Бомбака в обществе Ларивьер, но отверг все ее обвинения, нимало не погрешив при этом против истины. После сего я улегся в постель и почти сразу заснул. При моем пробуждении она сидела у моего изголовья и со слезами умоляла о прощении. Гнев мой рассеялся, и я оказал ей те знаки приверженности, кои столь приятны женщинам.

Через два дня после сей сцены мы вместе с малюткой отправились в Москву. Это путешествие доставило ей величайшее счастье. Я возбудил у сей юной девицы истинную страсть, и вот почему: во-первых, она садилась за мой стол, что было для нее изрядным знаком внимания; во-вторых, время от времени я навещал вместе с нею ее родителей; и наконец, нельзя не сказать, что, следуя русскому обычаю, я употреблял иногда палку. Последнее там совершенно необходимо. От русских ничего не добьешься убеждением, каковое они не в состоянии уразуметь. Слова бесполезны, все делает битье. Проученный раб всегда скажет: «Хозяин мог выгнать меня, но не сделал этого. Значит, он любит меня и я должен угождать ему». Я взял себе в услужение казака, говорившего по-французски. Иногда он выпивал слишком много водки, и тогда я обращался к нему с укорами. Один приятель сказал мне: «Остерегитесь, вы не бьете своего слугу, и он побьет вас». Почти так оно и случилось. Однажды, когда он был совершенно пьян, я изругал его последними словами и пригрозил рукой. Схвативши палку, он кинулся на меня и ударил бы, если бы я не свалил его с ног. Русский раб, столь послушный и мягкий, в опьянении страшен. Стакан водки делает его диким зверем. Вот главный порок этого народа – они слишком много пьют. Но грех сей простителен, ибо проистекает от суровости климата. Кучер, дожидающийся на улице своих хозяев, прибегает к водке, дабы облегчить для себя холод. Первый стакан влечет за собою второй, и в конце концов лекарство делается хуже недуга. Если кучер поддается сну, то уже не проснется. Иностранцы лишались здесь носа или уха, а то и доброй половины щеки. Однажды утром, когда я ехал в Петергоф, мне попался навстречу один русский, который вдруг, набрав снега, кинулся ко мне и, сильно схватив меня, стал тереть мое левое ухо. В первую минуту я хотел защищаться, но, к счастью, все-таки понял, что его подвигнуло на сие чувство жалости. В самом деле, ухо мое стало замораживаться, и добряк понял это по выступившим белым пятнам.

Незадолго до отъезда моего в Москву императрица поручила своему архитектору Ринальди соорудить на Дворцовой площади большой деревянный амфитеатр, план коего мне довелось видеть. Ее Величество намеревалась устроить там конный турнир, где блистал бы весь цвет воинства. Однако же празднество сие не состоялось по причине дурной погоды. На афише значилось, что турнир состоится в первый погожий день, но этот день так и не наступил. В Санкт-Петербурге редко случается утро без дождя, ветра или снега. Итальянцы не сомневаются в хорошей погоде, русским же всегда следует ожидать плохой. Мне всякий раз хочется смеяться, когда путешественники из России с гордостью говорят о чистом небе своего отечества. Сам же я ничего, кроме серого тумана, изрыгавшего густые хлопья снега, так и не увидел. Возвратимся, однако, к моему путешествию в Москву.

Мы выехали из Петербурга вечером, о чем возвестил пушечный выстрел, без коего было бы невозможно понять это, поелику в конце мая ночей там не бывает. В полночь без свечи можно прочесть письмо. Великолепно, не правда ли? Согласен, но все-таки со временем это приедается, подобно тому как пространная острота теряет свою прелесть. На что надобен день, беспрерывно длящийся в течение семи недель? Но я все забываю о поездке в Москву.

За двадцать четыре рубля я нанял кучера и шесть лошадей. Недорого, если взять в соображение, что длина пути составляет семьсот верст, или почти пятьсот итальянских лье. Мы ступили на землю только в Новгороде, и там мне показалось, что возница наш очень грустен. Я спросил о причине сего, и он ответствовал, что одна из лошадей отказывается от пищи и, по всей вероятности, придется пожертвовать моим путешествием. Я пошел с ним в конюшню, где и в самом деле бедное животное стояло недвижимо с опущенной головой, не подавая признаков жизни. Возница обратился к нему с проповедью и в самых ласковых выражениях просил поесть хоть немного. Он ласкал его и целовал ноздри, но совершенно бесполезно. Тогда добряк ударился в слезы, я же умирал от смеха, видя его старания растрогать животное изъявлениями своей любви. Прошло с четверть часа, но мы совершенно ничего не добились, а у возницы уже иссякли слезы. Тогда решил он переменить способ убеждения и впал в ярость. Обозвав несчастного ленивцем и упрямцем, он вытащил его из конюшни и принялся лупить палкой. После сего, отведя обратно в стойло, снова предложил корм. Животное стало есть, мир восстановился, и путешествие мое было спасено. Только в России палка может творить подобные чудеса. Но говорят, теперь она уже не так действенна. У русских, на их беду, вера в нее ослабла. Они развратились и перенимают французские обычаи. Лучше поопаслись бы сего! Как далеки теперь времена Петра Великого, когда палка употреблялась с регулярностью и соблюдением чинов. Полковник получал кнут от генерала и назначал его капитану. Сей последний – лейтенанту, а тот в свою очередь угощал им капрала. Только солдат не мог ни на ком отыграться и получал удары со всех сторон.

В Москве мы остановились у хорошего трактирщика. Подкрепившись обедом, который всегда необходим мне после длительного путешествия, я взял наемный экипаж и поехал с рекомендательными письмами. В промежутках между этими визитами я мог показать Москву моей маленькой Заире. Все было ей любопытно, и каждое сооружение повергало в изумление. Мне запомнилось лишь одно происшествие во время сей прогулки – от страшного грохота колоколов у меня заложило уши. На следующий день я принимал ответные визиты. Каждый приглашал меня к обеду вместе с моей воспитанницей. Г-н Демидов выказал в отношении ее и меня особливую любезность. Должен заметить, что малютка ничего не упустила, дабы оправдать таковое внимание. Во всех домах, куда я ее привозил, все единогласно восхваляли непринужденность ее манер и красоту. Мне же было приятно то, что никого не заботило, вправду ли она моя воспитанница или же просто любовница и служанка. В этом отношении русские из всех прочих народов доставляют менее всего стеснения. Их жизненная философия достойна самых цивилизованных наций.

Тот, кто не бывал в Москве, не видел России, а кто знает только жителей Санкт-Петербурга, не имеет представления о русских настоящей России. Обитателей новой столицы почитают здесь за чужеземцев. И еще долго истинной русской столицей останется Москва. У многих московитов Санкт-Петербург вызывает ужас, и при случае они не преминут повторить призыв Катона. Оба сии града суть не только соперники по своей судьбе и расположению. Причины политические и религиозные делают их воистину врагами. Москва держится за прошлое. Это город традиций и воспоминаний, город царей, дщерь Азии, с удивлением видящая себя в Европе. Здесь повсюду обнаруживается именно таковой характер, дающий сему граду истинно неповторимое обличье. За восемь дней я увидел все – храмы, строения, мануфактуры, библиотеки. Впрочем, последние весьма дурно составлены, ибо народ, не желающий перемен, не может любить книги. Что касается общества, оно показалось мне более пристойным и цивилизованным, нежели петербургское. Особливо московские дамы весьма приятны. У них в моде один обычай, который следовало перенять другим странам, – когда чужеземец целует у них руку, они тут же подставляют губы. Невозможно вычислить, сколько прелестных ручек спешил я расцеловать в первую неделю моего там пребывания. За столом блюда подают неловко и в беспорядке, но они многочисленны и изобильны. Это единственный город в свете, где богатые люди держат по-настоящему открытый стол. Нет нужды иметь приглашение, чтобы разделить с хозяином трапезу, достаточно быть лишь знакомым ему. Часто случается, что друг дома приводит с собой нескольких своих приятелей, которых принимают так же, как и всех прочих. Если вы опаздываете, кушанья без промедления подают заново. Не бывало случая, чтобы русский когда-нибудь сказал: «Вы пришли слишком поздно», – он просто не способен на подобную неучтивость. В Москве кушанья приготовляются с утра до ночи. Повара частных домов заняты там не меньше, чем парижские трактирщики, а хозяева столь широко понимают гостеприимство, что почитают себя обязанными всякий раз садиться за стол, хотя сие может продолжаться беспрерывно до самой ночи. Я никогда не обосновался бы в Москве из страха потерять здоровье и остаться с пустым кошельком.

Среди всех народов русские более прочих привержены чревоугодию и суевериям. Их покровитель, святой Николай, удостаивается большего числа поклонов и молитв, нежели все другие святые, вместе взятые. Русский не молится Богу, он поклоняется святому Николаю и обращается к нему с любыми своими нуждами. Его изображения можно видеть повсюду: в столовых, в кухнях и всех прочих местах. Воистину это их семейный Бог. Каждый входящий в дом сначала должен поклониться иконе, а потом уже приветствовать хозяина.

Мне приходилось видеть московитов, которые, взойдя в комнату, где по какой-то невероятной случайности не было святого образа, бежали в соседнюю искать оный. Как и во всех доведенных до крайности религиях, сии обычаи суть пережитки язычества. Верхом нелепости является и то, что, хотя московитский диалект есть чистейший язык татар, богослужение отправляется по-гречески. Прихожане всю жизнь слушают проповеди и бормочут молитвы, не разумея ни единого слова. Перевод же почитался бы кощунством. Это внушает им духовенство, чтобы сохранить власть, которую оно употребляет для своей выгоды.

По возвращении из Москвы в Санкт-Петербург я узнал о бегстве Бомбака и его аресте в Митаве. Бедняга угодил за решетку, и дело приняло дурной оборот, поскольку налицо был случай дезертирства. Тем не менее ему сохранили жизнь и даже чин, но отправили навечно в камчатский гарнизон. Что касается Кревкёра и его любовницы, то они исчезли, но уже с кошельком своего друга у себя в кармане. Узнав о прибытии герцога Карла Курляндского, я сделал ему визит.

Он остановился у г-на Демидова, который, обладая самыми богатыми в России рудниками, построил себе дом из одного железа. Стены, двери, лестницы, крыша, потолки и даже пол – все железное! Он мог не опасаться пожара, и даже в худшем случае дом только обгорел бы.

Герцог Курляндский привез свою любовницу и повсюду искал для нее мужа, но безуспешно. Я представился ей, и она настолько утомила меня своими жалобами, что я дал себе слово никогда более не попадаться ей на глаза.

За время моего пребывания на берегах Невы я имел возможность убедиться, насколько образованные русские или почитающие себя за таковых ценят французские книги. Впрочем, под сим именем почитаются лишь произведения Вольтера, который для московитов представляет всю французскую литературу. Великий писатель посвятил императрице свою «Философию истории», написанную, как он утверждал, нарочито для Екатерины. Уже через месяц после сего в России было напечатано три тысячи экземпляров этого сочинения, распроданных за одну неделю. Каждый знавший по-французски держал книгу в кармане, как молитвенник. Знатные особы только и рассуждали что о Вольтере и клялись его именем. Прочитавшие сие сочинение полагали себя обладателями боговдохновенного знания, почти как сам автор. Эти русские заставили меня вспомнить остроумное изречение одного римского прелата, который говаривал: «Остерегайтесь вступать в спор с человеком, прочитавшим за всю жизнь лишь одну книгу». Следуя его наставлению, я с невозмутимостью наблюдал сей бурный поток восторгов.

Однако пора уже приступить к рассказу о моей встрече с императрицей. Граф Панин, воспитатель наследника, как-то раз спросил меня, уж не собираюсь ли я уехать, не представившись Ее Величеству. Я ответствовал, что опасаюсь быть лишенным такового счастия из-за отсутствия рекомендаций. На это граф указал мне сад, где императрица имеет обыкновение прогуливаться по утрам.

– Но помилуйте, как же мне подойти?

– Можете не беспокоиться этим.

– Да ведь я неизвестен Ее Величеству…

– Ошибаетесь, она видела и уже отличила вас.

– Все равно я никак не осмелюсь подойти к императрице без постороннего содействия.

Граф условился со мной о дне и часе, и в назначенное время я прогуливался, созерцая убранство сада, где по аллеям было расставлено множество статуй самой жалкой работы. Горбатые Аполлоны и тощие Венеры перемежались Амурами, изваянными по образцу гвардейских солдат. Добавьте к сему уморительную путаницу имен мифологии и истории. Помню одну безобразно ухмылявшуюся фигуру с надписью «Гераклит». Старец с длинной бородой назывался Сафо, а старуха – Авиценной. Я перестал хохотать, лишь когда надобно было приблизиться к императрице. Она шла в сопровождении нескольких дам, предшествуемая Орловым. Рядом с нею был граф Панин. После первых комплиментов она спросила мое мнение о саде, на что я лишь повторил свой ответ прусскому королю, интересовавшемуся тем же предметом.

– А надписи, – присовокупил я, – очевидно, помещены для обмана невежд и увеселения тех, кто знаком с историей.

– Все эти имена совершенно ни о чем не говорят. Здесь просто посмеялись над моей бедной теткой. Надеюсь, вы имели возможность увидеть в России вещи не столь комические, как эти статуи.

– Мадам, то, что может вызвать улыбку, ни в коей мере не сравнимо со всем остальным, заслужившим восхищение чужестранцев.

Во время разговора мне удалось упомянуть о короле Пруссии и превознести его. Императрица заставила меня рассказать о всех моих беседах с Фридрихом. Потом речь зашла о предполагавшемся турнире, в коем должны были участвовать самые славные воины Империи. Екатерина спросила, приняты ли подобные празднества в моем отечестве.

– Всенепременно. Тем более что венецианский климат способствует увеселениям сего рода. Хорошие дни у нас столь же обычны, сколь они редки здесь, хотя путешественники находят, что ваш год всегда опаздывает[231].

– Совершенно справедливо, у нас год на одиннадцать дней старее.

– А не полагает ли Ваше Величество, что введение в таком необъятном государстве григорианского календаря было бы достойнейшим новшеством? Ведь Вашему Величеству известно, что он принят всеми странами. Даже Англия в течение последних четырнадцати лет одиннадцать раз упраздняла последние февральские дни, что принесло ее правительству несколько миллионов. Европейские державы с изумлением видят господство старого стиля под эгидой государыни, стоящей во главе церкви, и при наличии Академии наук. Полагают, что Петр Великий, установивший первое января началом года, отменил бы и старый стиль, если бы не почитал себя обязанным следовать примеру Англии…

– Но Петр, – прервала меня императрица, – не был ученым.

– Зато он обладал значительно бóльшим – великим разумом и выдающимся гением. Какое умение вести дела! Какая решительность! Какая смелость! Он преуспел во всех своих начинаниях благодаря уму, позволявшему избегать ошибок, и силе характера, способного бороться со злоупотреблениями.

Я еще не кончил своего панегирика, но Екатерина уже оборотилась ко мне спиной. Подозреваю, что она испытывала тайное неудовольствие от моих похвал ее предшественнику. Обеспокоенный подобным концом аудиенции, я отправился к графу Панину, который уверил меня, что я весьма понравился Ее Величеству и она каждодневно осведомляется обо мне. Он советовал использовать все оказии, чтобы чаще попадаться на глаза императрице. «Несомненно, – добавил он, – Ее Величество вызовет вас, и будет достаточно заявить о желании поступить на службу, чтобы получить место». Не очень хорошо представляя, какое занятие возможно найти в малопривлекательной для меня стране, я был польщен благоприятным мнением, составленным императрицей о моей особе, не говоря уже о драгоценной возможности бывать при дворе. Я широко пользовался сей привилегией и каждое утро неизменно прогуливался по саду Ее Величества. В один прекрасный день мы повстречались там лицом к лицу. Я сейчас расскажу об этой новой беседе, но сначала прошу позволения упомянуть о недолгом путешествии, совершенном мною в окрестностях Петербурга.

Оно было предпринято в связи с большими маневрами пехоты, на которых присутствовал весь двор. Старшие офицеры и придворные дамы заранее наняли квартиры, поэтому было весьма трудно отыскать себе помещение. Самая бедная деревня Западной Европы кажется чудом роскоши в сравнении с русскими селениями. Они являют собой трущобы вперемежку со стойлами для скота, и нечистота там есть наименьшее из неудобств. Посему я решился устроить себе жилище в своей же карете, из коей можно было, не выходя, наблюдать сие любопытное зрелище в любом удобном месте. Празднество продолжалось три дня. Изображалось некое подобие войны, сожгли фейерверки и взорвали форт, что стоило жизни нескольким солдатам – обстоятельство, мало кого обеспокоившее. Я взял с собой Заиру и мог еще раз убедиться, что карета наилучшим образом приспособлена для жизни с любовницей. В своем дорожном дормезе[232] я даже принимал визиты, и все расточали мне комплименты по поводу экипажа и его содержимого. Князь Дубской предложил купить у меня и то и другое. Честолюбие помешало мне уступить карету, а искренняя привязанность моя к Заире оказалась столь велика, чтобы лишить себя обладания ею.

Возвращаюсь теперь к истории моих разговоров с императрицей. Манера ее обращения весьма польстила мне.

– Ваши пожелания, относящиеся к чести России, уже исполнены. С сегодняшнего дня все отправляемые за границу депеши, равно как и публикуемые акты, кои имеют историческое значение, будут помечаться двумя числами одновременно.

– Я уже имел честь заметить Вашему Величеству, что старый стиль отстает от нового на целых одиннадцать дней, и к концу века разница увеличится еще на один. Как быть с ним?

– У меня все предусмотрено. Погрешность составляет одиннадцать дней, что в точности соответствует числу, на которое ежегодно увеличивается эпакта[233]. Ваше равноденствие считается второго марта, а у нас десятого, но здесь не помогут даже астрономы, ибо дата равноденствия отличается на день, два и даже три.

Я был поражен и подумал: «Это же целый астрономический трактат», но все-таки решился возразить:

– Нельзя не восхищаться ученостью Вашего Величества, однако как быть с праздником Нового года?

– Я ожидала сего вопроса. Вы хотите сказать, что его не празднуют во время солнцестояния, как следовало бы. На мой взгляд, подобное возражение несостоятельно. Справедливость и политика вынуждают меня сохранить это небольшое несоответствие. Иначе меня сочтут за еретичку, которая отменяет установления Никейского собора[234].

Не желая, естественно, оспаривать Никейский собор, я ничего не ответил. По мере того как императрица углублялась в рассуждения, мое восхищение первоначально увеличивалось, но через некоторое время я заметил, что она словно декламирует зазубренный урок, и восторгаться стоит лишь ее памятью. Впрочем, она излагала свои мнения, полученные от многих суфлеров, с образцовой скромностью. Капризная от природы, Екатерина положила себе за правило всегда оставаться ровной в обращении. В то время, когда я видел императрицу, она была еще молода, высокого роста, но ее полнота уже приближалась к тучности. В остальном царица выделялась белизной кожи, благородным лицом и простыми манерами. Ее мог счесть красивой лишь тот, для кого несущественны правильность и гармония черт. Я был до крайности тронут добротой Екатерины, которая порождала у всех окружавших ее столь необходимое монархам доверие, коего не смог, вследствие своей суровости, завоевать ее сосед, прусский король. Исследуя жизнь сего государя, восхищаешься его великим мужеством, проявленным во время войн, но без помощи фортуны, немало ему способствовавшей, он никак не смог бы удержаться на троне. Фридрих слишком доверялся случаю. Он являл собой воплощение игрока, столь же азартного, сколь и умелого. Посмотрите теперь на историю Екатерины, и вы увидите, как мало она полагалась на громкие победы, а занималась воплощением преобразований, кои Европа до тех пор почитала неосуществимыми.

Императрица без устали говорила мне про календарь, но это ничем не помогало моим собственным делам. Я решил явиться к ней еще раз, предполагая навести беседу на иные предметы. И вот я в Царском Селе. Заметив меня, она сделала знак приблизиться и сказала:

– Кстати, я забыла спросить: остались ли у вас какие-нибудь возражения против моей реформы?

– Я могу лишь ответить Вашему Величеству, что сам основоположник признавал у себя небольшую ошибку, но ее малость позволяет не вносить никаких поправок в течение восьми или девяти тысяч лет.

– Мои вычисления согласуются с вашими, и папа Григорий Седьмой[235] напрасно упомянул об ошибке – законодатель не должен показывать свои слабости. Смешно подумать: если бы он не упразднил високосный год в конце каждого столетия, через пятьдесят тысяч лет человечество имело бы на год больше, а праздник Нового года приходился бы десять – двенадцать тысяч раз на летние дни! Наследник святого Петра нашел в приверженцах своей церкви уступчивость, которую вряд ли встретил бы здесь среди всеобщего почитания обычаев старины.

– У меня нет ни малейших сомнений, что перед желанием Вашего Величества падают все преграды.

– Я хотела бы разделять ваше мнение, но представьте сокрушение моего духовенства, если бы я убрала из календаря сотню святых, имена коих приходятся на последние одиннадцать дней. Другое дело у вас, католиков, когда каждый день посвящен только одному святому вместо наших десяти – двенадцати. А кроме того, заметьте, самые древние государства упорно придерживаются своих первоначальных установлений. И я отнюдь не осуждаю обычай вашей страны праздновать начало года первого марта – это лишь указывает на ее древность. Говорят, будто у вас не принято разделять двадцать четыре часа на две части?

– Да, день у нас считают от начала ночи.

– Какая странность! Мне бы это показалось до крайности неудобным.

– Да позволит мне Ваше Величество считать сей обычай предпочтительнее вашего. Нам нет надобности палить из пушки, дабы оповещать о закате солнца.

После сей ученой беседы она поговорила со мной еще о других венецианских обычаях, в том числе об азартных играх и лотерее.

– Мне предлагали учредить лотерею в моем государстве. Я согласилась, но лишь при условии, чтобы ставка не была выше одного рубля и не разоряла тем самым бедняков, кои, не понимая хитростей игры, могут понапрасну обольститься легкостью выигрыша.

Таков был последний разговор, которым удостоила меня великая Екатерина.

Если мои записки хоть немного заинтересуют читателя, он, несомненно, пожелает узнать, каким образом избавился я от Заиры, начинавшей уже утомлять меня.

История сего расставания, которое не повлекло никакой трагической сцены, как можно было того опасаться, получила свое начало в том происшествии, о каковом я намереваюсь теперь рассказать.

Нетрудно догадаться, что Заира могла лишиться моей привязанности лишь из-за появления другой женщины. Вот как это случилось.

Однажды в Санкт-Петербурге я отправился во Французскую комедию и, сидя один в большой ложе, скучал от всего происходившего на сцене. Вдруг заметил я в одной из задних лож необыкновенно красивую даму, рядом с которой никого не было. Оказия показалась мне соблазнительной, я вошел в ложу и заговорил. Мы стали рассуждать о пьесе и игре актеров, беседа сделалась оживленной, причем дама безупречно говорила по-французски – явление чрезвычайно редкое среди русских, и на мое о том замечание было сказано:

– Я парижанка, и меня знают под именем Вальвиль.

– Пока мне не приходилось еще рукоплескать вам на сцене.

– Оно и неудивительно, я здесь не более месяца и выступала лишь один раз в «Любовной страсти».

– Как Агнесса?

– Нет, в роли субретки.

– Почему же только один раз?

– Я имела несчастье не понравиться императрице.

– У нее трудный нрав, и она часто несправедлива.

– Хоть я и ангажирована на весь год, но вряд ли дождусь даже конца месяца, чтобы получить свои сто рублей. Из-за этого вынужденного безделья я забываю свое ремесло, еще не овладев им до конца.

– Но неужели при таких глазах вы не нашли какого-нибудь придворного кавалера, который поддержал бы вас?

– Ни одного.

– И у вас нет возлюбленного?

– Нет.

– В это невозможно поверить.

Я решил ковать железо, пока оно не остыло, и на следующий день отправил девице галантную записку такого содержания:

«Мне очень хотелось бы составить более близкое с Вами знакомство, а посему прошу благосклонного разрешения приехать к Вам запросто отужинать. Не знаю, насколько Вы расположены разделить истинную страсть, возбудившуюся во мне, но, ежели не благоволите пролить бальзам на мои страдания, я буду обречен претерпевать ужасные муки.

Рассчитывая через несколько дней отправиться в Варшаву, я могу предложить Вам место в моем дормезе, за которое Вы заплатите лишь скукой от моего общества. Кроме того, у меня есть способы востребовать для Вас паспорт. Моему слуге приказано дожидаться Вашего ответа, который, как я надеюсь, будет вполне благоприятен».

Через недолгое время принесли согласие принять меня к ужину, сопровождавшееся объяснениями, что постараются смягчить мои муки. Принято было и предложение ехать вдвоем. В назначенный час я пришел к Вальвиль и застал ее одну. Она приняла меня как старого знакомца, и вначале разговор шел о нашем предполагаемом путешествии.

– Но как вам удастся получить для меня позволение выехать из Санкт-Петербурга?

– В этом нет ничего невозможного. Все очень просто.

С этими словами я подошел к столу и взялся за перо.

– Кому вы хотите писать?

– Императрице, – ответил я и написал:

«Умоляю Ваше Величество принять во внимание, что, пребывая здесь в праздности, я забуду свое ремесло актрисы быстрее, чем обучилась ему, и щедрость Вашего Величества окажется для меня скорее губительна, нежели полезна. Если же мне будет дозволено уехать сейчас, я навсегда сохраню глубочайшие чувства признательности за безграничную доброту Вашего Величества».

– Вы хотите, чтобы я подписала это?

– А почему бы нет?

– Но тогда могут подумать, что я отказываюсь от дорожных денег.

– Я сочту себя последним из людей, если вы не получите, кроме дорожных, еще и годовое жалованье.

– Но не слишком ли просить и то и другое?

– Ничуть. Императрица согласится, я знаю ее.

– Вы проницательнее меня. Хорошо, я подпишу.

После основательного ужина, достойного комедиантки и гурмана, Вальвиль без дальнейших церемоний преподнесла мне и другое ожидавшееся угощение.

Я нашел в ней качества и манеры истинной парижанки, которая, обладая красотой и некоторым воспитанием, почитает себя за падшую женщину, если ей приходится отдаваться нескольким мужчинам сразу. Я разгадал ее жизнь еще до того, как она сама рассказала о ней. В Россию ее отправил Клэриваль. Он занимался набором актрис для петербургского двора и убедил Вальвиль, что она рождена для сцены и сделает блестящую карьеру на берегах Невы. Мы легко даем убедить себя во всем, что нам приятно, и вот контракт подписан – рискованное предприятие для молодой особы, никогда не поднимавшейся на подмостки. Оно грозило падением, что и не замедлило случиться. После сего, вспомнив про сумасбродства Заиры, я послал к ней моего кучера сказать, что уехал в Кронштадт и останусь там на ночь. По моим понятиям, для сей бедной девицы это была чистая отставка, ибо, сделавшись постоянным возлюбленным Вальвиль, не мог я уже держать у себя мою маленькую татарку.

Положив прошение на бумагу, я решил поехать к Заире, но сначала надобно было рассказать новой моей возлюбленной историю той, которую предстояло мне покинуть. Дамы всегда любопытствуют таковыми рассказами. Она вполне одобрила то, как я произвел сей выбор, и неудивительно, ведь такая женщина, как Вальвиль, способна испытывать лишь влечение животной страсти и ничего не разумеет в истинной любви. Все для таких каприз и фантазия, и они не способны более чем на снисходительную уступчивость. Поэтому с ними столь же легко расставаться, сколь и начинать сызнова.

Когда я возвратился, Заира ждала меня печальная, но, вопреки моему ожиданию, не рассерженная, без слез и рыданий. Ее спокойствие смутило меня и, как ни странно, огорчило. С чего бы это? По правде говоря, мне и самому сие непонятно. Может быть, я все еще сохранял к ней привязанность, но не мог взять ее в чужие края. Она понимала это и смирилась с таковой судьбой, догадываясь, что ей придется перейти к кому-то другому. Я, со своей стороны, уже принял на сей счет решение: один из соседей, мой соотечественник архитектор Ринальди, был сильно увлечен малюткой. Он часто повторял мне, что, если я уступлю ему Заиру, заплатит вдвое больше, чем она мне стоила. Я же неизменно отвечал, что отдам ее лишь тому, кто будет ей приятен, а все деньги получит она сама. Хотя этот бедняга Ринальди в свои семьдесят два года уже не мог никому нравиться, он все-таки питал надежды. Я позволил ему поговорить с Заирой о своей любви, что он и сделал, употребляя выспренние слова и со слезами на глазах. Поначалу малютка отвергла его, но в конце концов, зная о моем на то согласии, она объявила ему, что, поскольку я ее хозяин и не чувствуя ни склонности, ни отвращения к кому бы то ни было, она поступит по моей воле. В этот день Ринальди чуть не умер от радости – семидесятилетним старикам и таковые признания должно почитать за истинное счастие. После сего я спросил у Заиры, сможет ли она ужиться с этим добряком, но тут как раз принесли записку от Вальвиль, которая просила меня прийти, чтобы сообщить мне нечто важное.

– Идите пока по своим делам, а когда вернетесь, получите мой ответ.

Вальвиль я нашел вне себя от восторга: она поджидала императрицу возле церкви и подала свое прошение. Императрица, тут же на ходу прочтя его, сделала ей знак подождать. Через несколько минут прошение вернули с надписью: «Господину кабинетскому секретарю Елагину». Это означало приказ сему чиновнику выдать актрисе годовое жалованье, сто дукатов на прогоны и паспорт. Она должна была получить все это через две недели, так как русская полиция выдает иностранцам паспорта лишь по истечении сего срока со дня запроса. Вальвиль выказала мне самые живейшие знаки своей признательности, и мы назначили день отъезда. Я тут же послал уведомление об этом в городскую газету – таков здесь обычай для знатных особ.

Я обещал Заире быстро возвратиться и посему, любопытствуя, кроме того, знать ее решение, поехал к ней ужинать. Она спросила, отдаст ли мне Ринальди, получив ее, те сто рублей, которые я заплатил за нее отцу.

– Конечно, моя милая.

– Но теперь ведь я стою дороже. Во-первых, ты мне оставляешь все подарки, и потом, я научилась говорить по-итальянски.

– Совершенно справедливо, и, чтобы не говорили, будто я из корысти уступил тебя, я намерен подарить тебе и эти сто рублей.

– Ежели так, почему бы не вернуть меня к отцу? Это было бы великодушнее и благороднее.

– Конечно, но как быть с Ринальди? Сей несчастный добряк обожает тебя.

– Ну так пусть он обращается к моим родителям и договаривается о цене… Или ты хочешь, чтобы он подешевле купил меня?

– Напротив, я был бы только рад оказаться полезным твоему семейству. А Ринальди, ко всему прочему, еще и очень богат.

– Значит, нет более никаких препятствий. Я всегда буду помнить твою доброту. Поцелуй меня, и давай спать.

Это была наша последняя ночь. Назавтра мне предстояло отвезти Заиру в Катериненгоф. Такова история моего расставания с маленькой московиткой. Если я жил в Санкт-Петербурге добропорядочно и степенно, то я обязан сим одной только ей. Зиновьев советовал увезти Заиру с собой, но меня пугало будущее, ибо любил я ее чрезвычайно и она стала бы делать со мной все, что ей угодно. Я не переставал поздравлять себя за связь с Вальвиль, понимая, что склонность моя к любовным делам могла бы слишком далеко завести меня.

Все утро Заира укладывала свои вещи. Она и плакала, и смеялась, и пела сразу. Я же был потрясен, и слезы текли у меня вопреки всем усилиям. Читатель знает, как мне всегда тяжело расставаться с любовницей, даже если я заимел уже другую. Получается так, что верность перемешивается с изменой. Когда я привез малютку к родителям, все семейство пало передо мной ниц в знак глубокого почитания. А после того как Заира рассказала им о заключенной сделке, они осыпали меня благодарностями и благословениями. Я сообщил обо всем Ринальди, который одобрил мои предложения. Он легко договорился с отцом, и дочь уже не сопротивлялась. Перед своим отъездом я узнал, что Заира ринальдизировалась. Бедное дитя! Старый толстосум составил ее счастие, но через несколько лет она похоронила его.

Итак, Вальвиль сделалась единственной моей приятельницей. Все было готово для нашего путешествия, я даже взял к себе на службу одного армянского торговца, оказавшегося изрядным поваром, который ссудил мне сотню дукатов. Мы предполагали ехать, не останавливаясь, до Риги, поэтому я велел положить в карету матрас, и получилась в некотором роде дорожная постель, на коей можно было возлежать со всеми удобствами. Моя актриса нашла сей способ путешествовать до крайности комическим. У меня в карете оказались припасены лучшие вина, самая деликатесная пища и аппетитная женщина – Комус, Момус и Венус[236] одновременно, и сие путешествие было непрестанным услаждением всех чувств.

До Риги мы ехали целых восемь дней – столь повредились дороги из-за обильного дождя. Я уже не застал в городе герцога Карла Курляндского. А через четыре дня мы въехали в Кёнигсберг. Здесь я простился с Вальвиль, которую ожидали в Берлине, оставив ей моего армянина, коему она выплатила сто дукатов. Мы расстались наилучшими друзьями, как люди, постигшие искусство жить. В этом и заключается прелесть подобных связей – поскольку не все принесено в жертву любви, ни та ни другая сторона не чувствует себя уязвленной, и в душе остается лишь искренняя и нежная дружественность.

Мой решительный тон быстро убедил юную девицу в серьезности предложения. Сам же я испытывал некоторое удивление, потому что, если сказать правду, у меня не было сначала подобных намерений и все говорилось лишь для развлечения. Желая уговорить прекрасную незнакомку, я кончил тем, что убедил самого себя, будто серьезно увлечен. Без лишней самоуверенности можно было считать мои дела довольно успешными – я с удовлетворением заметил ее задумчивый и меланхолический вид и то, как она время от времени, словно невзначай, посматривает на меня. Не зная, конечно, всех ее мыслей, я тем не менее мог сделать заключение, и оно было в мою пользу. Я говорил себе: «Вот молодая девица, которую я могу ввести в большой свет, где она будет выступать с истинным достоинством». И уже не сомневался ни в ее уме, ни в ее чувствах. Переполненный сими прекрасными надеждами, я вынул из кармана два дуката и предложил ей в виде аванса за первый месяц. Она приняла их с очаровательной застенчивостью. Это было, как говорят французы, началом конца.

Тем временем меня пригласили к баронессе, которая настаивала, чтобы я был у нее завтра к обеду. Мой отказ весьма огорчил ее. Выходя, я уже не увидел в передней мою девицу. Мысли мои переменялись столь быстро, что на следующее утро в пять часов, когда надо было садиться в карету, я даже не вспомнил о ней. Мы не сделали и ста шагов, как кучер неожиданно остановился, ему бросили пакет, который он положил на империал[237], слуга отодвинул портьеру, и рядом со мной оказалась женщина. Это была моя вчерашняя незнакомка. В дороге она призналась, что разыграла сие маленькое представление, так как не хотела пересудов у меня в гостинице, где не преминули бы заметить, что я увез девушку, соблазнив ее.

– Может быть, вам даже помешали бы поехать вместе со мной?

– О, совсем нет, я боялась не этого. Хуже всего разговоры прислуги. Вообще-то, я никогда не решилась бы последовать за вами, если бы не те два дуката, которые я имела несчастье принять от вас. Мне не хотелось, чтобы вы сочли меня обманщицей.

И вот я наедине с молодой девицей, которая, бедный ангел, упала ко мне, старому черту, прямо с неба и доверилась моему покровительству. По всей очевидности, благой гений направлял ее, ибо я не мог сделать ей ничего, кроме добра. По поводу ее отношения ко мне я, хотя и имел уже позади более сорока лет, относил все за счет чувств, совершенно забывая, что тот аккредитив, который все мы носим на лице, давно у меня уже просрочен.

Мне не понадобилось много времени, дабы увериться, что прелестная незнакомка, приняв мое предложение, решилась подчиниться всем моим требованиям. Но это было не то, к чему я стремился. Я всегда желал одного – быть любимым, но после Заиры уже стал забывать, что это такое. Комедиантка Вальвиль явилась всего лишь капризом. В Варшаве – ни одной любовной истории. Спутницу мою звали Матон. Она очень хорошо говорила по-французски. На вопрос, так же ли хорошо она пишет, мне было показано письмо, написанное ее рукой и свидетельствовавшее о блестящем образовании. Она рассказала, что уехала из Бреслау, никого не упредив, даже свою тетку, которая, впрочем, вряд ли захочет снова увидеть ее.

– А ваши вещи?

– Они не стоят даже того, чтобы укладывать их.

– Ну а этот сверток?

– Здесь рубашка, пара чулок, два платка и шесть платьев.

– Но что скажет ваш возлюбленный?

– Ничего, потому что я свободна.

– И всегда были свободны?

– Не скрою, у меня было двое возлюбленных. Первый – настоящее чудовище, совратил и бросил меня. Другой – честный юноша, лейтенант, но без гроша. Уже год, как он служит в штеттинском гарнизоне.

Вряд ли можно было придумать что-нибудь проще сей истории, рассказанной с истинным простодушием, словно моя новая знакомая говорила мне: «Я связала себя с вами в единственной надежде улучшить свое положение». Но самолюбие ослепляло меня, и я имел глупость видеть признаки чувства там, где был лишь расчет. В двадцать лет никогда не выезжавшая из Бреслау мадемуазель Матон испытывала естественное желание повидать мир, путешествуя на мой счет. Но для меня красивая женщина и любовь – это все. Я решил ничего не требовать, пока не увижу, что ее желания сходятся с моими.

Под вечер мы приехали на почтовую станцию и решили провести там ночь. Я заказал ужин. Матон, умиравшая от голода, ела с аппетитом и неумеренно для не привыкшей к вину девице пила. Видя, что она уже валится под стол, я отправил ее в постель. Она лепетала благодарности и извинения и безуспешно боролась со сном. Я узнал, что предыдущую ночь она не сомкнула глаз, а два последних дня сидела на хлебе и воде. С превеликим трудом она забралась на кровать и разделась только благодаря моей помощи. Я устроился рядом и проснулся лишь в пять часов утра. Матон все еще спала. Я быстро разбудил ее, она сразу встала и робко спросила, не хочу ли я поцеловать ее, после чего получила вместо одного поцелуя два. Затем мы продолжили наше путешествие в Дрезден.

По прибытии в сей город я прежде всего поспешил к моей матушке. Ее не было в столице, но я застал своего брата Джованни и его жену-римлянку Терезу Роландо. После обеда я отправился в Итальянскую оперу, где в гостиной шла игра, но соблюдал осторожность, не желая рисковать своими средствами, поскольку у меня было самое большее восемьсот дукатов, которые следовало сохранить на возможно долгое время.

Красота Матон и обстоятельства путешествия ускорили развязку.

На следующее утро мы уже были лучшими в мире друзьями. Я провел весь день в заботах о ней: надобно было купить рубашки, шляпы, юбки, туфли и еще тысячу прочих предметов. Когда ко мне приходили с визитами, я отсылал ее в другую комнату, а уходя сам, не велел никого принимать. Иногда я вывозил ее на прогулку за город, и только в это время она имела возможность разговаривать с теми, кто подходил к нам.

Сии довольно тщательные с моей стороны предосторожности заинтриговали целую толпу молодых офицеров и в особенности одного, графа Беллегарда, который льстил себя надеждой взять крепость с первого приступа. Этот молодой и богатый красавец явился ко мне как раз в ту минуту, когда мы садились за стол, и я принял его без всякого удовольствия. Он попросил позволения присоединиться к нам, на что я никак не мог ответить отказом. Беллегард хотя и держался в границах пристойной беседы, но время от времени позволял себе солдатские шутки. Матон в этих случаях отвечала сдержанной улыбкой, сохраняя достоинство. После обеда я имел обыкновение отдыхать и потому без церемоний просил графа оставить нас.

– А мадемуазель разделяет вашу сиесту?[238] – спросил он, улыбаясь.

После моего утвердительного ответа граф взял перчатки и шпагу и пригласил нас к обеду на следующий день. Я ответил, что еще не вывожу в свет свою возлюбленную, но, если он согласен довольствоваться незатейливыми кушаньями, всегда буду рад принять его, а он сможет побыть в обществе Матон. Граф не нашелся что ответить, сделал серьезный вид и холодно удалился. О нем не было слышно целых восемь дней.

Матушка моя возвратилась из деревни, и я отправился повидать ее. Она занимала третий этаж соседнего дома, и из ее окон можно было видеть все, что делается в моей комнате. Вообразите мое удивление, когда я заметил, как Матон, стоя у окна, переговаривается с Беллегардом, оказавшимся в комнате, расположенной рядом с моим апартаментом. Сие открытие развеселило меня, поскольку сам я оставался незамеченным. Однако, не желая быть обманутым, решился я действовать без промедления. Когда за обедом у нас разговор зашел о графе, я небрежно заметил:

– Мне кажется, господин Беллегард влюблен в тебя.

– Ба! Вы прекрасно знаете, что молодые офицеры волочатся за всеми девицами подряд – таков уж у них обычай. Вот и граф увлечен мною не более, чем любой другой.

– Неужели! Но разве он не был здесь сегодня утром?

– Он! Каким образом? Неужели вы думаете, что я приняла бы его?

– Значит, ты не видела, как он после парада прогуливался под окнами?

– Честное слово, нет.

Для меня этого было вполне достаточно. Матон беззастенчиво лгала, и не оставалось никаких сомнений, что я окажусь в дураках, если не опережу ее. Я не настаивал и, пребывая в прекрасном расположении духа, даже немного приласкал обманщицу. Потом я отправился в театр, и в картах фортуна все время мне благоприятствовала. К концу второго акта я удалился. Встретив у своих дверей слугу, я спросил его:

– Есть ли на первом этаже другие комнаты, кроме моих?

– Да, сударь, еще две.

– Скажите вашей хозяйке, что они мне тоже нужны.

– Невозможно, сударь, со вчерашнего дня они заняты.

– Кем же?

– Одним швейцарским офицером.

Г-н Беллегард был швейцарцем. Я начал с того, что внимательно осмотрел свои комнаты. Не было ничего более легкого, чем перебраться из соседнего окна на мой балкон. Кроме того, комнаты Матон и офицера соединялись запертой лишь на задвижку дверью. Возвратившись, я увидел девицу сидящей у окна. После нескольких малозначительных замечаний я сказал:

– Какой здесь свежий воздух! А у меня можно задохнуться. Не поменяться ли нам комнатами?

Она ничего не ответила.

– Значит, ты не хочешь сделать мне эту любезность, моя дорогая?

Опять молчание.

– Если ты так держишься за эту комнату…

– Вы же прекрасно знаете, кто здесь хозяин.

– В таком случае я лягу тут.

– Сегодня?

– Да, сегодня.

– Как вам угодно. Надеюсь, вы не будете возражать, если я приду сюда утром со своей работой.

По этому ответу я понял, что хитрость Матон не уступает моей, и с той минуты почувствовал к ней бесконечное презрение. Я сразу же велел перенести мою кровать в ее комнату и поставил свое бюро напротив окна. Матон исподтишка наблюдала за всеми этими перемещениями, но плохие для себя новости встретила с добродушием и к ужину не лишилась аппетита. Хорошее вино всегда веселило ее, и, перед тем как ложиться, она попросила позволения разделить со мной постель. Я не возражал. Мне был явственно слышен голос Беллегарда и его приятелей, и я полагал, что стану свидетелем, как сосед будет пытаться проникнуть ко мне. Однако все оставалось спокойным. Впоследствии я узнал, что любовника предупредили (неизвестно кто и каким образом) о происшедших у его прелестницы переменах.

На следующее утро я проснулся с ужасной головной болью и целый день не выходил из комнаты. Мое нездоровье не проходило, и я позвал врача, который пустил мне кровь – напрасный труд, болезнь моя только ухудшилась. Матушка, всегда нежно любившая меня, сразу же пришла, весьма обеспокоенная. Так как кровопускание не принесло никакого облегчения, я принял лекарство, но и оно подействовало ничуть не лучше. На третий день некоторые признаки ясно показали мне, что я стал жертвой галантной болезни. Итак, мадемуазель Матон обманула меня по всем статьям. Никакая другая женщина не могла быть причиной сего, поскольку со времени возвращения из Польши я не имел дела ни с кем, кроме нее. Я провел весьма беспокойную ночь, но зато придумал план отмщения. Гнев – дурной советчик, он требовал самых жестоких средств, но, к счастью, здравый смысл одержал верх, и в качестве наказания я решил лишь прогнать это недостойное существо. Едва взошло солнце, как я подошел к ее постели и стал трясти спящую, приговаривая:

– Несчастная, ты должна все мне рассказать!

Она залилась слезами и воскликнула:

– Боже мой, что с вами? Почему вы так рассердились?

– Ты ведешь себя как подлая тварь!

– Простите меня, сударь, клянусь вам, это никогда больше не повторится. К тому же такой пустяк…

– Так ты называешь это пустяком!

– Но ведь тот маленький золотой крестик был вам совсем не нужен…

– Что ты говоришь о золотом крестике?

– Я его спрятала…

– Так, значит, ты еще и воровка? Хорошее дело! Но сейчас речь о другом.

– Честное слово, я ни в чем больше не виновата.

– Ты похитила у меня самое бесценное сокровище.

– О чем вы говорите?

– Мое здоровье, несчастная! Ты отравила меня. Поднимайся сейчас же, складывай свои пожитки и вон отсюда!

Она снова принялась плакать, но уже не пыталась оправдаться.

– Боже мой, что я буду делать без вас?

– Мне это безразлично. Возьми пятьдесят экю, и чтобы больше я тебя не видел. Ты напишешь мне расписку за эти деньги с указанием причин твоего ухода. Я не хочу разговоров, будто бросил тебя, воспользовавшись девической неопытностью.

Она подчинилась, не говоря ни слова, но перед самым уходом рыдания возобновились. Она бросилась на колени, и я был вынужден вывести ее. Оказавшись в подобном положении, я не имел ни малейшего желания оставаться в гостинице и через два дня снял весь первый этаж в доме, где жила моя матушка. Глупое упрямство Матон, хотевшей скрыть все равно проявившуюся бы рано или поздно болезнь, настолько ухудшило мое состояние, что, если бы признаки проявились на восемь дней позднее, это стоило бы мне жизни. Меня лечили так же плохо, как раньше в Аугсбурге и Везеле, если читатель помнит об этом. Многие не давали мне прохода своим любопытством о моей принцессе, но я коротко отвечал им, что она обманула меня и была прогнана. Через несколько дней мой брат Джованни пришел ко мне и сказал со смехом:

– Граф Беллегард и четверо его приятелей заболели, как и ты.

– По заслугам, нечего было отираться возле нее.

– Хитрец, тебе хотелось сохранить красотку для одного себя.

– Однако они не очень-то проницательны, если не догадались, почему я прогнал эту проклятую гризетку[239].

– Как они могли знать? Весь город думает, что ты в совершенном здравии.

– Что ж, теперь ты можешь утешить их, рассказав о моей болезни. Но я никогда не дошел бы до такой глупости, как они, чтобы самому без всякой нужды объявлять об этом всему свету.

Вылечившись, я отправился посмотреть знаменитую лейпцигскую ярмарку. Благоволение фортуны в фараоне и бириби доставило мне в Дрездене четыреста дукатов, и я отправился с аккредитивом на три тысячи экю к банкиру Гофману.

Со мной вместе ехал весьма интересный старик, управляющий саксонскими рудниками. Он рассказал мне одну историю, незначительную саму по себе, но примечательную тем, что она навсегда останется тайной для русских. Оказывается, императрица Екатерина, которую все считали брюнеткой, на самом деле имела светлые волосы. Когда она была еще ребенком, этот человек каждый день видел ее в Штеттине. С тринадцати лет ее причесывали свинцовыми гребнями, потому что она была обещана Петру III, а в России всегда хотят, чтобы принцессы императорской крови были брюнетками, так как светлые волосы весьма распространены по всему государству.

В последний день ярмарки, как раз когда я садился обедать, у меня в столовой неожиданно появилась отменно красивая женщина – это была Кастельбажак.

– Вы здесь, моя прекрасная дама!

– Увы! Я приехала две недели назад.

– И собрались ко мне только сегодня!

– Мы нарочно избегали встреч с вами.

– Кто это «мы»?

– Шверин тоже здесь.

– Значит, бедняга в Лейпциге?

– Да, и сидит в тюрьме.

– Что же он натворил?

– Подал фальшивый вексель. Несчастный, что с ним будет? Он мог бежать, но не захотел, решившись лучше отправиться на эшафот.

– И вы не расставались с ним целых три года, с того времени, как я видел вас в Англии?

– О мой дорогой Казанова, пожалейте нас, не вспоминайте прошлое, спасите от бесславной смерти человека, который позорит свое имя. А ведь речь идет о каких-то жалких трехстах экю.

– Для Шверина я не сделаю ничего. Этот негодяй чуть было не отправил меня на виселицу своими фальшивыми банковскими билетами.

– Но неужели и моя судьба безразлична вам?

– Вы – другое дело, и, если пожелаете ехать со мной в Дрезден, я дам вам триста экю, как только правосудие разделается с этим мошенником. Для меня всегда оставалось загадкой, почему столь привлекательная и красивая женщина связала себя с подлецом, у которого нет ни ума, ни таланта, ни даже пристойных манер, а вместо состояния – один лишь княжеский титул.

– Я никогда не любила его и жила с ним вопреки самой себе, не умея проявить достаточной твердости перед его слабостью и слезами.

Ее рыдания возобновились с новой силой, потому что женщины приходят в наибольшее расстройство чувств, когда сами рассказывают о своих несчастьях. В двадцать шесть лет она сделалась женой аптекаря из Монпелье, у которого ее и похитил Кастельбажак. В Лондоне она не могла прельстить меня – я уже попался в сети другой сирены. Но теперь ничто не связывало мою свободу, и я согласился удовлетворить все ее желания. Прислуживающий мне человек был свидетелем сей сцены, которая вызвала в нем живое любопытство. Когда он увидел счастливую развязку, то по собственному побуждению подал для дамы прибор и отправился приготовить в моей комнате новую постель, что немало меня позабавило. Бедная Кастельбажак не заставила уговаривать себя, поскольку пребывание в Лейпциге сделалось для нее совершенно непереносимым. Не говоря уж о долгах, все ее вещи попали к хозяину гостиницы, где она остановилась. Кредитор трехсот экю также стремился наложить руки на платья несчастной женщины, однако она сказала мне, что, если успокоить хозяина, можно получить все обратно. В этот же день она переехала ко мне. Когда мы собирались устроиться в постели, моя прелестница произнесла с печалью в голосе:

– Мой дорогой Казанова, я должна сделать вам одно признание.

– Что еще, моя милая?

– Я чувствую, что вы потребуете за свои благодеяния вознаграждение, которое я охотно доставила бы вам, будь только оно возможно.

– Я согласен подождать до завтра.

– Завтра ничего не изменится.

И она принялась плакать. Однако же я с настойчивостью требовал объяснений, и тогда несчастная подняла юбку и продемонстрировала еще одно очевидное доказательство подлости Шверина. Не сдержав жеста разочарования, я спокойно сказал ей:

– Ложитесь спать, мадам. Мне жаль вас, вы достойны лучшей участи.

То расположение чувств, в коем я находился, легко могло заставить меня рискнуть собственным здоровьем, и поэтому после зрелого рассуждения я был благодарен ей за предупреждение, избавившее, может быть, меня от неизлечимого отвращения к усладам любви. Это была не какая-нибудь Матон, обманывавшая и до, и после знакомства, а истинно порядочная женщина, украшенная качествами, вполне противоположными ее неустройствам, и одаренная превыше всего отзывчивым сердцем – самым гибельным даром изо всех получаемых нами от Провидения. Именно оно и служило причиной страданий несчастной Кастельбажак.

Я нашел средство вызволить ее вещи из гостиницы, заплатив хозяину шестьдесят экю. Она не знала, как изъявить свою благодарность, и старалась показать, сколь тяжела для нее невозможность проявить всю полноту чувств, чего она желала не менее страстно, чем я сам. Оно и понятно – добропорядочная женщина всегда будет считать себя обязанной тому, кто помог ей, и готова без всяких условий полностью отдаться своему благодетелю. Мы узнали о судьбе Шверина от обманутого им банкира. Сей последний отправил нарочного в Берлин, дабы узнать, не будет ли король против того, чтобы предать фальшивомонетчика всей строгости законов.

– Это смертный приговор несчастному! – воскликнула Кастельбажак. – Теперь он пропал. Король заплатит за него, но посадит до конца жизни в Шпандау.

– Он должен был попасть туда еще четыре года назад, – возразил я. – Нам с вами, моя милая, будет от сего только лучше, да и ему самому тоже.

Мое появление в Дрездене со своим новым завоеванием вызвало немалое удивление среди тамошнего общества. Мадам являла собой решительную противоположность по сравнению с Матон, и все наперебой поздравляли меня. Кроме достоинства и обходительности светской женщины, Кастельбажак обладала очаровательным нравом, и я не колебался представить ее матушке и всем своим знакомым под именем графини де Блазэн.

Однако же мне нельзя было долго оставаться в Дрездене, поскольку все мое состояние ограничивалось четырьмястами экю. В картах фортуна обернулась против меня, и после поездки в Лейпциг я остался без трехсот дукатов, но, конечно, не надоедал моей красавице подобными пустяками. Соответственно своим принципам я никогда не посвящаю женщин в денежные затруднения. Мы направились в Вену и, сделав непродолжительную остановку в Праге, прибыли в столицу австрийской державы на восьмой день после отъезда из Дрездена, как раз в канун Рождества, и остановились в «Красном быке». Мадемуазель Блазэн, а уже не графиня де Блазэн, записалась как модистка и заняла комнату по соседству с моей. И вот на следующий день, когда мы мирно завтракали вдвоем, явились какие-то две личности.

– Кто вы такая? – обратился к моей спутнице один из них.

– Модистка.

– Ваше имя?

– Блазэн.

– А кто этот господин? – спросил второй, указывая на меня.

– Почему бы вам не узнать это у него самого?

Тогда незваные гости, не справившись ни о моем имени, ни о моем положении, неучтивым тоном спросили:

– Что вы делаете в Вене?

– Вы же видите – пью кофе с молоком.

– Мадам, этот господин не ваш муж, и вам придется покинуть город в двадцать четыре часа.

– Это мой друг, и мы уедем, когда нам заблагорассудится, а если и уступим, то одной лишь силе.

– Как угодно. Но нам прекрасно известно, что господин живет в другой комнате.

– Совершенно справедливо. И что из этого?

– А то, что я должен осмотреть вашу комнату, сударь.

С этими словами полицейский вышел. Я последовал за ним и застал его как раз в ту минуту, когда он рылся в моей кровати.

– Вы не спали здесь этой ночью, сударь.

– Почему сие так заботит вас?

– Все ясно, постель не разобрана.

– Не суйте нос в чужие дела.

Реплика моя была неуместна, этот человек исполнял лишь свои обязанности – он и его товарищи были полицейскими сыщиками. Как только они ушли, еще раз предупредив нас, что мы должны выехать в двадцать четыре часа, я сказал моей красавице:

– Одевайтесь и поезжайте к французскому послу. Надобно известить его обо всем происшедшем. Сохраните имя Блазэн и добавьте только, что возвращаетесь во Францию.

Через час она вернулась почти успокоенная. Венская полиция крайне подозрительна и отличается образцовой нравственностью. В ее обязанности входит наблюдение за нравами, особливо в отношении иностранцев. Не дозволяется ложиться в постель с женщиной без предъявления брачного свидетельства и паспорта. В наше дело вмешался и хозяин гостиницы, вернее, его вынудила к этому полиция. Он предложил моей спутнице выбрать комнату, которая не сообщалась бы с моей.

Невзирая на слежку и даже скорее благодаря ей, я провел с Блазэн подряд четыре ночи. Страсбургский дилижанс отправлялся 30 декабря, и я взял в нем место для моей красавицы. У меня было намерение снабдить ее на дорогу пятьюдесятью луидорами, но она приняла только тридцать. Из Страсбурга я получил от нее письмо, после которого совершенно ничего не знал о ней до нашей встречи в Монпелье.

В первый день нового года я сменил квартиру и отправился с рекомендательными письмами, которые были адресованы графине Штаркенберг и мадам де Сальмор, воспитательнице юной великой герцогини. В Вене я встретил Кальсабиги-старшего, состоявшего при первом министре г-не Каунице. Кроме того, я видел там моего знаменитого соотечественника Метастазио и г-на де Лаперуза – молодого офицера французского флота. Все мои вечера были посвящены опере, где танцевал Вестрис, и моему другу Кампиони, который собирался отправиться в Лондон, чтобы занять пост директора Ковент-Гарденского балета.

Однажды вечером, когда мы сидели за превосходным рейнским вином, в комнате появилась юная девица и с непринужденным видом подошла ко мне – малютка, видимо, хорошо понимала, что на лице у нее запечатлена рекомендация для самого сурового мужчины. На один очень простой вопрос она ответила латинскими стихами, означавшими просьбу о милостыне. Кроме того, на том же языке она сказала, что в прихожей ее ждет мать, которая может войти по первому моему желанию.

– Если я хочу составить знакомство, то уж никак не с твоей матерью, – заметил я латинской прозой.

На это она отвечала мне четырьмя стихами, которые совершенно не относились к нашему разговору, из чего я заключил, что во всем этом параде латыни она не понимала ни единого слова. Рассмеявшись, я решил объясниться с ней на ее родном языке – она оказалась итальянкой из Венеции, что также подтолкнуло мое любопытство. На один из вопросов она ответила (однако же опять на латыни), что зеленый плод лучше зрелого.

Чувства мои воспламенились. Кампиони заметил это и оставил нас наедине. Малютка принялась в подробностях объяснять мне, каким образом и почему отец ее оказался в Вене. Однако, занятый совсем другим предметом, я не обращал почти никакого внимания на ее рассказ, тем более что она не возводила никаких препон моим действиям. В самый животрепещущий момент она принялась распевать эротические стихи. Когда представление окончилось, я дал ей два дуката, и она с большим чувством благодарила меня (также на латинском языке). Изобретательность сего венецианца, обучившего свою дочь зарабатывать на жизнь подобным образом, показалась мне забавной, а сама девица выглядела довольно неопытной. Однако же в Вене предостаточно очаровательных девиц, и поэтому почти все они пребывают в крайней нужде.

Малютка оставила мне свой адрес, и на следующий день с наступлением сумерек мне пришла фантазия навестить ее. Изрядная глупость для сорокадвухлетнего мужчины – пешком идти к черту на рога в поисках лачуги маленькой проститутки, которая, несмотря на все свое распутство, не понимала, вероятно, ни непристойности своих стихов, ни самой игры, коей я забавлялся с ее помощью. Мне показалось, что она ждала моего прихода, потому что окликнула меня еще издали, едва только успела заметить. Я быстро поднялся по лестнице, отворил дверь и оказался лицом к лицу… Кто бы мог подумать? С этим бандитом Порчини! Тут же была Каттина, выдававшая себя за его жену, и двое вооруженных до зубов славонцев. Девчонка спокойно клевала в углу семечки. Изумление мое было столь велико, что пыл сразу же охладился. Бежать не оставалось времени, и я всем своим видом изобразил уверенность, которой на самом деле никак не мог похвалиться. Порчини встретил меня иронической улыбкой. Поскольку я старался быть поближе к двери, он принялся кричать:

– Ну же, смелее! Нечестно опасаться людей, к которым приходишь в гости!

– Он бледен, как Пьеро, – со злобной радостью заметила Каттина.

Один из разбойников, вынув неимоверной длины нож, чертил по воздуху воображаемые линии, другой деревянным шомполом заряжал пистолеты. Соблазнившее меня накануне прелестное существо, сидя в своем углу и напевая непристойные латинские песенки, продолжало заниматься семечками. Со времени моего бегства из Лондона после аферы барона Штенау я еще не подвергался такой опасности. Взяв самый спокойный тон, я холодно спросил Порчини:

– Чего вы хотите от меня?

– Чего я от тебя хочу! Мне было бы смешно, если бы я не разрывался от ярости. Скажи лучше, чего хочешь ты, презренный!

– В таком случае мне нечего добавить и я удаляюсь.

– Не выйдет! Я поймал тебя и не собираюсь отпускать. Не припомните ли вы, дорогой друг, как в Лондоне чуть было не отправили на тот свет одного офицера? И не думали пожалеть его. Не жди теперь жалости от меня. Ты хотел отомстить, но пришла моя очередь!

Произнеся эти слова, он схватил со стола пистолет и направил его прямо мне в грудь – я почел себя уже мертвым.

К счастью, один из бандитов выбил оружие из его рук, а другой, схватив убийцу за плечи, заставил сесть. Порчини не оказал ни малейшего сопротивления.

– Не шумите, – сказала Каттина, – и лучше всего помириться.

На столе были бутылки. Каттина налила себе и, посмотрев на меня, сказала:

– За ваше здоровье, Казанова!

Я сделал отрицательный жест.

– Ах, ты еще отказываешься! – закричал Порчини, к которому, казалось, возвратилась вся его ярость. – Ты думаешь легко отделаться! Нет, черт побери, тебе придется платить!

– Согласен, я заплачу.

И я поднес руку к карману, чтобы достать дукат, не вынимая кошелька.

– Уж не боитесь ли вы за свой кошелек? – проговорил один из разбойников, заметив мои колебания. – Здесь все честные люди.

При этом он скорчил гримасу, напугавшую бы команду целого пиратского корабля. Что оставалось делать, пришлось вытащить кошелек. Дрожащей рукой я принялся развязывать шнурок, но бандит внезапно выхватил его и бросил Порчини, который воскликнул:

– Я принимаю это как справедливое возмездие за все несчастия, принесенные мне этим злодеем!

– Оставьте его себе, – ответил я, пытаясь улыбнуться, – я согласен, дайте только мне уйти.

– Хорошо, но чтобы не было никаких обид.

Здесь самый отвратительный из бандитов протянул мне руку, однако я поколебался принять ее, и он, переменив намерение, вытащил саблю. То же самое проделал и его товарищ. Порчини взвел курок своего пистолета. Поняв, что наступил мой последний час, я поспешил в объятия бандита, который изо всех сил сжал и едва не задушил меня. Будучи таковым же образом обласкан и остальными канальями, я все-таки добрался до дверей и вернулся к себе скорее мертвый, нежели живой.

Если бы я был вооружен, то защищался бы до последней крайности, решившись оставить там свой труп, часы, табакерки и драгоценности, потому что трое головорезов, вероятнее всего, изрубили бы меня в куски, а правосудие так ничего и не узнало бы.

Выбравшись целым и невредимым, я положил свои злоключения на бумагу, начав с девчонки и ее эротических стихов и твердо решившись подать жалобу начальнику полиции. Но когда я садился в карету, чтобы ехать к нему, явился полицейский и предложил следовать за ним к самому губернатору графу Шротембаху. Я взял посланного в свой экипаж, и мы отправились.

Я был совершенно не подготовлен к приему, который ожидал меня. Войдя, я увидел человека поразительной тучности, окруженного какими-то подозрительными людьми, которые, казалось, ожидали его приказа. Он указал мне на часы и произнес:

– Заметьте, сколько сейчас времени, и, если завтра в тот же час вы будете еще в Вене, я прикажу моим людям вышвырнуть вас за стены города.

– Чем я заслужил столь жестокую участь, сударь?

– Во-первых, вы не имеете права задавать вопросы и я не обязан отчитываться перед вами. Тем не менее могу сказать, что вас никто не тронул бы, если бы вы не позволили себе нарушить законы Империи, которые запрещают азартные игры и наказывают мошенников каторгой.

Я был ошеломлен.

– Вы узнаёте этот кошелек? А эти карты принадлежат тоже вам, не так ли?

Я не понимал, чего он хочет, показывая засаленные и пожелтевшие карты, однако свой кошелек я сразу же узнал – в нем еще оставалось немного денег из тех, которые украл Порчини. Чувство негодования лишило меня дара речи, и я ограничился лишь тем, что вручил губернатору заранее приготовленную жалобу. Этот человек с презрительным смехом прочел ее и, вызывающе посмотрев на меня, проговорил:

– Ваша изобретательность хорошо известна. Во всех этих увертках недостает лишь одной мелочи – они не похожи на правду. Мы прекрасно знаем, каким образом и по какой причине вы покинули Варшаву. Посему извольте оставить также и Вену. Куда вы предполагаете ехать?

– Я отвечу на этот вопрос, когда решу, что мне пора уезжать.

– Ах так! Вы не хотите повиноваться!

– Однако, сударь, вы сами подразумеваете это, заявляя, что прибегнете к силе.

– Ладно, ваше упрямство известно, но здесь оно вам не поможет. Предлагаю вам уехать и не заставлять нас обращаться к средствам принуждения.

– Прекрасно, извольте возвратить мое письмо.

– Я ничего не обязан отдавать вам. Можете идти.

Любезный читатель, вообразите себя на моем месте и попытайтесь представить охвативший меня гнев! Это было одно из самых ужасных мгновений моей жизни, которая – увы! – насчитывает столько жестоких испытаний. Когда я возобновляю в памяти все обстоятельства сей аудиенции, то говорю себе: лишь трусливая привязанность к жизни помешала тебе убить этого подлого губернатора.

Я безотлагательно написал князю Кауницу, хотя был ему совершенно неизвестен, и в пять часов сам отнес письмо во дворец. Слуга предложил мне подождать князя в передней, через которую его превосходительство всегда направлялся в столовую залу. И действительно, князь вскоре появился, сопровождаемый множеством персон. Среди них я узнал венецианского посла Поло Рениери. Князь любезно подошел ко мне и осведомился о причине моего визита. Я громким голосом в присутствии всей свиты изложил ему свое дело, закончив следующими словами:

– Мне было приказано выехать, однако я решился ослушаться и умоляю оказать мне всемогущее покровительство Вашей Светлости, дабы жалоба моя могла достичь подножия трона.

– Напишите прошение, – ответствовал князь, – и я передам его императрице. Однако же рекомендую вам просить об отмене приказания, поскольку императрице будет неприятен отказ повиноваться.

– Я сделаю так, как угодно Вашей Светлости, но ежели Ее Величество задержит изъявление своей милости, я окажусь жертвой полицейского произвола.

– Тем временем можно искать защиты у вашего посла.

– Ах, мой князь! Я потерял свое отечество. Лицеприятный суд лишил меня прав человека и гражданина.

– Казанова из Венеции.

При этих словах князь Кауниц с улыбкой обернулся к венецианскому посланнику и, тихо переговорив с ним несколько минут, продолжал:

– То, что вы не можете просить защиты посла, весьма неблагоприятно для вас, господин Казанова.

– Я беру его под свое покровительство, – неожиданно объявил какой-то человек высокого роста, выступая вперед, – и тем более охотно, что господин Казанова и все его семейство служили моему государю.

Сей благородный человек оказался саксонским посланником графом де Витцтумом.

– Итак, поторопитесь со своим прошением, – закончил князь. – Если же решение Ее Величества задержится, вы сможете найти убежище у графа.

Его Светлость приказал подать мне бумаги и чернил, и я сразу же написал:

Мадам,

если бы ничтожнейшее насекомое под занесенной ногой Вашего Королевского и Императорского Величества умоляло о милосердии, я убежден, что Вы пощадили бы несчастное создание. Я и есть подобное насекомое и молю Вас, Мадам, повелеть губернатору графу Шротембаху повременить еще восемь дней, прежде чем сразить меня туфлей Вашего Величества. Вполне вероятно, что по истечении сего срока граф уже не сможет причинить мне вреда. Возможно, Ваше Величество даже соблаговолит отобрать у него грозную туфлю, доверенную ради изничтожения злоумышленников, но отнюдь не честного и мирного венецианца, который, несмотря на свое бегство из Свинцовой тюрьмы, всегда почитал законы.

Казанова 21 января 1767 года

После этого мне оставалось лишь с надеждой ожидать дальнейших событий. В семь часов приехал граф де Витцтум и заставил повторить подробности моего приключения. Я ничего не скрыл от него. Он тут же снял копию с моего прошения и проклятых латинских стихов, которые мне кое-как удалось запомнить.

– Одних этих виршей, – сказал он, – достаточно для вашего оправдания, так как они несомненно доказывают, что вы имели дело с мошенниками. И все-таки я не уверен, добьетесь ли вы справедливости.

– Как! Меня могут принудить завтра же покинуть Вену?

– Маловероятно, что императрица удостоит вас восьмидневной отсрочкой.

– Но почему же?

– Перечитайте свое прошение. Разве это уместный для просьбы слог?

Читая, князь с трудом удержал смех. А венецианский посланник совершенно серьезно усомнился в возможности представить Ее Величеству подобное писание.

На следующий день милейший граф прислал предупредить, чтобы я не появлялся на улицах пешком, а через некоторое время он же уведомил меня, что можно уже ничего не опасаться, из чего следовало заключить об отмене приказания губернатора Шротембаха. Мне было оказано снисхождение, если таковым можно назвать акт чистой справедливости. Г-н де Лаперуз, граф де Ла-Каз и секретарь венецианского посольства синьор Нечелли заверяли меня, что прошение произвело во дворце настоящий фурор, и поэтому, не сомневаясь в успехе, я отправился к приятельнице императрицы графине де Сальмор, для которой у меня были рекомендательные письма. Когда я вошел к сей даме, она не удостоила меня приветствием и сразу же обратилась с такими словами:

– Как, господин Казанова, ваша рука все еще на перевязи?

– Вы же сами знаете, мадам, по какому поводу…

– Совсем нет, мне ничего не известно, и вам будет трудно дать хоть сколько-нибудь правдоподобное объяснение…

– Однако же, мадам, это дело получило некоторую огласку.

– О, у вас весьма изобретательный ум!

Именно в таких выражениях разговаривал со мной начальник полиции.

– Но, мадам, неужели вы полагаете, что я способен на подобные измышления?

– Ладно, ладно! Для вас, венецианцев, это не столь существенно. Ведь вы всегда играете комедию, если видите для себя хоть какую-нибудь выгоду.

– Вы единственная, кто усомнился в моем споре с господином Браницким. Однако же я хотел бы обеспокоить вас более важным делом.

– Мне достаточно и того, что уже известно.

Здесь я повернулся и вышел, весь красный от унижения. Отвергнутый высокопоставленными особами, ограбленный жуликами, не имея возможности ни оправдаться перед первыми, ни защититься от вторых – вот в какое положение низвергнула меня судьба! Оскорбления, грабеж, угроза убийства, полное равнодушие и ни одного слова сочувствия! Даже не у кого было требовать сатисфакции!

Один г-н де Витцтум не оставлял меня. Он сам приехал сказать мне, что губернатор на аудиенции у императрицы убедил ее в правильности своего решения.

– Я даже не знаю, как повторить вам все его обвинения.

– Умоляю, расскажите!

– Во-первых, вы занимались фараоном, играли краплеными картами, и поэтому вашим кошельком завладели с полным основанием.

– А доказательства, великий боже, доказательства?

– Губернатор показал ваш кошелек и карты. Императрица сделала вид, что поверила, ведь если счесть вас правым, пришлось бы отрешить графа от должности, а неизвестно, кто согласился бы занять его место. К тому же за этого Шротембаха держатся – он довольно ловко выуживает мошенников.

Г-н де Витцтум просил меня от имени князя Кауница забыть о своих двухстах дукатах и закончил следующими словами:

– Самое разумное – оставить это дело и уехать из столицы.

– Нет, я никуда не поеду. Понятно, что императрица хотела бы по политическим причинам заглушить публичный скандал. Но что может вынудить к этому меня? Терять мне уже нечего, я и так лишился всего – денег, уважения, чести.

Тем не менее один случай, о котором много говорили тогда в Вене, сильно поколебал мою решительность. За несколько дней до моего приезда в столицу туда прибыла некая девица благородного происхождения из фамилии де Салис, которую сопровождал всего один слуга. Губернатор послал ей приказание покинуть город в течение двух дней, но эта дама ответствовала ему моими же словами: «Я уеду из Вены, только когда мне надоест жить здесь». Через два дня ее заточили в монастырь, и, несмотря на сочувствие всего общества, она оставалась в тюрьме. Ее приезжал навестить даже молодой император.

Подобно Регулу, сия юная особа чувствовала себя свободной и в стенах темницы благодаря своей чистой совести. Не будучи столь же невинным, но, во всяком случае, и не более виноватым, я все-таки не находил в себе мужества предпочесть свободе тюремные стены.

И вот я решился уехать в Аугсбург, поклявшись показать перед лицом целого света все притеснения, коим меня подвергали в столице Австрии, и собственными руками повесить Порчини, где бы он мне ни встретился. Я дал эти две клятвы на Евангелии, но, должен признаться, не сдержал ни одной из них. О, слабость человеческого сердца!

Перед отъездом в виде прощального жеста я послал письмо с проклятиями подлому губернатору. Комнату свою я оставил Кампиони, а сам воспользовался экипажем г-на Мощинского, который помог мне в моем бедственном положении. Что касается Кампиони, он, как всегда, сидел без гроша и при всем желании не мог ничего сделать для меня. Обращаться же к г-ну Витцтуму мне было просто стыдно. Поэтому сразу по прибытии в Мюнхен я поспешил к графу Гаэтану Завойскому, которому оказывал в прошлом денежное вспомоществование. Выслушав мой рассказ, он предложил мне двадцать пять луидоров, что составляло около трети его долга. Впрочем, не знаю, было ли у меня намерение получить отданное когда-то в Венеции, но поелику сам я не считал эти деньги долгом, то с благодарностью принял его даяние. Кроме того, он написал мне рекомендательное письмо к графу Максимилиану Ламбергу, шталмейстеру князя-епископа Аугсбургского. К началу поста в сей город приехал и Кампиони, и в течение месяца мы вели там довольно-таки веселую жизнь. В Аугсбурге никто не знал о моих недавних неурядицах, по крайней мере, никто не говорил о них, даже сам граф Ламберг, который из корреспонденции с различными особами немецких дворов должен был получать известия о всяких происшествиях.

– Ровно ничего, сударь, и в придачу могу предложить вам свой стол.

Я согласился, изъявив ему живейшую благодарность. Хозяйка провела меня в свою комнату, где я увидел превосходную постель.

– Но, мадам, а как будете спать вы сами?

– В лавке.

– Я не могу допустить этого. Тогда вам лучше занять вот эту маленькую комнату.

Она отвечала, что они боятся стеснить меня, в то время как их племянница будет стеснять меня много меньше. Услышав о племяннице, я навострил уши. Ага, в доме есть племянница, а соседняя комната без двери! Прекрасно! Это даже не комната, а клетушка, в которой нет окна и едва помещается кровать. Читатель может сам представить мои надежды и намерения. Однако же я с сожалением заметил, что жена шляпника чертовски некрасива, и, если племянница похожа на нее, придется распрощаться со своими эротическими намерениями. А она и должна быть дурнушкой, иначе ее добродетель не оставляли бы на милость первого встречного. Тем не менее я не позволил себе никаких вопросов и отсутствовал весь вечер. В первую ночь мне не удалось увидеть даже кончика носа племянницы, которая ко времени моего возвращения уже похрапывала. Утром я познакомился кое с кем и узнал имена всех прелестниц, появлявшихся на променаде. Число искательниц удачи, собирающихся в Спа, просто невероятно. Этот маленький городок являет собой настоящий притон разврата, где в изобилии встречаются торговцы и записные игроки. Стечение приезжающих создает достаток у местных жителей, которые за три месяца зарабатывают деньги, позволяющие им переждать остальные девять до начала следующего сезона.

В полдень я возвратился к себе на квартиру с двадцатью луидорами, вырученными от игры. Кроме того, у меня в кошельке лежало еще четыреста цехинов. Войдя в лавочку, я увидел красивую брюнетку лет восемнадцати, которая сматывала ленту. Наверное, это и была та самая племянница, что спала в соседней комнате. Она даже не посмотрела в мою сторону и едва ответила на поклон. Тут явилась служанка и объявила, что обед готов. Я дал ей денег на вино, так как хозяева употребляли только пиво, и притом самое отвратительное. Прежде чем садиться за стол, шляпник отвел меня в сторону и, достав из кармана парижские часы с репетиром и золотой цепочкой, спросил, сколько они могут стоить.

– Сорок луидоров.

– Один иностранец хотел продать их за двадцать, но с условием возврата на следующий день, если он принесет двадцать два.

– Соглашайтесь безбоязненно.

– У меня нет таких денег.

– Я не хочу, чтобы вы упускали такой случай, вот нужная сумма.

За столом меня посадили между хозяином и его женой, молоденькая племянница оказалась как раз напротив. У нее был очень серьезный вид, и она не проронила ни слова. Я обращался к ней так же сдержанно. После кофе тетушка подозвала племянницу и велела ей относиться ко мне с величайшим почтением и не беспокоить во время сна. Сие последнее замечание показалось мне весьма забавным. Отобедав, я отправился к оружейнику приобрести пистолеты, которые хотел презентовать своему парижскому брату. Там я спросил у самого мастера:

– Вы знаете человека, в доме которого я остановился?

– Это сама честность. Мы с ним кузены.

– Он богат?

– О, конечно богат… долгами! Ему везет не больше, чем всем порядочным людям.

– А его жена?

– Для хозяйства это истинное сокровище.

– Ну а племянница?

– Просто дурочка.

– Почему вы так думаете?

– Она отпугивает всех клиентов. Приличия, конечно, хороши, но где же здесь рассудок?

– У нее свои принципы, – ответил я, смеясь.

– Попробуйте делать из них деньги!

– Но как же, по-вашему, она должна вести себя?

– Во-первых, она могла бы не изображать недотрогу, когда ее хотят поцеловать или даже просто говорят, что она красива.

– Вы преувеличиваете.

– Попробуйте, и убедитесь сами. Совсем недавно она отвесила пощечину одному офицеру, который хотел в шутку обнять ее. Это просто дракон целомудрия, лучше не подходить к нему близко.

Полученные сведения были весьма для меня полезны, и я решил съехать с квартиры. Мадемуазель Мерси мне очень нравилась, но я никогда не любил получать пощечины, даже от женщин. На следующий день хозяин явился забрать часы, оставленные под залог моих двадцати луидоров. Он хотел отдать мне двадцать два, но я отказался, присовокупив, что мой кошелек всегда к его услугам. Обедал я у Томатиса и вернулся только к ужину, для которого велел послать за бургундским. Мерси даже не притронулась к вину и встала из-за стола еще до десерта.

– Ваша племянница очень красива, – обратился я к хозяевам, – но почему она такая печальная?

– Мы не знаем этого. Если она не переменится, придется отослать ее.

– Может быть, она робеет из-за присутствия иностранца?

– Она такая со всеми мужчинами.

Мерси появилась с канделябром в руках и пожелала обществу доброй ночи. Я хотел в шутку поцеловать ее, но она резко оттолкнула меня. Когда же я вошел к себе в комнату, то увидел, что вход к ней загорожен стульями. «Черт возьми, – подумал я, – крепость изготовилась к обороне. Но хотят ли защищаться на самом деле, или это скрытое приглашение?» Я предавался подобным рассуждениям, приготавливаясь ко сну, и они затянулись настолько, что я заснул, так и не приняв никакого решения. Когда же с восходом солнца я пробудился, малютки не было. Всю неделю Мерси пунктуально воздвигала свои заграждения, а я ничем не препятствовал ей в этом. Однако же, поскольку хозяин пользовался моим кошельком, я желал иметь какое-то возмещение, и однажды, проснувшись раньше малютки и с осторожностью устранив воздвигнутые препоны, приблизился и запечатлел на ее алых устах пламенный поцелуй. Она проснулась и спросила, что мне угодно.

– Я хочу пожелать вам доброго утра.

– Прекрасно, доброе утро.

– И еще поцеловать вас.

С этими словами я приблизил к ней свое лицо, но в то же мгновение она вытащила из-под одеяла руку и кулаком стукнула меня по носу. Удар был настолько силен, что кровь хлынула потоком. Я повернулся и бросился к умывальнику. Тем временем Мерси торопливо оделась и спустилась вниз. Когда хозяйка вошла пожелать мне доброго утра, то не могла сдержаться и воскликнула:

– Что с вами? Вы упали?

– Прямо на кулак вашей милой племянницы.

– Как! Неужели она могла позволить себе… Я сейчас же выставлю ее за дверь.

– Не нужно, я получил то, что мне полагалось по заслугам.

Я вышел, не дослушав ее причитаний, и, закрыв лицо платком, отправился нанять в известном мне месте остававшуюся незанятой комнату. Один англичанин указал мне хорошее средство, чтобы избавиться от следов удара: растирать ушиб винным спиртом. Мне приходилось пользоваться этим лекарством в самых различных случаях, и всегда с неизменным успехом. К вечеру мой нос так распух, что не было видно глаз, однако же через час он возвратился к своему обычному состоянию, внезапно опав, как лопнувший пузырь. Сей день был для меня вдвойне неприятен, во-первых, из-за страха остаться надолго с огурцом на лице, а также по причине стенаний и воплей жены шляпника, умолявшей о прощении:

– Смилуйтесь, не уезжайте от нас, моя племянница согласится на любое возмещение.

– Вы не подумали, почтеннейшая, что, если я выполню вашу просьбу, весь город узнает о моих злоключениях, я буду осмеян, а ваш дом окажется скомпрометированным. Племянницу же попросту сочтут проституткой, что, верно, совсем не входит в ваши намерения. Полагаю, что после оказанных вам знаков внимания имею все резоны быть недовольным – ведь вы оставили меня беззащитным перед оскорблениями невменяемой особы.

– Я не могла даже подумать, сударь, что она способна на такое.

– Мне кажется, не со мной первым обходятся подобным образом. Разве она не отхлестала по щекам некоего офицера? Даже не впадая в излишнюю подозрительность, можно подумать, что тетушка и племянница недурно спелись.

Сии последние слова привели бедную женщину в совершенное отчаяние, и, дабы хоть немного успокоить ее, мне пришлось просить прощения. Проснувшись на следующее утро, я был немало удивлен появлением у моей постели мадемуазель Мерси. Она извинилась за взятую на себя вольность и умоляла простить ее.

– Мне трудно понять, мадемуазель, вашу манеру поведения в отношении людей, которые суть лишь жертвы ваших прелестей.

– О, сударь, я не испытываю ни малейшего удовольствия оттого, что все, увидев меня, теряют рассудок. Их уважение было бы намного приятнее. Согласитесь, если ваш долг – уважать меня, то я вынуждена защищаться, когда вы забываете об этом.

– Ваши рассуждения совершенно безупречны, и вы могли бы убедиться, что я безропотно перенес полученную затрещину. А мое поспешное исчезновение служит доказательством искреннего к вам уважения. Признайтесь, однако же, что оправдание ваших действий по меньшей мере странно.

– А что я сказала?

– Будто долг обязывал вас разбить мне нос. По-вашему получается, что нужно просить прощения за то, к чему нас обязывает долг.

– Я согласна, мне надо было защищаться не столь ожесточенно.

– У меня нет обиды на вас.

– Я знаю и очень тронута этим. Не обращайте внимания на слова, ведь на самом деле я люблю вас!

Вот неожиданное заключение, которого я совершенно не ожидал и которое завершилось потоками слез. Очевидно, некоторая доля решительности привела бы еще к одной победе, и эта победа досталась бы мне с совершенной легкостью, поскольку сама жертва была вполне готова к ней. Я всегда знал, что растроганная женщина уже покорена, однако же достаточно внушил себе не поддаваться искушению и посему, нимало не отталкивая ее, тем не менее выпроводил, уверив, что после выздоровления буду весьма рад снова свидеться с нею. Но получилось так, что этой встрече не суждено было произойти. Не правда ли, любезный читатель, это воистину превосходное свидетельство моей воздержанности? Сам Сципион Африканский[240] выказал меньшую добродетель перед красотою приведенной к нему пленницы, поскольку он не испытывал мучившей меня влюбленности.

Не знаю, упоминал ли я, что рядом со мной поселился некий итальянский маркиз. Однажды привратник произнес в моем присутствии его имя: маркиз Антонио делла Кроче.

«Уж не Санта-Кроче ли это?» – подумал я и, расспросив, узнал, что при нем жена, секретарь, камеристка и два лакея. Любопытство мое увеличилось еще более. Я отправился к нему, и, услышав мое имя, он сразу поспешил мне навстречу. Я не ошибся – это был Санта-Кроче! Мы рассказали друг другу о своих приключениях с тех пор, как расстались в Милане. За шесть лет он изъездил всю Европу, борясь с превратностями судьбы, которая, несмотря на его кажущееся благополучие, не очень его баловала. В Париже и Брюсселе он выиграл много денег, однако же оставлял их в других городах. Тем не менее жил он вполне беспечно, не поддаваясь вечному страху перед кредиторами, что, впрочем, вынуждало его путешествовать несколько более, чем хотелось бы. Как раз в Брюсселе Санта-Кроче безумно влюбился в девицу из высшего общества. История его любви стара как мир – девица, тоже поддавшись увлечению, по приказу отца-тирана попала в монастырь. Чтобы все соответствовало канонам истинной трагикомедии, Санта-Кроче похитил красавицу и выдавал ее за свою жену в ожидании лучших времен.

Госпожа маркиза Санта-Кроче была юной особой семнадцати лет: прекрасно сложенная блондинка с белой кожей, тонкими и нежными чертами лица, одним словом, совершенная красавица. К тому же она обладала качествами, далеко не всегда сопутствующими красоте, кои в моем представлении даже предпочтительнее сей последней. Я говорю о той особенности манер и умения держать себя, которая проявляется даже во взгляде и звуке голоса. Ее братья и сестры еще живы, и поэтому я не буду называть имени этой женщины. Санта-Кроче звал ее Шарлоттой. Когда я впервые увидел его любовницу, она была на шестом месяце беременности. Впечатление, произведенное ею, оказалось столь глубоким, что даже сейчас я не могу вспоминать без волнения о нашей первой встрече. За столом я был рассеян и не находил уместных ответов на те вопросы, с которыми она обращалась ко мне.

Я не мог объяснить себе, каким образом столь очаровательная молодая особа могла увлечься Санта-Кроче – человеком, который не отличался ни внешностью, ни образованностью, ни умом. Его обращение было вполне заурядным, а средства к существованию – более чем неопределенными. Конечно, любовь не рассуждает, однако же из десяти влюбляющихся женщин девять увлекаются посредством глаз, а если говорить правду, у Санта-Кроче не было никаких качеств, могших бы завоевать для него десятую. Уже во второй раз мне приходилось искать объяснения подобной загадки. История этой второй любви Санта-Кроче являла собой почти полное повторение первой. Но я был далек от надежды, что и вторая будет отдана мне с такой же легкостью. После обеда я счел необходимым прочитать Кроче мораль и заговорил о долге, понятии для него почти незнакомом.

– Ты же совсем не подумал, прежде чем увозить юную особу. Вот первая глупость. Но не вздумай делать вторую и бросать ее. Вообрази только, какая вина ляжет на тебя, если ты оставишь в нищете, а следовательно, и проституции молодую девицу, столь необыкновенную как по своему происхождению, так и по достоинствам.

Санта-Кроче отвечал на это уверениями в вечной любви, что в его устах ровно ничего не означало.

– Твоя любовь к сей девице во многом зависит от состояния твоего кошелька. Ты богат?

– Как игрок, по своему обыкновению.

– И она знает об источнике твоего видимого благополучия?

– Может быть, догадывается, но ведь она любит меня. Мы поедем в Варшаву, и там я женюсь на ней еще до родов.

– Достойное намерение. Но как ты осуществишь его? Или у тебя полные карманы?

– О, если тебе нужны деньги, мой кошелек к твоим услугам. Не подумай, что нужда заставит меня отдать и эту женщину.

Я был доволен его предложением, но не воспользовался им, а только сказал, что перестал играть, получив прибыль в четыреста луидоров, и, поскольку он тоже в выигрыше, советую последовать моему примеру. Однако же Кроче продолжал искать простаков и, не находя таковых, пустился на риск, увлекшись зеленым сукном больших банков, и стал проигрывать все больше и больше. Тем не менее его расположение нисколько не соответствовало состоянию дел: он не терял аппетита и наслаждался своей прелестницей, которая, впрочем, ни о чем не подозревала.

Через три недели исчез его секретарь, это было началом всеобщего бегства. По прошествии еще двух дней уволилась камеристка, последовавшая примеру двух лакеев. Я предвидел судьбу Кроче и его жены и уже не мог покинуть их. Буквально за несколько дней Кроче проигрался до последнего экю. Было потеряно все: кольца, часы, столовое серебро, драгоценности. Он продал все свои пожитки и даже платья бедной женщины, желая в последний раз испытать судьбу, однако, несмотря на явное плутовство, происходившее к тому же в моем присутствии, фортуна отвернулась от него. Проиграв последнее экю, Кроче сделал мне знак, приглашая следовать за ним. Мы вышли и минут десять прогуливались в молчании. Наконец он сказал с отчаянием в голосе:

– Одно из двух – или я прострелю себе голову, или же надо немедленно скрыться.

– Куда ты поедешь?

– В Варшаву. Я знаю, ты позаботишься о моей жене. Не утаивай от нее моих бедствий. Скажи, что я отправился искать удачи в другом месте и, если счастье улыбнется мне, сразу же вернусь к ней.

– Я собирался в Париж.

– Она последует за тобой. Я буду писать на адрес твоего брата.

– Несчастный! Что ты будешь делать в Варшаве? Ведь ты лишился буквально всего.

– Еще не знаю, но я лучше умру, чем возьму у тебя хоть одно экю. Мне остаются только эти четыре луидора, и, может быть, с ними я богаче, чем два месяца назад. Прощай! Оставляю тебе Шарлотту. Бедное дитя, зачем только она встретилась со мной!

Прослезившись, он расцеловал меня и удалился. Без белья и без плаща, в шелковых чулках и с тростью, он отправился, словно на прогулку, прямо в Варшаву! Здесь был весь Санта-Кроче. Я же оставался безмолвным от удивления и печали. Как явиться с сей ужасной новостью к молодой женщине накануне родов? Как сказать, что она, может быть, никогда не увидит этого несчастного, составляющего для нее предмет обожания? И все-таки я благодарил Небо, устроившее так, что я познакомился с ней до катастрофы, и тем самым оставившее средства для ее спасения.

По возвращении я сказал, что нам придется обедать без Санта-Кроче, потому что он в самом разгаре партии, которая окончится не раньше полуночи. После трапезы я предложил ей руку для прогулки и по дороге спросил, подготавливая почву для тяжкого известия, чтó она подумала бы о своем возлюбленном, если бы он, оказавшись случайно скомпрометированным в деле чести, предпочел гибель бегству.

– Ему нужно было бы не колебаясь бежать, сударь. Боже мой, да ведь вы говорите о Санта-Кроче! Пусть он немедленно уезжает! Прежде всего – жизнь! Удар жесток, но я вынесу, ведь у меня есть друг, не правда ли? – И она взяла меня под руку.

– Да, у вас есть истинный друг. Я не могу сообщить вам ничего более о Кроче, вы уже все угадали. Он скрылся, и его последние слова были: «Оставляю на тебя Шарлотту, лучше бы она никогда не знала меня».

Пока я говорил, у нее лились слезы, затуманивавшие лазурь ее прелестных глаз. Волнение лишило ее дара речи. Наконец она сказала:

– Ах, даже в несчастии мне сопутствует удача, ведь вы не покинете меня?

– Клянусь вам, прекрасная Шарлотта, не оставлять вас до тех пор, пока вы не соединитесь с избранным вами супругом.

– А я обещаю вечную признательность и послушание любящей дочери.

Мне удалось устроить продажу оставшегося от Санта-Кроче немногого белья и его кареты, после чего мы поехали в Париж. Моя прелестная воспитанница оказывала мне полное доверие, на которое я отвечал отеческой нежностью, что премного ободряло ее, поскольку репутация моя могла породить некоторые сомнения. Дабы укрепить меня в подобном расположении, она часто повторяла:

– Я никогда не любила никого, кроме Кроче, и, пока он жив, не буду принадлежать никому другому.

Ее чувство признательности ко мне было столь же искренне, как и любовь к Кроче, и сознание, что я действительно достоин его, вызывало во мне неведомое до сих пор удовольствие. Я с изумлением убеждался, что целомудренные радости сердца сильнее чувственных наслаждений, хоть иногда и мечтал о более существенной награде и с опьянением отдавался надежде на счастливое будущее. Однако судьба решила иначе, и оставалось уже недолго до того часа, когда мы должны были расстаться навеки.

Шарлотта приближалась к последним дням беременности, и в начале октября я поместил ее на пансион к одной повивальной бабке в предместье Сен-Дени. Мне сие крайне не нравилось, но она настаивала. Когда я отвозил ее на новое местожительство, наш экипаж был задержан похоронной процессией. Шарлотта задумалась и, положив свою прелестную головку ко мне на плечо, произнесла с печальной улыбкой:

– Вам это покажется ребячеством, но я не могу не видеть в этой встрече дурного для себя предзнаменования.

Я отнес ее предчувствие к обычным у женщин в таковом положении суевериям и сказал:

– Жизни угрожает опасность совсем не в конце беременности. Если в это время и умирают, то лишь из-за болезни.

– Увы! – отвечала она со слезами на глазах. – Я чувствую, что больна.

– Конечно, у вас тяжело на сердце, и вам необходимы развлечения и удовольствия. После того как вы разрешитесь от бремени, мы отправимся в Мадрид, а ребенок будет оставлен кормилице.

– Бедное дитя!

Она произнесла лишь эти два слова, но с такой болью в голосе, что сердце у меня невольно сжалось. Мне пришлось отнести ее к повивальной бабке на руках – она была без чувств. 13 октября у нее начался жесточайший приступ горячки, которая уже не отпускала страдалицу. 17-го она произвела на свет мальчика, и я окрестил его на следующий же день. Она сама написала его имя: Жак-Шарль, сын Антуана делла Кроче и Шарлотты де Л. По непонятной для меня причине она настоятельно требовала, чтобы повивальная бабка сама отвезла дитя в приют найденышей вместе с конвертом, где лежало свидетельство о рождении. Я напрасно умолял оставить мне ее сына, она ни за что не соглашалась и упорно повторяла: «Кроче вернется за своим ребенком и возьмет его».

В тот же день повивальная бабка отдала мне свидетельство о приеме в приют, подписанное 20 октября 1767 года королевским советником Доривалем. Если кто-нибудь пожелает узнать имя матери, сии сведения будут вполне достаточны.

С сего дня горячка у Шарлотты усилилась. 24-го она впала в беспамятство, а 26-го в пять часов утра испустила дух у меня на руках. В последнюю минуту она простилась со мной и уже холодеющими пальцами пыталась поднести мою руку к своим губам. Эта безмолвная сцена скорби произошла на глазах у священника, исповедовавшего ее. И даже сейчас, когда я пишу сии строки, мои глаза полны слез, конечно же не последних, при воспоминании об этой нежной и очаровательной женщине, которая была достойна лучшей участи.

Из-за Шарлотты я манкировал всеми старыми парижскими знакомствами, которые, впрочем, и без этого было бы довольно затруднительно возобновить. Даже город и тот значительно переменился: повсюду явились новые строения, во многих кварталах дома и улицы выглядели совершенно обновленными. Зато старые мои приятели изменились совсем в другую сторону.

В двух местах меня ждал радушный прием: у мадам дю Рюмэн и у моего брата. Мне выпала честь быть представленным княгине Любомирской, и поскольку по дороге в Португалию я намеревался задержаться в Испании, то с благодарностью принял от нее рекомендательные письма к всесильному министру графу Аранде. От Карачиоли я получил три письма к особам лиссабонского двора.

Не знаю, какой злой рок преследовал меня во всех европейских столицах, но Париж мне пришлось покинуть так же, как Вену и Варшаву. В те времена в одном из парижских тупиков, неподалеку от тюильрийской оранжереи, давали концерты. Однажды я в одиночестве прогуливался там по залу, когда услышал свое имя, произнесенное каким-то молодым человеком невысокого роста, и по глупому любопытству решил прислушаться. Его выражения, относившиеся ко мне, были самого оскорбительного свойства. Он осмелился утверждать, что я оставил его без миллиона, который украл у маркизы д’Юрфэ. Я без промедления подошел к беззастенчивому клеветнику и сказал: «Вы молокосос, которому в другом месте я ответил бы пинком под зад».

Мой незнакомец встал, бледный от гнева, с явной решимостью броситься на меня, но оказавшиеся вблизи дамы удержали его. Я тут же вышел из зала и, сочтя храбрость своего обидчика соответствующей его вспыльчивости, с четверть часа прохаживался в ожидании около дверей. Однако он не появился, и я пошел домой. На следующий день мой камердинер доложил, что некий кавалер Святого Людовика желает вручить мне королевский приказ. В этом приказе мне повелевалось покинуть Париж за двадцать четыре часа. В качестве единственной причины сей скоропостижной опалы Его Величество изволил только упомянуть, что «таково его милостивое желание». Повеление оканчивалось словами, кои при других обстоятельствах я счел бы весьма забавными: «Засим я молю Бога, дабы Он сохранил Вас в добром здравии и приличествующем благополучии». Меня посылали к черту, вручая защите самого Господа!

– Я не замедлю доставить Его Величеству это удовольствие и уеду, – спокойно ответствовал я. – Но ежели случай помешает мне покинуть столицу за двадцать четыре часа, то пусть Его Величество делает со мной все, что угодно.

– Эти двадцать четыре часа, сударь, всего лишь формальность. Распишитесь на приказе, и тогда вы можете уезжать когда заблагорассудится. Единственно прошу вашего честного слова не показываться ни в каких спектаклях, ни в других общественных местах.

Поставив свою подпись, я проводил посланца к своему брату, которого тот хорошо знал, и кавалер рассказал о причине своего ко мне визита.

– К чему этот приказ, – со смехом возразил мой брат, – если ты и так уезжаешь через два-три дня? Но в чем причина опалы?

– Говорят, – ответствовал кавалер, – об угрозах некой персоне, которая, несмотря на свой молодой возраст, отнюдь не привыкла их выслушивать.

– Эта персона позволяла себе выражения неразумного дитяти, и я, вместо того чтобы удовольствоваться презрением, не смог сдержать гнев.

– Может быть, вы и правы, но вполне естественно, что полиция желает предотвратить подобные сцены.

Добрейшая мадам дю Рюмэн хотела съездить в Версаль похлопотать об отмене приказа, однако в этом для меня было бы мало утешительного, поскольку я все равно уже собрался ехать. Я покинул Париж только 20 ноября, хотя в королевском приказе значилось 6-е, – французская полиция понимает, как лучше устраивать жизнь. Я уезжал из столицы без сожалений. У меня было крепкое здоровье и увесистый кошелек – рядом с сотней луидоров наличными лежал аккредитив в 8000 ливров на один из бордоских банков, который я переписал в этом городе на Мадрид.

– Так угодно королю?

– Наш король не имеет к сему никакого отношения. Все дело в святой инквизиции, которой принадлежит право в любое время входить в комнаты к путешествующим.

– А что не дает покоя вашей инквизиции, будь она проклята?

– Решительно все.

– Это слишком много. Приведите какой-нибудь пример.

– Вот вам сразу два. Больше всего она боится, как бы во время поста не ели жирного и чтобы мужчины не спали вперемежку с женщинами. Все это ради спасения душ…

Днем меня ожидали новые препоны. Если на нашем пути попадался священник, шедший к умирающему со Святыми Дарами, мне приходилось становиться на колени, причем нередко посреди самой грязи. В то время всех ортодоксов обеих Кастилий занимал один великий вопрос: можно ли носить панталоны с гульфиком?[242] Победила та сторона, которая была против, и тюрьмы наполнились беднягами, осмелившимися надеть сии богопротивные штаны – запрещавший их эдикт возымел обратную силу. Дошли до того, что стали наказывать даже портных. И однако, люди в пику монахам и их проклятиям продолжали носить это одеяние, объявленное святой инквизицией образцом безнравственности, и из-за гульфика едва не случилась революция. Я видел на дверях церквей развешанные эдикты, воспрещавшие всем, за исключением особо привилегированных персон, носить такие панталоны. Конечно, сами инквизиторы включили себя в это число, и тогда никто уж не захотел пользоваться сей привилегией.

По прибытии в Мадрид я был подвергнут на таможне самому тщательному досмотру. Прежде всего удостоверились, что на мне нет этих знаменитых панталон; перебрали и прощупали мое белье; перетрясли весь остальной скарб; открывали книги или, вернее, книгу, поскольку я взял с собой в Испанию одну «Илиаду» по-гречески. Этот язык с буквами дьявольского вида показался чинам таможни подозрительным. Набожно перекрестившись, они стали принюхиваться к моему тому и подносить его к ушам. В конце концов он был конфискован, но через три дня возвращен обратно. Таможенник, не нашедший в моих вещах ничего подозрительного, кроме «Илиады», вздумал попросить из моей табакерки понюшку, после чего со словами «Сеньор, этот табак провозить запрещено» схватил табакерку, высыпал ее содержимое и возвратил мне.

Я остался доволен своей квартирой на улице Крус, если не считать того, что там не было камина. Мадридские холода сильнее парижских, несмотря на разницу в широте. Впрочем, следует принять в соображение, что из всех европейских столиц Мадрид расположен выше других. Испанцы настолько чувствительны к холоду, что при малейшем северном ветре, даже в самое жаркое время, не выходят без плаща. Я не видел народа, более подверженного предрассудкам, чем они. Испанец, как и англичанин, ненавидит иностранцев, что проистекает из тех же побуждений, к коим присовокупляется еще и непомерное тщеславие. Женщины менее заносчивы и, понимая всю несправедливость такой неприязни, мстят за иностранцев, влюбляясь в них. Таковая их склонность хорошо известна, но они предаются ей с осторожностью, потому что испанец ревнив не только по природному нраву, но и просто из обычной спеси.

Опрометчивые поступки жены, даже совершенно незначительные, представляются ему истинным оскорблением. И сей недостаток ума прикрывается к тому же покровом рассудка. Галантность в этой стране – таящаяся и тревожная, поскольку цель ее составляют абсолютно запрещенные наслаждения. В некотором смысле это делает их более сильными и острыми благодаря таинственности и риску. Сами испанцы довольно низкорослы, часто плохо сложены и не отличаются красотой лица. Женщины же, напротив, очаровательны, миловидны и полны изящества, с которым соединяется пламенность чувств. Они способны на самую опасную интригу, их рассудок целиком поглощен одной мыслью – обмануть бдительность мужа или дуэньи[243]. Изо всех воздыхателей они не колеблясь предпочтут того, кто не отступит перед многочисленными опасностями, без которых немыслимо добиться полного обладания. Они охотно опережают случай и готовы на все, дабы способствовать его возникновению.

В театре, на променадах и особенно в церквах они без стеснения отвечают на взгляды мужчин, и если у вас будет желание воспользоваться оказией, то даже при небольших трудах успех вполне обеспечен. Вы не встретите ни малейшего сопротивления, и будут предупреждаться даже самые смелые ваши домогательства. Но если вы проявите неловкость и упустите случай, дело проиграно, второй такой возможности уже не представится.

Я говорил, что в моей комнате не было камина. После великих трудностей и бесконечных расспросов удалось найти работника, взявшегося сделать из железа жаровню. Если Мадрид может теперь похвалиться мастером этого дела, то исключительно благодаря моим попечениям, так как именно я был вынужден сделаться учителем сего работника. Я не воспользовался советом ходить греться к Пуэрто-дель-Соль[244] – месту, куда приходят закутанные в плащи горожане и подставляют себя лучам солнца. Мне просто хотелось согреться, а отнюдь не поджариваться заживо.

Кроме того, надобно было сыскать слугу, который говорил бы по-французски. Я нашел одного из тех плутов, коих называют здесь пажами. Обычно они занимаются тем, что сопровождают знатных женщин во время прогулок по городу. Мне попался мужчина лет тридцати, заносчивый, как и полагается испанцу, и поэтому ни за какие деньги не соглашавшийся встать на запятки кареты или отнести пакет.

Я вспомнил о полученном от княгини Любомирской рекомендательном письме к графу Аранде, занимавшему тогда пост президента Кастильского совета и бывшему в большей степени королем, чем сам законный монарх. Именно он одним росчерком пера изгнал всех иезуитов за пределы Испании. Его боялась и ненавидела вся страна, что, впрочем, нимало его не трогало. Это был весьма одаренный муж, очень предприимчивый и почитавший выше всего собственные удовольствия. Что касается внешности, то мне никогда не приходилось видеть более отталкивающего безобразия. Я застал его за туалетом.

– Зачем, – холодно спросил он, смерив меня взглядом с головы до ног, – вы приехали в Испанию?

– Для увеличения своих познаний, монсеньор.

– И у вас нет никакой другой цели?

– Никакой, кроме того, чтобы предоставить себя в распоряжение вашего высочества.

– Вы можете вполне обойтись без меня. Соблаговолите только исполнять предписания полиции, и никто вас не потревожит. Что касается использования ваших талантов, обратитесь лучше к венецианскому посланнику господину де Мочениго. Представляться надо было ему, потому что мы совершенно не знаем вас.

– Надеюсь, мнение посланника не будет для меня неблагоприятным, но все же не скрою от вас, монсеньор, что я в опале у правительства своей страны.

– Если так, не рассчитывайте добиться чего-нибудь при дворе, поскольку вы можете быть представлены королю только посланником. Устраивайтесь по собственному разумению и ведите как можно более тихую жизнь. Это все, что я могу вам посоветовать.

Следующий визит я сделал неаполитанскому послу, и он сказал мне в точности то же самое. От маркиза де Моры, к которому направил меня Карачиоли, я не услышал ничего нового, а фаворит короля герцог Лассада перещеголял их всех, заявив, что, несмотря на все желание помочь мне, не имеет для сего ни малейшей возможности. Он посоветовал отправиться к венецианскому посланнику и просить его покровительства. При этом герцог добавил: «А не может ли он сделать вид, что ничего не знает про вас?»

Я написал Дандоло в Венецию и просил хотя бы несколько строк рекомендации послу, после чего отправился во дворец синьора Мочениго. Меня принял его секретарь Гаспардо Содерини, умный и талантливый человек, который сразу же выразил свое удивление по поводу того, что я позволил себе неуместную вольность.

– Синьор Казанова, разве вы не знаете, что вам запрещено появляться в венецианских владениях, к которым относится и посольский дворец?

– Мне это известно, сударь, но соблаговолите принять мой поступок за то, чем он является на самом деле, – знаком почтения к господину послу и актом благоразумия. Согласитесь, было бы непростительной дерзостью с моей стороны оставаться в Мадриде, не явившись сюда. Однако если его превосходительство не считает возможным принять меня из-за моей ссоры с инквизиторами, вызванной неизвестными его превосходительству причинами, то это по меньшей мере удивительно. Ведь синьор Мочениго представляет Республику, а не инквизиторов. И поскольку я не совершил никакого преступления, мне кажется, я имею право на его покровительство.

– Почему бы вам не написать обо всем этом самому посланнику?

– Я хотел лишь узнать, примет ли он меня. Но если это невозможно, тогда придется писать.

И я тотчас же изложил на бумаге все, о чем говорил секретарю. На следующий день ко мне приехал граф Мануччи, молодой человек с обходительнейшими манерами. Посланник поручил ему известить меня, что я никак не могу быть принят в посольстве. Тем не менее было сказано о желании его превосходительства иметь со мной конфиденциальную беседу.

Имя Мануччи показалось мне знакомым, и я сказал об этом юному графу. Он ответствовал, что прекрасно помнит, как его отец много и с большим интересом говорил про меня. Тут я сразу понял, что сей блистательный граф – сын того самого Мануччи, который своими зловредными показаниями во многом способствовал моему заключению в Свинцовую тюрьму.

Естественно, я умолчал об этом неприятном для нас обоих обстоятельстве. К тому же матушка молодого графа была служанкой, а отец, прежде чем из доносчиков превратился в аристократа, зарабатывал на хлеб трудом простого ремесленника. Я только спросил у Мануччи, титулуют ли его в посольстве.

– Конечно, ведь у меня есть диплом, – отвечал он и тут же рассказал о своеобразных отношениях, сложившихся между ним и посланником.

– Мне уже давно известно, – сказал я, – насколько его превосходительство привязан к особам, обладающим вашими достоинствами.

Наконец он откланялся, пообещав использовать для меня все свое влияние, что само по себе было уже немало, так как подобный Алексис мог добиться от своего Коридона[245] чего угодно. Графу пришлось возвратиться, чтобы напомнить мне:

– Не забудьте, завтра в полдень я жду вас к кофе. Синьор Мочениго тоже будет.

На следующий день я не заставил себя ждать и при встрече был обласкан послом выше всякой меры. Он выразил сожаление, что не может публично объявить себя моим покровителем, хотя и не ведает, в чем моя вина перед правительством. Я отвечал ему:

– Надеюсь в скором времени представить письмо, которое от имени правительства уполномочит вас оказать мне самый достойный прием.

– Добудьте такое письмо, и я сразу же представлю вас министрам.

Мочениго пользовался в Мадриде благосклонностью, хотя его причудливые вкусы не составляли ни для кого секрета. Мануччи повсюду сопровождал посла, или, вернее, тот сам следовал за юным графом.

Оставим на минуту мои дипломатические хлопоты и поговорим о мадридских развлечениях. Придя впервые в театр, увидел я насупротив сцены большую зарешеченную ложу, которую занимали отцы инквизиторы, имевшие власть подвергать цензуре не только представляемые пьесы, но и актеров. Мне говорили, что сие распространяется даже на зрителей. Внезапно услышал я, как стоявший при входе в партер служитель закричал: «Dios!»[246] – и в ту же минуту все без различия возраста и чина пали ниц и оставались в таком положении, пока с улицы не донесся звук колокола. Его звон возвещал, что мимо театра проследовал к умирающему священник со Святыми Дарами. Даже среди удовольствий испанцы не расстаются со своими обычаями набожности. Позднее я укажу еще более разительный тому пример.

Напротив моего дома стоял красивый особняк, принадлежавший богатому и влиятельному вельможе, которого я не называю из-за того, что он, может быть, еще жив. В одном из окон первого этажа часто показывалась маленькая белая ручка, и, как это всегда случается, мое разыгравшееся воображение рисовало прекрасную кастильянку с черными глазами, белоснежной кожей и гибким станом. На сей раз оно не обмануло меня – однажды жалюзи раздвинулись, и появилась чрезвычайно красивая особа, бледная и задумчивая. Я незамедлительно впал в восторженное созерцание, но меня как будто не замечали, хотя окно и оставалось все время открытым, а сеньора не отходила от него. Я прижимал руку к сердцу, подносил пальцы к губам и старался принять вид человека, онемевшего от восхищения. Но, увы, на девственном лице невозможно было уловить ни малейшего следа чувства или интереса. Целых четверть часа я изощрялся в своих безмолвных излияниях. Внезапно лицо незнакомки оживилось, глаза сверкнули, словно зажженные глубоким волнением, и она опустила жалюзи. Изумленный сим непредвиденным фактом, я мог предположить, что только боязнь быть застигнутой врасплох вынудила ее удалиться. Однако уже наступала ночь, как всегда в Испании, светлая и звездная. На улице не раздавалось ни звука, и я заметил одинокую фигуру, завернувшуюся в коричневый плащ, которая торопливо отворила маленькую дверцу и тотчас же исчезла. Дверца принадлежала соседнему с особняком дому, и можно было догадаться, что визит предназначается именно моей незнакомке. Иначе чем объяснить ее внезапное исчезновение как раз в ту минуту, когда под окнами появился кавалер в плаще?

Я терялся в догадках, но вдруг через четверть часа, к моему величайшему удивлению, жалюзи снова поднялись, и девица облокотилась о балюстраду. На сей раз она пристально посматривала в мою сторону, и я возобновил свои немые уверения в любви. Мне показалось, что на устах у нее промелькнула улыбка. Наконец я отважился на многозначительный жест, который не остался без ответа, после чего она сделала знак, предписывающий молчание, и опустила жалюзи. В мгновение ока я был на улице под окном незнакомки, и тотчас же ко мне в шляпу упали ключ и записка. Возвратившись к себе, я прочел написанное по-французски:

Достаточно ли в Вас благородства, храбрости и умения молчать? Можно ли довериться Вам? Я надеюсь на это. Приходите в полночь. Ключом Вы отопрете маленькую дверь в стене соседнего дома. Я буду ждать там. Храните все в глубочайшей тайне и не появляйтесь до полуночи.

Я осыпал записку поцелуями и спрятал около сердца – хотя жалюзи и были опущены, за мной могли наблюдать. Еще один знак прелестной руки подтвердил, что меня ждут. Голова моя кружилась от радости и любви. Для туалета оставалось не более двух часов, и я занялся им с уместной в подобных обстоятельствах тщательностью. И все же моя радость, сколь она ни была велика, не могла рассеять всех сомнений. Действия молодой женщины не казались мне подозрительными, напротив, самолюбие мое охотно объясняло их, но я говорил себе: «Если отец или другой родственник застигнут меня в доме, я погиб». Чувство предстоящей опасности было столь сильно, что я отказался бы от сего счастливого случая, если бы не мысль о чести.

Я дал слово, и отступать уже невозможно. Взяв карманные пистолеты и свой шестидюймовый венецианский кинжал, я с первым полуночным ударом открыл маленькую дверцу. В полной темноте я ждал появления сеньоры. Прошло немного времени, и нежный голос спросил очень тихо: «Вы здесь?»

Потом рядом зашуршало женское платье, меня взяли за руку и повели. Мы прошли по длинному коридору с большими окнами, которые выходили в сад. При виде моей незнакомки я совершенно забыл обо всех опасностях и чувствовал лишь опьянение счастьем близкого обладания. Мы поднялись по роскошно украшенной лестнице и вошли в комнату, отделанную черным деревом с многочисленными серебряными пластинами, на которых сверкал вензель знатного рода. Апартамент освещался двумя канделябрами. В глубине я заметил постель, завешенную со всех сторон пологом. Незнакомка, которую я буду называть Долорес, пригласила меня сесть, но я бросился к ее коленям, покрывая поцелуями прелестные руки.

– Так вы любите меня? – спросила она.

– Люблю ли! Как вы можете сомневаться? Мое сердце, моя жизнь, все, чем я обладаю, принадлежит вам.

– Я верю. А теперь поклянитесь на этом распятии сделать то, о чем я сейчас попрошу вас.

– Клянусь.

– Вы благородный человек. Идите сюда.

И она повлекла меня к постели. Мы одновременно взялись за полог, и в этот миг я был поражен ее лицом: никогда мне еще не приходилось видеть столь сильного выражения боли и отчаяния.

– Что с вами, – спросил я, сжимая ее в объятиях, – вы дрожите?

– О, совсем не от страха. А вы не боитесь? Нет? Тогда смотрите!

И она резким движением раздвинула занавеси. На постели лежал труп. Труп юноши с прелестным лицом. Беспорядочность одежд и сама поза свидетельствовали, что смерть застала его в одну из тех минут, когда ее ждут менее всего.

– Что вы сделали? – вскричал я.

– Исполнила долг справедливости. Этот кавалер был моим возлюбленным, и я убила его. Пусть меня ждет смерть, но я защитила свою честь. Послушайте же, одного слова достаточно, чтобы вы поняли – он изменил мне! Вы благородный человек и обещали хранить тайну. Не забывайте этого. К тому же вы только что поклялись на теле Иисуса исполнить мою просьбу.

– Чего вы хотите от меня, мадам?

– Уберите его отсюда. Позади дома течет река. Оттащите туда тело, чтобы я ничего не видела, умоляю вас!

И она бросилась к моим ногам. Какая сцена! Она, в полном отчаянии, с остановившимся взором, еще более прекрасная. Я, в своем изысканном одеянии, оледеневший от ужаса. И окровавленный труп промеж нами!

– Мадам, – тихо проговорил я, чувствуя, как ко мне возвращается необходимое в столь крайней опасности хладнокровие, – вы требуете моей жизни. Извольте, она ваша!

– О, я недостойна вас, – отвечала она печальным голосом и вдруг, разрыдавшись, упала на постель.

Каждый миг промедления мог погубить нас.

– Мадам, сейчас не время для слабости. Поспешим.

Я решительно приподнял тело и, когда моя юная спутница накрывала его плащом, вспомнил о человеке, которого всего лишь несколько часов назад видел входящим в маленькую дверь. Эта мысль заставила меня пошатнуться от ужаса. Как раз в эту минуту Долорес, понявшая опасность, которой я подвергал себя ради нее, воскликнула:

– Остановитесь, если вас увидят, вы пропали!

– Так же, как и вы, когда найдут здесь тело.

И, взвалив на себя ужасную ношу, я направился к двери. Долорес последовала за мной со свечой в руке. Через мгновение я был уже на улице и скоро достиг берега реки. Освободившись от трупа, я в изнеможении повалился наземь. То, что моя одежда испачкана кровью, я обнаружил лишь у себя дома и тут же принялся уничтожать следы преступления. Всю ночь меня не покидало беспокойство, и я думал только об одном – как бы побыстрее скрыться из Мадрида.

Весь следующий день я не выходил из дому и наблюдал в окно за прохожими на улице. Беспокоила меня и мысль о Долорес: жалюзи в ее окне были почему-то не опущены. Еще через день принесли приглашение на обед к Менгсу. Я поехал, чтобы распрощаться, намереваясь покинуть сей злополучный город. Но в два часа пополудни, когда я был около Менгсова дома, ко мне подошла какая-то подозрительная личность и произнесла:

– Вы тот самый иностранец, который живет возле кофейни на улице Крус? Так вот, будьте осторожнее, алькальд[247] Месса и его альгвасилы[248] уже следят за вами.

От этих слов меня бросило в дрожь.

– Благодарю за предупреждение, но мне нечего бояться. Кстати, кто вы такой?

– Альгвасил. Нам известно, что вы держите у себя запрещенное оружие. Кроме того, алькальд знает о некоторых обстоятельствах, дающих ему право арестовать вас и заключить в тюрьму до окончания судебного разбирательства.

При этих последних словах я побледнел, и заметивший сие альгвасил сказал:

– Не страшитесь, если вы невиновны. Но постарайтесь извлечь пользу из моего предупреждения.

– Вы достойный человек. Возьмите этот дублон.

Он перекрестился монетой и спрятал ее в карман. Слова его были истинной правдой – кроме кинжала и карманных пистолетов, я имел и другое оружие: шпагу и карабин, которые прятал у себя в комнате под ковром. Я вернулся домой, чтобы избавиться от этих предметов, и поспешил отнести их к Менгсу, где мог чувствовать себя в безопасности. Менгс приютил меня на ночь, сговорившись, впрочем, чтобы я искал себе для следующего дня другое убежище, поскольку он не хочет быть скомпрометированным.

– К тому же, – присовокупил он, – если вам действительно не в чем упрекнуть себя, кроме как в хранении запрещенного оружия, вы можете пренебречь советом альгвасила – каждый хозяин в своем доме и волен держать там даже пушки.

– Я убежден, что предупреждение соответствует истине, и прошу вашей помощи только потому, что мне не хочется проводить ночь в тюрьме. Но касательно оружия вы правы, его можно было оставить дома…

– Да и самому почему бы не остаться?

В эту минуту явился хозяин моей квартиры и объявил, что алькальд Месса с дюжиной альгвасилов пришли обыскать мои комнаты. Перед уходом они опечатали двери и забрали моего пажа. Кроме того, им уже известно, что я нахожусь у кавалера Менгса. Читатель может представить себе непреоборимый ужас, овладевший мною при этих словах. Я забросал хозяина вопросами об алькальде и его людях. Он отвечал, что в моих вещах не нашли ничего подозрительного. Сохраняя осторожность, я спросил его, чем вызваны действия правосудия, уж не из-за какого-либо преступления, совершившегося в городе, и не заходила ли полиция в другие дома. Менгс советовал ехать к графу Аранде и жаловаться ему на алькальда, арестовавшего моего пажа. Видя, что он интересуется слугой и не заботится обо мне, я ответил ему с некоторым раздражением:

– Сей паж – доносчик. Уверен, что именно он сообщил полиции о спрятанном оружии. Кроме него, никто об этом ничего не знал.

Ночь я провел у Менгса. В восемь часов утра он вошел ко мне в комнату вместе с офицером, и этот последний сказал:

– Вы – кавалер Казанова. Соблаговолите следовать за мной в кордегардию[249] Буэн-Ретиро.

– Положительно отказываюсь.

– Сударь, мне запрещено прибегать к силе, так как сей дом есть собственность Его Величества. Но предупреждаю, что по истечении часа господин кавалер Менгс получит приказание выдворить вас, и тогда вы будете препровождены под стражей в тюрьму. Поэтому советую незамедлительно следовать за мной.

– У меня нет ни малейшей возможности сопротивляться, и я подчиняюсь. Прошу только разрешения написать два-три письма.

– Мне невозможно ждать вас, тем более из-за писем. У вас будет время заняться этим в тюрьме.

Одновременно офицер, внешность которого, впрочем, была вполне благопристойной, потребовал у меня запрещенное оружие, не найденное алькальдом. Я отдал его и, распрощавшись с Менгсом, казавшимся крайне смущенным, сел в экипаж.

Я был привезен в тюрьму Буэн-Ретиро, бывший королевский замок. Филипп V часто проводил там пост вместе со своим семейством. Меня отвели в общую залу на нижнем этаже, и пытка началась. Я буквально задыхался в тяжелом воздухе, спертом от присутствия сорока узников, охранявшихся двадцатью солдатами. Обстановка состояла из четырех-пяти походных кроватей и нескольких скамеек. Не было ни столов, ни стульев. Я дал одному солдату экю с просьбой принести перья и бумагу. Он с улыбкой взял монету и уже не возвращался. Другие солдаты, у которых я справлялся о нем, смеялись мне прямо в лицо. Среди товарищей по несчастью я встретил своего пажа и с горечью стал упрекать его, но в ответ он клялся, что ни в чем не повинен.

В толпе я также узнал некоего кавалера удачи по имени Мараззани, который часто являлся ко мне обедать и которому я никогда не отказывал в сей милости. Он сообщил, что уже находится здесь два дня и будто бы предчувствие подсказало ему, что мы непременно должны встретиться.

– Но в чем же вы провинились? – спросил он в конце своей тирады.

– Я хотел бы узнать это от вас.

– Вам ничего не известно! Значит, мы с вами в одинаковом положении. Через неделю нас отвезут в какую-нибудь крепость и заставят работать на короля.

– Надеюсь, они не выносят приговора, не выслушав подсудимого.

– Ошибаетесь. Завтра алькальд явится допросить вас и запишет все ваши ответы. Так, по крайней мере, поступили со мной. Они спрашивали, каковы мои средства к существованию, и я ответил, что живу у своих друзей в ожидании, пока меня примут на службу в гвардию Его Величества. На это последовал ответ, что Его Величество даже без моей просьбы даст мне место, где я смогу служить ему. Кажется, я уже получил такое место.

Гнев мой угас, и у меня едва достало сил броситься на соседнюю постель, но через четверть часа я был изгнан оттуда нашествием насекомых. Мараззани снова подошел ко мне и сказал:

– У вас плотный кошелек, а я совсем пуст и уже два дня живу на одном хлебе и чесноке. Когда вам захочется спросить обед, возьмите меня в компанию, этим вы сделаете доброе дело. За деньги солдаты принесут нам все необходимое.

– Я никому не дам ни единого гроша. Меня и так уже обокрали.

Некоторое время Мараззани протестовал против такой недоверчивости, но все вокруг только смеялись над ним. Потом подошел мой паж и стал просить денег, жалуясь, что умирает от голода. Я ответил сему пройдохе, что он больше не служит у меня и поэтому ничего не получит.

В три часа слуга Менгса принес мне обед на три персоны, но, поддавшись чувству бессердечия, я не пожелал ни с кем разделить его, а все оставшееся приказал унести. Мараззани умолял оставить хотя бы вино, но безуспешно. Вечером меня посетил Мануччи. Его сопровождал тот самый офицер, с которым я познакомился при аресте. После тысячи сожалений Мануччи сказал мне:

– По крайней мере, вы ни в чем не нуждаетесь, раз у вас есть деньги.

– Напротив, я лишен буквально всего, мне даже не разрешили написать своим друзьям.

– Это невероятно! – воскликнул офицер.

– А как бы вы поступили с солдатом, который присвоил деньги, доверенные ему узником?

– Он получил бы место на галерах. Укажите его.

Все вокруг умолкли. Я вынул из кармана три экю и объявил, что их получит тот, кто первым укажет вора. Мараззани сразу же назвал мерзавца, и остальные подтвердили его слова. Офицер записал имя, посмеявшись над тем, что я отдаю три экю за одно. Принесли перья, бумагу и свечу, и как только мои посетители удалились, я занялся письмами.

Несмотря на неудобство положения, поскольку на мои бумаги чуть ли не укладывались спать, я тотчас составил четыре послания: первое – министру юстиции, в котором изливал свое негодование на алькальда; второе – синьору Мочениго. Я также написал герцогу Лассаде, умоляя его заступиться за меня перед королем. Последнее и самое сердитое письмо предназначалось графу Аранде. Вот его полное содержание, если мне не изменяет память:

«Монсеньор, в ту минуту, когда Вы читаете мое письмо, мне угрожает смерть в тюрьме. Я никак не могу отринуть мысль о том, что именно Вы измыслили сие медленное убийство, поскольку все мои заявления, что я приехал в Мадрид с рекомендательными письмами к Вашему превосходительству, оказались напрасными. Пусть мне скажут, какое преступление я совершил. Я обращаюсь к Вашему чувству человеколюбия: разве Вы сможете хоть как-нибудь вознаградить меня за те мучения, которые я уже перенес? Прикажите незамедлительно освободить меня или положите конец моей агонии. Это избавит Вашего покорного слугу от необходимости покончить с собой собственными руками».

Я снял со всех четырех писем копии и запечатал оригиналы, чтобы на следующий день отдать их слуге Мануччи. Ночь была ужасна. Не смыкая глаз, я провел ее на скамейке. В шесть часов явился Мануччи. Я горячо приветствовал его, проливая в то же время слезы бессильной ярости, и умолял отвести меня в кордегардию, так как был уже скорее мертвецом, чем живым человеком. Он сразу же исполнил мою просьбу и велел принести шоколад. Потом посмотрел мои письма и, казалось, ужаснулся их выражениями. Этот юноша, которому еще не довелось испытать на себе превратности судьбы, не понимал, что случаются положения, когда невозможно удержать негодование. Тем не менее он твердо обещал доставить по адресу все четыре послания в тот же день и добавил, что синьор Мочениго будет обедать у графа Аранды и уже обещал говорить с министром в мою защиту.

После обеда объявили о прибытии алькальда. Меня отвели в соседнюю залу, где он восседал у стола, заваленного бумагами. Здесь же лежало и мое оружие. Алькальду помогали два писца. Он пригласил меня сесть и ответить на предлагаемые вопросы.

– Не забывайте, – добавил алькальд, – что каждое ваше слово будет занесено в протокол.

– В таком случае соблаговолите спрашивать меня по-итальянски или по-французски, поскольку я в равной степени дурно изъясняюсь и понимаю испанский язык.

Алькальд рассердился и целых четверть часа говорил с большой горячностью. Я понял почти все, но продолжал настаивать на своем. Тогда он подал мне перо и предложил написать по-итальянски мое имя, занятие и причины, приведшие меня в Мадрид. Я взял бумагу и написал:

Я, Джакомо Казанова де Сенгальт, венецианец, ученый по своим наклонностям, независимый по привычкам и достаточно богатый, чтобы ни у кого не одолжаться, путешествую ради собственного удовольствия, и меня хорошо знают посланник моей страны, граф Аранда, маркиз Мора и герцог Лассада. Я безбоязненно приехал в Испанию и, полагаю, не преступил никаких законов сего королевства. Тем не менее меня схватили по наветам людей, более достойных подобного обращения, чем я, и заключили в тюрьму вместе с бандитами. Не имея ни в чем упрекнуть себя, я хотел бы внушить своим преследователям, что у них нет никакого иного права, кроме как изгнать меня из пределов Испании, к чему я совершенно готов. Меня обвиняют в хранении запрещенного оружия, но я уже пятнадцать лет не расстаюсь с ним по причине частых путешествий и распространившихся повсюду злоумышленников. К тому же чины таможни у ворот Алькала видели это оружие и не конфисковали его. Теперь оно отобрано с единственной целью – получить предлог для действий против меня.

Я отдал написанное, и он приказал тут же перевести, а прочитав, пришел в еще большее раздражение и выкрикнул: «Вы пожалеете об этом!» – после чего велел отвести меня обратно в общую залу. Вечером пришел Мануччи и сообщил, что граф Аранда и посланник обсуждали мое дело. Синьор Мочениго говорил обо мне в самых лестных выражениях, хотя и напомнил, что ему никак нельзя выступить в мою защиту в той мере, как хотелось бы. Посланник сообщил министру все известное ему о моем положении. Граф Аранда признал несправедливость полиции, но присовокупил, что не произошло ничего могущего лишить меня рассудка. При этом он показал написанное мной письмо:

– И то же самое было заявлено дону Эммануэлю де Рода и герцогу Лассаде. Подобным слогом не пишут высокопоставленным особам.

– Черт возьми! Посмотрите только, что со мной сделали – упрятали в смрадный каземат, где нет ни кровати, ни стула и полно бандитов. Разве сего не достаточно, чтобы довести человека до отчаяния? Однако же ваш рассказ ободряет меня, – похоже, со мной поступят по справедливости.

Уходя, Мануччи счел возможным заверить меня, что завтра я буду уже свободен. Вторую ночь я провел так же, как и первую, одолеваемый сном, но не осмеливаясь отдаться ему из страха потерять кошелек, часы, табакерку, а может быть, и саму жизнь. В семь часов утра появился какой-то высокий чин в сопровождении двух адъютантов и объявил мне:

– Его превосходительство граф Аранда выражает сожаление, что с вами обошлись столь дурно. Он узнал об этом только из вашего письма.

– Его превосходительство знает далеко не все. – И здесь я рассказал о похищенном экю.

Чин сразу же потребовал капитана роты, в которой служил обокравший меня солдат, и приказал ему возвратить экю из собственного кармана. Капитан подчинился с явной неохотой, зато я принял от него монету улыбаясь. Высший офицер был не кем иным, как графом Рохасом, командиром полка, стоявшего в Буэн-Ретиро. Он заверил меня честным словом, что еще до конца дня я получу и свое оружие, и свободу.

– Вас не освобождают сразу же только потому, – добавил он, – что его превосходительство желает, дабы вам были принесены извинения за недосмотр полиции. Однако должен сказать, алькальда ввели в заблуждение лжесвидетельством. Он слишком легко доверился доносу проходимца, состоявшего у вас на службе.

Итак, я не ошибался: меня предал этот проклятый паж. Но что он мог знать? Вспоминая о странных событиях ночи накануне моего ареста, я, конечно, не мог чувствовать себя совершенно спокойным, но тем не менее ответил полковнику:

– Надеюсь, мне теперь нечего опасаться клеветы этого мерзавца. Поверьте, его общество не доставляет мне удовольствия.

Г-н Рохас призвал двух солдат, которые тут же увели доносчика. Больше я ничего о нем не слышал. Когда мы шли в кордегардию для очной ставки с обокравшим меня мошенником, я заметил во дворе замка графа Аранду и выразил по этому поводу свое удивление. Полковник ответствовал мне:

– Его превосходительство приехал единственно ради вас.

Затем сей достойный офицер пригласил меня к себе обедать. А пока я возвратился в свою тюрьму. Там для меня была поставлена вполне опрятная походная кровать, возле которой в ожидании сидел Мануччи. Он тут же бросился мне на шею, и мы расцеловались. Должен признаться, что в случившихся неприятных обстоятельствах сей юноша изъявил мне самое дружественное расположение, и я всю жизнь буду сожалеть о своей по отношению к нему нескромности, которую он так и не простил мне. Вскоре читатель сможет увидеть сам, не слишком ли далеко зашла злопамятность Мануччи.

Счастливая развязка моих злоключений быстро сделалась предметом разговоров среди узников. Большинство досаждало мне назойливыми просьбами, одно только выслушивание коих невероятно затруднило бы меня. Мараззани был особенно прилипчив. Он требовал, чтобы я немедленно подал графу Аранде просьбу в его пользу. Но добился он лишь приглашения разделить мой обед. Мы сидели еще за столом, когда вошел алькальд Месса, дабы препроводить меня домой. Сопровождавший его офицер возвратил мне шпагу, а сам алькальд – остальное оружие. Мой выход из тюрьмы был обставлен даже с некоторой торжественностью: впереди шли несколько солдат, а по обе стороны от меня – алькальд в своем парадном облачении и упомянутый офицер. Шествие замыкали альгвасилы, числом около двадцати. В сопровождении сего эскорта возвратился я в свои апартаменты, с которых были сняты печати. Прежде чем удалиться, алькальд сказал мне не без чувства:

– Можете удостовериться, сударь, что за ваше отсутствие ничего не пропало, и, если бы не ваш мерзавец-слуга, вам не пришлось бы жаловаться на чиновников Его католического Величества как на бандитов и воров.

– Господин алькальд, гнев вынуждает меня совершать глупости. Забудем случившееся, ведь если бы мой голос не был услышан, я мог бы попасть на галеры.

Засим я отправился к Менгсу, который никак не ожидал увидеть меня и был явственно смущен. Впрочем, разве мог он считать свое поведение безупречным? Ведь именно он выставил меня за дверь как подозрительную личность. Его слова о том, что он собирался предпринять некоторые демарши в мою пользу перед министром юстиции, я мог считать своего рода косвенным извинением. В доме Менгса меня ждало письмо, доставившее мне больше удовольствия, чем все его заверения. Оно было от Дандоло и содержало в себе еще одно, адресованное синьору Мочениго.

Добрейший Дандоло уведомлял меня, что по получении сего послания синьор Мочениго может не опасаться гнева инквизиции из-за отношений со мною. Менгс советовал сразу же отнести письмо посланнику, но мне невыносимо хотелось спать, и я отослал его Мануччи, который на следующий день явился с формальным приглашением самого посла быть у него к обеду. Тем не менее я не мог избавиться от всех своих страхов и, вполне вероятно, покинул бы Мадрид и даже Испанию, если бы не данная мне первым министром аудиенция, полностью рассеявшая все мои сомнения.

Меня довольно долго продержали в приемной графа Аранды, из чего я заключил, что его превосходительство не ожидал моего визита. Когда я наконец вошел, граф сразу же приблизился ко мне и подал связку бумаг:

– Вот ваши письма. Рекомендую перечитать их теперь, когда ваша голова остыла.

– С какой целью, монсеньор?

– С какой целью? Разве вы забыли, в каких выражениях они составлены?

– Простите, монсеньор, но всякий человек, решившийся выйти из такого положения, как мое, даже ценой собственной жизни, не задумывался бы над выбором слов. Я был вынужден считать, что все произошло согласно приказу вашего превосходительства.

– Совсем напротив. По-видимому, вы плохо понимаете свое и мое положение.

– Я вполне отдаю должное вам уважение в обычных обстоятельствах. Но я видел, что оказался вне закона, и поэтому мое поведение заслуживает снисхождения.

– Возможно, но отнюдь не оправдывает то мнение, которое вам было угодно составить по поводу моих намерений касательно вас. Вы несправедливы и не подтверждаете свою репутацию умного человека.

Я поклонился как бы в знак благодарности за его иронический комплимент. Он же продолжал несколько смягченным тоном:

– Господин Казанова, вы вполне уверены, что ни в чем не можете упрекнуть себя и никоим образом не нарушили, как утверждаете, законы, установленные правительством Его католического Величества?

То, как граф произнес эти последние слова, заставило меня вздрогнуть. Воспоминание о трагическом приключении встало передо мной во всех своих кровавых подробностях. Граф заметил мое замешательство и добродушно продолжал:

– Успокойтесь. Хотя нам все известно, вы прощены, поскольку поступили как достойный и отважный человек. Однако же, согласитесь, у нас достаточно оснований, чтобы отправить вас на виселицу. Вы поступили как испанец, а сеньора Долорес – как римлянка.

– Что она сделала?

– Она уже во всем призналась.

– Рискуя погубить меня?

– Это была единственная возможность спасти вас. Кавалер, заколотый сеньорой, был дурным человеком, но все-таки подобное преступление заслуживало наказания, которого не удалось бы избежать во всей его жестокости, если бы дело стало известно публике. Однако тайна и в еще большей степени причины, побудившие Долорес, дали место милосердию. Она свободна и вместе со своим семейством покинула землю Испании. А вы можете оставаться совершенно спокойным. Полагаю, вам нет надобности напоминать, что это составляет государственную тайну, поскольку вы более всех других заинтересованы в этом.

В сию минуту у меня было желание броситься перед графом на колени, и по моему волнению он мог судить о моей к нему признательности. Выйдя от министра, я отправился к г-ну де Рохасу и, будучи под впечатлением только что случившейся сцены, не стал скрывать от него переполнявшие меня чувства к его превосходительству. Г-н де Рохас, не подозревавший об истинной причине этого, с резкостью возразил:

– Как! После всех сих бесчинств вы еще и благодарите их!

– Но правда восторжествовала, и у меня нет зла. Да и какого я мог бы требовать удовлетворения?

– Во-первых, отставки алькальда, и потом круглую сумму как возмещение несправедливости.

– Алькальд, несомненно, превысил свою власть, но он сделал это по ошибке, а не вследствие злого умысла. Что касается возмещения, то мне было бы стыдно оценивать деньгами перенесенные мною страдания.

За несколько дней до Святой недели король покинул Мадрид и переехал со всем своим двором в Аранхуэс. Синьор Мочениго сделал мне любезность и пригласил в свою свиту, собираясь представить меня Его Величеству. Однако же накануне отъезда я был поражен жестокой горячкой и слег в постель. К Святой пятнице мне стало лучше, и, несмотря на сильную слабость, я нанял карету и отправился в Аранхуэс. По прибытии туда я чувствовал себя скорее мертвым, нежели живым.

Среди особ, коих я усердно посещал в Аранхуэсе, не могу не упомянуть дона Доминго Барнери, первого королевского камердинера. Из его окон можно было наблюдать, как король каждое утро отъезжает на охоту и возвращается с оной, обессиленный усталостью. Король имел небольшой рост, но отличался подвижностью и выносливостью, в противоположность другим испанским монархам, которых в большинстве случаев принято считать раздражительными и немощными.

Карл III приблизил к себе некоего Грегорио Сквилласе, человека низкого происхождения. Все достоинства сего фаворита заключались в замечательной красоте его жены. Как и все остальные, я считал сеньору Сквилласе источником милостей, коими король осыпал ее супруга. Однако Барнери в следующих словах рассеял мое заблуждение:

– Подобные слухи действительно распространялись, но это чистейшие измышления. Король – само целомудрие и не знал ни единой женщины, кроме своей супруги, нашей покойной королевы, да и то он исполнял свои обязанности скорее по долгу христианина, нежели из супружеского влечения. Сей добрый государь не желает даже под угрозой жизни пятнать себя никаким смертным грехом, и можете вообразить, по какой причине? Единственно, чтобы не исповедоваться в нем своему духовнику. Имея крепкий организм и не испытав за свою жизнь никакого нездоровья, государь обладает таким горячим нравом, что при жизни королевы не проходило ни одной ночи без того, чтобы он не оказывал ей знаков своего нежного расположения. А удовольствиям или, вернее, тяготам охоты король предается лишь в надежде дать иное направление своим плотским страстям и отыскать действенное средство противу порывов слишком горячей крови.

– Вот поистине замечательный человек! – воскликнул я.

– Когда умерла королева, перемена оказалась не из легких, так как Его Величество не питает склонности ни к чтению, ни к музыке, ни к беседам. Посему было необходимо отыскать такие занятия, кои не оставляли бы ни свободного времени, ни возможности отдыха. Отсюда тот образ жизни, которого, вне всякого сомнения, король будет держаться до конца своих дней. Он встает в семь часов и после туалета читает молитвы. В восемь слушает мессу и пьет шоколад. Затем прочищает нос огромной понюшкой табака, единственной за весь день. До одиннадцати Его Величество принимает министров, после чего обедает. Встав от стола, он идет с визитом к принцессе Астурийской и засим уезжает на охоту, которая продолжается до восьми часов. Когда король приезжает обратно в замок, его несут в постель уже заснувшего от усталости. Таковы повседневные привычки нашего государя.

– Печальная жизнь для короля. Почему он не женится?

– Его Величество подумывал об одной из дочерей Людовика Пятнадцатого – принцессе Аделаиде – и даже вытребовал ее портрет, но по рассмотрении оного уже не желал ничего слышать о предполагаемом союзе. С тех пор никто не осмеливался говорить ему о женитьбе, ну а если кому-нибудь пришла бы мысль присоветовать государю взять для себя любовницу, то я не завидую этому человеку.

Карл III пал жертвой своего жестокого воздержания – как известно, он умер безумным. А по моим понятиям, человека в то время еще молодого и вполне свободного в отношении нравов, он уже и тогда был таковым. Аскетизм хорош только для священников, а у монарха это предосудительное заблуждение, ибо иссушение чувств производит в людях высокого положения равнодушие сердца и оканчивается, как мы видим, поражением мыслительного органа. Король очень любил своего брата, инфанта, и дозволял сему принцу брать любовниц налево и направо и беспрепятственно производить на свет незаконное потомство. Барнери никак не мог объяснить подобное противоречие. В голове инфанта таилось то же зерно безумия, которое созревало и у его августейшего брата, но инфант все-таки был подвержен куда более простительной страсти.

Во время поездок он всегда имел при себе образ Пресвятой Девы работы Менгса. Богоматерь была изображена сидящей на траве со скрещенными ногами, как принято у арабов, и поднятым платьем, так что ноги открывались до самого колена. Все в ней было рассчитано на возбуждение чувственного влечения. Сие сладострастное изображение с его натуральными формами заключало для испанского принца Божественный смысл и возвышало его воображение. Таковы и все испанцы – если вы хотите завоевать их сердце, старайтесь прежде всего действовать на чувства. Итальянцы в этом смысле одинаковы с ними, однако тонкость ума не позволяет им смешивать явления действительного мира с идолами фанатической веры.

Мой злой гений привел в Мадрид барона де Фрэтюра, который происходил из Льежа и являл собой законченный тип записного игрока и мошенника. Я имел несчастье составить знакомство с ним еще на водах в Спа. Разузнав о моих намерениях ехать в Португалию, он отправился в Лиссабон, надеясь встретить меня и с моей помощью пополнить свой кошелек. В течение всей моей долгой и бурной жизни я непрестанно служил приманкой для целой толпы интриганов и проходимцев, что было единственной причиной испытанных мною многочисленных бедствий. Едва объявившись в Мадриде, Фрэтюр узнал о моем здесь пребывании и поспешил ко мне с визитом. Он досаждал мне своей предупредительностью, и я счел себя обязанным принимать его, ибо не предполагал, что могу быть скомпрометирован подобным знакомством.

Уже через день Фрэтюр начал подступать ко мне. Он сознался, что не имеет даже одного су, и просил о вспомоществовании. По его словам, ему нужен был сущий пустяк – каких-нибудь сорок пистолей. Я наотрез отказал в его просьбе, правда поблагодарив за доверенность.

– Так, значит, и вы на мели, мой дорогой Казанова? Черт возьми, это даже неплохо! Мы сможем вместе заняться устройством своих дел.

Я понял, что он подразумевает карточную игру, и ответил:

– У меня нет гарантии в успехе предложенного вами предприятия, и посему я воздерживаюсь.

– Дьявол! Мне неоткуда взять средства на первую ставку, а хозяин уже собирается подавать счет. Не могли бы вы шепнуть ему пару слов в мою пользу?

– Это только повредит.

– Почему же?

– Ваш хозяин не преминет спросить поручительство за вас и после моего отказа вообще закроет кредит.

Фрэтюр имел возможность познакомиться у меня с Мануччи, и уже через неделю они сошлись весьма близко. Естественно, пройдоха-барон рассказал о своих затруднениях юному графу. Однако последний, будучи и сам записным игроком, не раскошелился, а отправил его к одному услужливому человеку, который давал деньги под залог. После сего оба приятеля вместе принялись за игру.

Тем временем в Мадрид приехал Кверини, назначенный на место синьора Мочениго, получившего назначение в Париж. Кверини, человек большого ума и обширных знаний, отнесся ко мне с величайшей внимательностью и уже через несколько дней сделался моим другом. Что касается Фрэтюра, то обстоятельства вынуждали его покинуть Испанию. Он все потерял за картами, а хозяин требовал уплаты, грозясь выставить барона на улицу. Мой вконец отощавший кошелек не позволял мне следовать побуждениям своего доброго сердца. Сии обстоятельства, и без того уже близкие к крайности, ухудшились еще более вследствие совершенной мною нескромности, в коей я буду раскаиваться до конца жизни. Однажды утром ко мне неожиданно явился Мануччи. Он был бледен и выглядел очень взволнованным.

– Я в весьма затруднительном положении, – сказал он. – Фрэтюр, которого я перестал принимать, так как он надоедал мне просьбами о деньгах, прислал вчера письмо, в коем угрожает прострелить себе голову, если я не ссужу ему сегодня сто пистолей.

– И это беспокоит вас?

– Я убежден, что несчастный приведет свою угрозу в исполнение.

– Зато я не сомневаюсь в обратном. Он обращался ко мне с такой же просьбой дня четыре назад и угрожал тем же самым, но последствий что-то не видно. Правда, он пытался спровоцировать меня на дуэль, полагая такой род самоубийства более благородным, однако я отвечал, что считаю наши силы слишком неравными, и на этом дело кончилось. Если он вздумает вызвать и вас, последуйте моему примеру или же вовсе не отвечайте.

– Это невозможно. Вот сто пистолей, соблаговолите передать их от моего имени. И пусть он напишет вексель по всей форме.

Я исполнил желание Мануччи и поспешил к барону. Передо мной был совершенно уничтоженный человек. Он с полным равнодушием принял деньги и написал вексель – это было все, что мне требовалось. В тот день я обедал у посланника и передал бумагу Мануччи. Назавтра я снова отправился в тот же дом, но, к величайшему моему удивлению, привратник сказал мне, что все уехали. После моих настояний он признался, что получил категорический приказ ни под каким видом не впускать меня. Я возвратился домой совершенно ошеломленный и тотчас написал Мануччи записку с требованием объясниться. Мой слуга побежал в посольство, но принес конверт обратно нераспечатанным – граф Мануччи не велел принимать даже моих писем. Я понапрасну истязал себя, силясь найти объяснение случившемуся, пока наконец не явился посольский лакей с письмом от Мануччи. Туда была вложена записка барона де Фрэтюра, адресованная графу. Сей интриган просил сто пистолей, а взамен предлагал Мануччи открыть тайного его недруга, коего граф почитает за преданнейшего себе человека. Мануччи в своем письме ко мне тут же указывал на этого врага, называя, как читатель, верно, сам уже догадался, мое имя. Я и в самом деле был повинен в одной нескромности, поскольку имел неосторожность рассказать барону об интимных отношениях между посланником и его фаворитом. Однако же предатель преувеличил то, что я по своему легкомыслию доверил ему. Каждая фраза послания Мануччи была клубком оскорблений, и в конце содержалось требование, чтобы я покинул Мадрид в течение восьми дней.

Чувствуя себя виновным, я ответил Мануччи полным признанием и, помимо извинений, соглашался на любую другую сатисфакцию, какую он только пожелает. Тем не менее я уведомлял его, что готов скорее подвергнуться любой опасности, чем покинуть Мадрид. Желая быть уверенным, что мое письмо достигнет адресата, я сам отнес его в почтовую контору Прадо. Однако же Мануччи так ничего и не ответил мне. Досада и злость настолько овладели мною, что я два дня не выходил из своей комнаты. На третий я велел заложить карету и поехал к принцу Католика. Но привратник вежливо остановил меня и шепнул, что его превосходительство имеет веские причины отказать мне от дома. Я спешу к аббату Биллиарди – тот же прием. Снова сажусь в карету и еду к Доминго Барнери. Он принимает меня, но лишь для того, чтобы рассказать про синьора Мочениго, который везде называет меня пройдохой, недостойным быть принятым в хорошем обществе. Сии кинжальные удары, поражавшие мое сердце, не лишили меня мужества испить чашу унижений до дна. Я не был принят маркизом Гримальди и доном Эммануэлем де Рода. Герцог Лассада, открытый недоброжелатель посланника, допустил меня к своей особе, но единственно, чтобы просить о прекращении моих визитов. «Мне крайне неприятно отказываться от столь интересного для меня общества, как ваше, но я вынужден принести сие в жертву, требуемую правилами приличия». После этого мне оставался один лишь граф Аранда. Несмотря на неудачно выбранное время, он принял меня с радушием и даже усадил рядом с собой – до тех пор я ни разу не удостаивался подобной чести. Это придало мне храбрости, и я рассказал ему о своих злоключениях.

– Господин Казанова, вы виноваты, хотя Мочениго и злоупотребил своим правом мести. Очень жаль, но придется отложить наш проект, ибо, когда понадобится представляться королю, Его Величество, узнав, что вы венецианец, непременно осведомится о вас у посланника Республики.

– Монсеньор, значит, я должен покинуть Испанию?

– Господин Мочениго потребовал этого, но я отказал ему. К сожалению, большее не в моих силах. Оставайтесь у нас безбоязненно, однако, прошу вас, не задевайте посланника и его фаворита.

После этой аудиенции я в течение месяца никого не видел в Мадриде, за исключением моего башмачника и его дочери. Несмотря на благосклонность девицы, подобная жизнь вскоре сделалась для меня непереносимой, и я подумывал, куда бы мне уехать. Один честный генуэзский издатель, синьор Коррадо (да спасет Господь его душу!), согласился ссудить меня тридцатью дублонами, не требуя никакой гарантии, кроме моего слова, хоть я и предлагал ему в залог часы с репетиром и золотую табакерку. Это единственный долг за всю мою жизнь, который остался неоплаченным, так как бедняга скончался через недолгое время, не оставив наследников.

Имея эти деньги, а также несколько луидоров и свои драгоценности, я направился в Сарагоссу.

По прибытии в Валенсию я был вынужден довольствоваться дурным жилищем, так как болонец Марескальчи, хозяин оперы, занял все порядочные комнаты для актрис и актеров, ожидавшихся из Мадрида. Я пошел к нему с визитом, и мы отправились прогуляться по городу. Когда я предложил зайти в какую-нибудь кофейню, он лишь рассмеялся и объяснил мне, что во всей Валенсии нет ни одного такого заведения. Таверны же грязны и посещаются людьми самого низшего общества, а вино, которое там подают, отвратительно и самими испанцами почитается за истинную отраву, по каковой причине сии последние пьют там одну чистую воду.

Как любознательный путешественник, я осмотрел в этом городе все заслуживающее внимания, однако же ни в коей мере не разделяю всеобщих восторгов. Так оно всегда выходит, когда решаешься исследовать что-либо в подробностях и с близкого расстояния. Валенсия расположена в великолепном месте, неподалеку от моря на берегах Гвадалквивира и окружена прекрасными ландшафтами под вечно голубыми небесами. И этот город, изобильный самыми лучшими дарами природы, резиденция архиепископа и место сосредоточения многочисленного духовенства, получающего более миллиона экю дохода, населенный сильным и знатным дворянством и гордящийся если не самыми красивыми, то самыми умными женщинами во всей Испании, тем не менее не может доставить иностранцу приятного времяпрепровождения. Даже за наличные деньги там невозможно получить предметы первой необходимости – повсюду плохие жилища, плохая еда и полное отсутствие общества. А на редких собраниях местной аристократии вы не найдете ничего, кроме фривольностей, ибо в этом городе нет университета и, следовательно, ни одного достойного человека. Что касается достопримечательностей Валенсии, то ее общественные здания и церкви, ратуша, биржа, арсенал, пять мостов через Гвадалквивир и двенадцать ворот нимало не привлекли меня, так как за их осмотр приходилось платить ценой крайней усталости. Улицы не замощены, тротуаров нет в помине. Правда, стоит лишь выйти за городские стены, и вы сразу же оказываетесь щедро вознаграждены, ибо окрестности Валенсии являют собой истинный рай на земле. Единственное, что мне понравилось в этом городе, – быстрые и дешевые средства сообщения, предоставляемые к услугам путешественника.

Множество маленьких экипажей разбросано по всем кварталам, и ими пользуются как для загородных прогулок, так и для поездок на три-четыре дня вплоть до самой Барселоны, то есть на расстояние пятидесяти лиг. Если бы я не опасался неудобств подобного путешествия, то непременно посетил бы провинции Мурсию и Гренаду, где виды природы, как рассказывают, превосходят самые значительные красоты у нас в Италии.

О испанская нация, сколь великого сожаления ты достойна! В самих благах, коими одарила тебя натура, заключена причина твоего жалкого существования. Природные красоты и богатства взрастили безразличие и небрежение, а золотые рудники Мексики и Перу породили предубеждение и надменность. И кто может усомниться в том, что сей стране необходимо возрождение, которое может явиться лишь как следствие иноземного нашествия, кое зажгло бы в сердце каждого испанца огонь любви к отечеству и соревновательства? Если Испания и займет когда-либо славное место в великой европейской семье, есть поводы опасаться, что произойдет это ценой ужасного потрясения. Один лишь порох может пробудить сии застывшие в бронзовой окаменелости души.

Однажды, развлекаясь зрелищем боя быков, я заметил невдалеке хорошенькую женщину, выделявшуюся изящными манерами и безупречно одетую. Оказавшийся по соседству человек ответил на мой вопрос:

– Так это же знаменитая Нина!

– А чем она знаменита?

– Если вы ничего не знаете, то и рассказывать слишком долго.

Через некоторое время к моему собеседнику подошла какая-то благообразная личность, и они принялись тихо переговариваться. Наконец сосед объявил, что донна Нина желает знать, кто я такой. На сие я отвечал, обращаясь уже к посланцу, что, если дама позволит, почту за честь самому засвидетельствовать ей свое почтение.

– Судя по вашему выговору, сударь, вы итальянец.

– Да, сударь, я родом из Венеции.

– Значит, вы соотечественник этой дамы. – И, отведя меня в сторону, он добавил: – Сеньора Нина танцует в театре. Генерал-губернатор Каталонии граф де Риэла сильно увлечен ею, и она вот уже несколько недель живет в Валенсии под особым покровительством самого графа.

– Почему же она не в Барселоне вместе с его превосходительством?

– Дело в том, что ради общественной благопристойности епископ потребовал ее удаления.

– И эта дама ведет широкий образ жизни?

– Граф предоставляет на ее содержание пятьдесят дублонов в день, и, несмотря на все свои безумства, она не в состоянии истратить такие деньги.

– Полагаю, в Валенсии это действительно не так просто.

Польщенный вниманием подобной женщины и любопытствуя поближе рассмотреть ее, я с нетерпением ожидал конца представления, но даже и в мыслях не имел, что связь с нею приведет меня на край гибели.

Когда зрители стали расходиться, я направился засвидетельствовать свое почтение сей прелестнице. Она встретила меня милым взглядом и с фамильярностью положила ручку на мое плечо. Я сопровождал ее до экипажа, запряженного шестеркой отменных мулов, и, прежде чем проститься, она сказала, что ждет меня на следующее утро к завтраку. Легко представить, что я старался не пропустить назначенное время. Нина занимала очень красивый особняк с парадным двором и садом, ливрейными лакеями и пышной обстановкой. Повсюду бросалась в глаза лишенная даже малейших признаков вкуса роскошь. Пока я пробирался сквозь рой сновавших во все стороны камеристок, соперничавших друг с другом в элегантности, из соседней комнаты донесся пронзительный голос – это была сама сеньора. Она осыпала оскорблениями какого-то беднягу-торговца, явившегося с модными товарами. После первых любезностей, обращенных ко мне по-итальянски на жаргоне истинного борделя, дама пожелала узнать мое мнение о кружевах, которые этот дурак-испанец (тут она указала на него) хочет выдать за самые красивые и дорогие. Я уклонился, сославшись на незнание, и добавил, что в подобных предметах женщины понимают много лучше. «Этот болван не разделяет ваше мнение, кавалер, и даже осмеливается спорить со мной». Здесь торговец проявил некоторое неудовольствие и раздраженно возразил, что если его кружева не нравятся, то их лучше оставить для других персон. «Да разве кто-нибудь решится надеть такое отрепье?» – отвечала Нина и, схватив большие ножницы, разрезала кружева на куски. Торговец же смотрел на это с улыбкой. Однако человек, который сопровождал вчера даму на бой быков и занимал при ней место чичисбея[250], заметил, что жалко губить такие прекрасные вещи.

– Это тебя не касается, музыкантик.

– Сеньора, – возразил сей приживальщик, некий Молинари, гитарист по роду своих занятий, болонец и превеликий интриган, – в Барселоне вас и так уже почитают безумной. А что подумают здесь, в Валенсии?

– Не твое дело, болван! – И с этими словами она ударила его кулаком по лицу.

Молинари, однако, нимало не смутился и ответил известным словом, коим столь красноречиво называют женщин дурного поведения. И что же? Представьте себе, Нина расхохоталась и, повернувшись к торговцу, немало пораженному сей сценой, сказала: «Ладно, пиши счет». Ловкач же хорошо понимал, что в гневе не рассуждают, а считают и того менее. Сеньора поставила свой росчерк и ударом ноги под зад выставила торговца, крикнув ему вслед: «Отправляйся за деньгами к моему банкиру!» Лицо сего честного человека, выражавшее одновременно и удовлетворение выгодной сделкой, и унижение от полученного пинка, являло собой вполне комическое зрелище. Вслед за ним удалился и Молинари, опасаясь, вероятно, такой же участи.

Как только мы остались одни, сеньора распорядилась подать шоколад.

Я не знал, как держать себя, поскольку был и поражен, и в то же время едва сдерживал смех. «Не удивляйтесь, что я так обошлась со своим гитаристом, – совершенно спокойным тоном обратилась она ко мне. – Этого бездельника граф Риэла поставил сюда шпионом. Я нарочно дурно обращаюсь с ним. Ведь, подставляясь под мои тумаки, он зарабатывает себе на жизнь. Без этого его служба превратилась бы в чистое безделье».

Необыкновенная женщина, не похожая ни на одну из тех, кого я встречал в продолжение своих долгих скитаний! Ей очень хотелось рассказать мне историю своей жизни, в которой, однако, не было ничего интересного, кроме тона, каким она говорила. Нина была дочерью некоего Паленди, знаменитого шарлатана, сбывавшего свои снадобья и притирания на площади Святого Марка. По словам сеньоры, отец отдал ее одному танцовщику по имени Бергонзи, отъявленному обжоре, которого я помнил, так же как и ее отца. Про этого Бергонзи говорили, что он больше полагается на свои челюсти, чем ноги, и это было недалеко от истины. После своего вполне откровенного рассказа Нина отпустила меня, пригласив к ужину. «Я предпочитаю ужин завтраку и обеду, – добавила она. – Мы сможем изрядно напиться!»

Эта женщина, если говорить только о внешних достоинствах, была в высшей степени соблазнительна. Однако я всегда полагал, что для возбуждения любви одной лишь красоты мало. Я не мог себе представить, как вице-король Каталонии мог страстно увлечься подобным созданием. Несмотря на всю свою привлекательность, Нине не удалось вскружить мне голову. Однако же на закате, частью из чистого любопытства, а частью по привычке праздности, я все-таки отправился к ней. Дело было в начале октября, но жара стояла, как у нас в августе. Сеньора дремала в саду рядом со своим чичисбеем. Их одежды являли собой полнейшее неглиже, а позы – откровенную непристойность: ножки сеньоры располагались выше головы, а приживальщик показывал как раз ту часть тела, в которую торговец получил столь чувствительный пинок. До того как подали ужин, Нина развлекала меня непристойными историями, в коих она по большей части сама и была главным действующим лицом. А ведь ей не исполнилось еще и двадцати двух лет! Наконец мы сели за стол. Мясо было восхитительно, вино превосходно, сервировка – отменной роскоши. Фривольные темы возобновились, и я чувствовал, что скоро от слов перейдут к делу. Однако я не ощущал необходимого в подобных обстоятельствах расположения и, когда подали десерт, сделал даме прощальный реверанс. Провожая меня, она сказала:

– У вас озабоченный вид, как у трагического актера. Я не люблю, когда в обращении со мной испытывают неловкость, запомните это. А завтра вечером я опять жду вас.

– Невозможно! У меня уже взято место, и завтра я уезжаю.

– Это ошибка, мой дорогой, вы уедете не раньше чем через восемь дней, когда я отправлюсь в Барселону.

– Срочные дела…

– Не отговаривайтесь. Вы никуда не уедете. И не перебивайте меня. Я не потерплю, чтобы мной пренебрегали.

Тем не менее я ушел, полный решимости уехать из Валенсии, что бы она ни делала и ни говорила. На следующее утро я отправился к ней с визитом, полагая его последним. Она встретила меня с притворным огорчением:

– Молинари занемог, и нам придется ужинать вдвоем. А потом развлечемся картами. Говорят, вы большой мастер в этом деле, посмотрим. Кроме того, мы можем погулять по саду, а завтра…

– Сеньора, к моему великому огорчению, завтра я буду вынужден покинуть вас.

– Вы шутите!

– У меня взято место на семь часов утра.

– Ошибаетесь. Я заплатила вознице, и он в моем распоряжении на восемь дней, вот его расписка.

Все это было произнесено тоном милой любезности, которая хотя и не допускала возражений, но в то же время не могла не нравиться мне. Что оставалось, как не уступить ее капризу? Однако благоразумие советовало мне соблюдать осторожность, и я спросил:

– Но ведь ваш аргус[251] не замедлит известить графа Риэлу о сегодняшнем ужине?

– Тем лучше.

– Вы хотите сказать, тем хуже.

– Может быть, сударь считает, что это скомпрометирует его, или же сударь просто испугался?

– Если я и боюсь, то единственно за вас. Мне не хотелось бы явиться причиной разрыва, неблагоприятного для вас.

– Вы очень деликатны, но можете не беспокоиться. Чем больше я буду злить старого графа, тем сильнее он станет любить меня, а примирение после каждой ссоры обходится ему недешево.

– Ах так! Значит, вы не любите его?

– Мне? Любить его? За кого вы меня принимаете? Человека, у которого я на содержании!

– И который осыпает вас подарками, какие только можно вообразить. К тому же ради вас он пренебрегает влиятельнейшими особами всей Испании.

– Но взамен он может удовлетворять свою безумную страсть, или вы полагаете, что это доставляет мне удовольствие?

– Вы рискуете прослыть неблагодарной.

– А мне наплевать, что будут говорить! Я соглашаюсь любить графа… чтобы разорить его. К несчастью, он настолько богат, что я уже потеряла всякую надежду.

Она велела принести карты, и мы уселись за примиеру, игру настолько сложную, что в ней бесполезны и ловкость, и умение. Остается представить все воле случая. Я проиграл дюжины две пистолей, которые выложил с улыбкой, беспечной лишь с виду, принимая в соображение состояние моих финансов. Нина, смеясь, забрала выигрыш и обещала мне возможность отыграться. Ужин был восхитителен и неоднократно прерывался эротическими движениями. У этой странной женщины чувства были развиты нисколько не более, чем сердце, – она предавалась наслаждению с холодной грубостью. Весь следующий день я провел возле нее, и мы возобновили игру. Уже через несколько дней в моем кошельке появилось триста пистолей, в которых, понятно, у меня была большая нужда.

Наконец сеньора получила от своего любовника уведомление, что может без опасений ехать к нему в Барселону. Король приказал епископу считать Нину особой, причисленной к городскому театру, и ей было позволено провести там всю зиму под условием пристойного поведения. Сообщая мне эту новость, Нина сказала: «Теперь вы можете ехать, но не забудьте явиться ко мне в Барселоне и бывать у меня каждый вечер, но никак не раньше десяти часов. В это время граф избавляет меня от своего общества».

Само собой разумеется, что я не воспользовался бы сим приглашением, если бы не те пистоли, которые она так охотно проигрывала мне. Я покинул Валенсию за день до ее отъезда и, согласно нашей договоренности, ждал в Таррагоне, где мы провели вместе ночь. В Барселону мы въехали по отдельности, и я остановился в гостинице «Санта-Мария». Хозяин, уже уведомленный о моем приезде, встретил меня с наивозможной предупредительностью и, напустив на себя таинственный вид, сказал, что получил приказ удовлетворять все мои желания. Эти действия дамы показались мне весьма неосторожными. Правда, внешность хозяина свидетельствовала о привычке к подобным делам, а его манера держаться показывала, что этот человек умеет молчать. Но с другой стороны, Нина находилась под покровительством самого генерал-губернатора, к услугам которого во всякое время были все полицейские ищейки. И скорее всего, сей достойный вельможа не испытывал ни малейшего желания сносить шутки по поводу предмета его чувств. Сама Нина говорила, что нрав у него вспыльчивый, ревнивый и мстительный. Когда хозяин сказал, что для меня приготовлен особый экипаж, я спросил его, кому обязан таковым лестным вниманием.

– Донне Нине, – отвечал тот с улыбкой.

– Я весьма поражен, что эта дама столь печется обо мне, но подобный расход не соответствует состоянию моего кошелька.

– За все уже заплачено, сударь.

– Но я не допущу этого.

– Однако и я не могу ничего взять от вас.

Его решительный ответ заставил меня задуматься и навел на довольно грустные мысли. Я имел рекомендательное письмо к дону Мигелю Севаллосу и на следующий же день получил благодаря его содействию аудиенцию у вице-короля. Граф был небольшого роста, что сочеталось у него с неловкими и грубыми манерами. Он принял меня стоя, не желая, видимо, приглашать садиться. Я обратился к нему по-итальянски и получил ответ на испанском. Зная тщеславие графа, я в течение всего разговора усердно титуловал его «превосходительством». Он больше всего говорил о Мадриде и столичных развлечениях, из чего я заключил, что в Барселоне не приходится надеяться на многое. Он также пожаловался на синьора Мочениго, который, вместо того чтобы ехать в Париж через Барселону, как настоятельно приглашал его граф, отправился по более прямой Бордоской дороге. Его превосходительство пригласил меня отобедать, что мне было весьма приятно, поскольку свидетельствовало о его неведении касательно моих отношений с Ниной. О самой сеньоре я ничего не слышал в течение восьми дней.

У нас было договорено, что я явлюсь только после того, как она даст мне знать, но никаких известий от нее я не получал и терялся в догадках. Мне почему-то не приходило в голову, что граф проводит свой медовый месяц и занимает прелестницу все ночи подряд. Наконец я получил записочку от своей принцессы, она назначала мне рандеву на десять часов.

Наша встреча была довольно церемонной, но я отнес ее сдержанность на счет присутствия сестры – женщины лет сорока, с внешностью настоящей дуэньи. По правде говоря, меня вовсе не огорчало то, что Нина называла препятствием, поскольку я не испытывал ни малейшего к ней влечения. Впрочем, из чувства деликатности я почитал себя обязанным продолжать свои визиты, хотя одно с виду незначительное происшествие и должно было бы побудить меня покончить с ними. Однажды я спокойно прогуливался по городу, когда ко мне подошел офицер валлонской гвардии и учтиво произнес:

– Сударь, я хочу обратиться к вам по делу, которое меня совершенно не касается, но зато должно в высшей степени интересовать вас.

– Объяснитесь, сударь, я буду весьма признателен за ваше сообщение.

– Превосходно. Вы иностранец и, возможно, не вполне знакомы с испанскими нравами, а поэтому даже не представляете, какому риску подвергаете себя, бывая каждый вечер у сеньоры Нины.

– И какая же опасность грозит мне, сударь? Граф знает о моих ночных визитах и, полагаю, не имеет ничего против.

– Вы можете ошибаться. Граф, конечно, осведомлен о ваших ночных посещениях его любовницы. И не выражает своего неудовольствия лишь потому, что страх перед ней пересиливает ревность. Но знайте: истый испанец не может любить и не ревновать. Поверьте мне, сударь, в ваших же интересах не видеться больше с Ниной.

– Благодарю за совет, но я не смогу им воспользоваться. Это означало бы заплатить даме за ее благожелательность самой низкой неблагодарностью.

– Значит, вы будете продолжать свои посещения?

– До тех пор пока граф не сочтет нужным выразить мне неудовольствие, я буду иметь честь свидетельствовать сеньоре свои чувства.

– Граф счел бы ниже своего достоинства обращаться к вам, как это делаю я. – Сказав это, мой офицер удалился.

14 ноября, явившись к Нине, я застал у нее некую подозрительную личность, которая показывала ей портрет-миниатюру. Человек сей оказался не кем иным, как подлым Пассано, чье имя, к моему великому несчастью, встречается на страницах этих воспоминаний. Кровь ударила мне в лицо, но я сумел сдержать себя. Я сделал Нине знак пойти в соседнюю комнату и там потребовал сейчас же выставить этого мерзавца за дверь. Она возразила, что это художник, который предлагает снять с нее портрет.

– Это никакой не художник, а жулик, и мне он прекрасно известен. Гоните его, или я сию минуту ухожу.

Тогда Нина позвала свою сестру и перепоручила ей окончить дело. Пассано ушел в ярости, выкрикивая, что я еще пожалею об этом. И в самом деле, как явствует из последующего, мне пришлось раскаяться.

Двери дома, который занимала сеньора, выходили в довольно темный и узкий тупик. Его надо было непременно пройти, прежде чем оказаться на улице. Пробило полночь. Я простился с дамами и вышел, но не сделал и двадцати шагов, как меня с силой схватили за воротник. Мне удалось освободиться, нанести нападающему яростный удар локтем и отпрыгнуть назад. Я обнажил шпагу и сделал молниеносный выпад в сторону другого человека, бросившегося на меня с поднятой палкой. Засим я поспешил перелезть через ограду и очутился на улице. Оглушительный пистолетный выстрел заставил меня бежать со всех ног, но я упал, а когда поднялся, забыл подобрать свою шляпу. В полной растерянности и все еще не выпуская из рук шпаги, добрался до гостиницы и рассказал обо всем хозяину. Я не был ранен, но избежал этого каким-то чудом – мой кафтан был пробит двумя пулями как раз около груди.

– Вот неприятное происшествие, – отвечал мне хозяин, качая головой.

– Возможно, я прикончил одного из злодеев, но пусть знают, как нападать на меня. Сохраните мой кафтан – это свидетельство, которое никто не сможет опровергнуть.

– Вам лучше уехать из Барселоны.

– Вы принимаете меня за проходимца?

– Боже сохрани! Я вполне доверяю всему, что вы рассказали, и как раз потому-то вам лучше скрыться.

– Мне нечего бояться, я остаюсь.

На следующее утро я проснулся от какого-то странного ощущения – моя кровать была окружена сыщиками. Они опечатали мои бумаги, а меня арестовали, и я оказался в крепости. Мне поставили кровать подозрительного вида, возвратили чемодан, заперли на замок и оставили наедине со своими мыслями. Я никак не мог понять, почему вслед за ночным нападением последовала военная тюрьма. Что предпринять? Написать ли Нине, или лучше выждать? Я остановился на последнем. За пять французских ливров мне принесли добрый обед, и, несмотря на постигшее меня несчастье, я отдал ему должное. Осмелюсь даже сказать в похвалу себе, что никогда еще у меня не было столь отменного аппетита. В течение двух дней со мной обращались вполне достойно и возвратили в целости кошелек с тремястами дублонами, так что я оказался далеко не самым несчастным из людей.

На третий день, сунув нос в то, что тюремщик назвал окном, – подобие дыры в стене, украшенное решеткой, – я заметил во дворе этого мошенника Пассано, который приветствовал меня с иронической любезностью. Сие явилось ключом к разгадке. Значит, именно он выследил и донес на меня. Но почему Пассано вхож внутрь тюрьмы? Он разговаривал с офицерами, и, похоже, солдаты даже слушались его. Что это за коварные силы, которые заставляют меня встречать сего злого гения повсюду, куда бы я ни направился? В девять часов вечера ко мне в темницу явился офицер, казавшийся весьма подавленным.

– Извольте следовать за мной, сударь.

– А что, есть какие-то новости?

– Сейчас узнаете.

– Куда мы идем?

– На гласис[252].

Я пошел за ним. Холод был изрядный, падал мелкий, но густой снег – редкостное для Испании явление, где осень длится до декабря. Как только мы пришли, солдаты хотели отнять у меня плащ, который я взял на всякий случай. Видя мое сопротивление, один из них коротко и со значительностью сказал:

– Теперь он вам уж не потребуется.

Эти слова заставили меня вздрогнуть. Я поднял глаза и прямо перед собой, совсем недалеко, увидел ужасную картину – семь или восемь солдат, выстроенных в две шеренги с мушкетами на изготовку. Черные стены крепости придавали всей сцене более зловещий вид. При свете фонарей я смотрел, как приготавливается моя казнь, и уже не сомневался, что буду расстрелян. Я оледенел от ужаса, но в то же время мое сердце разрывалось негодованием. Что за непостижимое презрение к правам человека, толкавшее их на расправу со мной даже без видимости суда? В чем мое преступление? Какая вина, заслуживающая смерти, отягощает меня? Погруженный в эти размышления и совершенно подавленный, стоял я, прислонившись к стене. Офицер, бывший, судя по его виду, тоже не в себе, подошел и спросил, нет ли у меня какого-либо желания. При этих словах, столь явственно говоривших о моей участи, все мое негодование прорвалось наружу. Я принялся громко протестовать противу готовящегося убийства и, возвысив голос, заявил, что все участвующие в этом преступлении ответят перед Богом. И наконец, потребовал священника. Тогда некая личность, закутанная с головы до ног в плащ, подошла к офицеру и что-то сказала ему тихим голосом. Офицер приблизился ко мне, взял за руку и отвел в другую камеру, напоминавшую пещеру с вымощенным каменьями полом и едва ощутимой струей воздуха. Словом, это был настоящий склеп. Он оставил меня как бы заживо погребенным под охраной нового тюремщика. Этот человек, внешность которого поразительно соответствовала его обязанностям, сообщил мне, что я должен заранее говорить, какие кушанья желаю иметь на следующий день, поскольку ни один человек, кроме него, не может входить ко мне. Его слова освободили меня от смертельного беспокойства. В моем положении отсрочка даже на двадцать четыре часа могла оказаться спасительной.

– Я просил священника, – сказал я своему аргусу.

– А зачем это?

– Разве я не должен приготовиться к смерти?

– Священники никогда не бывают здесь. В этой тюрьме не содержат осужденных на казнь.

– Но ведь вы знаете, что предшествовало моему перемещению сюда?

– Мне известно только одно: я не получил никаких распоряжений, которые обычно относятся к смертникам. У вас свободны руки и ноги, и мне приказано доставлять вам за деньги все, что пожелаете.

– Значит, вас предупредили заранее?

– Сегодня утром.

Итак, они устроили спектакль приготовления к смертной казни. Я не сомневался, что обязан этим дьявольской изобретательности Пассано.

– Раз вам разрешено доставлять мне все необходимое, прежде всего купите книг.

– Невозможно! Это не дозволяется.

– Тогда бумаги, перьев и чернил.

– Только бумагу, потому что писать не разрешено.

– Но по крайней мере, могу я получить карандаш, чтобы набросать архитектурные планы?

– Сколько угодно.

– И вы принесете мне свечи?

– Нет, вот только лампа, которая горит днем и ночью. Этого вполне достаточно.

– И все это запрещено мне одному?

– Таковы правила для всех.

– Ну а входит ли в ваши обязанности составлять мне компанию?

– Нет, у меня ключи от камеры, и я ответствен только за вашу особу. Кроме того, вас охраняет часовой. Если хотите, с ним можно разговаривать через окошечко в двери.

– А что дают заключенным?

– Хлеб и суп. Но после некоторых формальностей разрешается заказывать другие кушанья. Поэтому мне приходится проверять всякие печенья, дичь и прочее.

Посоветовав мне набраться терпения, как будто оно зависит от нас самих, добряк удалился. Все-таки его слова ободрили меня, и, имея уже привычку к подобного рода превратностям, я спокойно провел ночь. Наутро я изрядно позавтракал в присутствии моего тюремщика, который усердно прокалывал вилкой все, что приносили, дабы удостовериться в отсутствии спрятанных писем. На приглашение разделить мою трапезу он ответствовал, что его обязанности не разрешают воспользоваться моей любезностью.

Я провел в этой темнице сорок три дня и именно там, полагаясь лишь на собственную память и карандаш, написал «Полное опровержение венецианской истории Амелота». Для цитат мне приходилось оставлять пропуски, поскольку у меня не было под руками самой книги.

28 декабря все тот же офицер, который арестовывал меня, приказал отпереть камеру и предложил мне одеться и следовать за ним. Он сопровождал меня ко дворцу правосудия, где секретарь возвратил мне мои бумаги, а также вручил все три моих паспорта, подтвердив, что они не подложные.

– Так, значит, меня продержали в тюрьме сорок три дня только для того, чтобы удостовериться в этом?

– Единственно по сей причине, сударь. Но теперь вы оправданы. Однако оставаться в Барселоне вам не разрешено. Для всех приготовлений вы имеете три дня.

– Я не спрашиваю, какой тайный и всесильный враг преследует меня, но, согласитесь, эта история выглядит до крайности некрасиво. Отъявленный злодей и тот имеет возможность защищаться, а мне было отказано в этом.

– Ошибаетесь, вы можете подать жалобу в Мадридский совет.

– С меня довольно. Сохрани бог полагаться на испанское правосудие! Я еду во Францию.

– Счастливого путешествия.

– По крайней мере, вы могли бы передать мне приказ в письменном виде.

– В этом нет надобности. Я Эмануэль Бадильо, секретарь управления. Вас отвезут в гостиницу «Санта-Мария», и там вы найдете оставленные вещи, после чего можете совершенно свободно располагать собой.

В гостинице я получил обратно свой кафтан, шпагу и даже шляпу, которую уронил во время бегства (странная находка, ведь в мое отсутствие в комнату входили только полицейские чины). Прежде чем уехать, я хотел расплатиться с хозяином, но он отвечал обычной фразой:

– Все оплачено, в том числе и следующие три дня.

– Кем же?

– Вы сами хорошо знаете.

– Моя история наделала много шума?

– Предостаточно.

– А что говорили?

– И то и се. Вам не понравится, если я расскажу об этом.

– Не понравится! Мне совершенно безразлично, что говорят. Только дураки боятся болтовни.

– Уверяют, что выстрел произведен вами, а для крови на шпаге вы закололи кролика, поскольку в указанном месте не обнаружилось ни мертвого, ни раненого.

– Вот забавно! А моя шляпа?

– Сыщики нашли ее на улице.

– Вы слишком доверчивы. Как же объясняют, почему меня посадили в тюрьму?

– Ходили тысячи всяких слухов. Одни говорили, будто у вас не в порядке бумаги, другие – что вы любовник донны Нины.

– Но ведь вы можете подтвердить, что я всегда ночевал у себя в комнате?

– Поверьте мне, сударь, для вас же будет лучше, если вы никогда более не увидите эту даму.

– Не беспокойтесь за меня.

Я также узнал, что Нина во всеуслышание хвалилась, как щедро она раздавала мне деньги, а графу Риэле почти призналась в нашей связи. В этот же вечер я доставил городским сплетникам новую пищу для разговоров. Хозяин по моему поручению взял ложу в опере. Ожидалось, что объявленный спектакль будет особенно блестящим. И вдруг за час до начала афиша была снята – из-за болезни двух певцов представление откладывалось до 2 января. Это распоряжение могло исходить только от вице-короля. Как и весь город, я принял его на свой счет.

Я покинул Барселону в последний день 1768 года и направился к Перпиньяну. Путешествовал я в доброй коляске, проезжая ежедневно понемногу и останавливаясь на постоялых дворах только для того, чтобы подкрепиться. На следующий день после отъезда мой возница спросил, не осталось ли у меня в Барселоне недоброжелателей.

– Почему такой вопрос?

– Да вот со вчерашнего дня три какие-то личности не выпускают нас из вида. Ночь они провели в том же трактире, что и мы. Они все время молчат и, конечно, замышляют что-то недоброе.

– А как обезопасить себя от нападения?

– Пока они впереди на три четверти часа. Полагаю, лучше всего выехать несколько позднее и заночевать в какой-нибудь захолустной гостинице. Если эти бандиты вернутся, то не останется уже никаких сомнений.

Я последовал совету возницы, и мы остановились на указанном им постоялом дворе. Наших преследователей там не было, и я уже начал успокаиваться, как вдруг, посмотрев в окно, увидел их у ворот конюшни. Судорога ужаса пробежала по всему моему телу, и я почитал себя уже погибшим. Однако по размышлении мужество вернулось ко мне. Я велел своему слуге не показывать беспокойства, а как только эти люди заснут, сразу же послать ко мне кучера. Сей последний не заставил долго ждать себя. Он прибежал и с горячностью принялся убеждать меня, что надобно немедля отправляться в путь. «Я подпоил этих негодяев, – объяснил он, – чтобы они разговорились. Теперь нет уже ни малейшего сомнения – это наемные убийцы. Надо пользоваться случаем, пока они спят, и ехать. До границы совсем недалеко, и я знаю одну боковую дорогу, по которой мы доберемся за несколько часов».

Бесспорно, если бы я мог добыть себе эскорт хотя бы из двух верных людей, то, конечно, пренебрег бы советом моего проводника. Однако же, имея всего лишь шпагу и пару пистолетов, в состоянии ли я был защититься от трех головорезов, вооруженных с головы до ног и решившихся прикончить меня? Мы поспешно снялись с места и за шесть часов проделали одиннадцать лье, так что бандиты, может быть, еще спали, когда мы достигли французской границы. Тогда я был далек от того, чтобы догадаться, кто заплатил этим наемным убийцам.

Пока я трудился над своей книгой, что отнимало у меня по четырнадцать часов в день и вынуждало вести жизнь праведника, меня посетил с визитом начальник городской полиции. Лугано вместе с окружающими землями относится к одному из тринадцати швейцарских кантонов, но нравы, обычаи и язык здесь чисто итальянские, равно как и сама полиция.

Мой гость представился с отменной учтивостью и предложил мне свои добрые услуги.

– Хоть вы и иностранец, – заявил он, – но можете оставаться в моем городе с полным спокойствием. Здесь вы найдете защиту от всех внешних врагов и, самое главное, от могущественных венецианских правителей.

– Я не сомневаюсь, сударь, что мне нечего опасаться на швейцарской земле.

– В таком случае вам должно быть известно, что иностранцы, пользующиеся нашим покровительством, обязаны делать ежемесячный взнос…

– А если они не желают подчиниться этому налогу? – прервал я его.

– Тогда вы не сможете быть уверены в своей безопасности.

– Что касается меня, то я почитаю себя находящимся здесь как в убежище и, пока это убеждение у меня не изменится, не заплачу ни одного су.

– Как вам угодно, но я бы не забывал на вашем месте о своих плохих отношениях с Венецианской республикой.

Завершив свой труд, не имея никаких сердечных дел и разочаровавшись в игре по причине невезения, я не знал, чем занять себя, и по странной фантазии решил предложить свои услуги графу Алексею Орлову, командовавшему русской эскадрой, которая направлялась в Константинополь и стояла тогда в Ливорно. Те из моих друзей, с коими я говорил об этом проекте, весьма охотно снабдили меня рекомендательными письмами, но, по правде говоря, я предпочел бы чеки на ливорнский банк, так как покидал Турин с весьма скудным запасом денег. Если бы экспедицией в Дарданеллы командовал англичанин, проливы, без сомнения, были бы пройдены, но граф Орлов не пользовался репутацией хорошего моряка. Я почему-то убедил себя, что без меня русский адмирал не овладеет Константинополем. И в самом деле, он потерпел неудачу, но сегодня я не вполне уверен, что это произошло из-за моего отсутствия.

По дороге я остановился в Парме и обедал у г-на Дюбуа, заведовавшего монетным двором инфанта. Несмотря на весь свой ум, сей человек был до смешного тщеславен. Наше знакомство произошло довольно давно, еще в те времена, когда я так нежно любил свою обожаемую Генриетту. После взаимных приветствий я рассказал ему о моих намерениях: «У меня есть письма к графу Орлову, который с нетерпением ожидает их, и поэтому я вынужден спешить, так как его флот должен выйти в море в самом скором времени». При этих словах Дюбуа, сочтя меня за очень важную политическую персону, почтительно поклонился. Он сделал вид, что и хотел бы поговорить об этой экспедиции, служившей в Европе предметом всевозможных толков, но дипломатический такт заставляет его молчать. И он принялся рассуждать о своих собственных делах. Я сразу понял, что сие надолго, но, поскольку он предусмотрительно заказал превосходный обед, переносил все с примерной терпеливостью. Хозяин открывал рот только для того, чтобы говорить, а я – лишь для новой порции еды. Беседа его, обратившаяся в чистый монолог, вращалась вокруг европейских государей, и он жаловался на всех без исключения, даже на умерших тридцать лет назад. Впрочем, аппетит помогал мне переваривать эти анахронизмы. Припоминаю, как он с большой горечью сетовал на министров Людовика XV, которые, по его словам, отказывали ему даже в стакане воды, каковое утверждение показалось мне довольно странным. Однако же выяснилось, что на самом деле сей стакан воды заключается в черной ленте Св. Михаила, которая, как он утверждал, беспрепятственно раздавалась даже откровенным ослам.

«Несомненно, – утешил я его, – с вами поступили несправедливо, отказав в этом». За десертом, когда его жалобы иссякли, я упомянул о своих собственных неустройствах и вполне откровенно пожаловался на фортуну. Мне были нужны пятьдесят цехинов, и он щедро предложил их. Я не возвратил ему эти деньги и, возможно, так никогда и не возвращу – человек предполагает, а Бог располагает!

В Ливорно застал я русскую эскадру, все еще задерживаемую противными ветрами. Английский консул сразу же представил меня графу Орлову, который остановился у него в доме. Граф знал меня еще по Санкт-Петербургу и объявил, что мое присутствие на борту будет для него весьма приятно, и предложил тут же распорядиться о доставке моих чемоданов, поскольку предполагал сняться с якоря при первом же благоприятном ветре. Когда я остался наедине с консулом, последний спросил, в каком качестве я предполагаю сопровождать адмирала.

«Именно это мне и хотелось бы выяснить, прежде чем перебираться на корабль. Я непременно разъясню все обстоятельства».

Подобная комиссия была довольна затруднительна, но я не люблю неясных положений и посему сразу же отправился к графу. Его превосходительство оказался занят бумагами и просил подождать одну минуту. Эта минута длилась добрых два часа, по истечении которых я увидел выходящего из кабинета польского посланника в Венеции г-на де Лольо, знакомого мне по Берлину.

– Что вы делаете здесь? – спросил он.

– Жду.

– Не аудиенции ли у адмирала? Он сейчас весьма занят.

– Я имел возможность убедиться в этом за два последних часа.

Тем не менее являлись новые посетители, и их принимали. Столь откровенная неучтивость возмутила меня. По прошествии четырех часов сидения моего в приемной адмирал вышел в сопровождении свиты и на мою просьбу об аудиенции, ожидаемой с самого утра, ответствовал приглашением к обеду. Я был пунктуален и явился к столу, за которым гости сидели без разбора чинов и званий. Меня крайне удручило то, что обедавших было вдвое больше, чем поставленных кувертов. Нам с соседом даже пришлось есть какое-то блюдо из одной тарелки. Никогда еще более дурные кушанья не подавались более прожорливым сотрапезникам. Вино отдавало морской водой, а все блюда были безнадежно испорчены. Разговор превосходил худший из кошачьих концертов, в нем слышались все варварские наречия, распространенные от берегов Невы до подножия Балкан. Орлов для возбуждения у гостей аппетита время от времени выкрикивал: «Ешьте же!» И гости принимались давиться. Сам он ни к чему не притрагивался и был занят тем, что делал пометки карандашом на письмах, которые тут же читал. На десерт подали ром и водку, и сии напитки вызвали блеск в глазах обедавших варваров. После кофе граф увлек меня к окну, и вот слово в слово наша короткая беседа:

– Ну, мой друг, ваши вещи уже на корабле? Мы отправляемся завтра.

– Позвольте мне, ваша светлость, спросить, какие обязанности вы предполагаете поручить мне?

– Я ничего не могу предложить вам. Вы будете следовать как друг.

– Я высоко ценю сию благосклонность и почту за честь любое назначение, которое могло бы доставить мне случай защитить вашу особу даже ценой собственной жизни. Но одно расположение вашего превосходительства не приблизит меня к делам экспедиции. Я не желаю, чтобы меня считали нахлебником, который в лучшем случае способен развлекать вашу свиту шутками. Мне необходимо занятие, дающее право носить ваш мундир.

– Это невозможно! Рассудите сами, мой милый, куда я вас дену?

– Поручите мне дело, и увидите! Я не трус и, может быть, не лишен некоторых талантов. Кроме того, я бегло говорю на языке той страны, куда вы отправляетесь.

– Я решительно не в состоянии предложить вам какое-нибудь занятие.

– В таком случае мне остается лишь пожелать вашему превосходительству удачи. Я же поеду в Рим. Желаю также, чтобы у вас не было причин раскаиваться! Ведь без моей помощи вам никогда не пройти Дарданеллы.

– Что за предсказания! Уж не оракул ли вы или, может быть, пророк?

– И тот и другой.

– Что ж, посмотрим, почтенный Калхас![254]

На следующее утро русская эскадра подняла паруса и вышла в море.

Я предполагал провести несколько дней в Риме, однако, узнав, что там находится мой братец-аббат, поспешил уехать в Неаполь. Первым человеком, которого я встретил в этом городе, был кавалер Гудар, знакомый мне еще по Лондону. Он уже давно обосновался в Неаполе и занимал весьма импозантный особняк. Гудар женился на своей прежней любовнице – красивой ирландке Саре, прислуживавшей когда-то в трактире и довольно близко мне знакомой.

Сара Гудар разительно переменилась: сдержанные и непринужденные манеры, наряд знатной итальянской дамы, так что я с трудом узнал ее. Она приняла меня учтиво, но с холодностью. За обедом сидело тридцать персон, все они были иностранцами самого высокого ранга. Я насчитал трех князей, восемь герцогов и семь маркизов. Остальные – бароны или по меньшей мере кавалеры. Все европейские ордена блистали за столом, во главе которого восседала мадам Гудар. Как ни странно, эта высшая аристократия ездила к Гудару, в то время как его жена нигде не появлялась. Старый плут посвятил меня в свою тайну, признавшись, что живет только благодаря игре. Фундаментом его благополучия были фараон и бириби.

– Если судить по твоей обстановке, ты сильно выигрываешь.

– Входи в долю, и узнаешь сам!

Я принял его предложение, которое обещало моему кошельку столь необходимый улов. В тот же вечер я сделал крупную ставку. Собралось многочисленное общество, и на сукне лежало более шестисот унций. В час ночи банк лопнул из-за подлога, поскольку банкометом был отъявленный шулер граф Медини. Оставшись наедине с Гударом и этим графом, я объявил первому, что требую возвратить мои деньги. Гудар велел Медини удовлетворить меня, но тот посоветовал ему выйти охладиться.

– Договаривайтесь как хотите, – сказал я Гудару, – но, если не вернете мои деньги, я объявлю вам смертельную войну.

Когда я уже шел к дверям, Сара подозвала меня и сказала:

– Мой муж не прав, а этот Медини просто шулер. Соблаговолите подождать, сегодня у нас совершенно пусто, но в ближайшее время мы ожидаем кое-какие доходы, и вы будете удовлетворены.

– Единственная возможность удовлетворить меня – это незамедлительно возвратить деньги, мадам. В противном случае моей ноги не будет в вашем доме, который есть не что иное, как притон головорезов.

Неожиданно Сара сняла со своей руки великолепное кольцо, стоившее, вероятно, вдвое больше моей ставки, и предложила его в качестве залога. Я взял драгоценность, галантно поклонился и вышел.

За все четыре раза пребывания моего в Неаполе город сей явился театром самых блестящих моих успехов. Но ежели бы сегодня вздумалось мне отправиться туда, несомненно, я умер бы от голода. О жестокая фортуна, сколь беспощадна ты к старости!

Я поехал в Рим, намереваясь полгода посвятить отдохновению и литературным трудам. По приезде я нанял небольшую квартиру насупротив испанского посольства, ту самую, где двадцать восемь лет назад жил учитель, дававший мне уроки на деньги кардинала Аквавивы. У моей хозяйки была дочка шестнадцати лет, которую я счел бы привлекательной, если бы не обезобразившая ее оспа. Сия ужасная болезнь лишила девицу левого глаза, замененного фальшивым, что лишь довершало уродство. Я отвел сие несчастное создание к некоему Тэйлору, английскому хирургу, и за шесть цехинов он приспособил ей фарфоровый глаз. Милосердное мое деяние было принято маленькой Маргаритой за объяснение в любви, о чем я узнал лишь много позже.

Имея три тысячи цехинов, не считая открытого счета у банкира Беллони, я мог жить в Риме со всей видимостью достатка. У меня были рекомендательные письма к венецианскому посланнику синьору Эриццо и сестре сего дипломата герцогине Фиано. Эти знакомства дали мне доступ и в другие дома, благодаря чему надеялся я приблизиться и к старинному моему покровителю кардиналу де Берни.

Однажды утром явился ко мне просить подаяния какой-то обтрепанный аббат, и, к величайшему своему изумлению, узнал я в нем моего брата.

– Зачем ты уехал из Венеции?

– Меня вынудила бедность.

– И тебе лучше живется в Риме?

– Но раз уж я отыскал тебя, любезный брат, у меня ни в чем не будет нехватки.

– Ты ошибаешься, мой друг. Я не богат и не намереваюсь поощрять твое бездельничество. Разве у тебя нет никаких средств?

– При мне мои таланты.

– Какие же?

– Я могу служить мессу и обучать родному языку.

– Ты – учитель итальянского в Италии!

– У меня уже две ученицы, дочери моего трактирщика.

– И ты смеешь являться перед сими девицами в подобной одежде? Несчастный! Возьми этот костюм и рубашку.

– Превосходно! Но мне нужно еще и денег.

– Убирайся к черту, ты ничего не получишь.

Выйдя от меня, сей бездельник отправился к герцогине Фиано, которая приняла его из одного только любопытства. Он умолял ее принять в нем участие, жалуясь, что я бросил его на произвол судьбы, и сия дама обещала ему вспомоществование. Вообразите мой конфуз, когда она завела об этом речь. Я просил ее как милости не тратить попусту время на этого повесу и пересказал все его мошенничества и проделки со мною. Благодаря моему вмешательству двери сего дома закрылись для него, но он сумел втереться во многие другие. Всякий встречный говорил мне о нем и старался заступиться за него. Сам он даже откопал аббата Гуаско, обитавшего на третьем этаже возле Trinita del Monte[255]. Сей последний явился с увещеванием, что мне должно быть стыдно бросать своего брата на римской мостовой. Засим он предложил, чтобы я обеспечил его существование, выдавая ему каждодневно три паоли. «Черт с ним!» – отвечал я и согласился. Я передал аббату Гуаско небольшой запас вещей и обещал регулярно платить просимый пенсион, который составил почти девять экю в месяц. При моем неверном положении это было все, что я мог сделать.

Не теряя времени, я вооружился отмычкой и набором ключей и, без труда отперев дверь, убедился, что в кладовке можно поместить матрац. Когда я рассказал о своем открытии моей красавице, она была несколько удивлена и высказала кое-какие сомнения, которые я с легкостью опровергнул. Мы сговорились, что она явится сразу, как только заснет тетушка. В десять часов я раскланялся с дамами, но, вместо того чтобы выйти на улицу, потихоньку прокрался на чердак, дверь которого показалась мне вратами рая. Через час в коридоре послышался шум. Не сомневаясь, что это сама девица, я приготовился было отворить дверь, но вдруг с той стороны в замок вставили ключ, раздалось «крик-крак», и я оказался запертым. По всей очевидности, я стал жертвой маленького аббата. Поклявшись как следует проучить его, я стал устраиваться, чтобы хоть как-то провести ночь в сей удушающей конуре. К тому же меня беспокоило то, как вообще выбраться наружу. Но через минуту в дверь вдруг осторожно постучали, и я услышал взрыв смеха. Читатель, посмотри на мое ослепление! Мне даже не пришло в голову, что синьорина Вичиолетта может быть сообщницей аббата. И поелику положение мое и на самом деле оказалось комическим, ее ответ выглядел для меня вполне натурально. После прескверной ночи мне удалось, уже на рассвете, открыть дверь или, вернее, почти выломать ее. Вернувшись к себе, я бросился в постель и проспал до вечера. Когда я вновь явился к Вичиолетте, то застал тетушку в страшном возбуждении. Она рассказала мне, что прошлой ночью в дом забрались воры, взломали ее чулан и поэтому теперь ей нельзя ложиться всю ночь. «Я присмотрю за домом вместо вас», – отвечал я, бросив многозначительный взгляд на племянницу. Добрая женщина приготовила для меня постель у себя в спальне. Я предупредил ее, что в полночь сделаю обход дома, и она заснула вполне успокоенная. Я тотчас же поднялся, потихоньку проскользнул в комнату малютки и направился прямо к ее кровати. Но там никого не было. Подумав, что она может ждать меня на чердаке, я поспешил туда. Но и там мой стук и призывы остались без ответа. Только теперь у меня зародились подозрения. Все с той же поспешностью я спустился к комнате маленького аббата и, заглянув в замочную скважину, увидел, что юная чета развлекается игрой в зверя с двумя спинами. Для усиления своих наслаждений они даже озаботились зажечь канделябр. Задыхаясь от гнева и стыда, я побежал и с криком «Я нашел вора, он заперся в комнате аббата!» поднял старуху, которая никак не могла понять причину моего раздражения. Я потащил ее за собой и, пригрозив любовникам сломать дверь, вынудил их отворить. Как легко догадаться, я навсегда простился с Вичиолеттой. Это было самое нелепое из моих последних увлечений.

Около сего времени остававшийся без занятий Северини нашел себе место гувернера при одном молодом неаполитанском графе и уехал из Болоньи. Я подумывал о том, чтобы последовать его примеру. У меня наладилась переписка с Загури, который не терял надежды призвать меня обратно в Венецию. Писал мне и Дандоло. Ему представлялось уместным, чтобы я поселился вблизи границ Республики и тем самым дал трибуналу инквизиторов возможность удостовериться в безупречности моего образа жизни. Поддерживал таковое мнение и брат герцогини Фиано, проведитор Зулиани, который обещал употребить для сего все свое влияние. Но в каком же городе обосноваться? Предыдущие мои опыты в Ферраре и Мантуе вовсе мне не улыбались. Я решил выбрать Триест. Не имея возможности приехать в сей город сухим путем, пролегавшим через венецианские владения, я решил отправиться через Пезаро в Анкону и плыть оттуда на судне.

– Я постараюсь, – сказал он, – не обеспокоить вашу светлость.

– Вы не затрудните меня, если соблаговолите помолчать.

– Я вижу, моя национальность неприятна вам.

– Отнюдь нет. Не национальность, а ваша вера, которая требует от вас презирать и обманывать христиан. К тому же слово «еврей» означает одновременно и «ростовщик», а у меня есть свои причины не любить это племя.

– Я мог бы ответить вам, что мы платим ненавистью за ненависть, но это было бы клеветой на мой народ. Зайдите в наши синагоги, сударь, и вы услышите молитвы о наших братьях-христианах.

– Ради их спасения, как вы его понимаете. Однако на устах у вас молитва, а в сердце проклятия. Ваше смирение – только оболочка, прикрывающая низость и слабость. Признайтесь же, что вы презираете нас, а не то вам придется идти пешком.

Бедный еврей не произнес ни слова. Мне стало стыдно своей грубости, и в виде извинения я произнес:

– Я совсем не виню вас, это отвращение вы впитали из Ветхого Завета, который повелевает израильтянам при любой возможности проклинать своих врагов и приносить им наивозможный вред.

Он с удивлением взглянул на меня и покачал головой, не осмеливаясь говорить, но как бы всем своим видом возражая: «Наша вера не требует этого».

– Ну ладно, давайте вашу руку и скажите, как вас зовут.

– Мардохей.

– Прекрасно, мой друг Мардохей. У вас есть дети?

– Пятеро сыновей и семь дочек.

– На время, пока я буду в Анконе, я остановлюсь у вас.

Семейство честного израильтянина приняло меня как патриарха. В благодарность за доброе отношение я потчевал их кипрским вином, доставлявшимся мне через венецианского консула, который хотя и был не знаком со мной, тем не менее много слышал о моей персоне и весьма ею интересовался. Этот добряк-консул отличался веселым нравом Панталоне[259] и причудливостью Полишинеля[260]. Тонкий гурман, он присылал мне настоящее скопольское вино и был крайне разочарован, когда узнал, что сей нектар предназначается еврею. «Этот Мардохей, – предупреждал он, – очень богат и занимается ростовщичеством, если вам понадобятся деньги, обдерет вас до костей».

Среди многочисленных дочерей Мардохея две старшие, Лия и Рахиль, привлекли мое внимание. Обе были просватаны за молодых купцов – низкорослых кривоногих иудеев. Девицы откровенно презирали своих женихов, верные признаки чего я приметил за первым же субботним ужином и поэтому сразу составил план действий. Я, старикашка, в роли соперника юношей! Молодым евреям не было и двадцати, и читатель может заподозрить меня либо в наглости, либо в самоуверенности. Однако же мои намерения проистекали ни из того, ни из другого. Лишь отчасти их можно было объяснить горячностью нрава и в значительной степени – привычкой. Мои правила в отношении прекрасного пола известны – если имеешь дело с неопытными девицами, все прощается. У молодых девушек нет того, что свет называет принципами. Предоставленные самим себе, они всегда уступают врожденному чувству, а в обществе сверстниц стараются подражать друг другу. Но воля их скована: под надзором матери или матроны они превращаются в механизм, действующий с большей или меньшей добровольностью, но всегда по команде.

Рахиль и Лия были неразлучны, а предоставленная им свобода уже допускала злоупотребления и делала их в моих глазах легкой добычей. И я, старый лис, пробравшийся на голубятню, не замедлил расставить свои сети. Да и любой другой, если говорить о людях без предрассудков, поступил бы точно так же. Отцы и матери, если вы читаете эту книгу, а ведь пишу я именно для вас, выслушайте мой совет: не оставляйте ваших дочерей наедине друг с другом, не доверяйте свою единственную дочь ее приятельнице, лучше отпустите на променад, на бал, в театр, пусть даже в обществе молодого человека. Здесь, конечно, есть опасность, но она не столь велика. Наедине с предметом своей любви девица всегда воздвигает некоторые препоны, но, ежели она вместе с подругой окажется в обществе искусного любезника, обе девы пропали. Стоит одной из них уступить хоть в какой-то малости, это побудит другую следовать ее примеру. Ведь лучший способ избежать стыда заключается в том, чтобы разделить его с кем-нибудь. К тому же зрелище наслаждений и восторгов подруги возбуждает чувства молодой девицы намного сильнее самых смелых прикосновений. Пусть не ссылаются на невинность младого возраста – чем в большем неведении остается девица о цели совращения, тем вернее будет ее падение. Горячность нрава, смешанная с любопытством, увлекает ее, и как только представляется случай, все кончено.

Шестнадцатилетняя Рахиль была маленькая, пухленькая, с миниатюрными ножками, томными и в то же время целомудренными глазами, многообещающей грудью и длинными черными волосами. Прибавьте еще два года, высокий рост, более сложившиеся формы, пламенный взгляд, высокомерную улыбку, чувственные губы, и перед вами портрет Лии. Мне нравились обе, но я не смог бы овладеть которой-нибудь в отдельности. Лия, как старшая и более созревшая, помогла мне в покусительстве на младшую сестру, конечно непреднамеренно и почти не сознавая того. Одна отдалась по горячности, другая – скорее от удивления перед собственными чувствами. Лия оказалась страстной и кокетливой, Рахиль – невинной и доверчивой. Обе жертвы были принесены в один день. Сия двойная удача, как я и предчувствовал, оказалась для меня последней. Именно в это время, и, пожалуй, первый раз за всю жизнь, мне пришлось, взглянув на прошлое, пожалеть о нем и содрогнуться при мысли о пятидесяти годах, к которым я летел на всех парусах. У меня уже не осталось никаких очарований, только сомнительная репутация и напрасные сожаления, а впереди – лишь бремя старости без достатка и пристанища. Писанием своих записок я занялся с единственной целью отвлечься от сих печальных размышлений, а также в сугубо моральных видах. Получившаяся картина моей жизни, может быть, излишне откровенна. Впрочем, записки эти, если у кого-нибудь возникнет на то желание, могут явиться в печати, но мне сие, как и все остальное, уже совершенно безразлично.

14 ноября я уехал из Анконы, где провел два месяца, и после двадцати четырех часов плавания оказался в Триесте. Там я остановился в самой лучшей гостинице. Хозяин, спросив мое имя, как будто призадумался, но в конце концов уверил меня, что я останусь доволен. Утром следующего дня пошел я на почту и среди писем нашел послание приятеля моего Дандоло, в коем была вложена незапечатанная и весьма для меня лестная рекомендация патриция Марко Доны к начальнику полиции Триеста барону Питтони. Немедля поспешил я к сему последнему и самолично подал ему сию рекомендацию. Этот человек, не глядя на меня и не слушая, холодно положил письмо в карман и сказал, что уже предуведомлен о моем приезде, после чего небрежно отпустил меня. От него пошел я к знакомцу Мардохея, еврею Мойше Леви, к коему также имел письмо неизвестного мне содержания. Этот Леви был толстосум, но веселого и любезного нрава. Я оставил письмо в его конторе, даже ничего не спрашивая о нем самом. Через недолгое время он явился ко мне собственной персоной, чтобы предложить мне свои услуги и те сто цехинов, которые Мардохей предоставил в мое распоряжение. Почитая себя обязанным ему благодарностью, я выразил оную пространным посланием, где предлагал употребить все свое влияние в Венеции для его пользы. Сколь несхожи сердечное обхождение еврея Леви и ледяная учтивость христианина барона Питтони!

Однако же этот Питтони, моложе меня лет на десять, не был лишен ни ума, ни понимания жизни. Как и я, он оставался холостяком из принципа и напропалую волочился за всеми женщинами. Будучи щедрым до расточительства, Питтони не скрывал своего презрения к дурацким понятиям о «твоем» и «моем». Заботы по дому и денежные дела он оставил на попечение управляющего, который нещадно его обкрадывал. Он знал это, но ни во что не вмешивался, ибо по своему легкомыслию настолько привык к небрежению делами, что его вполне справедливо упрекали даже в неисполнении служебного долга, равно как и за преднамеренную ложь по любому поводу. Он вовсе не лгал, а лишь говорил то, что не было истиной, единственно лишь по оплошности и забывчивости. Таким был этот человек, которого я близко знал в течение месяца, ибо мы сошлись с ним. Он отдал мне справедливость и признал все неприличие своего поведения при первой нашей встрече.

Освободившись от самых неотложных визитов, я стал думать о том, как привести в порядок бумаги, собранные мною в Варшаве и касавшиеся польских дел со времени кончины российской императрицы Елизаветы Петровны. Я намеревался описать историю смут в этом государстве, начиная с его возникновения и до первого раздела, каковой был не только несправедлив, но и угрожал пожаром всей Европе. Я предсказал сие в небольшом сочинении, выпущенном в свет, когда сейм посадил на трон Понятовского, признал покойную царицу всероссийской императрицей, а электора Бранденбургского – прусским королем. Главная моя цель заключалась в том, чтобы показать всему свету, каковы будут следствия сего раздела. Однако же типографщик не исполнил своих обещаний, и я смог выпустить лишь три первые части. После моей смерти среди моих бумаг найдутся и остальные три. Но мне уже безразлично, опубликуют их или нет. Никогда в жизни я не думал о будущем, а теперь и подавно оно не заботит меня.

1 декабря барон Питтони прислал за мной по какому-то спешному делу. Сей вызов в полицию заставил меня насторожить уши, ибо мы никогда не были с нею добрыми друзьями. Предчувствуя новые неприятности, явился я к Питтони и еще в дверях был предупрежден лакеем, что какой-то человек с нетерпением ожидает меня. Взойдя в комнаты, увидел я отменно красивого и щегольски одетого мужчину, который раскрыл мне объятия. Я поспешил к нему навстречу, ибо сердцем почувствовал, что это синьор Загури, и с волнением приветствовал его такими словами:

– Конечно же, это вы, ибо на лице вашем я вижу отражение ваших писем.

– Да, любезный Казанова, перед вами ваш друг Загури. Как только Дандоло известил меня, что вы в Триесте, я почел за необходимое приехать, дабы обнять вас и поздравить со скорым возвращением в отечество, если не сей год, то уж во всяком случае на следующий. У меня есть все основания надеяться, что не позднее трех месяцев у нас будут новые инквизиторы Республики, и они уже не останутся столь глухи и немы, как теперешние.

– Я преисполнен благодарности за ваше обязательное соучастие.

– Не скрою, кое-чем вы мне обязаны, ибо ради нашей встречи я пренебрег своими обязанностями авокадора, которые не дозволяют мне покидать город. Посему я сохраняю для вас сегодня и завтра, после чего отправляюсь обратно в Венецию.

Видя прием, оказанный мне синьором Загури, барон, казалось, несколько сконфузился. Он пробормотал какие-то извинения, ссылаясь на дурную память, и обещал быть ко мне с визитом. Бедняга и в самом деле был столь забывчив, что даже не узнал меня.

– Как! – воскликнул синьор Загури. – Вот уже почти две недели знаменитый Казанова в Триесте, а мой друг Питтони ничего об этом не знает! Но вы-то, Марко Монти, – оборотился он к старику, с любопытством меня разглядывавшему, – вы, надеюсь, приняли его?

– Я ничего не знал о приезде синьора Казановы.

– И венецианскому консулу ничего не известно об его соотечественнике!

– Это моя оплошность, – поспешил я вмешаться. – Меня удерживала боязнь неблагоприятного приема. Вы же знаете, венецианские чины часто видят во мне контрабандный товар.

– С сей минуты, – ловко нашелся консул, – я считаю вас грузом, находящимся в Триесте на карантине перед отправкой в Венецию. Мой дом открыт для вас.

Сим ответом Марко Монти подтвердил, что ему известно мое положение. Это был человек, исполненный разума и закаленный в долгих несчастиях, каковые нисколько не лишили его природной веселости нрава. Он говорил лучше любой книги и обладал бесценным даром забавлять всех своими рассказами и еще более редким талантом никогда не смеяться собственным словам. Впрочем, сам я ежели и имел какой-либо дар, то именно этот. Хотя он был старше меня на тридцать лет, но в любом обществе ни в чем не уступал мне, исключая карточную игру, к которой питал отвращение. Я имел счастие завоевать дружбу превосходного человека, каковая доставила мне величайшую пользу во время проведенных мною в Триесте двух лет. Именно ему и синьору Загури обязан я своим помилованием и возвращением, составлявшим единственный предмет всех моих вожделений. Если бы не эти истинные друзья, тоска по родной земле убила бы меня. К счастию, я смог излечиться от сего недуга и уже не забочусь более о том, чтобы увидеть когда-либо свое неблагодарное отечество!

Я сопровождал синьора Загури в Гёртц, где три дня его чествовала местная знать. Повсюду вместе с ним принимали и меня. Знаки дружества, которые оказывал мне венецианский авокадор, сразу же придали мне великую значимость. Из обыкновенного изгнанника я превратился в важную персону, обращавшую на себя внимание венецианского правительства.

Всеми было признано, что я покинул отечество единственно ради того, дабы спастись от неправедного заточения, и посему правительство, чьи законы я никоим образом не нарушил, не имело никаких оснований почитать меня преступником.

В Триесте меня принял губернатор города граф Ауэрсберг, а также граф Кобенцль, который, может быть, жив еще до сих пор. Это был мудрец в самом возвышенном смысле сего слова, соединявший обширнейшие познания с самыми прекрасными качествами души при полном отсутствии каких-либо претензий.

После праздника Пасхи граф Ауэрсберг был отозван в Вену, а на его место был назначен граф Вагенсберг. Старшая дочь нового губернатора, графиня Лантиери, блистала красотой, подобно ангелу небесному, и зажгла в моем сердце любовь, послужившую бы к неотразимой моей погибели, если бы я не выказал достаточно самообладания, чтобы скрыть ее под внешностью самой глубокой почтительности. Я воспел приезд графа в напечатанной по сему случаю поэме, что обошлось мне в сумму, соответствующую всему моему жалкому доходу за три месяца. Обращаясь к отцу, я выразил свои чувства к дочери. Моя хвалебная ода пришлась по вкусу, и я был приглашен в ее салон. Граф почтил меня именем друга и доказал свое доброжелательство искренним расположением, из коего я извлек некоторые существенные выгоды.

В начале лета я сделался героем маленького приключения, которое изрядно позабавило весь город. У Монти я познакомился с неким графом Страсольдо, красивым юношей, другом наслаждений и расточительства, но почти нищим и обремененным долгами до такой степени, что он передвигался по улицам Триеста только верхом на лошади, дабы с большей поспешностью спасаться от своих заимодавцев. В остальном это был весьма любезный и остроумный человек, понимавший толк в искусстве наслаждения жизнью. Я не раз обедал у него вместе с консулом и бароном Питтони. Он держал для услужения молодую словенку из Каринтии, которая всех нас очаровала, однако же я опасался делать ей авансы, зная, что граф влюблен в нее и непомерно ревнив, а поэтому позволил себе в ее присутствии только поздравить Страсольдо с обладанием подобным сокровищем. Состоявший с ним в родстве граф Ауэрсберг вызвал его в Вену и доставил ему место капитана в Польше. Страсольдо тайком продал всю обстановку и собирался уехать, не попрощавшись с заимодавцами. Мы не сомневались, что он увезет свою прекрасную словенку. Вообразите мое удивление, когда, возвратившись вечером домой, увидел я ее в своей комнате! Она подошла ко мне и без обиняков сказала:

– А я жду вас.

– Но как же граф?

– Он отправится без меня. Я не хочу ехать с ним в ту дурную страну. Лучше остаться в Триесте у честного господина. Вот я и пришла к вам. Не будьте столь жестоки и не гоните меня.

– Боже сохрани, моя милая! С твоей красотой тебя везде примут. У меня ты будешь в безопасности, и, клянусь, никто не войдет в эту комнату, пока ты пожелаешь оставаться здесь. Мне весьма лестно быть твоим покровителем, но ежели правду говорят, что граф влюблен в тебя, он никогда не уедет один, а, скорее всего, задержится еще на день и будет повсюду искать тебя.

– Повсюду, но не здесь. Обещайте мне, сударь, не выгонять меня, даже если мой злой гений подскажет ему прийти сюда.

– Даю слово. Но у меня только одна постель, как же мы устроимся?

Она улыбнулась и опустила глаза. Сему новому подарку судьбы обязан я был моей счастливой звезде и случаю. Мы провели восхитительную ночь, и эта очаровательная особа позволила мне вкусить уже давно не испытанные мною наслаждения.

Как я и предполагал, Страсольдо был у моего дома уже в девять часов утра. Его сопровождал Питтони. Я вышел к ним как раз в ту минуту, когда они разговаривали с хозяином. Сей последний упредил меня знаком, что ничего не сказал им. Однако же юный граф при содействии Питтони не пожелал отступиться от своих розысков. Они вошли в столовую залу, осматривали кухни и даже чердаки. Наконец стали просить постояльцев допустить их в комнаты. Я сказал моей словенке, которую звали Ленчица, что и нам не избежать гостей.

– Я отдалась под вашу защиту.

– Знаю, моя милая. Ты увидишь, как я встречу твоего преследователя.

Через мгновение Страсольдо уже стучал в мою дверь.

– Я не открываю.

– Почему?

– Здесь контрабанда.

– Это моя словенка?

– Совершенно верно.

– Наконец-то я поймал ее.

– Пока еще нет.

– Надеюсь, вы не будете удерживать ее без моего согласия?

– Вы хотите, чтобы я поступил вопреки ее воле? Сего не будет, я дал честное слово, что никому не позволю употребить силу в моем доме.

– Но кто говорит о силе? Только откройте, чтобы я мог поговорить с ней, и она сама пойдет со мною, вот увидите.

Слышавшая все Ленчица сказала мне: «Пусть войдет, я все скажу как надо».

И вот перед нами разъяренный, но вынужденный удерживать себя граф и невозмутимо улыбающийся Питтони. Ленчица спрашивает Страсольдо, не украла ли она что-нибудь и не обязана ли ему каким-либо контрактом. Наконец, имеет ли право уйти от него. Граф ответил «нет» на первые два вопроса и «да» на последний.

– Ну так я ухожу! – воскликнула девица.

– Господин граф, – обратился я к нему с некоторой торжественностью, – вы сами вынесли себе приговор.

– Но причина? Пусть она скажет причину!

– Таково мое желание, – отвечала Ленчица. – Я не хочу ехать в Вену и уже восемь дней твердила вам об этом. Если вы честный человек, отдайте мой сундук, а что касается платы, у вас сейчас ничего нет, отдадите мне потом.

При сих последних словах графский гнев как рукой сняло, и он изобразил вид раскаяния, каковой, впрочем, не вызвал во мне ни малейшего сочувствия. Он унизился до жалких молений и слез, надеясь смягчить свою служанку. Кто бы мог подумать, что дворянин может столь низко пасть! Я послал к черту Питтони, который с обычным своим легкомыслием советовал мне прогнать девицу.

– Она в здравом уме, чего нельзя сказать про вас, коли вы решаетесь учить меня.

– Не сердитесь из-за такого вздора. Просто я не предполагал, что вы безумно влюбились в нее и, надо думать, этой ночью кое-чего уже добились.

Наконец Питтони увлек за собою графа, который никак не хотел оставить в покое мою словенку. Когда они ушли, она осыпала меня благодарностями. Поскольку тайна нашей связи уже открылась, я велел подать обед на двоих. Самое смешное, что несчастный граф никуда не уехал, а просидел в своей карете возле моего дома до шести часов вечера. Я обещал прелестнице не оставлять ее одну, пока он не уедет из города. Вечером ко мне пришел Марко Монти, которому граф во всем открылся, и добрейший консул предложил себя в качестве парламентера. «При всех ваших дипломатических талантах миссия ваша обречена на неуспех». И я рассказал ему про сие приключение. Он согласился со мной и назвал Страсольдо безумцем. Впрочем, таковое безумие неудивительно, так как Ленчица воистину блистала очарованием. Мне было тяжело расставаться с нею, но она хотела уехать обратно в Лайбах к своей тетке, и я проводил ее за два лье от города.

Бедный Страсольдо дурно окончил свою жизнь: получив хорошее место в Вене, он опутал себя новыми долгами и мания брать взаймы довела его до того, что он запустил руку в казенные деньги. Покровители его не смогли замять дело. Страсольдо пришлось бежать в Турцию. Он надел там тюрбан и, как истый мусульманин, побывал на могиле пророка в Мекке. Кончил он тем, что сделался не то двухбунчужным, не то трехбунчужным[261] пашой и за какие-то неизвестные мне проступки был удавлен.

Около того времени в Триест с визитом к губернатору графу Вагенсбергу прибыл венецианский генерал Пальманова, высокородный патриций из фамилии Рота. Его сопровождал прокуратор Эриццо. Я был представлен губернатором, и оба они весьма удивились, встретив меня в сем городе. Пока мы беседовали, явился консул и сказал, что фелука[262] готова для прогулки по воде. Мадам Лантиери и ее отец пригласили меня поехать вместе с ними. К их просьбам присоединились и трое знатных венецианцев, один из которых был мне неизвестен. На эту учтивость ответствовал я лишь отклонением головы, что не означало ни да ни нет, и спросил у консула, какова сия предполагаемая прогулка.

– Мы хотим осмотреть военный корабль Республики, стоящий при входе в порт.

– А этот синьор, – указал я на неизвестного, – верно, и есть его капитан? – После сего вопроса, оборотившись к графине, я продолжал: – Мадам, долг лишает меня удовольствия сопровождать вас. Мне строжайше запрещено вступать в венецианские владения.

При этих словах все принялись уговаривать меня: «Да что же такого вам бояться? Никто вас не выдаст, здесь все честные люди, и ваши опасения даже оскорбительны».

– Все это прекрасно. Пусть тогда кто-нибудь из превосходительств, здесь находящихся, подтвердит мне, что инквизиторам Республики не донесут о моем участии в сей прогулке.

Превосходительства ничего не ответили, а прочие только переглянулись, и больше уже никто не настаивал. Капитан, тот самый неизвестный мне венецианец, отозвал этих господ в сторону и о чем-то говорил с ними, понизив голос. Мы церемонно раскланялись, и все они ушли.

На следующий день Марко Монти рассказал мне, что капитан одобрил мою осмотрительность и, конечно же, он не выпустил бы меня со своего корабля, если бы только услышал мое имя. Прокуратор Эриццо подтвердил все сказанное и присовокупил, что доведет до сведения господ членов трибунала сие свидетельство моего благоразумного поведения и рассудительности.

В числе прочих знатных особ, приехавших в Триест, был и некий граф Торриано. Лицо сего тридцатилетнего человека отражало надменность, скрытность, необщительность и жестокосердие. Случай свел нас помимо моего желания, и граф пригласил меня пожить в его загородном доме. Я же имел глупость принять это приглашение. Впрочем, глупость моя относится лишь к развязке наших отношений, ибо хотя наружность графа и могла вызвать некоторые опасения касательно его нрава, тем не менее все высказывавшиеся мнения о нем были исключительно в его пользу. Говорили, что он щедр, обязателен, великий охотник до прекрасного пола и щекотлив во всех делах чести, как и подобает настоящему дворянину.

При расставании граф сказал, что будет ждать меня в Гёртце 1 сентября и оттуда мы на другой день отправимся к нему в имение. Итак, я на несколько месяцев распростился со всеми своими знакомцами, а особливо с графом Вагенсбергом, уже тогда пораженным недугом, который унес его в могилу во время моего отсутствия.

Приехав в Гёртц, я сразу направился к дому графа Торриано. Его самого не было, но когда узнали, что он пригласил меня к себе в имение, сразу же позаботились о моем небольшом багаже. Проведя вечер у Торреса, я возвратился в дом графа и, к своему немалому удивлению, узнал, что он уехал в деревню и вернется лишь на следующий день, а мои вещи уже перенесены в почтовую гостиницу, где для меня приготовлены постель и ужин. Такое обхождение показалось мне не совсем обычным, но что было делать? На почте я плохо спал, и со мной там не церемонились. А у такого вельможи, как синьор граф Торриано, не нашлось даже комнаты для человека, которого он называл своим другом. Граф возвратился на следующий день и благодарил меня за обязательность, изъявляя в равной мере радость по поводу того удовольствия, которое он получит от моего общества.

– Надеюсь, вы останетесь не меньше чем на шесть недель. Нас ждут охота, рыбная ловля, музыка и прочие развлечения. Я наслышан, что вы понимаете толк в жизни. Можете не сомневаться, вам понравится у меня. Мой управляющий плутоват, но он дельный малый. Зато о женщинах забудьте и думать – наши крестьянки все как одна чистые страшилища.

– Я буду следовать вашему воздержанию. А когда мы едем?

– К сожалению, только послезавтра, так как мне надобно присутствовать в суде при разбирательстве тяжбы с моим мошенником-фермером, будь он проклят, а эти болваны-судьи тянут свою бесконечную тарабарщину. Мы таскаемся по судам уже шесть месяцев. Но завтра наконец дело решится в последней инстанции.

– Вы надеетесь на успех?

– Можете считать, что я уже выиграл. Ведь не могут же засудить меня в пользу мужика?

– Буду счастлив присутствовать при вашем торжестве.

На самом же деле сия задержка ощутительно затрудняла меня, но говоришь ведь не так, как думаешь, а то, к чему вынуждают обстоятельства. Граф совершенно неожиданно ушел, даже не спросив, где я собираюсь обедать, и не извинившись, что не сможет принять меня в своем доме. Я старался внушить себе, что он прав, ибо приглашал меня лишь в загородное поместье и, возможно, не сказал ничего только из деликатности. Как вскоре выяснилось, все подобные рассуждения показывали только мою глупость. Я обедал и ужинал у Торреса и рассказал ему о предстоящем завтра процессе.

– Непременно отправлюсь в суд посмотреть физиономию Торриано.

– Но ведь он должен выиграть.

– Пусть себе надеется. Мне-то его дело известно – он подделывал счетные книги, чтобы его фермер оказался должником. Бедняга проиграл в первой инстанции и подал апелляцию. Он даже заплатил судебные издержки, несмотря на свою бедность. Если он завтра проиграет, то будет не только разорен, но и попадет на каторгу. Впрочем, это совершенно невероятно. Как бы ни было пристрастно наше правосудие, оно не может закрыть глаза на очевидные доказательства. Торриано будет опозорен, а его адвокату придется еще хуже – он отправится на галеры, где ему уже давно пора быть.

Зная за милейшим Торресом склонность к злоязычию, я не стал принимать его слова за чистую монету. Когда я пришел в зал заседаний, судья и обе стороны были уже на месте. Фермера защищал почтенного вида старец, зато адвокат графа имел вид продувной бестии. Рядом с ним сидел сам Торриано, изображая презрительную улыбку могущественного вельможи, намеревающегося изничтожить наглеца, не сдавшегося после первого удара. В суде собралось все семейство несчастного фермера: жена, братья, сестры и дети. Две дочери бедняка показались мне созданными для того, чтобы выиграть самый безнадежный процесс. Вид сих несчастных, облаченных в лохмотья и с глазами, полными слез, возбуждал искреннее сочувствие, и втайне я желал им полного успеха. Мне сказали, что каждый адвокат имеет право говорить два часа, однако же выступавший с апелляцией закончил свою краткую и убедительную речь через двадцать минут. Он представил судьям подписанные графом квитанции до того дня, когда фермер был прогнан за то, что, как честный отец, не хотел отпускать своих дочерей в замок к господину графу. Затем с величайшим хладнокровием и точностью адвокат обратил внимание на счетные книги графа, по поводу которых приведенные к присяге сведущие люди подтвердили небрежность в записях. Он тут же указал на совершенно явные подделки и предложил предать суду тех, кто повинен в этом мошенничестве, содеянном по приказанию Торриано.

В заключение защитник потребовал от имени своего клиента снять с последнего все судебные издержки и присудить ему возмещение за потерянное время и ущерб репутации.

Ответ адвоката, защищавшего честнейшего графа, продлился бы более двух часов, если бы суд не велел ему остановиться. Речь эта состояла из одной лишь клеветы и оскорблений противу всего света – крестьянина, его защитника и даже самих судей, коим он осмеливался угрожать, ежели они окажутся достаточно честными и осудят благородного графа. Сей человек был или пьян, или повредился в рассудке, и я умер бы от скуки, не будь здесь отменного развлечения, заключавшегося в рассматривании физиономий членов суда, тяжущихся сторон и публики. Когда судьи удалились в комнату совещаний, Торриано подошел спросить мое мнение.

– Может быть, вы и правы, но все равно проиграете только из-за того, что суд захочет наказать вашего адвоката.

Через час секретарь вручил защитникам обеих сторон по небольшому листку. Торриано с живостью схватил бумагу и, быстро взглянув, громко рассмеялся. Я подумал, что он выиграл, однако в самом деле случилось обратное: суд постановил считать фермера графским кредитором, взыскать с Торриано судебные издержки и годовой заработок в его пользу. Хоть граф и смеялся, но смех этот был вымученный, и под ним проступала краска гнева. Что касается адвоката, то этот человек явно нуждался в утешениях, и граф сунул ему в карман дюжину цехинов.

– Вам остается только один выход – послать апелляцию в Вену, – сказал я Торриано.

Он ответил, едва сдерживаясь:

– Я буду апеллировать другим способом.

На следующий день мы уехали из Гёртца. Подавая счет, хозяин гостиницы сказал, что я могу не платить и тогда расход будет отнесен на счет графа. Этот и два предыдущих случая подобного рода красноречиво свидетельствовали, что мне предстоит провести шесть недель в обществе опасного оригинала.

В Спессу мы прибыли в два часа пополудни. Графский замок, построенный на горе, представлял собой большую башню совершенно невыразительной архитектуры. Обстановка комнат, составленная из мебели готического стиля, также не являла собой ничего примечательного. Торриано показал мне все в подробностях, вплоть до погреба и чердака. По окончании осмотра он проводил меня в маленькую каморку нижнего этажа, которая слуховым окном выходила во двор и посему была лишена воздуха и солнца. Здесь же стояла кровать, показавшаяся мне подозрительной, кресло с отломанными колесиками, колченогие стулья и разваленный секретер.

– Вот и ваша комната, – сказал он, – как вам нравится? Мой батюшка, столь же страстный любитель наук, как и вы, просто обожал ее.

– У него был отменный вкус! – ответил я, слегка улыбнувшись.

– Сей апартамент имеет два больших преимущества – здесь вы никого не видите и вас никто не видит.

– Охотно верю, ведь сюда и свет-то еле проникает.

– И вы будете наслаждаться здесь полнейшим спокойствием.

– Чувствительно вам признателен.

Я благодарил его с иронией, но сам задыхался от гнева, однако сей скот так ничего и не приметил. Обедали поздно, и поэтому ужина вообще не подавали. Кушанья оказались недурными, но зато вино было совсем скверное. Правда, Торриано хвалил свой погреб, и я сделал ему комплимент, притворившись, что принял слова его за чистую монету, но в опровержение собственных похвал пил одну только воду.

– Вы много едите и ничего не пьете, – сказал граф.

Я ничего не ответствовал на сию выходящую из ряда неучтивость. Через минуту граф резко поднял бокал и объявил, что сам он уже отобедал, а я могу оставаться за столом. Его новая выходка лишила меня аппетита, и я удалился к себе в комнату совершенно разъяренный. Время после обеда ушло на разбор бумаг, относившихся ко второй части моей «Истории польских смут». В сумерках я вышел, чтобы спросить света, но звал и кричал понапрасну – никто меня не слышал. Пришлось с ругательствами возвращаться в свою трущобу. Какой вечер! И проклятый Торриано почитает это гостеприимством! Наконец по прошествии получаса лакей, похожий на крестьянина, принес мне вонючий канделябр. Неужели нельзя было дать восковую свечу или хотя бы лампу? Однако же я не сказал ни слова, решившись ни на что не жаловаться, а только спросил у сего деревенского чучела, определен ли ко мне в услужение хоть кто-нибудь.

– Конечно, сударь, совершенно верно.

– Так это ты?

– Конечно, сударь, то есть нет.

– Тогда пошли ко мне человека, которого назначил господин граф.

– Мы все готовы служить вашей светлости.

– Однако же моя светлость звала целых четверть часа, и никто не шел.

– Значит, вы кричали слишком слабо.

– Но в конце концов, я желаю знать, кто будет убирать завтра утром мою комнату.

– Это делает служанка, потому что с утра мы работаем на пашне.

– Значит, мой ключ у служанки?

– Сударь потерял свой ключ?

– Да нет же, ключ от этой комнаты.

– Сударь шутит, ведь она не запирается.

– А как тогда закрываются двери?

– Их оставляют открытыми.

– Я не привык к подобным обычаям.

– Тогда сударю лучше поставить кровать поперек двери, или же я могу купить навесной замок.

Я едва не расхохотался на столь остроумное предложение. Мои обстоятельства с каждым часом менялись от плохих к еще худшим. Тем не менее я заставил себя сдержаться и отослал прочь сего служителя плуга. Затем я загородил дверь и сел работать. Не имея под рукой щипцов и пытаясь заменить их ножом, я имел несчастье загасить свечу. И вот мне пришлось ощупью добираться до постели, ибо темнота была совершенно непроницаема. Кровать оказалась сносной, но – о несчастье! – всего лишь с одной простыней. Впрочем, усталость быстро усыпила меня. Пробудившись в восемь часов, я облачился в шлафрок, надел на голову ночной колпак и отправился пожелать хозяину доброго утра. Его уже причесывали, и другой лакей одновременно брил графа. Я рассказал ему о моих ночных злоключениях и неудобствах одной-единственной простыни, чему он лишь посмеялся, а лакеи последовали примеру своего барина. Я же из ложного приятия о чести присоединился к их веселости. Конечно, мне надо было послать графа и его людей к самому дьяволу, но злой гений предопределил мне испытать все до конца. Когда туалет графа был закончен, я все в том же легком тоне сказал ему:

– А теперь нам пора завтракать.

– Так вы имеете обыкновение завтракать?

– Конечно, притом каждый день и с величайшей пунктуальностью.

– Но зато я никогда не завтракаю. Из-за моих каналий-крестьян у меня не остается на это времени.

– В таком случае, поскольку я лишен удовольствия иметь дело с этими канальями, прикажите подать мне завтрак.

– Конечно же, раз вам необходимо завтракать, я велю, чтобы каждое утро для вас готовили кофе с молоком.

Я сделал гримасу – летом в деревне, на свежем воздухе, когда аппетит не оставляет желать лучшего, обходиться какой-то чашкой кофе! Это уже выходило за пределы неудобств и делалось опасным для жизни. Однако я опять сдержался и продолжал:

– Не соблаговолите ли приказать вашему слуге причесывать и меня, когда у вас не будет в нем надобности?

– А разве вы не имеете камердинера?

– Я непременно привез бы его, если бы мог предположить, что подобная просьба затруднит вас.

– Меня это ничуть не затрудняет, просто я опасаюсь, как бы вам не пришлось подолгу ждать.

– Не извольте беспокоиться, я терпелив. Кстати, я еще должен просить вас о ключе для моей комнаты. Дело в том, что со мной важные бумаги, принадлежащие другим особам, за которые я несу ответственность.

– И у вас нет чемодана?

– Не могу же я поминутно открывать и закрывать чемодан.

– Послушайте, синьор Казанова, в моем доме вы можете ничего не опасаться.

– Я нисколько в этом не сомневаюсь и никогда не решился бы обвинить вас, если бы даже и затерялось какое-нибудь письмо, хотя это стало бы истинной моей погибелью.

Он улыбнулся и некоторое время раздумывал. Потом велел парикмахеру сказать управляющему, чтобы тот навесил на мою дверь замок и выдал мне ключ. Я же тем временем приметил на ночном столике восковую свечу и книгу. «Сам жжет восковые свечи, а меня отравляет сальными», – подумал я, машинально перебирая листы книги, которая содержала не лишенные интереса гравюры.

– Черт возьми! – вдруг воскликнул он. – Не трогайте это!

– Конечно же, – отвечал я, – молитвенник – предмет священный, но не беспокойтесь, я никому не проговорюсь.

Произнеся эти слова, я покинул его, предварительно попросив сказать кухарке, чтобы она принесла мне бульон и шоколад, если у нее вдруг не окажется кофе. Возвратившись к себе в пещеру, ибо это была самая настоящая пещера, я предался печальным размышлениям о предстоящем мне приятном времяпрепровождении. Я испытывал жесточайшее искушение уехать, даже невзирая на тощее состояние моего кошелька, однако же отказался от подобного решения, которое, будучи оскорбительным для Торриано, могло привести к дурным последствиям. Главное мое неудобство заключалось в отвратительной свече, и я решился спросить у слуг, не велено ли принести мне восковых свечей. По прошествии часа слуга подал мне жалкую чашку кофе, уже смешанного с молоком и сахаром. Я рассмеялся, так как иначе надо было швырнуть ему поднос в лицо.

– Дурак! Разве так подают кофе?

– А кухарка всегда такой пьет.

– Это ее дело, но в следующий раз кофе, сливки и сахар чтобы были в разной посуде.

– Но кухарка варит кофе для всех в одной кастрюле, и каждый наливает оттуда в свой кофейник.

Меня просто трясло от ярости при перечислении всех этих подробностей. Я с раздражением спросил, почему вчера вечером он принес мне сальную свечу, а не восковую, как своему барину, и получил ответ, что управляющий держит свечи под ключом и выдает только для графского пользования. Поэтому мне и надо было обращаться к самому управляющему. В ту минуту сей последний как раз вошел в комнату со слесарем, который не мешкая навесил на дверь замок и подал мне ключ. Я же тем временем спросил о свечах.

– Господин граф не изволили ничего приказывать.

– Но ведь это разумеется само собой.

– У нас ничего само собой не разумеется. Я покупаю восковые свечи, и граф платит мне за каждую по мере надобности.

– Может быть, тогда вы уступите мне фунт по рыночной цене?

– Это как раз то, чем я могу услужить вашей светлости, но прежде я должен спросить разрешения у господина графа, ведь вы понимаете…

Приобретя таким образом восковые свечи, я отправился сделать променад перед обедом, который был назначен на час дня. И каково же было мое удивление, когда, возвратившись в половине первого, я обнаружил графа уже за столом! В чем могла заключаться причина этой цепи неучтивостей? Я был в совершенной растерянности, но все-таки еще раз сдержался и лишь сказал ему, что, полагаясь на слово управляющего, считал начало обеда никак не раньше часа пополудни.

– Действительно, таков мой обычай, но сегодня я должен сделать несколько визитов соседям и поэтому сел за стол в полдень. Садитесь, вы еще сможете наверстать упущенное.

И он велел принести на стол уже убранные блюда. Умирая от голода, я не произнес ни слова и с отменным аппетитом принялся за еду, отказавшись, впрочем, от супа и вареного мяса.

– Не стесняйтесь, – сказал он, – я подожду.

– Вы ошибаетесь, господин граф, я нарочно лишил себя этих блюд, чтобы быть наказанным за опоздание.

После обеда я отправился сопровождать его во время визитов. Сначала мы побывали у самого близкого соседа в одном лье от Спессы, некоего барона де Местра, который круглый год жил в деревне со своим многочисленным семейством. Мы провели у него весь день. Вечером после нашего возвращения управляющий вернул мне стоимость свечей. По его объяснению, граф просто забыл распорядиться, чтобы мне прислуживали так же, как и ему. Нам подали вполне сносный ужин, коему я отдал должное, съев не меньше чем за четверых. Граф лишь поглядывал в мою сторону, а сам ни к чему не притрагивался. Лакей, сопровождавший меня до самой комнаты, почтительно осведомился, в котором часу я имею обыкновение завтракать. На следующее утро мне подали кофе в кофейнике, а сахар в сахарнице, другой лакей причесал меня, и служанка прибрала комнату. Одним словом, все совершенно переменилось. Я уже поздравлял себя, что преподал милейшему графу урок гостеприимства, но сколь жестоко я ошибался! В один прекрасный день, когда я занимался своей обширной «Историей польских смут», явился управляющий и спросил, когда мне угодно обедать.

– Как обычно. Впрочем, вы должны спрашивать об этом у господина графа.

– На сей раз вам придется обедать одному.

– Почему так?

– Господин граф уехал в Гёртц и не предупредил, когда изволит возвратиться.

Это уже слишком, подумал я. Конечно, каждый сам себе хозяин, но простейшая вежливость должна была заставить его предупредить меня о своей поездке. Он отсутствовал восемь дней. Где же охота, музыка, рыбная ловля, прогулки, про которые столько говорилось? На самом деле в этом проклятом замке не было ни ружей, ни собак, ни лошадей, буквально ничего, не говоря уже об обществе или каких-нибудь развлечениях. Я умер бы от скуки, если бы не посещал каждодневно барона де Местра. Добавьте к этому полнейшего невежду-управляющего, грубых и неловких слуг и ни одной хорошенькой крестьянки. Я не мог себе представить, что можно прожить в этой дыре еще целый месяц. Когда Торриано вернулся, я с полной откровенностью изложил ему свой образ мыслей, указав, что приехал в Спессу, дабы составить ему компанию, но теперь прошу уволить меня от сего добровольного обязательства, тем более, как оказалось, оно для него совершенно бесполезно. «Согласен, я виноват, что оставил вас одного, – отвечал он, – но это больше не повторится. Я влюбился в одну певичку из комической оперы в Триесте, которая единственно ради меня приехала в Гёртц. Я хотел провести с ней всего два дня, но пробыл целых восемь. Вы же знаете женщин, она требовала этого. Как бы вы поступили на моем месте?»

Он также рассказал мне, что устраивал свои дела с одним домовладельцем из венецианского Фриуля, на дочери которого собирался жениться во время следующего карнавала. Сии разъяснения, независимо от их правдоподобности, успокоили меня, и я решил остаться с этим сумасшедшим.

Все его состояние заключалось в виноградниках, и производимое от них вино было вполне сносного качества. Оно приносило ему тысячу цехинов в год, однако граф проживал вдвое больше и, естественно, разорялся. Убежденный, что все его обворовывают, он постоянно обыскивал хижины своих фермеров и входил в оные не иначе как с поднятой палкой, которой колотил налево и направо, если находил хоть одну виноградную гроздь. Мне случилось быть свидетелем нескольких отвратительных сцен подобного рода. Я видел даже, как он схватился с двумя дюжими парнями, которые со всей силы лупили его по спине. Встретив такой прием, граф невозмутимо удалился, проглотив доставшиеся ему дары. Но когда мы вышли наружу, он с горячностью стал упрекать меня за невмешательство во время сражения. Я старался убедить его, что имею к тому основательные причины: во-первых, он сам не прав, а во-вторых, я не умею орудовать метлой, которая куда сподручнее для крестьян, чем для благородных. В припадке ярости он даже осмелился назвать меня трусом, будто наши отношения были таковы, что я должен защищать его, хотя бы ценою жизни. Я ответил на сию грубую выходку лишь жестом и взглядом, кои красноречиво говорили сами за себя.

Слух об этом происшествии вскоре распространился по всей деревне. Крестьяне, поколотившие графа, опасаясь его мести, сбежали. Когда же стало известно, что он теперь входит в дома не иначе как с заряженными пистолетами в карманах, жители собрались и отправили к нему двух доверенных людей, дабы объявить, что они все покинут свою деревню на следующей же неделе, если он не пообещает впредь ни под каким видом не входить к ним. Рассуждения сих возмутившихся бедняков содержали в себе истинно философический принцип, поразивший меня глубиной и справедливостью.

Когда граф оказался перед угрозой остаться без рабочих рук во время сбора винограда, к нему вернулся рассудок, и крестьяне могли торжествовать, что хотя бы один раз сумели убедить его.

Как-то в воскресенье я отправился с графом в часовню на богослужение. Священник был уже в алтаре и заканчивал свое «Кредо»[263]. По окончании мессы разъяренный Торриано кинулся за святым отцом в ризницу и безо всякого уважения к его сану стал колотить его палкой. Священник же, не выказывая никакого сомнения, плюнул графу прямо в лицо и, закричав что есть силы, собрал вокруг себя всех своих прихожан. Я подумал, что нас тут же и прикончат, невзирая на полную мою непричастность к сему делу. Мы поспешно удалились из часовни, и я предупредил Торриано, что оскорбленный непременно поедет жаловаться в Модену и все может кончиться весьма скверно. Мои слова убедили его, что надобно выбирать одно из двух: или загладить обиду посредством примирения, или же силой задержать попа в деревне.

Граф не мешкая созвал слуг и велел схватить и привести к нему святого отца. Те кинулись, нашли его и приволокли. Бедняга выходил из себя от бессильной злобы, и одному Богу известно, какие только проклятия мне пришлось услышать. Он называл графа еретиком и грозил отлучением от церкви. Ни сам он и ни один другой священник не будут служить больше мессу в часовне, и архиепископ примерно накажет Торриано. Граф позволил ему беспрепятственно говорить, а потом имел наглость пригласить священника к обеду, как будто ровно ничего не случилось. Тот же с неменьшим бесстыдством согласился, и не только ел за четверых, но пил с таким усердием, что под конец едва держался на стуле. Сии беспутные выходки завершились примирением, воспоминание об обидах было утоплено в вине, а грешник получил отпущение.

По прошествии нескольких дней Торриано посетили во время обеда два капуцина. Видя, что они не произносят ни слова и никак не отвечают даже на жесты, коими с ними пытались изъясниться, граф велел поставить только два куверта для нас, а к монахам оборотился спиной. Это возвратило им дар речи, и один сказал, что они еще не обедали. Торриано велел подать для них тарелку риса, от которой капуцины отказались, ссылаясь на свое право сидеть за общим столом, ибо, по их словам, они разделяли даже трапезу коронованных особ. Развеселившийся граф отвечал на это, что обет смирения запрещает им взращивать в себе такое тщеславие. На сей раз Торриано, противу обыкновения, был прав, и я встал на его сторону, изобразив сим нищенствующим спесивцам, сколь постыдно нарушение принятых обетов, да еще от гордыни и чревоугодия. Один из них ответил мне низкопробными ругательствами, и тогда граф велел принести ножницы, намереваясь, как он сказал, обкорнать бороды наглым оборванцам. Стоило посмотреть, как, заслышав его слова, они бросились бежать, словно за ними гналась тысяча чертей. Мы смеялись этому целый вечер.

Я с легкостью простил бы графу все его выходки, если бы они и в остальном были подобного же рода. Но к несчастью, нрав этого человека делал жизнь окружающих совершенно непереносимой. Желчь у него пребывала в постоянном раздражении, вызывая припадки истинного бешенства. От пищеварения в нем словно переменялась кровь, и графом овладевала жестокость. Часто у него обнаруживался поразительный аппетит – он с необычайной быстротой поглощал пищу, будто преследуемый каким-то кошмаром. Однажды я видел, как он проглотил целого бекаса[264]. Иногда я хвалил его стол скорее из вежливости, чем по какой другой причине, но однажды он с бесцеремонностью заметил, что мои комплименты ему неприятны и за едой мне лучше всего помалкивать. Рука моя схватила бутылку, но рассудок вовремя остановил меня, и я только наполнил свой бокал.

Маленькая Коста, та самая певица, которой был увлечен граф, жаловалась мне через три месяца, уже в Триесте, что до своего знакомства с ним никогда бы не поверила в существование такого человека и его будущую жену можно почитать за несчастнейшую из женщин. Приключение, о котором я сейчас расскажу, вынудило меня отбросить все предосторожности и освободиться наконец из когтей этого зверя.

Тяготясь своей жизнью в Спессе, я свел тайное знакомство с одной молодой вдовой из крестьянок, которая отличалась приятной наружностью и соглашалась обменивать свою любовь на мои деньги. Вдова приходила ко мне почти каждую ночь, и это было моим единственным развлечением. Несмотря на горячность в любовных делах, она выказывала мягкость и уступчивость – свойства весьма редкие среди фриульских крестьянок. Мы тем более наслаждались нашим сообщничеством, что оно казалось нам полнейшей тайной для всего света и потому можно было не бояться ни ревнивцев, ни завистников. Сгуальда (так звали вдовушку) обычно покидала меня с восходом солнца через маленькую дверь, выходившую прямо на дорогу. И вот в одно прекрасное утро, когда она уже вышла из замка, до меня донеслись отчаянные крики. Я поспешил на помощь и увидел ужасного Торриано, осыпавшего ее ударами. Я бросился на него, мы повалились на землю, и мне посчастливилось оказаться сверху. Вдова, конечно, воспользовалась сим обстоятельством и спаслась бегством. Я был в рубашке, и это делало нашу борьбу неравной. Кроме того, противник мой вооружился палкой, а мне для защиты оставались только кулаки. Одной рукой я держал его, а другой давил на шею. Он же левой рукой ухватился за мои волосы, но довольно быстро отпустил, ибо стал терять дыхание. Не помня себя от ярости, я вырвал у него трость и с избытком возвратил ему все, чем он наградил бедную Сгуальду. Мои удары привели его в чувство – он поднялся и кинулся бежать со всех ног. Отдалившись, он остановился и осыпал меня градом камней. Что оставалось делать? Преследование было бы смехотворным, поэтому я спокойно отступил, так и не зная, оказался ли кто-нибудь свидетелем нашей славной баталии. Несколько отдохнув, я зарядил пистолеты, оделся и уложил свои вещи в чемодан, после чего вышел, намереваясь подыскать крестьянина с повозкой, чтобы ехать в Гёртц. Сам того не подозревая, я набрел на тропинку, которая привела меня к дому Сгуальды. Бедная женщина впала в печаль, а поскольку я тоже казался огорченным, она же и утешила меня, сказав, что удары пришлись ей не на голову, а по спине. По ее словам, вся эта история могла наделать много шума, так как один крестьянин видел нашу схватку. Я дал ей два цехина и пригласил приезжать ко мне в Гёртц, где собирался пробыть три недели. Ее сестра вызвалась довести меня до фермы, где можно было нанять экипаж. По дороге сия девица сказала, что теперь Торриано сживет Сгуальду со свету, так как она уже отвергла его домогательства. Сговорившись с фермером, который взял с меня полуэкю задатка, я возвратился в замок. Не успел я войти, как слуга доложил, что граф просит меня пожаловать к нему. Я ответил запиской, в которой на лучшем французском языке изложил полную для себя невозможность после всего случившегося встречаться с ним в пределах его владений. Но уже через две минуты Торриано явился собственной персоной.

– Коли вы, сударь, не желаете разговаривать в моих комнатах, я вынужден сам прийти к вам.

С этими словами он запер дверь. Я приготовился к защите.

– Не горячитесь, – продолжал он, – ваш внезапный отъезд был бы для меня оскорблением, и поэтому вы никуда не поедете.

– Любопытно, каким образом вы собираетесь помешать мне. Полагаю, в ваши намерения не входит держать меня здесь силой?

– Мои намерения состоят в том, чтобы не позволить вам уехать одному. Мы должны покинуть замок вместе, этого требует моя честь.

– Превосходно, я понимаю вас. В таком случае извольте взять шпагу или пистолеты, и я к вашим услугам. В том экипаже, который приедет за мной, хватит места для двоих.

– Ни в коем случае, вы поедете только в моей карете и лишь после того, как мы отобедаем.

– И не надейтесь на это. Я был бы сумасшедшим, если бы после всего происшедшего взял в рот хоть крошку вашего хлеба.

– Хорошо, мы будем обедать без свидетелей, и об этом никто не узнает, даже мои слуги. Ведь и вам ни к чему новый скандал, не так ли? Единственное средство к этому – отослать ваш экипаж.

После тысячи препирательств пришлось уступить. Я отправил фермера домой, а этот каналья Торриано до часу дня рассыпался в извинениях, пытаясь убедить меня, что я не имел никакого права препятствовать ему отлупить подлую бабу, в которой я совершенно не заинтересован. Его рассуждение заставило меня рассмеяться, но я сразу взял себя в руки и ответил ему:

– О каком праве вы осмеливаетесь говорить, сударь, применительно к свободному человеку? Я был бы еще худшим, чем вы, чудовищем, если бы из трусости позволил калечить у себя на глазах несчастную женщину, которая к тому же лишь несколько минут назад оставила мою постель, что, полагаю, прекрасно вам известно.

Он изобразил удивление и, как бы желая окончить дело, стал говорить, что эта история не делает чести ни одному из нас, даже если один сложит свою голову.

– А вы знаете, синьор Казанова, я имею обыкновение драться до последней капли крови.

– Это мы еще проверим. Вы можете выбирать любое оружие, я же считаю себя удовлетворенным и сохраняю вам возможность оставаться в числе живых.

– Тем не менее мы будем драться.

– Согласен. Что вам угодно выбрать – шпагу или пистолеты?

– Шпагу.

Я словно свалился с облака, увидев вдруг, как этот несдержанный человек стал вежлив и предупредителен, когда неизбежность смертельной дуэли привела в замешательство его рассудок, ибо я не сомневался, что оригинал подобного сорта не может быть храбрецом. Сам я нисколько не терял хладнокровия, будучи уверен в неотразимости моего излюбленного выпада, и поэтому обещал себе отпустить его лишь с проколотым коленом.

Изрядно пообедав, мы отправились. Он – без багажа, а я со своим чемоданом, привязанным позади кареты. Граф велел кучеру ехать по дороге в Гёртц, но каждую минуту я ожидал, что он распорядится свернуть налево или направо, дабы найти под покровом леса подходящее место. Однако Торриано хранил глубокое молчание. Когда вдали уже показался Гёртц, он сказал мне:

– Послушайте, лучше остаться добрыми друзьями. Поклянемся, что сохраним в тайне это грязное дело.

– Согласен, – отвечал я, – но больше ни слова об этом.

В своей низости он дошел до того, что при расставании хотел поцеловаться со мной.

Я нанял небольшую комнатку на самой тихой улице Гёртца, намереваясь завершить вторую часть моей «Истории польских смут». Тем не менее потребное для сего время не мешало мне появляться в обществе до того самого дня, который назначил я для возвращения в Триест, где должно было ожидать обещанного мне синьором Загури помилования. Все только и говорили о моем приключении в Спессе и первое время беспардонно надоедали мне. Я отговаривался, что все это пустые сплетни. Наконец, видя, что Торриано изъявляет мне прежние знаки приязни, языки умолкли. Сам же граф пытался снова заманить меня к себе, но я каждый раз уклонялся от сего. Это была одна из тех несуразных личностей, от коих надобно бежать со всех ног, как только они появляются. Он женился на той молодой даме, о которой я упоминал, и сделал ее совсем несчастной. После пятнадцати лет супружества Торриано умер в нищете, лишившись рассудка.

По прибытии в Гёртц я узнал, что в начале октября приступил к делам новый Совет Десяти, а девять новых инквизиторов заменили своих предшественников. Мои усердные покровители синьор Моросини, сенатор Загури и мой верный Дандоло извещали меня, что надеются выхлопотать мне прощение, но, ежели сие не удастся им в течение года, надобно будет совершенно оставить надежду на это. По счастливой случайности в трибунале оказались приятели моих заступников. Сагредо, один из инквизиторов, был близким другом прокуратора Моросини. Читатель знает, что я был вынужден непременно и как можно скорее возвращаться в Триест. Только в этом городе я мог оказать некоторые услуги Республике. Там представлялась возможность подогревать рвение тех, кто покровительствовал мне, и вырвать в конце концов столь вожделенное для меня разрешение возвратиться, которое я более чем заслужил двадцатилетними скитаниями по всей Европе. Достигнув – увы! – сорока девяти лет, я с полной ясностью понял, что уже нечего ждать от Фортуны, сей неблагосклонной к зрелому возрасту богини. Но, как я надеялся, жизнь в Венеции позволит мне умилостивить судьбу и благодаря моим талантам я смогу обеспечить себе скромное, но пристойное существование. Обширный опыт сделал меня недосягаемым для искушений тщеславия, и я не стремился более ни к титулам, ни к почестям, ни к блеску высших сфер. Я хотел лишь найти какое-нибудь неприметное занятие, доходы от которого обеспечили бы меня самым необходимым, ибо отныне я твердо решился не претендовать ни на что большее.

Я неустанно занимался своей «Историей польских смут». Первая часть уже была напечатана, вторая почти завершена, и у меня оставалось достаточно сведений, чтобы выпустить издание в семи томах. По окончании сего труда я предполагал сделать последние исправления моего итальянского перевода «Илиады», каковой положил бы начало и другим подобным сочинениям в будущем. При самом худшем раскладе мне можно было не опасаться нужды в сем городе, который доставляет тысячу возможностей многим людям, коим пришлось бы в любом другом месте просить милостыню.

В Гёртце я стал свидетелем кончины графа Карло Коронини, приключившейся вследствие нарыва на голове. Он оставил завещание, написанное восьмисложным итальянским стихом, и отдал мне сей документ, который я свято сохранил, но, по правде говоря, с неменьшей признательностью воспринял бы и само наследство. Трудно вообразить что-либо оригинальнее сего творения, исполненного пыла, утонченности и иронии. Никогда еще не говорили о собственной смерти с бóльшим свободомыслием. Граф Карло, сочиняя свое завещание, знал, что умрет еще до конца месяца. Несомненно, зерна сумасшествия созревали в его голове, ибо только законченный безумец мог смеяться, думая о своей смерти.

Я выехал из Гёртца накануне Нового года и 1 января уже остановился в большом трактире на самой красивой площади Триеста. Приняли меня даже лучше, нежели я ожидал. Барон Питтони, венецианский консул, члены Торговой палаты, завсегдатаи казино, равно как и молодые люди, дамы и девицы, – все они казались счастливы снова видеть меня. С превеликим удовольствием провел я карнавал, хотя и продолжал заниматься моей историей, вторая часть которой была отпечатана еще до Великого поста.

В Триесте выступала тогда группа комедиантов. Среди них я встретил Ирэну, ту самую, в которую был когда-то влюблен, дочь самозваного графа Ринальди. Я знал ее в Милане и Генуе, и хотя после сего пренебрег ею, но впоследствии, будучи в Авиньоне, помог ей выбраться из весьма неприятного положения. Мы не виделись уже двенадцать лет, однако я с первого взгляда понял, что она может еще прельщать. Но в то же время нельзя было не напомнить себе об осторожности, ибо я уже не мог себе позволить былые безумства. О где вы, мои дни счастия!

Милейшая Ирэна встретила меня криками радости. Она ждала моего визита и сказала: «Я ведь узнала тебя в партере». Значит, время не так уж обезобразило мою внешность. Ирэна представила мне своего мужа, занятого в роли Скапена, и дочь, которая, несмотря на ее восемь или десять лет, числилась танцовщицей. Вот в двух словах история Ирэны. Когда она жила в Авиньоне, то поехала вместе с отцом в Турин и там влюбилась в этого Скапена. Она сбежала с ним, также избрав карьеру комедиантки. Отец ее скончался от несварения, а мать умерла с горя, тем более что эта несчастная женщина осталась буквально нищей. Ирэна уверяла меня, будто ни разу не нарушила супружеский долг, хотя и не отпугивала чрезмерной строгостью тех воздыхателей, кои были достойны послаблений. Все ее удовольствия в Триесте ограничивались тем, что она приглашала к ужину четырех-пятерых близких друзей. Сии собрания были лишь предлогом для карточной игры, в которой сама Ирэна держала банк и превосходно с этим управлялась. Она пригласила и меня, на что я обещал прийти в тот же вечер после театра, намереваясь ограничиться мелкими ставками, ибо сие развлечение было строжайше запрещено полицией.

Все собравшиеся, кажется семь или восемь юношей, были влюблены в Ирэну, что мешало им видеть, с какой ловкостью сия принцесса срывала банк. Я чуть было не рассмеялся, приметив, что она хотела испытать этот свой талант на мне, но, впрочем, не произнес ни слова и, лишившись нескольких флоринов, спокойно удалился вместе со всеми. Это была сущая безделка, но мне не понравилось, что Ирэна обошлась со мною как с неопытным новичком. Утром следующего дня я пошел в театр на репетицию и сделал ей комплимент по поводу вчерашней ловкости. Вначале она притворилась непонимающей, а на мои дальнейшие настояния отвечала, что я ошибаюсь.

– Коли так, моя милая, вы пожалеете, что солгали мне.

После сего она переменила тон и хотела возвратить проигранные мною деньги, приглашая даже войти наполовину в ее банк. Я отверг оба этих предложения и заявил, что никогда более не появлюсь в ее собраниях.

– Остерегайтесь делать вашим приятелям чрезмерные кровопускания, – сказал я ей. – Первый же скандал кончится для вас очень плохо. То ремесло, которым вы теперь занимаетесь, приносит беду.

Через несколько дней Ирэна явилась ко мне в сопровождении Питтони, увлеченного ею. Для нее это было истинным счастием, ибо в скором времени один из близких ее друзей обвинил ее в шулерстве, и без могущественного вмешательства директора полиции она попала бы в тюрьму.

К середине Великого поста Ирэна уехала из Триеста вместе со всей труппой. Читатель встретится с нею через пять лет в Падуе, когда я вступил в близкие отношения с ее дочерью…[265]