Самурай высокого ранга Такэбэ Аятари (1719–1774) и приемный сын в купеческой семье Уэда Акинари (1734–1809) при жизни были связаны отношениями учителя и талантливого ученика, порой переходящими в соперничество. И в истории японской литературы их имена стоят в одном ряду как имена зачинателей нового жанра повествовательной художественной прозы – ёмихон.
Сборник «Сказки весеннего дождя» Акинари составили новеллы исторического, фантастического и авантюрного характера, а «Повесть Западных гор» Аятари – это история о любви и самурайском долге, основанная на реальных событиях кровавой драмы, разыгравшейся в деревне неподалеку от Киото.
Издание украшают рисунки Такэбэ Аятари, который был талантливым художником.
В формате PDF A4 сохранён издательский дизайн.
v 1.0
上田 秋成
建部綾足
春雨物語. 西山物語
Состав Галины Дуткиной
Иллюстрации Такэбэ Аятари
© Г. Б. Дуткина, состав, перевод, 2025
© И. В. Мельникова, перевод, статья, комментарии, 2025
© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025
Издательство Азбука®
…Сколько дней уже моросит этот дождь? Мир объят тишиной и исполнен очарования. Достаю любимые тушечницу и кисть, но, как ни ломаю голову, придумать ничего не могу. Подражать старинным историям – занятие для неискушенных; но что я, презренный обитатель лесов, могу поведать о собственной жизни? Преданья давно минувших веков и дней нынешних ввели в заблуждение многих; и сам я, признаться, отдав им дань, морочил голову людям, не зная, сколь лживы эти истории. Но что из того? Все равно одни будут выдумывать сказки, другие – внимать им, принимая за сущую правду. А посему и я стану писать, покуда моросит этот весенний дождь…
Государь Хэйдзэй[1] воцарился в пятьдесят первом поколении от начала императорского правления и вершил дела по воле богов, так что во всех пяти провинциях и вдоль семи дорог[2] не было ни засухи, ни наводнения. Люди похлопывали себя по сытым животам и пели хвалу обильному урожаю, а птицы могли вить гнезда повсюду, не выбирая деревьев. Сочтя благоприятным имя Дайдо, «Великое согласие», летописцы предложили его девизом правления для нового императора.
Вскоре после воцарения император приказал построить Весенний дворец для наследника, чтобы поселить там своего младшего брата, царевича Камино[3]. Все потому, что брата жаловал особой любовью прежний император Камму. У царевича был блестящий ум, беспримерный для правителя, он глубоко разбирался в китайских и японских книгах, а его почерк, и уставной, и скорописный, превозносили даже люди из Китая, и говорят, просили образцы, чтобы увезти с собой.
В то время в Китае была эпоха правления императора Сюань-цзуна[4], а поскольку «добродетель не бывает одинокой»[5], наладились обмены посольствами с Японией. Также и правитель Эджан Ван[6] из корейского княжества Силла, следуя примерам старины, послал в Японию десятки кораблей с данью.
Император был по характеру добр и мягок, поэтому он хотел поскорее передать правление обитателю Весеннего дворца и открыл свое намерение ближайшим советникам. Министры и высокие чиновники останавливали его, говоря: «Повремените с этим пока». Однажды ночью императору был сон. Во сне его отец, прежний правитель, огласил стихи:
Император задумался о смысле этого сна и разгадал его.
На следующую ночь ему приснилось, что от прежнего императора явился гонец с известием: «Дух принца Савары[8] явился на могилу вашего отца в Касиваре и повинился в своем преступлении. Он жаловался только на то, что у него нет потомков и некому о нем молиться». Передав эту весть, посланец удалился.
Хэйдзэй подумал, что такие сны приходят из-за его слабого характера, и близко к сердцу не принял, однако почившего принца Савару повелел отныне называть императором Судо[9]. А буддийские монахи и служители синто обратились к своим алтарям, стали молиться об отвращении беды, совершать обряды очищения.
Советник императора Фудзивара Наканари и его младшая сестра Кусурико[10] говорили: «При совершении гадания различают шесть видов снов. Но разве возможно исчислить грядущее счастье или несчастье? Верно, какой-то злобный дух покушается на ваше прямое, искреннее сердце». Они приказали лекарю Идзумо Хиронари подобрать для императора целебное снадобье. Кроме того, сановники и министры посоветовались и разослали во все стороны гонцов в святилища и храмы. Затворившегося от мира в краю Хоки монаха по имени Гэмпин[11] призвали ко двору, чтобы он молился об отведении зла. Этот монах Гэмпин получил когда-то второй по важности буддийский сан, но из-за ужасного зла, которое замыслил его родственник, Югэ но Докё[12], Гэмпин счел себя оскверненным и ушел скитаться в горы, предался аскезе.
При дворе Гэмпин пробыл семь дней, а после попросил отпустить его: мол, злые духи уже изгнаны. У императора стало на душе спокойнее, и монаха уговаривали побыть еще, но тот, видно, думал по-своему и снова вернулся в горы.
Наканари постарался отдалить от императора всех других советников, а сам вместе с Кусурико развлекал его. Даже на дурные их проделки император отвечал только улыбкой, и казалось, что он принимал все это благосклонно. Ночь за ночью проходили в пирах и плясках, сам император вставал в хоровод и ходил кругами. Как-то запели песню его сочинения с такими словами:
Император поднял простую глиняную чарку с вином, а Кусурико взяла веер и вышла плясать.
С развевающимися рукавами она плясала и пела это славословие.
Сердце императора утешилось, и на утренней аудиенции он не скучал.
Некоторые испытывали зависть к выдающейся учености брата императора, царевича Камино, и были люди, которые тайком наговаривали на него дурное. Император наедине с собой рассуждал так: «Наш предок, основатель династии, с копьем в руках прокладывал этот путь и сам брался за лук и стрелы, чтобы покарать врагов[14]. Неужели с той поры и до эпохи правления десятого императора Судзин нечего было внести в исторические анналы? А ведь в хронике годов Ёро об этом времени не написано ничего[15]. В нашу страну пришло учение Конфуция, но разве премудрые слова исправили зло? Изощряясь в запутанном слоге, конфуцианство век за веком все больше входит в силу, а мира в стране нет. Я не мастер толковать книги, я всего лишь стараюсь честно править».
Однажды, когда не было ни облака в небе, ни шелеста ветра в ветвях, сверху раздался страшный грохот. Вероучитель Кукай[16] явился ко двору, стал громко читать молитвы, перебирая четки, – и тут нечто упало наземь. Очень странно – это оказался сидевший в повозке гигантский варвар! Его схватили, посадили в сундук и утопили в канале Нанива[17]. Имбэ но Хаманари[18] велел снять землю на глубину три
Младший брат императора царевич Камино посетил могилу отца в Касиваре и поднес некое тайное послание. В чем бы ни состояли его намерения, никто о них ничего не знал.
Сам император тоже отправился поклониться отцовской могиле. Множество сановников сопровождали его, а возглавляли и замыкали процессию стражи. По бокам монаршего паланкина следовали начальники и командиры Правой и Левой дворцовой гвардии, у каждого в руках был лук со стрелами, сверкали притороченные к поясу мечи. На жертвенном столе перед могилой горой громоздились подношения, к ветвям священного дерева
Неожиданно из-за гор, окружавших могилу, поднялась черная туча, и хотя дождь не хлынул, темно было, как в самый короткий день в конце года. Император спешно укрылся в своем паланкине, а вокруг него беспорядочно толпилась многочисленная свита с криками: «Дорогу нам, пропустите!» – даже командиры Правой и Левой дворцовой гвардии смешали ряды.
Во дворце громко объявили: «Император возвращается!» – и люди из рода Отомо открыли ворота. «Император занемог!» – тут же спешно явились лекари, стали готовить снадобья. Сам император совсем не тревожился и верил, что ему явлен знак: пора передать трон брату, как он давно уже решил. Император изволил испить чарку, и ему подали к ней маленьких рыбок
Утром ко двору явился Кукай. Император сказал ему: «Три правителя и пять императоров – это далекое прошлое[20]. Расскажи мне о тех, кто был после них». Кукай отвечал: «Не бывало такого, чтобы государство создавалось на основе какого-либо учения. „Из трех углов сети отпускать, в четвертый привечать: идите ко мне!“ – с этого изречения берет начало эгоизм правителей[21]. У вас, государь, прямое и искреннее сердце, так извольте же править, как сердце подсказывает. Вставать с солнцем, с закатом ложиться, вкушать пищу, когда голоден, и пить, когда жаждешь, – в сердцах простых людей нет эгоистичных чувств».
Император выслушал, кивая: «Хорошо, это хорошо». Императора навестил младший брат, царевич Камино. Некоторое время они разговаривали. Император сказал:
– Империя Чжоу простояла восемьсот лет, империя Хань – четыреста лет, как они смогли существовать столь долго?[22]
Царевич Камино был очень проницателен, он догадывался, что́ лежит на душе у императора, и в соответствии с этим ответил:
– Хоть и говорят, что эти государства существовали долго, но царство Чжоу ослабело уже через семьдесят лет. Да и царство Хань тоже: не успело остыть тело основателя династии, как Лю устроили мятеж. Но причина не в том, что правителям недоставало осмотрительности.
Тогда император спросил:
– Так значит, это судьба, назначенная небом? Но небо – это священная вотчина нашей солнечной прародительницы, которая каждый день его освещает. Когда я спрашиваю у конфуцианцев: «Небо – это небеса над нами?» – они говорят, что небо есть предначертанное человеку небесами счастье и несчастье. А еще они говорят, что это количество отведенных человеку дней и месяцев. Слишком много есть разных объяснений. Буддийские монахи толкуют так: «Небесный владыка, склонив к нам свою венценосную главу, слушает нас»[23]. Как это все запутано!
Царевич ничего на это не ответил и удалился.
На следующий день вышел указ о том, что император передает страну своему брату.
Император Хэйдзэй сказал, что после отречения намерен пребывать у себя на родине в городе Нара. Это была столица семи поколений японских императоров, начиная с государыни Гэммэй, и вплоть до царствия его батюшки, прежнего государя Камму. Хэйдзэй решил поселиться там, вспоминая стихи о том, каким в старину был дворец в Наре:
Был выбран благоприятный день, и император отправился в путь. Когда достигли пределов Удзи, Хэйдзэй велел на некоторое время остановить свой царственный паланкин. Обозревая речную гладь, он сложил стихотворение:
Музыканты обратили эти строки в песню и пропели семь раз.
Хэйдзэй сказал: «Сегодня на воде не видно ряби от рыбацких снастей, но кулички, как обычно, слетелись на отмели и кричат свое тиё-тиё – „многая лета“»…[26] Он снова изволил взяться за чарку, а Кусурико, как обычно, наполнила ее и поднесла. Император повелел: «Пусть каждый сложит стихотворение, подходящее к случаю». Первой сложила Кусурико:
Хэйдзэй рассмеялся: «Речной ветер веет свежестью, а не холодом!»
Капитан Левой гвардии Фудзивара Таданари сложил такие стихи:
Помощник главы Военного ведомства Татибана Мицугу так сложил:
Хэйдзэй заметил: «В старой песне, кажется, говорится про цветы ямабуки в Кодзимагасаки, в Татибане – не так ли? Это там, где стоит дворец принца Кусакабэ, в старом селенье Асука»[29].
Было сложено еще много стихов, но они не сохранились.
В местности Нарадзака остановились для вечерней трапезы. Хэйдзэй спросил:
– Которые же здесь «листья дуба, похожие на детские ладошки»?[30]
– Это листья, у которых наружная и внутренняя сторона отличаются, потому их уподобляют криводушным людям, они вызывают отвращение. Но у нас, твоих верных слуг, что снаружи, то и внутри, – так ему ответили.
– Хорошо, – сказал Хэйдзэй, и они продолжили путь, к ночи достигнув старого дворца в городе Нара.
На следующее утро Хэйдзэй повелел поднять бамбуковые шторы и изволил обозревать окрестности. На востоке видны были горы Касуга, Такамадо и Мива, на юге открывался вид до самой горы Такамути, на западе зеленой стеной стояли горы Кадзураки и Такама, вкупе с вершинами Икома и Футагами. «Все верно, – рассуждал про себя Хэйдзэй, – с самого начала местопребывание двора было установлено именно здесь. Какие мысли вынашивал мой родитель, когда переносил столицу к северу, в Киото?» Узнав от приближенных, что в северной стороне находятся гробницы императриц Гэммэй и Гэнсё, а также императора Сёму, Хэйдзэй распростерся, обратившись туда лицом, и вознес молитвы. Высоко вздымались черепичные крыши больших храмов, пагод было столько, что не счесть. Дома в городе тоже стояли как прежде, поскольку некоторые люди еще не переехали в Киото и столица Нара не выглядела «заброшенным селеньем».
Хэйдзэй сказал, что хочет помолиться Будде Вайрочане в храме Тодайдзи, и прямиком отправился туда[31]. Подняв взор на огромную фигуру Будды, он промолвил: «То, что я лицезрею, превосходит все ожидания. Будда родился в стране далеко к западу от Японии, но золотые цветы из Митиноку добавили ему сияния[32]. Поразительно и непостижимо!» Стоявший близко монах заметил: «Это изваяние представляет Будду таким, как описано в Сутре цветочного убранства[33]. Там сказано, что Будда в своем воплощении Нёрай, „Великого Сияющего Солнца“, находится на небесах, заполняя собою все, но может поместиться и в маковом зернышке. Изображение этого Будды пришло из Китая в нашу страну, на ступне ноги было написано „эра Кайгэн“[34]. Перед вами уже третья копия того изображения, считают, что она очень точна, ведь фигурка была не больше пяти сяку».
Хэйдзэй не сказал на это ни слова, он не возражал – просто слушал. Таков уж был его характер, исполненный благородства. Даже когда Кусурико и Наканари толкали его к чему-то дурному, он лишь склонял набок свою голову в шапке
Подали обед. Хэйдзэй вкушал с удовольствием и спросил:
– Нам доставили сии яства рыбаки из Нанивы, близко ли это отсюда?
Ему ответила Кусурико:
– Столицу в Наниве основал император Нинтоку, но его отец, император Одзин, сделал наследником трона младшего сына, принца Удзи. После того как Одзин скончался, старший брат не высказывал недовольства и готов был служить принцу Удзи. Однако принц Удзи заявил: «Если я взойду на престол, обойдя моего старшего брата, это будет противоречить пути мудрецов» – и отказался. Нинтоку на это: «Нет, отец решил назначить наследником престола тебя», – и так они три года уступали друг другу, а трон оставался не занят. Наконец младший брат бросился на лезвие меча и покинул сей мир. Говорят, что до той поры рыбаки из Нанивы носили свежую рыбу для подношения государю от одного брата к другому и по дороге рыба портилась. Говорят, что оттуда и пошла поговорка: «Рыбак плачет над тем, что имеет»[35]. Старшему брату ничего не оставалось, как взойти на престол, и люди нарекли его мудрым государем, на много поколений он запомнился как непревзойденный правитель. А ты, наш государь, отрекся от престола, не пробыв на нем и четырех лет, – твои слуги и народ в отчаянии, только и говорят: «Как это горько!» Ныне царствующий император начитался китайских книг и последовал злейшему из тамошних обыкновений – узурпировал трон.
– Это уж слишком, – прервал ее Хэйдзэй, но она настаивала:
– Нет, государь, все твои слуги умоляют тебя теперь же вернуть престол, сделав столицей Нару, этот мирный город на равнине!
Рядом с отрекшимся государем был человек, который душой поддерживал его младшего брата, двуличный, наподобие тех листьев в Нарадзаке, – он этот разговор услышал и понес дальше, так что вскоре разлетелись шепотки: «Ах вот что!»
Наканари высказался обо всем этом так:
– Государь, скажите, что вы отдали престол из-за недомогания, а теперь снова вернете его себе. Если теперешний властитель будет противиться – я ведь начальник гвардии! Я поведу войска в Нараяму и к реке Идзуми – это покажет вашу силу.
Вскоре повсюду по городам и селам дети запели:
На севере, в Киото, прослышали об этом. Правящий император призвал своего доверенного человека из Нары, пристрастно расспросил, и вот что услышал:
– За этим стоят Кусурико, Наканари и их сторонники. В первый день Нового года отрекшемуся государю по обыкновению поднесли лечебные снадобья, но только тосо и бякусан. Третье лекарство, тосёсан, не поднесли. Хэйдзэй спросил о причине этого, и ему ответили: «Государь, вам едва ли доведется преодолевать горные вершины. Путь в столицу Киото лежит через пологие склоны Нарасаки, а за зеленой холмистой грядой дорога круто идет вверх и становится трудной. Но ведь ваши подданные не идут к вам с подношениями даже здесь, на равнине, окруженной зелеными холмами… Как это досадно!» При этом они проливали слезы, пока не промокли рукава одежд. Помимо этих слов, которые они тогда произнесли пред ликом отрекшегося государя, мне не известно ничего определенного. Неужели кто-то может желать военной смуты в благодатный век вашего правления?
– Ну что же… – произнес император и немедленно отправил стражников схватить Наканари и отрубить ему голову.
Отсеченную голову выставили в Нарасаке, а Кусурико была заключена под домашний арест.
Кроме того, хотя до сей поры новый император жаловал сына отрекшегося государя, принца Такаоку Синно, и даже собирался сделать его наследником престола, теперь он от этого отказался. «Будешь монахом», – повелел ему император, и принц обрил голову, приняв монашеское имя Синнё. Вероучитель Досэн посвятил его в доктрину Санрон, а затем Кукай открыл ему тайное учение школы Сингон[37]. Принц заявил, что хочет еще глубже погрузиться в буддийское учение, и в третьем году эры Дзёган отправился в Китай, странствовал, преодолел горы Памира, дошел до Лаоса, где всем сердцем отдался наукам. Потом он вернулся в Японию. «Ах, если бы этот принц стал следующим императором!» – говорили люди в верхах и в низах.
Кусурико не повинилась в содеянном зле, наоборот, она пылала ненавистью и в конце концов сама покончила с собой, бросившись на клинок. Брызнувшая кровь пропитала ее шелковые одежды и никак не просыхала. Смелые юноши стреляли в ее одежды из луков, но стрелы не летели, рубили мечами, но лезвия ломались, – были и другие пугающие явления, их становилось все больше.
Отрекшийся император Хэйдзэй ничего не знал о заговоре, но без конца себя корил: «Я совершил ошибку!» Он по собственной воле решил уйти от мира и стать монахом. В хрониках записано, что он прожил до пятидесяти двух лет.
Император Сага[38] обладал непревзойденными талантами, и в качестве правителя он на редкость мудро ведал государственными делами. В своих политических начинаниях император опирался на мудрость китайских книг, и люди говорили, что сама земля нашей страны преобразилась и стала китайской. Даже песни принцессы-жрицы были нескладны:
Или вот еще:
Люди, которые продолжали слагать стихи в японском духе, поневоле замыкали уста.
Когда император Хэйдзэй всего лишь через четыре года отрекся от престола, немало людей втайне об этом жалели. «Наверное, у него есть стремление вновь занять престол», – шептались они. Император Сага принял во внимание чувства отрекшегося государя и, чтобы его порадовать, назначил наследником престола принца Отомо, который приходился им обоим младшим братом. Люди говорили: «Сколь благородна высочайшая забота!»
Император Сага тоже вскоре оставил престол и поселился в Сагано в тени гор, последовав примеру древних правителей, живших под крышей из грубого тростника[41]. Отец императора Сага, император Камму, считал роскошные строения города Нара не подходящими к обычаям нашей страны и хотел вернуть дворцы и храмы к исконным «дощатым и тростниковым обителям». Его столица в Нагаоке была слишком мала, и придворные продолжали жить в своих домах в Наре, оттуда выезжая на службу. Народ и подавно не двигался с места, поэтому император понял ошибку и основал нынешний град мира и покоя Киото, перенес престол сюда. Он выровнял землю, заложил твердые каменные опоры под дворцом, вознес молитвы богам – стражам ворот Тоёива-мадо и Кусиива-мадо. Однако сердца людские тянутся к цветам и роскоши – вскоре дома придворных и храмы вновь обрели великолепие и все вернулось к прежнему, как было в столице Нара. Один ученый старец заметил: «Цзя И тосковал по старине, эпохе трех династий древности, и говорил, что следует реформировать обычаи на старый лад, но правы были возражавшие ему умные царедворцы»[42]. Старец достал нужный том истории эпохи Хань и принялся нахваливать нынешние времена[43].
Ушедший на покой император проводил время в своей резиденции празднично, словно вернул молодые годы. Всем приближенным он советовал: «Читайте китайские книги!» Сам же серьезно занялся каллиграфией, как скорописью, так и уставным письмом. Он часто отправлял корабли в Китай, желая заполучить ценные свитки. Как-то призвал к себе Кукая: «Взгляни, ведь это подлинная надпись кисти Ван Сиджи!»[44] Когда Кукаю передали свиток, он развернул, посмотрел и сказал: «Это я, Кукай, тренировал руку, копируя Ван Сиджи, когда был в Китае. Извольте посмотреть сюда!» – и он показал работу с изнанки, где можно было заглянуть под бумажную основу, отогнув ее. Там было написано: «Принадлежит кисти Кукая». Бывший государь потерял дар речи и вид имел такой, словно его одолевала досада. О Кукае и правда шла слава как об отменном каллиграфе, его даже прозвали «Мастером пяти кистей», потому что он владел разными стилями письма[45].
По отречении императора Сага престол перешел к его младшему брату, впоследствии нареченному именем Дзюнна[46]. Эра его правления получила название Тэнтё, и в первый же год ее, осенью, в седьмую луну, отрекшийся император в Наре опочил, так сказать, «сокрылся в облаках». Он получил посмертное имя Хэйдзэй.
После перемен в политике, случившихся при императоре Сага, учение Конфуция вошло в силу, издавались все новые законы и распоряжения об этом. В то же время не потерял своего влияния и буддизм. Говорили так: «Выше императора только Будда», – и с каждым годом все больше становилось храмов и пагод. Монахи, искушенные в учении и тайных обрядах, хоть и не служили при дворе, как чиновные люди, нередко вмешивались в политику и вольно или невольно руководствовались при этом своей буддийской верой. Иные люди втайне об этом сокрушались: «Почему в сети буддийской премудрости попал император, ведь он и так одарен милостью Будды?»
Тюнагон Киёмаро возвел на горе Такао храм Сингандзи[47]. Порочный монах Югэ но Докё, пользуясь своим влиянием, попытался исказить пророчество, оглашенное в храме Уса[48], но Киёмаро донес его до императрицы в истинном виде. Это рассердило монаха Докё, и он сначала понизил Киёмаро, отправив его в провинцию Инаба[49] в какой-то ничтожной должности, а потом решил, что и этого мало, – сделал простолюдином и услал в край Осуми[50]. Киёмаро продолжал хранить верность императорской семье, и после смерти императрицы Сётоку его вернули ко двору. Годами он был уже стар, и его произвели всего лишь в должность тюнагона, государева советника среднего ранга. «А ведь он в своей родной провинции Бидзэн много труда положил, чтобы избежать наводнений, и сумел-таки защитить людей от этого бедствия! Как жаль, что у него такая судьба!» – только об этом люди и толковали. Построенный им храм Сингандзи называли «храмом воздаяния за добродетель», а позже название храма и вовсе стало Дзингодзи, что значит «храм божественного покровительства», однако это не изменило несчастливой доли Киёмаро.
В правление императора Дзюнна наследником престола был назначен принц Масара, и когда в скором времени император отрекся, ситуация сложилась беспримерная: два отрекшихся от престола императора. Люди говорили: «Такого не бывало и в Китае». Принц Масара стал править под именем императора Ниммё, название эры его правления Дзёва[51].
Буддийское учение в это время было в зените славы – до такой степени, что даже удивительно. Наравне с буддизмом почиталось и конфуцианство, но это напоминало двуколку, у которой одно колесо повреждено и крутится медленнее. Законы принимались такие, будто правители испытывали ревнивые чувства к процветанию Китая, да и люди душой тянулись к роскоши.
Ёсиминэ но Мунэсада[52] был чиновником шестого ранга, но его таланты обратили на себя внимание императора, и государь постоянно держал его возле себя. Иногда говорил: «Почитай книгу!» – или: «Сложи стихотворение!» – и поскольку они друг друга хорошо понимали, бывало, что и про дела государственные заходила речь. Но Мунэсада был умен, про политику свое мнение не высказывал, а переводил разговор на развлечения, на занимательные случаи из прошлого, на то, что могло быть государю приятно.
Мунэсада был любвеобильным мужчиной, и ему очень нравились яркие праздники. Однажды он предложил государю увеличить число танцовщиц на ежегодном празднике урожая[53]. Он объяснил это так: «Когда будущий император Тэмму скрылся от мира и пребывал в Ёсино, в качестве предзнаменования того, что он будет править страной, с неба сошли пять небесных дев и танцевали для него. Вот хороший пример того, что исстари на празднике бывало пять танцовщиц, а не четыре».
Император Ниммё любил женщин, как и Мунэсада, он немедленно издал указ, чтобы церемонию праздника сделали особенно пышной. Министры и советники со всем тщанием наряжали своих дочерей, готовясь к тому, что на кого-то из них может пасть глаз императора. Но император лишь мельком на них взглянул – ничего не поделаешь… Как девам – жрицам в великих храмах Исэ и Камо, им с тех пор и до старости суждено было безвыходно провести жизнь при дворе.
Поэзия нашей страны в правление Ниммё снова стала расцветать, и, помимо Мунэсады, были такие прекрасные поэты, как Фунъя но Ясухидэ, Отомо но Куронуси, монах Кисэн[54]. И среди женщин тоже попадались такие, как Исэ и Комати[55], они слагали стихи, коих не бывало в древности, и оставили в веках свои имена.
По случаю сорокалетия императора монах из храма Кофукудзи сложил «долгую песню»[56], и когда государь в нее заглянул, то заметил: «Только монахи продолжают слагать длинные стихи!» По правде говоря, стихи были не очень, но тогда, наверное, казались свежими из-за редкой формы. Хитомаро, Акахито, Окура, Канамура, Иэмоти[57] – их «долгие песни» к тому времени, кажется, уже никто не помнил.
В другой раз император сказал Кукаю: «Со времен императора Кинмэй и императрицы Суйко к нам по очереди приходили разные буддийские сутры, но мы до сих пор не имеем полного собрания буддийских книг. А как с книгами вашей секты Сингон?»
Кукай ответил: «Сутры – это как медицинские книги „Су вэнь“ и „Нэй цзин“[58], которые врачи изучают, чтобы все знать о движении пневмы и шести каналах. А наши молитвенные заклинания похожи на лечение корня болезни при помощи выбора действенных снадобий, таких как астрагал, женьшень или ревень, в соответствии с причиной болезни и ее признаками. Сутры и молитвенные обряды – это два колеса одной повозки, и только если вращаются оба, на нашем пути будет продвижение».
Император кивнул и пожаловал ему щедрый подарок.
Желая уличить похождения любвеобильного Мунэсады, император переоделся в женское платье и проскользнул за тростниковый занавес в торцевом помещении женских покоев дворца. Мунэсада не ожидал подвоха и дотронулся до рукава одежд императора, но тот не откликнулся. Тогда Мунэсада прочел стихи:
Государь снял женское облачение и посмотрел на Мунэсаду. Тот сконфузился и хотел скрыться, но государь его остановил: «Вернись!» Уж очень все это позабавило императора. В Древнем Китае ведь уже было, что слуга откусил от персика и протянул его своему господину: «Отведайте, вкусно!»[60] Господин счел это знаком верности – так и в случае с Мунэсадой. А стихотворение, говорят, впервые указало на то, что желтый цвет наряда «ямабуки
Супруга императора Дзюнна, ныне вдовствующая императрица, была дочерью придворного Татибаны но Киётомо[61]. Однажды монах из храма Эндайдзи, родового храма Татибаны, возвестил: «Мне во сне явился почивший государь и повелел: надо поклоняться богам рода Татибана в императорском храме!» Правящий император Ниммё намеревался это исполнить, однако вдовствующая императрица возразила: «Род Татибана не принадлежит к императорскому. Будет непочтительно проводить государственные церемонии пред их божницами». Дозволение не было дано. Храм рода Татибана[62] перенесли на берег реки Ходзугава, где сейчас святилище Умэномия.
Вот такой, почти мужской характер был у вдовствующей императрицы. Мунэсаду она считала дурным человеком и в душе не любила. Когда скончался бывший император Сага и был объявлен государственный траур, Томо но Коваминэ, Татибана но Хаянари и другие воспользовались случаем и замыслили мятеж[63]. Принц Або[64] прослышал про заговор и сообщил об этом, поэтому дворцовая гвардия немедленно задержала мятежников. Говорят, что и тут вдовствующая императрица не смолчала: «Надо применить к ним самую суровую кару», – она считала, что Татибана но Хаянари опозорил весь их род. Наследного принца Цунэсада[65] объявили главарем этого заговора, и он ушел от мира, взяв монашеское имя Кодзяку. Многие люди сокрушались: «Эх, дурные примеры, когда уходят в монахи и оставляют трон, есть в китайских книгах, вот и научились у них…»
В третьем году эры Касё[66] император Ниммё скончался. Государя похоронили на горе Фукакуса уезда Кии[67], поэтому его стали называть императором Фукакуса. Мунэсада же в ночь погребения императора исчез неизвестно куда. Причина в том, что он опасался гнева вдовствующей императрицы и двора. Хотя смерть вслед за господином была уже запрещена, люди поговаривали, что Мунэсада едва ли остался жить. На самом же деле он сменил костюм придворного на соломенную накидку и шляпу странника, пустившись в скитания.
Однажды ночью, когда Мунэсада затворился для молитв в храме Киёмидзу, дама Комати тоже в соседней келье проводила ночь в бдениях[68]. Она услышала, что рядом не простой человек читает сутры. Уж не Мунэсада ли? – так она подумала, сложила стихотворение и отправила ему:
Ставший к этому времени монахом Мунэсада узнал руку Комати, достал свою дорожную тушечницу и на обороте послания начертал:
Отправив эти стихи, он спешно удалился.
«Так это был он!» – поняла Комати и, сочтя случай примечательным, показала стихи вдовствующей императрице Годзё[69]. Та всегда говорила, что обласканный ее супругом Мунэсада – живая память о государе, и потому везде искала Мунэсаду. «И почему вы его не удержали?» – сокрушалась она.
Мунэсада, как оказалось, скитался по провинциям, прилегающим к столице, – наконец он объявился и стал бывать при дворе. Тогдашний государь признавал его таланты и повысил в монашеском сане, тогда-то он и стал зваться Хэндзё. Но причина этого не в его религиозных добродетелях, а в его счастливой судьбе.
Содзё Хэндзё имел двух сыновей. Старший, Хиронобу, был умный человек, служил при дворе. Младший сын заявил: «Сыну монаха идти в монахи» – и обрил голову, его монашеское имя Сосэй. Его слава как поэта уступала лишь славе отца. Правда, порой мирское его одолевало, не было у него искренней веры из самой глубины сердца.
Содзё Хэндзё основал храм на горе Кадзан[70], где усердно молился до самой своей кончины. Путь Будды извилист: забыв о том, что когда-то заставило его уйти от мира, Хэндзё в ярком облачении, в рясе из китайской парчи въезжал в своей гремящей колеснице в дворцовые ворота… Некто заметил: «Как ни говори, все хорошее и дурное, что случается, человек сам приносит в мир, это его судьба». Возможно, с этим согласился бы и сам Хэндзё.
Сановник Ки но Цураюки завершил пятилетний срок службы губернатором провинции Тоса[71]. В энном году эры Дзёва, в один из дней двенадцатой луны, он готовился отправиться в путь, чтобы по морю вернуться в столицу Киото[72]. Люди, с которыми он сблизился во время службы в Тоса, искренне печалились о расставании. Простые люди тоже плакали как дети, насильно разлученные с отцом и матерью: «С древних времен не бывало здесь другого такого правителя!» До самого отплытия продолжали приходить люди, кто с вином и подарками, а кто и для того, чтобы обменяться прощальными стихотворениями.
Корабль отошел от берега, но ветры дули не попутные, продвижение было на редкость медленным. Тут вдруг прошел слух о пиратах, которые будто бы преследуют корабль, чтобы отомстить бывшему губернатору. У всех было неспокойно на душе. «Только бы благополучно добраться до столицы!» – с утра до ночи они молили об этом морских богов и бросали в море жертвенные листочки бумаги
Но губернатор и его супруга говорили только о своей потере, об их ребенке, умершем в Тоса. Хотя мысли их, может быть, и стремились в столицу, но душа болела от горя, которое невозможно забыть.
Наконец капитан корабля объявил: «Мы в Идзуми». Пассажиры почувствовали такое облегчение, словно заново родились. Радости не было конца. И как раз в этот момент показалась приближающаяся к кораблю лодка, скорее всего рыбацкая, она была похожа на листок, плывущий по воде. Отбросив тростниковую занавеску, на борту появился мужчина – он грубо закричал во весь голос:
– Я гнался за вами, потому что хочу поговорить с губернатором края Тоса!
– О чем?
– Я преследовал вас с той минуты, как вы отплыли из Тосы, но из-за бурных волн никак не мог догнать, а теперь вот мы наконец встретились.
Люди всполошились:
– Пираты! Они нас настигли!
Цураюки сам вышел на палубу:
– В чем дело? О чем этот мужчина хочет со мной говорить?
– Так, безделица… Но здесь, на воде, ветер относит слова – вы позволите подняться к вам на борт?
Он буквально взлетел на корабль, словно у него выросли крылья. Это был мужчина – в ветхом платье, с широким мечом у пояса и колючим взглядом. Цураюки обратился к нему приветливо:
– Что заставило вас, преодолевая громады волн, явиться сюда?
Мужчина отцепил от пояса меч, бросил его к себе в лодку и заговорил:
– Я пират, но если вы полагаете, что я намерен мстить вам, не беспокойтесь. Я просто хочу, чтобы вы ответили на мои вопросы. В течение пяти лет, что вы были в Тосе, я все время хотел навестить вас. Однако, прослышав, что на Кюсю и в приморских провинциях другие губернаторы не очень прилежно относятся к своим обязанностям, я плавал и промышлял в тех водах, а к вам пришел только сегодня. У пирата простая душа, скажу прямо: не в том только дело, что вы умело управляли краем, но и в том, что Тоса – это бедная горная провинция и мне нечего было там взять, вот и держался от нее в стороне. Можно было бы навестить вашу усадьбу в столице, но подобные визиты сопряжены с церемониями, а ведь меня там многие знают. Мир тесен, и мне нельзя быть на виду.
Итак, вот что я хотел спросить. Когда в пятом году эры Энги по указу императора отбирались лучшие японские стихотворения, вы руководили этой работой[74]. В названии сборника стихов вы сделали помету: «Продолжение Манъёсю»[75], то есть считали свой сборник продолжением того старого собрания, неизвестно кем составленного. Пусть так. Но поговорим о том, что значит слово «Манъёсю». «Ман» – это значит «очень много», с этим я согласен. Но следующий иероглиф «Ё» – значит «лист». Лю Си в конце эпохи Хань написал в своем словаре «Объяснение имен»[76], что иероглиф «Ка» (песня) образовался от другого иероглифа «Ка», который значит «ветка». Он объяснил это так: «Человек обладает голосом, подобно тому как деревья и травы обладают ветками и листьями». Верно ли это? Голос человека выражает радость, гнев, горе, счастье, и в зависимости от этого слушающий тоже радуется или печалится. В голосе человека не бывает раз навсегда заданного ритма и интонации. А когда шумят ветви и листья растений на ветру во время бури – кто это будет слушать и наслаждаться? Стало быть, сравнение стихов с ветками и листьями не годится. В старину люди едва ли понимали иероглифы так, как написано в словаре «Объяснение имен». Не потому, что люди были глупы, просто в те времена ошибочные толкования были нередки.
В ту же эпоху Хань был словарь «Объяснение письмен» Сюй Шэня[77], в нем говорится: «Песня (歌) – это поэзия (詠)». Это из Книги Шуня: «Песни – это вечные слова»[78], и тут все правильно. Но надо помнить, что конфуцианцы даже иероглифы понимают каждый по-разному, есть множество толкований. В предисловии к «Кокинвакасю» вы написали: «Песни Ямато прорастают из людских сердец, а потом обращаются во множество листьев-слов», – кажется, что все складно, но здесь есть очевидная ошибка. Китайские иероглифы 言, 語, 詞, 辞 все читаются по-японски как «кото» (слово), и не иначе. Нет таких примеров, чтобы они читались как «кото но ха» или «котоба» (листья слов). Пусть даже вы опираетесь на китайский словарь «Объяснение имен», когда толкуете название «Манъёсю», непростительно искажать исконное значение слов в японских стихах и книгах! Придворные и сановники, которые с вами составляли сборник «Кокинвакасю», наверное, не были с вами согласны, но считали, что ответственность целиком лежит на вас.
Также в предисловии к сборнику «Кокинвакасю» вы пишете, что «существует шесть видов песен»[79]. Но это утверждение даже для китайской поэзии произвольно и ложно. Еще простительно было бы говорить о трех жанрах и трех стилях. Хотя на самом деле невозможно установить, сколько есть разновидностей стихов. Если разделять на виды по выражаемым в стихах чувствам: радость, гнев, горе, счастье, – то сколько же существует чувств? Бессмысленно считать. Хаманари в своей работе «Поэтические формы» говорит о десяти типах стиха[80], но это столь же неглубокое суждение, как ваше. Возможно, вы слагаете хорошие стихи, но ваше незнание смысла древних слов наносит оскорбление самому императору.
Или вот еще: после того как по примеру Китая в нашей стране ввели законы и создали кодекс Тайхорё, установилось мнение, что без правильного сватовства отношения мужчин и женщин подобны беспорядочному совокуплению кошек или собак[81]. Несомненно, законы приняли, чтобы не было хаоса. Но вы назвали хорошими и выбрали для своего сборника стихи, противоречащие моральным законам! Даже слушать неприятно строки про то, как некто, воспылав к чужой жене, тайно с ней встречается, а будучи обнаружен, ретируется и льет «реки слез»[82]. Отобрать такие стихи – это вопреки всем установлениям! И в этом повинны вы! Раздел «Песни любви» включает целых пять свитков, и там откровенно говорится о беспутстве[83].
И вот еще по поводу беспутной любви: хотя давным-давно, в эпоху богов, бывали связи между братьями и сестрами, сердца их были искренни, и греха в том не было. Однако в эпоху людей конфуцианство вошло в зенит влияния, и нам стали говорить про то, что «муж и жена должны жить раздельно»[84] и что «нельзя брать жену с таким же родовым именем, как у мужа». Мы заимствовали чужеземные премудрости, учились у них – вот и стали во дворце возводить отдельно государевы покои Сэйрёдэн и женские покои Корёдэн. На самом-то деле и там, в чужеземной стороне, тоже поначалу нельзя было любиться с теми, кто не из твоего рода. Но страна расцветала, и было полезно завязывать связи с другими родами, расширять границы, иметь больше потомства, поэтому стали говорить, что новые моральные установления обязательны и очень хороши.
Четыре человека, которые составляли сборник «Кокинвакасю», в своей работе допускали оплошности, хотя и были искусными поэтами[85]. Только министр Сугавара но Митидзанэ[86] высказывал свое недовольство, но его вскоре отправили в дальнюю провинцию, так что упрекнуть его не в чем.
Про эру Энги[87] говорят как про «славные годы», но это всего лишь льстивые слова. То было время, когда даже император, словно утратив способность ясно видеть вещи, отдалял от себя лучших и самых верных слуг. Например, Миёси но Киёцура служил государю с безупречной верностью, но все-таки не поднялся выше советника императора и главы Дворцового ведомства. Так что распределение чинов в те годы было недальновидным. Секретный доклад из двенадцати статей[88], который Киёцура подал императору, был тщательно составлен, да и мысли там были такие, что стоило прислушаться, однако ученые книжники упрямо противились, ссылаясь, что в древности не было подобных примеров.
В Статье первой своего доклада Киёцура пишет, что императрица Саймэй, совершая поход на запад, миновала провинцию Киби, и там увидела в одном селе скопление людей, жгущих факелы[89]. Она осведомилась, что за село и кто там живет, и староста ответил: «С недавних пор народу здесь становится все больше, люди прибывают с каждым годом и каждым месяцем, и сейчас их несколько десятков тысяч. Если вам нужны воины, то здесь можете набрать двадцать тысяч человек». – «Раз так, пусть отныне это село зовется Нима – „двадцать тысяч“» – так ответила императрица. Однако к тому времени, когда настала эра Энги, по сведениям губернатора провинции, здесь было уже некого набрать в войска. Это не потому, что провинция захирела, – глупо было бы так думать и забывать, что чередование расцвета и упадка дело обычное. Разве люди всегда и повсюду благоденствуют? Смешно говорить об этом. Народ переселяется туда, где лучше живется, подобно пчелиному рою, летящему в новое гнездо.
Еще в докладе говорится, что наука – это дело министров и придворных, а просвещенные мужи, даже высокоталантливые, вовсе не обязательно получают должности. Это дурной обычай нашей страны. В школе собирают юных аристократов и заставляют их читать китайские книги, не сознавая, что все обучение сводится к толкованию текстов. Иногда, в соответствии с политикой двора, в образовании происходят реформы, и тогда Ведомство науки критикуют, называют приютом убогих и крышей для сирых и голодных. Киёцура не согласен с таким положением.
Наконец, в своем докладе он пишет про гавань Надзуми в Инамино, в провинции Харима[90]. Эту гавань обустроил монах Гёки[91], под предлогом, что «в здешних местах от пристани до пристани расстояния далекие, причалы неудобные». Но потом бури и волны часто разрушали эту гавань, потому что она была построена вопреки природному рельефу, и последующие поколения ею уже не пользовались. Хотя Гёки был движим чувством гуманности, плодов это не принесло, и при дворе решили забыть про гавань Надзуми. Такое человеколюбие, как у Гёки, сродни старушечьей жалости, а к религии это не имеет отношения. Если сановник достаточно зрелый, подобно хорошо просоленной сливе, ему не пристало совершать необдуманные поступки.
Я не пишу стихов ни на китайском, ни на японском языке, но я люблю читать китайские книги и горжусь этим, а людям такое не нравится. Однажды я напился пьян, буянил, и меня объявили преступником, выслали подальше. После того я ушел в море и занялся своим нынешним промыслом. Беру себе чужие сокровища, пью вино и ем мясо – если так буду продолжать, может, до ста лет доживу. Я не то что некоторые стихоплеты, которые кичатся своими виршами и говорят, что это их «путь». Со мной можно говорить о чем угодно, спрашивайте – отвечу! Только вот горло пересохло, вина бы…
Ему подали саке и закуски, он наелся и напился вволю. «Ну, теперь довольно! Прощай, деревянный начальник!»[92] – с этими словами он прыгнул в свою лодку и, отбивая такт ударами в борт, во весь голос затянул: «Янра мэдэта!» – «Мосоро, мосоро!»[93] – подхватили корабельщики на судне Ки но Цураюки. Пиратская лодка мгновенно скрылась из виду, только белые гребни волн катились ей вслед.
После того как Ки но Цураюки уже вернулся в столицу, какой-то человек пришел к нему с письмом, которое подбросил в дом и исчез. Развернули бумагу – а там рассуждения про министра Сугавару Митидзанэ, и хоть почерк ужасный, неряшливый, доводы разумные и верные.
Там было по-китайски написано следующее:
«Счастлив был вельможный Митидзанэ! Лишь он один при жизни получил все, к чему стремился, а после смерти стал богом и воссиял во славе». Когда-то давно я слышал такое: несчастья обрушиваются на благородного мужа оттого, что он не имеет пороков, а у простого человека причина несчастий – его пороки. Митидзанэ обладал добродетелью, не имел пороков, и все же несчастье случилось – его сослали. Но это случилось не без причины, ведь как только возникли трения между ним, государевым министром, и государем, он по своей воле ушел в отставку, вот и не смог уладить все до конца. Кроме того, он оскорбил Фудзивару но Суганэ и вызвал тем ненависть к себе[94]. Он также не способствовал продвижению Миёси но Киёцуры, и люди увидели в этом корыстные мотивы. Доклад, который представил Киёцура и в котором говорилось, что настало время реформ, он не принял во внимание. Не значит ли это, что Митидзанэ сам навлек на себя несчастье?
Киёцура говорил ему: „Следующий год будет годом начала календарного цикла, годом перемены судеб. Во вторую луну звезды Северного Ковша сместятся к востоку, и тогда будет военный мятеж. На кого-то, пока не известно на кого, падут бедствия и кары небесные, лук уже натянут, и стрела целит в наш город – она найдет человека с несчастливой судьбой. Те ученые мужи, которые поднялись выше своего звания и достигли министерской должности, успеха не добились, исключение составляет лишь Киби но Макиби[95]. Низко перед вами склоняясь, прошу: если знаете, как остановиться, то уж наверное сумеете определить предел своего возвышения“.
Если подумать, то ведь министр Киби но Макиби благодаря своей мудрости и твердой воле спас государство, когда зловредный монах Докё дорвался до власти. Это было деяние, сравнимое с тем, что совершили Чэнь Пин и Чжоу Бо[96].
Что до дел недавних, министр Митидзанэ был у государя в милости, но они не поладили с Левым министром, Фудзиварой но Токихирой[97], и в конце концов Митидзанэ вынужден был уйти в отставку. Вот потому я и говорю, что хотя вины на нем не было, беды не избежал. Тем не менее при жизни он достиг успеха, а после смерти был причислен к божествам и воссиял в лучах славы. Добродетель его не знала границ – и посмотрите, она продолжает сиять в веках!»
Слова этого послания были грубы и дерзки, – несомненно, его отправил тот самый пират.
Еще имелась приписка:
«В прошлую нашу встречу я должен был вам еще кое-что сказать, да только за долгим разговором позабыл. Я думаю, что иероглифы вашего имени (貫之) взяты из книги «Луньюй»: „Единая мысль пронизывает все…“[98] Если так, то читается ваше имя „Цурануки“. Ведь иероглиф 之 – служебная частица, смысла не несет. Этот иероглиф мы читаем как
Кстати, один ученый, чье имя пишется иероглифами 似貫, произносит его как Цурануки[99]. Вам должно быть стыдно за ваше невежество!»
Письмо было грубое, оскорбительное, адресовано «Деревянному главе», то есть начальнику Плотницкого ведомства.
Ки но Цураюки рассказал об этом одному своему ученому другу и спросил его:
– Кто бы это мог быть?
Ответ был:
– Должно быть, это Фунъя но Акицу[100]. Он прославился тем, что прочел много китайских книг, но пил вино, скандалил, и в конце концов его отправили в ссылку. Он стал пиратом, плавает повсюду и бесчинствует. Похоже, что небо хранит этого беспутника, – до сих пор его не поймали и не наказали, он и сейчас, наверное, где-то шатается.
Я здесь морочу читателя небылицами, будучи и сам обманут чужими домыслами. Кого-то моя кисть уколола, мне тоже порой наносили уколы – но ведь эти раны не до крови!
В провинции Ямасиро уже облетела листва с воспетых в стихах огромных дзелькв; холодно и уныло стало в горах. В деревне Кособэ с давних пор жила одна семья. Была она богатой и имела столько земли, что не приходилось тревожиться о том, будет ли год урожайным.
Молодой хозяин всецело посвятил себя ученью и книгам и не испытывал нужды в друзьях. С наступлением ночи он зажигал у окна светильник и предавался чтению.
– Время спать, – увещевала его матушка. – Колокол уже пробил полночь! Помню, отец мой всегда говорил: «Тот, кто сидит над книгами за полночь, истощает свой дух и подрывает здоровье». Да, в удовольствиях человек не ведает меры…
Сын внял ее совету и, заботясь о своем здоровье, стал отходить ко сну в час Вепря[101].
Но однажды, несмотря на матушкины советы, он засиделся над книгами допоздна. Лил дождь, заглушая все звуки, доносившиеся снаружи. Около часа Быка[102] дождь прекратился, ветер утих. Луна выплыла из облаков и осветила окно. Юноше пришла в голову мысль сложить стихотворение. Растерев в тушечнице тушь, он взял в руки кисть, написал две строки, выражающие очарование вечернего пейзажа, и обдумывал, как достойнее завершить стихотворение, – как вдруг до ушей его долетел загадочный звук. Едва слышимый, он походил скорее на зудение какого-то насекомого, но временами усиливался, напоминая звон колокольчика. Теперь юноше уже казалось, что этот самый звук он слышал каждую ночь. Все это было весьма странно. Он спустился в сад и осмотрелся. «Здесь!» – наконец сказал он себе. Звук, без сомнения, исходил из-под огромного камня в самом глухом углу сада, где травы никогда не касалась рука садовника.
Наутро он позвал слуг и приказал им копать землю в том месте. Углубившись в землю на три сяку, слуги наткнулись на еще один большой камень; когда они подняли его, обнаружился гроб, прикрытый каменной крышкой. Хозяин велел снять крышку и заглянуть внутрь: в гробу лежало пречудное существо. В руках у него был молитвенный колокольчик, время от времени издававший негромкий звон. Существо сие, с длинными, до колен, волосами, лишь отдаленно походило на человека, гораздо более напоминая вяленую кету, пожалуй только чрезмерно иссохшую.
Вытаскивая из гроба это загадочное существо, слуги заметили:
– Он весь усох, но дурного запаха вроде бы нет…
Существо продолжало звонить в колокольчик и тогда, когда его вынимали из гроба.
– Ах, это в учении Будды именуют молитвенной отрешенностью! – воскликнул хозяин. – Видно, монах сей возжаждал обрести блаженство на Небесах. Род наш живет в здешних местах на протяжении десяти поколений, выходит, этого человека закопали гораздо раньше! Хотелось бы знать, достигла ли его душа нирваны, когда тело покоилось в земле? Взгляните, как он усердно звонит в колокольчик. Попытаемся вернуть его к жизни!
Монаха перенесли в дом. «Глядите, глядите! Он хватает зубами миску!» – заметил кто-то. Монаха накрыли ватными одеялами и стали вливать ему в рот подогретую воду. Вскоре он уже мог глотать.
Присутствовавшие при этом женщины и дети в страхе разбежались кто куда, но хозяин не оставлял монаха своими заботами, и матери его тоже пришлось подносить воду, всякий раз творя молитву Будде.
Так прошло пятьдесят дней, и наконец иссохшая кожа увлажнилась, в члены возвратилось живое тепло.
«Превосходно!» – воскликнул хозяин и стал еще пристальней наблюдать за возрождением монаха. Наконец тот раскрыл глаза, хотя явно не понимал, что происходит вокруг. Тогда ему поднесли рисового отвару и жидкую кашицу; монах высунул язык и лизнул пищу, как самый обычный человек. И вот кожа и мышцы его обрели упругость, ноги и руки задвигались, к нему вернулся слух. Ему дали старое нуноко[103], и он с благодарностью принял его, словно бесценный дар. Он радовался всему. Он стал есть обычную пищу. Поскольку прежде он был служителем Будды, рыбы ему не предлагали[104]. Однако ему, несомненно, хотелось ее попробовать, и когда его угостили, он тотчас же обглодал рыбину до костей.
Зная, что он возвратился с того света, люди задавали ему разные вопросы, однако он отвечал: «Я ничего не помню». – «Неужели ты забыл даже то, что был под землей? Как звали тебя в монашестве?» – вопрошали его, но он твердил: «Не знаю я, ничего не знаю».
Итак, монах оказался существом бестолковым, и ему поручали лишь черную работу: чистить сад, носить воду, но он безропотно брался за любое дело и выполнял его с усердием.
…Сие лишало учение Будды всякого смысла. Монах, по всей вероятности, пролежал под землей, названивая в колокольчик, не одно столетие. Однако чуда не произошло; мало того – от былого служителя Будды остались прежними только старые кости – что за нелепость!
Поглядев на все это, мать молодого хозяина сказала себе: «Сколько лет я веровала в загробную жизнь и понапрасну тратила деньги родного сына на пожертвования храмам! Не по той тропинке я шла, видно, сбили меня с дороги оборотни, лисы да барсуки». И стала искать советов относительно жизни у своего ученого сына. Теперь она даже близко не подходила к храмам, делая исключение лишь для посещения могил предков в годовщину смерти, но зато полюбила совершать прогулки рука об руку с внуками и невесткой. Она радовалась жизни. Она стала ласковей к домочадцам, внимательней к слугам и даже одаривала их время от времени вещами и деньгами. Она снискала уважение близких и сама обрела вожделенный покой. «Я теперь и думать забыла о служении Будде, о возрождении в Раю. Как прекрасно жить со спокойным сердцем!» – повторяла она.
Что до монаха, то он частенько впадал в гнев: глаза его метали молнии, и он начинал злобствовать и поносить всех и вся[105]. Поскольку ему удалось достичь отрешенности, в деревне монаха прозвали Просветленным Дзёсукэ[106]. Пять лет прожил Дзёсукэ в деревне, а потом женился на одной бедной вдове. Правда, никто – даже сам он – не смог бы сказать, сколько ему исполнилось лет, однако это, похоже, никак не сказалось на его супружеских достоинствах.
«Теперь-то мы знаем, что бывает с тем, кто достиг Просветленности!» – смеялись в деревне. Слухи о Дзёсукэ распространялись от деревни к деревне и дошли до монахов местного храма. Они пришли в негодование. «Это ложь!» – с презрением восклицали монахи и сочиняли проповеди, объяснявшие случай с Дзёсукэ, однако теперь уже мало находилось охотников внимать их речам.
Мать старосты той деревни, дожив до восьмидесяти лет, занемогла и, лежа на смертном одре, призвала к себе лекаря.
– Чувствую, что конец мой близок, – сказала она, – хотя и не знаю, когда именно я умру. Да я и не протянула бы до сегодняшнего дня, если бы не лекарства, которые вы мне даете. Вы были добры к нам много лет. Прошу вас и впредь, пока позволяет здоровье, не оставлять заботами нашу семью. Моему сыну уже почти шестьдесят, однако разумом своим он еще совершеннейшее дитя, и это меня очень тревожит. Наставляйте его хотя бы изредка на путь истинный, чтобы он не допустил упадка нашего дома!
Услыхав эти речи, ее сын – деревенский староста – возразил:
– Голова моя убелена сединами, а вы изволите говорить, что я – неразумный младенец. Я вам очень признателен, матушка, что вы за меня беспокоитесь, и сделаю все, чтобы исполнить свой долг по отношению к нашему дому. Единственное, о чем я мечтаю, это чтобы вы со спокойной душой встретили смертный час, повторяя «Наму Амида Буцу»![107]
– Нет, вы только послушайте, что он говорит! – рассердилась мать. – Ну разве он не дурак? Я не верю ни капельки в то, что смогу возродиться в Чистой земле, даже если буду твердить как заведенная «Наму Амида Буцу»! А что, если мне суждено возродиться в Мире скотов[108] и страдать? А впрочем, это уж не такое большое несчастье – быть лошадью или коровой. Если судить по тому, что я видела в жизни, подобное бытие, пожалуй, не лишено приятности. Во всяком случае, нам, людям, живется куда труднее и хлопотней. К примеру, когда кончается год, нам надлежит позаботиться о своих одеждах – красить и чистить их, – а также собрать оброк. А до чего ж неприятно выслушивать причитания должников! Нет уж, я лучше просто закрою глаза и не вымолвлю ни словечка… – так сказала она и умерла.
А Просветленный Дзёсукэ сделался грузчиком и носильщиком паланкинов и бегал, не чуя под собой ног, как вьючное животное, чтобы заработать на пропитание.
Те, кому доводилось встретиться с ним или слышать о нем, говорили:
– Что за жалкая участь! Нет, молитвами Будде в Раю не возродишься. Пока человек живет в этом мире, ему должно заботиться об одном – о насущном! – И внушали эту истину своим детям.
Другие смеялись:
– Дзёсукэ, наверно, остался жить в мире людей потому, что его брачный союз был предопределен еще в прежнем рождении[109]. Это узы двух жизней!
А вдова, ставшая женой Дзёсукэ, ворчала:
– До чего никчемный человек! Разве же это супруг? Лучше бы я жила одна, как раньше, подбирая оставшиеся на полях колоски… О-о, если бы мой прежний муж мог вернуться ко мне! Тогда у нас было бы чем и губы помазать, и наготу прикрыть! – Она роптала и жаловалась каждому, кто встречался ей на пути.
Воистину странно устроен мир!
Говорят, что люди из восточных земель – дикие варвары, как же они могут слагать стихи? В провинции Сагами, на побережье Коёроги[110] был юноша, который рос с сердцем нежным – все вызывало в нем мечтательные мысли. «Вот бы отправиться в Киото и поучиться искусству слагать стихи!» – думал он. О его желании поступить в ученики к кому-то из придворных все говорили одно: «Горный житель, отдыхающий под сенью сакуры…»[111] Однако от этого душа его лишь сильнее стремилась на запад, в столицу.
Так он говорил, упрашивая родителей отпустить его.
– Нынче дороги перерезаны из-за смут эпох Буммэй и Кёроку[113], люди говорят, что нелегко стало странствовать. – Родители пытались его удержать.
Но он не внял их доводам:
– Что бы ни случилось, я избрал свой путь.
Мать его была человек из нашего смятенного мира, не дьявол какой-нибудь:
– Раз так, отправляйся поскорее и скорее возвращайся!
Она не стала его удерживать, и как ни горько ей было расставание, вида не подала.
Получив разрешительные грамоты для прохода через множество застав, он нигде не встретил преграды. Добрался до провинции Оми[114] и уже предвкушал, что на следующий день будет в столице, да только от волнения забыл позаботиться о ночлеге. Оказавшись под кронами деревьев леса Оисо[115], он решил заночевать тут и в поисках корня сосны, который сошел бы за изголовье, забрел в чащу. Здесь лежали поверженными огромные стволы деревьев, ветер бы не мог повалить такие… Перешагивая через бурелом, он почувствовал какое-то беспокойство и остановился. Тропа была погребена под слоем палой листвы и веток, да еще докучали промокшие полы кимоно – словно он шел по болотам.
Вдруг он увидел перед собой небольшой храм. Крыша храма обветшала, лестница разрушилась – едва ли можно было подняться к алтарю. Кругом росла высокая трава и влажный мох, но в одном месте, кажется, немного расчистили, как будто кто-то провел здесь предыдущую ночь. «Вот и готовое изголовье для меня», – решил он.
Скинув на землю поклажу, он надеялся отдохнуть, но чувство тревоги только усиливалось. Сквозь просветы в переплетении ветвей в вышине виднелись поблескивающие звезды, а луна только вечером выглянула – и скрылась, от росы веяло холодом. Он сказал сам себе: «Уж завтра непременно будет хорошая погода!» – а потом подстелил, что было, и попытался уснуть.
Странно – ему почудилось приближение людей. Впереди, указывая путь, шел некто высокий с копьем в руке, видом напоминавший самого Сарудахико из эпохи богов[116]. Следом, опираясь на свой гремящий железными кольцами посох, шествовал горный подвижник ямабуси[117] в одеянии цвета хурмы, с закатанными до самых плеч рукавами, а за ним благородная госпожа в белых одеждах и алой юбке[118], накрахмаленные полы которой шелестели при ходьбе. Она прикрывалась складным веером из кипарисовых дощечек, но когда юноша заглянул ей в лицо, кого-то ему напомнившее, то распознал белую лисицу. Ее сопровождала девочка-служанка, которая казалась немного неуклюжей, – эта тоже была лисой.
Все они выстроились перед храмом, и жрец – тот служитель богов, который нес копье, – громко возгласил молитвословие дома Накатоми[119]. Хотя ночь еще не сгустилась, его голос, отдававшийся со всех сторон эхом, внушал страх и трепет. На глазах у юноши двери святилища резко распахнулись, и оттуда явилось божество с падающими на лик прядями спутанных волос. Его единственный глаз сверкал, рот разверзался до самых ушей, а нос то ли был, то ли его не было вовсе. Белые нижние одежды бога имели грязно-серый цвет, но шаровары из лиловой ткани без узора, похоже, были новые, с иголочки. В правой руке он держал веер из перьев[120], и вид его был устрашающим.
Жрец объявил:
– Этот горный подвижник вчера покинул край Цукуси[121], проследовал по тракту Санъё[122] в столицу, а нынче идет оттуда с поручением от Властелина[123], вот и оказался в здешних местах. Он испрашивает позволения с поклоном предстать перед вами и поднести подарок с гор – томленную в масле дичь, а также двух морских судаков из Мацуэ в краю Идзумо[124]. Судаков выловили для вас его люди и доставили сегодня утром в столицу. Он хотел бы, пока рыба свежая, приготовить закуски и отпраздновать.
Сам подвижник ямабуси пояснил:
– Властелин из Киото желает говорить с Властелином из Адзумы[125], ибо есть одно дело, которое им следует обсудить, а меня они сделали посыльным. Но если даже случится смута, здешних мест она не затронет.
Бог из маленького храма отозвался:
– Нашу провинцию теснят воды здешнего никчемного озера[126], поэтому у нас нет даров гор и нет даров моря. Поспешим же отведать поднесенные кушанья, разливайте вино!
Девочка-служанка вскочила на ноги, насобирала листьев, веток, сосновых шишек и напустила дыму в разрушенном очаге для котла со священным кипятком[127].
Резво разгоревшееся, поднимающееся к небу пламя осветило все вокруг до последнего уголка. Юноша в страхе напялил на лицо свою соломенную шляпу и прикинулся спящим. «Что же будет со мной?» – думал он, и сердце его обмирало.
Бог приказал: «Поскорее подогрейте саке!» Заяц и обезьяна[128], пошатываясь от тяжести, уже несли на коромысле большой сосуд с вином. «Быстрее!» – торопил их бог, а они: «У нас плечи слабые!» Но всё исполнили. Девчонка-лиса тем временем готовила угощение: почтительно поставила перед богом на поднос семь больших чарок из грубо обожженной глины, одну на другую. Белая лисица-госпожа разливала саке и подносила гостям. Служанка, подвязав лозой рукава одежд, хлопотала у огня и подогревала закуски. Лисица-госпожа сняла с подноса верхние четыре чарки, а пятую подала божеству, наполнив до краев. Бог пил чарку за чаркой, приговаривая: «Вкусно, вкусно!» Подвижнику-ямабуси бог сказал: «Ты сегодня почетный гость!» – и поднес ему вино.
Так они пировали, и тут бог заявил:
– Позовите-ка молодого человека, который устроил себе изголовье из корневища сосны и притворяется спящим, скажите, что я хочу с ним выпить.
«Извольте откушать!» – окликнула юношу лисица-госпожа, и он выполз из своего логова не живой и не мертвый. Бог подал ему четвертую из стопки стоящих на подносе чарок и велел: «Пей!» Как тут не выпьешь?! Хоть юноша и не был любителем бражничать, чарку осушил.
– Отрежьте ему мяса или дайте рыбы, что он больше любит, – распорядился бог и продолжал: – Так ты идешь в Киото, чтобы учиться слагать стихи? Ты опоздал! Лет четыреста или пятьсот назад там еще были люди, достойные называться учителями. Но во времена смут ни к чему наука о том, как писать стихи. Люди высокородные лишились земель, с которых они кормились, и, обнищав, сделали своим ремеслом обман: будто бы в их семьях передаются тайные традиции тех или иных искусств. Поддавшись этому обману, богатые горожане и храбрые самураи осыпают их дарами в благодарность за уроки, а в результате остаются в дураках. Все изящные искусства – это забавы благородных людей в часы досуга, какие уж там тайные традиции. Всегда есть отличия между людьми способными и ни к чему не годными, и пусть даже отец умен, сын вовсе не обязательно сумеет усвоить его познания. Более того, склонность писать книги и слагать стихи рождается в сердце самого человека, разве этому можно научить? Вначале всегда обращаются к учителю, но на этом пути так делают лишь первые шаги. А чтобы идти дальше, нет иного способа, кроме как продвигаться по зарубкам, которые намечаешь себе сам. Говорят, что люди из восточных провинций храбрые, но неотесанные, прямодушные, но неумные, а кто кажется умным, те хитры, положиться на них нельзя. И все же я советую тебе вернуться в твои восточные края, поискать какого-нибудь живущего в безвестности хорошего учителя и следовать его наставлениям, сверяясь со своим сердцем. Только если будешь думать сам, создашь что-то свое. А теперь пей вино, ночь холодная…
Из-за храмового строения вышел какой-то монах:
– Заповедь не пить вина легко нарушить и легко получить отпущение. Нынче ночью и я выпью чарочку. – Он уселся, скрестив ноги, слева от бога.
У него было круглое, широкое лицо с четкими линиями глаз и носа. Он положил бывший при нем большой мешок по правую руку: «Ну, несите чарку!» Лисица-госпожа подала ему саке и, взяв в руки веер, запела: «Жемчуг из чужих краев, жемчуг из чужих краев»[129]. Голос у нее был нежный, женственный, но от этого, наоборот, становилось не по себе. Монах сказал ей: «Хоть ты и прикрываешься веером, но пушистый длинный хвост вон он – неужели и тебя кто-то хватает за рукав?»
Монах подал юноше чарку с такими словами:
– Молодой человек, послушай советов божества, поскорее возвращайся домой! В горах и долинах полно разбойников, путь будет непростым. То, что тебе удалось прийти сюда, – чудо, все равно что увидеть цветок удумбара[130]. Отшельник как раз направляется из столицы на восток с поручением к Властелину – уцепишься за его подол и мигом доберешься домой. Если живы родители, нельзя пускаться в дальний путь[131] – про эту заповедь должны бы знать и люди восточных провинций… А рыба ваша уж очень пахнет! – С этими словами монах достал из мешка большую высохшую жесткую редьку и впился в нее зубами, состроив грозную гримасу на своем младенческом лице.
Юноша радостно отозвался:
– Все здесь в один голос не одобрили мою задумку идти в столицу, поэтому хоть и собирался, теперь не пойду. По вашему совету буду постигать поэзию, читая книги. Я всего лишь рыбак из Коёроги, но я узрел вехи на пути, которым хочу следовать!
Они еще не раз обменялись чарками, пока кто-то не сказал: «Уже светает!» Тут изрядно захмелевший жрец вскочил, схватил свое копье и заголосил молитвы. Смешно, ведь старик, весь в морщинах!
– Ну, нам пора прощаться, – сказал горный отшельник. Подхватив свой посох с железным навершием, он кивнул юноше: «Будешь держаться за меня!»
Бог взялся за веер и взмахнул им: «Раз уж здесь Итимокурэн[132], он в стороне не останется!» – и тут же юношу подбросило в воздух. Обезьяна и заяц расхохотались и захлопали в ладоши. Отшельник подождал, пока юноша оказался на уровне верхушек деревьев, в воздухе подхватил его в охапку, зажал под мышкой, и они улетели.
Буддийский монах тоже рассмеялся: «Парень был хорош!» Он забросил за спину свой мешок, нацепил невысокие деревянные сандалии и, пошатываясь, встал с места – вид его был совсем как на картинках[133].
Жрец и монах – существа человеческой природы. Но эти люди, даже якшаясь с духами и оборотнями, не поддавались их чарам и сами не насылали колдовства на других. Они потом жили долго, пока волосы не стали совсем седыми. А в этот раз они с рассветом вернулись в свои обиталища под сенью леса. Лисице-госпоже и ее служанке жрец сказал: «А вы еще побудьте» – и удалился в их сопровождении.
Жрец записал все, что случилось той ночью. Он дожил до ста лет и каждый день упражнял руку в каллиграфии. Буквы его были черны и на бумаге расплывались, кто ни пытался – никому не удавалось разобрать. В упрощенном начертании иероглифов он тоже обычно не следовал правилам, но сам, похоже, своим почерком был доволен.
В уезде Убара провинции Сэтцу с незапамятных дней стояло селенье Унаго-га-ока. Немало семей в том селенье принадлежало к роду Сабаэ.
Большею частью люди в Унаго-га-оке промышляли винокурением, но среди прочих выделялся достатком дом человека по имени Госодзи. Каждую осень неслись из его винокурни над волнами морскими громкие песни рушивших рис работников, приводя в изумление всех богов.
Был у Госодзи сын, Годзо. Годзо нисколько не походил на родного отца; с малых лет он отличался таким благородством и утонченностью манер, что впору столичному кавалеру. Кистью Годзо овладел в совершенстве; он с прилежностью постигал искусство сложения стихотворений танка и читал китайские сочинения, а стрелы, пущенные его рукою, били без промаха птиц на лету.
Под нежной внешностью Годзо таилось храброе сердце. Он стремился делать добро и был неизменно почтителен и учтив, помогая бедным и страждущим, чем умел. Все в селенье любили юношу и почтительно величали его Буддой, а батюшку Годзо за сварливый и буйный нрав окрестили Чертовым Содзи.
К Годзо частенько захаживали гости насладиться приятной беседой, но никто никогда не отваживался заглянуть к Госодзи, жившему в том же доме. Тот, впав в неистовый гнев, собственноручно сделал на главных воротах надпись: «Пожаловавшим без дела чаю не подают!» – и неусыпно следил за исполнением своей воли.
В том же селенье жил еще один человек из рода Сабаэ – некий Мотосукэ. Судьба отвернулась от него, и дела семьи пришли в упадок. Правда, у Мотосукэ оставался небольшой участок земли, которую он обрабатывал собственными руками, киркой и мотыгой, однако ему с трудом удавалось прокормить мать и сестру. Мать его была женщина нестарая и день-деньской хлопотала по дому, ткала, пряла – словом, трудилась, не жалея себя.
Сестру Мотосукэ звали Мунэ. Девушка славилась отменною красотой и прилежностью: она усердно помогала по хозяйству, разводила огонь в очаге, готовила пищу, а вечерами, усевшись подле матери у огонька, читала старинные книги и упражнялась в искусстве владения кистью. И Мотосукэ, и Годзо принадлежали к одному и тому же роду Сабаэ, а потому Годзо был частым гостем в доме Мунэ; та же, не смущаясь, нередко просила у него наставлений в ученье. И вот случилось так, что они полюбили друг друга всем сердцем и поклялись в вечной верности.
Мать и брат Мунэ с молчаливым благоволением отнеслись к их союзу.
В том же селенье жил старый лекарь по имени Юкиэ. «Мунэ и Годзо просто созданы друг для друга», – решил он и, переговорив с родными Мунэ, отправился к Госодзи.
– Соловей, – сказал он, – вьет гнездо в ветвях благоухающей сливы. Он не может жить в ином месте. Мунэ – прекрасная пара для твоего сына. Конечно, она небогата, но брат ее – весьма достойный, трудолюбивый юноша.
Чертов Содзи расхохотался.
– В моем доме, – с насмешкой ответствовал он, – обитает сам бог богатства. Вряд ли ему придется по вкусу, если тут поселится нищенка. Убирайся отсюда, да поживее. Эй, слуги! Выметите-ка за ним, от дурного глаза!
Услыхав такое, лекарь поспешил унести ноги, и с той поры никто уж не осмеливался предлагать услуги в посредничестве.
Узнав о случившемся, Годзо сказал:
– Что ж, пусть родные мои против нашего брака. Все равно мы любим друг друга, так что положитесь во всем на меня. – И продолжал навещать Мунэ.
Старый Госодзи пришел в неистовство:
– Видно, сам бог нищеты вселился в тебя, коли ты пожелал связать себя словом с этой жалкою оборванкой, вопреки моей родительской воле! Даже думать забудь об этом! А ослушаешься – вон из дома в чем есть, я не дам тебе ни гроша. Или не сказано в твоих книгах о грехе сыновней непочтительности?
Ярость его была столь велика, что мать Годзо обеспокоилась:
– Негоже тебе навлекать на себя родительский гнев. Одумайся, где ты тогда приклонишь свою голову? Не ходи больше в дом к этим людям, – пеняла она сыну, а вечером увела Годзо на свою половину, попросив почитать ей вслух, и не отпускала его от себя ни на шаг.
Годзо больше не приходил, но Мунэ не роптала, утешаясь воспоминаниями о том, как он был нежен с нею. Она не вставала с постели, и вскоре легкое недомогание переросло в болезнь. Мунэ отказывалась от пищи и проводила все дни в затворничестве, совсем не выходя из своей комнаты.
Мотосукэ по юношеской беспечности не принимал случившееся близко к сердцу, мать же, видя, как день ото дня бледнеет и тает Мунэ, как темные тени сгущаются у нее под глазами, догадалась, что это – любовная лихорадка. Снадобья здесь не помогут, решила она, и умолила Годзо прийти.
Годзо пришел в тот же день, пополудни.
– Как можно так падать духом? – пожурил он Мунэ. – Своим недугом ты безмерно печалишь матушку. Это великий грех! Ежели ты доведешь себя до могилы, подумай, в кого воплотишься в новом рождении? Может быть, в наказанье за свое своенравие ты будешь носить тяжелые камни, терпеть тяготы и лишения, вить по ночам веревки! Мы предполагали, что родители мои не дадут согласия на наш брак. Что ж, я пойду против их воли, но не нарушу данное тебе слово. Мы будем счастливы, даже если придется бежать и скрываться в горах. Твои матушка с братом согласны, так что мы не совершим греха непочтительности. Дом мой богат, и отцу не грозит разорение. Он примет наследника со стороны и приумножит свое состояние. Пусть он забудет меня и проживет до ста лет! Конечно, мало кто доживает до столь почтенного возраста, к тому же половину всей жизни человек вынужден тратить на сон, болезни, на работу для государства, – если сложить это время, то на себя самого остается в лучшем случае двадцать лет. Мы же с тобою уединимся в горах или у моря, сокрывшись от мира за бамбуковой занавеской. Мы будем любить друг друга и веровать в лучшее – что сможем быть вместе хоть несколько лет… Но ты сейчас поступаешь неблагоразумно: не веришь в мою любовь и впадаешь в отчаяние. Если ты доведешь себя до могилы, твои матушка с братом обвинят в несчастье меня! Я не вынесу этого. Одумайся же и обещай, что не будешь терять надежды!
– Прошу вас, не беспокойтесь обо мне, – отвечала Мунэ. – Я совершенно здорова! Просто я привыкла ложиться, когда мне хочется полежать. Простите великодушно, что заставила вас волноваться. Я сейчас же исправлюсь. – Мунэ взяла гребень и прибрала рассыпавшиеся волосы, сменила измятое кимоно, встала с постели и запорхала по комнате, наводя порядок. Она радостно улыбалась и даже не взглянула и краешком глаза на ложе болезни.
– Что ж, рад видеть тебя в добром здравии, – заметил Годзо. – Взгляни-ка, что я принес: это рыба-тай[134]. Ее выловили близ Акаси и только нынешним утром доставили на лодке. Прежде чем мне уйти, отведай ее. А я полюбуюсь тобой. – И Годзо достал завернутую в свежие листья рыбину.
Лицо Мунэ озарилось улыбкой.
– Нынче мне привиделся чудный сон. Он оказался в руку: то был знак, суливший удачу. И верно, вы подарили мне «тай»!
Мунэ разделала и приготовила рыбу и подала сначала матери с братом, потом уселась по правую руку Годзо и стала прислуживать ему. Мать взирала на дочь с нескрываемой радостью, Мотосукэ же делал вид, будто не замечает, как счастлива Мунэ.
Годзо едва сдерживал слезы.
– Восхитительно, – пробормотал он и еще усерднее задвигал палочками, принуждая себя съесть больше обычного. Наконец он сказал: – Сегодня я проведу ночь здесь. – И остался.
Наутро он поднялся чуть свет и направился домой, бормоча под нос «Росистую дорогу»[135].
Там его уже поджидал отец. Госодзи был в бешенстве.
– Ты не сын, ты – гнилая опора в доме! – вопил он. – Ты забыл о чести семьи, ты обманываешь отца и мать, губишь себя! Ты перешел все границы! Вот сообщу о твоем поведении наместнику правителя, он сурово накажет тебя и лишит права наследства! Не смей отвечать, негодяй, не желаю я слушать твоих оправданий! – Госодзи ярился пуще обычного.
Но тут вмешалась мать Годзо:
– Прошу вас, не надо… Я передам Годзо все, что вы говорили нынешней ночью, а там поглядим, что нам делать. Годзо, умоляю тебя… Пойдем…
Госодзи нахмурился – как-никак, Годзо был его сын, – но сдержался и молча ушел к себе. Мать, обливаясь слезами, взывала к Годзо. Наконец тот поднял голову и посмотрел на нее:
– Право же, матушка, мне нечего вам сказать. Молодые скоры в жизненно важных решениях и никогда не раскаиваются впоследствии. Меня не влечет богатство, но ослушаться вас, оставить родимый дом – это великий грех. Не подобает так поступать человеку, вот я и решил: отныне я повинуюсь долгу. Прошу вас, простите мои прегрешения… – В его лице читалось искреннее раскаяние.
Мать Годзо возликовала.
– Если ваша любовь предопределена Небесами, то непременно настанет день, когда вы сможете соединиться, – сказала она, пытаясь утешить сына, и поспешила к Госодзи рассказать ему обо всем.
Госодзи призвал сына.
– Не следует доверять такому лжецу, как ты, – проворчал старый Госодзи, – но придется. Мой старший мастер слег с коликами в постель, а подручные – эти паршивые воры – так и норовят стянуть то, что плохо лежит. Сколько раз уже прятали по углам рис и саке! Так что сходи проследи за порядком, а потом наведайся к мастеру, справься там о его здоровье. Стоит ему отлучиться, как добро утекает сквозь пальцы… Да поторапливайся!
Годзо поспешил выполнить приказание. Даже не обуваясь, он побежал в винокурню, зашел к мастеру и вернулся.
– Все в порядке, не извольте беспокоиться, батюшка, – доложил он.
– А тебе очень к лицу этот фартук! – заметил Госодзи. – Словно сам бог богатства надел его на тебя. Запомни, отныне ты будешь трудиться в поте лица, изо дня в день, до первого дня весны[136], а если прервешься, чтобы поесть, не забудь заодно облегчиться. Пусть высится наша Гора сокровищ! Надобно не упустить бога богатства! – Госодзи мог толковать лишь о деньгах. – И вот еще что: в твоей комнате целая куча книг или как их там называют. Ты корпишь над ними ночи напролет, жжешь попусту масло. Богу богатства это все не по нраву, уж будь уверен. Но если ты отнесешь книги старьевщику, то потерпишь убыток. Почему ты не хочешь вернуть их в лавку и потребовать назад свои деньги? Подумай, пристойно ли это – знать то, чего не знают отец и мать? Сказано же: «Дитя, не похожее на родителей, – чертово семя!» Воистину так! Это сказано о тебе, – брюзжал старый Госодзи.
– Я буду во всем послушен родительской воле, – поклялся Годзо и каждый день, надев фартук и подоткнув подол кимоно, отправлялся на винокурню, трудился не покладая рук, к великой радости Госодзи. «Теперь бог богатства может быть доволен нашим Годзо», – ликовал он.
Годзо не появлялся, и Мунэ окончательно слегла. Наконец настал день, когда Мотосукэ с матерью поняли: она не протянет и суток. Бесконечно скорбя, они украдкой послали за Годзо. Тот ожидал такого исхода, и, хотя не видел своими глазами страданий Мунэ, сердце его разрывалось от жалости. Получив известие, он тотчас же поспешил в дом Мотосукэ.
– Сбылись мои худшие опасения, – проговорил он. – Говорят, что любящие соединятся в следующем рождении. Не знаю, истинно ли все это, но я не могу надеяться на загробную жизнь. Все обернулось так скверно… Поэтому я прошу завтра же утром прислать Мунэ ко мне в дом невестой. Будь то на тысячу лет или только на краткий миг, но мы соединимся с нею как муж и жена! И пусть мои батюшка с матушкой будут при этом. Это все, о чем я прошу. Мотосукэ, позаботься, чтоб все было как подобает, – я полагаюсь на тебя.
– Я выполню твою просьбу, – ответил Мотосукэ. – Но и ты подготовься к ее прибытию подобающим образом. – Он казался бодрым и оживленным.
Мать вздохнула:
– Долго же я ждала того дня, когда Мунэ покинет наш дом невестой… Так долго, что даже устала от ожиданий. Но теперь-то я знаю, что это свершится завтра, и душа моя успокоилась. – Казалось, мать вот-вот затанцует от радости. Она приготовила чай, подогрела саке, потом подала его Мунэ, и та обменялась чарками с Годзо в знак скрепленья союза трижды три раза, а Мотосукэ исполнил свадебную песнь. Но тут колокол пробил «первую стражу»[137], и Годзо поднялся.
– В этот час у нас запирают ворота, – сказал он и поспешно откланялся. А мать с детьми все сидели в сиянье луны и проговорили всю ночь напролет.
Едва забрезжил рассвет, мать достала белое торжественное косодэ[138] и стала готовить дочь к свадебной церемонии. Укладывая ей волосы в прическу, она вздохнула:
– До сих пор помню день своей свадьбы. Ах, как я была счастлива! Когда ты прибудешь в дом мужа, сразу увидишь, что свекор – сварливый, дурной человек. Постарайся не раздражать его. Но новая матушка непременно полюбит тебя…
Она нарумянила и набелила Мунэ, расправила платье и, пока дочь усаживалась в паланкин, продолжала давать ей последние наставления.
Мотосукэ облачился в льняной камисимо[139], как предписывает обычай, и опоясался двумя мечами.
– Ну, довольно, довольно, – нахмурился он. – Через пять дней Мунэ прибудет домой погостить. К чему говорить все прямо сейчас? – Но было видно, что и у него кошки скребут на сердце.
Мунэ лишь улыбнулась в ответ.
– Я скоро вернусь, – прошептала она на прощание.
Мотосукэ последовал за паланкином.
Как только они скрылись из виду, мать зажгла огни у ворот[140] и с облегчением вздохнула.
Слуги были недовольны.
– Ну и свадьба… – ворчали они, разжигая огонь в очаге. – Мы-то размечтались… Думали, тоже пойдем, деньжонок получим да угостимся на славу. Какое… – И даже пар от котла поднимался лениво, словно бы нехотя.
При появлении паланкина домочадцы Госодзи онемели от изумления. «Кто это заболел?» – «Глядите-ка, да там девушка! А мы и не знали, что у Госодзи есть дочка!» – перешептывались челядинцы, столпившись вокруг Мунэ.
Мотосукэ церемонно поклонился хозяину дома.
– Молодой господин любит мою сестру, – проговорил он, – и велел прислать ее к вам невестой. Однако сестра моя нездорова, и господин Годзо просил нас поторопиться, вот почему я пришел вместе с ней. Сегодня счастливый день для свадебной церемонии. Благоволите распорядиться, чтобы подали саке скрепить их союз!
Чертов Содзи разинул от удивления рот и заорал:
– Ты что такое плетешь? Когда я узнал, что мой сын посмел спутаться с твоей сестрой, я тотчас же положил этому конец! Он уж и думать о ней забыл! Что вы там все, одурели? Или в вас лисы вселились? – Госодзи злобно сверкал глазами. – Вон с моего двора! Не то прикажу слугам, чтоб прогнали вас палками! Сам-то я рук марать о тебя не стану! – Госодзи был вне себя от ярости.
Мотосукэ рассмеялся:
– Извольте позвать сюда господина Годзо. Он обещал, что сам встретит нас. Впрочем, мы теряем драгоценное время. Сестра моя очень больна и пожелала встретить смерть здесь, в вашем доме, – если ей суждено умереть. Похороните ее на вашем родовом кладбище – тогда она будет лежать в земле рядом с молодым господином. Я знаю, вы скупы, но я не введу вас в расход. Вот три золотых: этого хватит на самые скромные похороны…
При слове «золото» Госодзи так и подскочил.
– Мой бог богатства даст мне столько золота, сколько я пожелаю! Мне не нужны ваши жалкие деньги! Эта девица не может быть невестой моего сына, и если она собирается отдать богу душу, то убирайтесь отсюда, да поживее! Эй, Годзо, где ты там? Ты что о себе возомнил? Если ты сейчас же не разберешься с этими оборванцами, я вышвырну и тебя. Вот доложу наместнику, что ты идешь наперекор родительской воле, – гляди, суровое будет тебе наказание! – Он ударил Годзо и сбил его с ног.
– Делайте со мной что хотите, – ответствовал Годзо. – Но эта девушка – моя жена. Если вы выгоните нас из дому, мы уйдем вместе, рука об руку. Мы давно были готовы к этому. – Он обернулся к Мунэ. – Пойдем.
Видя, что они собираются уходить, Мотосукэ сказал:
– Она упадет, если сделает хоть один шаг. Она – твоя жена. Она должна умереть в твоем доме. – С этими словами Мотосукэ выхватил меч и отрубил сестре голову.
Годзо поднял голову с земли и, завернув ее в рукав кимоно, побрел прочь со двора. Ни слезинки не пролилось у него из глаз.
Госодзи стоял как громом пораженный. Потом очнулся.
– Что ты хочешь делать с этой головой?! Я не позволю тебе хоронить ее рядом с нашими предками! Ее брат – убийца! Его надобно сдать властям! – Госодзи вскочил на коня и во весь опор поскакал к деревенскому старосте.
Узнав о случившемся, староста поразился:
– Они, верно, сошли с ума! Мать их, конечно, не ведает ни о чем… – И поспешил в дом Мотосукэ, стоявший по соседству.
Задыхаясь, он поведал матери Мунэ о случившемся.
– Не иначе, Мотосукэ лишился рассудка! – заключил он рассказ.
Но мать продолжала ткать, как ни в чем не бывало, и только заметила:
– Вот как… Значит, он это свершил… – Она все осознала, но не выказала удивления. – Спасибо, что соблаговолили известить нас.
Староста остолбенел. «Я-то считал, что дьявол – Госодзи. Но эта женщина будет похуже его… Как ловко она дурачила нас!» – пробормотал он себе под нос и помчался к наместнику.
Тот повелел немедля схватить всех причастных к убийству и доставить к нему.
– Эти люди возмутили спокойствие всей деревни! – гневался он. – Следует выяснить обстоятельства дела. Мотосукэ убил родную сестру и должен быть брошен в тюрьму. Годзо тоже должен остаться здесь для дознания.
По приказу наместника обоих заточили в темницу.
Спустя десять дней наместник призвал всех к себе. Закончив дознание, он объявил:
– Хотя Госодзи не совершил преступления, он несет на себе тяжкое бремя вины. Ибо все, что случилось у него на глазах, есть следствие его алчности и корыстолюбия. Ему надлежит находиться пока под домашним арестом. После того как суд определит меру его вины, Госодзи будет вынесен приговор. Что до Мотосукэ, то он виновен менее Госодзи. Да, он убил родную сестру, но мать одобрила этот поступок. Однако ему также надлежит не отлучаться из дому. А вот поступки Годзо вызывают недоумение и подозрение. Но дело это не столь простое, чтобы прояснить его обстоятельства обычным дознанием. – И наместник приказал снова отправить Годзо в темницу.
Спустя пятнадцать дней наместник огласил окончательное решение:
«Высочайшее повеление правителя провинции! Виновными признаны Госодзи и Годзо. Им надлежит немедля оставить родное селение и покинуть пределы земли Сэтцу!»
Отца и сына вывели из управы под стражей и препроводили до границы провинции.
«Мотосукэ и его мать совершили неслыханное. Посему им также воспрещено оставаться в селенье. Им дозволяется жить у западных границ Сэтцу».
На этом дело было закрыто. Все имущество Госодзи, в том числе бога богатства, конфисковали чиновники. Чертов Содзи в ярости топал ногами, потрясал кулаками, выл и бесновался так, что тошно было смотреть.
– Годзо! – вопил он. – Это ты во всем виноват!
Он бросил Годзо на землю и принялся избивать его, но тот даже пальцем не пошевелил.
– Делайте со мной что хотите, – только и вымолвил он.
– Ненавижу! Ненавижу тебя! – кричал Госодзи и продолжал избивать Годзо, пока у того не хлынула кровь.
На шум сбежались жители селения, Госодзи всегда вызывал у них отвращение; его оттащили от Годзо и помогли юноше встать на ноги.
– Вы спасли мне жизнь, хотя она недостойна подобной милости. И все же мне еще не время принять смерть…
Ни одна черточка не дрогнула в лице Годзо.
– В тебя, верно, вселился бог нищеты! – завопил Госодзи. – Я потерял все, что имел, я буду ползать в грязи, но верну свое состояние! Я поеду в Наниву[141] и открою там дело! А тебя я лишаю наследства. Не смей больше ходить за мной! – Лицо Госодзи перекосилось от ярости, он выбежал из деревни – и исчез навсегда.
А Годзо вскоре принял постриг и вступил на Путь Будды. Он поселился в горном монастыре и достиг выдающейся святости.
Мотосукэ по-прежнему поддерживал мать. Оба они нашли пристанище в Хариме, у родни со стороны матери, и Мотосукэ снова взял в руки мотыгу и вернулся к крестьянскому труду. А мать поставила свой станок и ткала с утра до ночи, уподобившись Такухататидзи-химэ[142]. Жена Госодзи вернулась к родителям и тоже постриглась в монахини. А люди и поныне помнят бесстрашную улыбку отрубленной головы Мунэ…
«В горах Митиноку цветок из золота расцвел чудесный»[143], – говорится в одном старом стихотворении, и это воистину так. В селении Ода у подножия этих гор жил один богатый человек, люди так и прозвали его: «богач из Оды». Никто в краю Адзума не мог тягаться с ним в богатстве. Однако человек этот, препоручив все свое состояние сыну Кодэндзи, пил саке и вел разгульную жизнь.
Старшая сестра Кодэндзи – Тоё, – овдовев, с дозволенья родных постриглась в монахини, вступила на Путь Будды и стала зваться Хоэн-бикуни – монахиня Хоэн. Когда мать их скончалась, она взяла в свои руки бразды правления в доме. Сердце у Хоэн было доброе, она жалела работников и челядинцев; те же платили ей верной службой.
Был у них слуга по прозвищу Сутэиси-мару[144] – около шести сяку ростом, широкий в плечах и по части выпивки мастер. Хозяин питал к нему слабость и, вознамерившись угоститься, всегда призывал к себе Сутэиси-мару.
Как-то однажды хозяин, хватив лишнего и захмелев, сказал Сутэиси-мару:
– Ты, конечно, в выпивке дока, только, когда наберешься, вечно завалишься где попало, не разбирая – поле ли, горы, и дрыхнешь без задних ног. Недаром тебя прозвали Брошенный Камень. А вдруг, не ровен час, случится беда – ведь тебя может сожрать какой-нибудь волк или медведь! Видишь меч? Мой прапрапрадедушка любил похвастаться своей силой, вот и сделал себе клинок шире обычного. Как-то раз на охоте он повстречался в горах с медведем. Медведь зарычал, оскалил клыки и бросился на прапрапрадедушку, но тот выхватил меч, проткнул медведю брюхо и отрубил голову. После этого случая его прозвали Победитель Медведей – Кумакири-мару. Помяни мое слово, однажды, когда ты напьешься, тебя растерзают дикие звери. Возьми этот меч и всегда носи при себе. Это будет твой дух-хранитель. – И старик вручил Сутэиси-мару меч.
Тот приложил меч ко лбу и поклонился:
– Волка или медведя я убил бы и так. Но уж коли какой-нибудь черт захочет меня сожрать… Тогда меня прозовут Победитель Чертей! – И он прицепил меч на левый бок.
– Давай отпразднуем это! – воскликнул богач.
И они угощались до тех пор, пока девочка, прислуживавшая им, не засмеялась:
– Ой, да вы уже выпили целых три масу![145]
– Я превосходно себя чувствую, – сказал Сутэиси-мару. – Пойду-ка в поле, проветрюсь немного. – Он встал и, пошатываясь, вышел на улицу.
Проводив его взглядом, старик подумал: «А вдруг он потеряет мой меч? Надо бы проследить, чтоб Сутэиси-мару добрался до дому…» Он тоже поднялся, но ноги не слушались его.
Кодэндзи, беспокоясь за отца, последовал за стариком на некотором отдалении.
Вскоре Сутэиси-мару, добредя до журчащего среди поля ручья, повалился на землю и захрапел. Меч он обронил там, где упал.
– Я как в воду глядел, – проворчал богач и потянул к себе меч.
Но Сутэиси-мару вдруг открыл глаза.
– A-а, отнимаете то, что сами же подарили?! – взревел он и, забыв, что перед ним хозяин, бросился на богача с кулаками. Куда старику тягаться в силе с Сутэиси-мару? Вскоре он уже барахтался на земле под оседлавшим его слугой, однако еще цеплялся за меч.
Кодэндзи, стоявший поодаль, помчался на помощь отцу и попытался оттащить Сутэиси-мару, но силой тоже, увы, похвастаться не мог.
– Эй, не дурите, молодой господин! – вскричал Сутэиси-мару и, обхватив Кодэндзи правой рукой, швырнул на лежавшего на земле отца.
Тут Сутэиси-мару слегка протрезвел и, сообразив наконец, кто перед ним, поумерил свой пыл, но Кодэндзи, желая помочь отцу, изо всех сил ударил Сутэиси-мару и сбил его с ног.
Старик кое-как поднялся. Воздев над головой меч, он громко затянул:
– Нет в Японии равных мне в силе! Имя мое – Мусасибо, я знаменитый монах из Западной Пагоды!..[146]
Сутэиси-мару затрусил следом за ним, подпевая:
– Мы стремимся вперед, к реке Коромогава…[147] – И вдруг дернул меч из рук богача.
Клинок выскочил из ножен и полоснул Сутэиси-мару по ладони. Алая кровь брызнула прямо в лицо старику. Однако Кодэндзи показалось, что Сутэиси-мару проткнул его отца, – и он изо всех сил вцепился в слугу сзади. Тот с силой ударил Кодэндзи в лицо. Теперь кровь его брызнула на Кодэндзи. Богач же вообразил, что Сутэиси-мару убил его сына, и, размахнувшись, он ножнами стукнул Сутэиси-мару по голове. Но Сутэиси-мару ухитрился отразить удар обнаженным мечом и, горланя песню, снова стал наседать на противника.
Сутэиси-мару даже и не задел никого клинком, но хлеставшая из его руки кровь залила хозяина.
Тут прибежали слуги и запричитали:
– Ох, ужас какой! Ах, убивают!
Они с двух сторон набросились на Сутэиси-мару.
Наконец Сутэиси-мару понял, что натворил, и, подхватив под мышки слуг, помчался по берегу с криком: «Я не убивал господина!»
Слуги, болтаясь под мышками, вопили:
– Убийца! Ты убил своего господина!
«А может, я в самом деле прикончил хозяина и сынка?» – испугался Сутэиси-мару и, утопив обоих слуг в ручье, скрылся.
У старика хмель еще не выветрился из головы, и он направился к дому, весь в крови, размахивая мечом и приплясывая. Кодэндзи брел следом.
В доме поднялся переполох. Однако Кодэндзи, успокоив домашних, проводил отца в опочивальню. Сестра его пребывала в растерянности.
– Откуда эта кровь? – спросила она.
– Это кровь Сутэиси-мару, – пояснил ей Кодэндзи. – Он проткнул себе руку батюшкиным мечом. Меня тоже забрызгало – только и всего.
Сестра с облегчением вздохнула.
Сутэиси-мару, уверенный в том, что убил господина, домой не вернулся. Он бежал, и больше его в тех краях не видали. Двое слуг – увы! – были мертвы и лежали на дне ручья.
Деревня бурлила. «Сутэиси-мару убил господина и скрылся!» – все только и говорили об этом. Целая толпа собралась у дома богача. Кодэндзи вышел, чтобы успокоить соседей.
– Ничего не случилось. Никто и не думал убивать моего отца. Кровь на его одежде – это кровь Сутэиси-мару.
Толпа успокоилась.
– Ну тогда… Пойдем принесем тела слуг.
Все разошлись.
Но что же случилось дальше? А случилось то, что наутро старый хозяин не вышел из опочивальни. Когда Кодэндзи с сестрой пошли узнать, в чем дело, то увидели, что он мертв. Старик лежал с разинутым ртом и закрытыми глазами; тело его уже остыло.
Срочно послали за лекарем. Осмотрев покойного, тот объявил:
– Вашего батюшку сразила внезапная хворь. Тут теперь уже ничем не поможешь.
Брат с сестрой горевали безмерно. Все в доме снова пришли в волнение. Слуги шептались:
– Значит, это все-таки правда – Сутэиси-мару убил господина! Молодой хозяин из жалости выгораживает его, он сочинил, что наш господин скончался от внезапной болезни. Но и милосердию должны быть пределы!
Новость достигла правителя провинции. В деревню приехал наместник. Надо сказать, что он всегда питал зависть к деньгам богача и сразу же сообразил, что это прекрасный повод покончить со всей его семьей. Осмотрев усопшего, он воскликнул:
– Да он весь в крови! Он скончался от жестоких побоев! Кодэндзи, твоего отца убили у тебя на глазах, а ты не сумел схватить убийцу и выдумываешь теперь разные небылицы. Все это весьма подозрительно!
Наместник нарочно сказал неправду.
Лекарь, случившийся тут же, возразил:
– Но на теле нет ни единого синяка или ссадины!
Наместник, гневно сверкая глазами, вскричал:
– Ты лжешь! Тебя подкупили! – И повелел схватить лекаря. Связать Кодэндзи наместник, однако, не решился и приказал:
– Поедешь со мной. Будешь держать ответ перед правителем!
Кодэндзи поведал правителю всю историю без утайки, но правитель, которому богатство отца Кодэндзи тоже кололо глаза, сказал:
– Нет, я не верю тому, что ты говоришь. Лекаря в темницу! Что же касается тебя, Кодэндзи… Твой род живет на земле уже несколько сотен лет. Да, вы не из благородного сословия, однако род ваш удостоен чести носить на поясе меч и ездить верхом и в паланкине. Так что вас можно считать все равно что за самураев! Твоего отца избили у тебя на глазах. Как ты осмелился лгать мне?! Ты будешь наказан по законам нашей провинции. В тюрьму мы тебя не посадим, но до тех пор, пока ты не доставишь голову убийцы собственного отца, приказываю конфисковать все ваши угодья и деньги, а тебе жить в изгнании. Ступай же! – И правитель удалился во внутренние покои.
Погруженный в невеселые думы, Кодэндзи вернулся домой.
– Я никогда не был болезненным ребенком, но природа не одарила меня силой. Меч-то я и вправду ношу, но вот сумею ли отрубить голову человеку? Сутэиси-мару – известный силач. Он раздавит меня, как муху…
Хоэн-бикуни заплакала.
– Мой свекор, – сказала она, – жрец храма Хидаками-дзиндзя. Ему не раз доводилось с луком в руках замирять дикие племена эбису в Митиноку и Хитати[148]. Поезжай к нему, он научит тебя владеть мечом. Это добрый человек, он войдет в твое положение и сделает все, что в его силах. – Хоэн-бикуни вручила брату рекомендательное письмо и проводила его в дорогу.
Воспрянув духом, Кодэндзи поспешил в храм Хидаками-дзиндзя. Выслушав его рассказ, жрец Харунага сказал:
– Мне искренне жаль тебя. Успокойся, грубая сила всегда имеет пределы. Но, изучив воинское искусство, ты сможешь многократно увеличить ее и легко одолеешь противника.
Больше двух лет жрец обучал Кодэндзи искусству фехтования, а тот ревностно следовал его наставлениям. И вот наконец Харунага сказал: «Я доволен» – и разрешил Кодэндзи отправиться в путь, на поиски Сутэиси-мару.
– Закон дозволяет тебе взять с собою оруженосца. Но это было бы недостойно мужчины. Отправляйся один. Когда отыщешь своего недруга, отруби ему голову и возвращайся домой, – напутствовал жрец Кодэндзи.
Прежняя растерянность и отчаяние давно уже покинули сердце юноши, и он без страха отправился в путь – в город Эдо.
…Между тем Сутэиси-мару, словно влекомый богом странствий, бежал день и ночь, не останавливаясь, чтобы передохнуть. Он не владел никаким ремеслом и, добравшись до Эдо, какое-то время перебивался случайными заработками – там, где была нужна грубая сила, – а потом сделался борцом сумо. Некий князь, правитель провинции, большой любитель сумо и саке, взял Сутэиси-мару на службу, сделав его своим сотоварищем по развлечениям.
– Что ты за человек и откуда? – спросил он однажды у Сутэиси-мару, и тот не таясь рассказал ему все, что случилось.
– Значит, тебе грозит кровная месть… Мальчишка, может быть, и не силач, но так легко не отступится. Говоришь, он богат? Тогда он наймет людей и пошлет их схватить тебя. Вот что… В этом году я возвращаюсь домой, в провинцию[149], и могу надежно спрятать тебя. Собирайся!
Когда князь собрался в путь, Сутэиси-мару сопровождал его паланкин.
Тщетно искал Кодэндзи Сутэиси-мару. Он обошел весь Эдо и окрестности города, потратив на это три года. Но однажды случайно услышал, что кровник его бежал в западные провинции, воспользовавшись благоволением князя, – и в тот же день, покинув Эдо, отправился в путь.
Покровитель Сутэиси-мару, правитель края Будзэн, был человек великодушный и щедрый. Он благоволил к Сутэиси-мару, однако от постоянных возлияний тот заболел: все тело у него покрылось нарывами, и в конце концов Сутэиси-мару превратился в калеку.
В один прекрасный день он сказал князю:
– Хоть я и не убивал своего господина, все равно я несу на себе вину, ибо все считают меня убийцей. Молодой господин нежного телосложения и не сможет мне отомстить. Он, верно, стал учеником Будды и надел монашеские одежды, последовав примеру своей сестры. Может быть, мне самому надлежало бы разыскать его и позволить себя убить, но ноги мои искалечены и не могут одолеть четыреста с лишним ри. Слыхал я, что в здешних краях есть место, где дорога проходит вокруг голой скалы. Длина ее – восемь ри[150]. Если бы кто-нибудь по молитвенному обету продолбил проход в этой скале – длиной всего в один ри, – тогда бы путники не страдали от холода и зноя и не подвергали бы свою жизнь опасностям. Проход уже начинали долбить, но глубина его не превышала пока один тё[151]. Я завершу этот труд на благо людей – и чтоб душа моего покойного господина обрела наконец блаженство. Ноги отказываются служить мне, но сила во мне не иссякла. Я вложу в этот труд всю душу.
Князь отпустил Сутэиси-мару. И тот принялся долбить каменную породу огромным железным молотом, который не под силу было поднять и двадцати мужчинам. В первый день ему удалось продвинуться вглубь всего на десять шагов.
Князь разослал указ, повелевавший «всемерно содействовать и помогать работам», и каждый день к скале теперь направлялось несколько человек – выносить из забоя каменные обломки. Так прошло более года. Сутэиси-мару был уже близок к цели, когда появился Кодэндзи.
– Молодой господин лучше других знает, что я не виноват. Но что говорить, если все вокруг считают меня убийцей… Рубите мне голову, тогда вы сможете возвратиться домой.
– Да, я пришел сюда за твоей головой, но узнал о твоем подвижническом труде ради следующих поколений, о жертвенном приношении душе моего отца… Продолжай же, я помогу тебе. Пусть на мне оборвется мой род. Видно, тут ничего не поделать, все в мире имеет конец. Значит, настала пора. Сестра моя следует Пути Будды и всегда готова смиренно покориться превратности жизни. Она со спокойным сердцем служит Всевышнему. Когда мы закончим сей труд, я последую по ее стопам.
Кодэндзи стал работать плечом к плечу с помогавшими Сутэиси-мару людьми: он выгребал из забоя камни.
«Это выше всяких похвал, – думал Сутэиси-мару, воспылав к Кодэндзи благодарностью. – Молодой господин поступает как бог, как сам Будда!»
Однажды он спросил у Кодэндзи:
– Господин, вы пришли, чтобы убить меня. Но вы – такой нежный, и силенок у вас маловато. Хоть я и калека, но вам все же было бы не под силу одолеть меня.
Ничего не ответил Кодэндзи Сутэиси-мару. Рядом лежал огромный валун, который и двадцать мужчин не смогли бы поднять. Кодэндзи встал и легонько толкнул камень ногой: тот покатился, как мяч. Сутэиси-мару был потрясен. «Когда вы успели стать таким силачом?» – с восхищением спросил он. Тогда Кодэндзи взял лук и натянул тетиву: два гуся, пронзенные одной и той же стрелой, упали на землю.
– Ты хвастался своей силой, – проговорил Кодэндзи. – Знай, сила имеет пределы. Воинское же искусство, которое я постиг, безгранично в своем могуществе. Если бы ты мог стоять на ногах и пожелал сразиться со мной, я одолел бы тебя, как младенца.
Сутэиси-мару пал перед ним на колени.
– Простите меня, недостойного глупца, – смиренно сказал он. – Я напрасно хвастался своей силой. – И с этого дня он стал искать наставлений у Кодэндзи.
Шли месяцы и дни. Так минул еще один год, наконец они довершили проход длиной в целый ри. Они сровняли каменный пол и пробили оконца в наружной стене, чтобы солнечные лучи освещали дорогу. Старый путь был длиной в восемь ри. Негде было там отдохнуть усталому путнику, и страдал он летом от невыносимой жары, а зимой – от лютой стужи. Новая дорога, пробитая сквозь скалу, сделала путешествие легким. Даже воин верхом на коне, с поднятым копьем мог свободно проехать по ней. В Век богов божества Окунинуси-но-микото и Сукунабикона-но-микото[152] занимались устройством мира, но даже их деяния не могли сравниться с подвигом Сутэиси-мару.
Правитель края Будзэн остался весьма доволен и направил послание правителю Митиноку, откуда был родом Кодэндзи, в котором описал все, что случилось; Кодэндзи, горячо поблагодарив князя, уехал домой.
Вскоре после этого Сутэиси-мару заболел и отправился в мир иной. У скалы возвели часовню, посвященную доброму богу Сутэиси-мёдзину, и паломники стекались туда на поклонение со всей провинции.
Кодэндзи вернулся на родину и получил прощение от правителя. Род его со временем достиг еще большего процветания. Радости Хоэн-бикуни не было границ.
Храм Хидаками-дзиндзя пришел в упадок и совсем обветшал, но теперь был черед Кодэндзи проявить великодушие. Кодэндзи в благодарность жрецу Харунаге заново отстроил храм, изукрасив его золотом и драгоценными каменьями. Слава о великолепии и блеске храма распространилась по соседним провинциям, и день и ночь к нему тянулись вереницы паломников. Боги снисходили к молитвам, и за это люди приносили храму богатые дары – драгоценные ткани, золото и серебро. Хидаками-дзиндзя превзошел своей славой все прочие храмы в краю Адзума[153].
Гавань Кандзаки в уезде Каванобэ провинции Сэтцу воспета во многих старинных преданиях. Суда из залива Нанива поднимались с грузом до Ямадзаки, а точнее – до порта Цукуси, однако в ненастные дни они заходили в Кандзаки, пережидая там непогоду.
В прежние времена место это носило название Ина, Ина-но-минато[154], ныне же весь край к северу от реки Инагава стали именовать уезд Каванобэ, что означает «Берег реки»; а раз река именуется Инагавой, стало быть, и уезд тоже следовало бы назвать Ина-но-каванобэ. Но в соответствии с высочайшим указом[155], предписывавшим «все имена провинций, уездов и сел изобразить двумя приличествующими иероглифами», иные названия удлинили, а иные укоротили. По большей части дело это увенчалось успехом, хотя случались и такие вот досадные нелепицы.
Во время стоянок в Кандзаки старшина судна и купцы, плывшие на корабле, сходили на берег и направлялись в веселый квартал, где девы любви подавали вино и всячески угождали гостям.
У одного хозяина дома свиданий была куртизанка по имени Мияги. Она отличалась столь совершенной наружностью, что красоту ее превосходила лишь добродетель души. Мияги была искусной танцовщицей, слагала танка и умела увлекать сердца мужчин. Но выходила Мияги не к каждому, ибо некий богатый молодой кавалер из близлежащего селенья Кояно, воспылав к куртизанке страстью, пожелал, чтобы к прочим гостям ее не приглашали. Звали этого кавалера Дзютабэй Кавамори, и принадлежал он к одному из самых славных родов провинции Сэтцу. Ему сравнялось двадцать четыре; он был отменно красив и изящен в манерах. Целые дни проводил Дзютабэй в ученье, постигая науки и искусство сложения китайских стихов; в познаниях своих он состязался с учеными мужами из столицы, снискав себе немалую славу.
Пленившись прелестями Мияги, Дзютабэй сделался частым гостем в доме любви. Вскоре он уж и жить без нее не мог. Он стал покровительствовать Мияги и не позволял ей прислуживать прочим мужчинам. Да и сама Мияги привязалась к Дзютабэю всем сердцем и поклялась, что ни с кем, кроме него, не пригубит саке. Вознамерившись выкупить Мияги, Дзютабэй предложил хозяину изрядную сумму, на что тот сказал:
– Благодарствуйте за щедрость. Впредь не пошлю Мияги к гостям.
Отец Мияги был некогда влиятельным человеком в столице и дослужился до звания тюнагона[156], но за незначительную провинность был наказан и низведен до положения незнатного человека. Кормилица его жила в Кандзаки, к ней-то он и решил отправиться вместе с семьей. Он не умел зарабатывать на пропитание, а те немногие деньги и ценности, что они захватили с собой из столицы, быстро иссякли. В отчаянии и тоске он проливал безутешные слезы, и это приблизило его кончину.
Мать Мияги принадлежала к древнему роду Фудзивара и была предана супругу всей душой; когда муж был опозорен, она, вопреки дочернему долгу, не вернулась в родительский дом, а последовала за этим ненадежным человеком в глухую провинцию. Узнав о таком ее решении, родные написали ей: «Подумай о судьбе дочери. Девочке надлежит находиться при матери. Бери ее и возвращайся скорей». Вот какие жестокие слова были в письме, однако это лишь усугубило ее скорбь, но не поколебало решимости, – и мать Мияги даже не пожелала ответить родным.
Чтобы добыть денег на похороны супруга, она продала свои наряды и домашнюю утварь, полученную ею в приданое, но совершила поминальный обряд как подобает.
Кормилица покойного мужа была женщина вдовая, одинокая и зарабатывала на жизнь шитьем. Но ее жалких доходов едва хватало ей самой; положение матери Мияги делалось все отчаянней, ей только и оставалось, что денно и нощно лить горькие слезы, прижимая дитя к груди.
Однажды кормилица сказала:
– Если так будет продолжаться и дальше, нам скоро придется есть землю, запивая сырой водицей. Что вы скажете мне тогда? Однако на днях ко мне подходил один человек. Он хочет взять вашу девочку в приемные дочери и готов заплатить десять рё отступного. Это хозяин дома любви. Он живет в Кандзаки уже много лет и очень богат. Дом у него – полная чаша. А уж как жену свою уважает – иному столичному кавалеру бы поучиться. Отдайте ему ребенка. Тогда ваша дочка со временем встретит хорошего жениха и сможет позаботиться о вас…
Кормилица не скупилась на ложь и посулы.
– Какое счастье! – воскликнула мать. – Наконец-то нашелся порядочный человек, который преисполнился состраданием к нам. Прошу, передай ему, что мы благодарны всем сердцем и просим прийти за ребенком.
Несчастная мать не многое знала о презренной доле женщин из веселых кварталов. Все, что было ей ведомо, – это история девы Сиро из селения Торигай, что удостоилась чести предстать перед экс-императором Удой и сложить танка «У прибрежной птицы тидори…»[157]. А потому она согласилась без долгих раздумий.
Кормилица возликовала. «Ловко же я ее провела!» – решила она про себя и поспешила к хозяину дома любви.
– Я сказала, что это для их же блага, и мать согласна отдать ребенка. Но я хочу сегодня показать ей деньги…
Хозяин не раздумывая тотчас выложил нужную сумму.
– Вот, извольте взглянуть! – сказала старуха, вернувшись домой. – Человек этот очень богат, но не скупится на золото, до которого так падки другие. Вы должны нынче же вечером отправить к нему ребенка. Я сама провожу! – Кормилице не хотелось, чтобы мать побывала в приюте любви.
– Делай, как сочтешь нужным, – грустно молвила мать. – Только бедная девочка прежде не разлучалась со мной. Она будет плакать без матери.
Услышав эти слова, девочка возразила:
– Ежели на то ваша воля, матушка, я готова пойти куда надобно. Все едино девушка, когда вырастет, покидает родимый дом и идет жить к чужим людям… – Она рассуждала как взрослая.
– Что ж, попрощаемся, – покорно проговорила мать, прижимая к себе дитя. Она причесала Мияги, не отрывая глаз от ее лица и безутешно рыдая.
– Ну хватит, пора, – торопила кормилица. – Денежки вы получили, так что ребенок больше не ваш!
Не найдя, что ответить, мать только вздохнула.
Старуха взяла девочку за руку и скрылась за дверью.
Попав в оживленный и шумный дом, наивное дитя пришло в восхищение.
– Здесь так чудесно! – радовалась Мияги.
– Какой прелестный ребенок! – умилилась хозяйка. Она подала Мияги вкусные яства, нарядила в новое кимоно.
Мияги мало смыслила в происходившем и лишь твердила в детском восторге, как она счастлива здесь. С первого дня она всей душой привязалась к хозяину и его жене.
Когда старуха собралась уходить, девочка попросила:
– Пусть матушка непременно навестит меня завтра!
Старуха пообещала, но, вернувшись домой, сказала другое:
– Девочка очень довольна. Ей хорошо там – у нее есть игрушки и книги. Не извольте о ней беспокоиться. Кстати, может быть, вы дадите два рё из тех денег? Ваш супруг, перед тем как скончаться, задолжал мне, а вернуть не успел. – И старуха поделила принесенные деньги. Возможно, она последовала законам династии Чжоу[158], которые, как говорят, дозволяли взимать за посреднические услуги пятую часть дохода. Похоже, древние тоже пеклись о своих интересах…
– Я сама должна пойти туда, поговорить с хозяином, – настаивала мать. – Я должна быть уверена, что моей дочери хорошо.
Но кормилица возражала:
– Сперва надобно обновить ваше платье. Затем дождаться благоприятного дня…
Старуха всеми средствами старалась помешать матери. Та же, не понимая ее уловок, плакала и умоляла:
– Дай мне увидеть мое дитя, взглянуть хоть одним глазком…
Она не осушала глаз, от тоски занемогла – и вскорости умерла.
Наступила пятнадцатая весна Мияги, и волосы ей уложили в высокую прическу. Однажды хозяин послал за ней.
– Тебя зовет гость. Выйди и позаботься о нем, – приказал он.
Мияги была умна и сразу же все поняла: «Я стала такой же девой любви, о которых читала в романах! Что ж, мне некого в том винить, ведь матушка сама отдала меня в этот дом…»
И Мияги примирилась с судьбой, хотя временами ей становилось невыносимо горько. Она все более постигала тайны своего ремесла, и слава ее становилась все громче.
– Она просто красавица, – согласились все. – Куртизанки, достойной Мияги, давно не было в Кандзаки!
Многие оказывали ей внимание. Имя Мияги выбрал для нее сам хозяин – уж и не знаю, что он желал выразить этим.
…Вот как случилось, что она встретилась с красавцем Дзютабэем Кавамори и полюбила его. «Я не желаю видеть других мужчин», – сказала она ему. «Прекрасно!» – воскликнул тот и обсудил это дело с хозяином заведения.
– Как вам будет благоугодно, – ответил тот Дзютабэю. – До тех пор, пока вам не захочется взять ее в жены, Мияги не будет прислуживать посетителям наравне с прочими девушками. – Словно хотел сказать: «Этот цветок запрещается трогать».
Наступила весна. В начале третьей луны Дзютабэю пришла в голову мысль отправиться на прогулку:
– Поля и горы сейчас прекрасны. Поедем куда-нибудь вместе – куда ты пожелаешь!
Мияги слыхала, что как раз расцвела сакура близ храма Икута, в уезде Убара.
– Мы отправимся морем, – сказал Дзютабэй. – Погода благоприятствует нам.
И вот, выбрав день, они поехали любоваться цветущей сакурой…
Под ветвями, усыпанными цветами, было людно. Пирующие, натянув меж деревьями занавеси, пили саке и веселились вовсю. Но когда появилась Мияги, все в восхищенье признали, что красота ее превосходит прелесть лепестков сакуры. «Мияги – самый прекрасный цветок!» – таково было общее мнение. Все взоры были прикованы к ней. Дзютабэй преподнес Мияги припасенный к этому случаю богато изукрашенный веер. А Мияги, скромно потупив взор, прислуживала ему, следя за тем, чтобы чарка его всегда была полна. Сам Дзютабэй был в приподнятом настроении – то ли оттого, что день был погож, то ли оттого, что он был молод и явно гордился тем впечатлением, которое производила Мияги на окружающих.
Однако среди пирующих оказались такие, кому появление Дзютабэя с Мияги отравило всю радость дня. «Ну и красотка! Вот повезло… Нам бы такую!» – перешептывались они, и пуще других завидовал Фудзидаю, начальник почтовой станции Кояно[159], приехавший повеселиться в компании лекаря по имени Тома и некоего молодого монаха. Они без конца переговаривались о чем-то и совсем утратили интерес к саке. Что же они задумали?..
Представив дело так, будто им срочно надо вернуться домой, а пешком теперь не успеть, Фудзидаю с приятелями наняли в гавани Минумэ-но-вада быстроходную лодку, взяли нескольких лишних гребцов и, точно «Небесная птица»[160], домчались в Кояно на крыльях ветра. Весь путь обратно занял у них не более часа. Едва переступив порог дома, Фудзидаю отправил посыльного к Дзютабэю. «Дзютабэй! Повелеваем тебе предстать перед нами! – гласил приказ. – Государев гонец изволит быть проездом через Кояно и останется здесь до утра. Тебе надлежит принять высокого гостя и позаботиться об удобствах. Поторопись с приготовлениями».
Старый слуга, присматривавший за домом в отсутствие Дзютабэя, поспешил к начальнику станции.
– Хозяин уехал по делу и до утра не изволит вернуться. Сделайте милость, назначьте кого-то другого, – умолял он.
Но Фудзидаю был непреклонен.
– Я уже сообщил, что ваш дом готов к приему гостей. Государев гонец скачет сюда.
– Но хозяина нету дома, – не унимался слуга. – Я не могу принимать высокого гостя в отсутствие господина.
Фудзидаю грозно нахмурился:
– Старый болван! Ты смеешь пренебрегать делами государственной важности?! Моя мать тяжко больна и прикована к постели, иначе я не остановил бы свой выбор на вас. Поторопись! Они с минуты на минуту будут здесь.
Старый слуга поспешил домой, но попросить совета ему было не у кого. Он только вздыхал и в отчаянии молился: «О милосердная Каннон[161] храма Накаяма-дэра! Сделай так, чтоб у молодого хозяина выросли крылья и он вернулся домой!» Но боги не вняли его молитвам…
Тем временем от Фудзидаю явился новый посыльный: «Государев гонец негодует. Он сказал: „Человека, которому приказали принять гостей, не оказалось дома. Это неслыханная дерзость. Мы не остановимся в вашем селенье, а будем скакать всю ночь – до станции Сумиёси“. Государев гонец приказал подать светильники, и нам пришлось спешно готовить факелы. Перед тем как отбыть, государев гонец повелел: „Немедля доставить Дзютабэя домой и со всей надлежащей суровостью наказать его за оскорбление. Подвергнуть его домашнему заключению“. Гонец проследовал через наше селенье».
И хотя Дзютабэй по-прежнему не вернулся, по приказу начальника станции створки переднего входа забили бамбуковыми жердями.
Дзютабэю было неведомо о происшедшем, однако сердце его томилось недобрым предчувствием, и в тот день он возвратился довольно рано, в час Вепря. Увидев заколоченные ворота, он пришел в изумление. Старый слуга вышел к нему из бокового входа.
– Беда, господин! Начальник почтовой станции приказал запечатать ворота. Ступайте скорее к нему и умоляйте его о прощении!
Дзютабэй поспешил к Фудзидаю и смиренно выслушал его. Начальник почтовой станции был в сильном гневе:
– В этой луне был твой черед предоставить кров высокому гостю, однако ты посмел пренебречь своими обязанностями и отправился развлекаться, даже не известив об этом меня. Но теперь ничего не исправить. Тебе надлежит оставаться под домашним арестом в течение пятидесяти дней! – И Фудзидаю удалился в дом.
Делать было нечего, Дзютабэй подчинился. «Цветы сакуры были прекрасны. Но налетел ураган, и осыпались лепестки… Я вынужден повиноваться», – вздохнул он.
На другой день Фудзидаю отправил Дзютабэю известие:
«Государев гонец изволил прислать письмо с почтовой станции Акаси. Оно гласит: „Мы были намерены провести ночь в Кояно, однако неблагоприятные обстоятельства вынудили нас продолжить путь, блуждая в кромешной тьме. Конь наш споткнулся и сломал ногу, и теперь мы должны плыть до Цукуси[162] морем, в нарушение строжайшего государева запрета. Ежели мы не достигнем места нашего назначения в надлежащие сроки, то понесем суровое наказание. Не приведи бог, нам будут сопутствовать волны и буйный ветер… Конь был лучших кровей и стоил пятьсот кан[163]. Вам надлежит возместить этот ущерб“. Кто, кроме тебя, Дзютабэй, заплатит за это? Срочно пришли пятьсот кан. Кроме того, тебе надлежит уплатить за доставку сих денег в столицу императорскому гонцу. Это составит еще тридцать кан».
И Фудзидаю приказал Дзютабэю немедля уплатить деньги, а также определил срок его заточения: «Не переступай порога дома еще пятьдесят дней. Когда государев гонец закончит дела на Цукуси и на обратном пути изволит проследовать через Кояно, мы принесем ему свои нижайшие извинения».
Пока Дзютабэй томился под домашним арестом, Фудзидаю с лекарем отправились в Кандзаки и потребовали от хозяина дома любви: «Пусть Мияги выйдет и подаст нам саке».
Однако хозяин сказал:
– Господин Кавамори, из вашего же селения, вверил Мияги моим заботам. Он строго-настрого запретил ей прислуживать прочим гостям. Такова его воля. Сейчас он находится под домашним арестом, так что я не могу испросить у него дозволения.
Надо ли говорить, что этот отказ лишь распалил зависть Фудзидаю? Они вместе с лекарем пили саке до тех пор, пока физиономии их не стали вовсе багровыми.
– За эту провинность Кавамори отрубят голову. Такой красавчик – да, жаль его! – орали они во всю глотку, чтобы услыхала Мияги.
Наконец они ушли. Уныние овладело Мияги. В отчаянии она возносила молитвы Будде, умоляя пощадить жизнь Дзютабэя, десять дней постилась, затворившись от мира, но все было втуне – добрых вестей не поступало. Тогда хозяин с женой сказали Мияги:
– Ты умрешь, если будешь так себя истязать. Надобно думать о своем здоровье и терпеливо ждать господина Кавамори. Неужели ты поверила Фудзидаю? Он был во хмелю, к тому же его снедала злоба. Он хотел досадить тебе. Что же до господина Кавамори, то он уже уплатил пятьсот кан, и рано или поздно его выпустят на свободу, да будет милостива к нему судьба.
Мияги, воспрянув духом, принялась усердно читать и переписывать сутры, возложила цветы на домашний алтарь и зажгла благовонные курения. Она неустанно молилась милосердной Каннон храма Накаяма-дэра.
Тем временем Дзютабэй, все еще сидевший под домашним арестом, простудился и занемог. Прослышав, что некий лекарь Тома весьма сведущ в искусстве врачевания, он решил послать за ним.
Осмотрев Дзютабэя, тот объявил:
– Болезнь крайне опасна. Ваше счастье, что вы позвали меня. Еще немного – и было бы поздно.
С самоуверенным видом он самолично составил какое-то снадобье.
В доме Дзютабэя не было женской руки, и никто не умел доглядеть за больным. Все только суетились, но что проку от этого? Тем временем Тома каждый день заглядывал к Фудзидаю – осмотреть его мать – и докладывал начальнику станции: «Дзютабэй все еще тяжело болен». Тот, приблизившись к самому уху Томы, шептал: «Я дам тебе часть из тех пятисот кан, если ты подменишь ему лекарство».
Лекарь, однако, качал головой: «Вы просите об опасных вещах. Считайте, что я ничего не слышал». Но однажды… «Впрочем, ему все равно уже ничто не поможет», – проронил он, и хотя было ясно, что у Дзютабэя опухоль желудка, Тома продолжал пользовать его аконитовым корнем, и вскоре Дзютабэй умер.
Фудзидаю не помнил себя от радости и уплатил лекарю целых сто кан – будто бы за другую услугу.
Узнав о гибели Дзютабэя, Мияги совсем обезумела от горя и все твердила, что хочет последовать за возлюбленным. Хозяин тщетно пытался ее утешить.
– Даже молитвы Будде не помогли. Видно, такая была у него судьба. Тебе следует позаботиться о заупокойном молебствии, чтобы возблагодарить усопшего за все благодеяния.
Но уговоры не помогали.
Между тем Фудзидаю, поздравив себя с удачей, стал наведываться к Мияги, пытаясь добиться ее благосклонности ласковыми речами и обещаниями, но Мияги не уступала его домогательствам.
Утратив терпение, Фудзидаю позвал хозяина и выложил перед ним все, что осталось от пятисот кан покойного Дзютабэя.
– Я плачу за Мияги. Пусть она будет моей один месяц, – сказал он.
Алчность властна над любым человеком, и хозяин Мияги не был исключением.
– Хоть два! – возликовал он. – А накинете еще сколько-нибудь, так получите ее хоть на всю жизнь.
И объявил Мияги:
– Господин Дзютабэй ушел в мир иной, и теперь тебе не на кого опереться. Господин Фудзидаю – влиятельный человек, ты должна уступить ему.
Такое Мияги и в голову не приходило, и она не нашла, что ответить.
– Я купил тебя навсегда, – продолжал хозяин, – так что не думай, что тело твое принадлежит тебе. Родители твои умерли, тебя некому поддержать. А я – вспомни, я растил и заботился о тебе. Узы, связывающие тебя со мной, крепче уз крови. Если ты лишишь себя жизни и последуешь за господином Кавамори, то не только нарушишь волю своей родной матушки, но и отплатишь черной неблагодарностью нам, твоим приемным родителям. Положись во всем на господина начальника станции. Ну, ступай в гостиную и будь с ним поласковей!
Фудзидаю льстивыми посулами старался склонить к себе сердце Мияги:
– Если бы Дзютабэй и не умер, он все равно не пожелал бы сочетаться с тобой законным браком. У меня нет супруги, так давай же доживем нашу жизнь в любви и согласии и станем друг другу опорой!
Многое, чего и на уме у него не бывало, говорил он Мияги и наконец добился желанного – Мияги поставила рядом с ним изголовье.
Но однажды лекарь Тома, пришедший вместе с Фудзидаю, хлебнул лишнего, и язык у него развязался.
– Цветущая сакура близ храма Икута была прелестна, жаль только, что так скоро осыпались ее лепестки. Вечнозеленое дерево нашего Фудзидаю оказалось куда как более долговечным! – вопил Тома, дразня Мияги. – Ты пересела в надежную лодку!
– Откуда вам ведомо про цветущую сакуру? – вскричала Мияги. – Выходит, вы лгали мне с самого первого дня? Нет, вы только вглядитесь в его лицо – это же воплощенье порока! Как, как удалось вам завлечь Дзютабэя-доно[164] в ловушку? Он так страдал… О, если бы он не умер, он бы сумел наказать вас за все ваши подлые козни! – Мияги едва владела собой. Сказавшись больной, она стала избегать встреч с Фудзидаю.
В те времена у всех на устах было имя высокомудрого Хонэна[165] – священнослужителя высокого ранга, отмеченного высшей добродетелью. «Всякий, кто уверовал в благодатного Будду Амиду и возносит ему молитвы, легко войдет в рай», – проповедовал он. И люди – и благородного, и подлого звания – стекались к нему во множестве, истово повторяя молитву «Наму Амида Буцу».
При дворе экс-императора Го-Тобы[166] были две знатные дамы – красавицы Судзумуси и Мацумуси. Уверовав сердцем в ученье святейшего Хонэна, они целыми днями твердили «нэмбуцу»[167], а затем бежали тайком из дворца, приняли постриг и стали отшельницами, вступив на путь просветления.
Государь сильно вознегодовал на Хонэна. Он все размышлял, какое решение принять ему в связи с этим случаем, а тут как раз монахи с горы Хиэй[168] прислали на святейшего жалобу, где называли его «супостатом Будды». Государь, сочтя сие за благовидный предлог, повелел Хонэну удалиться в изгнание в провинцию Тоса[169].
Судно, на котором святейший Хонэн направлялся к месту изгнания, в тот день вошло в гавань Кандзаки. Хонэну предстояло продолжить путешествие морем, и он должен был пересесть на большой корабль.
Прослышав об этом, Мияги умолила хозяина отпустить ее ненадолго: «Я хочу лицезреть святого Хонэна, испросить у него покровительства и вознести вместе с ним молитвы о будущей жизни Дзютабэя-доно».
Хозяин с женой согласились. «Это праведное дело», – сказали они и отправили Мияги в гавань на маленькой лодке в сопровождении верной старухи и девочки-служанки.
Лодка святейшего Хонэна уже начала отходить от берега, и Мияги, повернувшись к нему, прокричала:
– Я живу в этом мире, занимаясь презренным делом. Прошу, научите меня молитве благодатному Будде Амиде! – Она, обливаясь слезами, умоляла Хонэна.
Святейший взглянул на Мияги.
– Я вижу перед собой женщину, решившую расстаться с жизнью, – проговорил он. – Как это прискорбно, как печально… – И, взойдя на нос лодки, он звучным и чистым голосом десятикратно сотворил молитву.
Мияги благоговейно повторяла вслед за ним слова молитвы и, когда замерло у нее на устах последнее слово, бросилась в волны.
– Веруй в благодатную силу молитвы! И достигнет твой дух просветления! – прокричал святейший Хонэн вслед исчезнувшей под водою Мияги и удалился под навес.
В этот миг поднялась приливная волна, и лодку с Хонэном быстро отнесло от берега.
Перепуганные служанки поспешили к хозяину рассказать о случившемся. Хозяин заплатил лодочникам, те прыгнули в воду и вытащили на берег тело утопленницы. Мост, куда волны прибили несчастную, с той поры так и прозвали Мостом Мияги.
Останки погибшей девы любви положили в гроб и схоронили у подножия холма, среди поля. Надгробный камень на могиле Мияги – память о преданьях минувших дней – высится там и ныне.
Несколько лет назад я, увлекшись изысканиями[170], оказался в деревне Касима, что на южном берегу реки Кандзаки, и провел там три года в полном уединении, поселившись в маленькой хижине. Прознав о могиле Мияги, я решил отыскать ее и, расспросив местных жителей, однажды пришел к холму. Надгробный столбик был шириною в раскрытый веер, а могила имела вид самый плачевный. Но это зрелище тронуло меня до глубины души. В память о Мияги я сложил стихотворение:
Так сложил я, совершив приношенье на могилу Мияги.
…Слыхал я, что теперь уж и следа не осталось от той могилы. Однако стихи я сложил лет тридцать назад.
Вот стихотворение Ямабэ но Акахито:
Говорят, что это стихотворение и еще одно – про «туманную дымку», которое сочинил Хитомаро, для всех японских песен – точно мать с отцом[172].
В те времена правил государь Сёму, а в стране Цукуси поднял мятеж Фудзивара Хироцугу, и, опасаясь его сторонников в столице, император под предлогом «объезда провинций» посетил Ига, Исэ, Сима, Овари, Микава и Мино. В уезде Ига провинции Исэ, у залива Ага, император сложил такое стихотворение:
Во время объезда провинций императора тщательно охраняли, его приближенные нередко продвигались первыми, чтобы все разведать. Один из них, Такэти Курохито, осматривал бухту в уезде Аюти провинции Овари и сложил стихотворение:
Оба поэта, Акахито и Курохито, служили одному и тому же государю, но это не значит, что их стихотворения повторяют слова из песни императора. В древности люди просто выражали словами то, что было у них перед глазами, они и не думали, что кто-то уже об этом написал, слагали как сложится. Свое стихотворение Акахито сочинил, когда сопровождал государя в его объезде провинции Кии. Никто не поставит ему в упрек то, что в его строках те же слова, что и у государя, ведь он слагал их при виде тех же гор в бухте, тех же трав и тех же журавлей. Наверное, ему казалось, что увиденное невозможно было бы запечатлеть на картине, и свое восхищение он выразил в стихах.
В сборнике «Манъёсю» есть еще стихотворение неизвестного автора:
Эти стихи о том же. В древности люди были прямодушны, они выражали свои чувства, а не заимствовали чужие слова. Стихи их шли от сердца, а ведь очертания бухты, цвет деревьев и трав, крики птиц – это не меняется. И надо искренне писать о том, что волнует сердце. Вот это и есть истинный путь поэзии, путь японской песни.
Может, нынче, а может, прежде то было. Рассказывают, что в провинции Хоки на горе Тайти-Дайгонгэн[176] обитало гневливое божество: ночью – понятное дело, но и днем после часа Обезьяны[177] с горы уходили даже монахи. Те же из них, кто должен был совершать службу, в молитвах до утра не смыкали глаз.
В деревне у подножья горы был трактир, где каждый вечер собирались молодые беспутники и развлекались тем, что выпивали, картежничали да дрались. Нынче лил дождь, в поле и в лесу работа встала, и они потянулись в трактир уже с полудня.
В компании шли бесконечные разговоры, и один парень хвастал своей силой. Он всем уже надоел, и его в глаза пристыдили:
– Раз говоришь, что так силен, иди ночью на гору, только оставь там знак, а потом возвращайся. Не сможешь – значит трус, хоть и сила есть.
– Мне это нипочем. Сегодня же пойду и заметку оставлю. Вот вы завтра посмотрите. – Он выпил свое вино, доел закуску, надел соломенную накидку и шляпу, так как на улице моросило, и сразу же отправился.
Один из его друзей был постарше других, он покачал головой:
– Напрасно подначили… Бог горы разорвет его в клочья и по сторонам разбросает. – Однако догнать и остановить он не решился.
А парень этот, Дайдзо, и на ногу был скор. Солнце еще стояло высоко, а он уже добрался до главного храмового святилища, обошел все вокруг, осмотрел. Когда солнце склонилось к закату, потянуло вдруг каким-то леденящим сквозняком, зашелестели заросли криптомерий и кипарисов. Несмотря на то что стало совсем темно, Дайдзо испытывал не страх, а гордость оттого, что был совершенно один в этом безлюдном месте.
– Ничего особенного, а монахи с горы просто пугают народ.
Дождь перестал, и он снял накидку и шляпу, высек огоньку, закурил. Было совсем темно, и Дайдзо сказал себе: «Пора в храм, на самую вершину» – и полез, все выше и выше, пробираясь сквозь заросли, топча и разбрасывая палую листву. Он знал, что идти ему еще около восемнадцати тё.
Добравшись, он огляделся, какую бы метку оставить, и увидел ларец для пожертвований, притом очень большой.
«Вот это и притащу на себе вниз» – так он решил и с легким сердцем взвалил на себя ношу.
Но тут ларец задрожал, у него будто выросли руки-ноги, он легко подхватил Дайдзо и поднял в небо. Дайдзо испугался и завопил: «Спасите, помогите!» – однако ответа не было, они продолжали лететь вперед. Услышав внизу устрашающий гул волн, он приуныл: не бросят ли его в море? – и тут уж сам крепко вцепился в ящик, как в единственную опору.
Наконец-то рассвело. Божество опустило ящик на землю и вернулось восвояси. Когда Дайдзо открыл глаза и окинул взглядом окрестности, он увидел, что находится на берегу моря. Здесь тоже был храм, он стоял среди столетних сосен и криптомерий. Человек в высокой шапке-эбоси на спутанных седых волосах, в белом одеянии, с утренним жертвоприношением на подносе – как видно, храмовый служитель – окликнул Дайдзо:
– Ты откуда явился?
– Я поднялся на большую гору в провинции Хоки и был за то наказан. Бог унес меня сюда, в такую даль, вместе с ящиком для пожертвований, а сам вернулся обратно, – ответил Дайдзо.
– Неслыханное дело. Ты глупец и сыграл дурную шутку. Радуйся же, что тебе дарована жизнь. Это ведь край Оки, храм Такуби Гонгэн[178].
Услышав это, Дайдзо разинул рот от удивления и вытаращил глаза:
– Верните меня в родные места, за море! Там у меня родители…
Священник сказал:
– Коль скоро ты явился без дела из чужой провинции, по закону следует выяснить твое местожительство и вернуть тебя туда. Подожди немного. Сейчас я отнесу жертвенную пищу, а потом ты пойдешь со мной.
Как следует расспросив Дайдзо, он отправился к тамошнему наместнику и заявил:
– Сегодня утром я увидел во сне, будто что-то упало сверху и коснулось моих рук, когда я совершал жертвоприношение, вознося «грузные слова молитвы». Тогда я будто бы закрыл двери храма и вернулся домой. Пробудившись, я поспешил в храм, дабы совершить обряд жертвоприношения, и тут обнаружил под сенью сосен незнакомого человека. Когда я осведомился, откуда он, тот ответил: «Я из провинции Хоки. Так и так, вот что со мной случилось, я попал сюда, сам того не ведая». Он просит, чтоб ему позволили немедленно вернуться домой.
Выслушав это, наместник сказал:
– Бог забросил его сюда в наказание. Но раз он не из нашей провинции, то наше ли дело карать его?
Он в тот же день велел отправить Дайдзо морем в Идзумо[179], корабль уже ждал вечернего отлива. Это было судно в восемьсот коку[180], отнюдь не маленькое и под ветром весьма быстроходное. «И все же не так выйдет быстро, как прошлой ночью на крыльях божества», – подумал Дайдзо.
Морем расстояние было тридцать восемь ри. Пустившись в путь в час Дракона, в провинцию Идзумо прибыли в начале часа Обезьяны. Пограничные стражи повели дознание, а как услышали, в чем дело, только плюнули – фу, совсем никудышный – и выдали Дайдзо подорожную.
Деревню за деревней миновал он в сопровождении двух охранников, и на седьмые сутки, около полудня, добрался до родных мест. Его привели к управителю, и тот приказал, учитывая невеликую вину Дайдзо, назначить ему пятьдесят палок и передать в руки старосты деревни.
Слух о том, что Дайдзо вернулся, достиг дома раньше его самого. «Да как же это?» – мать и жена брата стояли у порога в ожидании, они и радовались, и в то же время тревожились. Когда охранники наконец привели Дайдзо, женщины захлопотали: поешь, помой ноги… Отец же сидел перед домашним алтарем, удобно скрестив ноги, и пускал дым, посасывая трубочку. Старший брат собирался в горы на работу: взял секач, коромысло… А уходя, сердито взглянул на Дайдзо:
– Удивительно, как ты вернулся живым. Да только тошно мне слушать твои россказни.
Собрались деревенские дружки Дайдзо:
– Теперь-то ты не будешь больше бахвалиться своей силой. Хорошо еще, что бог не разорвал тебя на куски.
Изъявив свою радость, они ушли. Дайдзо же забрался на привычную постель и сладко проспал до полудня следующего дня. «Теперь я во всем буду слушаться родителей», – решил он и стал вместе с братом ходить в лес работать. А люди говорили: «Он вернулся в Идзумо с островов Оки все равно как помилованный из ссылки» – и перестали звать его Дайдзо, а дали прозвище Помилованный.
Прошли дни, и Дайдзо сказал матери:
– Жизнью я обязан богу горы. Теперь, когда сердцем я чист, хочу еще раз поклониться ему.
Мать встревожилась:
– Если ты очистился телом и переродился душой, то не все ли равно, какому богу молиться? Поклонись Будде Нёрай, поблагодари за милость, а уж на гору пойдешь вместе с братом, – и не отпустила его.
Отец, услышав это, возразил:
– Если бы бог горы тебя считал никчемным, то не оставил бы в живых. Сходи помолись, да не мешкай.
Невестка тоже просила у мужа за Дайдзо:
– Сходил бы ты с ним!
Тот, однако, лишь посмеивался:
– Батюшка верно говорит. Один иди! Ведь боги и будды уже знают, что в душе ты исправился.
Так и не пошел с Дайдзо.
А Дайдзо всегда был смелым, он сказал: «Один схожу, помолюсь – и назад», – с тем и отправился. Вернулся быстро, ничего особенного с ним не случилось.
– Пожертвовал монеты, хорошенько поклонился, ну а еще забрал накидку и зонт, которые с той ночи лежали под деревом, – рассказывал Дайдзо.
– Уж больно смел, смотри, чтоб опять тебя не наказали. Люди говорили, что тебя на куски разорвет. А ты вернулся, и ничего… – Мать радовалась и потчевала его всем самым лучшим.
С той поры Дайдзо совершенно переменился характером: как и брат, он ходил в лес, рубил деревья, носил на себе домой хворост. К радости родителей, он обладал большой силой и приносил хвороста больше, чем брат, так что и заработок был хороший, мать с невесткой им нахвалиться не могли. Так и год закончился.
Нынче не то что в прежние годы, денег скопили тридцать кан, ведь и Дайдзо работал. Отец и брат радостно говорили: «Удачный год!» И мать с невесткой тоже: «Верно, верно», – и сшили для Дайдзо новое кимоно на вате.
Настал Новый год, пришла благодатная весна, и Дайдзо опять стал захаживать в прежнее место. Начал играть, да только все время проигрывал. Когда с него потребовали долг, тут даже Дайдзо испугался и день-два не ходил в трактир. Он попросил денег у матери, сказал ей:
– Хочу пойти на гору, помолиться по случаю Нового года. Все друзья идут…
– Возвращайся поскорее. Как только солнце к закату – там быть опасно. – И мать направилась в кладовую.
Дайдзо за ней.
– Дай денег побольше, – выпрашивал он.
– Ты же говорил, что идешь помолиться, зачем тебе много? Вот, этого хватит. – Она достала из-под крышки сундука горсть монет, которые лежали россыпью, всего около ста мон. – Возьми и отправляйся, – сказала мать. А в сундуке оставалось еще двадцать связок по тысяче монет.
– Под Новый год развлечься – дело обычное, вот я и проигрался… А друзья говорят: плати, – каждый раз требуют. Одолжи мне денег на время! Я пойду в горы, заработаю и все верну. Завтра же с утра пойду в горы… – Так он канючил с отвратительной заискивающей миной на лице.
– Что ты, что ты! Ведь ты же решил исправиться, разве ты не бросил игру? Власти каждую весну предупреждают: это непорядок. Да и богов прогневать можно… Эти деньги сюда твой брат положил. Без его разрешения их трогать нельзя!
Она собралась было запереть сундук на ключ, но Дайдзо, уж такова была его натура, одной рукой сгреб мать, не давая ей пошевелиться: «Молчи! Не разбуди отца, пока он спит!» – а сам другой рукой открыл крышку, выхватил двадцать связок монет, мать же затолкал в сундук. Взвалив деньги на плечи и пошатываясь от тяжести, он вышел вон.
Жена брата увидела его и запричитала во весь голос:
– Да куда же это он деньги понес? Муж мой все монеты сосчитал, прибрал… Батюшка, проснитесь! Он опять озорует!..
Выскочил отец: «Ах, ворюга! Ну, этого я тебе не спущу!» – схватил коромысло, бросился во двор и ударил его сзади без всякой жалости. А тот даже не пошатнулся под ударами и с хохотом вышел за ворота.
– Ах ты негодный! – кинулся вдогонку отец, но Дайдзо бежал, как бог Идатэн[181], и оставил его далеко позади.
– Держите! – неслось следом.
А навстречу шел с работы брат.
– Так ты деньги утащил! – Он попытался отнять связки монет, но силой не мог тягаться с Дайдзо и был отброшен.
У отца ноги были плохие, и он едва-едва подоспел на помощь старшему сыну, схватив Дайдзо сзади.
– Не стариковское это дело – силу свою показывать. – И Дайдзо свободной рукой притянул отца, поставил перед собой лицом к лицу, а потом толкнул в сторону.
Дорога была узкая, и старик покатился прямо в канаву, затянутую льдом.
– Что ты сделал! – закричал старший брат.
И пока он выручал отца, Дайдзо оказался уже далеко.
А отец недаром был горный житель – он подоткнул мокрое платье и вновь отважно пустился вдогонку.
У переправы через ущелье Дайдзо столкнулся с приятелем, и тот его задержал, схватил накрепко. Это был сильный парень, и Дайдзо со всей мочи дал ему в лицо, да еще пнул, чтобы он ослабил хватку. Тот покатился прямо на дно ущелья. Вода в эту пору холодная, и даже сильный человек не сразу выплывет.
– Это ты требовал с меня проигранное, вот я и сбежал с отцовскими деньгами, хотел расплатиться… – Дайдзо скатил со скалы большой камень и столкнул его вниз.
Камень как раз угодил на выплывшего было человека, и тот вместе с камнем ушел на глубину, больше не смог выплыть. Преследовавшие Дайдзо отец и старший брат тем временем нагнали его и кинулись отнимать деньги. Тут уж он совсем разбушевался, швырнул отца и брата в поток на дне ущелья и, сам не зная куда, побежал быстрее бога Идатэна. А отец и брат оба закоченели насмерть.
Шум поднялся на всю деревню, бросились догонять Дайдзо, но увидели его ловкость и повернули к начальству: так, мол, и так, – всё доложили.
– О, это страшный преступник, – сказал управитель, – его догонят и сурово покарают. Раз он так быстро бегает, в нашей провинции его, вероятно, уже нет. – Он велел подготовить изображение преступника и повсюду разослать, чтобы его схватили.
– В нашей горной деревушке рисовать бандита некому, можем только описать на словах, – возразил староста.
– Справедливо, – согласился управитель.
И вот было составлено и разослано по всем провинциям подробное описание: «Рост – пять сяку и семь сун[182], лицом словно дьявол, телом плотный, много говорит».
А Дайдзо убежал и теперь был уже далеко, в провинции Цукуси. Некоторое время он жил в гавани Хаката, там ведь много игроков – и Дайдзо среди них. Отчего-то ему везло, и он выиграл немало денег. Однако и сюда добралось предписание: «Такого-то и такого изловить как опасного преступника». Даже дебоширы-игроки поняли, что это про Дайдзо, а он заметил, как за его спиной перешептываются, и поскорее оттуда скрылся.
«С такими деньгами бежать тяжело», – сказал он себе и бросил все связки монет под деревом. У него было пять золотых, на них-то он и рассчитывал.
Переодевшись странником, он добрался до гавани Нагасаки и там сошелся с одной бедной вдовой. Он постоянно играл и всегда был в выигрыше. «Я богач», – говорил он и требовал выпивки еще и еще. Пьян он был с утра до вечера, и в страхе от его бесчинств вдова сбежала от него и попросилась в квартал любви Маруяма, в один из веселых домов: «Спрячьте меня – буду у вас швеей…»
А Дайдзо, как проспался, стал звать: «Где ты?» – а рядом никого…
– Так ей, стало быть, не по нраву, что я живу как хочется! Она сбежала! Раньше говорила, бывало, про какое-то заведение в квартале Маруяма – верно, туда ушла.
Он явился за ней в дом свиданий и стал грубо браниться:
– Отдавайте назад мою бабу…
И хозяин, и обитательницы дома, и гости всполошились:
– Что такое, что? Черт явился?
А он распахивал все двери, бесцеремонно повсюду совался.
– Что-то я трезвый, ну-ка я сперва… – и давай подбирать чьи-то чарки, допивать остатки вина, хватать и нести в рот закуску, какая попадется.
Наконец совсем разошелся и принялся буянить:
– Верните мою бабу! – Вломился даже в дальние покои, где отдыхал гость-китаец.
Отшвырнув ширму, Дайдзо плюхнулся на пол, усевшись прямо перед ним. Китаец от неожиданности и ужаса завопил:
– Фань Куай[183] ворвался! Спасите, я ни в чем не виноват!
Хозяин, сложив ладони перед грудью, стал уговаривать Дайдзо: мол, ошибка вышла.
– Ваша женушка сюда только на минутку заглянула и ушла, не извольте гневаться. Куда же она могла подеваться?.. Давайте вместе пойдем поищем! А вот и саке!.. – Хозяин принялся его потчевать.
Хотя там не было медвежьих пальчиков и страусиных мозолей, были выставлены дары моря и гор, и Дайдзо, смягчившись, выпил и закусил.
– А хорошее мне китаец дал прозвище – Фань Куай. Ханкай по-нашему. Хорошее имя! Так теперь и буду называться, – радовался он.
Но вот рассвело. Тут неожиданно явились дюжие молодцы-стражники, не то четверо, не то пятеро. Они потребовали:
– Подайте нам сюда Дайдзо из провинции Хоки, который убил своего отца и брата! Мы его повяжем.
Дайдзо ничего не оставалось, как пустить в ход свою отвагу. Он вскочил и сделал вид, будто случилась ошибка: «Я отца не убивал!» – а сам выхватил палицу у первого же стражника и давай без разбору раздавать удары направо и налево. Схватить его не сумели, и он убежал.
А деваться было ему некуда: спал в поле, прятался в горах – и так занемог, что заполз под скалу и лежал там. Но хотя он выл от боли, как дикий зверь, прохожие питали к нему лишь отвращение и никто не подошел взглянуть, что с ним.
Мало-помалу жар стал спадать, но ведь он все это время ничего не ел, и ноги его не держали. Он выполз на дорогу, ожидая, что кто-нибудь пройдет, и, когда настала ночь, прохожий появился. При свете луны он услышал стоны Дайдзо и спросил:
– Кто это там?
– Я странник, занемог и лежу здесь уже несколько дней. Хотя я уже начал оживать, с голоду ноги не держат. Дайте поесть!
Засветив огонь, прохожий посмотрел на Дайдзо: похож на черта, весь оборван, спутанные волосы висят. И все просит: «Дайте поесть!» Но все же это был человек, и прохожий решил ему помочь, хоть и не без умысла. Он достал из дорожного мешка вареный рис и протянул.
Дайдзо – только давай – совал все в рот и жадно поедал. Насытившись, он сказал:
– Теперь я в неоплатном долгу, обещаю отслужить.
Путник рассмеялся:
– Забавный ты человек. Что ты можешь, когда так опустился? Разве только воровать? Ну, будь у меня под началом, вот и заработаешь на жизнь.
Тут уж расхохотался Дайдзо, он был очень обрадован:
– Ах, господин грабитель! Вот славно, что мы повстречались. Я – игрок, и удачливый, только вот забрался в эту глушь… По мне, что играть, что воровать – едино, все грех. Только вот, когда в игре счастья нет, силу в ход не пустишь, а для грабителя кулак всегда прав.
– Да ты храбрец! Уж не ты ли тот парень из Хоки, который убил своего отца и старшего брата?
– Так и есть. Вот и обхожу людей стороной, нет мне покоя. Если же ты меня берешь под начало и мы будем вместе промышлять в горах и на равнинах, то это мне подходит, это годится. – Он был совершенно доволен.
– Нынче вечером здесь пройдет обоз, лошади навьючены тяжелой поклажей. Никакой мороки – при грузе один лишь пеший охранник, старик. Нападем на погонщиков лошадей и прирежем их. Похоже, что они везут и золото, так что поживимся хорошо. Пусть это будет твоим почином, покажи себя!
– Ну, это очень просто. Только давай вначале спустимся с горы выпить, чтобы сил прибавилось.
– Давай, я тоже замерз.
С такими речами они спустились приблизительно на десять тё ниже по склону и постучались в двери постоялого двора.
– Мы бы купили саке… – сказали они.
– Ну-ну. – Еще только смеркалось, поэтому хозяин согласился и им отперли дверь.
– Давай хорошего саке, рыбы и еще чего-нибудь, все равно, – торопили они.
– С ночных прохожих берем плату вперед…
На это они протянули хозяину золотой.
Тут хозяин вскочил: «В соседнем доме был вареный тунец…» – и побежал за рыбой, пока подогревалось саке. Им подали также моллюсков-аваби в кислом соусе и горячий суп с соевым творогом.
– Теперь хорошо! – Оба насытились и засобирались в путь. – Пока не совсем стемнело…
Хозяин же заметил про себя: «Высокий-то – грабитель! А с ним, наверное, помощник. Хотя его я вижу впервые…»
Потом он доел остатки рыбы, допил саке и пошел спать.
А двое горных разбойников только-только притаились в тени зарослей: мол, здесь в самый раз, – и тут же послышался перезвон конских бубенцов.
– Не зевай!
– Да ведь с пустыми руками нельзя… – Дайдзо вывернул с корнем сосну в два раза больше себя и принялся напоказ махать этим орудием.
– Ладно, ладно – сильный!
Стук лошадиных копыт был уже совсем рядом, и, не говоря ни слова, Дайдзо размахнулся и своей сосной сшиб погонщика вместе с лошадью. Старый охранник только охал, он уже забыл, как вытаскивают меч из ножен, и потому в страхе пустился бежать.
– Тощая шея! – Дайдзо настиг его и столкнул в ущелье, где поглубже. – А клячу залягаю, не доводилось прежде! – И он изо всех сил принялся топтать ногами конскую утробу.
С громким ржанием лошадь издохла.
– Не моими руками распутывать веревки! – Он одним махом разорвал вьючные ремни: каково, мол?
– Отлично, хорошая работа. – Предводитель распаковал грузы и принялся их осматривать. Как он и предполагал, в одном свертке была тысяча золотых.
– А что будем делать с остальным?
– Вон, лошадка плачет, ей холодно. – И забавы ради оставшимся добром они забросали лошадь.
С горы спустились как на крыльях. Была еще темная ночь, когда они прибежали на берег моря.
– Эй, волны белые![184] Вы у берега?
Кто-то ему отозвался, и к берегу подошла лодка с навесом из камышовой соломы. Из нее вышли двое и спросили:
– Как ночь прошла?
– Хорошего парня нашел, и добыча хорошая. Это надо отпраздновать.
– Ну-ну. Мы тут наловили кой-чего на закуску. – И они тонко напластали сырую макрель и окуня.
Новичок заявил:
– Я зовусь Ханкай. Отныне считайте меня кровным братом.
Он опрокинул подряд две или три чарки, а потом с довольным видом запустил пятерню в свои спутанные волосы.
– Судьба же нам была с ним повстречаться! – Даже разбойники дивились, сколько он ел и пил.
А Ханкай на это:
– Я ведь до сих пор не знаю имени нашего главаря…
В ответ он услышал:
– Меня зовут Мурагумо. Когда-то я занимался борьбой сумо. За драку был наказан – хоть и невелика вина, но присудили высылку. Возвращаться в родную деревню в глуши было тоскливо – я стал жить разбоем, бродяжничал. За эти три года я пожил в горах, поплавал по морю… Отнимать у людей их добро оказалось очень легко. Я не бывал на востоке страны, а здесь, в этом море, обошел все берега – был в Санъё, во всех девяти краях острова Кюсю, а также в Иё, Тоса и Сануки[185], – властям же в руки не давался. Мы сейчас в провинции Иё. Здесь не на что истратить нашу добычу, эту тысячу золотых. Отправимся в Нигитадзу[186], на горячие источники, там и отдохнем до весны. Там хорошее вино, вкусная морская снедь…
Когда рассвело, они пристали к берегу.
– Вы, двое, выждите пару дней и плывите на ту сторону залива, побудете там до весны, чтобы никто вас не опознал. Денег вам дам, не вздумайте воровать! Прикиньтесь торговцами и ждите, пока я не появлюсь в гавани Сикама. – С этими словами главарь разделил добычу и отправил лодку. Дал он сто золотых рё и Ханкаю.
В Нигитадзу Ханкая и Мурагумо спросили:
– Откуда вы и что за люди?
Они отвечали:
– Мы здесь, чтобы пройти по следам великого учителя Кобо Дайси[187]. Только вот, пока стоят холода, побудем на горячих источниках. А потом двинемся.
«Да, и святого Кобо Дайси порой славят такие, что дела бы с ними не стоило иметь…» – подумал хозяин гостиницы, но все же пустил их на несколько дней.
Ханкай – имя громкое. Если бы всплыли прежние дела, его схватили бы в любом месте, куда ни пойди. Он подумал, не прикинуться ли монахом.
На вершине близлежащей горы был храм, и Ханкай пошел посмотреть, кто там есть. Там жил старый согбенный монах. Едва слышным голосом он шелестел свое «Наму Дайси».
Ханкай ему рассказал такую историю:
– Сам я из столицы. Вместе с матушкой совершал паломничество к храмам острова Сикоку. Вчера мы плыли на корабле, да матушка оступилась и упала в море. Я стал звать на помощь, но корабельщики сказали, что дно в тех местах глубоко и водится там чудище-рыба по прозванию
Священник, который никогда не знал иного золота, кроме желтых весенних цветов, принял столь почтительно поднесенный дар и сказал: «Приступим к посвящению в таинства закона». Но Ханкай возразил, что с него довольно повторять: «Наму Дайси Хэндзё Конго»[188], – мол, остальное слишком нудно, – и, сложив ладони, заблажил во весь голос. Когда ему обрили голову, он очень обрадовался, что голове стало легко. Затем его облачили в дырявую рясу мышиного цвета, которую откуда-то достал священник. Хоть и временное это было одеяние, но уж очень тесное, руки едва продевались в рукава. Однако Ханкай сердечно за него поблагодарил и, покинув храм, вернулся в гостиницу на источниках. Он очень спешил, ведь Мурагумо его, наверное, заждался.
А Мурагумо, как увидел его, закричал:
– Ну и ну! Знатный монашек получился! Только я тебе куплю другое платье. – Он посоветовался с хозяином и заказал Ханкаю такую же серую рясу, но пошире.
– Теперь по росту, да только ты народ перепугаешь. Уж в дороге-то держись бочком, сожмись комочком… Надо еще тебе сундук для сутр купить!
– Не надо. Что мне туда класть? А Будда со мной. Дайси Хэндзё Конго!
Посмеявшись, Мурагумо сказал:
– Ладно, не вечно нам здесь сидеть. – И, наняв судно, они поплыли в землю Харима, что по ту сторону залива.
– В Сикаме у меня тетка, сначала к ней, – сказал Мурагумо.
И вот они уже заходят в ворота:
– Как, тетушка, живешь?
– Тебя долго не было, у меня и рис, и денежки повывелись. Давай гостинцев, да побогаче. – Тетка вскочила на ноги и побежала за вином.
Дней двадцать они жили тут.
«Я еще не бывал на востоке страны, пойду погляжу», – надумал Ханкай и, забросив на спину узелок, надел широкую шляпу странника, подоткнул повыше тесный наряд и стал прощаться.
– На горной дороге к востоку от столицы есть деревня Осакаяма, там в каждом доме рисуют и продают картины[189]. На одной из них демон с молитвенным колокольцем распевает «Наму Амида». Ну вылитый ты! – рассмеялся Мурагумо, и прощание вышло веселым.
Если под хмельком после пирушки выйти на большой тракт, люди могут приметить и что-то заподозрить, поэтому Ханкай решил держать путь через горы. Шел он да шел и вышел на голую равнину, а уже смеркалось. Попроситься бы на ночлег, да некуда. Но вот наконец какая-то хижина:
– Пустите на одну ночь!
Хоть и страшным казался этот монах, а может, и разбойник, но брать в доме было нечего, потому в ответ донеслось:
– Заходите! Завтра поминальный день по мужу-покойнику, так сын пошел к Храму Всех Богов купить рису. Почитаете у нас сутру, поставите на алтарь жертвенную трапезу…
Ханкай с радостью согласился, поскорее протиснулся в хижину и уселся у огня, грея руки и ноги:
– Тепло возле жаровни!
– Есть у нас нечего, подождите, пока сын вернется, – сказала хозяйка и предложила сваренный в соленой воде батат.
– Что ж, набьем живот хоть этим. – И Ханкай принялся уминать все, что ему подали, только и повторял: – Вкусно, вкусно!
Тут как раз зашел человек, который назвался соседом: мол, дом его напротив, через реку Таникава. С ним был еще торговец.
– Ваш сын вернулся? Вот – торговый человек, ради меня сюда ездит. Я рассказал ему, что у вас есть эти желтенькие штучки, золото вроде… А он пояснил, что настоящее золото редкость, но есть еще сусальное… Сусальное золото якобы продают в Осаке весной на праздник Эбису, а еще в Киото, в храме Курама, в первый день Тигра[190]. Это все подделка, и ваше золото тоже надо хорошенько рассмотреть. Ради этого мы отложили палочки для еды и прямо от ужина пришли к вам, – рассказал сосед.
– Золото? Куда же сын его положил… Может, отдал кому-нибудь, раз оно ничего не стоит… – Пока старуха искала, пришел сын с мешком риса на спине.
– Я позвала к нам священника. Давай-ка сделаем поминки и угостим его. Помой рис, я сварю.
Разводя огонь, она продолжала:
– Покажи гостям те желтые штуковины. К соседу купец приехал, он уж давно здесь дожидается.
– Ну, вот они. – И сын достал из-за алтаря сверток в рваной бумаге. В прорехах что-то поблескивало – это было самородное золото.
Монах поглядел на торговца так пристально, что тот побоялся солгать:
– Золото настоящее. Могу дать за него две связки денег. Если рисом, то сейчас у меня нет при себе. Могу сходить на рынок у храмовых ворот – на три мерки риса обменяю.
Ханкаю это опротивело:
– Деньги и у меня есть. Я побродил по стране, знаю цены, что и почем. За это золото следует давать не меньше одного коку риса, а если деньгами, так семь кан.
Натолкнувшись на такое препятствие, торговец не нашелся с ответом, а лишь пробормотал: «Кроме как на свои товары, я цен не знаю…» – и выскочил вон.
– Этот торговец хоть и не вор, а не будь меня, ограбил бы вас. Нельзя показывать людям золото! Возьмите-ка лучше с меня золотой за ночлег.
С этими словами Ханкай протянул деньги.
Те монеты, что были из его ста рё, потускнели от употребления, а самородки и в этой бедной хижине блестели так, что резало глаза.
– Завтра опять приготовим рис и батата наварим для монаха. Всего за одну ночь дал золотой!
Здесь, в стороне от людских поселений, они все еще жили как при императоре Фу Си[191].
Некий дровосек, проснувшийся еще до рассвета, проходил мимо дома и услышал, как Ханкай зычно распевает свое «Наму Дайси». Он решил взглянуть.
– Уж не демон ли влез в эту хибару? Такой страшный рев! Монах, да какой видный! Надо позвать его помянуть родителя. – Сказал так и пошел себе дальше.
А Ханкай после такой удивительной ночи тоже засобирался в дорогу. Прощались с ним горячо:
– Приходите к нам опять! А мы уж припасем морской травы из бухты Акаси, и грибов, и соевого творога – всего купим на рынке возле Храма Всех Богов[192].
Ханкай лишь кивнул в ответ и вышел вон. Скорый на ногу, он миновал равнины и горы и в тот же день к вечеру пришел в Наниву. Ханкай слышал, что Нанива – главный в Японии порт, сюда приходят корабли отовсюду. Кто-нибудь мог и узнать его, поэтому он не стал проситься на ночлег, а уснул прямо среди поля под воротами храма.
Его разбудило пение птиц. Тогда он снова надел свою широкую соломенную шляпу, взял посох и, стараясь держаться незаметно, пошел через торговые кварталы.
Однако толкотня и суматоха и тут грозили опасностью. Он не смог полюбоваться ни храмом Сумиёси, ни святилищем Тэннодзи и, миновав провинции Кавати, Идзуми и Ки, едва взглянув на красоты края Ямато, пришел в столицу Киото. Здесь было не так шумно, как в Наниве, но глаз чужих хватало, и он решил в эту зиму затвориться среди снегов Микоси[193], а весной обойти восточные провинции.
Когда странствуешь подобным образом, торопиться некуда, но его душа все время была в смятении. Скользнув взглядом по глади озера Бива, которое тянулось справа, он двинулся попытать счастья в Микоси.
Спросив дорогу к морю, к бухте Цуруга[194], Ханкай решил, что ночь, как говорится, «дивная», и посему этой же ночью пошел через перевал Арати, служивший границей двух провинций.
Там на большом камне сидел какой-то коротышка, который его окликнул:
– Эй, монах! Куда идешь? Кажется, в твоем мешке что-то есть? Дай на вино!
За спиной Ханкая тоже уже стоял человек – этот вцепился в его заплечный сундучок.
– Да у этого монаха денег полно! – Весь вид незнакомца говорил: просто так не уйдешь!
Ханкай опустил на землю сундучок:
– Денег у меня хватает. Хочешь взять – бери! – и присел слева от скалы, достал кремень, закурил.
– Монах-то храбрый парень! – заметил человек, пересчитывая деньги в сундучке. Там оказалось восемьдесят рё.
– Бери, бери! Да разделите их честно! Я часто дарю деткам цветочки… – хохотал Ханкай.
– Вот мерзавец! – крикнул один из парочки и попытался пнуть Ханкая, но тут же был опрокинут навзничь.
Второй схватил Ханкая за руку, но Ханкай сгреб его и прижал к себе, как грудного.
– Воровать собрались? Это с вашей-то сноровкой! Сколько же вы протянете? Идите лучше ко мне на службу. Столько денег, как теперь у меня, всегда сможете иметь. Ты, малыш, как маленькая обезьянка, я буду звать тебя Мартышка. Ну а ты нынче ночью, что тот котелок, который при ясной луне сел на гвоздь. Да еще морда у тебя такая… Ты будешь Луна. Есть у меня одна задумка, поэтому зиму проведу, затворившись среди снегов, отдохну. Давайте ведите меня куда-нибудь в хорошее место.
Поскольку они уже находились в Каге[195], напарники предложили:
– В местечке Яманака, на горячих источниках, люди гостят до самой весны. Можно пожить там, полюбоваться снегом…
Они проводили его в гостиницу, и все втроем там поселились. Хозяин знал, что двое воры, но, удостоверившись, что монаха они слушают, точно дети, пустил их. Вид монаха внушал доверие, такой не позволит озорничать.
А снег шел каждый день. «Ну и метет же нынче!» – говорили постояльцы. У одного священника из горного храма была с собой флейта сё, и он частенько развлекался игрой на ней. Ханкай слушал с интересом и однажды попросил: «Научите меня!»
Священник и рад – хорошо ведь завести товарища! Первым делом он обучил Ханкая мелодии «Весенняя радость». От рождения наделенный слухом и умением правильно подбирать тона, Ханкай еще и грудью был широк, флейта у него пела громко.
– Этот ученик – сущая богиня Мёонтэн в дьявольском обличье[196], – восхищался наставник.
– Среди слуг небесной девы наверняка были черти вроде меня, – расхохотался Ханкай, и в эту минуту он действительно казался таковым.
– Ну что ж, зимнее мое затворничество было нескучным, – сказал священник. – Однако мне пора побывать в своем храме, подготовить все к встрече весны. После я еще вернусь сюда. Может быть, научить тебя еще одной мелодии? – спросил он, но Ханкай учиться отказался:
– Нет, моя душа полна и одной песней. А разучивать еще другие мелодии – слишком докучно.
– Ну тогда непременно приходи весной к нам в горы. Надо же, сущее божество Мёонтэн! – С этими словами священник ушел.
А Ханкай отправил Луну ему вслед: «Проводи-ка его как полагается!» Он велел поднести священнику золотую монету, завернутую в бумагу, где было написано: «В благодарность за единственную мелодию».
Так и вернулся священник к себе в горы с нежданным дорогим подарком. А Ханкай даже в горячие источники залезал с флейтой – поднимет ее повыше и играет себе.
Снегу намело так много, что постояльцы все разъехались. Ханкай заскучал:
– А нет ли где места поживее?
В селении Авадзу тоже есть горячие источники. Это недалеко от замка Кага, поэтому людей там собирается множество.
– Раз так, переселяемся туда. – И, от души отблагодарив хозяина гостиницы, они покинули Яманаку.
На новом месте было гораздо оживленней, поскольку люди сюда стекались изо всех провинций. Ханкай и здесь услаждал себя мелодией «Весенняя радость» с утра до ночи.
– Какое удивительное звучание! Да и приверженность к одной-единственной мелодии тоже редка… Сыграю-ка и я на флейте-ёкобуэ… – Один человек из замка, гостивший там же, достал свою флейту и тоже вступил.
– До сей поры мне не приходилось слышать столь чистого тона и мощного звучания. Не погостите ли вечерок или два в моем доме? – предложил он Ханкаю и на следующее утро прислал за ним своего человека.
Когда они пришли, то увидели высокий просторный дом – хозяин, должно быть, имел достаток.
– Мартышка, хорошенько примечай. В этом доме скоплено много добра, – распорядился Ханкай, а тем временем его самого пригласили во внутренние покои.
Пришел еще один гость, который играл на свирели-хитирики, и они вместе несколько раз сыграли «Весеннюю радость». Этот человек тоже одобрительно кивал: «Удивительное звучание!»
– Почтенный вероучитель ведь, кажется, из секты Икко?[197] На горячих источниках я заметил, что вы ни от каких блюд не отказывались… – Хозяин принялся потчевать гостей вином и разной закуской, вареной и жареной.
Подвыпив, Ханкай был в ударе, он снова вынул флейту и исполнил свою мелодию несколько раз подряд. Ему внимали без устали:
– Вам, вероятно, так удается эта одна мелодия в соответствии с учением секты Икко: «Всей душой – к единому!»
Миновал первый месяц года, и на третий день второй луны они покинули этот дом.
Отправились на побережье полуострова Ното. Однако, прослышав про тамошние холода, решили: ладно, про куликов Ното, что кричат на скалах «многие-многие лета»[198], мы и так знаем, а вот поглядим-ка, какова «преисподняя», которая, говорят, находится в здешних горах.
И они полезли в горы. Поднялись высоко, туда, где еще лежал глубокий снег.
– А где здесь преисподняя? – спросили они у двух прохожих, но те в ответ:
– Страх-то какой! Мы там не бывали…
Не жалея ног, они кружили по горам и долинам, однако ничего удивительного не встретили.
– Слыхал я, что все это байки, но думал – а вдруг… – И Ханкай смахнул с камня снег, чтобы сесть передохнуть.
И тут перед ними явилось несколько тенеподобных существ, злобных на вид.
– Наверное, это голодные духи. Покормим их! – Достав все, что у них было в дорожных мешках, они отдали это духам.
Духи толпой накинулись на еду и с радостью ее пожирали. Когда Ханкай достал свою флейту и громко заиграл, духи в испуге сгинули.
– Не зря мы совершили паломничество в горы! – И они повернули обратно.
На реке Дзиндзугава мост был наплавной[199], и хотя таял снег и уже настало половодье, можно было стоять на середине реки и любоваться редкостным зрелищем. Вдруг они заметили, что с гор Татэяма[200] прямо на мост несет большое дерево, вырванное с корнем.
– Славная будет трость! – сказал Ханкай и, с легкостью подцепив бревно, пошел с ним по мосту, так что тот заскрипел.
Затем они отправились взглянуть на плавучие острова в Оцу и по дороге встретили Мурагумо.
– Ну как дела? – бросились они расспрашивать друг друга.
– Наше пристанище в лодке обнаружили. Я был ранен, но сумел уйти живым, – рассказал Мурагумо.
– А я провел зиму в снегах Микоси. Был на горячих источниках в Яманаке, но у меня там так размякли руки-ноги, что я решил снова пойти бродить.
Ханкай приказал своим спутникам ждать его в гостинице у подножья горы, а сам, вдвоем с Мурагумо, отправился выше в горы. Наконец пришли: среди обширной топи радостно гомонила водоплавающая птица, а на поверхности колыхались два плавучих островка. Заметив, что один из них начинает удаляться от берега, Ханкай вцепился в него и закричал:
– Полезай скорей! Прокатимся!
Но как только Мурагумо прыгнул на островок, Ханкай изо всех сил оттолкнул его от берега.
– Что ты делаешь? – завопил Мурагумо, но Ханкай молча достал флейту и громко заиграл «Весеннюю радость». И хотя Мурагумо продолжал взывать к нему: – Что ты! Зачем! – Ханкай ничего не отвечал, только хохотал. А потом просто повернулся и ушел.
На следующий день рано утром, выходя из ворот гостиницы, Ханкай столкнулся с Мурагумо.
– Ах ты, неблагодарный! Я пощадил твою жизнь, дал тебе сто золотых! Ты забыл, как обещал почитать меня за отца? Толкнул меня в воду! Такое не прощают, но ради одной задумки…
Он все же пошел вместе с Ханкаем, и они добрались до какого-то призамкового города.
Луна рассказал:
– Это владения некоего князя. Провинция богатая, людей проживает множество. Вот, например, этот дом – князю они родня, но нынче опустились до простых горожан, зато и разбогатели. Говорят, на всем севере Японии нет им равных.
А дом был обнесен высокой каменной оградой, сиял белыми оштукатуренными стенами. Заглянешь в большие ворота – за ними просторно…
Ханкай сказал:
– С той поры, как я назвался грабителем, я ни разу не взял чужого. Попробуем нынче ночью влезть в этот дом!
Для начала они обошли все вокруг и нашли винную лавку. Ханкай потребовал:
– Погрейте саке! Для четверых я покупаю полную мерку, – и уплатил деньги вперед.
Хозяин был удивлен количеством заказанного вина, но, раз уж ему заплатили, велел подогреть и подать саке. Когда гости спросили закуски, им сказали, что имеется дичь, и предложили жаркое из крольчатины. Они напились и наелись досыта, а тут и солнце зашло.
– Ну, пора! – И они вновь пошли к тому дому.
В лунном свете дом казался еще выше и еще великолепнее, чем когда они смотрели на него днем. Они стали прикидывать, откуда удобнее в него проникнуть.
Ханкай сказал:
– Вон там виднеется что-то похожее на кладовую для серебра и золота. Строение не под одной кровлей с домом, но туда ведет крытый коридор. Мартышка, ты легкий, давай-ка залезь туда!
Ханкай встал под высокой оградой и поднял Мартышку к себе на плечо, чтобы тот мог ухватиться за ветку сосны во дворе дома.
– Спустись по стволу во двор и сними запоры, – велел Ханкай.
Мартышка спустился, как ему велели, и попытаться отпереть ворота.
– Здесь не один запор. Еще тяжелая железная цепь, мне ее не убрать… – послышался изнутри его голос.
– И камни в стене людьми положены, и цепи навесили человеческие руки. Ты же называешь себя разбойником! Неужто тебе по силам лишь подбирать то, что валяется под ногами?.. Луна, спускайся и ты по сосне! Поможешь Мартышке! – И Ханкай подставил Луне плечо.
Луна тоже влез во двор, уцепившись за ветки. Однако сил двоих было недостаточно, чтобы снять цепь. Прошел уже час, и Ханкай, разозлившись, засунул руку в зазор между большими камнями ограды и – у-ух! – вывернул один валун.
– Мурагумо, давай за мной! – И Ханкай полез в пролом.
То, что они приняли за кладовую, было построено крепко, и надо было подумать, как и с какой стороны туда пробраться. Через некоторое время Ханкай сказал: «Знаю!» – и по столбам крытого перехода забрался на кровлю, а оттуда птицей перемахнул на крышу кладовой. Сверху он закричал:
– Вы, двое, тоже забирайтесь по столбам! Так просто на крышу вам, пожалуй, не влезть… Вот, держитесь за мой посох! – и опустил посох вниз.
Двое были воры – тощие, легкие, они влезли на крышу галереи, а оттуда он при помощи посоха втянул их на крышу кладовой.
Ханкай сбросил четыре или пять черепиц, легко, словно бумагу, оторвал доски настила, прибитого к потолочным балкам, схватил двоих за шиворот и опустил вниз. «Хоть бы сюда сейчас не сунулись люди… А кто пойдет – тот лучше возвращайся назад!» – подумал он.
Была уже глубокая ночь, и хотя они наделали много шума, никто не проснулся и не пришел, так как комнаты, где спали обитатели дома, были далеко.
Ханкай высек огонь, поджег конец веревки и опустил вниз. Двое смогли осмотреться: действительно, это была кладовая. Они спустились со второго этажа по приставной лестнице и увидели сундуки с золотом и серебром, которые громоздились один на другом. «Берем золото!» – решили они и, взвалив на спину один, а затем и другой сундук, полезли на второй этаж… А как быть дальше?
Ханкай крикнул им:
– Нет ли там какой-нибудь веревки?
Они посмотрели и нашли смотанный пеньковый канат:
– Вот, есть!
– Тогда пусть один из вас обмотается концом веревки и лезет по опорам на крышу.
Мартышка как следует обвязал себя канатом, а Луне велел затащить лестницу на второй этаж и приставить к стене. Забравшись по лестнице до самого верха, он карабкался изо всех сил, оставалось еще чуть-чуть! Тогда Ханкай снова протянул ему посох и вытащил его.
– Поднимать будем на канате. Привязывай! – велел Ханкай Луне.
– Сейчас попробую! – Луна как следует обвязал оба сундука.
– Ну, давай! – Ханкай втащил их наверх с легкостью, словно ведра из колодца. Когда заглянули в сундуки, там оказалось две тысячи рё.
Ханкай вытянул наверх Луну, а потом снова обвязал сундуки веревкой и спустил их с крыши кладовой вниз – прямо в руки Мурагумо. Затем он помог двоим перебраться на крышу галереи, а сам в порыве отваги спрыгнул на землю прямо с крыши кладовой. Причем Ханкай нисколько не ушибся, а тут же взвалил себе на спину сундуки. Через лаз в стене все четверо выбрались наружу.
– Ханкай орудовал так, будто ему не впервой! – говорили все.
А Ханкай достал из сундуков золото и сказал Мурагумо:
– Когда-то ты дал мне холодного риса и сто золотых, а теперь твердишь, что я тебе жизнью обязан. Вот, возьми… Здесь тысяча рё, из них сто монет в возмещение тех, что ты мне давал, остальное – плата за холодный рис. Теперь пятьсот рё этим двоим, и еще пятьсот я возьму себе.
Так и Мурагумо вынужден был признать верх за Ханкаем.
Когда рассвело, они были уже далеко от города. Ханкай сказал:
– Если мы пойдем вчетвером, нас могут заподозрить. Вы двое идите в Эдо. А ты, Мурагумо, что собираешься делать?
– Я до сих пор еще не видел окраинных земель Цугару[201]. Пошли?
– Как раз об этом думал!
Все вместе они зашли в питейное заведение пропустить на прощание по чарочке. Ханкай там совсем захмелел.
– Китайцы, говорят, когда расстаются, ломают ветки ивы… А ну-ка! – И он, крякнув, выдернул с корнем старую иву, которая росла там же, у реки. – А теперь что с ней делать? Не знаю… – И он бросил дерево прямо посреди проезжего тракта.
Хозяин заведения был так этим напуган, что ничего не сказал. Друзья напились допьяна, и двое из них ушли в Эдо.
Мурагумо сказал Ханкаю:
– Мне неловко, что я получил тысячу рё. Я верну половину…
Но Ханкай не взял.
– Что я буду делать с такими деньгами? Если ты голоден, все просто: берешь еду и ешь. Ну а коль пуст карман, отнимаешь чужое. Иметь слишком много – лишняя морока.
Оба они упрятали свои деньги в соломенные кули, взвалили их на спину и отправились в путь.
Солнце уже склонилось к закату, а они все еще не набрели на селенье, где бы можно было заночевать. На вершине холма они заметили ветхую молельню, пошли туда и попросились на ночлег. Молодой, болезненного вида монах отвечал им:
– Здесь уже есть постояльцы. А вам я даже не могу ничего дать на ужин. Идите дальше, через двадцать тё отсюда есть большой постоялый двор.
– Да мы можем и не ужинать и без постелей обойдемся. Но уж позвольте остаться у вас на одну ночь! Все лучше, чем заблудиться в незнакомых местах… – Они настояли на своем и вошли.
Из-за рваной ширмы в глубине помещения слышался кашель, – видимо, там был человек. С улицы вошел слуга, снял с плеч мешок:
– Вот, рис принес.
Ханкай с Мурагумо тут же предложили ему золотой:
– Мы хорошо заплатим, продайте этот рис нам!
Но настоятель храма сказал:
– Нет, это для гостя, не продается ни за какие деньги. Пусть один из вас сам сходит на постоялый двор купить съестного, а за этим рисом посылал другой господин.
Двое поняли, в чем дело, и, пройдя в ту часть помещения, которая была застлана циновками, заглянули за ширму – там оказался самурай лет пятидесяти. Он засмеялся:
– Какие крепкие молодые люди! Проходите сюда. Как говорится, побеседуем заполночь. Настоятель – мой племянник. Он вечно болеет, да и робок… Сейчас мой слуга сварит рис. Я поделюсь, зачем вам стряпать отдельный ужин…
Эти приветливые слова успокоили двоих, они закурили и, потягивая кипяток, разговорились.
Самурай заметил:
– Святой отец сущий здоровяк, и взор у него грозный, а у высокого господина на лбу заметны два шрама от меча… Вы предложили золотой за жалкую горсть риса, хотя совсем не похожи на богатых и знатных путешественников. Вы бесшабашные игроки? Или бродяги, промышляющие разбоем?
Мурагумо ответил:
– Мы воры. Прошлой ночью нам повезло, и теперь в наших соломенных тюках полно золота. Но слишком много денег – обуза, вот и проматываем на что попало…
– Это и видно. И мужественный господин, и монах – сущие разбойники. Скитаетесь без пристанища, и жизнь для вас, что горсть придорожной пыли. В эпоху смут вы могли бы, взяв себе геройские имена, командовать целыми провинциями и держать врагов в страхе. Отважные вы люди! – сказал самурай.
Ханкай на это возразил:
– Хоть мы и воры, жизнь нам дорога. Богатства достаются легко, а жизнь сберечь трудно. Если ты знаешь, где украсть такую судьбу, чтобы жить сто лет, – научи!
Самурай долго смеялся.
– Неужели вы думаете, что те, кого вы ограбили, не держат зла? Власти всегда готовы схватить таких, как вы. Постоянно грабя и убивая людей, вы едва ли получите в награду долголетие. Я слышал такое суждение: «Вор знает свою вину и не может вернуться к добрым людям, смолоду помня, что кара неизбежна». Вы не согласны? Да, во времена смут вы были бы герои. Но в стране давно уже порядок и грабителей казнят. Даже если вы оставите эти дела, раз зло совершено, вас в конце концов схватят. И кого вы тогда обманете пустыми словами?
Ханкая это рассердило:
– Силы у меня хватает. Уже не раз меня пытались поймать. Если суждена мне небом долгая жизнь, я сумею вырваться, хотя и виновен.
А Мурагумо прибавил с насмешкой:
– Ты уже стар, тебе следует молиться о возрождении в раю. Настоятель, говоришь, твой племянник? Значит, повезло: «Один сын в монахи – девять сородичей в рай». Обратись-ка лучше мыслями к Будде, раз уж заночевал нынче в храме.
– Хоть и стар, я самурай. Служу своему господину и молюсь лишь о том, чтобы исполнить этот долг. Длинна ли будет моя жизнь или коротка, в этом я полагаюсь на небеса. А кто хочет прожить сто лет, тот всегда убегает и прячется, и нигде ему нет покоя, – так не все ли это равно, что ранняя смерть?
– Браниться на словах – пользы мало. Покажи, как ты верен самурайскому долгу! – И Ханкай размахнулся, чтобы ударить самурая по лицу. Но удар был перехвачен, и Ханкай оказался на полу.
– Ах, ты мастер? – Ханкай вскочил, пытаясь пнуть противника ногой.
Но самурай схватил его ногу, бросил Ханкая на этот раз набок и с возгласом: «Х-хэ!» – сильно ударил его под ребра. После этого удара Ханкай уже не смог встать.
На смену поднялся Мурагумо. Он хотел ударить самурая монашеским посохом, но промахнулся, и правая рука его была схвачена так, что он не мог ею шевельнуть.
– Судя по шрамам на твоем лице, ты незадачливый грабитель и частенько попадал в переделки. Ну, попробуй вытащи руку! А ведь у властей много таких людей, как я, им легко будет поймать тебя. – И самурай повалил Мурагумо на пол.
Рука Мурагумо совершенно омертвела, драться он не мог.
Ханкай ревел:
– Ты сломал мне кости! Мерзавец! – Однако, хотя голос был грозен, силы оставили его.
Самурай рассмеялся:
– Ну ладно, ужин готов. Угощу вас. – Он поднял Ханкая, ткнул его в спину: «Эй!» – и тот кое-как пришел в себя.
– У меня что-то с рукой, – буркнул Мурагумо.
Самурай взял его за руку, как-то так повернул – и все встало на место, хоть вначале было больно.
Слуга и настоятель храма принесли ужин.
– Вам я дам только по одной порции. Чтобы вы знали, каково бывает в тюрьме. – Самурай поставил перед каждым плошку, доверху наполненную рисом.
Однако они были в таком унынии, что не могли есть.
Наступила уже глубокая ночь, и каждый лег в своем углу.
На следующее утро самурай дал им снадобье:
– Приложите к больным местам.
– Спасибо. – И оба смазали свои раны.
Самурай позавтракал и собрался уходить.
– Послушайте меня! Здешний настоятель молод и нездоров, но он сын самурая. Драться он умеет, и хотя скрывает это, он будет драться, если надо. Подлечите ваши раны и поскорее откланяйтесь да уходите. – И он вышел за ворота.
Настоятель нагнал его:
– Такие грабители не страшнее птиц в клетке. Хоть я и болен, смогу опять им вывернуть кости, если они дадут волю рукам. Иди и будь спокоен.
Тем временем дело шло к полудню. Необычный настоятель с пронзительным взглядом дал им лишь воды из-под вареного риса. Они попробовали предложить ему за постой все ту же золотую монету, но он подкладывал дрова в очаг и даже не взглянул на них.
– Неужели монах может взять ворованное золото?
Им стало не по себе и, не говоря ни слова, они вышли. Через некоторое время Мурагумо проговорил:
– С тех пор как я перестал плавать по морю, душа моя не находит себе места. Вернусь, пожалуй, на родину в Синано[202] – успокоюсь там, отдохну. В Эдо мне идти опасно, ведь я там когда-то был борцом сумо, там меня знают… – И он стал прощаться с Ханкаем.
Ханкаю тоже было грустно.
– Теперь я один – не пойду на самый север, а двинусь в Эдо, чтобы развеяться…
Они поклялись когда-нибудь встретиться снова и разошлись.
В Эдо Ханкай, по обыкновению, опасался таких мест, где собиралось много людей. Как-то, когда сеял редкий дождь, он попробовал было сходить в храм Асакуса, но и в дождливый день там было не безлюдно. Он надвинул пониже плетенную из соломы шляпу и зашел в винную лавку. Допьяна, однако, напиваться не стал, а направился к Вратам Грома – главному входу в храм. Там отчего-то собралась толпа, из уст в уста летело: «Воры, воры!» Он подумал, не Мартышка ли с Луной попали в беду? И пошел взглянуть.
И точно – они, у обоих руки в крови, вовсю отбиваются мечами. Пятеро или шестеро молодых самураев окружили их, однако каждый из самураев тоже был уже отмечен раной. Отовсюду, даже из храма, бежали сюда торговые люди, мужчины с палками, все они сгрудились вокруг. «Так не годится, надо им помочь», – подумал Ханкай и, раздвинув толпу, с невозмутимым видом спросил:
– Что за стычка?
– Эти воришки напились, и их застали, когда они шарили за пазухой у молодого самурая, чтобы что-то стянуть. Самурай сказал, что отведет их в усадьбу своего господина и там накажет. Эти попытались сбежать и лезвием меча поранили самурая. Ну, самураи эти – все вместе были, вот теперь и бьются, уже каждый получил рану.
– Ах вот что! – И Ханкай протиснулся поближе. – Напрасно вы деретесь! Я рассужу вас! – закричал он.
У Мартышки и Луны словно сил прибавилось. С мечами наготове, они привалились к дереву.
Но самураи не слушали Ханкая:
– Ну нет, они нас ранили, теперь мы не отступим. Мы вернемся к своему господину с их головами, чтобы все объяснить. А ты, монах, не вмешивайся, побереги свою жизнь!
– Их головы пока что принадлежат им. Если они вернули, что украли, их надо отпустить. А коли у вас недостает сноровки и вы позволили бандитам себя поранить, сами и виноваты. Глядите, не послушаете меня… – И он размахнулся своим посохом и разом свалил двоих или троих.
– Да это сам главарь бандитов! – зашумели в толпе. Кое-кто кинулся прочь.
– Бей! Убить его! – кричали другие, с палками толще бамбуковых стволов.
– Да вы что, без глаз? Я же монах! А тех, кто не хочет слушать, не дает спасти жизни людские, болтает без толку – прибью, разорву! – Своим посохом он стукнул семерых или восьмерых, кто стоял близко, и все они со стонами повалились.
Тут самураи пришли в замешательство и скрылись. Ханкай тем временем подхватил под руки своих: «Ну же, давайте, идем отсюда!» – и они бросились бежать. Криков было много, но преследовать их никто не стал.
Выбравшись на простор, они привели себя в порядок, вытерли кровь, вымыли лицо, руки, ноги и, ничего не говоря друг другу, быстрым шагом пошли прочь.
Когда город Эдо был уже далеко, Ханкай обнаружил, что тюка с золотом больше нет.
– Наверное, обронил. Теперь не найдешь, даже если вернуться. Это из-за вас я в убытке! А вы, верно, тоже уже без денег? – спросил Ханкай.
– Мы проигрались. Потом были в веселом квартале – напились там и сорили золотом. Да, вот что мы вытащили сегодня у этого самурая… Ох, гляди-ка – золота нет! Только на выпивку…
Всего оказалось около одного бу. Они купили на это вина, наелись супа с бобовой пастой мисо, рыбы. В Эдо возвращаться было нельзя, и они пошли на восток. Закат застал их на равнине Насуно в Симоцукэ[203].
Луна и Мартышка сказали:
– На этой равнине много дорог, нам уже случалось заблудиться здесь темной ночью. Отдохни здесь немного. Мы сходим разведаем и вернемся. – И они убежали.
Возле разрушенной стены из камней-душегубов, про которые говорят, что они ядовиты, Ханкай развел огонь и одно за другим подкладывал дровишки. В это время на дороге показался монах. Ханкаю не понравилось, что он прошел, даже не взглянув.
– Эй, монах! Если у тебя есть что-нибудь съестное, давай сюда. А если с деньгами идешь – плати. Бесплатно не пропускаем.
Монах остановился:
– Здесь один бу, возьми. Еды у меня нет. – Он положил голую монету в руку Ханкая и ушел, не оборачиваясь.
Ханкай крикнул ему:
– Там, дальше, будут двое молодых людей. Скажешь, что уплатил Ханкаю, – и спокойно иди мимо!
– Понял, – ответил монах и легкой походкой удалился.
Однако не прошло и часа, как монах вернулся.
– Так ты – Ханкай? С тех пор как я сердцем обратился к Будде, я ни разу не сказал неправды. А тут вдруг пожалел и оставил себе монету – один бу. Теперь в душе моей больше нет мира… Возьми же и эту монету тоже! – И он протянул Ханкаю монету в один бу.
Как только монета коснулась руки Ханкая, он ощутил в сердце холод.
– Сколь чистосердечен этот монах!
А сам Ханкай… Убил и своего отца, и брата, нанес людям столько обид, живя воровством… Низко, низко он жил!
Он вдруг разом постиг это и, обратившись к монаху, сказал:
– Ваша святость перевернула мне душу. Хочу быть вашим учеником, вступить на путь подвижничества…
Монах сочувственно отвечал:
– Сие благо. Ступай. – И они пошли вместе.
В это время явились Мартышка и Луна. Ханкай пристально взглянул на них:
– Идите куда хотите, живите как знаете. Я стану учеником этого монаха, стану подвижником… Вши на вороте к телу не липнут. Мы не встретимся больше.
На этом они расстались.
– Оставь сих неразумных детей! Твое покаяние я выслушаю дорогой. – И монах пошел вперед.
Что же касается этой повести… Настоятель одного древнего храма в провинции Митиноку, когда минуло ему восемь десятков, объявил, что нынче преставится. Он омыл тело, сменил одежды и, возлежа на престоле со смеженными веками, не произносил даже имени Будды.
Служки и гости обители обступили его:
– Как это все благочинно! Изреките же стих прощального откровения!
– Вранье все эти предсмертные стихи. Пока не кончена жизнь, я расскажу вам правду. Я родился в провинции Хоки. Совершил много прегрешений. Однажды постиг истину, и вот – дожил до сего дня. И мудрец Шакья, и Дарума[204], и я – душа одна, она чиста и безоблачна. – Сказал так и умер.
Говорят же: «Смирив свое сердце, всякий может слиться с Буддой. А распустился – вот и демон». Такова и история Ханкая.
И нынче, и встарь неизменны страсти человеческие. Разница между старым и нынешним – в словах. С чем сравнить эти различия в словах? В мире бывают периоды расцвета и времена упадка, среди людей бывают утонченные и грубые – так же и тут. Велики отличия – велики трудности, даже если к языку древности обращается ученый муж. Даже тот, кто слывет знатоком, подобен человеку, который чешет зудящую ногу, не снимая обуви, – приятного в этом мало.
Но тому, кто умеет рассказывать о нынешнем, тщательно подражая старине, кто для грубого находит соответствующие благородные слова, задача по силам.
Аятари из Восточной столицы преуспел в изучении древности, знает нашу жизнь и заменяет низкие слова изящными[205]. Насаждая науку возрождения традиций нашей страны, знаменем своим он сделал стихи катаута[206]. Для наших традиций песни катаута – то же, что стихи цзецзюй для китайской поэзии[207]. В построении строфы, в форме стиха катаута отличаются особой изысканностью. Интонации здесь приподнятые, обороты речи изящные, образцами нередко служат древние произведения. Самое известное из таких произведений – это
Нынче по законам этой поэтической формы пишут стихи хайку, и кое-кто вставляет в свои строфы местные словечки и некрасивые обороты – это похоже на грубое ворчание и никуда не годится. Плохо, что многим нравятся эти безыскусные песни провинциалов.
Аятари опечален косностью недалеких людей. Восстанавливая оборванные нити связи с древностью, он мечтает отныне и навек повсеместно распространить катаута. Он самоотверженно пошел по этому пути и не жалеет сил, тяжело ему встречать неудачи и непонимание.
Мое же мнение таково: нужно усердно трудиться, у кого есть воля – тот своего добьется.
В минувшем году Аятари поселился в старой столице Киото, отгородил занавесом место для занятий и стал читать лекции. Возле входа к нему всегда много обуви.
Желая помочь своим ученикам в овладении искусством изображать новое по-старому и заменять грубое изящным, Аятари в трех свитках описал недавнее событие и назвал это «Повесть Западных гор».
Если тот, кто стремится постичь национальный дух и поэзию катаута, будет утром, да еще и вечером изучать эту книгу, мастерство его вырастет так, словно он побывает в горах Чжуанъюэ[209].
Сам же я – поклонник древней красоты и дружен с теми, кто свернул с мирских дорог. Предисловие это написал в ответ на просьбу.
Вторая луна пятого года эры Мэйва, год крысы старшего брата земли[210].
Написал бродячий монах старец Кёо по прозвищу Золотой Дракон[211].
В деревне Мацуо уезда Отокуни провинции Ямасиро жил человек воинского рода по имени Омори Ситиро[212]. Всего у его матери детей было трое: кроме Ситиро, была младшая сестра по имени Каэ и еще меньший брат Содзи. Жена у Ситиро умерла рано, а престарелая мать была жива, и хотя в доме терпели нужду, о матушке все трое детей заботились как могли. В этой же местности жил мужчина по имени Хатиро, тоже родня им. Жил он вдовцом, но жена оставила ему по себе память – любимого сына Усуми. Как и Ситиро, жил этот Хатиро бедно. Никаким особым ремеслом он не занимался, но поскольку был искусен в обращении с мечом, понемногу учил других, тем и жил. Ситиро тоже в умении владеть мечом превзошел многих, к тому же хорошо стрелял из лука и ловко держался в седле. Ростом он был около шести сяку и двух сун[213] и меч носил длиннее обычного.
Муж этот, Ситиро, приходился Хатиро двоюродным братом, и были они потомками воина Омори Хикосити[214]. Про меч Ситиро говорили, что другого такого нет на свете: когда прославленный Кусуноки Масасигэ потерпел поражение в битве возле реки Минатогава в Сэтцу и погиб там, меч его, обагренный кровью, взял себе Омори Хикосити, и вот этот «отточенный клинок» славного Масасигэ, ставший достоянием семьи Омори, носил у пояса Ситиро, потомок Хикосити[215].
Из поколения в поколение передавали, будто душа отважного Кусуноки оставалась привязана к оружию, что послужило причиной всяких удивительных происшествий, и некий Ситиро, предок в седьмом колене нынешнему Ситиро, поднес этот меч в дар одному храму в горах. С тех пор о чудесах больше не слышали, род богател и процветал, был принят в могущественный клан и с фамилией Омори считались.
Ну а нынче семья обеднела, пропали все богатства. И вот наш Ситиро, который в совершенстве следовал пути воина, так что люди величали его «благородным рыцарем нынешних времен», крепко призадумался: «Единственная ценность в нашей семье – меч. И такой меч, испугавшись, точно женщины, пустяков, мы понапрасну отдали в храм. Как это горько! Пусть даже семья моя станет бедной, пусть являются мне дурные знамения – что из этого? Чтобы вернуть назад этот меч, я готов был бы поступиться всеми семью сокровищами».
Так он думал целыми днями, и однажды, приготовив пятьсот золотых монет, отправился в тот самый храм, куда его предок в седьмом колене отнес меч.
– Я потомок Омори Хикосити! Нынче хочу с почтением поднести храму пятьсот золотых монет. А мне верните меч – святыню, которая здесь хранится. – Так он попросил.
«Вот хорошо!» – думал про себя настоятель храма, но виду не показал, а завел такие речи:
– Что я слышу! На это невозможно согласиться. Ведь меч носил у пояса сам Масасигэ! А разве не говорят люди, будто под небесами он – зерцало воинской доблести? Раз уж оружие принадлежало такому человеку, оно достойно сравниться с мечом Кусанаги[216], – я, настоятель храма, думаю так. А деньги, что в них? Да будь тут хоть тысяча золотых – их только в воду бросить, вот как заповедал нам Будда. Ты пришел и принес сюда такую низменную вещь; если ты в обмен за нее получишь то, что пожертвовал твой предок, что к тому же является сокровищем страны, настоятеля этого храма сочтут глупцом… А то еще скажут, что в сердце моем поселилась алчность, и будут меня презирать…
Настоятель говорил с простодушным видом и теребил четки, сложив руки на животе.
Ум у Ситиро был острый от рождения, «быстро и решительно» проник он в думы настоятеля.
– О том, пред чем должно трепетать, я говорил непочтительно. Но раз уж я принес золото, чтобы пожертвовать его храму, не возвращаться же мне с ним! Ваше поучение понял я так, что эти деньги следует бросить в воду. По счастливой случайности как раз перед храмом бьет источник… – Так он сказал и, развернув узелок с деньгами, швырнул в воду то ли тридцать, то ли пятьдесят монет, даже не пересчитав их.
Точно опали цветы ямабуки, что росли у кромки пруда…
Тут настоятель всполошился:
– Какое безумство! Ведь если золотые ударятся о скалы в пруду, камни же повредятся! Ишь, звук какой – наскочили на камни, не иначе!
Он стоял на цыпочках с раскрытым ртом и скреб в затылке, уставившись на дно пруда, словно в оцепенении.
Увидев это, Ситиро вдруг вскочил, взломал запертую дверь, за которой хранился меч, и, схватив его вместе с ножнами, со всех ног побежал прочь. Сказал только:
– Искони этот меч был нашим сокровищем, теперь я вернул его!
А настоятель с важным видом заявил:
– Это великий злодей! Никого вокруг нет… Раз уж сюда пробрался опытный грабитель, не надо его догонять. «Ловить, хватать и бить» нам Будда не велел…
Так он говорил, с улыбкой глядя на дно пруда.
Поскольку и Ситиро, и Хатиро обучали своих учеников так искусно владеть мечом, чтобы всегда выходить победителем, из дальних и ближних мест шли к ним люди и величали каждого из братьев «наш наставник». У Ситиро характер был суровый, и хотя повсюду он прославился как несравненный мастер фехтования, большинство учеников стремились заниматься только с Хатиро, их привлекал его мягкий нрав. При этом Ситиро было совсем незнакомо чувство зависти, с Хатиро они были дружны, словно рыба и вода, поддерживали друг друга, в нужде друг другу помогали.
Так все и шло, но вот мать Ситиро – одна она у него оставалась из родителей – заболела какой-то необыкновенно тяжелой болезнью. Дети прислуживали ей «у изголовья и в ногах» – так старались выходить мать, но день ото дня больная казалась все безнадежнее. На лекарства и рис обменяли и вещи братьев, и даже нижние кимоно сестры, которые, поскольку пришла пора, были уже заготовлены для приданого.
С весны по осень Ситиро не занимался с учениками и неотлучно был возле матери. Люди поговаривали, что как раз с этой болезни матушки начались странные события, вызванные возвращением меча.
У матери Ситиро нрав был такой, что она держалась со всей церемонностью и обычно редко сходилась с людьми, поэтому теперь ее не навещали даже такие, как она сама, старые женщины. Прежде та, что была женой Хатиро, от всего сердца заботилась о матушке, и теперь Хатиро днем и ночью расхаживал взад и вперед, с прискорбием повторяя: «Если бы жена была жива!»
Поскольку у Хатиро с самого начала было много последователей, к нему стекались дорогие подарки и он мог купить целебный корень из страны Каракуни или печень «божества, что зовут тигром», а также жемчуг и прочие редкостные лекарства. Заботился он о матери Ситиро, словно о родной, и Ситиро с братом и сестрой, проливая слезы, низко ему кланялись:
– Когда сможем мы отплатить за такие благодеяния?
Так мать проболела до зимы, но в конце концов все же поправилась. Чудесное ее выздоровление очень всех обрадовало. Ситиро с братом и сестрой и Хатиро с сыном чувствовали себя так, будто той зимой в саду расцвела старая вишня.
Всего дней, пока они выхаживали больную матушку, прошло двести, да еще двадцать, и Хатиро, зная, что семье Ситиро тяжело приходится, посылал к ним юного Усуми и даже велел оставаться там на ночь.
Усуми был свеж лицом, любил все изящное, а в сложении стихов, в стиле письма никто не мог его превзойти, ему шел двадцать первый год. Младшей сестре Ситиро миновало восемнадцать, она тоже блистала красотой лица. Мать с детства наставляла ее на путь изящного, и девушка отличалась несравненной утонченностью, а в искусстве игры на кото она не уступила бы даже дочери Тосикагэ[217].
Пока все так продолжалось, бывало, что эти двое, улучив время, когда засыпали братья и крепко спала мать, тайком делились мыслями, пальцем выводя иероглифы. Мать смутно обо всем догадывалась, но считала такие отношения подобающими.
Пошли дожди, и все меньше зеленых листьев оставалось на кленах в саду, окружавшая усадьбу плетеная ограда тут и там покосилась, глазу не на чем было отдохнуть в этом запущенном доме. Но рядом – гора Огура, вдали – вершины Такао и Отаги, и с порывами сильного ветра сквозь просветы в белесом тумане становилась видна яркая зелень сосен и дубов среди багрянца и золота кленовой листвы.
– Поглядите-ка! – С этими словами мать однажды приоткрыла раздвижные оконные створки и перебралась на ковер, который расстелила Каэ.
– Усуми, присядь рядом. И ты, Каэ, иди ко мне, послушай старую историю, которую расскажет мать. В давние времена, когда верховный владыка, ведавший Поднебесной во дворце Оцу, обратился к Фудзиваре Каматари с высочайшим вопросом, что лучше: аромат множества цветов в весенних горах или краски тысячи листьев среди осенних гор, – находившаяся рядом принцесса Нукада ответила, сложив песню[218]. В этой песне говорилось, что весенние цветы очень хороши, но их не нарвать в густой траве, а вот осенние листья можно срывать и любоваться ими, со вздохом оставив на ветке листья зеленые, оттого-то осень милее и краше.
Это прославленные стихи, но у старых людей на все особый взгляд: по мне, и весенняя вишня легко облетает, и осенний клен легко теряет листву. Что же истинно в этом мире? Людям не дано иметь постоянный облик. Взгляните на заросли кленов там, в горах. Употребив сравнение, можно сказать, что они являют нам краткий миг расцвета: на лице пудра и румяна, на плечах желтые и лиловые наряды. Человек, которого восхищает и влечет такая красота, не обретет истинной любви. Я, старуха, думаю, что среди толпы алых кленов лишь сосны и дубы воплощают мужчин и женщин, обладающих истинной душой.
«Сосны и дубы даже под снегом не меняют цвета» – такие слова есть, кажется, и в китайских книгах. Об этом говорил старик, муж мой, когда родилась дочь. Он спросил меня, как назовем девочку – Мацу (сосна) или Каэ (дуб). Старуха, которая теперь перед вами, тогда ответила так: «Хоть и говорят, что сосна живет тысячу лет, не раз случалось мне видеть, как она, уступив снегу и буре, падает сломленная. А вот дерево, которое зовется „каэ“, неподвластно снегам и морозам, и хоть не воспели дуб в стихах за то, что живет он тысячу лет, это очень стойкое дерево – так я думаю, и ребенка этого нужно назвать Каэ».
Усуми еще совсем молод, молода и дочь моя, и что бы ни случилось с вами в будущем, не увлекайтесь яркими красками цветов или осенней листвы. Лишь то сердце, которого не изменят снега и морозы, есть сердце достойного человека – вот о чем я, старая, вела речь. Подумайте об этом.
Так она сказала, а двое молча выслушали и ничего не ответили.
Жил некий князь, у которого были владения в западных провинциях. Этот правитель в душе питал глубокую приверженность к пути воина. И вот поэтому людей, прославившихся в стрельбе из лука, верховой езде, владении мечом и копьем, он приглашал к себе на службу и щедро платил. Прослышав о Ситиро и Хатиро, он послал приближенного самурая с приказанием: «Пусть эти двое скрестят мечи, попробуем испытать их. Того, кто победит, я сделаю членом своего клана, не важно, который из них это будет». Дело было таково, что о нем следовало известить заранее, и все ученики, как только узнали новость, закричали каждый про своего наставника:
– Бог – охранитель рода пошлет ему удачу!.. Этот победит!.. Тот не одолеет!..
Однако среди людей шла такая молва: «Конечно, Ситиро победит, в этом не может быть сомнений!»
Когда был назначен день поединка, Хатиро тайком пришел к Ситиро и повел такой разговор:
– Хоть и говорят, будто нынешние события – честь для семьи, но ведь уподобить их можно тому, как если бы рука сразилась с такой же рукой, сила померилась с такой же точно силой. Пусть даже будет назван победитель и побежденный, какая между ними разница? Для обоих это будет тяжело, только и всего. Потому я хочу, чтобы ты выслушал мою просьбу. Умением ты изрядно меня превзошел, и я непременно потерплю поражение. Тогда покинут меня те, кто нынче со мной, ни одного ученика не останется. А если так случится, я буду нуждаться даже в пище. Жил бы я один, тогда если бы даже «в котле для риса повисла паутина»[219], я бы радовался снегу, укрывшись простой холстиной, и гордился бы честной бедностью, но у меня не хватит сил глядеть на единственного сына «всего в слезах от горя», с недавних пор это не дает мне покоя. Если ты как об единоутробном младшем брате позаботишься об Усуми, когда для меня настанут лихие времена, если присватаешь ему дочь почтенного человека и поскорее дашь мне взглянуть на лица внуков, то что тогда сможет затмить блеск твоего величия? Хотелось бы, чтобы эти слова непременно оставили след в твоем сердце.
Выслушав, Ситиро согласно кивнул:
– Ведь это не ты, а я должен так говорить. Вокруг тебя собралось очень много учеников, и ты без устали с ними занимаешься – скрестить мечи с таким, как я, для тебя легче, чем острым серпом срезать под корень густую траву. Как ты знаешь, с весны я ухаживал за больной матерью, на душе у меня темно, силы растрачены, даже кости стали мягкими, даже мышцы стали вялыми, теперь я и подавно буду бит. И уж тогда совсем не будет мне житья на свете, не для меня будут сиять в небе солнце и луна. А ведь у меня есть мать и младшие – если не будет им света от твоего блистательного величия, кто возьмет их под свое крыло? Воистину, хотелось бы, чтобы это запало тебе в сердце. – Так он рек со всей искренностью.
– Нет, это я должен просить тебя!
– Я, право, смущен. Ведь это я хотел, чтобы ты меня выслушал. – Так они поклялись друг другу в верности и на том расстались.
На широкой равнине у реки Оигава[220] раскинули шатер, и такие люди, как приближенный князя, прибывший из западных провинций и надзирающий за поединком чиновник, самолично стояли в толпе за оградой и прогоняли тех, кто хотел пробраться без разрешения. От горожан не укрылось такое событие – даже торговцы, которые ничего в этих делах не смыслят, собрались точно к назначенному часу, поднялись на пригорки, возвышающиеся над равниной, на вершины, поднимающиеся среди холмов, влезли даже на деревья, чтобы увидеть разницу в мастерстве скрестивших мечи.
Хатиро даже холщовую накидку катагину и штаны хакама сшил, не скупясь на расходы[221], да и человек он был видный: вышел с достоинством, опустился на походное сиденье в западной части площадки, выпростал ноги из штанин по колено и стал ждать.
Ситиро же, мало того что был беден, из-за болезни матери и последнего лишился, на нем надета была совсем грубая холщовая катагину, а к ней хакама с обтрепанным низом, свисавшим подобно морской траве, да и остальной его наряд из ткани с волокнами бумажного дерева был совсем ветхий. Он появился с восточной стороны.
– Да это сам бог нужды вселился в человека! От такого придется несладко! – засмеялись, увидев его, люди.
Однако, похоже, глаза этого высокорослого мужчины были зорче, чем у бога Окумэ, а нос казался разве что чуть меньше, чем у божества Саруда[222]. Поистине, это был мужественный воин, и приближенный князя подумал: «Они еще не скрестили мечи, а уже ясно, что победит Ситиро».
Ну а мечи – мечи были большие, деревянные, сделанные из японского дуба
– Победить из-за того, что меч противника сломался, не значит одержать честную победу. Смени оружие и выходи еще раз!
Ситиро отвечал ему так:
– Это несправедливо. И победа, и поражение лишь у небесных богов во власти. И даже настоящий клинок, если суждено ему сломаться, – ломается. Хоть и не мне судить о явленной сегодня разнице в мастерстве, я думаю, что твоя победа не вызывает сомнений. Не к лицу мне долго здесь оставаться. – С такими словами он собрал обломки меча и быстро удалился.
– Поединок называется… Смотреть не на что, – говорили пришедшие и с недовольным видом разбредались.
Если послушать, о чем судачили потом люди, то меч Ситиро будто бы сделан был из стебля лебеды акадза[223].
Ну а Хатиро получил документ с печатью, удостоверяющий, что он принят на службу и жалован щедрым рисовым пайком.
Говорят, там было еще такое повеление: «В месяце удзуки[224] будущего года князь отправится в восточные земли, тебе надлежит его сопровождать. Пока можешь оставаться здесь, наставлять учеников и печалиться о предстоящей разлуке».
Родные ждали возвращения Ситиро, а чтобы его победа над Хатиро была легкой и чтобы он удостоился похвалы князя, пожертвовали богам священный сосуд с вином, да и рыбы припасли, и всякой другой снеди. Но и до них дошел слух о том, что Ситиро, не обменявшись с противником и двумя ударами, покинул место поединка. Они узнали об этом от людей, и было им грустно, досадно, боязно, так что мысли путались и даже на богов они возроптали. Оставалась лишь тщетная надежда на то, что слова людей окажутся наветом. Каэ с братом были посланы ждать возвращения Ситиро у ворот, там он и застал их, когда явился.
– Ну как это было? Скорее расскажи нам все, от начала до конца! – так выпытывали они у него, задыхаясь от волнения, а Ситиро ответил:
– Напади на меня такие, как Хатиро, и спереди и сзади одновременно, я разогнал бы противников одним ударом меча, но тут от одного лишь удара меч сломался на три части, я был побежден без малейшего сопротивления, – видно, так уж угодно небесам! А в этом случае я бессилен что-то изменить, вот и ушел, выбросив из головы дурные мысли.
– Так, значит, не лгали люди! Приходится думать, что случившееся – это расплата за то, что мы вернули себе меч. Многих богатств мы лишились, познали нужду – неужели это было неизбежно? Что, если теперь же пойти в храм и вновь отдать меч туда?
– Хотя и говорите это вы, матушка, слова такие свидетельствуют о малодушии. Если Ситиро, который уже и так опозорен, сделает по-вашему, на него падет еще больший груз людского презрения. Я кое-что задумал, так что не печальтесь!
С этими словами он налил в большую чашу саке и с легким сердцем стал пить чарку за чаркой. Ну а матушку не проведешь, она поняла – у сына есть на уме какой-то план, и, прогнав тревогу с души, она тоже налила себе вина и развеселилась. Тут-то и начались странности.
Стоявший рядом кувшинчик для саке вдруг заплясал, подпрыгнул и пристал к потолочной балке. «Что такое?» – удивились мать и дети: ведь было еще светло, а лисицы уже подняли возню. Испуганная Каэ тесно прижалась к матери, а Содзи взял палку и стал поддевать ею кувшинчик, чтобы сбросить вниз. Но кувшин был словно приклеен лаком – ни в какую не отставал. Когда по нему стучали палкой, он громко кричал голосом лисицы. Вот ведь противный! И что это еще за чудеса? Все пустились в рассуждения, только Ситиро просто наблюдал и ничуть не удивлялся. Матушка в растерянности затянула песню: «Вот в кувшине, мой дружок, вскипяти-ка кипяток… И лису мы обварим кипятком»[225].
– Аасия-косия! – с издевкой рассмеялся в ответ кувшин и, не переставая хохотать, свалился вниз.
И тут же весь дом загремел: пол из бамбуковой щепы заходил ходуном, и хоть время было тихое – день на дворе, – глиняная жаровня, железная миска с черпаком и другие горшки и кастрюли сами заплясали, застучали друг о друга, а развешанные на шесте застиранные и перешитые кимоно, рабочие штаны с завязками побежали по воздуху словно живые.
Ну а к вечеру собрались и вовсе диковинные твари, шума стало еще больше, и конца этому было не видно. Ситиро и матушка говорили:
– Дело обычное, барсуки и прочие оборотни решили позабавиться. С давних пор повелось, что они посылают своих лицедеев в бедные дома, людям в утешение. Ну разве не хороша потеха? У кого еще вышло бы так ловко? Вон, поглядите-ка, какой там стоит – с тремя глазами! А смотрите на эту – шея будто нитка, идет – обо все обматывается-обвивается. Так и есть, артисты!
Чего только они не выделывали! И все словно бы по порядку, своим чередом – даже Содзи, захваченный происходящим, успокоился и перестал бояться.
Издавна повелось, что людям про такое не рассказывают, и они продолжали жить по-прежнему. Дни шли. Однажды вечером Ситиро отправился в западный район столицы. Был шестой день после двадцатого числа, как раз выпал глубокий снег, так что луна по-особенному сияла. Возвращаясь уже поздно ночью, он перебрался через реку Кацурагава и вдруг на вершине сосны с поникшими ветвями, что растет у дороги, ведущей к дому, увидел семиглавого могучего быка. В носу у быка была продета веревочная узда, он был оседлан, и сидел на нем воин, одетый в сплетенные из белых шнуров доспехи, с белым знаменем за спиной. Глянул Ситиро на знамя – а там плавает в потоке воды опавший цветок хризантемы, лазурные тона ярки при свете луны[226].
«Да, – подумал про себя Ситиро, – пляски обычных чертей не такая уж редкость. Вот это – действительно мерзкий субъект. Но как бы то ни было, не пристало нечисти цеплять на себя знамя клана Масасигэ!»
– Назови свое имя! Я должен услышать его своими ушами, здесь же! – С этими словами он высоко подвернул хакама и подвязал их поясом, топнул ногой по твердой земле, засучив рукава, перевернул ножны концом вверх, сжал большую рукоять меча. – Итак, я слушаю! – призывал он громким голосом.
Призрак раскатисто захохотал на разные голоса:
– Ты потомок Омори Хикосити? Ну а я – Кусуноки Масасигэ, у которого твой пращур отнял меч. Ненависть охватила меня, когда твой пращур Хикосити как ни в чем не бывало нацепил на себя этот меч и присвоил его. Один за другим мои соратники строили козни, чтобы отнять меч; они изводили Хикосити, но отступали перед силой надлежащих заклинаний и не смогли вернуть оружие. Так прошло много дней и много лун. Но наконец таинственные знамения и волшебные чары вас, кажется, одолели – за семь поколений до тебя меч поместили в храме на горе, где я живу. Ты же пришел снова, принес золото, и растаяло сердце настоятеля, который на горе всем заправляет, – ты сумел вернуть меч, и душа моя не знает успокоения. Это я сделал так, чтобы твоя мать тяжко страдала, и знамения, явленные тебе после этого, посылал не кто иной, как я. Если ты сейчас, тут же вернешь мне меч, к тебе немедленно придет удача, ведь для меня это все равно что ладонь перевернуть. Если ты и теперь не согласен, возмездие падет на твоих близких, один из них погибнет, пронзенный этим мечом. Смири свое сердце, сдержи отвагу, послушай меня!
В ответ Ситиро рассмеялся:
– Противник у меня, оказывается, высокородный! Пращур мой одержал победу в битве возле реки Минатогава, и ему досталась твоя голова. Он тогда подумал, что, если валявшийся в стороне меч там и оставить, кто попало может подобрать его наряду с обычным оружием, запросто прицепить и носить, а это досадно. Вот почему он вернулся домой с этим мечом и сделал его семейным достоянием. И разве то, что потомки Омори Хикосити по сей день ценят и почитают меч, не означает почтения к тебе, кого называют первым среди ратников? А ты вот не оставил привязанности к своему оружию, твой призрак снова явился в этот мир – поступок низкий, недостойный! Зарубить мечом такого черта, как ты, – все равно что испачкать клинок нечистотами. Да я просто плюну тебе в лицо и прогоню тебя! – Так он корил и грозно бранил его.
– Нет, не так надлежит поступать воину. Я молчу о том, что у мертвого моего тела нет головы – на войне случается. Но ведь люди-то думали, наверное, что взятый тобой меч висел у ратника на поясе, а не валялся в стороне от тела, – вот что до костей пронизало меня стыдом, вот почему я разгневался, а гнев этот воплотился в дух зла[227]. Только поэтому я нынче вновь явился в мир людей в обличье призрака. Неужели даже после всего, что я тебе рассказал, ты не вернешь мой меч?
– Нет, не верну, хоть я тебя и выслушал.
– Верни!
– Нет, не верну!
Они говорили все громче, наконец послышались воинственные выкрики, и тут – «Уж не рассвет ли?»[228] – раздались голоса речных куликов, и хотя еще ярко сияла луна, предрассветное небо уже заалело. Глянул Ситиро – а на сосне просто белые цапли устроили себе ночлег. И все-таки ночное происшествие было странным, только теперь Ситиро осознал это. Он возвращался домой, содрогаясь от ужаса.
С тех пор как Хатиро одержал победу в поединке, имя его прославилось на все четыре стороны света, и с каждым днем уважение к нему лишь росло. Сам же он, по случаю нежданно выпавшей удачи, собрал людей и веселился день и ночь – семь дней и ночей подряд. От голосов празднующих, как говорится, «шум стоял на все селенье». Сегодня он пригласил Ситиро с матерью и младшими быть почетными гостями, однако у Ситиро и у матушки не лежала к этому душа, и они отговорились: мол, «простуда, голова болит», и отправили только Каэ и Содзи. Хатиро на все лады их угощал, а когда уже настала ночь, попросил Каэ сыграть на кото. В ответ Каэ сказала:
– Как вы изволите знать, матушка наша с весны была больна. Я ее выхаживала и за кото не бралась, разве что пыль смахивала. К тому же беды следовали нынче одна за другой, я забыла даже то немногое, что знала. Хоть и против воли, да нужно сыграть, раз вы просите, – только вот сумею ли я теперь прикоснуться к струнам?
– Такие слова годятся для чужих людей. К чему застенчивость здесь, среди нас? Сыграйте для забавы, одной рукой! – Это сидящий в стороне Усуми, тот самый юноша, подбодрил Каэ.
Она уступила его просьбам и со словами: «Право, это очень слабо…» – заиграла так, что, пожалуй, и павианы спустились с горных вершин, чтобы послушать. Голосом, подобным голосу той птицы, что живет в стране Будды, она пропела:
Повторяя эти слова, она не сводила полуприкрытых глаз с лица Усуми. Усуми, любитель песен имаё[230], обладал приятным голосом. Постукивая веером, он незамедлительно пропел в ответ:
Собравшиеся гости были неотесанные деревенщины, которые ничего подобного и во сне не видели. Потягивая чарку за чаркой, они хвалили лишь хорошие голоса. Был среди них один, который любил «уронить слезу спьяну», он плаксивым голосом завел:
Когда он это пропел, человек, сидевший рядом, который не пил вина, а только отправлял в рот рыбу, сказал:
– Раз он спел такую нелепую песню, я тоже спою и станцую.
Когда он закончил плясать, первый гость расплакался:
– Он сказал, что у меня, старика, лицо как у обезьяны… Вот досада, вот обида… Как мне теперь быть?
Они пировали и веселились так, что скоро все свалились пьяные и даже не притворили дверей, которые положено закрывать, поэтому налетевший ветер задул огонь светильников. Мужчины и женщины, которые им прислуживали, тоже уснули, так как выбились из сил, проведя эти дни и ночи в хлопотах. Только двое чувствовали себя так, будто встретились в долине небесной реки, ведь были они все это время в горестной сердцу разлуке. Они поклялись богам вечной клятвой, открыли друг другу сердца и, укрывшись одеждой, что сняли с себя, изголовьем сделали кото.
После того между Ситиро и Хатиро наступило какое-то охлаждение. Молодые поэтому тоже друг у друга не бывали, как прежде. Лишь кисть для письма, если случалась оказия, доставляла им утешение вместо встречи. Вот и «день особый» настал, а они в гости один к другому не ходили, вина вместе не пили, только предавались своей тоске[233]. Теперь им казалось, что про них и их рассветный час на изголовье из кото было сложено старое стихотворение: «грустно глядеть на одежды, которыми мы укрывались»[234].
Воспользовавшись случаем, на маленьком бумажном кошельке Каэ написала такие слова:
«Вновь пришла весна, но „теплые лучи не растопили моих замерзших слез“, я с завистью гляжу на беспечного соловья, который поет в ветвях сливы[235]. „Напрасно давали мы клятву“, ведь было уже известно, что мандаринской уточке и селезню в тростниковых зарослях суждено жить разлученными, а нам „казалось – вечно будут длиться“ те дни минувшего года, когда с весны до осени мы жили под одной крышей[236]. Завтра с матушкой вместе я собираюсь пойти на поклонение богам Мацуноо. Не соизволите ли и вы прийти, как бы невзначай? Пусть это будет «тайком от глаз людских».
И еще:
Получив это, Усуми очень обрадовался. Поглядел направо, поглядел налево – никого рядом не было, тогда он тут же написал ответ и отправил с девочкой-служанкой:
«Хоть говорили все: „Пришла весна!“ – но соловей молчал, и потому – „Ее все нет“ – так думал я, и тут прозвучала несравненная первая трель[239]. Что ж, значит, следует ждать и „не срывать цветущей ветви, на которой поет соловей“[240]. Как вы изволили написать, теперь мы разлучены, не то что в минувшем году. „И все же…“, ужель смириться? Вот узнал я, что завтра утром если пойду на поклонение в храм, то через завесу тумана, словно во сне, увижу любимую. Это благодеяние богов, я рад беспредельно и спешу отозваться.
И еще:
Я стал теперь как покинутая скорлупа цикады и живу, не различая дня и ночи».
Так он написал и отправил.
Когда настал восьмой день первой луны, Усуми сослался на традиционное посещение храма и с утра ушел из дома. Ну а мать Каэ сказала дочери: «Сегодня не пойдем на поклонение, я нездорова». Сердце девушки разрывалось, когда она думала о том, что любимый уже ждет ее в храме. Каэ места себе не находила и всей душой молилась:
«На земле и на небе обитающие боги! Пусть когда-нибудь вы сделаете мою жизнь короче, но сегодня ниспошлите исцеление матушкиной болезни!»
Видимо, даже боги сжалились, и после полудня больной стало лучше.
– День погожий, сходим в храм сейчас! – сказала она.
Девушка очень обрадовалась, но ведь время не стояло на месте, и ей опять стало тревожно. «Он, наверное, уже возвратился» – с такими мыслями вышла Каэ из дома.
Когда пришли в Мацуноо, Каэ не молилась, другая забота жгла ее сердце: «Где же он? Может, тут? Может, там?» – везде посмотрела Каэ, но юноши не было. Тут ей стало так горько, так досадно, что слезы разом хлынули из глаз.
С укором глядела на нее мать:
– Как можно поддаваться душевной слабости? Хоть и не пристало говорить об этом здесь, но союзы между людьми подвластны лишь богам, и бывает, что узы рвутся, когда уже завязались. А бывает, что и после разрыва снова завязываются. И потому не остается ничего иного, как только смириться: и радость, и печаль, и сама жизнь наша в этом мире подчинены извечному порядку. Вот говорю я так, а ведь сама не старухой родилась – неужто не понять мне чувства молодых? Так не отчаивайся же, что-нибудь придумаем, и все уладится, как ты мечтаешь. Я и теперь, придя на поклонение, только об этом молюсь, и ни о чем ином. Поскольку в слабости человека одолевают болезни и прочие напасти, возьми себя в руки и подожди, пока старая твоя мать устроит, чтобы вы были вместе. Пойдем, нам надо возвращаться!
Слушала это Каэ и думала: «Как она добра ко мне!»
Когда возвращались, на сосне у дороги мать и дочь увидели стихотворение. Посмотрели – а это катаута, написанная кистью Усуми:
Каэ прочла это и опять загрустила, заплакала.
Давно уже было известно, что князь должен отправиться в Адзуму в четвертую луну, однако неожиданно оказалось, что он прибывает в Киото из западных провинций на месяц раньше. Хатиро, которому надлежало выступить в поход вместе с князем, получил приказ спешно приготовиться и укрепиться духом. Отвага переполняла сердце Хатиро, но его сын Усуми тайком от людей загрустил. Он велел передать Каэ: «Так и так, грядут события. Что же нам делать?» Но они ничего не могли поделать…
«Раз так, может быть, выскользнем из дома и скроемся в ночи? Закончим жизнь нищими… Или утопимся, сгинем в реке… Сделаем так! Ни о чем ином я не прошу, если только сердце ваше не переменилось», – ответила Каэ, а Усуми уже принял точно такое же решение.
Мать подозревала, что неспроста ей снятся странные сны, особенно в последнее время, да и дочь все худеет, задумывается… Когда братьев не было дома, она подозвала дочь поближе и завела разговор:
– Отчего ты с недавних пор ничего не ешь, ходишь неприбранная, растрепана, исхудала, осунулась? Тот, кто держит в своем сердце неотступные думы, близок к беде. Доходит до того, что некоторые идут против воли братьев, причиняют горе родителям – ты прочла много подобных историй и должна бы это понимать. Если вдуматься, что есть над человеком превыше смерти? И что бы ни случилось, родные, братья едва ли пожелают тебе дурного. Не скрывай того, что у тебя на сердце, поделись с близкими.
Оттого что к ней обратились так сердечно, Каэ закрыла лицо рукавами, бросилась ничком и расплакалась в голос. А мать еще больше забеспокоилась, не услышав ответа:
– Отчего не хочешь рассказать? Что бы это ни было, не таись от родных! Я не знаю про чужие страны, в нашей же великой стране Ямато число людей, умножаемое милостью богов, таково, что не уступит даже числу песчинок на морском берегу. И у всех есть родители, дети, братья-сестры старшие и братья-сестры младшие. В разных местах, в разных домах живут они, каждый своим мирком. Среди такого множества людей у меня, старухи, только одна дочь – это ты. Да и у тебя из родителей осталась только старая мать. Но даже такое небогатое родство не может в этом мире длиться тысячу лет. Ведь и Будда учил, что «узы между родителями и детьми – лишь на один век». В непрочном этом мире случается, что молодые тают, как роса на листьях трав кладбища Адасия, а старые, подобно соснам в Суминоэ и Такасаго, остаются жить в благоденствии. Глядя на тебя, я извелась от тревоги и с утра до вечера молю Будду не медлить ни дня да поскорее забрать к себе эту старуху. Наверное, я так ослабла духом оттого, что погружаюсь мыслями в мирские скорби.
Так говорила она, заливаясь слезами, – видно, и над ней тяготело возмездие.
Каэ поняла, что, отдавшись чувствам, она истерзала родительское сердце, и от этой мысли у нее перехватило дыхание, ни слова не могла она вымолвить. Тут-то и вернулся домой старший брат Ситиро.
– Что с вами? И мать, и дочь обливаются слезами… Выслушайте-ка теперь то, что скажет Ситиро. Я давно уже знал про Усуми и Каэ. Да и Хатиро все о них знает, но нарочно прикидывается несведущим – теперь он в чести и привык кичиться этим. Он забыл даже о пути воина, и хоть есть ему, за что благодарить меня, он и этим пренебрег – все отринул. А то, что он намерен как можно скорее покинуть эти места, сердце мне давно уже подсказывает. Хоть и досадно мне будет этого пса Хатиро почитать родственником сестрицы Каэ, но ведь препятствовать помыслам молодых – это значит не иметь чувства и сердца. Поэтому я через доверенного человека передал ему все как есть – так, мол, и так. Подождем ответа, а потом придется мне самому принять решение. Каэ ведь тоже из самурайской семьи, она не какая-нибудь беспутница, что завязывают связи с мужчинами, а потом с легкостью об этом забывают. Старшему брату за нее стыдиться нечего. Вытри слезы, Каэ, причешись и будь нашей матушке послушной дочерью. – Так он сказал.
Ну а Хатиро выслушал, что сказал ему посланник Ситиро, и нарочно сделал вид, будто удивлен:
– Вот уж и в мыслях не было такое услышать! Конечно, мы с Ситиро не чужие, его мать я считаю и своей родительницей, а они моего сына считают внуком и младшим братом, так продолжалось до сих пор. Но как известно, в последнем месяце прошлого года я победил Ситиро в поединке на мечах. Я стал теперь членом могущественного воинского дома, семья моя процветает в довольстве. А он, хоть и самурай, не имеет ни господина, который был бы ему опорой, ни надела, чтобы назвать своим хоть одно рисовое зернышко. Поэтому он – все равно что «горный отшельник, по равнинам скиталец», и сделать его сестру невестой нашего сына – то же, что сравнивать тяжесть скалы, которую сдвинет с места лишь тысяча человек, с тяжестью тыквы-горлянки. Пускай даже небо и земля перевернутся, едва ли я на это соглашусь. Возвращайся и передай это Ситиро. – Так он высказал свой отказ.
А посыльный тоже был непрост:
– Речи ваши заносчивы. Но разве подобное предложение навязывают кому-то без причины? Вы, наверное, не знаете, что сын ваш господин Усуми и сестра Ситиро госпожа Каэ еще с прошлого года тайком помолвлены, они поклялись богам и записали на бумаге, что не нарушат эту клятву. Прежде всего позовите сюда вашего сына и расспросите, что у него на сердце.
Хатиро молчать не стал, он позвал Усуми и принялся бранить его:
– Ты давал слово младшей сестре Ситиро? Если не ответишь откровенно, опозоришь отца!
– Да, все ни на волос не расходится с правдой… Батюшка милостив, примите же эту девушку моей женой! – упрашивал Усуми.
Хатиро был разгневан:
– Что ты наделал, негодный! Не будь ты моим единственным детищем, покарал бы тебя смертной карой! Немедленно пиши ей письмо о разрыве. А не захочешь – отец отошлет тебя в дальнюю провинцию. Ну как? Расстанешься с отцом или откажешься от жены? Отвечай прямо.
С почтением повинуясь отцовским словам, Усуми, хоть сердце его было полно любви, в слезах свернул бумагу с любовной клятвой и тут же, при отце, написал письмо о расставании. В письме было сказано:
Не произнеся даже приличных случаю слов, посыльный сунул бумаги за пазуху и ушел.
Посыльный, у которого за пазухой были письменные подтверждения, предстал перед семьей Ситиро и доложил:
– Намерения ваши я передал намеками, но мне отказали наотрез. Поскольку недостойные люди уже распустили слухи, я рассказал также и о том, что молодые господин и госпожа тайком дали друг другу слово. Тогда Хатиро позвал своего сына и насильно заставил написать вот это, да еще приложить их письменную клятву взаимной верности – тут уж я, не говоря ни слова, ушел.
От таких вестей и мать, и Ситиро изменились в лице, а в соседней комнате Каэ вскрикнула, упала ничком и разрыдалась. Ситиро позвал сестру:
– Выслушай меня! В такой час мысли приходят в смятение – так не навлеки же на свое имя презрение и жалость потомков. Собери все силы души и не посрами родителей и братьев. Сам я тоже уже принял решение.
Сердце Ситиро разрывалось при виде матери, которая проронила такие слова:
– Когда завязывается или рвется связь с мужчиной, ничего не поделаешь – так уж повелось, но мне невыносимо, что гордец Хатиро смотрит на нас свысока.
– Я еще более матушки терзаюсь такими думами, и у меня есть план. Когда настанет время, не пугайтесь, что бы ни случилось. Так или иначе, но я исполню свой замысел и не допущу позора семьи. – Сказав это, Ситиро вышел.
Ничего не объясняя, он вымел и вычистил место, где принимают ванну, потом достал заготовленные новые вещи, как видно специально скроенные и сшитые, вплоть до халата
Ситиро взял сестру за руку, усадил на почетное место, как уважаемую гостью, и обратился к матушке:
– Ведомо вам, что дом наш обеднел. Даже унаследованные от предков вещи: глиняную посуду, фарфор, старинные книги и свитки – мы вынуждены были отдать за рис и деньги, и всего лишились. Только одно китайское седло, две китайские циновки, четыре корейские жаровни и три чаши, инкрустированные драгоценностями, я до сих пор берег, помня, что этими вещами дорожил отец. Но когда я задумал для младшей сестры праздник, какой случается лишь однажды в жизни, то не сказал ни слова даже матушке и за тридцать золотых продал эти изделия. Так я приготовил необходимую утварь и одежду, которую надевают в столь торжественный день. Итак, лишь только настанет час Обезьяны, Каэ со мною вместе должна явиться в дом Хатиро без его на то воли. Если он и тогда откажет, то я не думаю, чтобы вы еще раз увидели лицо этой девушки в земном мире.
Услышав это, Каэ поняла, сколь глубоко сочувствие брата. Она упала перед ним на колени и, подняв глаза, сквозь слезы смущенно прошептала: «Благодарю…»
Еще она сказала:
– В душе я тоже искренне и твердо решилась, вы не увидите, чтобы я держалась недостойно, – и вынула из-за пазухи стихи, как видно только что сложенные и записанные:
Мать с болью поглядела на эти стихи и, сдерживая слезы, написала кистью, которая оказалась рядом:
– Хоть я и твержу одно и то же, как все старые люди, но горько мне, что мы не дали дочери имя Мацу, как хотел муж.
Так поддаваться унынию – тоже стариковская привычка. Вот я наговорила всякого, а ведь там будет Ситиро, и верится мне, что Хатиро не сможет остаться равнодушным, словно дерево или камень. Глядите бодрее, почему так печальны ваши глаза! Вот и гадатель, что приходил недавно, сказал, будто день сегодня особенно благоприятный. Время уходит, свершим поскорее торжественную церемонию! – с чувством проговорила мать.
Содзи, согласно ритуалу, подал всем праздничный ужин. Когда он трижды поднес саке, Ситиро заторопился, поскольку срок уже настал. Он посадил сестру в повозку, и они наконец отправились, у каждого были сопровождающие. Мать вышла их проводить и некоторое время стояла возле ворот, смотрела вслед, а на пороге дома упала и разрыдалась. «В такой праздник слезы не к добру», – успокаивал ее Содзи и, подставив плечо, помог войти в дом.
Ситиро не знал, что после того, как Хатиро своенравно приказал сыну написать письмо о разрыве с Каэ, он остерегался оставлять Усуми дома. Его с двумя слугами отправили к двоюродному брату, который жил в Восточной столице.
При виде неожиданно появившегося на краю террасы Ситиро, одетого не как обычно, а в парадный наряд, Хатиро очень удивился:
– Что случилось? Не может быть, чтобы это приехали к нам. Ведь тут, похоже, свадьба! За кого же эта девица выходит замуж? Однако быстро они все устроили…
Хатиро сказал это так, словно он тут ни при чем.
– Ошибаетесь. Пожаловала невеста вашего сына, я ее сопровождаю, – ответил ему Ситиро.
– Нечего и думать об этом! Дошло ли письмо, что я недавно передал через свата? К тому же Усуми сейчас здесь нет, я отослал его к двоюродному брату. Пусть даже вы об этом не знали, все равно, навязчивость в таких делах отвратительна. Сколько бы вы ни приходили, здесь вас всегда ждет такой ответ, другого не будет.
На это Ситиро с достоинством промолвил:
– В словах ваших есть правда, но известно вам и то, что ваш сын Усуми и Каэ, которая приходится мне сестрой, уже принесли богам клятву взаимной верности. Без всякой причины, приневоленный отцом, Усуми эту клятву вернул. Прежде чем я услышу, в чем провинилась Каэ, я не соглашусь принять эту бумагу. – Вытащив из рукава документ, он бросил его Хатиро.
Тот изменился в лице:
– Разве вы не знаете, что расстаться с женой, которая не по сердцу отцу и матери, – в обычае у самураев?
– Хотя бы и так, но ведь она ни дня не жила в этом доме и вам не прислуживала. Откуда же вы знаете, что она вам не по сердцу? – ответил Ситиро, и Хатиро нечего было возразить.
– И скажет же такое! Видно, тебе ничего не растолкуешь. Быстрее уходи отсюда с ней вместе!
Тут Ситиро заговорил по-другому:
– Раз уж вы с такими доводами не согласны, я не буду больше убеждать. Как бы ни трудились мои уста и ваши уши, правды нам не найти. Но ведь существует еще наша с вами твердая клятва, вы не могли ее забыть. Как вы думаете, почему вдруг сломался мой меч? Да что тут говорить!.. Ведь господин Усуми единственный ваш сын. И Каэ у меня единственная сестра. Может ли сердце живого человека не сострадать им? Пусть безрассудно это, но вы поймите все сердцем, в котором живет любовь. Раз уж Ситиро пал духом и ведет такие речи, живой Каэ домой не вернется, одно лишь ваше слово все решит. От того, что может случиться, и вам добра не будет. Загляните в свою душу поглубже и дайте ответ.
Но Хатиро покачал головой:
– О чем идет речь? У меня забот много, ни о каких любовных клятвах не знаю. Сколько ты тут ни говори, нам не сговориться.
Увидев, что он собирается подняться с места и у Каэ тоже такое лицо, словно она думает: «Вот, сейчас!..» – Ситиро громче громкого выкрикнул:
– Что ж, Хатиро, раз ты здесь, смотри, как поступают самураи!
Раздался скрип, так крепко схватил он Каэ за ворот, приподнял, опрокинул навзничь и вонзил меч под вздымавшуюся грудь. Хатиро оцепенел от ужаса.
– Я не думал, что до этого дойдет! – воскликнул он и хотел взяться за рукоять меча.
Ситиро гневно сверкнул очами:
– У тебя сердце пса, но у людей в этот миг глаза полны скорби. Мне легко покарать тебя тут же, пока кровь не высохла на этом клинке, но в благодарность за то, что, когда болела матушка, у тебя еще было человеческое сердце и ты помогал нам, я оставлю тебе жизнь.
С этими словами он вонзил меч в тело Каэ еще два или три раза, и Каэ сразу умерла, словно отделилась от стебля зрелая дыня. Оставив ее лежать распростертой, Ситиро вышел со словами: «Расскажу властям все, от начала до конца».
Надеясь, что Ситиро услышит его, Хатиро обнял бездыханное тело Каэ и молвил, проливая слезы:
– Поистине безвременная кончина. Наверное, все считают Хатиро дьяволом, думают, что он зверь. Если душа твоя еще не покинула это мертвое тело, услышь то, что скажет сейчас Хатиро, ибо даже одна десятая от услышанного развеет твою обиду. Про вас с Усуми я знал с самого начала. Отношения ваши всегда были такие, как и следует. Видя в этом удобный случай отблагодарить Ситиро, которому я был признателен, я хотел ввести тебя в дом и как родную почитать твою матушку. Так я думал, и когда к нам случайно забрел предсказатель, я заставил его погадать о тебе и Усуми. Хорошенько взвесив соотношение инь и ян, он объявил: «Этот союз очень несчастливый. Если они соединятся, то не жить обоим. Даже если они не будут вместе, кто-то один непременно лишится жизни. До этого я гадал для многих людей, но не встречал столь рокового союза!»
Услышав это, я испугался. Ведь все уже было решено, и, желая союза влюбленных, я обратился к богам с молитвой об изменении их судьбы. После этого я спрашивал гадателей еще четыре раза, но всегда ответ был такой, как в первый раз. Ничего поделать было нельзя. Сердце мое изболелось: как разлучить вас? Днем и ночью думал я об этом, и поскольку не было меж вами ни трещинки, ни щелки, скрепя сердце я решил, что сам сделаю все, чтобы порвать с твоим семейством. Это было бессердечно, но я человек, а люди пекутся о своих детях не меньше ночных журавлей. У меня, словно у оленя, всего лишь одно дитя, и я ни на минуту не переставал со страхом думать о том, что на Усуми обрушится возмездие. Если бы я знал, что все так обернется! Если бы я знал, что предсказание указывало на твою судьбу! Я подумывал, не поделиться ли своими опасениями с вашей семьей, но ведь Ситиро не таков, чтобы верить колдунам. Он бы назвал меня глупцом, высмеял… Оберегая свое достоинство, я вынужден был поступить вопреки голосу сердца. Никто не знал истинных обстоятельств дела, и в конце концов твоя матушка и брат порвали все отношения со мной. И все же, когда скандал утихнет, я устрою торжественную заупокойную службу. Поистине, горько, что ты считала меня бессердечным. – Сказав так, он в голос разрыдался.
Тут послышался шум, пришли люди. Хатиро встретил их, словно ничего не произошло, привел в порядок мертвое тело и ушел в комнату.
В доме как раз в этот день монах одного из храмов Западных гор читал сутры – такое устраивают каждый месяц. Только лишь начал он читать сутру «Ниокё», как случилось это происшествие. Монах слышал все от начала до конца, а когда у него на глазах Ситиро совершил убийство, силы его оставили. Уронив сутру в очаг, босой бросился он из дома и дотемна бродил в окрестностях Западных гор. Когда монах пришел в себя и вернулся в храм, полы и рукава его одежд были изорваны в клочья, словно он продирался сквозь густые заросли, к ногам прилипла грязь и нечистоты, глаза налились кровью, лицо было бледно. После этого он несколько дней лежал больной и ничего не ел.
Власти закончили разбирательство, когда уже настала вторая луна.
И столб священный не успели возвести…[245]
Люди говорили, что мать Каэ сложила тогда это стихотворение.
Настало время, когда Хатиро, повинуясь приказу князя, должен был вместе с ним выступить в поход. Но тут Усуми после всех событий тяжело захворал: даже головы не мог поднять, а тело его «стало словно утренняя тень». Беспокоясь о том, сможет ли он отправиться в дальнюю дорогу, решили его оставить дома, пока окончательно не поправится. Но он возражал: «Если останусь лежать в этом доме, многое мне будет приходить на память, вспомнится и то, и это… Хорошо бы поселиться где-нибудь в уединенном месте, в тиши, в любом горном селении – ни о чем я больше не мечтаю». «Хоть так, хоть эдак – все равно», – думали все, но перевезли его в селение Фукакуса, в уезд Кии[246]. Там нашли ему тихое пристанище, а также знающего лекаря и несколько почтенных женщин для ухода и помощи по хозяйству. Тем временем настала третья луна, и Хатиро отправился с князем в восточные земли.
О разлуке с Каэ, столь безвременной и внезапной, Усуми не забывал ни на мгновение. В глубине дома, возле постели, он поместил статую Будды, написал на груди статуи назначенное умершей имя и с поклоном ставил перед ней цветы и воду каждое утро и каждый вечер. Он молился теперь лишь о том, чтобы поскорее уйти туда, где сейчас она, будь то путь в небеса или дорога к Желтому источнику, чтобы, как говорится, «пребывать в одной чашечке лотоса»[247].
«Близко возле дома раскинулись поля»[248], доносились чистые звуки воды, и на сердце тоже становилось светло. Дуновение ветра в бамбуковой рощице рядом с домом[249] дополняло эту картину, и все вокруг трогало и очаровывало. В саду не мели и не выпалывали сорняков, поэтому там проросли весенние травы и раскрылись безымянные цветы, а возле запруды на берегу расцвели, пустили пышные побеги кусты ямабуки, совсем рядом слышался гомон лягушек, поющих любовь[250].
На закате, когда падали густые тени, горы окутывала дымка и издалека доносился звон вечерних колоколов. Усуми думал, что это, наверное, звонят в храмах там, в Западных горах, и приходили к нему воспоминания – бесплодные, печальные. Выйдя в сад, он услышал, как из гущи окутанных туманом деревьев доносилось пение соловья:
И опять настал ясный и безмятежный день, весенние лучи проникали даже в самые густые заросли[252], а Усуми без дум, без чувств глядел целыми днями в небо, на голубые облака, и вспоминалось ему:
Из дома друга ему прислали ветви первой вишни, «в вазе и окропленные росой». Поставив цветы возле постели, он долго смотрел на них и шептал слова стихотворения: «Люблю еще сильней ту, с кем в слезах расстался…»[254]
Отправляя другу ответное послание, он с краю приписал:
Стоял уже месяц яёи, поэтому Усуми тщательно позаботился о поминальных службах на тридцать пятый и сорок девятый день и о прочем, так чтобы не было среди людей разговоров. В храме он попросил, чтобы сделали все по его желанию, вплоть до каменного надгробия и ограды, а дома дал обет устроить заупокойное моление, чтобы две или три близкие семье монахини читали тихими голосами тысячу глав «Сутры Лотоса».
Несмотря ни на что, не забывал он и о матушке, думал: как она там? Но, согласно заведенному обычаю, теперь отношения между ними были порваны и даже тайком навестить ее было нельзя.
Постепенно лето набирало силу, в саду стало темно от разросшихся деревьев и трав, а вот дни «темнеть не хотели», и к Усуми приходила «невольная грусть»[256]. В час, когда заняться ему было нечем, он отправился взглянуть на дом, где прежде жил, ведь было это не так уж далеко. Воспоминания о минувшем нахлынули на него, и, опечаленный, он направился к усадьбе Ситиро и проскользнул в ворота, неразличимый для встречных под покровом сумерек. Непохоже было, чтобы здесь жили. Ворота притихшего старого дома обвил плющ, кровля густо заросла папоротником, и кругом хозяйничали пышные, как обычно в месяце удзуки, молодые клены – некому было их вырубить.
Вспомнилось Усуми, как моросил дождь, вспомнились клены в осеннем убранстве – будто только что все это было. Тогда они с покойной Каэ принесли камни и сложили из них в саду игрушечные горы – чтобы развлечь больную матушку. А еще посадили молодые ростки каштана и хурмы, закопали корни свежих побегов персика и сливы, вместе за ними ухаживали… Когда он вспоминал все это, «тоска переполняла сердце» и слезы текли «нескончаемым потоком»[257].
Такое стихотворение он написал кистью с короткой ручкой на листке бумаги, вынутом из-за пазухи, прикрепил послание к ветке дерева и удалился. Если бы увидела это матушка, она бы, наверное, горько разрыдалась.
Вернувшись в Фукакусу, Усуми продолжал терзаться все о том же, это была сущая мука. Вот уж и кукушка откуковала:
После этого два месяца Усуми провел в постели, тяжело больной, встречая закаты и рассветы точно во сне. Так и осень пришла. Подул наконец прохладный ветерок, луны стали ясными, больной постепенно возвращался к жизни. Когда наставала ночь, он поднимался с постели и при свете уютного огонька читал повести в стихах и другие старые книги, думая о том, что издревле немало людей чувствовали то же, что и он. Порой Усуми так и не мог уснуть.
В тот вечер все вспоминалось ему удивительно ярко, и, обливаясь слезами, он решил почитать главу-другую сутры. Глянул, а в глубине дома погасли оба светильника перед статуей Будды – мошки туда залетели, что ли? Монахини уже улеглись и хором похрапывали. Он развел огонь, зажег светильники и со смирением в сердце принялся читать главу «Дайбабон», но, когда дошел до того места, где дочь морского царя Ватацуми проповедует, что на пути к просветлению нет разницы между мужчинами и женщинами, лампадки опять потухли, сразу обе[261]. Он встал, чтобы засветить огонь, но тут раздался голос: «Оставь так, не зажигай огня». Он огляделся и увидел закутанную в белые одежды девушку, она лежала ничком, распростершись, густой черноты волосы стелились по полу.
– Кто это говорит? Здесь так темно…
А в ответ ему:
– Быстро же ты посеял в сердце семена травы забвения![262]
Когда девушка подняла свою точеную головку, свет померк в его глазах, сердце сжалось – да человек ли перед ним, из этого ли мира? В смятении он сказал:
– Ты стала совсем как чужая… Где ты была? И писем не посылала…
– Ах вот о чем ты! В том краю, где я теперь живу, много скверны, это место, с которым люди не поддерживают связи, и потому я поневоле с вами порвала.
– Но кто тебя отправил в такое место?
Услышав это, она горько расплакалась:
– Всякий, у кого есть сердце, отправился бы туда, ведь я не могла быть возле вас. Мой брат Ситиро схватил меня – просьбы были уже ни к чему… «Скорее уходи!» – сказал он, пронзил меня ледяным мечом и изгнал. Мне показалось, что все перевернулось, – и вот я очутилась в стране мрака… Нет пределов ужасам этой страны. Бывает, что денно и нощно, не сгорая, горишь в языках пламени, а бывает – проводишь дни в снегах и льдах, из которых не выбраться. А то еще соберутся отвратительные бесы и звери и примутся рвать на куски, терзать твое тело. Мало этого: часто людей, которые погибли от меча, отправляют в «лес клинков», он похож на ряды перевернутых сосулек – фурии с лошадиными и коровьими мордами гоняют нас железными дубинами туда-сюда, по острию… А куда денешься?
Но даже страдания, каких не видели и не знают в этом мире, мигом забываешь, если случается, хотя бы на краткие мгновения, вернуться сюда и взглянуть в лицо любимому. Когда из рук этого человека принимаешь воду, цветы, когда ты словно тень следуешь за ним и слышишь, как, подумав о тебе, он вслух скажет: «Милая, любимая», – тогда кажется, что ради этой радости стоит ступать по остриям клинков, гореть в языках пламени, замерзать в снегу и принимать муки, когда тебя терзают и пожирают черти. Если хочешь ты, чтобы мы всегда так виделись, ни за что не вступай на Путь Будды, не ищи душевного просветления. Пусть даже ты наденешь монашеское облачение, но покуда твоя душа не избавится от страстей, я всякий раз приду к тебе в видениях такой, какой была прежде, если ты обо мне подумаешь с любовью, следуя сердечному влечению.
Так она сказала и прильнула к мужчине.
Усуми был счастлив:
– Я не знал об этом и не отправился с тобой в эту страшную темную страну, как горько, что пришлось тебе одной там скитаться… Вот так приходить сюда – путь, наверное, неблизкий? Если бы знать заранее, когда ты явишься! Можно было бы послать за тобой повозку… Прошу, не возвращайся в эту опасную страну, останься здесь навсегда! Уж я как-нибудь уговорю твоего старшего брата…
Услышав это, девушка опять зарыдала:
– Как горько и обидно видеть тебя таким, словно с помутившимся рассудком! Если ты тысячу раз днем и сто раз ночью, даже во сне, подумаешь обо мне с любовью, как это было нынче, то твое чувство будет лучшей колесницей мне навстречу. Каждый раз, даже опаляемая языками адского пламени, я снова буду с тобой, в твоей душе[263]. Если любовь твоя ко мне глубока, не открывай своей души для просветления. В тот час, когда божественное озарение посетит твою душу, исчезнут все пути, какими я могла бы приходить. Знай, что тогда мы расстанемся навек. Ах, пока мы говорили, пришли гонцы из подземного царства, я слышу их зов – властитель страны Желтого источника уже ждет меня. Пора возвращаться. Если завтра, отправив всех спать, ты будешь ждать меня здесь, я приду, и мы обменяемся клятвой верности.
С этими словами, обессиленная, она поднялась, чтобы уйти, и исчезла словно дым.
– Куда же она ушла? Почему решила вернуться в эту страшную страну? Я пойду к ней! О, постой же! – закричал Усуми, порываясь бежать.
«Не сон ли приснился? Да он совсем не в себе!» – подбежали женщины, что были приставлены для ухода за больным. Они схватили Усуми за рукав, и юноша подумал, что все было лишь во сне. Подумать-то подумал, но ведь было все словно наяву, и любовь его лишь усилилась. «Проснешься, ищешь, но рукой нельзя коснуться…»[264] – пробормотал он и снова лег.
Содзи много думал о случившемся:
«Сестрица безвременно погибла оттого, что Хатиро вложил в руки брата острый клинок своей злобы. Брат Ситиро, глубоко в сердце хранящий верность предкам, не стал мстить за подлый удар, покрывший его позором во время поединка на деревянных мечах, но я не могу оставить без расплаты зло, которое Хатиро причинил сестре».
Так он решил, и душа его наполнилась отвагой. Если бы он сказал об этом решении матери, она бы вряд ли его одобрила, и Содзи тайком обратился к брату Ситиро: мол, так и так я надумал, прошу разрешить мне в ближайшее время отправиться в восточные провинции.
Выслушав, Ситиро так увещевал его:
– Ты на это решился не без причины, но, если взглянуть шире, как велит нам долг, – покажется все малою росинкой. То, что ты хочешь отплатить Хатиро за его жестокость, касается лишь тебя самого. А вот почитать родителей – это дело общее, это касается всех, потому-то я много раз уступал Хатиро и даже нестерпимую обиду оставил без расплаты. Неужели из-за личной вражды ты нарушишь установленный небом порядок?[265]
– Верно, верно, – отвечал Содзи и перестал думать о мести. Как говорили про благородного мужа в чужой стране: «Путь его вначале как будто не виден, но по прошествии времени становится заметным»[266]. Так и Ситиро: скрывал свои достоинства, а все же о них прослышали во всех четырех концах света.
Ну а Хатиро истратил тысячу золотых на постройку храма, поднес в дар этому храму сутру, на могиле усопшей поставил каменную плиту, инкрустированную яшмой. Кроме того, голодных и иззябших он оделял рисом и тканями, а поминальную службу заказал такую пышную, что и сравнить не с чем. Быть может, поэтому болезнь Усуми отступила, он совсем поправился. Люди, которые знали все обстоятельства дела от начала до конца, рассказали Ситиро и его родным, что бессердечие Хатиро имело причины, и между двоюродными братьями восстановились прежние отношения.
– Все было предопределено судьбой, и мне теперь горько, что я поддался гневу, не зная этого, – говорил Ситиро.
Дотоле безвестное, имя его наконец засияло подобно солнцу, и князья всех провинций, на востоке и на западе, севере и юге, говорили: «Вот бы такого в наш клан!» – или: «Надо его взять на службу и приблизить к себе!». Приглашать его приезжали и верхом, и в экипажах, но Ситиро никому не дал согласия. Тогда князья стали посылать ему с гонцами, все людьми благородными, то золото, то серебро, то оружие, а то и картины – «ради попечения о матушке». С тех пор он зажил в достатке, рассказывают, что дети и внуки его тоже богатели и процветали. Люди говорят, что случилось это в Средние века.
«Повесть Западных гор» (1768) и «Сказки весеннего дождя» (1808) – это произведения, созданные в эпоху Эдо в городе Киото, почти тысячелетней столице императоров, оплоте традиционной культуры. Столицей истинных правителей страны, сёгунов из семейства Токугава, с 1603 г. был Эдо, и в этот бурно развивающийся город постепенно перемещались люди, товары, очаги интеллектуальной и художественной жизни. Во второй половине XVIII в., когда Киото и расположенная вблизи Осака постепенно уступали культурное лидерство миллионному городу Эдо, японская словесность (язык, литература, историко-мифологические источники) приобрела новое, невиданное ранее значение в интеллектуальной жизни общества. К японским мифам, хроникам древних императоров и стихам придворных поэтов VIII–XII вв. стали обращаться за ответом на вопрос: что за страна Япония и что отличает живущих в ней людей? Каково их прошлое и как оно влияет на будущее? Благотворным или губительным было принятие в древности буддизма и конфуцианства? А ведь история страны, резиденции ее древних правителей и воспетые поэтами прошлого пейзажи ассоциировались с Киото и прилегающими провинциями, поэтому совсем не удивительно, что призраки прошлого вдохновляли писателей, когда они попадали в этот город.
Помимо путешествий во времени, жители изолировавшейся от мира Японии грезили о недоступных чужих берегах. «Другими», «антиподами» в это время были прежде всего Китай и Корея, и интерес к материковому искусству и литературе очень возрос. Особенной популярностью пользовались китайские фантастические повести хуабэнь, переводы и пересказы которых дали новый импульс развитию японской прозы. В это время и в такой атмосфере были написаны «Повесть Западных гор» и «Сказки весеннего дождя», наиболее высоко оцененные сегодня критикой произведения японской литературы 1760–1810 гг.
В настоящем издании представлены произведения двух писателей, которые при жизни были связаны отношениями учителя и талантливого ученика, порой переходящими в соперничество. В истории японской литературы имена Такэбэ Аятари (1719–1774) и Уэды Акинари (1734–1809) навсегда остались в одном ряду, как имена зачинателей нового жанра повествовательной прозы для образованного читателя, который считается непосредственным предшественником романа Нового времени. Жанр называется
Казалось бы, само собой разумеется, что книги предназначены для чтения, но в Японии книги печатали с деревянных досок, на которых вырезали сразу и текст, и иллюстрации, – так уж сложилось, что читатели воспринимали вербальную и изобразительную информацию в тесном синтезе. Недаром бытует мнение, что японская манга уходит корнями в XVIII, а то и XVII в. Баланс значимости между текстом и картинками, между развлекательным, познавательным и поучительным элементом в книге, а также формат и качество печатной продукции, целевая аудитория – все это определяло критерии отнесения старопечатных книг к тому или иному жанру. Если же использовать более привычные для современного читателя термины, то ему предлагается знакомство с небольшой повестью Такэбэ Аятари о любви и самурайском долге – «Повесть Западных гор»
Такэбэ Аятари и Уэда Акинари были выходцами из разных социальных слоев (Аятари – самурай высокого ранга, Акинари – приемный сын в купеческом доме), но оба принадлежали к особому кругу образованных людей, ценивших собственные духовные потребности и творческое развитие – это так называемые
Объединяет двух авторов и то, что, хотя они получили конфуцианское образование на основе китайских канонических текстов, в зрелые годы оба сделали выбор в пользу национальной традиции, изучали и комментировали памятники японской литературы VIII–XIII вв. Аятари и Акинари были филологами школы Национальной науки (Кокугаку), назовем их для простоты «японофилами». Литературное творчество отразило эти интересы: «Повесть Западных гор» содержит множество классических пятистиший и снабжена авторскими подсказками об источниках цитат, а пять из десяти новелл Акинари, составивших сборник «Сказки весеннего дождя», концентрируются на обсуждении проблем японской истории и поэзии. Оба автора искали способ выразить собственный взгляд на мир через художественный нарратив, пытались в занимательной форме поделиться с читателями тем, что им открыли японские исторические хроники и поэтические антологии. Интерес к этой тематике был очень велик, ведь кружки «японофилов», сторонников школы Национальной науки, в XVIII в. возникали по всей стране и объединяли представителей всех сословий, в них участвовали и женщины. Именно школа Национальной науки подготовила идейные основания для свержения сёгунов Токугава и установления в 1768 г. императорского правления (так называемая революция Мэйдзи).
Представленные в этой книге авторы, Аятари и Акинари, сегодня обладают разной степенью известности. Уэда Акинари, прославивший свое имя прежде всего сборником фантастических новелл «Луна в тумане» (
Такэбэ Аятари международной известностью не обладает, хотя в Японии его произведения с конца XIX в. неизменно включались в собрания выдающихся памятников японской литературы, издано полное собрание его сочинений[270]. Его «Повесть Западных гор», публикуемая в настоящем издании, а также незаконченный исторический роман «Повесть о Ёсино» (
В случае Аятари и Акинари исследователи не испытывают недостатка в материалах биографического характера, поскольку оба писателя оставили после себя дневники и мемуары. Рассказать здесь о жизни двух японских авторов XVIII в. будет уместно, ведь публикуемые произведения несут на себе печать их личных пристрастий и судеб.
Такэбэ Аятари – это псевдоним, лишь одно из множества имен человека, проявившего себя в поэзии, живописи, филологических штудиях и беллетристике. Этот псевдоним использовался им с 1765 г., с сорокасемилетнего возраста, когда основной его интерес сосредоточился на японской филологии и беллетристике, под этим именем он сегодня обычно упоминается. Буквально Такэбэ – это значит член рода Такэ. Имеется в виду род Ямато Такэру, мифологического героя, который в незапамятные времена воевал с населявшими японские острова враждебными племенами и слагал непосредственные и искренние песни катаута. Например, такие: «Ниибари, Цукуба миновал уже – сколько же ночей я спал?»[271] Утопическое желание возродить эту поэтическую форму (в котором выражалась потребность обновления жанра трехстиший хайку) подвигло потомка самураев с родовым именем Китамура Хисамура назвать себя Такэбэ – потомком рода Такэ. Имя Аятари можно по-русски передать как «Познавший утонченную красоту», поэтому Такэбэ Аятари – это «Потомок героя японской древности, познавший красоту».
Такэбэ Аятари родился в княжестве Хиросаки, на северо-восточном краю острова Хонсю. Его отец, Китамура Сёи, недаром был назначен старейшиной княжеского дома Хиросаки – он был видным специалистом по военному делу и конфуцианской этике, написал более тридцати работ на эту тему. Прадедом Такэбэ Аятари был знаменитый теоретик «пути воина» Ямага Соко (1622–1685), а дедом – его ученик, известный конфуцианский ученый Дайдодзи Юдзан (1639–1730). Такэбэ Аятари получил в семье прекрасное книжное образование, при этом с детства мастерски владел копьем. Несмотря на то что он был вторым сыном, его ждала карьера самурая высокого ранга, ведь и старший брат, и рано овдовевшая мать служили в Эдо на высоких должностях. Но пока старшие были далеко, остававшийся в Хиросаки Аятари, которому было тогда восемнадцать, влюбился в жену старшего брата. Побег влюбленным осуществить не удалось, не получилось и вместе умереть от яда – оба выжили, и связь их раскрылась. Женщину отослали в дом ее родителей, а юноше грозило пожизненное домашнее заключение, дабы не пострадала честь семьи. Однако его пожалели и подвергли изгнанию. В марте 1738 г. Аятари стал ронином, «человеком-волной» – самураем без хозяина и без средств к существованию. Наверное, он мог бы жить преподаванием воинских искусств, как герои его «Повести Западных гор». Но творческие склонности оказались сильнее, и под покровительством поэта Сида Яба, который учился у самого Басё, Аятари с 1739 г. стал активно участвовать в собраниях сочинителей трехстиший хайку и печататься в сборниках. Скитаясь по стране, он повсюду снискал славу молодого таланта и скоро уже сам смог зарабатывать на жизнь как наставник в стихосложении и составитель поэтических антологий.
Вскоре Аятари нашел для себя еще одну сферу творческого приложения – живопись. Приблизительно с 1746 г. он тесно сдружился с человеком, который по возрасту годился ему в отцы. Этим человеком был Сакаки Хякусэн (1697–1752), поэт и один из первых в Японии художников, освоивших китайскую живопись жанра вэньжэньхуа – по-японски бундзинга, то есть «живопись бундзинов», живопись «людей культуры». В закрывшейся от мира Японии интерес ко всему «экзотическому» был очень велик, и копировать картины китайских художников стало отчасти модой, но также и поиском новых путей в изобразительном творчестве, способом приобщения к нему более широкого круга участников. Живопись бундзинов давала возможность самовыражения непрофессионалам. Вместе с китайскими картинами попадали в закрывшуюся от мира Японию и китайские книги о живописи, такие как трактаты Дун Ци-чана (1555–1636) или знаменитое «Слово о живописи из Сада с горчичное зерно»[272]. В этих книгах излагалась не только история китайской живописи и основы мастерства, но и философско-эстетические принципы бундзинга, предъявляемые художнику этические требования. Самыми авторитетными наставниками для японских живописцев были китайские художники-эмигранты, которые жили в Нагасаки, единственном городе, через который осуществлялась внешняя торговля. Именно туда отправился Аятари осенью 1750 г., а год спустя вернулся в Эдо достаточно уверенным в себе, чтобы самому преподавать уже не только стихи, но и живопись.
По-видимому, мать Аятари, с которой он в 1747 г. возобновил общение, одобряла занятия живописью. Мать все еще находилась в Эдо на службе у одного из князей (была распорядительницей женских покоев). Благодаря ее связям и хлопотам в 1753 г. Аятари был принят на службу князем Окудайра Масаацу, главой княжества Накацу на острове Кюсю. Он снова стал самураем – исполнил свой долг перед матерью, которая к этому времени потеряла всех остальных детей. По приказу князя Аятари вновь отправился в Нагасаки для учебы у художника-эмигранта Фэй Ханъюаня. После возвращения в Эдо весной 1756 г. он начал работу над своим первым и самым известным четырехтомным альбомом в стиле бундзинга – «Как рисует картины Канъёсай» (
Наследие Аятари-художника невозможно охарактеризовать в коротком биографическом очерке, он оставил после себя и картины на шелке в стиле «цветы и птицы» (строго говоря, они не относятся к жанру бундзинга), и монохромные фантазийные пейзажи, и забавные картины животных и всевозможных обитателей моря, и множество традиционных для бундзинов картин со стихами хайку – своего рода визуализациями поэтических образов. Но самое главное то, что он воспитал множество последователей, не только прямых учеников в живописи и иных сферах творчества, но и тех, кому импонировал его стиль жизни и кто учился по его картинам и книгам. Выставка работ Аятари из различных музейных и частных коллекций, которая прошла в Токио весной 2022 г., задала новый импульс изучению живописи бундзинга и самого феномена любительских кружков единомышленников бундзинов[275]. Этих людей из разных сословий объединяли интересы: они собирались за чаем или саке, вместе рисовали, – например, на одной картине каждый изображал какие-нибудь фрукты, а в следующем туре – письменные принадлежности. Картины дополняли сложенными на месте стихами, обменивались рукописями и каллиграфическими свитками, демонстрировали друг другу редкие минералы и растения, предметы старины или иностранные диковинки вроде часов. Наследие Аятари, а также и Акинари, включает немало картин со стихами, созданных во время таких собраний.
В памяти современников образ Такэбэ Аятари спроецирован на пришедший из Китая идеал художника-творца, который сочетает различные виды искусства (живопись, поэзия, каллиграфия и вырезание печатей), видит целью творчества радость от самого творческого процесса, проходит «мириады дорог» и читает «мириады книг», осознает, что картины отражают душу художника. Кроме того, талантливые бундзины обычно представали в образе эксцентричных чудаков. Сборник «Продолжение биографий чудаков нашего времени» излагает не подтверждающуюся документами, но очень характерную историю пребывания Аятари на службе у князя Окудайра Масаацу:
«…Князь дал ему триста золотых рё, чтобы он учился в Нагасаки у Юхи[276]. Но он потратил это золото, чтобы выкупить контракт женщины из веселого квартала Ёсивара, с которой давно уже был в любовных отношениях. Он оставил ее присматривать за домом, пока сам будет в отъезде. Позже до него дошли слухи, что она связалась с одним из его учеников, но его чувств это не задело – он уступил ее ученику. Когда он вернулся после шести лет учебы в Нагасаки, князь попросил отчета, велел нарисовать что-нибудь и принести показать. Он нарисовал какую-то черную кляксу и презентовал князю. „Что это?“ – спросил князь, а тот ответил: „Горный батат“[277]. За непочтительность и глумление ему тут же было отказано от дома. Но он с самого начала этого и хотел. С того момента, как князь удостоил его милостью и взял на службу, его приводила в отчаяние мысль, что до конца жизни он будет связан по рукам и ногам»[278].
Эпизод с прощенным учеником и женщиной из веселого квартала не имеет подтверждения, но он был важен для биографов, демонстрировавших «чудаковатость» Аятари и его отстраненность от низких страстей. Рассказ о непочтительности к князю – тоже дань сложившимся стереотипам образа бундзина, нарушающего социальную иерархию. Аятари действительно оставил службу у князя Окудайра, но лишь в 1758 г., когда князь умер, а с его сыном и после поддерживал добрые отношения. Женой Аятари примерно в это же время стала талантливая гейша Сион из городского района Фукагава (эти гейши зарабатывали на жизнь как певицы и музыкантши и не содержались за стенами веселого квартала).
Жена Аятари была его спутницей в скитаниях почти семнадцать лет, до самого конца. Она родила ему сына, но ребенок вскоре умер. Эта женщина разделяла интересы мужа, писала стихи и даже посещала лекции корифея школы Национальной науки Камо Мабути (1697–1769). В 1763 г. Аятари тоже стал его учеником, что резко изменило его интересы. Если до своего погружения в мир старинных японских повестей он зарабатывал на жизнь, преподавая живопись и поэзию хайку, то во второй половине 1760-х гг. посвятил себя возрождению древней поэтической формы катаута. Стихотворения катаута по форме не очень отличаются от трехстиший хайку, также представляя собой чередование слогов 5–7–5 или 5–7–7. Все дело в авторах древних катаута (императорах и мифологических героях), а также в высоком статусе текстов, в которых они зафиксированы.
Осенью 1763 г. Аятари опубликовал работу «Начало пути катаута»
В 1767 г. из Эдо, где Аятари почти двадцать лет преподавал в построенном учениками павильоне рядом с храмом Асакуса, он с женой перебрался в Киото. В Осаке у него тоже появились ученики. Теперь Аятари преподавал толкование стихов и повестей, созданных придворными VIII–XII вв., а также продвигал свою идею возрождения архаичного жанра катаута. Еще раньше, в 1765 г., он опубликовал толковый словарь старой лексики: «Слова, употребляемые в стихах и прозе»
Одним из осакских учеников Аятари стал Уэда Акинари, однако он остался неудовлетворен занятиями. О причинах можно только гадать, но возможно, что Уэда Акинари больше интересовался теоретическими аспектами, например исторической фонетикой японского языка, а также истоками образности в классических пятистишиях вака (об этом говорят его филологические работы 1780–1790 гг.). Для Акинари всегда было очевидным, что возрождение древнего языка и образа мыслей невозможно, а Такэбэ Аятари считал нужным подражать старине, вводить в оборот архаичную лексику.
Когда Аятари находился в Киото, город потрясла кровавая драма: в деревне Итидзёдзи, у подножия Восточных гор (теперь эта местность находится в черте Киото), крестьянин Ватанабэ Гэнта зарубил мечом семнадцатилетнюю сестру на пороге дома своего родственника, деревенского старосты Ватанабэ Дандзи. Причиной послужила любовная связь девушки с сыном старосты, который отказывался поженить молодую пару. Аятари очень быстро, всего за три месяца, написал на основании этого происшествия «Повесть Западных гор». Она вышла весной 1768 г. одновременно в печатнях Киото и Эдо и впоследствии много раз переиздавалась.
Вплоть до весны 1773 г. Аятари жил главным образом в Киото, хотя и продолжал много путешествовать. В творчестве он сочетал занятия живописью и литературой, самыми значительными его произведениями в этот последний период стало собрание очерков «Записи время от времени» (
Вернувшись из Киото в Эдо, Аятари летом того же 1773 г. отправился с женой странствовать в районе нынешней префектуры Гумма, но в пути заболел. В начале 1774 г. он сумел добраться до Эдо и там, в возрасте пятидесяти шести лет, скончался и был похоронен в храме Кофукудзи в районе Мукодзима.
Уэда Акинари родился в 1734 г., он был младше Аятари на пятнадцать лет. Акинари появился на свет в осакском веселом квартале Сонэдзаки, что всю жизнь вызывало у него стыд, а вырос в приемной семье, в добропорядочном купеческом квартале Додзима, расположенном на противоположной стороне реки. Мы не знаем доподлинно, как его мать попала в веселый квартал и какой работой там занималась. Известно, что эта женщина родилась в деревне Нагара провинции Ямато (ныне в черте города Тэнри префектуры Нара) и приходилась дочерью деревенскому старосте. Один раз, уже в зрелые годы, Акинари с ней встретился. Знал ли Акинари что-нибудь о своем отце? Существует предположение, что отцом был юный и непутевый сын хозяев земли в Нагара и окрестностях, отпрыск рода Кобори, одной из ветвей аристократического рода Фудзивара. Если так, то Акинари приходится прямым потомком великому мастеру чая и садового искусства Кобори Энсю (1579–1647). Однако веских оснований у этой гипотезы нет, как нет и аргументов против нее. Мальчика в четырехлетнем возрасте усыновил торговец по имени Уэда Москэ, от него и получил свою фамилию будущий писатель Уэда Акинари. Акинари – это псевдоним, принятый в сорокалетнем возрасте, с началом занятий японской филологией. Были и другие псевдонимы, но сегодня этот автор в первую очередь известен под именем Акинари.
Образование Акинари получил в знаменитой конфуцианской школе для горожан Кайтокудо, о годах своей юности писал на склоне лет, что был повесой и прилежно занимался лишь каллиграфией. Как и многие, сочинял трехстишия хайку, а в двадцать с небольшим лет стал участвовать в поэтических сборниках. Торговля бумагой, которой занимался магазин его отца, предполагала поставки печатням и книжным лавкам, и Акинари имел возможность быть в курсе литературной моды, познакомиться с издателями. В 1761 г. отец умер, а за год до этого Акинари женился на сосватанной родителями невесте – она тоже была в своей семье приемной дочерью, ее звали Уэяма Тама. Супруги в согласии прожили вместе тридцать семь лет, детей у них не было. Как ни удивительно, жена Акинари тоже пробовала писать, ее дневник и рассказы сохранились в архиве Акинари.
Унаследовав магазин приемного отца, Акинари десять лет, пока в 1771 г. дом и все имущество не сгорели, имел устойчивый доход и отдавал досуг творчеству и самообразованию – в полном согласии с идеалами бундзинов, которых было немало среди его знакомых в Осаке и Киото. Он начал изучать труды Кэйтю (1640–1701), одного из основоположников Национальной науки. Кэйтю комментировал средневековые пятистишия вака, и его последователи нередко сами сочиняли вака, подражая прославленным авторам прошлого. Акинари тоже стал слагать не только хайку, но и вака, некоторое время учился этому у представителя знаменитой семьи придворных хранителей поэтической традиции Рэйдзэя Тамэмуры (1712–1774). За всю жизнь Акинари создал более трех тысяч пятистиший, и до сих пор время от времени находятся неизвестные его стихотворения. В храмовой записи о смерти Акинари он назван «знатоком пути японской песни вака»
Первый прозаический опыт Акинари – это опубликованный тридцатитрехлетним автором в 1766 г. сборник из пятнадцати рассказов
На следующий год появился еще один сборник рассказов – «Нравы современных содержанок» (
«Луна в тумане» – это сборник новелл, адаптирующих сюжеты китайских фантастических рассказов, японских пьес для театра но, старинных легенд и буддийских притч. По сей день он поражает читателей тонкими наблюдениями за человеческой психологией, глубиной поставленных проблем и изящным юмором. «Угэцу моногатари» считается шедевром японской литературы эпохи Эдо (XVII–XIX вв.), и это одно из первых произведений жанра ёмихон. Правда, когда книга появилась, рубрики ёмихон еще не было в издательских каталогах. Из всей популярной беллетристики, которая печаталась в стране до выхода «Угэцу моногатари», к жанру ёмихон позже причислили лишь выходившие с 1749 г. адаптации китайских фантастических историй, автором которых был врач и знаток китайского языка Цуга Тэйсё (1718–1794?)[281], а также «Повесть Западных гор» Такэбэ Аятари. Оба автора в разное время были учителями Акинари, и это, конечно же, не простое совпадение.
Такэбэ Аятари, который преподавал Акинари основы филологии кокугаку как раз в то время, когда опубликовал свою «Повесть Западных гор», на практике показал пути использования в нарративе классической японской поэзии. Цуга Тэйсё дал пример построения сюжета на основе китайских повестей хуабэнь. В дальнейшем сочетание мотивов китайской прозы на разговорном языке с образами японской истории и литературы VIII–XIII вв. стало особенностью всех книг жанра ёмихон, сохранявших популярность вплоть до конца XIX в.
Мы не знаем точно, когда Акинари познакомился с Цугой Тэйсё и его адаптациями китайских фантастических историй. Считается, что он учился у Цуги прежде всего медицине, а это ему понадобилось после пожара 1771 г., уничтожившего все имущество Акинари. По-видимому, возрождать магазин отца и возвращаться к торговому делу Акинари не хотел, а ремесло врача было традиционным способом прокормиться для интеллектуалов всех сословий. В своих мемуарах Акинари вспоминает, что день и ночь сидел над книгами, чтобы постичь искусство врачевания. Уже с 1773 г. он стал лечить пациентов в деревне Касима, на северо-западе Осаки, а недостаток опыта и знаний восполнял тем, что навещал своих больных по нескольку раз в день, внимательно наблюдая за их состоянием и действием лекарств[282].
Деревня Касима, где находился храм божества Инари (Касима Инари Тайся), была для Акинари мистическим «местом силы». Именно сюда приемный отец принес его пятилетним, когда ребенок заболел оспой и положение казалось безнадежным. Божество Инари явилось отцу во сне с предсказанием выздоровления и долгой жизни мальчика (до 68 лет). Акинари никогда не забывал об этом эпизоде, потому что отступившая болезнь искалечила его пальцы – он всю жизнь испытывал страдания от увечья и от того, что не мог быть хорошим каллиграфом. Об этом говорят некоторые его псевдонимы: Чудак Обрезанные Ветви (Сэнси кидзин), Краб (Мутё). Акинари всю жизнь верил предсказанию, что умрет в 68 лет, а достигнув рубежного возраста, поднес храму каллиграфические работы со своими пятистишиями и стал использовать псевдоним Ёсай – Излишек Лет.
Когда сгорел дом и магазин Акинари, он вместе с женой, матерью и тещей два года жил на территории храма Инари в Касиме и преподавал сыну главного жреца классические пятистишия вака, делясь своими знаниями в области японской филологии. Живя в храме, он имел возможность вблизи наблюдать сеансы экзорцизма, поскольку жрецы из семьи Фудзи славились умением исцелять одержимых. Веру в лисиц-оборотней, духов и иные непостижимые надмирные сущности Акинари не утратил до конца жизни. Это добавило красок его рассказам о встречах человека с таинственным и ирреальным.
Лишившись отцовского имущества, Акинари избавился и от многих обязательств. Теперь он мог позволить себе жить, как ему нравилось, хотя и в бедности. Расширился круг его артистических интересов и знакомств, он стал истинным бундзином. В это время он сблизился с такими же разносторонними «людьми культуры», как он сам: среди его добрых знакомых поэт и художник Ёса Бусон (1716–1783), коллекционер и хозяин артистического салона, знаток чайного действа Кимура Кэнкадо (1736–1802), поэт и автор биографических очерков о бундзинах Бан Кокэй (1733–1806)[283].
В 1776 г. Акинари вернулся из деревни Касима в родную Осаку, а в 1780 г. даже приобрел дом в центре города. Видимо, медицинская практика давала достаточный доход, а устойчивое положение в литературных кругах и в среде филологов-японофилов было обеспечено популярностью сборника «Луна в тумане», многочисленными трудами о японской поэзии и публичной полемикой с видным ученым Мотоори Норинага (1730–1801). Ученый спор проходил в виде обмена рукописями, которые поначалу имели хождение среди заинтересованных, а в 1790 г. были опубликованы в сокращенном виде[284]. Два основных вопроса, по которым шла дискуссия, касались фонетики древнего японского языка и природы японских божеств ками, но, по сути, речь шла о том, можно ли безусловно принимать на веру все, что написано в японских мифологических сводах и исторических хрониках, и какому тексту доверять, если есть разночтения.
Мотоори Норинага настаивал на абсолютной истинности тщательно прокомментированного им свода «Кодзики» («Записи о деяниях древности», 712). Согласно своей интерпретации этого текста, он объявил японское божество Аматэрасу не «богиней солнца», а собственно солнцем, сияющим над миром небесным светилом. Это позволяло ему говорить о превосходстве Японии над другими странами и превозносить «японский дух». Что же до Акинари, то он любой текст считал созданием человека и допускал наличие в нем вымысла и ошибок. Скептически относился он и к стремлению оппонента определить, что такое «японский дух». На склоне лет, в сборнике «Заметки отважные и малодушные» (
В 1787 г. Акинари буквально ушел в тень: оставил врачебную практику (он тяжело переживал смерть пациентки, которая совпала по времени с прочими несчастьями), продал дом в Осаке и поселился в крошечной лачуге в деревне Авадзисё, к северо-западу от города. Свое новое жилье он называл «пристанищем перепелок»
В 1793 г. шестидесятилетний Акинари перебрался из Осаки в Киото, куда и раньше нередко наведывался – в старой столице у него было немало знакомых, например художник и поэт Мацумура Гэккэй (1752–1811), каллиграф и мастер чайного действа Мурасэ Котэй (1744–1819). К этому времени из домочадцев у него осталась только жена, теперь она звалась буддийским именем Корэн, поскольку обрила голову, когда потеряла мать. Умерла и горячо любимая приемная мать Акинари. Последним ударом для супругов стала внезапная смерть соседского малыша, к которому они очень привязались, опекали и, возможно, собирались взять на воспитание. Здоровье Акинари тоже ухудшилось, с 1790 г. он ослеп на один глаз из-за катаракты, но писательской деятельности не прекращал еще без малого два десятка лет, до самой смерти. Писал филологические труды о классических пятистишиях, путевые дневники, сборники эссе и автобиографические заметки, фрагменты художественной прозы, стихи. Он даже выпустил руководство по чайному действу «Слово о свежих веяниях стиля» (
В 1794 г. Акинари с женой впервые поселился на территории крупнейшего дзенского монастыря и храмового комплекса Нандзэндзи у подножия Восточных гор в Киото. Мы не знаем, что привело его именно сюда, но трудно обойти вниманием тот факт, что великий мастер чая Кобори Энсю (гипотетический прадед Акинари по отцу) создал в Нандзэндзи два прекрасных сада. У Акинари была в Нандзэндзи скромная хижина, которую по традиции также назвали «Пристанищем перепелок». Однако Акинари прожил здесь не больше года, а затем они с женой перебрались на съемную квартиру ближе к центру города.
Удивительно, что нищий, полуслепой Акинари, не имевший в Киото постоянного пристанища (за шестнадцать лет он сменил девять адресов), да еще пускавшийся временами в многодневные путешествия, продолжал ученые занятия, требующие сосредоточенности и доступа к книгам, до последних дней сохранял желание творить. А судьба посылала все новые испытания: в 1798 г. внезапно умерла жена, в этом же году катаракта затронула второй глаз старика (так он теперь себя называл), один за другим уходили из жизни не только друзья-ровесники, но и ученики.
В 1802 г. Акинари назначил место своего захоронения: под сливой в маленьком храме Сайфукудзи, в этом храме он в 1805 г. прожил больше полугода, ожидая смерти, помогая настоятелю с текущими делами и доверив ему корзинку со своими неопубликованными рукописями[287]. Храм Сайфукудзи находится в шаге от монастыря Нандзэндзи, где друзья и ученики снова приготовили для Акинари маленький домик. Там он прожил с 1806 по 1808 г., но смерть все не приходила, и однажды он в отчаянии выбросил в колодец свои бумаги:
Оба автора, Аятари и Акинари, выразили себя в различных сферах творчества, они не были профессиональными авторами популярной литературы и, скорее всего, к этому не стремились. Такие, как они, «люди культуры» (бундзины) не сочиняли ради заработка – вознаграждение за литературный труд было скромным. «Повесть Западных гор» и «Сказки весеннего дождя» рождались из потребности авторов выразить свои чувства и идеи, а адресатами были такие же филологи-японофилы и «люди культуры». Вот почему Такэбэ Аятари не опасался оттолкнуть простого читателя, педантично комментируя свой текст, а Уэда Акинари включил в свой последний сборник не только собственно рассказы, но и очерки о японской поэзии, а также полемические заметки о японской истории, лишь формально обрамленные повествованием.
Личность, выражающая себя в творчестве, – идеал бундзинов, но изначально художественная проза (повести, сборники рассказов) не относилась к высоким жанрам литературы, достойным внимания образованного человека, и, чтобы поднять престиж беллетристики, авторы перенасыщали свои тексты познавательной информацией, усложняли язык архаизмами и цитатами. Однако они были гораздо свободнее следующего поколения авторов ёмихон (Такидзавы Бакина, Санто Кёдэна), формализовавших идейное содержание своих книг под давлением цензуры и вкусов читателя до понятного принципа кандзэн-тёаку (поощрение добродетели – наказание порока). В «Повести Западных гор» мы можем почувствовать личную боль автора, испытавшего в юности крушение любви, а в «Сказках весеннего дождя» слышна мудрая и ироничная интонация старого человека, у которого на все на свете сложился собственный взгляд.
Недаром в XX в., когда в Японии уже родилась новая литература, вписавшая себя в контекст мировой именами Кавабаты Ясунари, Танидзаки Дзюнъитиро, Мисимы Юкио, этим писателям Уэда Акинари казался прямым предшественником из эпохи Эдо.
Первая новелла сборника, судя по сохранившимся фрагментам черновиков (самые ранние около 1800 г.), была первой и по времени создания. Это одна из трех новелл сборника, посвященных японской истории IX–X вв. Автор опирался на различные исторические и литературные источники, в значительной степени на компилятивное историческое сочинение «Дополнения к истории Японии» (
Время действия новеллы – начало IX в., это важная веха в истории японского государства, когда столица была перенесена в Киото, ставший центром культуры на много веков. Новую столицу заложил император Камму (737–806), который стремился отдалиться от прежней столицы в Наре (сорок с лишним километров южнее Киото), чтобы выйти из-под влияния усилившегося там буддийского духовенства. Главный герой – старший сын императора Камму, император Хэйдзэй. Этот образ воплощает идеал Акинари и других филологов-японофилов: Хэйдзэй – искренний и чистый душой (наоки кокоро) человек тех незапамятных времен, когда японцы руководствовались врожденными представлениями о морали, ибо не были скованы инородными буддийскими и конфуцианскими догмами.
Император Хэйдзэй уступает трон своему младшему брату, превосходящему его в китайской учености, поскольку влияние танского Китая в этот период очень велико. Верховный советник Фудзивара но Наканари и его младшая сестра Кусурико (дама, вхожая в императорскую опочивальню) стараются вернуть императора Хэйдзэя на трон, чтобы город Нара вновь стал столицей, а они по-прежнему оставались на вершине власти. Заговор раскрыт, виновные наказаны. Причину смерти Кусурико молва традиционно приписывала яду, которым тайно пропитали ее одежды, но у Акинари это впечатляющий образ кровоточащего платья.
Новелла пронизана мистической атмосферой снов, предзнаменований и необъяснимых таинственных явлений.
В новелле наивный и доверчивый Хэйдзэй оказывается легким объектом для манипуляций, хотя исторические хроники свидетельствуют о его активной роли в так называемом «инциденте с Кусурико» (810), и Акинари это знал. В предисловии к сборнику «Харусамэ моногатари» он написал, что во все века «одни будут выдумывать сказки, другие – внимать им, принимая за сущую правду», и тем самым выговорил себе право на вымысел.
Перевод новеллы выполнен по тексту авторской рукописи Уэды Акинари, так называемому «Списку Томиока». Рукопись получила свое название по фамилии владельца, известного художника Томиоки Тэссая (1836–1924).
Вторая новелла, «Небесные девы», изначально составляла единое повествование с «Окровавленными одеждами», но в окончательном варианте автор их разделил. Название новеллы «Небесные девы», возможно, указывает на то, что ее центральным героем был задуман придворный Ёсиминэ но Мунэсада, известный поэт и ловелас. В его стихотворении танцующие на дворцовом празднике девушки уподоблялись сошедшим на землю «небесным девам» (Кокинвакасю. Св. XVII, стих. 872). Эпизоды из жизни Мунэсады Акинари почерпнул в стихотворных антологиях, где стихи сопровождаются пояснением обстоятельств их создания, а также в повести X в. «Ямато моногатари», которую он в 1803 г. издал со своим комментарием. Например, отрывок 168 из этой повести лег в основу эпизода встречи в храме Киёмидзу двух великих поэтов, Оно но Комати и Ёсиминэ но Мунэсады.
В новелле «Небесные девы» автору все же не удалось выстроить повествование вокруг одного персонажа, скорее перед нами цепочка ярких сцен, характеризующих правление государей Сага, Дзюнна и Ниммё (первая половина IX в.). Акинари рисует этот период как время упадка нравов при дворе, погрязшем в роскоши и политических интригах, но и как век великих поэтов.
Перевод новеллы выполнен по тексту авторской рукописи Уэды Акинари, так называемому «Списку Томиока».
Как и две первые новеллы сборника, «Пират» – это обращение к древности, на сцену выведены исторические фигуры второй половины IX – первой половины X в. По воле Акинари, знаменитый поэт Ки но Цураюки (884–945), возвращаясь в Киото после пятилетней службы губернатором провинции Тоса на острове Сикоку, прямо в море встречается с впавшим в немилость сановником Фунъя но Акицу (ум. в 843 г.), который, согласно легенде, стал пиратом.
Исторический персонаж по имени Фунъя но Акицу умер по меньшей мере за сорок лет до рождения Ки но Цураюки, но автор сознательно изображает спор своих героев, которого не было и не могло быть в реальности. Недаром он завершает новеллу такими словами: «Я здесь морочу читателя небылицами, будучи и сам обманут чужими домыслами». Эти слова перекликаются с авторским предисловием к сборнику «Харусамэ моногатари»: «…Одни будут выдумывать сказки, другие – внимать им, принимая за сущую правду». Для «исторических» новелл сборника Акинари использовал в качестве материала хроники, старинные антологии стихов, дневники и повести и оставлял за собой право обращаться с источниками свободно.
В новелле «Пират» Акинари обращается к начальному эпизоду из известнейшего литературного произведения, «Дневника путешествия из Тоса в столицу» (
Образ пирата, которого в конце новеллы некто идентифицирует как аристократа Фунъя но Акицу, не имеет оснований в исторических источниках. Некоторые аргументы пирата буквально совпадают с рассуждениями Акинари в его филологических трудах (например, критика того, что Ки но Цураюки истолковал смысл названия антологии «Манъёсю» как «Собрание мириад листьев»). Скорее всего, пират Фунъя но Акицу в целом транслирует взгляды автора новеллы, и очень вероятно, что не случаен одинаковый первый иероглиф («осень»,
Поскольку повествования как такового в новелле очень мало, перечислим основные пункты полемики между пиратом и просвещенным сановником Ки но Цураюки:
– пират критикует ошибки Ки но Цураюки как составителя и автора предисловия к императорской поэтической антологии «Кокинвакасю»;
– пират указывает на ошибочность восторженных оценок исторического периода Энги (начало X в.). Переходя к проблемам государственного управления этой эпохи, он критикует распределение чинов и отстаивает ценность проекта реформ придворного Миёси но Киёцура;
– помимо критических стрел в адрес Ки но Цураюки, пират указывает на ошибки обожествленного после смерти ученого и сановника Сугавары но Митидзанэ.
Перевод новеллы выполнен по тексту авторской рукописи Уэды Акинари, «Списку Томиока».
Четвертая новелла сборника, «Узы двух жизней», переносит читателя из ранних веков японской государственности в эпоху Эдо, современную для Уэды Акинари. Название новеллы обыгрывает популярное в эпоху Эдо присловье: «Родители и дети – один век вместе, жена и муж – это узы на два века, а хозяин и слуга – на три», в котором буддийская кармическая связь переосмыслена в конфуцианском духе и вассальному долгу отдан приоритет перед человеческими чувствами. Сюжет новеллы «Узы двух жизней» не нов для японской литературы этого времени. Притча о впавшем в медитативный транс монахе, который не достиг праведности, но забыл о своей прошлой жизни и превратился в существо с примитивными инстинктами, имела хождение в XVII–XVIII вв., когда буддизм был в значительной степени потеснен конфуцианством. Хорошим примером может служить рассказ «Случай с дождевым колокольчиком в провинции Сануки» из сборника «Шелковая обертка для золота и яшмы» (
Уэда Акинари в своем рассказе не просто критикует буддизм и его последователей, он размышляет о том, что такое вера и каковы пути к ней, – эта тема продолжена в рассказах «Могила Мияги», «Сутэиси-мару» и «Ханкай». В рассказе «Узы двух жизней» очевидно противопоставление неудавшегося религиозного подвига монаха, избравшего «неестественный» путь к истине через «прижизненную смерть», и предсмертного озарения старой женщины, сумевшей заново полюбить жизнь. Для Акинари одним из самых дорогих идеалов был идеал «естественного человека», слушающего голос собственного сердца и чуждающегося ложной премудрости, навязанной извне. Как и другие последователи школы Национальной науки, он видел воплощение этого идеала в древности (таков его государь Хэйдзэй в «Окровавленных одеждах») и в прямодушных обитателях японской глубинки. Отметим, что признанный примером прижизненного погружения в нирвану вероучитель Кобо Дайси (774–835), который покоится в особой пещере на горе Коя, в «Окровавленных одеждах» выступает как носитель идеала «естественности». Он говорит императору: «У вас, государь, прямое и искреннее сердце, так извольте же править, как сердце подсказывает. Вставать с солнцем, с закатом ложиться, вкушать пищу, когда голоден, и пить, когда жаждешь, – в сердцах простых людей нет эгоистичных чувств». Акинари считал, что буддийским наставникам его времени не хватало подобной непосредственности и искренности.
Перевод новеллы выполнен по так называемой «Рукописи пятого года эры Бунка», получившей свое название от обозначенной в колофоне датировки, соответствующей 1808 г. Авторский список этой рукописи не сохранился, но сохранилось несколько копий: в 1950 г. была найдена неполная копия, в которой впервые обнаружилась новелла «Узы двух жизней», а в 1951 и в 1952 гг. нашлось сразу несколько полных копий «Рукописи пятого года эры Бунка» из десяти новелл. «Узы двух жизней» переведены по списку Сэйсобон «Рукописи пятого года эры Бунка». Список Сэйсобон (西荘本) назван по имени частного книгохранилища Сэйсо бунко торговца и путешественника Одзу Хисатари (1804–1858).
«Одноглазый бог» – короткая новелла, в которой воплотились значимые для автора мотивы, характерные и для его раннего сборника «Луна в тумане»
Сюжет прост: во времена феодальных междоусобиц второй половины XV – начала XVI в. юноша из восточных областей Японии, традиционно считавшихся культурно отсталыми, идет в императорскую столицу Киото учиться слагать стихи. Расположившись на ночлег в лесу Оисо на подступах к столице, он становится участником необычной пирушки богов и людей и в результате внимает божественному совету: «Только если будешь думать сам, создашь что-то свое».
Среди текстов, стимулировавших фантазию Акинари, можно указать на историко-мифологический свод «Анналы Японии» (
Кроме того, образный мир новеллы «Одноглазый бог» мог быть навеян живописными свитками «Забавные картины из жизни животных» (
Обитатели таинственного леса Оисо – это хорошо знакомые современникам Акинари персонажи устной и письменной популярной культуры, такие как горный подвижник ямабуси, состоящий на службе у хозяев гор тэнгу, круглолицый буддийский монах с мешком на плече «как на картинках», Хотэй – один из семи богов счастья, лисицы-оборотни.
Юноша простого звания, который хочет обучаться поэзии, – это герой, характерный не столько для XVI в., куда перенесено действие новеллы, сколько для времени Акинари, когда литература стала способом выразить свой личный опыт и идеи. Автор и сам в молодые годы был купеческим сыном, который не хотел торговать, а сочинял стихи и рассказы. Герои некоторых рассказов сборника «Угэцу моногатари» тоже мечтательные юноши, которых фантазия приводит к встрече с миром духов и оборотней. Но рассказ «Одноглазый бог» создан постаревшим Акинари, уже ослепшим на один глаз, как бог Итимокурэн, и писавшим неразборчиво, но зато «своим почерком», как синтоистский жрец, «похожий на Сарудахико из эпохи богов». Старый, наполовину слепой писатель, всю жизнь страдавший оттого, что изувеченные болезнью пальцы не позволяли ему красиво и правильно выводить иероглифы, наконец стал «доволен своим почерком» – и это не только о каллиграфии, но о собственном стиле жизни и творчества.
Новелла «Одноглазый бог» включена во все основные списки сборника «Харусамэ моногатари», ее наброски появляются и в самых ранних авторских черновых записях, хранящихся ныне в архиве университета Тэнри. Эта новелла предоставляет редкую возможность изучения процесса работы над текстом автора начала XVIII в. Настоящий перевод выполнен по «Списку Томиока» – тексту авторской рукописи Уэды Акинари.
Основанная на реальном происшествии трагическая история любви рассказана в сознательном противопоставлении «Повести Западных гор» Такэбэ Аятари, написанной более чем четырьмя десятилетиями раньше. Акинари предложил свою версию инцидента Гэнта, о котором можно прочитать подробнее в комментарии к переводу «Повести Западных гор». Неприятие архаичного стиля «Повести Западных гор» Аятари и возвышенно-романтического изображения героев-современников подвигло Акинари искать встречи с реальными участниками событий. В 1806 г. Акинари посетил престарелого Ватанабэ Гэнта, крестьянина, который в 1767 г. убил свою сестру, чтобы кровью смыть позор семьи – девушку не хотели видеть невесткой в доме ее возлюбленного. Беллетризованный очерк, написанный по горячим следам этой беседы, сохранился в архиве Акинари и по воле публикатора Фудзии Отоо в 1919 г. получил название
Принцип «правдивости» выразился прежде всего в том, что герои, как и их прототипы, занимаются крестьянским трудом и близким к нему ремеслом – производством рисового вина саке. Сатирическое изображение скупости и жадности винокура Госодзи, расцвеченное яркими бытовыми деталями, напоминает ранние рассказы Акинари в жанре «повестей о современной жизни»
Перевод выполнен по «Рукописи пятого года эры Бунка» в списке Сэйсобон.
Седьмой рассказ сборника носит имя главного героя – силача Сутэиси, который по буддийскому обету продолбил туннель в скале, избавив путников от рискованного обходного пути над речным обрывом. Прототипом для него послужил человек, живший в первой половине XVIII в., так что можно сказать, что Акинари снова обратился к современности, как и в предыдущем рассказе «Улыбка мертвой головы».
Мы не знаем, откуда Акинари узнал о том, что на острове Кюсю, в скалистой местности Ябакэй над рекой Ямакунигава, буддийский монах Дзэнкай (?–1774) более тридцати лет трудился над созданием туннеля. Однако очевидно, что помимо письменных свидетельств, например в записках конфуцианского мыслителя Миуры Байэна «Листья, которые собрал Байэн» (
Сутэиси-мару и в какой-то мере вынашивавший планы мести Кодэндзи предвосхищают образ героя последнего и самого длинного рассказа сборника «Ханкай», который также внезапно проникается стремлением творить добро. Все эти герои воплощают идеал Акинари: искреннее и спонтанное «прямодушие»
«Могила Мияги» – это единственный рассказ сборника, в котором Уэда Акинари напрямую высказывается от первого лица, завершая повествование о деве веселья XII в. по имени Мияги, бросившейся в волны реки Кандзаки. Акинари вспоминает о том, как тридцатью годами ранее жил в той местности и посетил могилу. Сложенные тогда стихи он тоже включил в рассказ. Как указывает комментатор Накамура Юкихико, стихи о деве Мияги носят следы влияния «долгих песен» антологии «Манъёсю», посвященных легендарным красавицам. Это такие стихи, как «Песня, воспевающая юную деву Мама в Кацусике» (стих. 1807), или «Песня, сложенная при виде кургана юной девы Унаи» (стих. 1809).
Девы веселья, а проще говоря, женщины на одну ночь, которые скрашивали дорожные тяготы путешественников на постоялых дворах, часто становились героинями литературы в эпоху Эдо. Однако рассказы о подобных женщинах есть и в более ранние века. Один такой сюжет о деве Сиро из произведения неизвестного автора X в. «Ямато моногатари» упомянут у Акинари. «Могила Мияги» – это история о персонажах из XII в., рассказанная так, словно речь идет о несчастных пленницах веселых кварталов эпохи Эдо: здесь есть алчные сводни, обманщики и злодеи на государственных должностях. Но образ героини, Мияги, и ее возлюбленного создан под влиянием старинных повестей и стихов.
Имя Мияги не первый раз появляется в произведениях Акинари, так звали героиню его рассказа «Ночлег в камышах» из сборника «Луна в тумане». Сборник был напечатан в 1776 г., как раз тогда, когда писатель вернулся в Осаку из деревни Касима вблизи того места, где находится могила Мияги. Возможно, что имя героини рассказа «Ночлег в камышах», верной жены, ассоциировалось для Акинари со старинной легендой о девах веселья, которые бросились в воды реки Кандзаки, не желая продолжать свое постыдное ремесло. Есть и другая цепочка ассоциаций: «Ночлег в камышах» является адаптацией истории из китайского сборника Цюй Ю «Новые рассказы у горящего светильника», которую до Акинари пересказал на японский язык Асаи Рёи – у него героиня была до замужества куртизанкой по имени Миягино. Во всяком случае, для Акинари идеал женской любви, верности и самопожертвования был воплощен в имени Мияги.
В основе рассказа «Могила Мияги» легенда о пяти девушках из увеселительного заведения в порту Кандзаки, которые вняли проповеди вероучителя Хонэна, следовавшего в 1207 г. водным путем в ссылку на остров Сикоку, и бросились в море, уповая на милость Будды Амиды. Согласно легенде, люди достали тела несчастных и похоронили их, а вернувшийся в том же 1207 г. из ссылки Хонэн прочел о них заупокойные молитвы. Об этом существовали записи в хрониках близлежащего храма Нёрайин, но в 1520 г. храм был перенесен в другое место, и записи погибли, а память сохранялась. В 1692 г. был возведен памятный камень «Могила дев веселья» (Юдзёдзука) с пятью именами, среди них и Мияги. Этот памятник видел и Уэда Акинари, только его местонахождение сегодня, возможно, несколько отличается. Сейчас памятник находится в маленьком парке Умэгаэ в городе Амагасаки.
Помимо устной традиции, легенда о пяти куртизанках из Кандзаки передавалась и в письменных памятниках. Достоверно известно, что она была включена в путеводитель Акисато Рито «Иллюстрированный справочник достопримечательностей провинции Сэццу» (
Рассказ «Могила Мияги» переведен по тексту, составленному публикатором Накамурой Юкихико по авторской рукописи Акинари, хранящейся в библиотеке Тэнри, – «Свиток Тэнри»
Самый короткий рассказ в сборнике «Сказки весеннего дождя» мало похож на произведение повествовательного жанра, скорее это эссе о стихах антологии «Манъёсю». Автор задается вопросом о том, почему в четырех стихотворениях из антологии «Манъёсю» примерно одними и теми же словами говорится о журавлях, летящих кормиться на обнаженные отливом отмели. Акинари не относит это на счет поэтического приема аллюзии или использования устоявшихся формул, он видит в подобных повторах подтверждение своих идей о «прямодушных»
Вопрос о том, почему Акинари включил в сборник новелл этот короткий фрагмент, остается открытым. Очевидно, что тема его волновала: те же стихи, которые он обсуждает в «Славословии поэзии», он рассматривал в своих филологических работах, таких как «Золотая пыль» (
Перевод выполнен по авторской рукописи Уэды Акинари «Свиток Тэнри».
Заключительная новелла «Ханкай» занимает особое место в сборнике, как самая большая по объему и наиболее последовательно развивающая образ главного героя, разбойника по прозвищу Ханкай. Эта новелла созвучна с предыдущей новеллой «Сутэиси-мару», также названной по имени центрального героя. И Сутэиси, и Ханкай – простолюдины из глубинки, изображенные в начале как великаны, силачи, гуляки, охотники до вина, а в конце – как люди, пришедшие к нравственному мужанию. Оба проходят через насыщенную символическим значением ситуацию «разрыва с родным домом», оба обвиняются в убийстве, оба приходят к раскаянию самостоятельно и спонтанно. Ханкай становится праведным монахом, настоятелем храма в районе Митиноку – в тех местах, которые были родиной Сутэиси и которые он вынужденно покинул. Формальная перекличка между новеллами также важна для объединения их под одной обложкой. Например, мотив «волшебного полета» мы встречаем не только в новелле «Ханкай», но и в новелле «Одноглазый бог», в обоих случаях он связан с образом мифических существ тэнгу. Гора Дайсэн, откуда был унесен на острова Оки герой новеллы «Ханкай», считалась местом обитания тэнгу.
Если говорить об источниках сюжетных мотивов новеллы «Ханкай», то притча о монахе, который возвращает грабителю припрятанную монету, известна из средневековых буддийских рассказов. Акинари скорее всего основывался на их переработке в сборнике «Досуги у окна» (
Язык новеллы «Ханкай» необычен для японской литературы начала XIX в. Большинство жанров популярной прозы в то время имели четкое разделение (даже графическое) между репликами героев, максимально приближенными к разговорной речи своего времени (с вульгаризмами, диалектизмами и т. д.), и авторскими ремарками на письменном языке бунго, сложившемся к XIII в., а в XVIII в. уже оторванном от разговорной речи. В новелле «Ханкай» реплики героев представлены очень широко, однако они не похожи на стенограмму живой разговорной речи. И речь героев, и авторское повествование основаны на японской лексике, встречающейся как в древнейших памятниках письменности, так и в современном японском языке. Это наиболее устойчивый лексический слой языка. Уэда Акинари предложил свое решение насущной для того времени задачи выработки литературного языка, соответствующего потребностям эпохи.
Первая часть рассказа «Ханкай» традиционно публикуется по авторской рукописи Уэды Акинари, «Списку Томиока», а отсутствующая в «Списке Томиока» вторая часть – по авторской рукописи, хранящейся в библиотеке Тэнри.
Повесть родилась из «судебной хроники», что не редкость в литературе эпохи Эдо. Существование запрета на изображение современных событий в драме и прозе авторы привыкли обходить, перенося всем известные городские происшествия в прошлые века, – «Повесть Западных гор» заканчивается словами: «Люди говорят, что случилось это в Средние века».
В суде города Киото, проходившем в конце 1767 г., дело об убийстве крестьянином Ватанабэ Гэнтом его младшей сестры, имевшей тайную любовную связь с сыном деревенского старосты, рассматривалось как родительское наказание непокорного чада за прелюбодеяние. Многие современники оправдывали поступок брата, и не только ради торжества конфуцианской морали, но ради восстановления престижа самурайского кодекса чести. Крестьянин Гэнта убил сестру, запятнавшую честь рода, – стало быть, понятие чести усвоили даже простолюдины! По решению суда Гэнта после двухмесячного заключения был отпущен под поручительство деревни.
Сам Гэнта не считал себя простым крестьянином – он вел свою родословную от легендарного воина X в. Ватанабэ но Цуны, одного из четырех телохранителей полководца Минамото но Ёримицу. К этому же роду принадлежал и отец юноши, Ватанабэ Дандзи, но он был богаче и, как глава деревни, выше стоял на социальной лестнице. В «Повести Западных гор» это отражено в отношениях двоюродных братьев Омори Ситиро и Омори Хатиро.
Аятари увидел в «Инциденте Гэнта» историю несчастной любви, а также повод для восхваления самурайской доблести и чести, верности долгу. Своего главного героя, Ситиро, Аятари сделал потомком воина XIV в. Омори Хикосити, которого, по легенде, преследовал призрак поверженного полководца Кусуноки Масасигэ, стремившийся вернуть свой боевой меч. Эта легенда отражена в пьесе для театра кабуки, где истории возвращения семейного сокровища (символа чести рода) часто обрамляли сюжет. Подобное обрамление мы видим и в «Повести Западных гор»: Ситиро похищает из храма и возвращает в семью трофей своего предка, меч, и в соответствии с буддийским законом причинности следует возмездие – от этого меча погибает его сестра.
Конфликт долга
Важной для Аятари была дидактическая задача: дать пример хорошего литературного стиля, основанного на классических произведениях. Автор снабдил свою повесть междустрочным комментарием, в котором указано 15 источников заимствования образов и лексики, начиная с историко-мифологического свода «Кодзики» (712) и кончая стихотворной антологией
По-видимому, не случайно наибольшее количество авторских ссылок приходится на старейшие литературные памятники: стихотворную антологию «Манъёсю» (113 ссылок), хроники «Нихонги» (53 ссылки) и «Кодзики» (39 ссылок). Именно эти произведения пользовались особым авторитетом у филологов-японофилов. Легко проследить зависимость между предметом изображения и источниками заимствования. Если в первой главе повести, где рассказывается о возвращении самураем легендарного меча, больше всего заимствований из хроник «Кодзики» и «Нихонги», где немало сюжетов о мечах древних героев, то во второй главе, повествующей об истории любви Каэ и Усуми, возрастает число ссылок на стихи «Манъёсю» и на лексику любовного романа XI в. «Гэндзи моногатари». Там, где необходимо подчеркнуть изящество и утонченность внешнего проявления чувств героев (глава «Письма»), Аятари обращается к антологии «Кокинвакасю», ставшей образцом стилистического совершенства для поэтов последующих веков. По-видимому, такое явление, как авторский комментарий, характерно для периодов складывания национальных литературных языков Нового времени.
Книги из первого тиража «Повести Западных гор» (1768) дошли до наших дней, на них основано комментированное издание, по которому выполнен перевод (
…
…
…
…
…
…
…
«
…
…
…
«
См.:
Фильм японского кинорежиссера Мидзогути Кэндзи «Угэцу моногатари», сценарий которого основан на двух новеллах одноименного сборника Акинари, получил высшую награду на Венецианском кинофестивале 1953 г. и вызвал восторженные оценки европейской кинокритики. Это повысило статус японского кино и привлекло внимание к творчеству Уэды Акинари, сборник «Луна в тумане» вскоре был переведен на многие языки мира.
См.:
Это стихотворение Ямато Такэру из мифологического свода «Кодзики» (712) отобрано в качестве примера катаута в биографии Аятари, составленной современниками в 1790 г. См.: Кинсэй кидзин дэн Дзоку кинсэй кидзин дэн. (Биографии чудаков нашего времени. Продолжение биографий чудаков нашего времени / Сост. Бан Кокэй. Ред. Мунэмаса Исоо. Токио, 1972. С. 441–445).
Перевод на русский язык см.: Слово о живописи из Сада с горчичное зерно / Пер. и ком. Е. В. Завадской. М., 1969.
Альбом «Канъёсай гафу» был очень популярен и часто переиздавался. В настоящем издании публикуются избранные рисунки из этого альбома.
См., например, оцифрованный альбом Такэбэ Аятари «Сад картин господина Кэна»
Выставка работ Аятари проходила в токийском музее искусств Итабаси (Itabashi Art Museum), каталог см.: Такэбэ Рётай тэн. Соно сэйкацу. Ёитару ка, сомэтару ка (Выставка Такэбэ Рётай. Жизнеописание. То ли во сне, то ли наяву.) Токио, 2022. Предыдущая большая выставка картин Аятари проходила в его родном городе Хиросаки в 1936 г., каталог выставки был выпущен позже: «Канъёсай Аятари ибокусю» (Собрание картин и каллиграфии художника Канъёсай Аятари) / Ред. Нисимура Нангаку. Хиросаки, 1938.
Горный батат (ямаимо), или диоскорея японская, – это повседневный продукт на японском столе, но само название вызывает следующие коннотации: 1) пренебрежительное имя для самураев, чьи усадьбы в Эдо находились на взгорье Яманотэ; 2) насмешливое определение для живописи начинающих бундзинов, чьи изображения гор (яма) могли напоминать нагромождение бататовых клубней.
Указ. соч. С. 444.
Оба произведения считаются важным литературным наследием эпохи Эдо и вошли не только в полное собрание сочинений Такэбэ Аятари, но и в многотомные серии литературных памятников. См.:
См.:
Автобиографические «Заметки отважные и малодушные» (
Бан Кокэй не включил биографию друга, Уэды Акинари, в свой сборник «Кинсэй кидзин дэн
Текст работы «Выкашивая сорную траву»
«Тандай сёсин року», отр. 101.
Позже друзья Акинари забрали у настоятеля храма Сайфукудзи корзинку, чтобы опубликовать ее содержимое. Благодаря этому до нас дошли некоторые стихи и короткие произведения Акинари, не сохранившиеся в рукописном виде. Сборник, изданный в 1805 г. и переизданный с дополнениями в 1806 г., получил название «Цудзурабуми» – «Корзина рукописей».