Гомер описывает Скамандр как «поток широчайший, глубокопучинный»{23}, но эти пышные эпитеты он мог носить лишь на фоне других, совсем уж мелких рек Троады. Объективно говоря, особо «глубокопучинным» он никогда не был, потому что в нем, по сообщению того же Гомера, имелись броды{24}. Правда, Плиний Старший в I веке н.э. описывал Скамандр как судоходную реку{25}, но Шлиман называет это «злой шуткой» – в его время Скамандр был несудоходен даже зимой и даже для маленьких лодок – «из-за сильного течения и множества отмелей»{26}. Конечно, Шлимана отделяет от Плиния около двух тысяч лет, но великий археолог обращается к свидетельству современника Плиния, римского географа Помпония Мелы – тот говорит о Скамандре и Симоенте, «слава которых больше, чем они сами»{27}. Впрочем, количество воды в Скамандре очень сильно зависело от времени года. Ширина его русла в среднем течении во времена Шлимана достигала 150 метров, в низовьях снижалась до 30 метров{28} – этого, пожалуй, было бы вполне достаточно, чтобы считаться солидной рекой, по крайней мере по малоазийским и греческим меркам. Но вода заполняла русло только зимой и весной, а летом и осенью Скамандр превращался, по свидетельству Шлимана, «в очень тонкий и мелкий ручей», а то и в «лужи стоячей воды»{29}.

Как божество Скамандр тоже имел лишь местное значение и не мог тягаться с олимпийскими богами. В дни Троянской вой ны ему довелось сражаться с Гефестом, и он довольно быстро потерпел поражение. Вообще, Скамандр был, видимо, не слишком удачливым воином, потому что даже выйдя на бой против смертного Ахиллеса, он, сомневаясь в своих силах, сразу же стал звать на помощь брата{30}.

Каким воином был Симоент, неизвестно (в описанной Гомером битве богов он не успел или не захотел откликнуться на зов Скамандра), но известно, что он не без пользы предавался мирному труду: выращивал на своих берегах «амвросию»{31}. Это замечательное растение (которое, вероятно, не имело никакого отношения к знакомой нам вредоносной амброзии) широко использовалось богами в их хозяйстве – они кормили ею коней, а для себя готовили из нее напиток и благовония. Что же касается Скамандра, на его берегах росла флора попроще: Гомер упоминает тамариски, ивы, вязы, донник, кипер, ситовник… Кроме того, он был обилен рыбой, в том числе угрями{32}.

Реки эти несли в залив огромное количество наносов; кроме того, уровень окружающих Троаду морей понижался. В результате Троянский залив мелел, а южный берег его непрерывно и быстро сдвигался на север. 6 000 лет назад (в дни максимального подъема вод Геллеспонта), еще до основания города, залив вдавался в материк примерно на 17 километров, омывая Гиссарлыкский холм с трех сторон. Но когда всего лишь через тысячу лет на месте будущей Трои, по сведениям археологов, возникло первое поселение, оно стояло на берегу залива, воды которого омывали город только с севера, а по некоторым реконструкциям – с севера и с запада. Троянский залив был очень мелким и не пригодным для судоходства{33} – это давало возможность горожанам ловить рыбу и собирать моллюсков, практически не отходя от дома, и предохраняло город от нападения с моря. С запада к городу примыкала разветвленная болотистая дельта Скамандра, с северо-востока – менее разветвленная, но тоже болотистая дельта Симоента. Таким образом, город был прекрасно защищен уже одним своим положением на местности.

Ко времени Троянской вой ны береговая линия отодвинулась от города примерно на три километра. Залив изобиловал мелями и напоминал скорее болото, чем море. Симоент, который раньше впадал в один из языков залива, к северо-востоку от города, теперь подходил почти под стены Трои. У Гомера неоднократно описывается, как перед впадением в море «струи сливают свои Симоент со Скамандром»{34}, но лишь очень немногие исследователи допускают, что во дни Троянской вой ны такое слияние могло иметь место. На большинстве реконструкций показано, что Симоент, миновав Трою, впадал в залив с востока, а соединились две реки, вероятно, уже во времена Гомера, т. е. почти через полтысячелетия. Забегая вперед, отметим, что Гомер был прекрасным знатоком топографии Троады, но он описывал эту местность такой, какой он ее застал в VIII веке до н. э.

Сегодня залива, в который впадали эти реки, практически не существует – он превратился в часть Троянской равнины, – а Скамандр совсем обмелел, что и неудивительно: ведь его воды, как и воды его собратьев по равнине, отведены во множество ирригационных каналов.

На современных картах, равно как и на карте, составленной в середине XIX века под руководством Шлимана, кроме перечисленных нами рек, отмечен еще и «Старый» Скамандр, или «Палеоскамандр» (Калифатли-Асмак), идущий параллельно Скамандру, только восточнее – он протекает под Гиссарлыкским холмом, и сегодня в него впадает Дюмрек (Симоент).

Гидрологическая история Троянской равнины

Именно его Шлиман считал Скамандром времен Троянской войны{35}. Но великий археолог ошибался, и слово «старый» не должно вводить в заблуждение. Если это и старица, то старица не основного русла Скамандра, а одного из его второстепенных рукавов. Главная река и божество Троады, Скамандр, по крайней мере начиная с III тысячелетия до н.э., совпадал (хотя и очень приблизительно) с современным руслом реки Карамендерес. А Палеоскамандр во все дни существования Трои был и остался малозначимым ручейком или болотцем{36}. Отметим, что Плиний называет Старым Скамандром лишь небольшой участок русла, возникший после слияния Скамандра и Симоента{37}. А Страбон сообщает, что один из рукавов, образовавшихся после этого слияния, называется Стомалимной – «Болотным устьем»{38}.

Стоит подчеркнуть, что Скамандр в своем нижнем течении протекал и протекает по плоской равнине, разветвляясь на несколько рукавов, которые постоянно меняют свой путь. В отложениях, оставленных этой рекой, палеогеографы обнаружили следы десятков русел{39}, и вопрос, какое из них и есть Скамандр, не имеет особого смысла.

И, наконец, последняя протекающая по равнине речушка – нынешний ручей Бунарбаши – вероятно, не играла большой роли в жизни древних троянцев. Гомер вскользь упоминает имена нескольких местных рек, но под каким из этих имен скрывался Бунарбаши – неизвестно. Правда, одно время с ним отождествляли античный Симоент{40}, существовала даже версия, что Бунарбаши – это гомеровский Скамандр{41}. Но сегодня уже нет особых сомнений, что Симоент «Илиады» – это Дюмрек, а Скамандр – это Карамендерес.

Бунарбаши вместе с двумя своими более крупными собратьями всегда впадал в залив Скамандра. На карте Шлимана большая часть его вод, заключенных в канал, отведена на равнину возле залива Бесика (Бешик – Beşik Bay, на карте Шлимана «Bashika» или «Besika») – залива Эгейского моря, которое омывает Троаду с запада, но это был весьма короткий эпизод из жизни ручья. В наши дни, хотя он и отдает свои, и без того скудные, воды в несколько оросительных каналов, основное его русло впадает в Дарданеллы.

Залив Бесика за несколько тысячелетий тоже изменился до неузнаваемости. 6000 лет назад он на два километра глубже вдавался в материк{42}. Потом на границе залива и моря возник невысокий барьер и залив превратился в лагуну. Лагуна продолжала мелеть, и сегодня на ее месте простирается равнина Бесика. Впрочем, от древнего залива кое-что осталось: та его часть, которая находилась снаружи барьера, по-прежнему вдается в берег неглубокой подковой{43}. В истории Трои этот залив, возможно, сыграл огромную роль: есть предположение, что троянцы использовали его как гавань, а в дни великой вой ны именно здесь стояли ахейские корабли{44}.

Все реки Троянской равнины стекают вниз с горного массива, называемого Ида (современный Коджакатран). Гомер сообщает, что они «с идейских вершин изливаются в бурное море»{45} – так оно и есть по сегодняшний день. Массив этот тянется с северо-востока на юго-запад примерно от северного берега Эдремитского залива до полуострова Арктонесус (совр. Капу-Даг, иногда Кизик) и отделяет полуостров Бига, т.е. Троаду, от остальной Малой Азии. К северу от него лежит еще один небольшой «массив», скорее, скопление холмов, западная граница которого подходит близко к Трое. Исходя из современной терминологии, гордое слово «горы» к нему применить трудно, но, например, Страбон и его включал в состав Иды. Три западных «отрога» этих холмов образуют подобие буквы «Э», причем язычок ее подходит к самому городу с востока{46}. Отметим, что в переводе Г. А. Стратановского Страбон якобы употребляет применительно к этим холмам слова «большой горный хребет». Но в переводе Ф. Г. Мищенко, равно как и в английском переводе этого текста, равно как и в реальности, никакого «горного хребта» в непосредственной близости от Трои не наблюдается. Буквальный перевод этого места гласит «большой перешеек» между двумя долинами. Территория вокруг Гиссарлыкского холма поднимается над уровнем моря на 40–50 метров, на востоке – на 100 мет ров, образуя невысокое плато{47}.

Страбон утверждал, что Ида, имеющая многочисленные отроги, похожа на сколопендру{48}. Такая непрезентабельная внешность не помешала горе найти себе вполне достойного мужа – Ида была женой Скамандра и имела от него смертного сына. Правда, Аполлодор и Диодор Сицилийский[15], от которых мы знаем об этом браке, женой Скамандра называют некую нимфу Идею{49}, но комментаторы обычно считают, что Идея была нимфой горы Ида, т.е. в определенном смысле была собственно горой – в греческой мифологии боги и нимфы, связанные с древнейшими космо- и географическими объектами, сами этими же объектами и являлись. Например, богиня Гея была не «богиней Земли», а одухотворенной Землей, Уран – не богом неба, а непосредственно небом…[16]

Самая высокая вершина Иды имеет высоту 1770 метров. Сегодня она называется Каз-Даг, а в античной мифологии известна как Гаргар, или Гаргарская вершина. В дни Троянской вой ны на ней нередко сиживали боги, наблюдая за ходом боевых действий. Отметим, что и Гаргар, и сама Ида (собственно горный массив, а не холмы предгорий), вопреки расхожему мнению, которое возникает при чтении «Илиады», от Трои отстоят довольно далеко. От Гаргара до Гиссарлыкского холма по прямой – около 60 км.

Гомер называет Иду «обильной потоками» и «богатой ключами»{50}. Действительно, здесь берет начало множество рек и ручьев, в том числе и Скамандр. Но, для того, чтобы завершить обзор троянской географии, надо упомянуть противоречие, которое допускает Гомер, описывая истоки этой реки. В «Илиаде» он сначала перечисляет Скамандр среди рек, «что с идейских вершин изливаются в бурное море»{51}. Но потом не ожиданно сообщает, что истоком Скамандра являются два ключа, бьющие под самыми стенами Трои,– один горячий и один холодный{52}.

На противоречие это обратил внимание еще Страбон. Никаких сомнений в том, что Скамандр берет начало высоко в Идейских горах, у великого географа не было. Ссылаясь на Деметрия из Скепсиса, который, будучи местным жителем, прекрасно знал географию Троады, Страбон писал: «Одна из вершин Иды называется Котилом. Она расположена приблизительно на 120 стадий[17] выше Скепсиса; с нее текут Скамандр[18], Граник и Эсеп; две последние реки текут на север и к Пропонтиде, образуясь из соединения нескольких источников, тогда как Скамандр течет к западу только из одного источника. Все эти источники находятся поблизости друг от друга на пространстве в 20 стадий». Страбон также сообщает, что, вопреки Гомеру, никакого горячего источника в окрестностях Трои в его время не было. Не смея сомневаться в достоверности текста «Илиады», он предполагает, что «горячий источник, вероятно, иссяк»{53}. Что же касается холодного источника, Страбон подтверждает, что таковой существует (кстати, Шлиман обнаружил под холмом Гиссарлык, к северу и к западу от него, несколько родников, температуру некоторых из них он измерил и получил 14–15°C){54}. Но источники у стен Трои, сколько бы их ни было, не могут быть истоками реки, текущей с высокогорья. Для того чтобы разрешить возникшее в тексте Гомера противоречие, Страбон предлагает считать, что вода, «вытекая из Скамандра через подземный проход, снова выходит в этом месте на поверхность; или же вода этого источника только потому считается источником Скамандра, что она находится поблизости от него; таким образом, у одной и той же реки считается несколько источников»{55}. За неимением лучших объяснений авторы настоящей книги предлагают согласиться в этом вопросе с великим географом.

Отметим, что неожиданное вознесение Ганимеда из жителя заштатного малоазийского городка в фавориты царя богов не испортило юношу. Он и на Олимпе оставался патриотом Троады. Говорили, что в дни троянской вой ны он вступался за Трою перед Зевсом. К сожалению, его влияния хватило лишь на то, чтобы ненадолго отсрочить падение Илиона{96}.

Впрочем, рационалистически настроенные авторы утверждали, что Зевс не имел к юноше никакого отношения и что на самом деле Ганимед был похищен царем Танталом, правившим в Лидии{97}. Известно, что Ил действительно воевал с Танталом – к рассказу о военных свершениях основателя Трои мы еще вернемся. А пока что обратимся к тем дням, когда в Троаде был, наконец, основан город, которому посвящена наша книга.

Итак, ведомые коровой Ил – сын Троя, брат Ассарака и Ганимеда – и сто его спутников поднялись на холм, стоявший неподалеку от устья Геллеспонта. Аполлодор предлагает вторую версию обретения илионцами Палладия. Он пишет:

«Ил основал здесь город и, назвав его Илионом, взмолился Зевсу, чтобы тот явил ему некое знамение. На следующий день он увидел лежащий перед палаткой Палладий, который упал с неба. Этот Палладий величиной с три локтя, представлял собой фигуру, стоящую на сомкнутых ногах. В правой руке фигура держала копье, а в левой – прялку и веретено. Предание о Палладии сообщает следующее. Рассказывают, что Афина после ее рождения воспитывалась у Тритона[29], у которого была дочь Паллада. Так как обе они занимались воинскими упражнениями, они однажды вступили в состязание друг с другом. Когда Паллада собиралась нанести удар, Зевс, испугавшись за свою дочь, протянул перед ней Эгиду. Паллада с опаской стала ее разглядывать и в это время пала жертвой удара, нанесенного ей Афиной. Афина чрезвычайно огорчилась этим и изготовила статую, похожую на Палладу, и надела этой статуе на грудь ту самую Эгиду, которой она испугалась. Эту статую Афина поставила рядом со статуей Зевса и оказывала ей почитание»{98}.

Эгида, напугавшая воительницу, представляла собой нагрудник из козьей шкуры. Сам по себе он устрашающим не был, но боги порой прикрепляли на такой доспех декор, который должен был вызывать неодолимый ужас, – например, Афина украсила свою эгиду головой Медузы горгоны.

Таким образом, Палладий, украшенный эгидой, оказался на Олимпе, и сама богиня вой ны оказывала ему почитание. Но простоял он там недолго. Случилось так, что к нему прибегла некая богиня Электра[30]. Аполлодор пишет, что она сделала это, «подвергаясь насилию». Но женщине не подобало касаться этой святыни, к ней могли прибегать только девственницы, и разгневанный Зевс низверг оскверненный Палладий на землю. Случилось это, вероятно, в то самое время, когда Ил просил царя богов явить ему некое знамение – Палладий упал прямо на территорию нового города. «Ил воздвиг для Палладия храм и стал его почитать»{99}.

Афина Илионская. Монета Илиона, 180–170 гг. до н э. (Bellinger T94var)

Палладий был запретен не только для женщин, потерявших девственность, но и для мужчин. Сохранилась история о том, как в Илионе загорелся храм Афины и подоспевший Ил вынес из огня священную статую. Несмотря на всю праведность своих намерений, он ослеп, «ибо не дозволено мужчине видеть это изображение». Впрочем, все закончилось благополучно: «Впоследствии, когда божество смилостивилось над ним, он вновь обрел зрение»{100}.

Интересно, что позднее, в дни Троянской вой ны, Палладий был выкраден ахейскими воинами, и никто из них не пострадал от соприкосновения со святыней. И даже если принять версию Дионисия, что украденный Палладий был поддельным, встает вопрос, как тогда мог Эней вынести подлинный Палладий из горящего города и доставить его к берегам Тибра? Возможно, вредоносное действие Палладия на тех, кому не дóлжно было его касаться, ослабло с годами. Во всяком случае, римляне нимало не сомневались, что Палладий, хранившийся у них в храме Весты, – это подлинная троянская святыня. Овидий писал:

То ли потомок Адраста, то ль хитрый Улисс[31] вороватый,

То ль благочестный Эней образ богини унес.

Как бы то ни было, он обретается в Риме, хранимый

Вестой, которая все видит при вечном огне{101}.

Одновременно с Палладием Зевс, по сообщению Аполлодора, низверг на землю Илиона богиню обмана и помрачения рассудка по имени Ата (Ате). Зачем он это сделал, не объясняется. Из контекста создается впечатление, что злополучная Ата была повинна то ли в том, что Электра потеряла девственность, то ли в том, что она получила доступ к Палладию{102}. Но, скорее, осквернение Палладия и гнев Зевса против Аты случайно совпали во времени. По крайней мере Гомер утверждал, что низвержение Аты на землю было связано с хитростями, к которым прибегла Гера, чтобы обманом ускорить рождение Эврисфея и отсрочить рождение Геркала{103}.

Гомер не уточнил, куда именно упала Ата, но если верить Аполлодору, то на Гиссарлыкский холм, где спутники Ила занимались строительством нового города. Геракл был примерно на поколение моложе Ила, и в те дни, когда закладывались первые камни Илиона, герой мог как раз появиться на свет… Так или иначе, холм, на котором возник город, действительно был, по утверждению Аполлодора, посвящен богине Ате{104}. И если рассмотреть мифическую историю Илиона, особенно в период, предшествующий Троянской вой не, то надо признать, что богиня «помрачения ума» прочно обосновалась в этом городе и имела на его правителей сильное влияние.

Говоря об основании Илиона, надо иметь в виду, что Ил пришел на земли во-первых, не пустующие – они давно уже были освоены потомками Скамандра. Во-вторых, эти земли ему и так принадлежали по праву как сыну и наследнику Троя. Поэтому основание Илиона нельзя уподоблять основанию нового города-государства. Государство существовало и до Ила, он всего лишь перенес его столицу из предгорий на Троянскую равнину, ближе к проливу и к морю. Тем не менее с этих пор жители Троады стали различать «дарданцев», обитавших в предгорьях Иды и на самой горе, и «троянцев», живших в новой столице и ее окрестностях.

Дарданцы были, скорее, союзниками Трои, но союзниками, находившимися в большой зависимости от города. У них мог иметься свой правитель – Диодор сообщает, что после основания Илиона «Ассарак стал царем дарданов»{105}. В дни Троянской вой ны ими правил Анхиз – внук Ассарака. Но дарданцы были по преимуществу пастухами, они жили в стороне от торговых и тем более от морских путей. Естественно, что Илион – а он очень скоро превратился в крупный торговый и портовый город – автоматически стал для горцев если не столицей, то, во всяком случае, главным центром региона.

Троянцы и дарданцы были кровными родичами, их правители приходились друг другу двоюродными – четвероюродными братьями и иногда выступали единым фронтом против общих врагов. Таковых врагов было не слишком много (по крайней мере, по сведениям мифографов), но кое в каких вой нах троянцы эпохи Ила все же участвовали.

Сохранились косвенные сведения об одной или даже о нескольких войнах ранних троянцев с амазонками. Античные авторы размещали царства амазонок в разных местах ойкумены, но если говорить об эпохе, предшествовавшей Троянской вой не, то почти все сходятся на том, что тогдашние амазонки жили в Малой Азии, на равнине Фемискиры, в устье реки Термодонт (совр. Терме-Чай), впадавшей в Понт Аксинский (Черное море)[32]. Позднее, в дни осады Трои ахейцами, амазонки пришли на помощь осажденному городу. Но Приам рассказывал, что в юности ему довелось во Фригии выступать против амазонок вместе с дружественными Трое фригийцами – и значит, союз между женщинами-воительницами и Троей был заключен не раньше второй половины XIII века до н.э.{106}

Помимо амазонок, с которыми воевал (а потом подружился) Приам, в Троаде, если верить мифографам, побывали и другие племена воинственных женщин. От предшествующей эпохи на равнине перед городом сохранился курган некой Мирины. Гомер сообщает:

Есть перед городом Троей вдали на широкой равнине

Некий высокий курган, отовсюду легко обходимый.

Смертные люди курган тот высокий зовут Батиеей,

Вечноживущие боги – могилой проворной Мирины{107}.

Гомер не разъясняет, кто такая Мирина. Возможно, этот курган насыпали над своей павшей царицей амазонки из Ливии, которые, если верить Диодору, жили значительно раньше своих тезок с Термодонта. Они «свершили замечательные подвиги», в частности, завоевали Северную Африку (кроме Египта, то есть античную Ливию), Аравию, Сирию и, наконец, Малую Азию. Их царицу действительно звали Мирина. Пока Мирина укрепляла свои позиции в покорившейся ей Малой Азии, с европейского берега Геллеспонта в ее владения неожиданно вторгся фракиец Мопс. В битве полегла бóльшая часть амазонок, погибла и сама Мирина. Точных сведений о том, где произошло решающее сражение, Диодор не оставил. Но было это на западе Малой Азии, причем, скорее всего, на побережье, поскольку трудно предположить, чтобы Мирина, имевшая большую армию, позволила захватчикам без боя продвинуться в глубь страны. По всей вероятности, битва произошла на Троянской равнине, и в кургане, который с тех пор носил имя Мирины, действительно была погребена царица ливийских амазонок (авторы настоящей книги напоминают, что исходят из мифологических предпосылок; что же касается того, могли ли исторические выходцы из Ливии сражаться на берегах Геллеспонта за много поколений до Троянской вой ны,– этот вопрос выходит за рамки настоящей главы)… Участвовали ли в этой битве местные жители, а если да, то на чьей стороне,– об этом Диодор умалчивает{108}.

Чуть более достоверная информация сохранилась о других противниках древних троянцев. Геродот рассказал о том, что тевкры (напомним, что так называли обитателей Троады) «еще до Троянской вой ны переправились в Европу по Боспору, покорили всех фракийцев, дошли до Ионийского моря и на юге – до реки Пенея[33]»{109}. Существовала даже версия, что именно для этого похода были изобретены корабли{110}. О подобных походах пишут и другие авторы, например, Ликофрон. Кассандра в его поэме заявляет:

А дед мой, овладев равниной Фракии,

Страной эордов, галадрейцев[34] землями,

Пеней установил своей границею.

Надел ярмо на шею им, оковы он,

По силе – юный воин, лучше всех в роду{111}.

Правда, приписать своим предкам походы аж до самого Ионийского моря Кассандра не рискнула, но покорение Македонии она, во всяком случае, признала. Отметим, что Кассандра говорит о завоевательных походах «деда», но, вероятно, она употребляет это слово в широком смысле, имея в виду «пращура»,– древние комментаторы в один голос утверждают, что речь идет именно об Иле, который приходился пророчице прадедом{112}.

И наконец, расскажем о вой нах, которые Ил вел в Малой Азии со своими ближайшими соседями. Одним из этих соседей был знаменитый Тантал – тот самый, который позднее, в Аиде, страдал от голода и жажды, стоя по подбородок в воде среди отягощенных сочными плодами деревьев{113}. Но до того, как царь попал в такое малоприятное положение, он жил в Малой Азии, и жил очень неплохо. Столицей его обширных владений был город Сипил в Лидии{114}, в районе одноименной горы (ныне Spil Dağı, около турецкого города Измира); на северо-западе его земли занимали часть Идского хребта и граничили с Троадой{115}, на северо-востоке он владел Пафлагонией{116}.

Тантал был ближайшим соседом троянцев. Он пользовался исключительным расположением олимпийских богов, считался их другом и не раз принимал их у себя в гостях{117}. «Если олимпийцы чтили когда-нибудь смертного, это был Тантал»,– говорит Пиндар. Но Тантал не смог «переварить своего великого счастья»{118} и принялся совершать одно преступление за другим. Он похитил у богов нектар и амбросию, дающие бессмертие, для того чтобы угощать этими редкостными блюдами «сверстных себе застольников»{119}. Он «стал сообщать людям запретные тайны богов»{120}. Он участвовал в похищении золотой собаки – любимицы Зевса{121}. Однажды он пригласил к себе во дворец большую группу олимпийцев и, желая испытать их, зарезал своего сына Пелопса (Пелопа) и подал его мясо гостям. Боги отказались от трапезы – только Деметра в задумчивости съела плечо мальчика. Правда, все закончилось благополучно: ребенка оживили, плечо ему сделали новое, из слоновой кости{122}, но расположение олимпийцев было утрачено…

Надо думать, троянцы были не слишком довольны таким соседом, тем более что про Тантала поговаривали, будто именно он, а не Зевс стал любовником и похитителем Ганимеда. Историк III века н. э. Геродиан пишет о вой не между Илом и Танталом – «согласно одним – из-за границ, согласно другим – в связи с похищением Ганимеда». Он рассказывает о сражении у города Пессинунта (13 км к юго-востоку от совр. города Сиврихисара):

«…Вследствие того, что битва длилась долго без чьего-либо перевеса, с обеих сторон пало порядочно людей… 〈…〉 Там, говорят, исчез и похищенный Ганимед, когда брат и любовник тащили его в разные стороны; так как тело его исчезло, то происшествие с юношей стало предметом мифа о божественном вмешательстве и о похищении Зевсом»{123}.

Отметим, что, согласно «Хронике» Евсевия-Иеронима, вой на из-за Ганимеда началась в 1358 году до н. э., т. е. еще в правление Троя, и за юношу вступился не брат, а отец. Так или иначе, Тантал потерпел поражение.

В итоге, по словам Диодора, «став ненавистным богам, Тантал был изгнан из Пафлагонии Илом, сыном Троя»{124}. Впрочем, троянский царь не стал добивать своего противника, даже сохранил за ним какие-то земли и столицу{125}. Историк I века до н.э. Николай Дамасский сообщает, что после поражения Тантал собрался покинуть родину и переселиться на Пелопоннес, «но из-за своего преклонного возраста остался в Лидии»{126}. Погиб Тантал от молнии Зевса, который для пущей надежности обрушил на поверженного царя гору Сипил{127}. Его могилу на Сипиле во II или III веке видел и счел «достойной осмотра» греческий географ Павсаний. А вот Пелопсу, сыну Тантала, остаться в Малой Азии не пришлось – по сообщению того же Павсания, он вынужден был бежать, «когда Ил, царь фригийцев, двинувшись на него походом, прогнал его»{128}. Беглец обосновался в Греции, на полуострове, который вскоре получил имя Пелопоннес (буквально «остров Пелопса»). Внуки Пелопса, Агамемнон и Менелай, отомстили за деда, возглавив поход греков на Трою; а позднее под осажденную Трою, по велению оракула, были привезены и кости самого Пелопса.

Ко времени правления Тантала относится сообщение о землетрясениях на западе Малой Азии, которые затронули и Трою. Страбон, рассказывая о катаклизмах в этом регионе, пишет, что «одни из них происходили в древности в Лидии и Ионии в царствование Тантала и поглотили не только селения, но и разрушили гору Сипил; из болот там возникли озера, а Трою затопило волнами»{129}. Впрочем, в троянском цикле мифов следы этого наводнения не сохранились.

Ил женился на Эвридике, дочери некоего Адраста. У них родился сын Лаомедонт, будущий наследник Ила и отец Приама. Лаомедонт прославился многими деяниями, которые подробно описаны древними авторами. Поэтому ему, его сыну Приаму и всем событиям, произошедшим от конца правления Ила до начала Троянской вой ны (т. е. XIII веку до н. э.), мы посвятим отдельную главу.

Ил был похоронен на Троянской равнине, неподалеку от города. Сохранялся могильный холм очень долго – о нем писал Страбон на рубеже эр{130}.

Троя-I. Лепная керамика

Все это многообразие продуктов готовилось на домашних очагах – на вертелах и в трехногих керамических сосудах, которые ставились в огонь. Гончарный круг в Трое-I еще не был известен, керамику лепили вручную. Форм ее великое множество – археологи одной только экспедиции Блегена обнаружили сосуды почти 60 видов.

Это были сосуды для приготовления пищи, для ее хранения и переноски, для еды и для питья – миски, чаши, кувшины, блюда и множество форм, которым нет названия в современных языках. Они стояли на одной широкой ножке или на нескольких тонких, или же просто на донце. У них были самые разные горлышки, носики, ручки… Встречались некрасивые сосуды грубой лепки, но попадались и тонкие изящные изделия. Некоторые чаши были вытесаны из камня… Сам Блеген считает, что видов посуды было гораздо больше – просто не все сохранившиеся черепки удалось сложить в осмысленные фрагменты.

При этом, как ни странно, все творческие силы мастеров уходили на развитие формы. Что же касается красок – разноцветных сосудов ранние троянцы почти не знали. Посуда их могла быть черной, серой, оливково-зеленой, коричневой, желто-коричневой, кирпично-красной – но, как правило, монохромной. Мода на цвета, как и на формы сосудов менялась – так под конец Трои-I была популярна черная посуда; в это же время появилась первая майолика – обычно зеленая, хотя иногда и она бывала черной. Большинство керамических изделий имело гладкую поверхность без всякого декора. И даже если керамист решал явить миру свои таланты рисовальщика, результат, как правило, оказывался очень скромным. Подавляющее большинство раннетроянских орнаментов – простенькие геометрические узоры (часто свастики), выполненные насечками вокруг ободка сосуда с внутренней стороны. Иногда насечки заполнялись белой краской. Иногда насечек не было, а поверхность сосуда расписывалась еще более незатейливым белым узором: сочетаниями параллельных линий – вертикальных, горизонтальных и наклонных. Встречались и сосуды, декорированные кусочками и полосками глины, желобками, углублениями. Эти налепы, как и насечки, могли образовывать подобие человеческих лиц или фигур. Но в целом жители Трои-I еще не сложились как художники{174}.

Самих себя ранние троянцы украшали еще более скупо, чем свою посуду. Золотых украшений в первом слое города археологи не обнаружили (хотя это, конечно, не значит, что их не было совсем). Здесь были найдены простенькие бусины из камня, небольшие каменные амулеты с дырочками для ношения на шнурке, продырявленные собачьи зубы для той же цели, ожерелье из птичьих косточек… Многочисленные булавки из кости и меди, вероятно, служившие для скрепления одежды, тоже не блистали декором. Но множество пряслиц и грузики для ткацкого станка свидетельствуют о том, что троянки умели и любили ткать, и значит, одежда их должна была отличаться определенным разнообразием и изяществом. Возможно, они окрашивали ткани пурпуром, потому что содержащие пурпур моллюски-иглянки водились на побережье вокруг Трои. Правда, получение пурпура и окраска им тканей – это сложный процесс. Свежедобытый из иглянок пигмент имеет белый или светло-желтый цвет, и не так-то просто догадаться, что он будет меняться с течением времени. Высыхая на солнце, он становится желто-зеленым, потом пурпурным или фиолетовым, в зависимости от вида иглянки, от времени года и от интенсивности солнечного освещения. Неизвестно, сколько времени понадобилось троянцам, чтобы постигнуть все эти тонкости{175}.

Из других ремесел троянцам были известны обработка кости и камнерезное дело – впрочем, этим занятиям все человечество предавалось издревле. В Трое-I были найдены многочисленные костяные булавки и шила, костяные ножи из коровьих ребер, кремневые ножи, кремневые наконечники стрел и копий, каменные изделия, совмещавшие молот и топор на одной рукоятке, долота.

А вот с медью и с бронзой, хотя этот период и считается ранним бронзовым веком, в те годы дела обстояли еще очень неважно – археологи почти не находят в Трое-I металлических изделий. Впрочем, это не означает, что их не было, – просто металл представлял такую ценность, что изделия из меди, бронзы, свинца (не говоря уже о серебре и золоте), даже и поломанные, не выбрасывались с мусором. Они сохранялись для починки или переплавки, а во время пожара или вражеского нашествия по-возможности уносились с собой. Археологи не нашли в Трое-I ни бронзового оружия, ни ножей, но нашли косвенные свидетельства, что и то и другое имелось: керамическую форму для отливки ножей или наконечников копий и несколько точильных камней. Причем форма для отливки предусматривала, что изделие будет иметь продольное ребро, придающее ему дополнительную жесткость. Такая форма не могла выйти из рук начинающего самоучки – в ней чувствовалась определенная школа.

Те немногие металлические предметы, которые все-таки найдены в Трое-I, изготовлены в основном из меди, почти без добавок – полноценной бронзы здесь еще знали. Бронза – это сплав меди: чаще всего с оловом, но иногда и с некоторыми другими элементами. Медные рудники неподалеку от Трои имелись, а оловянных не было. Как показал физико-химический анализ находок, импортом олова или бронзы троянцы в это время не занимались. Мышьяковистой бронзы – меди, в которую специально добавлялся мышьяк,– троянцы тоже еще не знали. Они использовали так называемую «мышьяковистую» медь, в которой мышьяк содержится лишь постольку, поскольку он содержится в медной руде{176}.

Отметим, что в эту эпоху в Анатолии добыча меди уже была значимой отраслью экономики. В северной части центрально-анатолийского плато известен так называемый «рудник Козлу», где в начале III тысячелетия до н.э. добывали сульфидную медную руду. Следы разрушенных выработок достигают 300 метров в длину и около 45 метров в глубину. Здесь же существовало поселение горняков и металлургов. Найденный археологами слиток сырой меди имеет 40 сантиметров в диаметре. Радиоуглеродный анализ деревянных крепежных конструкций показал, что они были построены около 2800 года до н.э., т.е. время активной работы рудника совпадает со временем существования Трои-I{177}. Однако ни изделий, ни сырья, происходящих из этого крупнейшего по тем временам центра металлодобычи, у обитателей Первого города не найдено.

Троя-I просуществовала более трехсот лет. За это время жители несколько раз перестраивали городскую стену, слегка расширяя территорию. Вокруг города стал формироваться посад. Развивалась морская торговля{178}. Но эти тенденции в полной мере проявились уже в период Троя-II.

Троя II

Троя-I погибла в огне страшного пожара – некоторые исследователи связывают его с возможным нашествием лувийцев. Но, вообще говоря, пожары в ту эпоху были делом обычным, и для того, чтобы город сгорел дотла, лувийцы были совсем не обязательны. Так или иначе, известно, что примерно в те годы (или, возможно, раньше) на территории Троады появились лувийцы, что город по неведомой сегодня причине сгорел, и что он немедленно был отстроен людьми той же самой культуры, какая существовала в нем до того. Впрочем, как мы уже говорили, культура лувийцев была почти неотличима от культуры местных протофракийцев. Во всяком случае, в возрожденной Трое все осталось примерно так же, как до пожара, только лучше{179}.

Сгорел не весь город – к этому времени возле крепости уже начинал формироваться так называемый Нижний город, расположенный под холмом, – здесь таких сильных разрушений не произошло. Но цитадель выгорела полностью, дома рассыпались, и погорельцы разровняли территорию. На более чем четырехметровом культурном слое Трои-I они воздвигли новый Верхний город. В поперечнике он достигал 100–110 мет ров. Вокруг города тянулась оборонительная стена; ее трехметровый каменный цоколь был четырех метров толщиной у земли и около 2,7 метра по верху, на нем возвышалась такой же высоты стена из сырцового кирпича и бревен. Вся эта конструкция была оштукатурена снизу доверху. Местами стену укрепляли небольшие башни.

Троя-II. Реконструкция. Вид с юго-востока

Нижний город, или посад, окружал цитадель со всех сторон, кроме северной; он был защищен от врагов двойной деревянной стеной с земляной забутовкой. Стена эта, естественно, до сегодняшнего дня не дошла, но археологи обнаружили на ее месте так называемую «негативную» архитектуру: вырубленные в известняковой породе ров и ямы для фундамента и столбов этого укрепления{180}.

С учетом посада площадь Трои достигала 90 000 кв. метров{181}. Для тех времен это был огромный город – достаточно представить, что такую же площадь имеет круг с диаметром 340 метров. Правда, Троя не являлась правильным кругом – «обрезанная» с севера, она была вытянута на юго-запад. В городе в это время обитало около 3 000 человек.

Мы уже рассказывали о том, как можно приблизительно определить численность населения древнего города, исходя из его площади. Для Трои-II это будет 3 300 жителей. Но есть и другой метод: археологи изучили окрестности Гиссарлыка и выяснили, что в период Троя-II под посевы было использовано около 4 700 акров земли. Известно, что один акр может прокормить 0,6 едока, и значит, население города не могло превышать 2 820 человек. Правда, этот метод не учитывает возможный экспорт и импорт зерна. Среднее арифметическое двух результатов (достаточно схожих, что лишний раз свидетельствует об их близости к истине) дает население примерно в 3 000 человек{182}. Большая часть их проживала в Нижнем городе.

Этот район Трои был обнаружен археологами сравнительно недавно – ни Шлиман, ни экспедиция Блегена о нем еще достоверно не знали. Правда, Шлиман догадывался о возможном существовании Нижнего города. Он нашел вне цитадели остатки одного или двух зданий и черепки, совпадавшие по стилю с черепками Трои-I{183}. Блеген подозревал, что по крайней мере Троя-VI должна была иметь посад, но раскопки в нем не проводил{184}.

В эллинистическую и римскую эпоху территория посада была застроена новыми зданиями, и исследовавшие их археологи не были уверены, что под ними лежат жилые кварталы Трои бронзового века. Сегодня далеко не весь Нижний город раскопан, но здесь проводились масштабные исследования с помощью магнитометра, поэтому дома окружающего Трою посада уже нанесены на карту{185}.

С юга (с легким уклоном на восток) и с юго-запада из посада в Верхний город вели ворота. Юго-западные ворота предварялись мощеным пандусом, ширина его была 7,5 метра – здесь могли бы без труда разъехаться несколько повозок, но есть мнение, что для повозок он был слишком крут: при длине 21 метр он обеспечивал подъем на пятиметровую высоту.

На юге холм гораздо более полого спускался на равнину, и, казалось бы, основная транспортная артерия города должна была пролегать здесь. Но перед южными воротами мощеного пандуса нет. Тем не менее именно они через некоторое время стали единственными (не считая узких «калиток»), а юго-западные ворота после первого большого пожара, разразившегося в Трое-II, были заблокированы построенным рядом с ними домом.

Троя-II. Пандус юго-западных ворот

И те и другие ворота были двойными и находились в широких каменных коридорах, перекрытых плоской крышей. Но для того чтобы попасть в главные «правительственные» здания и в огромный «царский» мегарон, надо было войти в «крепость внутри крепости», окруженную еще одной стеной – правда, толщиной всего лишь около метра. Здесь уже появились архитектурные излишества и претензии на уют – изнутри вдоль стены тянулась крытая колоннада. В резиденции стояло не меньше пяти зданий мегаронного типа, и среди них – знаменитый мегарон IIA.

Этот дворец достигал 35 или 40 метров в длину – точные его размеры неизвестны, потому что Шлиман, прорезав холм траншеей, разрушил северо-западную часть здания. Во всяком случае, на берегах Эгейского моря это был крупнейший дворец эпохи (по крайней мере из найденных на сегодняшний день). Основная зала имела длину не меньше 16 метров, ширину – чуть больше 10 метров. Никаких следов колонн не сохранилось, но размеры залы дают основание предположить, что потолок поддерживали какие-то подпорки. Не исключено, что здесь имелось нечто вроде второго этажа или галереи. В центре сохранились остатки круглого очага диаметром около четырех метров. Перед залой находилась прихожая – крытый портик длиной около 10 метров. В глубине дома, возможно, имелись еще несколько небольших комнат – но это лишь предположение. Стационарной «мебели» из камней, подобной той, какую археологи находили в домах Трои-I, во дворце не было, и это наводит на мысль, что к этому времени троянцы уже изобрели переносную деревянную мебель.

Дворец был уничтожен пожаром (не тем, который положил конец Трое-II, а более ранним), но слово «уничтожен» в данном случае не вполне корректно – часть сырцовых кирпичей, из которых он был возведен, в огне обожглись. Поэтому до сегодняшнего дня сохранился не только каменный фундамент дворца, но и участки его стен, включая штукатурку. Естественно, что все это было перекрыто культурными слоями последующих эпох. Но после того, как археологи расчистили дворец, встал вопрос о том, что кирпичная кладка царского дворца III тысячелетия встречается не так часто и ее надо сохранить. И в 1991 году во дворце был устроен еще один пожар, на этот раз искусственный: через четыре с половиной тысячи лет археологи снова подожгли его, чтобы повторно укрепить кладку и сохранить остатки здания для будущих поколений.

Троя-II. Цитадель

После того как дворец сгорел, неподалеку от него было возведено второе здание, поменьше,– его исследовал Шлиман, назвавший его домом «городского старейшины или царя»{186}. Именно этот дом и перекрыл юго-западные ворота с их помпезным пандусом. Непонятно, почему правителю надо было селиться в таком неподходящем месте и перегораживать людям вход. Впрочем, эти ворота так или иначе были предназначены лишь для пешеходов, и последние не слишком пострадали: в западной стене для них была сделана узенькая калитка. В Трое к тому времени вообще наблюдается некоторая скученность. После пожара цитадель была довольно бессистемно застроена множеством домов меньшего размера, чем раньше.

Возможно, это говорит о росте населения. Во всяком случае, хотя дома горожан и даже их правителей и стали меньше, жили троянцы в эту эпоху сытно и богато. Ни в один из периодов своего существования, ни до, ни после, Троя не знала такой роскоши, как в эпоху Трои-II.

Троя-II. Реконструкция

Здания возводятся той же конструкции, из тех же материалов, что и в Трое-I, но теперь они не прижимаются друг к другу, а стоят параллельно, выходя фасадами на юго-восток. У них массивные фундаменты и толстые крепкие стены. Появляются многокомнатные дома. В полах сохранилось множество углублений, в которых когда-то стояли сосуды, прежде всего огромные пифосы, наполненные съестными припасами; они достигали полутора метров в высоту. Количество углублений, равно как и количество самих найденных пифосов (один только Шлиман обнаружил их в этом слое более 600{187}), говорят о том, что от голода троянцы явно не страдали. Впрочем, некоторые пифосы могли служить и для хранения воды.

Воду троянцы, несмотря на то что рядом с городом протекали реки, использовали родниковую. К западу от стен цитадели была вырублена длинная и глубокая пещера, внутри которой организовали водосборник. Вероятно, какое-то подобие пещеры или трещины в скале здесь имелось от природы, но ее расширили и превратили в просторный подземный коридор длиной более ста метров. Вода, тремя рукавами стекавшая по стенкам этого сооружения, отводилась в главный бассейн, откуда ее и набирали. Радиоуглеродные исследования показали, что этот водосборник был сделан в начале III тысячелетия{188}, т.е. еще жителями Трои-I. Но теперь и пещера, и вход в нее находились внутри палисада и были недоступны врагам. Забегая вперед, отметим, что мощности этого водосборника не хватало, и троянцы, по мере роста города, постоянно изыскивали новые способы водоснабжения. Они выкапывали колодцы; соорудили под стенами «Северного бастиона» (он был построен уже во времена Трои-VI, иногда его называют северо-восточным) нечто вроде искусственной цистерны для сбора грунтовой воды. В 1999 году археологи ко всему прочему обнаружили у стен Трои четыре бассейна, которые напоминают описанные Гомером водоемы для стирки,– правда, согласно Гомеру, их было только два. В римское время к городу был подведен акведук, которые доставлял воду с юга, с предгорий Иды{189}.

Впрочем, жители Трои-II пили не только воду. Вокруг города давно уже расстилались виноградники. Леса, которые когда-то подступали к Гиссарлыку, были расчищены и превращены в поля и пастбища. Лишь кое-где виднелись отдельные деревья и участки леса{190}. На полях росли примерно те же самые культуры, что и раньше, состав стада тоже принципиальных изменений не претерпел. Но этого и не требовалось – на протяжении всего раннего бронзового века троянцы питались вполне прилично. Их хорошие зубы и отсутствие следов анемии в костях вызывают удивление антропологов. Хотя надо отметить, что у младенцев ученые находят признаки недостаточного питания{191}: возможно, у троянок почему-то плохо обстояло дело с грудным молоком или же они были не слишком заботливыми матерями. Но подросших детей они кормили хорошо.

Троя-II. Керамика

Ели троянцы теперь уже из несколько иной посуды. В домах еще попадалась грубая лепная керамика, но ее постепенно заменяли изделия, изготовленные на гончарном круге. Форм керамики меньше не стало – экспедиция Блегена насчитала их около 65. Очень популярны были большие плоские блюда, покрытые слоем красной краски,– их было найдено так много, что Шлиман предполагал, что они использовались для украшения стен. Очень много найдено и узких кубков с двумя ручками, похожих на стилизованное сердце. Большие кувшины и фляги часто украшались лепными изображениями человеческих лиц. Но в целом, несмотря на появление гончарного круга, керамику Трои-II не назовешь изящной. Она остается в основном массивной и однотонной, и даже украшающие ее лица имеют суровое выражение. Блеген пишет: «Трудно удержаться от заключения, что жившие в этот период истории троянцы были суровым и мрачным народом, не любившим веселья и ярких красок»{192}.

Троя-II. Терракотовый сосуд с совиной головой

Троя-II. Керамический сосуд в форме ежа

Гончарный круг троянцы изобрели не сами – он был заимствован ими из Киликии{193}, области на юго-востоке Малой Азии. В Трое появилась и привозная керамика. Для того чтобы понять, какую керамику троянцы изготавливали сами, а какую импортировали, ученые провели физико-химический анализ огромного количества черепков. Структуру «теста» изучали под поляризационным микроскопом, химический состав глины выясняли с помощью рентгено-флюоресцентного и нейтронно-активационного анализа. И, наконец, для некоторого количества черепков с помощью масс-спектрометра определили изотопный состав входящих в состав глины элементов: неодима, стронция и свинца. В результате для каждого сосуда удалось выяснить, какая именно глина пошла на его изготовление. Причем определили не только страну происхождения, но и конкретное место. Так, для Троады ученые смогли различить керамику, сделанную из глин, взятых в долине Скамандра и в долине Симоента. Ну и, конечно, были определены гончарные центры на островах Эгейского моря и на побережье Греции, из которых в Трою привозили «импортную» керамику.

До появления этих методов археологи, как правило, определяли происхождение сосудов «на глазок», по стилю и художественным особенностям. Но оказалось, что керамисты, в том числе и троянские, были склонны копировать понравившуюся им посуду: некоторые изделия, которые раньше считались «импортными», были сделаны из местного сырья{194}.

Троянские мастера занимались и изготовлением орудий из меди и бронзы. В слоях Трои-II были найдены медные наконечники для стрел и дротиков, род бое вых топориков в виде долота, разнообразные ножи (однолезвийные; двулезвийные; с изогнутым крючкообразным кончиком), зубила, буры, проколки, гвозди… Были найдены и формы для отливки некоторых из этих вещей. Троянские мастера еще довольно часто использовали мышьяковистую медь, но около половины медно-бронзовых изделий Трои-II уже отлиты из качественной бронзы.

Анализ металла, прежде всего его изотопного состава, позволяет выяснить, где была добыта руда, из которой его выплавили. Например, происхождение меди и олова часто определяют по изотопному составу примесей свинца, которые в них содержатся. В некоторых бронзах Трои-II изотопы свинца происходят из месторождений, сформировавшихся в эпоху докембрия. Таких древних месторождений возрастом от 700 до 900 миллионов лет нет ни в Малой Азии, ни в бассейне Эгейского моря, ни даже вообще в Восточной Европе. Зато они есть на Алтае, в северо-западной Индии и, возможно, в Афганистане. И значит, часть сырья поступала оттуда. Причем не только олово, которого в Троаде нет, но и медь, потому что и чисто медные изделия Трои-II иногда содержат докембрийский свинец. Соответственно, и троянские бронзы различаются: олово в них всегда импортное, а медь может быть как местной, так и привозной. В пользу именно афганского происхождения части троянских металлов говорит тот факт, что в Трое-II был найден топор из лазурита. Лазурит, кроме Афганистана, встречается лишь в Забайкалье, в Индокитае и в Америке. Поскольку торговые связи троянцев с жителями Забайкалья (не говоря уже об Индокитае) очень маловероятны, остается только предположить, что с Афганистаном они так или иначе торговали, и значит, часть олова могла происходить оттуда.

Найденные в Трое этого периода бронзовые изделия содержали олово, добытое не только в Центральной Азии, но и на юго-востоке Малой Азии. Возможно, его привозили еще и со Среднего Дуная, из Богемии… Кроме того, троянцы импортировали (хотя и в малых количествах) готовые изделия из бронзы. Серебро и свинец троянцы добывали сами, а если что-то и покупали, то у ближайших соседей – эти металлы в основном происходят из рудников Троады и берегов Эгейского моря{195}. Золота в Малой Азии всегда хватало своего (недаром именно здесь, причем неподалеку от Троады, жил легендарный царь Мидас, который превращал в золото все, к чему бы он ни прикоснулся). Были золотые рудники и в Троаде. Но жители Трои-II этим не удовлетворялись и закупали золото и золотые изделия, привезенные в том числе с Кубани и Кавказа{196}.

Приморская Троянская культура – «Maritime Troy culture»

Никогда, ни до, ни после, троянцы не имели таких обширных и дальних торговых связей, как в эпоху Трои-II. Это кажется невероятным: кораблестроение делало свои первые шаги, верховой езды люди не знали, а повозки имели цельные колеса и были слишком тяжелы для лошадей – в них запрягали быков. Эти неуклюжие повозки, влекомые медлительными животными, неспешно двигались по горам, лесам и степям, где еще только появлялись первые подобия грунтовых дорог{197}. Вьючных лошадей – по крайней мере в Малой Азии – тоже еще не знали. Географических карт не существовало. Дипломатические союзы заключались лишь между ближайшими соседями, и купец, удалившийся от родных мест, оказывался среди чужих племен, от самоуправства которых его не защищали ни мораль, ни религия. Ведь даже через тысячу с лишним лет, во времена, воспетые Гомером, нападение на чужеземца не было преступлением (если только он не приходился нападающему ксеном[45]), а пиратство считалось вполне почтенным занятием. Торговля носила меновой характер, первым деньгам суждено было появиться не раньше, чем через полтора тысячелетия, и даже стандартных золотых слитков, помеченных купеческими печатями, – прообразов будущих монет – еще не существовало. С начала и до конца пути купец должен был везти за собой товары, меняя их друг на друга, но никогда не путешествуя налегке. Единственным, что могло как-то облегчить его труд, был обмен товаров на драгоценные металлы – они были в ходу по всей ойкумене и, за отсутствием денег, металлические стержни, слитки и просто лом взвешивали на весах.

И все же люди торговали, и Троя-II оказалась одним из центров мировой торговли. Сюда стекались товары из Сицилии, Центральной Италии, материковой и островной Греции, Подунавья, Приднестровья, Кубани, Кавказа, Месопотамии, Ирана, Афганистана, Финикии, Кипра, Египта и, конечно, от соседей из Малой Азии и Фракии… Найденный здесь янтарь говорит о том, что какие-то товары могли доходить до Троады даже с далеких берегов Балтийского моря{198}.

Самые обширные связи существовали у троянцев с ближайшими соседями – жителями множества небольших городов и селений, разбросанных по берегам Геллеспонта, Эгейского моря и Пропонтиды. Эти люди, принимавшие у себя купцов со всей ойкумены и сами развозившие товары по соседям, постоянно общавшиеся и торговавшие друг с другом, жили очень сходно. Помимо торговли, все они занимались земледелием, животноводством и рыбным промыслом, выращивали примерно одни и те же растения, делали похожую керамику… В конце XX века археологи, окончательно убедившиеся в сходстве этих прибрежных жителей, решили объединить их под знаменем одной археологической культуры, которая получила название «Maritime Troy culture». Maritime буквально переводится как морской, приморский, прибрежный или береговой. Насколько известно авторам настоящей книги, в русскоязычной археологической литературе этот термин применительно к троянцам и их соседям еще не прижился, и мы самовольно перевели «maritime» как «приморская»{199}.

Приморская Троянская культура охватывает первые три периода существования Трои – с начала III тысячелетия по 2200 год до н. э. (по хронологии Корфмана). Географически к ней относят: оба берега Дарданелл; все побережье Мраморного моря; северные (включая полуостров Халкидики), восточные и западные берега Эгейского моря; острова, лежащие между всеми указанными берегами (кроме большей части острова Эвбея). На юге Малой Азии границами этой культуры были остров Хиос и лежащий напротив него берег; на юге материковой Греции – полуостров Пелион. Люди, которых относят к Приморской Троянской культуре, жили на береговой полосе, простиравшейся примерно на 50–70 километров от моря, и лишь в материковой Греции эта культура ограничивалась узкой полоской в 10–20 километров.

Троя лежала в самом центре этого региона. И, главное, она контролировала важнейший морской торговый путь, который проходил по Геллеспонту. В какой-то мере это был силовой контроль. Корфман пишет «Разграничить морскую торговлю и пиратство трудно для любого периода. Я не слишком ошибусь, если опишу Трою как пиратскую крепость, которая контролировала проливы…»{200} Но, помимо морского разбоя, у троянцев было еще одно, значительно более безопасное, средство обогащения – в этом вопросе о них позаботилась сама природа, обеспечившая устье Геллеспонта исключительно удачными ветрами и течениями{201}.

Как известно, в Дарданеллах существует поверхностное течение, направленное в сторону Эгейского моря. Оно имеет среднюю скорость чуть меньше трех километров в час, на участках, где пролив сужается,– около пяти, а при попутном северо-восточном ветре может превышать 9 километров в час{202}. Поэтому направлявшиеся вверх по Геллеспонту корабли, которым предстояло преодолевать не только силу ускоренного ветром течения, но и силу самого ветра, зачастую застревали у Эгейского входа в пролив в ожидании подходящей погоды. Ходить против ветра мореходы еще не умели…

Навигационный сезон у мореходов Эгейского моря длился с весны до осени. И с весны до ранней осени с северо-востока, почти строго вдоль Геллеспонта, до шестидесяти дней в сезон дул сильный ветер. Иногда он не стихал по семь дней подряд{203}. Средняя скорость его составляла 16,2 километра в час. Не случайно Гомер называл Трою «открытый ветрам Илион»{204}. Корфман, много лет работавший в самой Трое и в ее окрестностях, писал: «Из личного опыта во время раскопок на мысу, к северу от залива Бесика, мы можем подтвердить, что северо-восточный ветер летом дует почти непрерывно, становясь время от времени почти непереносимым. Ветер обычно начинается в полдень и продолжается до захода солнца… С раскопа мы можем видеть, как маленькие современные моторные лодочки, идущие с Бозджаадá[46] в Чанаккале, в пролив,– ищут прикрытия в безопасных водах залива Бесика или продолжают свой путь на север, прижимаясь с подветренной стороны к мысу и к крутому берегу Сигейской гряды, где они защищены от ветра и течений»{205}.

Троянцам не надо было патрулировать пролив и вступать в бои с контрабандистами – торговцы сами высаживались у входа в Геллеспонт в ожидании попутного ветра и шли в город на поклон. Ведь им еще долгое время предстояло пользоваться гостеприимством горожан, полагаться на их миролюбие, а в случае чего – и на их защиту, покупать у них продукты, пополнять запасы пресной воды, обмениваться, пока суть да дело, товарами с другими застрявшими здесь же купцами… Впрочем, место, где купцы застревают, очень быстро становится и местом, куда купцы приезжают специально. Троя стала оплотом не только морской, но и сухопутной торговли.

Еще плачевнее, чем в Геллеспонте, для мореходов обстояли дела в Босфоре, ведь он значительно ýже Геллеспонта. Здесь поверхностное течение даже в безветренную погоду может достигать 9 километров в час. Все это наводило некоторых ученых на мысль, что Босфор был вообще не проходим для судов до VII века до н.э. и дальше него мореходы из Эгейского моря не ходили{206}. Сегодня известно, что активное освоение берегов Аксинского Понта греками началось уже в VIII веке до н. э. Но отдельные суда, безусловно, могли преодолеть Босфор значительно раньше.

Мифы повествуют об аргонавтах, которые отправились на 50-весельном корабле «Арго» из Эгейского моря к берегам Колхиды еще в XIII веке до н.э. и прошли этот путь без особых навигационных проблем. Возможно, доверять в этом вопросе мифу было бы опрометчиво, но в XX веке реконструкторы под руководством Тима Северина[47] построили даже не пятидесяти-, а всего лишь двадцативесельный корабль и повторили путь аргонавтов, пройдя на веслах и под парусом из греческого Волоса (древнего Иолка) до Грузии – естественно, преодолев Черноморские проливы. И если в Дарданеллах новым аргонавтам повезло и пролив они прошли с попутным ветром, то в 30-километровом Босфоре пришлось грести – тем не менее пролив был пройден за два ходовых дня. Конечно, для мореплавателей из Приморской Троянской культуры XIII век, в котором жили аргонавты и на который ориентировался Северин, был далеким прогрессивным будущим человечества. Но ведь севериновский «Арго» не имел в своей конструкции ничего такого, что не могли бы иметь мореплаватели III тысячелетия, да и отнюдь не все гребцы Северина были профессионалами{207}.

Таким образом, гребной корабль даже раннего бронзового века мог преодолеть течения как Геллеспонта, так и Босфора. Были, вероятно, причины – но экономические, а не навигационные,– которые сдерживали продвижение купцов на восток. Возможно, что содержать большую команду гребцов было невыгодно. Действительно, Аксинский Понт в ту эпоху еще не был (по крайней мере массово) освоен торговцами из Эгейского бассейна, а Приморская Троянская культура на северо-востоке не выходила за пределы Пропонтиды[48].

Что же касается Геллеспонта, здесь существовала активная навигация, но купцам приходилось надолго задерживаться у берегов Троады, ожидая попутного ветра. Именно этим Корфман и объясняет невероятное богатство города в эпоху развития морской торговли.

Главная, а возможно и единственная гавань, в которой ждали погоды купеческие корабли, по-видимому, находилась в заливе Бесика, примерно в 7 километрах к юго-западу от города. Идея о том, что по крайней мере ахейские корабли в дни Троянской войны стояли в заливе Бесика, была еще в 1912 году высказана Альфредом Брюкнером, но в те времена ее нельзя было уверенно аргументировать. Однако мысль эта продолжала будоражить умы и высказывалась учеными неоднократно. В конце XX века эта гипотеза была подробно обоснована Корфманом{208}.

Античные авторы, а с их легкой руки и ученые Нового времени, долгое время считали, что гавань Илиона находилась к северо-западу от города. Предполагалось, что именно там стояла флотилия Агамемнона. Естественно было думать, что там же, вблизи городских стен, в мирное время стояли и корабли самих троянцев. Но, как мы уже говорили в первой главе, Троянский залив был слишком мелким для судоходства{209}. Корфман отдельно отмечает, что он не всегда был доступен для судов, идущих из Эгейского моря, из-за ветров и сильного течения. Здесь не было источников пресной воды (кроме грязных илистых вод дельты), здесь было огромное количество комаров…{210}

Существовало мнение, что гавань могла находиться в одной из небольших бухточек, которыми Троянский залив когда-то вдавался в восточный берег Сигейского кряжа{211} (сегодня они превратились в равнины Еникёй, Кесик и Кумтепе). Укрываясь в этих бухтах, суда могли через Троянский залив выходить в Геллеспонт. Но палеогеографы выяснили, что ко времени основания города ни одна из этих бухточек не могла быть судоходной, более того, некоторые из них уже превращались в сушу. Бухта Еникёй высохла еще до основания Трои, бухта Кесик – в течение III тысячелетия{212}.

Высказывалось предположение, что узкий искусственный проход, прорезающий Сигейский кряж чуть южнее широты Трои, мог соединять Эгейское море и бухту Кесик, врезанную в кряж со стороны Троянского залива, и что в этой бухте могли укрываться суда, подходившие к Троаде из Эгейского моря. Но, помимо того, что бухта Кесик не была судоходна сама по себе, выяснилось, что проход, соединявший ее с морем, никогда не был заполнен водой и использовался людьми как пешая тропа{213}.

Единственным местом в окрестностях Трои, которое действительно подходило для длительной корабельной стоянки, Корфман считает залив Бесика – тот самый, где ему довелось наблюдать современные моторные лодки, укрывающиеся от северо-восточного ветра. Тем более что в древности этот залив, во-первых, сильнее вдавался в сушу, а во-вторых, отделялся от моря отмелью, имевшей узкий проход внутрь. В этой лагуне суда были прекрасно защищены от волн и ветров. Мощное течение, вырывающееся из устья Геллеспонта, направляется к острову Тенедос (турецкий Бозджаадá), который расположен в 10 километрах к юго-западу от залива, а сам залив, равно как и подходы к нему, остаются в стороне от потока, и корабли, заходя сюда, не встречают препятствий. На берегу здесь имелись (и по сей день имеются) источники пресной воды, пологий песчаный берег позволял вытаскивать суда на сушу, как это было принято в эпоху бронзы… Залив Бесика, с точки зрения Корфмана,– единственное в окрестностях Трои место, где была возможна стоянка кораблей; к северу от него Сигейский кряж до самого мыса круто обрывается в море{214}. С Корфманом соглашаются и многие его коллеги{215}.

В районе залива Бесика экспедиция Тюбингенского университета нашла некрополь (правда, относящийся лишь к слою Трои-VIi{216}). Но другие находки указывают, что эта местность была населена еще со времен Трои-I. Рядом с заливом уже тогда существовало поселение (сегодня археологи зовут его Бесика-тепе), дома в котором были похожи на дома троянцев. Вообще в том районе жизнь издревле была достаточно интенсивной{217}.

Текст «Илиады», подробно описывающий, как ахейцы и троянцы передвигались по Троянской равнине от кораблей к стенам Трои и обратно, пересекая Скамандр, тоже хорошо согласуется с тем, что корабли стояли в заливе Бесика. Слабым местом этой гипотезы является то, что в заливе и его окрестностях не найдены следы самих кораблей{218} – например, там нет каменных якорей, которым полагалось бы время от времени теряться в акватории древнего порта{219}. Кроме того, профессор Ильхан Каян, руководивший геодезическими исследованиями в бухте Бесика, считает, что в период поздней бронзы отмель, отделявшая лагуну от моря, была уже слишком велика, а лагуна слишком мала для естественной гавани{220}. С этим можно поспорить, потому что даже в наши дни, когда лагуна давно уже превратилась в равнину, суда все еще находят пристанище в бухте Бесика. Так или иначе, сегодня идея Корфмана является лишь гипотезой, с которой не все согласны. Но авторов настоящей книги его доводы (вкупе с изучением палеоархеологических карт и чтением «Илиады») убедили в том, что троянская гавань, по крайней мере в бронзовом веке, находилась именно в заливе Бесика{221}.

Золото Трои

Троянцы очень неплохо наживались на торговле. Свидетельством тому стали богатейшие клады[49], найденные Шлиманом в Трое-II. Всего великий археолог обнаружил здесь 19 кладов, содержащих изделия из драгоценных металлов и камней. В них входило около 10 000 предметов (если учитывать и мелочи, вроде отдельных бусин).

Троя-II. Клад A. Золотая серьга

Самым знаменитым стал первый найденный им клад, получивший на звание «сокровище Приама», или «клад А». Правда, как выяснилось позднее, к Приаму – царю, правившему Троей в дни ахейского нашествия и погибшему в последний день войны, этот клад отношения иметь не мог, он попал в землю примерно за тысячу лет до него и относился, вероятно, к слою Троя-II.

Шлиман обнаружил сокровища под стеной возле западных ворот, в нескольких метрах от «дома городского старейшины». Здесь, в большой серебряной вазе и рядом с ней, лежало 8 830 предметов из золота, электрона, серебра и бронзы. Конечно, такое огромное количество предметов было найдено лишь благодаря тому, что низки бус, из которых состояли ожерелья, рассыпались, и каждая бусина учитывалась отдельно. Но богатство клада при всех условиях поражало воображение. В него входили сосуды из драгоценных металлов, две богатейшие «диадемы с подвесками», многочисленные серьги, височные кольца, браслеты, гривны, бусы… Были там и бронзовая сковорода, и котел, и наконечники копий…

Бóльшая из диадем состояла из двойной золотой цепи, к которой были подвешены девяносто одинарных цепочек, украшенных бесчисленными чешуйками листового золота. 74 центральные цепочки струились по голове или высокому головному убору и обрамляли лоб. Боковые цепочки – по восемь справа и слева – были длиннее и падали на плечи. Их нижние концы были декорированы листовыми подвесками. Всего на это ювелирное изделие, украшавшее когда-то знатную троянку, пошло более 16 000 золотых деталей. Поскольку все детали крепились между собой с помощью золота, диадема, в отличие от бус, не рассыпалась на части и сохранилась примерно в том виде, в каком ее носили четыре с половиной тысячи лет назад. Фотография Софии Шлиман в диадеме, серьгах, подвесках и ожерельях «Елены Троянской» стала, наверное, самым знаменитым портретом XIX века. О том, что эти сокровища не могли принадлежать Елене, Шлиман узнал лишь под конец жизни. Впрочем, ни научной, ни художественной их ценности это не умаляет.

София Шлиман в троянском уборе

Сам Шлиман так описывал обстоятельства этой (а заодно и предыдущей) находки:

«Поскольку я нашел все эти вещи вместе в форме прямоугольной массы или запакованные одно в другое, кажется несомненным, что они были помещены на городскую стену в деревянном ящике. Это предположение, судя по всему, подтверждается тем фактом, что рядом с этими вещами я нашел медный ключ. Таким образом, возможно, что кто-то запаковал сокровища в ящик и унес их; у него даже не было времени вынуть ключ; когда он достиг стены, рука врага или огонь захватили его, и он был вынужден бросить ящик, который немедленно был покрыт пеплом и камнями от соседнего дома на высоту 5 футов.

Возможно, предметы, найденные за несколько дней до того в комнате в доме старейшины, рядом с местом, где было обнаружено сокровище, принадлежали этому несчастному человеку. Этими предметами были шлем и серебряная ваза с чашей из электра. 〈…〉

На толстом слое щебня, который покрывал сокровище, строители нового города поставили уже упомянутую крепостную стену, состоявшую из больших обтесанных и необтесанных камней и земли. Эта стена простиралась на 3¹/₄ фута внутрь поверхности холма.

То, что сокровище было запаковано в момент величайшей опасности, судя по всему, доказывает, помимо всего прочего, содержимое большой серебряной вазы, которое состояло почти из 9 тысяч золотых предметов… Человек, пытавшийся спасти сокровище, к счастью, достаточно сохранил присутствие духа, чтобы поставить серебряную вазу с драгоценными предметами в ней стоймя в ящике, так что ничто не могло выпасть, и все сохранилось целым и невредимым».

В написанном позднее примечании к этому тексту Шлиман сообщает, что при дальнейших раскопках он всего лишь в нескольких ярдах от места прежней находки обнаружил «еще четыре сокровища, которые со всей очевидностью должны были упасть с верхнего этажа дома городского старейшины». Теперь он выдвинул предположение, что и с «кладом Приама» могло произойти то же самое{222}. Всего же в «доме городского старейшины» и непосредственно рядом с ним Шлиман нашел 9 кладов из 19.

Среди многочисленных кладов, найденных Шлиманом в Трое, вторым по значимости считается клад L. В него, помимо множества мелочей, входили несколько уникальных вещей. Прежде всего, это четыре каменных топора-молота – элегантных, тщательно отшлифованных, покрытых красивой резьбой. Они сделаны из полудрагоценных поделочных камней: два – из нефритоида, один – из жадеитита и один – из лазурита. Этот последний и навел археологов на мысль, что троянцы получали товары из Афганистана. На двух топорах сохранились едва заметные следы позолоты.

Троя-II (?). Клад L. Каменные топоры-молоты

Кроме того, в состав этого клада входило множество изделий из горного хрусталя. Это шесть набалдашников, которые когда-то, возможно, украшали парадную мебель, рукояти мечей или жезлов, и более сорока «линз». Назначение этих небольших плоско-выпуклых прозрачных пластин до сих пор остается загадкой. Большинство из них круглые, но есть и овальные, а одна даже – с заостренными концами. Диаметр линз в основном составляет около 2,5 сантиметров, но есть и более крупные. Не исключено, что они попросту украшали, например, бронзовый пояс. Существует предположение, что они могли служить фишками в какой-то неведомой игре. Но две из них, самые крупные, настолько прозрачны и так хорошо увеличивают мелкие предметы, что их вполне могли использовать в качестве увеличительных стекол, например, в ювелирной работе. К этому же кладу относятся янтарные бусины.

Относительно подлинности кладов Шлимана и относительно их датировки среди ученых существовали серьезные разногласия, разрешить которые было нелегко прежде всего потому, что значительная часть сокровищ считалась утерянной в дни Второй мировой вой ны. Ученые обсуждали находки Шлимана, знакомясь со многими из них лишь по фотографиям. Высказывались мнения, что Шлиман был мистификатором и что некоторые из предметов были изготовлены по его заказу или куплены у антикваров. В лучшем случае утверждали, что Шлиман сам комплектовал «клады» из своих же троянских находок, чтобы представить их наиболее эффектным образом.

Надо сказать, что для таких разговоров определенные основания имелись. Шлимана действительно ловили на подтасовке фактов. Так, в своей книге «Илион» он трогательно описывает ту помощь, которую его жена София оказала ему в рискованном деле извлечения «клада Приама» из-под земли:

«Это требовало огромных усилий и было сопряжено с большим риском, поскольку крепостная стена, под которой мне пришлось копать, каждый момент грозила рухнуть на меня. Однако вид стольких предметов, каждый из которых имел безмерную ценность для археологии, сделал меня бесстрашным, я и не думал ни о какой опасности. Но я не смог бы достать сокровище без помощи моей дорогой жены, которая стояла рядом со мной, готовая сложить вещи, которые я вырубал, в свою шаль и унести их»{223}.

Однако недоброжелатели доказали, что в день, который в дневниках Шлимана значится днем находки клада, Софии вообще не было не только на Гиссарлыке, но и в Турции, и в конце концов Шлиман сам сознался в этой лжи. Желание Шлимана, чтобы жена разделила с ним его лавры, можно понять, но доверие к его писаниям упало. Еще сильнее подорвало его репутацию то, что он, несмотря на договоренность с турецким правительством, тайно вывез сокровища за пределы страны. Правда, после того как турецкий суд постановил взыскать с него сумму ущерба, Шлиман добровольно заплатил в пять раз больше и тем самым восстановил свою репутацию в глазах властей. Но научное сообщество не могло относиться к нему с доверием{224}. Не говоря уже о том, что Шлиман в своей работе пренебрегал элементарными правилами ведения раскопок, которые в те годы были еще очень и очень необременительными.

Тем не менее, несмотря на эти и многие другие прегрешения против науки и закона, исследования, проведенные в конце XX века, доказали, что Шлиман, во всяком случае, не был фальсификатором. Восстановлению его доброго имени способствовало то, что через полвека после пропажи значительной части его коллекций из занятой советскими войсками Германии, более 670 исчезнувших предметов обнаружились в России (среди них – «украшения Елены», топоры, изделия из горного хрусталя и многое другое)[50]. Старые и новые коллекции были внимательнейшим образом исследованы. Сегодня подлинность практически всех кладов Шлимана уже не вызывает сомнений у научного сообщества. Небрежность при фиксировании материала он, безусловно, допускал, кое в чем он ошибался, поэтому структура кладов и их датировки были пересмотрены. Но правка оказалась не слишком радикальной и для неспециалистов, пожалуй, не представляет особого интереса.

Сегодня считается, что кладов было не 19, а 21. Слово «клад» в его строгом археологическом значении применимо не ко всем из них. Тем не менее в их отношении это слово с соответствующей латинской буквой давно прижилось и используется специалистами. По поводу некоторых кладов до сих пор существуют предположения, что они могли относиться не к Трое-II, а к другим слоям, вплоть до Трои-VI[51]. Но крупнейший эксперт по троянским находкам д. и. н. М. Ю. Трейстер считает, что все найденные Шлиманом «клады», кроме двух, принадлежат слою Троя-II. И лишь две малозначительные на общем фоне находки относит к Трое-VI: это небольшая золотая бляха (клад H-b) и пять бронзовых изделий – топоров и серпов (клад P){225}.

Роскошные золотые украшения, судя по тому, в каких местах они лежали, были для жителей Трои-II предметами повседневного обихода. Например, Блеген рассказывает о 189 золотых бусинах 15 видов, найденных рядом с остатками ткацкого станка. Скорее всего, это был браслет ткачихи. Конечно, ткать могла и богатая женщина – у Гомера даже царицы не брезгуют такого рода работой. Но дом, в котором найдены эти бусы, принадлежал не царице – Блеген называет его «типичным». Однако его скромная хозяйка, ткавшая, судя по тяжелым грузикам, грубую ткань, работала, навесив на себя количество золота, какое не всякая царица надевает на пир. Блеген пишет: «Воображение сразу же рисует такую картинку: на ткацком станке работает женщина, свой браслет, чтобы он не мешал ей во время работы, она повесила на какой-нибудь выступ на станке; внезапно она слышит, что начался пожар, и, забыв о браслете, в ужасе бежит спасать свою жизнь. Или же браслет мог зацепиться за какую-то деталь станка, шнурок, на котором были нанизаны бусины, мог лопнуть, а бусины раскатиться по всему полу. Нет сомнения, что подобные сцены имели место»{226}.

Многие из украшений и драгоценных сосудов, найденных в Трое-II, сделаны местными мастерами. Об этом говорит, во-первых, то, что эти вещи часто выполнены из местного золота и серебра. Во-вторых, в составе кладов Шлимана было довольно много ювелирных заготовок – полуфабрикатов, кусков золотой проволоки, золотых стержней с насечками. И, наконец, там встречаются золотые слитки и наборы поломанных и смятых изделий, которые, вероятно, хранились как сырье. Да и увеличительные линзы вряд ли могли использоваться кем-то, кроме ювелиров{227}.

Троя-II была крупным ремесленным центром. Ее жители не только принимали и кормили у себя заезжих купцов, но и сбывали им свой товар, а может, и сами отправлялись в торговые экспедиции. Кроме ювелирных изделий, они могли предложить покупателям, например, ткани и одежду. Огромное количество пряслиц и остатки ткацких станков, найденные во втором слое, говорят о том, что троянские женщины очень много пряли и ткали. Керамика, напоминающая ту, что изготавливали в Трое, встречается в Центральной Анатолии, Киликии, Сирии, на островах Эгейского моря, в материковой Греции и даже на территории Болгарии. Блеген считает, что троянцы, помимо всего прочего, могли торговать скотом и лесом. Например, на близлежащих Кикладских островах леса практически не было, однако должны же были кикладцы строить из чего-то свои корабли и крыши домов. А троянская Ида и ее предгорья были покрыты прекрасными дубовыми лесами{228}.

Короче говоря, Троя-II процветала. Но этому процветанию пришел неожиданный и до сих пор не вполне понятный археологам конец. В середине XXIV века страшный пожар выжег город дотла. Именно в пепелищах этого пожара и была найдена большая часть «золота Шлимана».

Троя-III

Традиции Трои-III полностью продолжают традиции предыдущего города. Это значит, что Троада не была захвачена чужеземцами, ее жители не были ни вырезаны, ни уведены в рабство. Если даже городу и довелось пережить вражеский набег, он был отбит без невосполнимых людских потерь. Впрочем, археологи вообще не нашли в развалинах Трои-II следов военных действий – ни наконечников стрел, ни человеческих останков со следами ранений.

Троянцы очень быстро восстановили свой город примерно в том же виде, в каком он существовал до пожара. Но Троя-III никогда даже близко не смогла приблизиться к Трое-II по уровню значимости, благосостояния и роскоши. Как мы уже говорили, здесь не было найдено ни одного драгоценного предмета. Но дело не только в ценностях – такое впечатление, что здесь вообще ничего не происходило. Сюда стали реже наведываться купцы. Сократился импорт. Исчезли мастерские, изготавливавшие предметы роскоши.

Археологи говорят о третьем городе вскользь. В популярных книгах его часто объединяют в одну главу с двумя последующими слоями. На образовательном сайте «Троя» университета Цинциннати первому, второму и шестому городу посвящены подробные фильмы-видеореконструкции, а третий город не удостоился даже отдельной картинки или чертежа – его план объединили с планами Трои-IV и – V. Правда, третий период был недолгим – всего 140 лет по хронологии Корфмана. Но ведь и Троя-II просуществовала лишь 260 лет, а о ней есть что сказать, и ей посвящены тысячи страниц и в специальной, и в популярной литературе.

Авторам настоящей книги стало даже как-то обидно за людей, проживших всю свою единственную жизнь в период, о котором сегодня отзываются как о «безвременье», об одной из неинтересных и маловажных прослоек между блистательной Троей шлимановских кладов и «священным» Илионом Гомера. Но увы, мы не смогли найти о Трое-III особо значимой информации. В забвение Трои-III (равно как и – IV и – V) внес немалый вклад Шлиман, который разорил их слои, прорываясь к своей «Трое Приама» и уничтожая все, что лежало выше. К счастью, подлинный слой приамовской Трои он разрушил в меньшей степени, потому что цитадель этого времени заметно выходила за пределы раннего города, и значительная часть Трои-VI, равно как и более поздних слоев, уцелели – они оказались вне раскопов Шлимана. Но Троя-III пострадала очень сильно… Тем не менее кое-что о ней все-таки известно.

Археологи относят жителей Трои-III все к той же «Приморской троянской культуре», хотя культура эта и пришла в упадок. Причины упадка называются разные. Есть мнение, что во всем виновато изменение климата: примерно в эти годы в Малой Азии и на Ближнем Востоке он стал значительно суше. Самих троянцев это не коснулось, но множество людей, живших восточнее, сдвинулись с места в поисках лучших земель, и в окрестностях города появились неспокойные соседи{229}.

На появление воинственных соседей указывает, в частности, изменившийся рацион троянцев. Их стада коров и быков резко сократились, а вот свиней они стали выращивать значительно больше, чем раньше.

Этому существует простое объяснение: коров нельзя пасти в городе или рядом с воротами, им нужен простор, и в случае вражеского набега коровы могут очень быстро поменять хозяина. Даже если предположить, что стадо будет вовремя укрыто в городе, возникнет проблема фуража, и коров придется пустить на мясо. А утраченное поголовье восстанавливается медленно, ведь корова обычно рожает только одного теленка. Что же касается свиней, то с ними не бывает особых проблем, даже если шайки разбойников рыскают по окрестностям. Свиноферму можно держать у самых стен города, прокормить свиней проще – они, в отличие от коров, могут есть любые отходы. А если уж пришлось пустить их на мясо, достаточно оставить в живых двух-трех свиноматок, чтобы поголовье мгновенно восстановилось – ведь свинья может дважды в год рожать по десять и больше поросят.

Поэтому, когда жители Трои-III поменяли коров на свиней, исследователи сочли это одним из свидетельств того, что в окрестностях города стало небезопасно{230}. Отметим, что в эти годы троянцы гораздо чаще и успешнее охотились, прежде всего на ланей – возможно, не все они оказались любителями свинины{231}.

Показательно и исчезновение собак. В Трое их и раньше было немного – впрочем, собаки в те годы чаще охраняли стада, чем развлекали хозяев, и не удивительно, что в стенах города собачьих костей найдено мало. Но все-таки они были: собака могла увязаться в город за пастухом, хозяин мог взять заболевшую собаку домой… Однако в слоях Трои-III собачьих костей нет совсем{232}. Вероятно, количество стад резко сократилось, и нужда в собаках отпала.

Троянцы в этот период стали массово селиться в цитадели, под защитой более мощных стен: маленькие дома тесно лепятся здесь один к другому. Нижний город Трои-III пришел в некоторое запустение. Несмотря на царившую в крепости тесноту, стены ее почти не перестраивались и площадь цитадели не увеличивалась{233}. Единственная архитектурная роскошь, которую позволяли себе некоторые троянцы, – они возводили дома полностью из камня или же чередовали слои камня и кирпича. Но делали это не потому, что камня стало добываться больше, а потому, что его скопилось довольно много в руинах предшествующих периодов. Даже крепостная стена в это время становится чисто каменной, без кирпичной надстройки.

Троя-III. Цитадель

Несмотря на то что троянцы стали жить хуже (а может быть, именно благодаря этому), у них наметился некоторый сдвиг в религиозной жизни. Экспедиция Блегена нашла в Трое-III 20 фигурок божков – почти все они вырезаны из мрамора. Такого рода божки встречались и в более ранних слоях, но теперь к ним добавились еще две сравнительно крупные фигуры из известняка: одна высотой 35 сантиметров и вторая – 45 сантиметров. Если же учесть, что у второй фигуры отсутствовала голова, то с головой божок и вовсе мог достигать, по мнению Блегена, 65 сантиметров в высоту. Такая фигура не могла быть амулетом, ей более подобало место в храме или по крайней мере у домашнего алтаря{234}. Однако явных следов культовых зданий в Трое-III не найдено. Впрочем, в раскопанном сравнительно недавно мегароне археологи обнаружили глиняный пьедестал, который, возможно, служил алтарем{235}.

Троя-III. Керамика

Троянцы увлеклись самодеятельной лепкой: у них появляются очень грубо вылепленные из глины фигурки животных – вероятно, домашних. Сделаны они настолько небрежно, что не всегда можно понять, кто именно имеется в виду. Назначение этих фигурок тоже не понятно, но такого рода «творения» довольно часто встречались в ту эпоху и по всей Анатолии, и по берегам Эгейского моря{236}. В целом же с искусством в Трое-III дела обстояли неважно. Ювелирное дело заглохло. Гончарное дело понемногу развивалось, но без прорывов. Правда, посуда по-прежнему остается очень разнообразной, появляется все больше сосудов с лепными изображениями человеческих лиц. Блеген даже утверждает, что троянские мастера научились передавать индивидуальность изображаемого человека{237}. Возможно, так оно и есть, и все же эти вазы с торчащими из них носами и глазами-шариками трудно назвать высоким искусством.

Троя-III Керамика

Примерно в 2200 году жизнь в городе прекращается. И эта же дата считается концом Приморской троянской культуры. Культура эта базировалась на торговле, а торговля в регионе явно сошла на нет. Похоже, что те самые пришельцы, из-за которых троянцам пришлось перейти на свинину, стали препятствием и для купеческих экспедиций.

Что случилось с самим городом и его жителями – неизвестно. Археологи в руинах Трои-III отследили один сгоревший дом; не исключено, что их было больше, но весь город во всяком случае не сгорел. Блеген пишет, что «все дома в крепости были разрушены и новый город вырос на их развалинах»{238}. Это наводит на мысль о взятии и разрушении города врагами. Но следов битвы за Трою не сохранилось. А главное – совсем недавно, в 2014 году, были опубликованы результаты радиоуглеродного анализа множества взятых в Трое образцов, и это позволило пересмотреть некоторые даты. Самым интересным оказался вывод о том, что после конца Трои-III город довольно долго – от ста до двухсот лет – был необитаем{239}. Естественно, что за такое время лишенные ухода глинобитные дома разрушились естественным образом. Возможно, люди сами ушли из города, жить в котором стало трудно и небезопасно. Поэтому конец Трои-III остается не вполне ясным, – ясно лишь, что к этому приложили руку беспокойные соседи, набегов которых опасались троянцы. Так или иначе, жители надолго покинули Трою.

Троя-IV и Троя-V.Анатолийская культура Трои

В конце III тысячелетия на Гиссарлыке вновь возникает город. Цитадель его стала значительно больше, а план абсолютно не совпадает с планом Трои-III: если раньше при восстановительных работах строители в какой-то мере ориентировались на прежнюю планировку, то теперь город строился «с нуля». Старые дома и даже фундаменты оказались полностью скрыты под слоем мусора, не были заметны на поверхности, и новые улицы прокладывались без их учета{240}.

Люди, пришедшие в Трою после векового перерыва, не были иноземцами. В чем-то они продолжали старые троянские традиции, но теперь их быт все больше напоминает быт внутренних районов Анатолии. Они вернулись к архитектуре первого и второго города, отказавшись от чередования кирпича и камня и ограничиваясь каменными цоколями. Но у них стали популярны своего рода «многоквартирные дома» с несколькими комнатами или квартирами, каждая из которых имела отдельный выход на улицу – это считается анатолийской планировкой. Во дворах, а иногда и в домах появились анатолийские купольные печи для готовки. Мрачноватая керамика продолжала традиции третьего города, но стали появляться формы сосудов, заимствованные в центральной Малой Азии. Троянцы, вслед за анатолийцами, все чаще добавляли в керамическую массу измельченную солому…

Троя-IV. Кувшин. Высота – 39 см

Возможно, люди, отстроившие четвертый город, были выходцами из малоазийской «глубинки», которые смешались с жителями Троады. Связи новых троянцев с их восточными соседями не прервались и тогда, когда город, пережив около 1900 года до н. э. очередную катастрофу, перешел в следующий этап – Троя-V. Недавно специалисты выделили эти два последние этапа в отдельную археологическую культуру. Корфман назвал ее «Troia Anatolian Culture» – «Анатолийская культура Трои». Кроме того, Троя-V уже не принадлежала раннему бронзовому веку – это был переходный период к эпохе средней бронзы.

Пятый город периодически уничтожался пожарами и вновь возрождался из пепла. Жители его понемногу восстанавливали благополучие прежних эпох, и хотя драгоценных находок в этом слое сделано не было, дома троянцев стали больше, и в них появилось новшество: вылепленные из глины табуреты и лежанки. Археологи обнаружили дом этого периода, в котором одна только главная комната имела площадь около 50 квадратных метров, и к ней примыкали смежные, поменьше.

Троя-IV и Троя-V. Керамика

И еще одно новшество изменило быт горожан: они изобрели веник. Собственно, сами веники найдены не были, но в домах стало неожиданно чисто. Мусор больше не втаптывался в глину, и необходимость наращивать полы отпала. Троянцы возрадовались, а археологи помянули изобретательницу недобрым словом – с этих пор количество находок в домах катастрофически сократилось. Блеген пишет: «Некоторые археологи из-за этого испытывали что-то вроде ненависти к древним обитателям Пятого города, в чем ученых, конечно же, трудно винить»{241}.

Цитадель Пятого города занимала площадь около 20 000 квадратных метров – она была вдвое больше первой крепости, возникшей когда-то на холме Гиссарлык. Верхний город к этому времени достиг максимальных размеров – таким большим он не будет даже в грядущие дни «широкоуличной» гомеровской Трои-VI{242}. Троя возобновляет морскую торговлю: здесь появляются импортные товары с Кикладских островов, Крита и даже Кипра{243}. Блеген считает, что если бы жизнь города продлилась еще хотя бы на полвека-век, то «Пятый город создал бы одну из замечательных культур…»{244} Но разразилась катастрофа, причины которой археологам до сих пор не понятны. Пожара, во всяком случае сильного, не произошло. Следов сражения не сохранилось. Но примерно в 1740 году и сам город и его жители были буквально стерты с лица земли. Если эти люди и остались живы, ни они, ни их потомки уже не вернулись на Гиссарлык. Некоторое (хотя и очень недолгое) время город, вероятно, был заброшен{245}. Так завершилась эпоха Анатолийской культуры Трои.

Те, кто вскоре поселились на ее развалинах, были людьми совершенно иной культуры, пришельцами издалека. Они положили начало Трое-VI и открыли в Троаде эпоху развитого среднего бронзового века. Это уже были прямые предки героев, защищавших «священную» Трою Приама от полчищ Агамемнона{246}.

Впрочем, существует и альтернативная версия. В «Одиссее» действие происходит в те дни, когда почти никого из современников Тифона давно уже не было в живых, а сам он должен был стать глубоким старцем. Тем не менее там говорится:

Поэтому есть надежда, что прекрасный троянец навсегда сохранил и молодость, и любовь своей божественной подруги…

Основные события, происходившие в Троаде, конечно, разворачивались в стенах или в ближайших окрестностях Илиона. Да и книга эта посвящена Трое. Тем не менее нельзя не вспомнить о судьбе близких родственников Лаомедонта, живших в Дардании. Напомним, что у царя Троя, имя которого получили и город на Гиссарлыке, и вся окрестная страна, было три сына: Ил, Ганимед и Ассарак. Ассарак стал царем дарданов{302}, женился на дочери речного бога Симоента и родил сына по имени Анхиз.

Дардания занимала по отношению к Трое подчиненное положение, и Анхиз, конечно, не мог претендовать на роскошь, которой пользовались владыки Илиона, и все же представляется странным, что он жил в «пастушьем шалаше» – именно так названо его жилище в «гомеровском» гимне «К Афродите», хотя, судя по описанию, шалаш был небедный{303}.

Гомер называет Анхиза «повелителем народа». Но о деятельности его как правителя почти ничего не известно, кроме того, что он тайно подослал своих кобылиц в табуны Лаомедонта, чтобы улучшить породу{304}. Более никакими государственными деяниями он себя не прославил, но зато прославил деянием другого рода: он стал любовником Афродиты и отцом одного, а по некоторым данным и двух ее сыновей. Об этом подробно рассказывается в том же гимне.

Афродита полюбила Анхиза не за его достоинства, а лишь потому, что Зевс внушил ей всепоглощающую страсть к смертному человеку{305}. Богов давно раздражала власть Киприды[59], которая обрекала их всех на любовные муки и даже самого Зевса заставляла забывать о законной супруге. И в отместку «Зевс ей забросил к Анхизу желание сладкое в душу…»

Афродита отправилась в свое жилище на Кипре, умастилась благовониями, нарядилась и украсилась подобающим образом, «и все превосходно оправив», полетела на Иду и вошла в шалаш, где одиноко музицировал Анхиз. Богиня назвалась дочерью фригийского царя Отрея, которую Гермес похитил и перенес в Дарданию с тем, чтобы она стала законной супругой Анхиза. Свое знание троянского языка она объяснила тем, что ее воспитала «троянка-кормилица». Афродита убедительно разыгрывала девственницу и умоляла юношу прежде всего познакомить ее с его родителями: «Буду ли я подходящей невесткой для них иль не буду?» Но Анхиз решил вопрос иначе:

После того как юноша пробудился ото сна, Афродита раскрыла свое инкогнито. Она стыдилась связи со смертным человеком и прямо сказала Анхизу:

Анхиз испугался, потому что существовало поверье, что связь с богиней опасна для человека. Он взмолился:

Но Афродита успокоила юношу:

Богиня обещала, что их сына воспитают горные нимфы, а когда он подрастет, они приведут его к отцу:

Аполлодор сообщает, что у Анхиза и Афродиты родились два сына: Эней и Лир{307}. Будь это правдой, это означало бы, что Афродита вернулась к Анхизу – ведь после первой близости она сказала, что ждет лишь одного ребенка, а богиня не могла ошибиться. Но это – единственное упоминание о Лире, и, возможно, Аполлодор заблуждался.

Афродита сдержала слово, и Анхиз после близости с ней не потерял силы, как того опасался. Его жизнь могла бы сложиться вполне благополучно, но однажды он не устоял и похвастался перед собутыльниками, что ему посчастливилось делить ложе с богиней Любви.

За это Зевс, как и было предсказано, поразил его молнией. Но молния не убила хвастливого дарданца, а только парализовала. Некоторые источники, правда, сообщают о его смерти от перуна Зевса, но по свидетельству весьма уважаемых авторов, Анхиз пережил Троянскую войну и, уже будучи парализованным, был вынесен своим сыном Энеем из горящей Трои{308}.

Ко временам Энея дарданцы, вероятно, успели изрядно отделиться от своих троянских родичей. После нападения ахейцев на Трою они не пришли на помощь союзникам. Гомер говорит об Энее:

И лишь после того как ахейцы стали разорять земли Дардании, а сам Эней был взят в плен Ахиллесом (героя спасло только вмешательство богов), дарданцы во главе с Энеем вступили в союз малоазийских народов против завоевателей[61].

Анхиз и Приам принадлежали к одному поколению и были примерно ровесниками. Приам взошел на троянский трон в середине XIII века до н.э. Раннесредневековый историк Иоанн Малала, который оставил нам словесные портреты самых значимых троянцев и ахейцев времен Троянской войны, так описывает Приама: «…располневший с возрастом, большого роста, красивый, с красноватой кожей, смуглый (?), с большим носом, со сросшимися бровями, с красивыми глазами, седой, спокойный»{310}.

После того как Троя пострадала сразу от нашествия чудовища и от рук Геракла, Приам заподозрил, что город построен на несчастливом месте, и отправил одного из знатных троянцев в Дельфы, чтобы вопросить по этому поводу оракул Аполлона. Но юноша, вместо того чтобы выполнить поручение, влюбился в местного жреца Панфоя (Панфа), соблазнил его и увел в Трою. Приам, чтобы как-то поправить дело, назначил Панфоя жрецом троянского храма Аполлона{311}. Но вопрос о том, на подходящем ли месте стоит город, остался открытым.

Приам царствовал долго, но его правление не было отмечено ни особыми достижениями, ни катаклизмами, пока Парис не втянул город в десятилетнюю войну. До этого времени известен лишь один случай участия Приама в военной кампании – в дни Троянской войны он вспоминал:

Но никаких сведений о подвигах троянского царя в этой войне не сохранилось. Что же касается дипломатической деятельности, Гомер вскользь упоминает драгоценную чашу, которую Приам получил в бытность свою послом во Фракии – это косвенно говорит о том, что посольство его увенчалось успехом. Но что было предметом переговоров – неизвестно{313}.

Зато Приам исправно трудился на ниве любви и брака – у него было две жены, несколько наложниц и множество детей: по сообщениям разных авторов от пятидесяти с лишним до ста. Гигин приводит полный (с его точки зрения) список этих детей, включающий 55 имен{314}. Цицерон пишет, что у царя одних только сыновей было «пятьдесят, в том числе от законной жены – семнадцать»{315}. Вергилий сообщает, что у Приама было «сто дочерей и невесток»{316}. Многие дети царя от разных жен, даже семейные, продолжали вместе со своими супругами жить у отца. В «Илиаде» мы читаем:

Первой женой Приама стала Арисба, дочь Меропа, который правил в троадском городе Перкос и славился как хороший предсказатель. Дар предвидения был, видимо, свойственен многим жителям Троады – у одного только Приама трое детей (Эсак, Гелен и Кассандра) известны как провидцы. Но, как и другие местные предсказатели, Мероп не пользовался доверием у своих близких. Он предостерегал, но не смог удержать сыновей от участия и гибели в Троянской войне{318}. Не уберег он от печальной участи и своего внука Эсака, сына Арисбы и Приама.

Эсак полюбил лесную нимфу. Однажды он пустился бежать за ней по лесу, а она бросилась прочь. К чести героя надо сказать, что он не был насильником, преследующим жертву против ее воли,– он и раньше часто «ловил» ее в лесах, и девушка, вероятно, просто кокетничала. Но на этот раз игра закончилась печально: нимфа наступила на гадюку, была укушена и умерла. Безутешный Эсак, считая, что он виноват в смерти возлюбленной, решил умереть вслед за ней. Он кинулся в море, но богиня Тефида (Тетида), жена Океана, спасла юношу и превратила его в птицу – нырка. «Нырок был некогда Гектору братом»,– замечает Овидий[63].

Но задолго до того, как Эсака постигла столь печальная участь, Приам оставил его мать Арисбу и женился на Гекубе (Гекабе). Отметим, что царь не просто бросил первую жену, а позаботился о ее дальнейшей судьбе и выдал ее за некоего Гиртака{319}.

Вторая супруга Приама, Гекуба, была родом из Фригии[64]. Гекуба родила мужу множество сынов и дочерей. Первым их сыном стал «шлемоблещущий» Гектор, – лучший из троянских воинов, который позднее возглавит троянское войско, будет руководить защитой города и на десятом году войны падет от руки Ахиллеса.

Аполлодор пишет:

«Первым у Гекабы родился Гектор. Когда у нее должен был родиться второй ребенок, ей представилось во сне, что она родила пылающий факел, который затем сжег весь город. Приам узнал от Гекабы, какой сон она видела, и послал за своим сыном Эсаком, который был искусным толкователем снов, научившись этому искусству от своего деда с материнской стороны Меропа. Эсак сказал, что дитя, которое должно появиться на свет, принесет гибель родине и что его следует выбросить. После рождения ребенка Приам отдал его рабу по имени Агелай, чтобы тот отнес его и оставил на склоне горы Иды. Но брошенное дитя стала вскармливать медведица и кормила его в течение пяти дней. Когда Агелай увидел, что ребенок остался в живых, он взял его и принес к себе домой. Там он стал его воспитывать, как своего ребенка, назвав мальчика Парисом. Когда Парис вырос, он выдавался среди других юношей своей красотой и силой. За это его прозвали Александром, ибо он отбивал пиратские набеги и защищал стада овец»{320}.

Имя Александр состоит из двух слов: ἀλέξω (отражать, отгонять, но также и охранять) и ἀνδρός (мужчина, человек). Таким образом, прозвище Александра можно истолковать и как «отражатель (победитель) мужей», и как «защитник людей». Но, поскольку, согласно Аполлодору, свое прозвище он получил за защиту овец, а не людей, вероятно, имелась в виду первая версия.

Существует мнение, что осторожный Приам, узнав о предсказании, постарался избавиться не только от Париса, но и от другого ребенка, по имени Мунипп, который родился в тот же день, но не у Гекубы, а у некой Киллы. По поводу этого второго убийства (которое, в отличие от несостоявшегося убийства Париса, вероятно, действительно произошло), ходили темные слухи. Киллу называли сестрой Гекубы и женой Тимета (Фимета)– возможно, родного брата Приама. Ее же называли и сестрой, и любовницей Приама, а рожденного ею ребенка – сыном царя Трои. Сведения об этом убийстве сохранились лишь в черезвычайно темной, наполненной малопонятными намеками поэме Ликофрона «Александра». Признаться, из тех строк поэмы, которые, якобы, намекают на убийство Муниппа, вообще трудно понять, кто, кого и по какому поводу убил. Но византийский комментатор Иоанн Цец истолковал эти строки как намек на то, что и младенец Мунипп, и его мать Килла были убиты Приамом, после того как он познакомился с предсказанием. Возможно, Цец пользовался источниками, которые сегодня утеряны. Согласно Цецу, Гекубу предсказатель тоже требовал убить, но Приам решил ограничиться Муниппом, Киллой и Парисом{321}.

Приказав выбросить сына на съедение диким зверям, Приам тем не менее заботился о его душе: он воздвиг в честь ребенка кенотаф (символическую могилу) и ежегодно устраивал в честь усопшего погребальные игры. На тринадцатые по счету игры случайно пришел и сам Парис. Гигин пишет:

«Когда он достиг зрелости, у него был любимый бык. Когда пришли стражники, посланные Приамом привести быка, чтобы он был наградой на погребальных играх Александра, и стали уводить быка Париса, Парис догнал их и спросил, куда они его ведут. Они рассказали, что ведут его к Приаму, чтобы он стал наградой тому, кто победит на погребальных играх Александра. А он, охваченный любовью к своему быку, вышел на состязания и всех победил, превзойдя даже своих братьев».

Один из сыновей Приама и Гекубы, Деифоб, возмущенный тем, что какой-то пастух посмел превзойти царских сыновей, обнажил меч против Париса, и юноша бросился к алтарю Зевса в поисках защиты. Но тут дочь Приама и Гекубы, вещая Кассандра, возвестила, кем приходится им всем этот незнакомый пастух. Приам обрадовался обретению сына, признал его и ввел во дворец{322}.

Иоанн Малала так говорит о Парисе: «…изрядного роста, сильный, светлокожий, с красивым носом, красивыми глазами, черными волосами, с большой бородой, с крупным лицом, с тяжелыми (?) бровями, большим ртом, приятный на вид, речистый, проворный, меткий стрелок из лука, трусливый, стремящийся к удовольствиям»{323}.

Гектор отзывался о брате мягче. Он говорил ему:

Опознание Париса Кассандрой было, наверное, единственным случаем, когда троянцы поверили злополучной дочери Приама – обычно ее предсказаниям не придавали значения. Дело в том, что Кассандра получила дар пророчества от самого Аполлона, после того как она заснула в его святилище. Но когда бог захотел сойтись с ней, она отказала сыну Зевса, и он в отместку сделал так, что ее предсказаниям никто не верил{325}. Поздние авторы намекали, что родственники считали ее безумной и что Приам приказал заточить ее в темницу, дабы она не смущала народ своими речами{326}. Впрочем, Гомер об этом умалчивает – в «Илиаде» Кассандра свободно ходит по городу, у нее есть жених, которому Приам обещал руку дочери в случае, если он окажет троянцам военную помощь, и ничто не говорит о том, что с девушкой обращаются как с душевнобольной{327}.

Кассандра славилась исключительной красотой, Гомер говорил, что она была схожа «с золотой Афродитою»{328}. Правда, в описании Малалы она не выглядит такой уж исключительной красавицей: «небольшого роста (?), с круглыми глазами, светлокожая, с мужским сложением, с красивым носом, красивыми глазами, черноглазая, со светлокаштановыми волосами, кудрявая, с красивой шеей, большой грудью, маленькими ногами, спокойная, благородная, жрица, пророчица правдивая и все предсказывающая, целомудренная дева»{329}.

Как и ее брат, Кассандра носила и второе имя, Александра{330} – в данном случае его, наверное, резоннее толковать не как «победительница мужей», а как «защитница людей». Она действительно не раз пыталась защищать людей с помощью своих предсказаний, и не ее вина, что из этого ничего не вышло.

В семье был и еще один предсказатель – брат Кассандры Гелен, «превосходнейший птицегадатель»,– как называет его Гомер{331}. В отличие от Кассандры, он остерегался предсказывать несчастья и чаще советовал, чем прорицал. Может быть поэтому к нему охотнее прислушивались. По крайней мере, в «Илиаде» он дает Гектору советы, которым герой следует{332}. Впрочем, когда Парис строил корабль, чтобы плыть за Еленой, Гелен предупредил брата, что его предприятие закончится печально, но тот его не послушал. Не послушал Парис и Кассандру, которая присоединилась к Гелену{333}.

В «Илиаде» Троя названа «прекрасно отстроенный город»{334}. Гомер характеризует ее как «высоковоротную»{335}, «крепкостенную»{336}, с высокими стенами{337}. Стены эти были увенчаны зубцами{338}. Теоретически крепость была неприступна для смертных (кроме участка, построенного Эаком). Тем не менее, когда разъяренный Ахиллес, узнав о смерти Патрокла, кинулся в бой, Зевс взволновался и сказал Посейдону:

Весь Илион Гомера помещался внутри построенных богами стен. Ни о каком Нижнем городе с его скромными укреплениями речь в «Илиаде» не идет – возведенные Посейдоном и Аполлоном мощные каменные фортификации защищают собственно Илион, кроме которого никакого жилья на равнине нет. За пределами городских стен, сразу за Скейскими воротами, начиналась Троянская равнина. Илион Гомера – это и есть Верхний город, то, что мы называем акрополем.

В «Илиаде» подробно рассказывается, как Гектор и Ахиллес, сражаясь, трижды обегают город вдоль построенных богами стен{340}. Их путь описан так:

Холм, на котором стоит город, невелик, и если забыть о существовании Нижнего города, обежать вокруг Трои не составляло особого труда. Правда, Страбон, сомневаясь в том, что гомеровская Троя совпадала с более поздним, греко-римским, Илионом, писал по этому поводу: «Тогда и бег Гектора вокруг города был бы неправдоподобен, потому что современный город нельзя обежать вокруг из-за примыкающего к нему горного хребта; однако древний город имеет свободный проход кругом»{342}. Однако напомним, что «горный хребет» в этом переводе возник лишь благодаря небрежности переводчика – его точнее было бы назвать «перешейком» между холмами. И если Страбон считал такой перешеек серьезным препятствием для бега, то Шлиман никаких препятствий здесь не увидел. Он писал:

«Я могу добавить здесь, что обежать Гиссарлык кругом очень легко и это можно сделать, совершенно не сбавляя скорости. Единственное крутое место – рядом с театром, однако здесь 〈…〉 тропа извивается по покатому склону. В этом отношении (как и во всех других) гомеровский текст очень подходит Гиссарлыку»{343}.

Надо полагать, Ахиллес и Гектор были не худшими бегунами, чем Шлиман, и обежать Верхний город по периметру действительно не составляло труда. Другое дело, что стоявшие под холмом дома и заборы посада, скорее всего, затруднили бы такого рода состязание. Однако у Гомера о посаде не говорится ни слова.

Стены города были усилены башнями, которые неоднократно упоминаются в «Илиаде». Сидящие на этих башнях старцы и женщины смотрели, как их сыновья и мужья сражаются на Троянской равнине. Гомер говорит и о двух воротах: Скейских и Дарданских. Но если первые упоминаются постоянно, то вторые – только трижды.

Археологи обнаружили в стенах Шестого города трое ворот: западные, южные и восточные. Южные оказались самыми широкими и хорошо укрепленными – именно их обычно стали отождествлять со Скейскими; Дарданскими же назвали восточные ворота{344}. Анализируя текст «Илиады», исследователи склонялись к мысли, что Дарданские ворота были не более, чем «маленьким черным ходом», который использовался лишь в особых случаях{345}.

Впрочем, на некоторых реконструкциях южные ворота помечены как Дарданские{346}. Некоторое время вопрос о том, какие ворота как назывались, оставался неразрешенным. С точки зрения авторов настоящей книги, единственным весомым аргументом в пользу того, чтобы называть Дарданскими южные, а не восточные ворота, можно было бы считать тот отрывок из Гомера, в котором Приам после гибели Гектора «рвался за ворота Дарданские выйти» и при этом кричал:

Где бы ни стояли ахейские корабли, в бухте Бесика или, как это раньше считалось, в Троянской бухте, выходить к ним через восточные ворота было бы странно – для этого гораздо больше подходят ворота западные или южные. Впрочем, обезумевший от горя старик мог стремиться к ближайшим воротам, которые попали в поле его зрения.

Но в конце концов археологи расставили точки над i – выяснилось, что в период VIi (VIIa по старой нумерации), т.е. в дни Троянской войны, все ворота, кроме южных и небольшой калитки в северо-западной стене, были попросту заложены жителями{348}. И значит, южные ворота и были теми самыми Скейскими, которые так часто упоминаются в «Илиаде».

Известно, что возле Скейских ворот стоял какой-то примечательный дуб{349}. Вообще же, с деревьями вокруг города дела обстояли неважно: Приам говорил, что дрова для погребального костра Гектора придется «возить издалека», с гор{350}; правда, к тому времени под городом уже десять лет стояла многотысячная армия, нуждавшаяся в топливе.

Помимо собственно Илиона, Гомер часто упоминает «Пергам»[65], или «акрополь», лежавший в центре города, в самой высокой его части. Там находился царский дворец. Там же стояли храм Аполлона{351} и храм Афины со статуей сидящей богини{352}. В храме Афины, вероятно, хранился и знаменитый Палладий. Жрицей здесь была некая «прелестная видом Феано, дочь Киссея, жена Антенора, смирителя коней»{353}. В Пергаме же проходили народные собрания. Гомер сообщает:

Слово «акрополь», употребляемое Гомером, предполагает, что эта территория была защищена какими-то стенами. А поскольку Троя, с точки зрения Гомера, состояла только из Верхнего города (ни о каком посаде он никогда не говорит), это значит, что внутри Верхнего города были еще одни стены, окружавшие царскую резиденцию и храмы, – нечто подобное мы видели, например, в Трое-II.

Шлиман, со слов Гомера, пишет: «В Трое был акрополь, именовавшийся “Пергамом” (ἡ Πέργαμος), который стоял выше, чем остальной город, и имел эпитет ἱερή (“священный”) и акрл, (“высочайший”)»{355}. Напомним, что в представлении Шлимана «остальной город» – это лишь Верхний город; Нижний был обнаружен экспедицией Корфмана в конце XX века.

И тем не менее, что такое Пергам, не совсем понятно. Из текста поэмы иногда следует, что Пергам стоит внутри Верхнего города, но порой нельзя отделаться от ощущения, что Пергам – это вся троянская крепость. Например, Пергам называется у Гомера «высочайшим», но на сравнительно плоском плато Гиссарлыка нет никаких высот; единственная высота здесь – это сам холм, возвышающийся над Троянской равниной.

Кассандра, живущая в доме Приама, т.е. в Пергаме, на рассвете «взошла на Пергам»{356}, ожидая возвращения отца, и увидела его, подъезжающего к воротам города. Шлиман, еще не уверенный в существовании посада и вслед за Гомером отождествлявший Трою с городом, в котором «всходить» было некуда, поскольку он и так стоял на холме, пытается объяснить это противоречие. Он пишет: «В воображении поэта холм Пергама, видимо, образовывал склон; ибо Кассандра – возможно, выходя из дома Приама, который сам находился на акрополе,– все еще поднимается по склону»{357}. Однако говорить о «воображении» Гомера здесь неуместно – топографию Троады он прекрасно знал и описывал очень точно.

Выбор Аполлона, который «воссел… на высотах Пергама»{358}, чтобы следить за ходом сражения, тоже не вполне понятен, если под Пергамом иметь в виду центральную часть холма. Оттуда следить за событиями, происходившими на Троянской равнине, было не удобно, а скорее всего, и невозможно – обзору помешала бы построенная богами крепостная стена, имевшая высоту более десяти метров. Недаром троянские старцы наблюдали ход военных действий, сидя на крепостной башне{359}.

Но в таком случае возникает законный вопрос: почему Гомер все-таки говорит о Пергаме как о верхней части города. Авторы настоящей книги рискуют предложить следующее объяснение.

Предшественники Гомера, слагавшие первые эпические песни о только что отгремевшей Троянской войне и знакомые с реальной планировкой современного им Илиона, под Илионом, надо полагать, имели в виду то же, что и мы сегодня – совокупность Нижнего и Верхнего городов. Верхний город они считали, как положено, акрополем, его же они называли и именем собственным: Пергам. При этом они подчеркивали высоту Пергама, имея в виду как то, что он лежит на холме, так и то, что крепость имеет высокие стены.

Но по прошествии четырех с лишним веков, ко времени Гомера, Нижний город окончательно пришел в запустение, его дома и скромные укрепления рассыпались, и лишь руины Верхнего города высились над равниной. Гомер был прекрасно знаком с топографией современной ему Троады, поэтому для него Илион – это только город на холме. Но, поскольку в эпических песнях, на которые опирался автор «Илиады», упоминался стоящий внутри Илиона акрополь, он появился и в поэме, при этом расположение, архитектура и функции его оказались несколько невнятными.

Все более или менее становится на место, если принять, что Пергам – это не крепость внутри крепости, а основная и единственная крепость на Гиссарлыке – то, что мы сегодня называем Верхним городом, или акрополем. Если внимательно перечитать «Илиаду» с этой точки зрения, то противоречий в тексте почти не будет. В таком случае становится понятно, почему Пергам называется «высочайшим». А «взойти» на его «высоты» не обязательно означает оказаться в самой высокой точке города, – резоннее думать, что это означает подняться на крепостные стены. И Кассандра, не поднимаясь ни на вершину холма (за отсутствием этой вершины), ни в Пергам (потому что она и так в нем жила), попросту взошла на оборонительную стену. Там же, на стене или на башне, «воссел» и Аполлон, оказавшийся таким образом «на высотах Пергама», не роняя своего божественного достоинства и имея прекрасный обзор… Впрочем, это лишь предположения авторов настоящей книги.

От центра города вниз вели «красиво отстроенные» улицы{360}. Они были достаточно широки для того, чтобы по ним могли ездить повозки. Гомер так описывает отъезд Приама из его дворца в ставку Ахиллеса:

О доме Приама с многочисленными комнатами, в которых жили семьи его сыновей и дочерей, мы уже говорили. Можно добавить, что в доме имелась кладовая «со сводом высоким», обитая кедром. В ней стояли сундуки с сокровищами{362}.

Здесь же, в Пергаме, рядом с домом царя, стояли дома Гектора и Париса. Ожидая мужа, жена Гектора Андромаха занимается рукоделием:

Известно, что в доме Гектора была ванна, и Андромаха, еще не зная, что ее супруг погиб,

Впрочем, ванны и даже большие купальни в ту эпоху уже не были редкостью…{364}

Дом и быт Париса описаны в «Илиаде» так:

Но Елена не только распределяет работы между служанками, но и сама занимается рукоделием; в своем творчестве она без ложной скромности увековечивает битвы, которые велись ради нее:

Троя Приама славилась своими богатствами, которые, как говорили, происходили «от золотых россыпей в Астирах вблизи Абидоса»{367} (города в Троаде). Впрочем, Гектор считал, что Илион за время нашествия ахейцев страшно обеднел. На десятом году войны он говорит:

Такой представляется Троя Приама, если судить о ней по «Илиаде» – единственному древнему произведению, в котором она очень подробно описана. А теперь познакомимся с тем, что говорят о Трое-VI археологи.

Археологи, изучавшие фортификации вокруг Нижнего города, постоянно подчеркивают их сходство с описанными Гомером фортификациями вокруг ахейского лагеря. И значит, Нижний город был тоже неплохо защищен, не говоря уже о Верхнем.

Территория Верхнего города Трои-VI, как мы уже говорили, сохранилась плохо, потому что греки, поселившиеся на развалинах гомеровского Илиона, в эпоху Трои-VIII срыли верхний слой земли в верхней части акрополя и построили здесь храм Афины. Да и Шлиман, копавший прежде всего именно в центре акрополя Шестого города, безжалостно разрушил все, что мешало ему на пути к желанному Второму городу, который он считал Троей Приама. Поэтому археологи не нашли в Шестом слое ни описанного Гомером дворца, ни упомянутых античными авторами храмов Аполлона и Афины. Собственно, они не нашли здесь вообще ни одного здания, которое можно было бы уверенно назвать дворцом или храмом. Конечно, таковые существовали, но они, вероятно, стояли в центре и были уничтожены.

Тем не менее остатки некоторых зданий акрополя Трои-VI сохранились – речь идет о домах, стоявших на периферии акрополя, вдоль стены. Некоторые из них были двухэтажными, в некоторых видны следы колонн. Дома были довольно большими, например, 19 х 12, 16 х 25, 10 х 20 метров…

В одном доме, возможно, проводились какие-то религиозные действа – здесь не найдено признаков повседневной жизни, лишь следы кострищ, кости животных и черепки от посуды, которая не похожа на бытовую. Блеген предполагает, что это было святилище, где приносили в жертву животных. Впрочем, ничего специфически храмового – ни статуй, ни жертвенников – в нем не нашли{388}.

Троя-VII. Статуэтка из Западного святилища. Бронза

Находки, сделанные еще в одним здании, тоже наводят на мысль о религии. Это был стоявший снаружи цитадели, недалеко от западных ворот, многокомнатный дом, занимавший площадь более 200 квадратных метров. Одна из его комнат использовалась для хранения продуктов – здесь стояло не меньше дюжины больших пифосов. Пифосы – предметы хозяйственные, а не религиозные, но кроме них в доме были найдены микенская печать, миниатюрный каменный топорик, терракотовый сосуд в форме быка и бронзовая статуэтка, изображающая идущего мужчину. Конечно, все эти предметы могли использоваться в быту, в том числе для его украшения. Но чистое искусство в ту эпоху было еще не слишком популярно, и археологи видят в идущем человеке богомольца, а ритон мог служить для ритуальных возлияний{389}.

Самое большое здание Шестого города, имевшее внешние размеры 26 х 12 метров, получило у археологов прозвище «дом с пилонами»[71]. Оно стояло рядом со стеной, чуть западнее южных ворот, и было вытянуто с востока на запад{390}. С восточной стороны его находилась узкая комната размерами примерно 4x8 метров, с западной стороны – три совсем крохотных комнатушки, полы в них были вымощены плоскими камнями. Внутри главной залы, имевшей размеры 15,5 х 8 метров, стояли два мощных сужающихся кверху каменных столба, поддерживающих потолок, – пилоны. В северо-западной части залы пол тоже был вымощен камнями. Здесь на каменном возвышении был устроен очаг, в центре его сохранился большой глиняный горшок. Неподалеку стояла куполообразная печь. Возможно, эта часть залы была отделена перегородкой из сырцового кирпича и служила кухней.

Когда-то в «доме с пилонами» располагалась ткацкая мастерская – здесь найдено множество грузиков для ткацких станков. Впрочем, это вовсе не значит, что дом использовался только как мастерская, – в ту эпоху даже и знатные женщины активно ткали сами и понуждали к этому своих рабынь. Вспомним Цирцею, которая, будучи богиней, не чуралась физической работы:

С золотым челноком обходила

Нимфа станок, и ткала, и голосом пела прекрасным{391}.

Вспомним Пенелопу с ее покрывалом, которое она ткала днем и распускала ночью. У нее же, в царском дворце на Итаке, трудились пятьдесят рабынь. При том что быт итакийских царей отличался крайней простотой, понятно, что большинство этих женщин занимались не обслуживанием царицы, а рукоделием{392}.

Вероятно, такие же рабыни, под руководством своей хозяйки, ткали и в «доме с пилонами». Шла в этом доме и повседневная жизнь троянской семьи – недаром здесь найдено множество бусин и осколков керамической посуды. Впрочем, обитатели дома не всегда предавались столь мирному занятию как ткачество – здесь же археологи обнаружили большое количество терракотовых ядер для пращей. Поскольку здание стояло рядом с оборонительной башней, вероятно, в нем какое-то время размещался военный склад.

Можно отметить в Шестом городе еще одно интересное здание – «дом с колоннами»[72], или дом VIЕ. В нем имелась всего одна, но большая комната, в которой сохранились следы целых 12 колонн. Это явно избыточно для того, чтобы поддерживать потолок в комнате шириной 8 метров. Тем не менее колонны эти, по непонятной прихоти строителей Шестого города, появились. Две их них стояли в центре, еще по пять, другой конструкции,– вдоль боковых стен. Вероятно, сначала здание было одноэтажным, и двух центральных колонн вполне хватало. Но потом его владельцы решили достроить второй этаж и для этого максимально укрепили здание. Для этой же цели служили и массивные горизонтальные и вертикальные балки, вделанные в стены внутри и снаружи – от них остались желоба. Деревянная лестница вела с первого этажа на второй – от нее сохранилась нижняя, каменная, ступенька{393}.

Интересно, что, в отличие от хаотической застройки предыдущих периодов, теперь архитектура Верхнего города подчинялась тщательно продуманному плану.

Многие его дома были не прямоугольными, а слегка трапециевидными: стены их, обращенные к центру города, были немного короче, чем обращенные к крепостной стене. Благодаря этому улицы, лучами сходившиеся в центре акрополя, на всем протяжении оставались прямыми и имели одинаковую ширину.

В цитадели имелось некое подобие ливневой канализации: посередине центральной улицы проходила облицованная камнем канава, перекрытая сверху плитами известняка. Она тянулась с севера на юг и выходила за пределы крепости, но куда она отводила воду, неизвестно,– нижняя ее часть была разрушена при перестройке города в греческий и римский период{394}.

Застройка Нижнего города была более хаотичной. Некоторые дома имели овальную форму, или же одна из торцовых стен образовывала апсиду{395}. Но большинство зданий, как и раньше, представляли собой одно-или двухэтажные прямоугольные в плане строения из сырцового кирпича, стоявшие на каменных цоколях. Плоские крыши могли служить для сушки фруктов и орехов – сюда забирались по приставным деревянным лестницам. Во двориках сохранились каменные вымостки, на которых молотили пшеницу. В некоторых домах были металлообрабатывающие и керамические мастерские. Груды раковин говорят о производстве пурпура. Сохранилось тысячи пряслиц и грузил для ткацких станков – вероятно, изготовление и окрашивание тканей было важной отраслью местного производства. Здесь, в Нижнем городе, обитали земледельцы и ремесленники. Площадь его в дни Трои-VI достигала 30 гектаров{396}.

Ценностей в шестом слое найдено мало. Можно отметить 10 золотых предметов, 4 серебряных, не менее 22 из слоновой кости, множество бусин из полудрагоценных камней и скорлупу страусовых яиц{397}. Для такого огромного города это, конечно, не богатство. Сильно сократилось количество импортных вещей, сузилась география торговли. Троянцы этого периода жили небедно, но до невероятной роскоши Второго города им было далеко{398}.

Троя-VII. Литейная форма для ювелирных изделий

Впрочем, для тех, кто готов считать «Илиаду» историческим документом, в ней есть объяснение бедности Шестого города. Ведь Гектор на десятом году войны говорил: «Нынче сокровища все из домов совершенно исчезли»{399}. Возможно, до начала войны ценностей в домах у троянцев было значительно больше, но они пошли на закупку продовольствия и на оплату союзных войск.

В Шестом городе одновременно обитало, по разным подсчетам, от 10 000 до 20 000 человек[73]. Еще недавно археологи называли гораздо меньшие числа, но по мере того, как на план наносились все новые участки Нижнего города, изменялось и представление о количестве его жителей. Учитывая, что это самый длинный период в истории Трои, продолжавшийся около 600 лет, здесь должно было умереть огромное количество народа. Опираясь на данные 1995 года, демографы подсчитали, что общее число умерших составляло от 100 до 140 тысяч (с учетом младенцев). Но они исходили из того, что в городе одновременно проживало 6 или 7 тысяч человек{400}. Если же опираться на современные данные, согласно которым город занимал значительно бóльшую площадь, это число надо увеличить раза в полтора, если не в два. То есть умерших было, во всяком случае, не менее 150 000, а то и 200 000. Куда делось это огромное количество покойников – до сих пор неизвестно. Мы уже упоминали, что археологи нашли всего три некрополя этого периода: захоронения двухсот с лишним погребальных урн в 550 метрах к югу от акрополя{401}, приблизительно такого же размера кладбище эпохи Троянской войны неподалеку от залива Бесика{402} и небольшое кладбище рядом с западными воротами, на территории Нижнего города{403}.

Все умершие, останки которых покоились в первом некрополе, были кремированы. С некоторыми из них были погребены скромные заупокойные дары: бронзовые кольца и сосуды для питья.

На кладбище возле залива Бесика встречаются и кремированные останки, и обычные могилы. В качестве гробов здесь часто использовали пифосы. С покойными укладывали оружие, посуду, бронзовые кольца и серьги, самые разнообразные бусы – керамические, сердоликовые, из стеклянной пасты и даже из золотой фольги; здесь же были найдены пять каменных микенских печатей. На одной из них, сделанной из черного камня, вырезано стилизованное человеческое лицо. Корфман уверен, что это кладбище достаточно точно совпадает во времени с Троянской войной. В таком случае здесь, скорее всего, были похоронены ахейские воины. Ведь, по мнению Корфмана, именно в бухте Бесика находился греческий лагерь{404}. Гомер сообщает, что оба враждующих народа сжигали своих умерших, и найденные захоронения частично подтверждают его слова.

На кладбище, расположенном возле западных ворот, археологов ждала необычная находка – останки молодого мужчины, которому в XVII веке до н.э. была сделана сложная хирургическая операция – трепанация черепа. Это можно было бы считать признаком высокой квалификации троянских врачей, но, поскольку пациент умер во время операции, стоит воздержаться от излишних похвал{405}.

Отдельно стоит сказать о слое VIi, который археологи выделяют внутри Шестого слоя, и о соответствующем ему периоде жизни Трои – 1300–1190/1180 гг. до н. э. Этот слой привлекает к себе больше всего внимания – ведь именно его связывают с Троянской войной. Период VIi – это время, непосредственно предшествовавшее войне, и сама десятилетняя война, завершившаяся разгромом города. Раньше он носил номер VIIa, и по сей день можно встретить статьи, в которых его по старой памяти так и называют. Тем не менее Корфман уверенно отнес этот период к Шестому городу – ведь никакого ни временнóго, ни культурного разрыва между ним и предыдущим периодом VIh не существовало.

Еще один слой, VIIb1 по Блегену, Корфман тоже отнес к Шестому городу – этот слой оставили местные жители, уцелевшие в войне и поселившиеся на развалинах разрушенного ахейцами Илиона. Корфман назвал его VIj. Соответствующий ему период продолжался совсем недолго – лет 30–40. Говорить о нем мы будем еще не скоро, после того, как закончим разговор о Троянской войне. А пока что упоминаем этот короткий и печальный период жизни Илиона, потому что формально он относится к Шестому городу, и без него глава о Трое-VI будет неполной.

Итак, Троя-VIi. Этот период начался в первой половине XIII века (по Корфману – примерно в 1300 году), после того как троянским оборонительным сооружениям был нанесен изрядный урон – вероятно, виновато в этом было землетрясение. Кое-где стены пострадали довольно сильно, в них по сей день сохранились трещины. Нижние части стен в основном выдержали удар стихии, а вот верхние пришлось восстанавливать. В те же годы город пережил нападение врагов. Чужеземцы были отбиты, но после них остался слой пожарища, в котором археологи нашли наконечники стрел и копий.

Все это наводит на мысль о проблемах, которые, если верить греческим мифам, сопровождали конец правления Лаомедонта. Напомним, что сначала царь вызвал гнев Посейдона, отказавшись расплатиться с ним. Правда, согласно мифографам, Посейдон наслал на город лишь наводнение и чудовище. Но не будем забывать, что Посейдон носил прозвище «Широкомощный Земли колебатель»{406} и ведал не только морями, но и землетрясениями. Очень может быть, что его гнев не ограничился вызовом «кита».

А военному вторжению соответствует взятие города Гераклом. Напомним, что победивший Геракл не оставил в Илионе своих людей – после ухода героя и его армии город вновь заселили оставшиеся в живых троянцы. Даже царская династия сохранилась – поменялся лишь сам царь: скупого обманщика Лаомедонта сменил правдолюбец Приам. В полном соответствии с этим археологи сообщают, что после землетрясения и вражеского нашествия город был восстановлен его прежними жителями, сохранившими старые традиции. Так в Трое начался самый знаменитый период его существования – VIi.

Но, несмотря на всю верность традициям, жизнь в городе со временем стала меняться, и очень сильно. В нем появляется множество маленьких домиков, стоящих где попало. Если раньше обитатели Шестого города строили свои дома на некотором расстоянии друг от друга и от оборонительной стены, то теперь в Трое буквально не остается пустого места – новые жилища теснятся, заполняя все имевшиеся клочки земли. Дома возводятся наспех, из самых разных материалов, в том числе из строительного мусора, оставшегося после землетрясения. Они лепятся вплотную друг к другу, перекрывая бывшие улицы. Появляются, как это было в период раннего бронзового века, многоквартирные здания – примыкающие друг к другу комнатки, имеющие общие стены, но отдельные выходы. По словам Блегена, «больше всего они напоминают временное жилище беженцев, ожидающих предоставления чего-то лучшего»{407}. Вероятно, Троя и вправду была переполнена беженцами. Жители Троады готовились к войне и осаде столицы – готовились заранее и очень серьезно. Все, кто мог, перебрались под защиту надежных стен цитадели. Земледельцы и пастухи, жившие в окрестностях, обеспечили себя убежищем хотя бы в стенах посада.

Интересно, что в это время, возможно, именно в связи с появлением множества «понаехавших», в городе появилась первая пекарня-столовая. Справа от южных ворот археологи обнаружили здание, явно приспособленное для промышленной выпечки хлеба. Здесь хранились запасы зерна, стояла стационарная зернотерка, под которой была сделана яма для муки, имелись очаг и две печи. Была в «столовой» даже мойка для мытья посуды – нечто вроде раковины, обложенной камнями и имевшей слив, выходящий на улицу. Эта «столовая» была первым, что видели люди, входившие в город, – место было удачным, и торговля, надо полагать, шла бойко. Единственное, что непонятно, – чем расплачивались обедающие.

Денег тогда не существовало, торговля носила меновый характер, но за товар часто платили металлами. Купцы носили с собой весы и наборы гирек для взвешивания слитков, стержней, кусочков проволоки и просто металлического лома. В разных слоях Трои, с I по VII, найдено более 100 гирек, имевших вес от 5 до 820,8 грамма{408}. Их делали из гематита, гранита, базальта, мрамора, глины, реже из металла{409}. Предшественниками денег были стержни и слитки стандартной формы и веса. Позднее купцы могли помечать их вес и удостоверять его оттиском своей печати. В Анатолии стандартизированные стержни (без оттисков) известны еще со времен позднего энеолита. В соседней Месопотамии в III тысячелетии платежным средством могли быть кольца стандартного размера. Конечно, в крупных торговых сделках использовались драгоценные металлы. Но возможно, что для покупки булочки достаточно было бросить на весы кусочек медной проволоки. Или расплатиться какими-то мелкими изделиями и продуктами сельского хозяйства.

Многое изменилось и в архитектуре стен и ворот. Радикально перестраивать фортификации троянцы не стали, лишь пристроили к южным воротам еще одну башню. Но они сделали все, чтобы затруднить доступ в город. Они удлинили узкий проход, ведший к восточным воротам, а потом и вовсе заложили их. Были ликвидированы западные ворота. Заложили и вход в «Северный бастион» – раньше он позволял жителям Нижнего города пользоваться бассейном с артезианской водой, который находился в башне. Теперь обитатели посада должны были обходиться местными колодцами или же делать немалый крюк: в цитадель вели лишь одни, южные, ворота и была открыта небольшая калиточка в северной части западной стены.

Для того чтобы как-то облегчить доставку воды, переоборудовали небольшой уличный колодец, сооруженный в дни Шестого города в юго-восточной части акрополя. Это была круглая шахта, огороженная каменной стеной. После землетрясения, когда троянцы разровняли обрушенные дома, уровень земли на акрополе поднялся почти на два метра, и колодец оказался засыпан. Теперь его восстановили и удлинили шахту, вставив в нее, один над другим, два пифоса без дна и верха. Вокруг колодца обустроили площадь, выложенную камнями. Несмотря на страшную скученность и нехватку места для строительства, свободный доступ к воде был слишком важен.

И еще одно новшество – горожане стали массово запасать впрок продукты. Во множестве домов и даже на свободных пятачках между ними были врыты в землю бесчисленные пифосы для хранения зерна, оливок, рыбы… Иногда их закапывали вровень с полом и сверху закрывали каменными пластинами, чтобы они не загромождали комнату. Случалось, что полы не выдерживали такого количества внутренних полостей и проваливались. Тем не менее есть дома, в которых археологи находили до двух десятков (и даже более) этих огромных сосудов, имевших высоту от 1,75 до 2-х метров и диаметр от 1 до 1,25 метра{410}. Иногда для их хранения стали отводить отдельные помещения – нечто вроде складов. Троянцы и раньше пользовались пифосами – их находят во всех слоях города, начиная с раннего бронзового века. Но в слое VIi (а он существовал достаточно недолго) по состоянию на 1958 год отмечено 110 пифосов вместимостью от 545 до 1130 литров и 50 ям с черепками от них – все это преимущественно в цитадели. В более поздних статьях в этом слое уже отмечается до 200 пифосов (помимо черепков){411}.

Если вспомнить мифологию, то все это наводит на мысли о подготовке к Троянской войне – войне, с концом которой завершится этап VIi. У жителей города было время, чтобы перестроить город и запастись продуктами – ведь между похищением Елены и началом войны прошло 10 лет. Ахейцы очень долго собирали свою армию, но воинственных намерений не скрывали, и троянцы понимали, к чему все идет.

Если же стоять на более реалистических позициях, то есть смысл рассмотреть, какие изменения произошли на политической карте Малой Азии и Эгеиды к началу этапа VIi и кто на самом деле мог угрожать Трое или выступать в качестве ее союзника.

Троя-VI. Восточная часть цитадели. Пифосы обозначены кругами

Более конкретные сведения содержатся в письме, которое Манапатархунда, царь небольшого вассального государства, в начале XIII века до н.э. отправил царю хеттов. Письмо сохранилось не полностью, речь в нем идет о разного рода неприятностях, которые свалились на хеттского вассала: он заболел, его обидели хеттские сановники… Есть там и такие слова: «… [Они] вернулись и напали на страну Вилуса». Комментаторы считают, что речь, по-видимому, идет о хеттских войсках{428}. К сожалению, подробности этого похода неизвестны.

Вилуса, по крайней мере с начала XIII века и почти до его конца, находилась в определенной зависимости от Хаттусы. Цари Вилусы были союзниками хеттов, а иногда их вассалами и даже ставленниками.

В первой половине XIII века хетты воевали с Египтом, и их противостояние завершилось грандиозной битвой возле сирийского города Кадеша. Битву эту подробно описал египетский писец по имени Пентаур в поэме, которая сегодня так и называется «Поэма Пентаура». Автор перечисляет многочисленные страны и народы, войска которых фараон Рамсес Второй Великий разбил при Кадеше. Среди них были и Drdnj – по всеобщему мнению, гомеровы дарданцы{429}. В поэме рассказывается, как «жалкий поверженный враг хеттский» («поверженным» он назван еще до начала битвы) прибыл к городу Кадеш со своими союзниками:

Битва, если верить египетскому поэту, завершилась, едва начавшись. Правда, «войско и колесничие его величества пришли в смятение», но фараон справился сам. Он «врезался в гущу врагов поверженных хеттских» и «стрелял правой рукою, а левой – захватывал в плен» и «поверг их в воду, как крокодилов»{431}. Хетты в страхе отступили, их царь призвал к себе союзных правителей, в том числе «правителя дарданцев»{432}, но было поздно. «И когда озарилась земля Кадеш, не знали, куда ступить от множества мертвых тел!»{433}

Разбитый хеттский царь отступил и отправил Рамсесу письмо, в котором умолял пощадить его. Фараон милостиво согласился заключить мирный договор и отправился обратно в Египет, причем «и боги и богини оберегали тело его, повергнув под стопы его все страны, распростертые в страхе»{434}.

Битва при Кадеше. Рельеф заупокойного храма Рамсеса II. XIII в. до н. э.

Такова версия придворного египетского поэта. На самом деле ход и результаты битвы при Кадеше были несколько иными. В конечном итоге Рамсес вернулся в Египет, и хетты удержали власть над Сирией. Один из ведущих хеттологов, британский историк О. Герни пишет: «…Не подлежит сомнению, что битва при Кадеше окончилась решительной победой хеттов». В какой-то мере это была и победа дарданцев.

Не вполне понятно, какие интересы влекли жителей Троады в далекую Сирию. Говоря о многочисленных хеттских союзниках, Герни удивляется: «остается только гадать, почему эти племена сражались в рядах хеттской армии против египтян»{435}. Правда, один из возможных ответов на этот вопрос содержится в самой поэме Пентаура:

Хеттский враг не оставил серебра в стране своей, он забрал

все ее достояние / и роздал всем этим странам в дар, дабы

сражались они вместе с ним{436}.

За контроль над Вилусой хетты спорили с ахейцами. Отголоски этого спора сохранились в так называемом «Письме о Тавагалаве», которое царь хеттов Хаттусили III в середине XIII в. до н. э. написал «царю Аххиявы». Суть письма сводилась к тому, что Хаттусили просил своего царственного собрата выдать ему некоего Пиямараду, бывшего хеттского сановника, который переметнулся под защиту Аххиявы и стал грабить подконтрольные хеттам земли. «Пиямараду беспрестанно нападает на страну», – жалуется Хаттусили. В крайнем случае царь хеттов был согласен не на выдачу, а на изгнание разбойника из ахейских земель. Он подчеркивает добрые отношения, которые сложились у него с царем Аххиявы, и приводит примеры того, как благополучно правители обеих государств разрешали ранее случавшиеся между ними конфликты. Хаттусили просит ахейца сказать злокозненному Пиямараду следующее:

«До тех пор, пока ты будешь враждовать с царем страны Хатти, враждуй с ним из какой-нибудь другой страны, а из моей страны ты не должен с ним враждовать. Если ты хочешь (в) страну Каркия (или) страну Маса, то иди туда! В том деле города Вилуса, где мы с царем страны Хатти враждовали, он меня переубедил, и мы помирились; война нам не пристала!»

Чуть ниже Хаттусили, обращаясь к своему царственному «брату», снова вспоминает войну за Вилусу:

«Итак, брат мой, [что] ты по этому делу для меня [сделаешь], ты об этом мне напиши! Вот, [так как мы по тому делу города Вилуса, из-за] которого (дела) мы вели войну, [помирились], что [тут] еще? Если [один из нас] перед другим какой-нибудь грех признает, [то другой того, кто] передним грех признал, не отвергнет»{437}.

Пацифистский настрой, которым дышит письмо Хаттусили, позволяет предположить, что он уступил Вилусу ахейскому «брату». Но другие хеттские документы говорят, что Вилуса и во второй половине XIV-го, и в XIII веке в основном находилась в вассальной зависимости от хеттов.

Преемник Хаттусили III, Тудхалия IV, уже не был настроен делить с кем бы то ни было свою власть над Вилусой. Сохранилось так называемое «Письмо о Милавате», которое хеттский царь направил царю ахейского города Милавата (он же Милаванда, позднее – Милет). Существует мнение, что Милавата в ту эпоху царил над всеми ахейскими городами и поселениями региона и, соответственно, воспринимался как столица Аххиявы{438}. Но Тудхалия сумел поставить ахейцев в подчиненное положение. Он разбил царя Милаваты и посадил на трон его сына. К этому сыну и обращено «Письмо о Милавате», посвященное в том числе ситуации в Вилусе.

Из письма выясняется, что не так давно «господином над людьми страны Вилуса был Валму». Этот Валму был ставленником хеттского царя – Тудхалия упоминает «хартии», т. е. документы, удостоверяющие права Валму как его вассала. Но правитель Вилусы не удержался на троне – город был завоеван неким мятежником, которому, впрочем, троянцы не слишком противились. Тудхалия пишет:

«И [на город Вилуса он] пошел. И он [к городу Вилуса] ночью спустился [и напал, и] страна не [выступила против него]. И когда ее господин [услыхал] слово [об этом], он сбежал. И они поставили над собой другого господина. Но я не признаю такого-то (этого человека), этого злодея!

А хартии, которые [я] (в свое время) изготовил для Валму, сохранились у Куватнацити. Теперь, смотри, он несет их тебе, мой сын; изучи их! Теперь, мой сын, коль скоро ты будешь благополучие моего Солнца (титул царя хеттов.– О. И.) оберегать, я, мое Солнце, буду верить в твою добрую волю. Итак, сын мой, пришли мне Валму, и я снова посажу его на царство в стране Вилуса. Как прежде был он царем в стране Вилуса, так пусть будет снова! И как прежде [был он] нашим подручником, так пусть (снова) будет подручником!»{439}

Одним из интереснейших текстов, в которых речь идет о Вилусе, является договор хеттского царя Муваталли с его вилусским вассалом. Написали его в самом конце XIV или в самом начале XIII века – из упомянутых нами хеттских документов он самый ранний. Но он имеет особое отношение к теме Троянской войны, поэтому авторы настоящей книги приберегли его «на закуску». Дело в том, что этим вассалом является Алаксанду, царь Вилусы (вариант транскрипции – «Алаксандус»).

Напомним, что имя Александр носил Парис, который перед Троянской войной и в дни войны был одним из самых влиятельных людей Трои. Если верить греческим источникам, формально Парис не являлся царем (хотя один раз «Илиада» таки называет его «царь Александр»{440}). Но отец его Приам был стар и, вероятно, не слишком вмешивался в управление государством. Троянским войском руководил Гектор, но он нигде не упоминается как верховный правитель. Что же касается Париса, он сумел заставить троянцев в течение десяти лет проливать кровь и выдерживать все ужасы осады ради того, чтобы царевич мог наслаждаться любовью чужой жены. Поэтому некоторые исследователи отождествляют (на правах гипотезы) вилусского царя Алаксанду и Париса или, по крайней мере, считают, что Алаксанду мог быть одним из прототипов гомеровского похитителя Елены. В пользу этой гипотезы говорит и то, что Алаксанду, как это следует из письма, был не рожден, а усыновлен прежним царем Вилусы. Напомним, что Парис, хотя и был родным сыном Приама, воспитывался у пастухов и уже во взрослом возрасте был признан своим отцом и введен в город – это в какой-то мере напоминает акт усыновления{441}.

Гипотеза эта, конечно, очень интересная. Ведь до сих пор не известен ни один документ, подтверждающий историчность «Илиады» и других древних источников, рассказывающих о Троянской войне. Археология подтверждает лишь точность Гомеровой топографии и сам факт разрушения города неизвестным неприятелем. Но ни одна находка пока не говорит о том, что Елена, Парис, Гектор – были реальными людьми. Все до единого герои, о которых рассказывается в «Илиаде» и других поэмах троянского цикла, всегда считались персонажами мифа, а не истории. И очень соблазнительно было бы увидеть в Алаксанду, вассале хеттского царя Муваталли, мужа Елены Прекрасной, сына Приама и брата Гектора… Однако, документ Муваталли датируется концом XIV – началом XIII века, т. е. оно написано примерно за век до Париса-Александра.

Правда, по поводу точной датировки Троянской войны (и, соответственно, времени жизни Париса) существуют разногласия, но в начало XIII века ее, пожалуй, уже никто не помещает. Если Блеген датировал конец периода VIIa 1260 годом, то Корфман уже относит гибель Трои-VIi к 1190/1180 годам. Античные авторы, правда, называют очень разные даты, но если взять самые обоснованные из них, то их среднее арифметическое даст примерно то же самое – рубеж XIII и XII веков или самое начало XII века до н. э.

Что же касается Алаксанду, с которым имел дело хеттский царь Муваталли, – почему бы членам троянской царской династии и не носить повторяющееся имя? Такие повторы были характерны для множества правящих династий всех времен и народов. Усыновление тоже не представляло собой ничего исключительного в эпоху, когда средняя продолжительность жизни была невелика, а детская смертность, напротив, очень высока, в результате чего множество детей оставались сиротами, а множество взрослых – бездетными.

А теперь предоставим слово самому Муваталли и посмотрим, что же пишет своему вилусскому вассалу Алаксанду. Заодно отметим, что поминающаяся в тексте Арцава – это одно из государств запада Малой Азии, точное расположение которого неизвестно. Стоит также обратить внимание на то, что, в отличие от мятежной Арцавы, которая регулярно отпадала от страны хеттов, Вилуса, если верить Муваталли, издавна была если не вассалом, то союзником Хаттусы, и сохраняла верность даже в самых тяжелых для хеттов ситуациях. Что же касается самого Алаксанду – он был поставлен на царство хеттами, которые оказали ему помощь против неких врагов, и его зависимый статус уже не вызывает сомнений. Муваталли пишет:

«Так говорит Солнце Муваталли, великий царь, царь страны Хатти, любимец Бога Бури, сын Мурсили, великого царя, героя. (…) И (…) Арцава стала враждебна, (…но) страна Вилуса никогда не отлагалась от страны Хатти, но издалека они сохраняли верность царям страны Хатти и неоднократно посылали [туда гонцов]. (…) [Когда же] страна Арцава [снова стала враждебна], мой дед Суппилулиума пришел и [вновь завоевал страну Арцава], а Куккунни, царь Вилусы оставался ему [верен], так что он не вторгся в его (владения); [и моему деду Суппилулиуме он] сл[ал, как должно,] гонцов. И снова [царь страны Арцава оказал вражду против страны Хатти] (…), и мой отец Мурсили [вторгся в страну Арцава, но] страну Вилуса [он не тронул]; а царь страны Вилуса снова [остался верен и прислал] помощь. (…) [И так как Кук]унни не имел сына, он тебя, Алаксанду, усыновил… (…) Когда же мой отец [опочил, (и) я на трон] моего отца взошел, ты охранял [благо моего Солнца?]. Случилось… стали враждебны… Я пришел и… [я] уничтожил… в плен… [(Я), Солнце], поставил [тебя царем в стране] Вилуса… (…)»{442}

Текст завершается списком богов, которые должны были стать свидетелями и поручителями договора, заключенного между Муваталли и Алаксанду. Благонадежность хеттов засвидетельствовали божества, для перечисления которых потребовалось двадцать шесть строк. Что касается жителей Вилусы – список их богов выглядит весьма скромно. Они призвали в свидетели «Грозового Бога Военного Стана», богов местных гор и речек («оптом», без перечисления имен), некое безымянное божество подземной реки (что наводит на мысли о подземном источнике на территории Нижнего города) и, наконец, бога по имени Аппалиунас, в котором исследователи видят Аполлона. Имя (или описание) еще одного бога утеряно{443}. Интересно, что Аполлон – единственный бог, которого Алаксанду удостоил назвать по имени, – если верить античной традиции, действительно имел самые тесные отношения с троянцами. Он служил царю Лаомедонту, возможно, участвовал в возведении знаменитой троянской стены, наслал на лагерь ахейцев эпидемию (с которой и началась знаменитая ссора Ахиллеса и Агамемнона), а потом помогал воинам Гектора.

Судя по приведенным документам, политически Троя действительно тяготела к Хеттскому царству, а не к Аххияве.

Но во второй половине XIII века, незадолго до Троянской войны, былой дружбе между хеттами и Вилусой приходит конец. Государства западной Анатолии объединились для того, чтобы вместе бороться против хеттского владычества, и Вилуса вошла в состав коалиции. Возглавило коалицию некое государство Ассува. Впрочем, существует мнение, что так назывался весь союз мятежников и что Ассува – это то же самое, что «Асия», которая была известна еще из египетских текстов XV века. Асией (Азией) называли в ту эпоху западную часть нынешнего полуострова Малая Азия, лишь позднее это слово распространилось на весь полуостров, а затем и на остальные земли, лежащие к востоку{444}.

Но что бы ни имели хетты в виду, говоря об «Ассуве», эта Ассува едва не сокрушила их владычество в западной Анатолии. Случилось это в правление хеттского царя Тудхалии IV – того самого, который давал царям Вилусы «хартии» на правление и собирался восстановить на троянском троне своего ставленника Валму. Тудхалия отправился в очередной завоевательный поход и покорил немало стран, несмотря на то, что некоторые из них получали «поддержку от царя страны Аххиява». Но когда он с победой вернулся в Хатуссу, против него «повели войну» сразу несколько стран западной Анатолии, в том числе «страна Вилусия, страна Таруиса». В тексте, который называется «Анналы» Тудхалии IV, говорится:

«[Эти страны…] со своими воинами соединились вместе. [Они объединили] свои [силы] и повели свое войско против меня. [Я], Тудхалия, привел мои войска ночью [и] окружил войско врага. (…) И войско врага я [разбил], и вторгся в их страну, и из какой бы страны войско на [битву] (со мной) не вышло, боги шли (туда) передо мной, и страны, которые я упомянул, которые войну повели, боги выдали их мне! Все эти страны я захватил. Пленных, быков, овец, имущество края я увел в Хаттусу. Итак, когда я сокрушил страну Ассува, я возвратился в Хаттусу».

Фреска с изображением боевой колесницы, коня и двух воинов (Пилос, XIII век до н. э. Реконструкция П. де Жонга)

Микенские воины на кратере из «Дома кратера воинов» (Микены, ок. 1200 г.)

Тудхалия принес царя Ассувы и одного из его родичей в жертву «Богу Бури Врат», а его сына Куккулли «принял в подданство и освободил». Но царевич не захотел оставаться вассалом своего победителя.

«Куккулли учинил восстание, и он взбунтовал 10 000 пеших и 600 колесничих страны Ассува и поднял восстание. И боги выдали их мне. Их дело было раскрыто, их сокрушили и Куккулли убили»{445}.

Так закончилось восстание против власти хеттов, в котором приняли участие жители Трои. Некоторые исследователи считают, что Ассува – это формирующееся в ту пору ядро государства Фригия. Разгром Ассувы хеттами по времени примерно совпадает с разгромом Трои в первой половине XIII века, о котором мы знаем от археологов (военное нашествие, уничтожившие Трою-VIh) и от мифографов (взятие Трои Гераклом). Не исключено, что все это было одним и тем же событием{446}.

Но главные потрясения были впереди. «Народы моря» – ахейцы и жители малоазийских берегов Эгейского моря – уже объединялись, чтобы нанести решающий удар и по Илиону, и по Хеттскому царству.

Попутный ветер был ниспослан, и ахейцы пустились в путь. По дороге они снова разгневали одного из богов. Когда флотилия подошла к острову Тенедос, царствовавший там Тенес (внук Лаомедонта по матери) стал препятствовать высадке ахейцев, и Ахиллес зарубил его мечом, несмотря на то что Фетида еще раньше предупредила сына: если он убьет Тенеса, то и сам погибнет от руки Аполлона. Ахиллес действительно падет от стрелы, пущенной (или направленной) Аполлоном, но это случится позднее. А пока что Аполлон явил свой гнев иным образом: когда ахейцы приносили ему жертву, с алтаря сползла водяная змея и укусила одного из их предводителей, героя Филоктета. Филоктет остался жив, но рана оказалась неизлечимой и издавала непереносимое зловоние. Его товарищи по походу не в силах были выносить этот запах и высадили страдальца на острове Лемнос. Филоктет захватил с собой лук и стрелы, принадлежавшие его другу Гераклу – самого Геракла давно уже не было в живых. Ахейцы еще не знали, что без этих стрел Троя не может быть взята. Позднее им придется отправлять к Филоктету посольство, заботиться о его исцелении и заманивать его под стены Илиона. А пока что они бросили больного и поплыли дальше. В конце концов флотилия Агамемнона оказалась у берегов Троады.

Менелай и Одиссей отправились вперед, прибыли в Трою и потребовали возврата Елены и захваченных ею ценностей. Однако троянцы не только не выполнили это требование, но и хотели убить послов, которые спаслись лишь благодаря заступничеству Антенора.

Послы вернулись в море, на свои суда, и ахейцы стали готовиться к высадке. При этом возникло немалое затруднение: Фетида предупредила, что тот из ахейцев, кто первым сойдет на землю, станет первой жертвой войны. Естественно, никто не торопился покинуть корабль. Тогда Одиссей кинул на берег свой щит и спрыгнул на него. Прикосновение к щиту, а не к вражеской земле, «не считалось», но воины с других кораблей, увидев стоявшего на берегу Одиссея, стали вслед за ним прыгать на берег. Первым оказался фессалиец Протесилай, и он действительно первым пал в завязавшейся на берегу битве{483}. Равнина покрылась трупами, и троянцы отступили в город. А греки разбили лагерь и стали грабить окрестные земли{484}.

Лагерь ахейцев располагался, по сообщению Гомера, «вдоль берега бухты глубокой»{485}. В течение многих веков и античные историки и географы, и ученые Нового времени считали, что ахейцы стояли в Троянской бухте{486}, в дельте Скамандра, и только на рубеже XX и XXI века выяснилось, что бухта эта была непригодна для судоходства, а берега ее не подходили для лагеря.

Вообще говоря, вывод о том, что корабли ахейцев не могли стоять в дельте Скамандра, можно было сделать и до того, как палеогеографы обследовали местность с помощью бурения. Еще в начале XX века несколько ученых, один за другим, исходя из одного лишь текста Гомера, предположили, что ахейцы должны были стоять на берегах не Дарданелл, а Эгейского моря. Окончательно эта теория утвердилась стараниями Корфмана, который предположил, что не только лагерь ахейцев, но и гавань самих троянцев находились в заливе Бесика. У Гомера говорится, что суда ахейцев стояли на берегах Геллеспонта{487}, но, как мы уже писали в первой главе, Геллеспонтом многие античные авторы называли не только пролив, но и примыкающую к Троаде часть Эгейского моря.

Долгое время аргументом в пользу размещения ахейского лагеря в дельте Скамандра считали расположенные по берегам Скамандра курганы – их приписывали павшим воинам Агамемнона. Но сегодня мы знаем, что курганы эти были воздвигнуты в основном в более позднее время и, во всяком случае, не имели никакого отношения к Троянской войне{488}.

Зато кладбище в заливе Бесика по времени совпадает со слоем VIi – слоем Троянской войны. Если Корфман прав, то это может быть кладбищем павших ахейцев. Часть покойников были кремированы, что совпадает с описанием похорон Патрокла у Гомера. Найденные здесь предметы – например, пять микенских печатей – в какой-то мере подтверждают эту гипотезу{489}.

Подсчитано, что для размещения описанного у Гомера ахейского войска вместе с кораблями требовались полторы квадратные мили{490}. На берегах залива Бесика столько места найдется с трудом. Но об этом же говорит и Гомер:

Стоит отдельно упомянуть (и развенчать) еще одну теорию расположения ахейской гавани. Некоторые ученые считали, что она находилась на месте сегодняшней равнины Кесик – равнина эта некогда была заполнена водой, а Сигейский кряж, отделяющий ее от Эгейского моря, прорезан искусственным проходом.

Предполагалось, что этот проход был судоходен или же здесь существовала переволока, а сами корабли стояли в бухте Кесик,– части Троянской бухты. При этом, даже если сама Троянская бухта и не была судоходна, корабли могли пользоваться «Кесикским проходом» и выходить в Эгейское море{492}. Мы уже упоминали эту теорию, когда говорили о возможном расположении троянской гавани в дни расцвета торговли на Геллеспонте. Но недавние палеогеографические исследования показали, что даже во времена Трои-II бухта Кесик не годилась для судовой стоянки. А ко времени Троянской войны она практически высохла. Когда-то здесь действительно существовало небольшое поселение, но оно датируется эпохой неолита и не может иметь отношения к стоянке ахейцев{493}.

Ахейцы не осаждали Трою в полном смысле слова. Почему они этого не сделали – не вполне понятно. Армия Агамемнона насчитывала около 100 000 человек. Этого было более чем достаточно, чтобы надежно перекрыть ведущие в город дороги, отрезав Трою от снабжения и от помощи союзников. Агамемнон говорил:

Вспомним, что, по мнению археологов, в Трое-VI проживало от десяти до двадцати тысяч человек. Это вполне согласуется с информацией, которую приводит Гомер. Правда, эпические поэты, равно как и древние историки, часто преувеличивали численность армий. Остается только предположить, что в реальности численность ахейского войска была такова, что обеспечить одновременно и блокаду города, и защиту корабельной стоянки воины Агамемнона не могли. Поэтому они разбили свой лагерь на берегах бухты, вблизи вытащенных на сушу кораблей, и занимались набегами на окрестные земли и острова. Что же касается самой Трои, город был открыт для входа и для завоза продовольствия. Правда, его, вероятно, приходилось закупать и завозить издалека. На десятом году войны Гектор говорит:

Тем не менее от голода троянцы не страдали, и Приам задавал пиры в честь входящих в город союзников{496} – их приходу ахейцы тоже почему-то не препятствовали. Гектор на десятом году войны упоминает, что его супруга Андромаха кормит боевых коней «сладкой пшеницей» и добавляет им в воду вино{497} – и то и другое не слишком типично для осажденного города.

Как ни странно, некоторые проблемы со снабжением были не у троянцев, а у ахейцев. Фукидид упоминает, что «трудности добывать пищу заставили их заняться обработкой земли на Херсонесе»{498} (совр. полуостров Галлиполи; не путать с Херсонесом Таврическим в Крыму). Известно также, что ахейцы закупали продовольствие, в частности, Одиссей был послан во Фракию за пшеницей. Правда, он вернулся ни с чем, заявив, что достать ее невозможно и что «сам Паламед, если бы за ней отправился, не смог бы ничего привезти». Паламед, наряду с Одиссеем, считался у ахейцев самым хитроумным – напомним, что именно он сумел разоблачить хитрость Одиссея, когда тот пытался отказаться от участия в войне. Теперь Паламед в свою очередь отплыл во Фракию и оказался гораздо более удачлив – он «привез огромное количество зерна».

Одиссей, который и раньше имел зуб на Паламеда, был посрамлен и решил погубить товарища по оружию. Он спрятал в его шатре золото и дал пленному троянцу «подложное письмо от имени Приама к Паламеду, в котором тот благодарил его за измену и упоминал о тайно посланном ему золоте». Пленника Одиссей велел убить, а найденное при нем письмо было доставлено в ахейский лагерь и зачитано советом вождей. Паламеда заподозрили в измене. Тогда Одиссей, «притворившись защитником Паламеда, сказал: “Если вы считаете это правдой, велите искать золото в его шатре”». Золото нашли, и безвинный ахейский мудрец был забит камнями по приговору своих товарищей{499}.

О первых девяти годах войны сохранилось мало информации. Обе стороны вели вялотекущие сражения у стен города, но ни одна из сторон не одерживала решающих побед. Не будучи в силах разгромить Трою, ахейцы успешно грабили окрестные острова и западные земли Анатолии, в чем, в частности, отличился Ахиллес и его мирмидонцы. Сам Ахиллес на десятом году войны говорил:

Что же касается предводителя войска, Агамемнона, тот не слишком усердствовал в битвах{501}.

Одной из жертв Ахиллеса в первые годы войны стал сын Приама и Гекубы Троил. Юноша отправился в храм Аполлона Тимбрейского, который стоял примерно в девяти километрах к югу от Трои, в месте, где река Тимбрий (Фимбрий) впадает в Скамандр. Ахиллес, если верить Аполлодору, подстерег Троила и убил его прямо в храме{502}. Другого сына Приама (от Лаофои), Ликаона, Ахиллес взял в плен, когда тот ночью вышел из города и «ветки срезал молодые для ручек своей колесницы». Ахиллес продал Ликаона в рабство на остров Лемнос, и лишь после долгих скитаний юноше удалось вернуться на родину. Впрочем, по возвращении, он в первом же бою вновь столкнулся с сыном Пелея и был убит{503}.

Этими словами завершается «Илиада»{549}. Но до конца войны оставалось еще немало событий.

В Трою продолжали прибывать союзники. С берегов Фермодонта пришла царица амазонок Пенфесилея (Пентесилея)– она нечаянно убила свою подругу или сестру Ипполиту и хотела, чтобы Приам очистил ее от скверны убийства{550}. Визит амазонок и их битву с ахейцами подробно описал Квинт Смирнский в поэме «После Гомера»{551}. Царь Трои принял амазонку, как дочь, устроил пир в ее честь, вручил щедрые дары и пообещал, что наградит ее еще богаче, если она поможет ему защитить город.

Не вполне понятно, на чем основывалась самоуверенность Пенфесилеи – с нею было всего двенадцать воительниц[87]. Троянцы к этому времени отказались от сражений и, напуганные Ахиллесом, не выходили из городских стен, но Пенфесилея вдохновила их на битву. Поначалу царица амазонок действительно сразила множество ахейских воинов. Она (по крайней мере, согласно Квинту) сражалась верхом – это было новое слово в военной технике того времени. Даже троянские женщины, глядя на Пенфесилею, прониклись боевым духом и решили взять в руки оружие и выйти на поле битвы. Их вдохновляла некая Гипподамия. Доводы Гипподамии были в определенном смысле резонны: она заявила, что если уж Пенфесилея так яро сражается «за чужого царя», то троянские женщины, у которых в этой войне погибли возлюбленные и мужья, родители и братья, – будут биться не хуже.

Ведомые Гипподамией, троянки, «корзины и пряжу оставив», уже вышли за городскую стену, но их остановила Феано, жрица Афины. Хоть она служила богине-воительнице, у нее был трезвый взгляд на участие женщин, во всяком случае троянских, в войне. Она объяснила подругам, что амазонкам «кровавые битвы да дикие скачки любы издревле»{553}, кроме того, Пенфесилея приходится родной дочерью богу войны Аресу, чего троянки о себе сказать не могут.

Женщины признали справедливость доводов Феано и вернулись в город. Их поступок был тем более разумен, что даже и воинственные амазонки, опытные в военном деле, не смогли противостоять ахейцам и, после недолгих успехов, все до единой полегли на поле брани. Пенфесилея была сражена копьем Ахиллеса, который одним ударом пронзил ее и ее коня. Но в определенном смысле амазонка тоже одержала победу над героем. Когда Ахиллес, собравшись по обычаю забрать себе доспехи воительницы, снял с ее головы шлем, он был поражен красотой царицы. Пелид понял, что своей рукой убил ту самую женщину, которую хотел бы ввести «как жену дорогую в конелюбивую Фтию»{554}.

Оказавшийся рядом ахеец Терсит стал осыпать Ахиллеса упреками за то, что он скорбит «из-за презренной царицы лишенных стыда амазонок»{556}, и Пелид в ярости ударил своего соратника по лицу. Удар оказался слишком силен, и Терсит упал мертвым. За язвительного Терсита пожелал было отомстить его родич Диомед, – но прочие ахейцы воспротивились, и убийство сошло Ахиллесу с рук.

Из уважения к доблести и красоте Пенфесилеи, а также к чувствам Ахиллеса, ахейцы позволили троянцам унести царицу амазонок в город вместе с ее доспехами, оружием и павшим конем. Здесь ей воздвигли погребальный костер и захоронили прах «рядом с переднею башней близ Лаомедонта останков»{557}.

Следующим союзником, пришедшим на помощь троянцам, был племянник Приама Мемнон – сын богини-зари Эос и похищенного ею троянца Тифона. Об этом тоже рассказывает Квинт Смирнский. Мемнон появился в Илионе, «собравши огромное войско всех чернокожих племен, в Эфиопии дальней живущих»{558}. Но и его сразила рука Ахиллеса.

Интересно, что эфиопы – подданные Мемнона – тоже унеслись вслед за ним. За этой картиной наблюдали как защитники Трои, так и ахейцы,– «все с изумленьем взирали, как войско подле царя исчезало»{560}. Впрочем, Мемнон, как и его соратники, унеслись не слишком далеко – к берегам протекающей в Троаде реки Эсеп (Эсип). Здесь нимфы – дочери Эсепа – воздвигли над павшим героем могильный холм и «густыми его окружили лесами»{561}.

Эос, рыдая над могилой сына, объявила, что больше не будет всходить на небо и озарять его своим светом. Она грозилась навеки переселиться в подземное царство и предлагала, чтобы боги заставили мать Ахиллеса Фетиду светить вместо нее, ибо она не желает струить свет «на убийцу любимого сына». Эос действительно задержала наступление очередного утра, и Зевсу пришлось метнуть с неба свою молнию, чтобы призвать богиню Зари к порядку. Что же касается скорбящих эфиопов, Эос превратила их в птиц, чтобы они сражались между собой над могилой павшего царя,– «зрелищем тем утешается сердце божественной Эос»{562}.

Отметим, что «Хроника» Евсевия-Иеронима датирует приход амазонок и Мемнона на помощь Трое 1185 годом до н. э., а падение Трои – 1182 годом.

То есть, согласно «Хронике», обе армии пришли к стенам Илиона не перед падением города, как обычно считается, а на три года раньше.

Несмотря на то что Мемнон был похоронен в Троаде{563}, некоторые древние авторы пишут, что памятник ему был воздвигнут на берегу Нила – это так называемые «Колоссы Мемнона». На заре один из них приветствовал восход Эос громким звуком, похожим, по сообщению Тацита, «на человеческий голос»{564}, а по сообщению Павсания, «на звук кифары или лиры, если ударить по ее струне». Правда, сами египтяне считали, что статуя эта прославляла вовсе не сына Зари, а фараона Аменхотепа III (вариант с египетским царем упоминает и Павсаний{565}). Так же считают и современные ученые. Так или иначе, римский император Септимий Севéр приказал отреставрировать статую, и после этого она замолчала.

На десятом году войны под стенами Трои, как это и было ему предсказано, погиб Ахиллес. Аполлодор пишет: «Преследуя троянцев, Ахиллес был поражен в лодыжку стрелой Александра и Аполлона у Скейских ворот. Из-за тела Ахиллеса началось сражение: Эант (Аякс.– О. И.) убил Главка и дал отнести вооружение Ахиллеса к кораблям, сам же поднял тело и вынес его из сечи, в то время как Одиссей отбивал натиск врагов»{566}.

Именно такую гибель предрекал своему убийце умирающий Гектор. Он говорил: настанет день, когда

Правда, ни Гомер, ни Аполлодор не объясняют, каким образом герой может пасть от стрелы, принадлежащей двум лучникам сразу. Гигин объясняет это тем, что Ахиллеса убил «Аполлон в образе Александра»{568}. Овидий считает, что бог направил стрелу Париса{569}.

Впрочем, существовало и мнение, что Ахиллес пал не в бою, а был предательски застрелен из засады, когда шел в храм Аполлона Фимбрейского (храм этот находился на юго-восток от Трои, в городе Фимбра, там, где река Фимбрий впадает в Скамандр{570}). Филострат в «Рассказе о героях»[88] говорит, что Приам, отправившись к Ахиллесу молить о возврате тела Гектора, взял с собой дочь, юную Поликсену. Ахиллес и Поликсена полюбили друг друга. Пелид посватался к девушке и обещал, что после свадьбы он заставит ахейцев снять осаду Трои. Для переговоров о грядущем браке Ахиллес отправился в храм Аполлона и, доверившись троянцам, не стал надевать доспехи. Здесь его и настигла роковая стрела. После смерти героя Поликсена бросилась на меч возле могилы своего возлюбленного{571}. По другой версии, ахейцы принесли девушку в жертву тени Ахиллеса после взятия Трои{572}.

Похоронив Ахиллеса, ахейцы устроили в его честь погребальные игры, и Фетида предложила богатые награды победителям{573}. По поводу того, кому должны достаться знаменитые доспехи Пелида, сработанные Гефестом, в ахейском лагере возникли разногласия. Было решено отдать их в награду самому доблестному из воинов, и главными претендентами стали вынесший тело Ахиллеса Аякс Теламонид и прикрывавший его Одиссей. Доспехи были присуждены Одиссею. Оскорбленный Аякс решил ночью напасть на своих товарищей по оружию и перебить их, «но Афина, вселив в него безумие, направила его, уже поднявшего меч, на стада скота. В своем безумии он стал убивать животных и пастухов, принимая их за ахейцев. Позднее к нему вернулся рассудок, и он покончил самоубийством»{574}.

Похороны Ахиллеса в мельчайших деталях описаны Гомером в «Одиссее». Подробно говорит о них и Квинт Смирнский. При этом одна немаловажная деталь вызывает недоумение: сколько же курганов было воздвигнуто в честь Пелида и его друга Патрокла – один или два?

По завещанию Патрокла и самого Ахиллеса, двоих друзей должны были похоронить в одной урне (а значит, в одном кургане). Из «Илиады» мы знаем, что в честь Патрокла уже был воздвигнут могильный холм (хотя урну в него и не опускали). Было бы естественно, если бы теперь сюда же «подзахоронили» урну с останками обоих героев. Однако, если верить «Одиссее», после гибели Ахиллеса ахейцы снова насыпают курган{575}.

Квинт Смирнский вообще не упоминает об останках Патрокла – он рассказывает о том, что кости Ахиллеса были сложены в отдельную урну, специально для этого принесенную Фетидой, и над урной был воздвигнут могильный холм{576}.

Некоторые исследователи считают, что курган Ахиллеса был насыпан поверх уже существующего кургана Патрокла, который послужил для него основанием{577}. Но, например, Александр Македонский нашел в Троаде два разных холма, посвященных этим героям, и в то время, как он сам приносил жертвы возле могилы Ахиллеса, его друг Гефестион делал то же самое у могилы Патрокла{578}. О двух разных могильных памятниках – Ахиллеса и Патрокла,– находящихся на Сигейском мысу, сообщает и Страбон{579}. Конечно, нельзя исключить, что курган, воздвигнутый в честь Патрокла, остался без урны и служил лишь своего рода кенотафом, а не могильным холмом в полном смысле слова…

В античное время курганы эти, сколько бы их ни было, считались расположенными на Сигейском мысе, – это вытекает, например, из текста Страбона, хотя географ и не уточняет, какие именно из нескольких стоящих здесь курганов относились к Ахиллесу и Патроклу.

В Средние века, после прихода турок, античная традиция надолго прервалась, а Троянскую войну, как правило, стали считать выдумкой аэдов. И все же люди, верившие в историчность Гомера, не переводились, и в XVI веке крупнейший курган Сигейского мыса начинают отождествлять с курганом Ахиллеса{580}. А на карте французского путешественника и археолога XVIII–XIX веков Лешевалье, изданной в XVIII веке, отмечены уже оба кургана: Ахиллеса – на берегу, Патрокла – в нескольких сотнях метров от берега. Они же отмечены и на карте Шлимана.

Лешевалье исследовал больший курган в конце XVIII века, обнаружил в нем кремированные останки и объявил их останками Ахиллеса, хотя найденные здесь же черепки относились к классическому периоду (V–IVвв. до н.э.). Шлиман продолжил раскопки кургана и вынужден был признать, что курган этот датируется IX веком до н.э.{581}, а сегодня и вовсе считают, что он не старше VI века до н. э. «Курган Патрокла» тоже был раскопан Шлиманом. Погребения в нем не оказалось, но черепки говорят о том, что холм этот был воздвигнут тогда же, когда и «Курган Ахиллеса», – т. е. века спустя после Троянской войны.

Наличие этих курганов рядом с предполагаемым местом стоянки ахейских кораблей было одним из доводов в пользу того, что стоянка эта находилась в устье Скамандра. Теперь этот довод опровергнут. А вот на северном берегу залива Бесика (на мысе Бурун) действительно имеется высокий курган, возраст которого позволяет при известном воображении соотнести его с Ахиллесом. Он был воздвигнут еще во времена позднего неолита, но потом его досыпáли и перестраивали{582}.

Правда, погребений времен Троянской войны в нем не найдено, но зато рядом с ним находилось кладбище этого времени{583}. Современные исследователи высказали предположение, что именно здесь, а не на Сигейском мысе, как это считалось раньше, стоял построенный выходцами из Митилены[89] город Ахиллейон, где находилась могила героя и отправлялся его культ.

Примерно в четырех километрах к юго-востоку от этого кургана стоит еще один могильный холм – самый высокий в Троаде. Его можно было бы счесть могилой Ахиллеса, если бы он не находился так далеко от берега. Иногда его считали курганом Патрокла (эту мысль высказывал, например, немецкий археолог Вильгельм Дёрпфельд – соратник Шлимана), и это название порою попадает и на современные карты{584}. Но сегодня уже доказано, что он был насыпан над могилой Феста, вольноотпущенника римского императора Каракаллы (возможно, поверх уже стоявшего там кургана классического периода){585}.

Завершался десятый год войны. В этот год, согласно давнему предсказанию Калханта, Троя должна была пасть. Однако ничто не предвещало гибели города. И тогда Калхант изрек новое прорицание: «Троя не может быть взята без помощи лука и стрел Геракла»{586}. Лук и стрелы эти сохранились, но теперь они принадлежали Филоктету сыну Пеанта, которого ахейцы бросили одного на острове Лемнос. Напомним, что Филоктета укусила змея, и Одиссей, по приказу Агамемнона, высадил больного на берег, оставив без корабля и без средств к существованию. Злополучный герой не смог вернуться домой и все десять лет вынужден был добывать себе пропитание охотой на птиц{587}. Правда, его подкармливал местный пастух{588}, и все же участь его нельзя назвать завидной. Он одиноко жил в пещере, спал на груде птичьих перьев и ими же укрывался от холода{589}.

Одиссей, по сообщению Аполлодора, «овладел при помощи хитрости луком и стрелами Геракла и убедил Филоктета отплыть под Трою»{590}. В ахейском лагере больного немедленно исцелили – недаром среди воинов здесь были два знаменитых врача, Подалирий и Махаон,– сыновья бога Асклепия{591}. Правда, совершенно непонятно, почему целители не могли сделать то же самое десять лет назад, ведь они с самого начала плыли под Трою с флотилией Агамемнона{592}. Так или иначе, врачебная помощь Филоктету была оказана только в конце десятого года войны.

Выздоровевший Филоктет на радостях простил товарищам их предательство и принял участие в очередном сражении. Он убил из своего знаменитого лука множество троянцев, но главным его деянием было то, что он смертельно ранил виновника всей войны и главного противника примирения, злополучного Париса, «остро отточенной в пах поразив Приамида[90] стрелою»{593}.

Теперь Парис вспомнил о своей первой жене, нимфе Ойноне (Эноне), которая еще двадцать лет назад предсказала ему: если он будет ранен, она одна сможет его вылечить. Нимфе можно было верить, потому что она научилась искусству прорицания у богини Реи. Парис бросился к покинутой супруге и упал к ее ногам. Он называл ее «лучшая между супругами»{594} и клялся, что связался с Еленой не по доброй воле, а лишь по велению неотвратимых кер – богинь жестокой судьбы и смерти. Но Ойнона не прониклась жалостью к бросившему ее мужу. Она справедливо припомнила Парису не только свои личные страдания, но и гибель множества троянцев, и прогнала беглого мужа от своего порога. Парис умер на склонах Иды, не успев вернуться домой, и весть о его смерти принес в Трою случайный пастух.

Елена давно не ладила с Парисом, но его смерть ужаснула красавицу. Она боялась, что теперь некому будет защитить ее от гнева обоих народов, и сожалела, что не умерла до начала всех своих несчастий. Впрочем, умирать она не спешила. Что же касается Ойноны, узнав о смерти Париса, она раскаялась в содеянном и покончила с собой, бросившись в его погребальный костер{595}.

Так завершился брак Елены, который принес столько горя и троянцам, и ахейцам. Брак этот, вероятно, был бездетным. Правда, некоторые античные авторы называют детей Елены от Париса, но сообщения эти в основном мелькают в литературе, которая, хотя в чем-то и основана на мифологической традиции, но более принадлежит к худлиту{596}. Что же касается Гомера, он однозначно высказался по этому поводу, назвав Гермиону дочь Менелая единственным ребенком Елены{597}.

Елена недолго оставалась вдовой. После гибели Париса ее руки стали добиваться два его брата, Деифоб и прорицатель Гелен. Елена вышла за Деифоба, и оскорбленный Гелен ушел из Трои и поселился на Иде.

Тем временем Калхант, предсказания которого по поводу скорого взятия Трои не сбывались, решил «перевести стрелки» на Гелена. Он объявил, что троянский пророк «знает оракулы, охраняющие город»{598}. Одиссей отправился на Иду, подстерег Гелена и взял его в плен. Гелен не стал скрывать ведомые ему оракулы, тем более что он был обижен на троянцев. Он сообщил, что для падения города необходимо выполнить три условия. Во-первых, к осаждающим следовало доставить кости Пелопса. Напомним, что Пелопс, сын Тантала, некогда жил в Малой Азии и был соседом Ила, но потом троянский царь изгнал его из его владений, и тот переселился в материковую Грецию. Вторым условием было участие в войне Неоптолема сына Ахиллеса. И, наконец, Троя не могла пасть, пока в ней сохранялась священная реликвия – Палладий.

С первыми двумя условиями вопрос решился просто. Кто-то из ахейцев сплавал на Пелопоннес и привез кости Пелопса. А Одиссей и Феникс (бывший наставник Ахиллеса) побывали на острове Скирос, где жил Неоптолем, и уговорили царя Ликомеда отпустить внука под Трою.

Не так однозначно обстояло дело с Палладием – хотя бы потому, что он стоял в Илионе в храме Афины и тщательно охранялся. Правда, если верить Аполлодору, Одиссей и Диомед разрешили проблему довольно просто:

«Одиссей же вместе с Диомедом ночью отправился к городу и оставил здесь Диомеда, сам же обезобразил себя и надел нищенский наряд: не узнанный никем, он вошел в город под видом нищего. После того как Елена его узнала, он с ее помощью выкрал Палладий, убил многих из числа охранявших его троянцев и вместе с Диомедом доставил Палладий к кораблям»{599}.

Не вполне понятно, как могли простые смертные безнаказанно коснуться святыни и тем более похитить ее,– напомним, что в свое время Ил пострадал и ослеп (правда, временно) лишь за то, что вынес статую из храма во время пожара. Недаром Синон, по версии Вергилия, позднее рассказывал троянцам о гневе Афины, который поразил святотатцев. Согласно Синону, богиня явственно обозначила свой гнев: в очах у статуи засверкало яркое пламя, на теле ее проступил соленый пот и она, как была со щитом и копьем, «страшно об этом сказать – на месте подпрыгнула трижды»{600}. Но, как выяснилось, Синон лгал, и на самом деле Афина никак не отреагировала на то, что в храм богини-девственницы ворвались, перебив охрану, вооруженные мужчины и стали хватать священное изображение залитыми кровью руками. Остается только удивляться терпимости, которую богиня проявила в этой ситуации.

Вероятно, именно историю с похищением Палладия имеет в виду Елена, когда в «Одиссее» рассказывает о приходе царя Итаки в осажденную Трою. Правда, по ее словам, Одиссей появился в городе лишь как разведчик. Она говорила:

Теперь, после того как последние оракулы исполнились, Илион был обречен. Не помог ему и последний прибывший к троянцам союзник – Эврипил, сын сестры Приама Астиохи и царя Мисии Телефа. Прельстившись золотой лозой работы Гефеста, которую подарил ей Приам, Астиоха убедила сына отправиться на помощь родичам. Эврипил привел под Трою большое войско мисийцев, но погиб от руки Неоптолема{602}.

Троянский конь. Рельеф на пифосе с острова Миконос. 1-я половина VII в. до н. э.

Это случилось, как пишет Дионисий Галикарнасский, в восьмой день до конца месяца фаргелиона (таргелиона)[92] по афинскому календарю, или за семнадцать дней до летнего солнцестояния,– т.е. примерно 5 июня{613}. Проснувшись утром, троянцы со стен города увидели столбы дыма над брошенным вражеским лагерем. Они кинулись в бухту и обнаружили, что неприятель уплыл, а на берегу стоит гигантский деревянный конь. Начались споры о том, что с этим странным сооружением следует сделать.

Если верить Вергилию, один из троянцев, Тимет,– «с умыслом злым иль Трои судьба уж так порешила» – сразу же предложил втащить коня в город{614}. Заподозрить Тимета в злом умысле, пожалуй, можно не без оснований. Вероятно, это был тот самый Тимет, чью жену Киллу и сына Муниппа Приам в свое время приказал убить во исполнение оракула. Поступок Приама мог тем более возмутить Тимета, что оракул в равной степени относился и к жене самого Приама Гекубе, которую царь тем не менее пощадил{615}.

Другие троянцы, «кто судил осмотрительней и прозорливей», предложили вполне разумные меры: сбросить непонятное сооружение в море, сжечь его или на крайний случай «отверстье пробить и тайник в утробе разведать». Особенно рьяно противился введению коня в город Лаокоон, брат Анхиза. Он (согласно Вергилию) кричал:

Несчастные! Все вы безумны!

Верите вы, что отплыли враги? Что быть без обмана

Могут данайцев дары? Вы Улисса не заете, что ли?

Либо ахейцы внутри за досками этими скрылись,

Либо враги возвели громаду эту, чтоб нашим

Стенам грозить, дома наблюдать и в город проникнуть.

Тевкры, не верьте коню: обман в нем некий таится!

Чем бы он ни был, страшусь и дары приносящих данайцев{616}.

К словам Лаокоона стоило прислушаться хотя бы потому, что он был жрецом. Гигин называет его служителем Аполлона, Вергилий – Посейдона. Так или иначе, это был человек, общавшийся с богами. Разъяренный Лаокоон бросил в коня копье. Его поддержала Кассандара, которая прямо сказала, что внутри коня сидят вооруженные воины. Вообще говоря, проверить это ничего не стоило, и троянцы уже готовы были прислушаться к скептикам, но тут появились местные пастухи, ведущие за собой связанного Синона.

Синон сообщил, что он приходится родственником Паламеду, погибшему по навету Одиссея, и что он давно не ладит с итакийским вождем. Он рассказал также, что ахейцы, поняв безнадежность сидения под Троей, решили отправиться восвояси, но оракул повелел им перед отплытием принести в жертву кого-то из своих же товарищей, и Калхант, по наущению Одиссея, предложил Синона. Синон объяснил, что он сумел убежать и спрятался от ахейцев и что он не испытывает к своим бывшим соратникам ничего, кроме ненависти.

Разъяснил он и назначение коня. Эта скульптура должна была стать приношением Афине во искупление совершенного ахейцами греха – похищения Палладия из троянского храма. Конь, по версии Синона, специально был сделан огромным, чтобы троянцы не могли ввести его в город, – в противном случае его сакральная сила стала бы охранять Илион. Если же троянцы посмеют уничтожить или осквернить посвященного Афине коня, ее гнев уничтожит царство Приама.

Все это выглядело достаточно убедительно, а если у кого-то из троянцев еще оставались сомнения, их развеяло случившееся тут же трагическое происшествие: из моря выплыли две змеи и задушили Лаокоона и двух его сыновей. Змей этих по непонятному капризу послал Аполлон, который до сих пор выступал на стороне троянцев. Правда, у Аполлона были претензии лично к Лаокоону – в свое время жрец выбрал не ту, с точки зрения бога, жену. Однако в данном случае пострадал не только непослушный жрец, но и весь город: троянцы решили, что гибель Лаокоона и его сыновей – это месть богов за то, что жрец посмел ударить копьем священного коня.

Поскольку конь был слишком велик и не проходил в городские ворота, троянцы пробили брешь в стене и на катках втащили скульптуру внутрь. При этом конь трижды «спотыкался» о препятствия, и внутри его звенело оружие, но ослепленные троянцы ничего не хотели слышать{617}.

Тогда же случилось еще одно не вполне понятное происшествие, которое, впрочем, не имело особых последствий. От Гомера мы знаем, что Елена давно уже сожалела о своем бегстве от Менелая и мечтала о возвращении в Спарту. Вероятно, она догадалась о хитрости с конем. Но вместо того, чтобы молча ждать желанной ей победы Агамемнона и Менелая, коварная красавица вдруг решила вновь предать своих бывших земляков и родственников. Она подошла к коню вместе с новым мужем Деифобом и стала по очереди звать знатнейших ахейцев, «голосу полное сходство придав с голосами супруг их»{618}.

Вообще говоря, даже если допустить наличие у Елены такого невероятного подражательного дара, жен этих самых ахейцев она видела и слышала в лучшем случае двадцать лет тому назад, и то далеко не всех. Тем не менее некоторые из воинов купились на ее уловку и хотели выскочить наружу или, по крайней мере, откликнуться на зов. Удержались они только благодаря Одиссею. Интересно, что Менелай, который позднее вспоминал эту историю, не упрекал жену и находил ее поступку вполне резонное объяснение:

Побудил тебя, верно,

Бог, нам враждебный, желавший врагам нашим славу доставить{619}.

Итак, беспечные троянцы втащили коня в город и на радостях пировали, принося благодарственные жертвы богам. Когда же наступила ночь и все улеглись спать, Синон зажег на кургане Ахиллеса огонь{620} и этим дал знать своим товарищам по оружию, что хитрость удалась. Отметим, кстати, что огонь, зажженный на холме, который издавна назывался курганом Ахиллеса, с Тенедоса увидеть невозможно или, по крайней мере, очень маловероятно. А вот огонь, пылающий на северном мысу бухты Бесика, был прекрасно виден на острове.

Троянский конь. Коринфский сосуд, VI в. до н. э.

Кроме того, если верить Вергилию, огненный знак подала ахейцам и Елена:

Только лишь конь роковой на крутые склоны Пергама

Поднят был и принес врагов и оружье во чреве,

Тотчас она повела, как бы оргию Вакха справляя,

Жен хороводом вокруг; выступая сама между ними

С факелом ярким в руках, с высоты призывала данайцев{621}.

Армада Агамемнона отчалила от Тенедоса и подошла к берегу Троады. Расстояние от острова до берегов залива Бесика – около десяти километров, поэтому ахейцам не пришлось плыть долго, даже если им не повезло с ветром. Приближаясь, они дали Синону ответный знак, запалив огонь на корабле Агамемнона. Тем временем Синон вернулся в город и выпустил из коня всех, кто был там спрятан. Ахейцы перебили городскую стражу и распахнули ворота.

Захватчики врывались в дома и убивали спящих раньше, чем те успевали схватиться за оружие. Но понемногу троянцы стали вооружаться и даже объединяться в отряды. На улицах и в домах закипела битва. Позднее Эней вспоминал:

Кто о кровавой резне той ночи страшной расскажет?

Хватит ли смертному слез, чтобы наши страданья оплакать?

Древний рушится град, царивший долгие годы.

Всюду – вдоль улиц, в домах, у дверей заповедных святилищ –

Груды тел неподвижных лежат, во прахе простертых.

Пеню кровавую тут не одни лишь платят троянцы:

Даже в сердца побежденных порой возвращается храбрость,

И победитель тогда данаец падает наземь.

Всюду ужас, и скорбь, и смерть многоликая всюду{622}.

Эней возглавил один из небольших троянских отрядов. Его воины переоделись в доспехи убитых врагов, и эта уловка на некоторое время помогла им затесаться среди ахейцев и поражать врага изнутри. Но потом их выдал «выговор странный», и они были разбиты.

Ахейцы с Неоптолемом во главе ворвались в царский дворец. Гекуба, ее дочери и невестки сгрудились у алтаря, обнимая статуи богов. Приам, который до этого дня не участвовал в сражениях по причине преклонного возраста, схватился за оружие, чтобы защищать женщин. Но Гекуба, увидев мужа в доспехах, кинулась к нему и умолила отказаться от битвы. Старики нашли прибежище возле алтаря. Тяжело раненый сын Приама Полит, преследуемый Неоптолемом, бросился туда же и, истекая кровью, умер на глазах родителей. Проклиная убийцу сына, Приам метнул в ахейца копье, но оно не причинило вреда Неоптолему. А тот, в свою очередь, кинулся на бессильного противника.

…Влечет к алтарю он

Старца, который скользит в крови убитого сына;

Левой рукой Приама схватив за волосы, правой

Меч он заносит и в бок вонзает по рукоятку.

Так скончался Приам, и судил ему рок перед смертью

Трои славной пожар и крушенье Пергама увидеть,

После того как властителем он земель и народов

Азии некогда был. Лежит на прибрежье троянском,

Срублена с плеч, голова и лежит безымянное тело{623}.

Кассандра ищет спасения в храме Афины. Фреска из Помпей

Кассандра искала спасения в храме Афины, но здесь ее настиг предводитель локрийцев Аякс сын Оилея (его, чтобы отличить от тезки, Аякса Теламонида, называли еще «Малым Аяксом»). Он изнасиловал пророчицу прямо возле статуи богини, за которую та в отчаянии цеплялась.

О насилии над Кассандрой сообщают многие авторы{624}. Например, Квинт Смирнский рассказывает о том, как Кассандру «чести девичьей лишил Оилея могучий наследник»{625}. Однако находятся и такие, кто считает, что ничего подобного локрийский царь в отношении дочери Приама не совершил и что он всего лишь вытащил Кассандру из храма в качестве своей добычи. Например, Филострат Старший особо подчеркивает, что

Аякс «безусловно не насиловал и не оскорблял ее, как ложно рассказывают»{626}.

Но если, с точки зрения современного человека, сообщение Филострата обеляет злополучного локрийца, то с точки зрения людей (и богов), живших во времена Троянской войны, само по себе изнасилование пленницы вообще никакой тени на насильника не бросало. Кассандра была военной добычей, и ей, так или иначе, предстояло оказаться на ложе победителя. Но девушка – независимо от того, что с ней делал Аякс, – искала убежища у статуи Афины, и оттаскивать ее от священного изображения было оскорблением божества. Ну а если насилие действительно имело место, то, с точки зрения богини-девственницы, этим не стоило заниматься в ее храме. Надо думать, богиня точно так же возмутилась бы, если бы Аякс посреди святилища овладел девушкой по взаимному согласию. И статуя отвернулась от зрелища, представшего ее очам. Квинт Смирнский пишет:

На непотребство не стала смотреть она, полная гнева в сердце своем и стыда, обратив на святилища крышу грозные очи. И сразу же изображенье богини начало шум издавать, а земля затряслась. Но Киприды жар ощущая, герой беззаконное дело не бросил{627}.

Аякс, а заодно и многие другие ахейцы, еще поплатятся за обиду, нанесенную богине. Но это случится уже после их отплытия от берегов Троады. А пока что воины Агамемнона громили Илион. Сына Гектора и Андромахи, Астианакса, они вырвали из рук матери, и Одиссей или, по другим источникам, Неоптолем, сбросил его с городской стены{628}.

С башни высокой затем аргивяне на землю швырнули Астианакта, лишивши дыхания жизни младенца, что из объятий безжалостно вырвали матери бедной в гневе на Гектора сильном, при жизни ахейскому войску столько вреда причинившего. Семя его ненавидя, малое чадо они со стены неприступной низвергли…{629}

Они пощадили лишь дом и семью Антенора{630} – напомним, что когда-то Антенор вступился за Менелая и Одиссея, которые прибыли в Трою на переговоры и которых троянцы хотели убить{631}; кроме того, Антенор в собрании троянцев выступал за выдачу ахейцам Елены и ее сокровищ{632}.

Особая судьба в этот страшный день была у Энея. Еще раньше, в дни боев у стен города, Посейдон, если верить «Илиаде», говорил:

Будет править отныне троянцами сила Энея,

Также и дети детей, которые позже родятся{633}.

Поэтому Энею суждено было спастись, чтобы возглавить оставшихся в живых троянцев. А его сыну Юлу предстояло стать родоначальником римского рода Юлиев. Отметим, что если дарданец Эней не был троянцем в полном смысле слова, то его жена Креуса приходилась дочерью Приаму и Гекубе, и Юл был, соответственно, внуком властителей Илиона.

Римляне придавали очень большое значение своему троянскому происхождению. Поскольку, по их же легендам, сразу после основания Вечного города туда, по призыву Ромула, хлынули разного рода преступники и проходимцы{634}, патрицианские семьи ценили тот факт, что в их генеалогии есть и более пристойные корни. Когда же в конце I века до н. э., после недолгого правления Гая Юлия Цезаря, у власти, в лице Октавиана Августа, окончательно утвердился род Юлиев, правящая династия была не прочь напомнить согражданам о своем божественном предке. Сын Афродиты Эней их в этом качестве вполне устраивал, но подробности его биографии были разбросаны в разных источниках, и не всегда эти подробности служили к вящей славе императорского дома. Поэтому идея Вергилия написать поэму, восславляющую Энея, а главное, утверждающую, что после падения Трои герой не остался царствовать в Троаде, а переселился в Италию, нашла горячую поддержку императора, который лично позаботился о публикации «Энеиды» (Вергилий не успел закончить поэму и завещал ее уничтожить).

Направлять свой стилос на благо владыки Рима поэту было не впервой: к этому времени Вергилию уже случалось создавать произведения, восславляющие Августа, за что благодарный император дважды спасал его имения от конфискации. В связи со всем этим «Энеиду», конечно, нельзя назвать вполне независимым источником. Другие античные авторы, если что-то и добавляли к древним сказаниям «от себя», то делали это, повинуясь голосу божественных муз; для Вергилия же император был не менее важной «музой». Тем не менее «Энеида» – основной связный и подробный текст, посвященный Энею, и его нельзя игнорировать. Поэтому обратимся на некоторое время к сыну Анхиза и его деяниям в изложении Вергилия.

Как пишет знаменитый римлянин, в ночь взятия Трои Энею явился во сне Гектор и сказал:

Сын богини, беги, из огня спасайся скорее!

Стенами враг овладел, с вершины рушится Троя!

Отдал довольно ты и Приаму и родине! Если б

Мог быть Пергам десницей спасен, – то десницей моею!

Троя вручает тебе пенатов[93] своих и святыни:

В спутники судеб твоих ты возьми их, стены найди им,

Ибо, объехав моря, ты воздвигнешь город великий{635}.

Эней вскочил с ложа и узнал, что город уже захвачен неприятелем. Некоторое время он, игнорируя слова Гектора, пытался возглавить оборону, но эти попытки не увенчались успехом. Когда его маленький отряд был разбит, Эней увидел на пороге святилища Елену, которая «в убежище тайном скрывалась молча, в надежде спастись».

Эней вспомнил обо всех бедах, которые навлекла Елена на жителей Троады и на окрестные народы. Его возмутила мысль, что красавица вернется в родную

Спарту, где ей будут служить рабы-троянцы, взятые в плен Менелаем, и дарданец уже готов был кинуться на женщину с оружием в руках, но между ним и его жертвой внезапно встала Афродита. Она напомнила сыну, что не Елена, а лишь воля богов виновна во всех несчастиях троянцев. Богиня рассеяла туман, скрывающий богов от взглядов смертных людей, и Эней увидел, что боги поддерживают ахейцев, а Посейдон собственноручно крушит стену, им же некогда возведенную.

Афродита велела Энею забыть о мести и подумать об отце Анхизе, жене Креусе и сыне Аскании (который носил также второе имя Юл). Дарданец внял наставлениям матери, кинулся в дом, в котором жила его семья, и приказал слугам идти за городскую стену, на пригорок, где стоял заброшенный храм Деметры и рос священный кипарис. Добираться туда он велел «с разных сторон» – чтобы не привлекать внимания врагов. Анхиза он попросил захватить с собой семейные святыни – сам он не смел коснуться их руками, обагренными кровью. Анхиз выполнил просьбу сына, но идти самостоятельно он не мог – напомним, что дарданец был парализован молнией Зевса. Поэтому Эней посадил отца на плечи, взял сына за руку, а жене велел идти следом.

Городские ворота уже показались перед ними, но тут беглецы наткнулись на отряд ахейцев. Эней пустился бежать, и когда достиг храма Деметры, он обнаружил, что жена его исчезла. Спрятав отца, сына и собравшихся здесь слуг в укромной долине, Эней вернулся в город. Долго метался он по пылающей Трое и искал свою Креусу, но тщетно. Он видел, как ахейцы грабили город. Видел он и Одиссея с Фениксом, стоявших возле храма Геры и охранявших награбленные сокровища.

Отчаявшись отыскать жену, Эней стал громко звать ее, и тогда перед ним явился призрак Креусы – женщина погибла, когда бежала к городским воротам. Теперь она предсказала мужу, что тот будет долго скитаться по морям и в конце концов придет в Гесперийскую землю (Италию), где протекает река Тибр,– там он найдет «счастливый удел, и царство себе, и супругу царского рода»{636}.

Эней покидает Трою. Монета Илиона, конец I в. н. э.(Bellinger T129)

Ночь была на исходе, когда Эней вернулся к своим близким. Здесь он с удивлением обнаружил – множество народа. Позднее Эней рассказывал:

…К нам, что ни час, стекалися матери, мужи,

К нам молодежь собралась – поколенье изгнанников жалких!

Шли отовсюду они, и сил и решимости полны

В землю любую со мной отплыть, куда захочу я{637}.

Эней взял на плечи отца и со своими спутниками и сыном направился в сторону гор{638}.

Тем временем в городе продолжались бои. Ахейцы ворвались и в дом Деифоба, где Елена совершила очередной неприглядный поступок. Позднее Деифоб рассказывал Энею, встреченному им в Аиде, о событиях этой ночи:

Я же, устав от забот, с отягченным дремотою взором,

В брачный злосчастный покой ушел и забылся на ложе

Сладким, глубоким сном, безболезненной смерти подобным.

Славная эта жена между тем уносит оружье

Из дому всё – даже верный мой меч, что висел в изголовье, -

В дом Менелая зовет, растворяет настежь все двери.

Думала, видно, она угодить любимому мужу,

Тем заставив молву о былых преступленьях умолкнуть{639}.

Менелай и Одиссей не только убили безоружного Деифоба, но и надругались над троянцем. Следы пыток сохранились на теле несчастного даже в Аиде{640}.

Квинт Смирнский рассказывает о том, как Менелай настиг Елену, «полную гибельным страхом»{641}. Царь хотел поразить бывшую супругу мечом, но Афродита удержала его справедливый гнев, «пылом любовным наполнив опять его сердце и очи»{642}. Несмотря на воскресшие чувства, Менелай все же пытался «выполнить долг поскорее» и казнить преступную жену, но на выручку бывшей невестке пришел Агамемнон. Он осадил брата, сказав: «Ведь не Еленой, как мнишь, опозорен ты был, а Парисом…»{643} Менелай вполне удовлетворился таким объяснением и повел Елену прочь из пылающего дворца.

Всюду над Троей горящей пронзительный вопль раздавался.

С криками кто-то сквозь пламя последний прокладывал путь свой.

И настигал его там прежде времени рок беспощадный.

Все к неминуемой смерти вели днесь дороги троянцев.

Ввысь поднимался огонь, и окрасило светлое небо

зарево многих костров. Обитавшие рядом народы

видели Трои пожар с возносящейся к солнцу вершины

Иды священной, Тенедоса и Самофракии мыса.

Кто-то, по морю плывущий, при зрелище этом воскликнул:

«Труд свой великий, видать, довели до конца аргивяне..!»{644}

В ту же ночь, если верить Квинту Смирнскому, на небе погасла одна из звезд, входивших в звездное скопление Плеяды,– Плеяда Электра. Она была матерью Дардана, и многие троянцы и дарданцы приходились ей прямыми потомками. Увидев гибель Илиона, она навеки отказалась светить[94] и с тех пор прячет свой лик от мира.

Наутро ахейцы стали сносить к кораблям добычу и сгонять пленных. Кассандра досталась Агамемнону, Андромаха – Неоптолему, Гекуба – Одиссею. Лишь немногие из оставшихся в живых троянок избежали рабской участи. Одной из них была Лаодика, самая красивая из дочерей Приама. Она обратилась к богам с просьбой, чтобы земля покрыла ее, прежде чем она станет рабыней ахейцев. Боги выполнили просьбу несчастной девушки очень буквально:

Кто-то тогда из бессмертных склонил к умоляющей слух свой

И необъятную землю немедля разверз перед нею.

Так, по решенью богов, приняла ее вечная бездна{645}.

Не вполне ясна судьба еще одной дочери Приама, Поликсены. Как мы уже писали, некоторые античные авторы утверждают, что она еще до конца войны покончила с собой на могиле Ахиллеса. Но другие (например, Квинт Смирнский и Аполлодор) рассказывают, что Поликсена была принесена в жертву тени героя. После взятия Трои Пелид явился во сне своему сыну Неоптолему и потребовал, чтобы Поликсену как причитающуюся ему добычу закололи у его могилы. И несчастная девушка была убита Неоптолемом на кургане, несмотря на мольбы и слезы Гекубы.

После жертвоприношения Поликсены греки «себя усладили питьем и едою»{646} и начали собираться в путь. Но тут им случилось стать свидетелями необыкновенного чуда: Гекуба от горя и ненависти, поразивших ее, превратилась в собаку, а потом окаменела. Квинт Смирнский пишет:

Но несказанное было тут явлено чудо для смертных:

Много страданий узнавшего старца Приама супруга,

Облик людской потеряв, обернулась собакой; сбежавшись

Впал в изумленье народ, а все тело несчастной немедля

Сделали каменным боги на диво еще нерожденным{647}.

По этой ли причине или по какой-то иной, но прорицатель Калхант понял, что боги гневаются на ахейцев за святотатство, совершенное Аяксом сыном Оилея. Он попытался удержать их от выхода в море. Воины Агамемнона, которые теперь, после стольких лет войны, опять не могли отправиться домой, едва не убили Аякса, и тому пришлось искать спасения у алтаря. В конце концов насильника пощадили, созвали собрание, и здесь мнения по поводу дальнейших действий разошлись{648}. Агамемнон хотел задержаться и принести жертвы богам, прежде всего разгневанной Афине, а Менелай торопился в путь. В конце концов каждый поступил по-своему. Те из ахейцев, что все-таки решили оставить Афину без жертвоприношения, дойдя до Тенедоса, снова разделились: осторожный Одиссей испугался собственной смелости (он рисковал прогневить и Афину, и Агамемнона сразу) и вернулся в Троаду{649}.

Впрочем, тем, кто задержался на развалинах Илиона, чтобы принести жертвы богам, их набожность не слишком помогла – очень многие не вернулись домой. А некоторым из тех, что все-таки вернулись, пришлось очень долго скитаться по морям, и возвращение для кого-то обернулось гибелью.

Эней, Асканий и свинья. Римский рельеф, II в. н. э.

Гомер подробно описывает щиты, которыми прикрываются герои. Есть среди них и круглые – такие, какие использовались его современниками. Но щит Аякса Теламонида трижды сравнивается с башней: «Аякс подошел, пред собою неся, словно башню, щит свой…»{727} Эти щиты – большие, почти прямоугольные, с округлым верхом, прикрывающие не только туловище, но и колени бойца,– в основном вышли из употребления еще до Троянской войны. Аякс был едва ли не единственным ахейцем, отдавшим предпочтение устаревшей уже тогда модели (возможно, из-за своего гигантского роста). Гомер, живший на четыре с лишним века позднее, такие щиты видеть не мог{728}. Вероятность того, что щит рубежа XIII–XII веков попался ему на глаза, примерно такая же, как для нас вероятность найти завалявшийся в кладовке щит эпохи Ивана Грозного. Сделанные из дерева и кожи щиты времен Троянской войны давно истлели за прошедшие века, а медь, которой они были отделаны, пошла в переплавку. И значит, строки с описанием щита Аякса тоже дошли до нас – через посредство Гомера – от современников или даже участников битв под стенами Илиона.

Очень ярким примером того, что поэмы Гомера начали складываться за много веков до его рождения, является использование в «Илиаде» словосочетания «сила Гераклова» – оно встречается в поэме пять раз. В древнегреческом языке времен Гомера оно выбивается из ритмического рисунка стиха. А вот в языке, на котором греки говорили в XIII–XII веках до н.э., имя Геракла звучало немного иначе, и ритм стиха не нарушался. Значит, «силу Гераклову» вставили в свои песни современники Троянской войны (или даже самого Геракла), а их наследники, изменив имя в соответствии с нормами своей эпохи, нарушили ритм гекзаметра, но не стали менять устоявшуюся формулировку{729}.

Особенно интересный результат дает анализ используемых Гомером топонимов. В «Илиаде» и в «Одиссее» очень часто встречаются описания городов, которые в его дни лежали в развалинах. Сегодня, благодаря археологическим раскопкам, мы знаем, что Микены в эпоху Троянской войны действительно были огромным и богатым городом. Но в VIII веке до н.э. это были вросшие в землю руины, на которых едва теплилась жизнь. Однако же Гомер воспевает их как столицу предводителя ахейского войска, который привел под стены Илиона «рать многочисленней всех». Микены Гомера – это «многозлатный» и «прекрасно устроенный»{730} город; таким его могли описать не позже начала XII века до н. э.

То же самое касается и многих других городов. Гомер упоминает «город, для ветров открытый, Ениспу»{731}. Описывает «хранимый богами» «песчаный Пилос» – столицу обширного и богатого края{732}. Но эти города пали примерно тогда же, когда и Микены, и Гомер не мог ни видеть величия Пилоса, ни слышать о нем из более или менее достоверных источников. Между ним и славой этого города лежали четыре с лишним бесписьменных века. Только песни древних аэдов – песни, чья ритмизированная форма способствовала их сохранности, – могли донести до Гомера сведения о величии Пилоса и его роли во взятии Трои. А строки этих песен или устойчивые эпитеты (например, «многозлатная Микена») – могли без изменений войти в его поэмы.

И наконец, обратимся к приведенному в «Илиаде» «Списку кораблей» – перечню предводителей ахейского войска, с указанием того, сколько кораблей и откуда привел под Трою каждый из них. Здесь перечислены 184 города или местности, где ахейцы проводили свою мобилизацию. 129 из них сегодня определены (хотя бы приблизительно), но до VIII века до н. э. дожили очень немногие из них, и Гомер попросту не мог о них знать. Тем не менее они фигурируют в «Списке». Об остальных 56 сегодня вообще нет никакой информации – они не упоминаются другими древними авторами, несмотря на то что после Гомера Греция пережила настоящий бум письменности. И это значит, что города эти исчезли задолго до создания «Илиады».

В то же время в «Списке кораблей» не упоминаются некоторые города, которые в античное время были очень значительными, например, Мегара. Все это дает основания думать, что «Список кораблей» перекочевал в «Илиаду» из древнего текста, созданного современниками Троянской войны. Правда, этой точки зрения придерживаются не все исследователи, но авторам настоящей книги она представляется очень убедительной{733}. …Примеров того, что поэмы Гомера складывались в течение долгого времени и что многие их отрывки восходят ориентировочно к XIII–XII векам, можно привести множество. И это – еще один довод в пользу того, что поэмы Гомера (как и киклические поэмы) были основаны на реальных событиях. Другое дело, что эти события художественно перерабатывались множеством авторов и за несколько веков могли измениться до неузнаваемости.

Для того чтобы окончательно убедиться в том, что реальная война, которой завершился археологический период Троя-VIi, и война, которую античные авторы называют Троянской, – это одно и то же событие, обратимся к их датировкам. Как мы уже говорили, Корфман датирует конец периода VIi примерно 1190/1180 годами до н. э. Эта дата получена с учетом радиоуглеродных исследований, и маловероятно, чтобы ее когда-нибудь пришлось сильно пересматривать.

О датировке Троянской войны можно судить и по документам. Сопоставляя древнеегипетские и хеттские документы с греческой традицией, отечественный историк А. В. Сафронов делает вывод о том, что Троя пала «в период между 1203 и 1190гг. до н.э., даже ближе к концу этого отрезка». Правда, на основании тех же самых документов другие исследователи получают иные даты (отличающиеся на несколько десятков лет). Но доводы Сафронова вполне убедительны, и при этом совпадают с данными современной археологии{734}.

Итак, реальная Троя (город на Гиссарлыке) была разрушена примерно в 1190 году до н. э. А теперь обратимся к свидетельствам античных авторов.

Согласно знаменитому ученому Эратосфену, возглавившему в III веке до н.э. Александрийскую библиотеку и считающемуся основателем научной хронологии, Троя пала в 1184/1183 году до н.э. «Хронография» Эратосфена не сохранилась, но некоторые сведения из нее дошли в пересказе других авторов. Климент Александрийский, живший четырьмя веками позднее, писал: «Летоисчисление же Эратосфена такое: со времени взятия Трои до прихода Гераклидов – 80 лет; со прихода Гераклидов до образования Ионии – 60 лет (1044/1043); с образования Ионии до правления Ликурга – 159 лет (885/884); от начала его правления до 1-го года 1-й Олимпиады – 108 лет…»{735}

Посмотрим, на какие события опирается Эратосфен. Дата первой Олимпиады (777/776гг. до н.э.) известна – ее проводили уже во вполне исторические времена. Что же касается других событий, о них стоит сказать особо. «Приход Гераклидов» (чаще называемый «Возвращением Гераклидов»), как и Троянская война, в какой-то мере принадлежит сразу двум пластам реальности: мифологии и (в меньшей мере) истории. Мифографы рассказывают, как после смерти Геракла микенский царь Эврисфей и дети героя, Гераклиды, стали делить власть над Пелопоннесом. В конце концов Гераклиды разбили Эврисфея, пошли войной на Пелопоннес и «захватили все города». Но после того как они в течение года властвовали над захваченным полуостровом, «чума поразила весь Пелопоннес и оракул возвестил, что причиной чумы явились Гераклиды: они вернулись раньше положенного времени. По этой причине Гераклиды оставили Пелопоннес…»{736}. Диодор пишет, что они поселились в северной Греции, среди дорийских племен{737}, которые, хотя и приходились остальным грекам ближайшими родичами и говорили на схожем языке, все-таки стояли несколько особняком от своих южных соседей. Сын Геракла, Гилл, даже стал царем одного из этих племен, но мысли об утерянной их родом власти над Пелопоннесом не давали покоя изгнанникам. Гилл вопросил оракул, когда потомки Геракла смогут вернуться на родину. Ответ божества гласил: «После третьего плода»{738}. Гераклиды повременили три года и вновь пошли войной на Пелопоннес. Судьбу полуострова должен был решить поединок Гилла с аркадским царем Эхемом: в случае поражения своего вождя Гераклиды обязались отступить и не возвращаться в течение ста лет{739} (по другим данным, пятидесяти{740}). Гилл погиб{741}, и его возмущенные товарищи предъявили достаточно обоснованные претензии к богу, давшему оракул. Бог объяснил, что под «третьим плодом» имелось в виду третье поколение. Дорийцы вернулись на север, исправно выждали положенный срок и вновь напали на южных соседей. На этот раз их поход увенчался успехом, и дорийцы, предводительствуемые Гераклидами, захватили Пелопоннес{742}.

Именно отсюда, вероятно, и вытекают цифры, с помощью которых античные авторы пытались определить дату падения Трои. Геракл погиб незадолго до начала Троянской войны, Гилл в это время был юношей. Его походы на Пелопоннес, вероятно, пришлись на период, предшествовавший войне, которая длилась около двадцати лет (военные действия непосредственно у стен Трои продолжались около десяти лет, но ахейцы очень долго собирались). Таким образом, античные авторы датировали окончательную победу дорийцев восьмидесятым годом после завершения войны. Этот срок (20 лет войны плюс 80 лет) соответствовал и договоренности о столетнем мире, и оракулу о «третьем плоде» – три поколения составляют около ста лет.

Следующим базовым событием, на которое опирается Эратосфен (да и другие античные хронографы), было основание греками колоний в Ионии. Эратосфен считает, что это произошло еще через 60 лет (скорее всего, счет тоже шел на поколения).

Как именно рассчитывал Эратосфен время, прошедшее до установления законов знаменитого спартанского правителя Ликурга (159 лет), а затем до первой Олимпиады (108 лет), авторам настоящей книги не известно, но у него могли быть для этого достаточно веские основания. Некоторые храмы вели списки жрецов, восходившие к глубокой древности. Например, в Аргосе велись списки жриц Геры с числом лет их служения (они доходили по крайней мере до XIII века до н.э.{743}), в Лакедемоне (Спарте) существовали списки царей с указанием сроков их правления. Такого рода документы могли служить ориентиром. Ну а начиная с первой Олимпиады, греки вели уже постоянные записи с именами победителей, и с этого времени можно говорить о более или менее систематической хронологии. Теперь любое событие, о котором упоминали древние историки, получало четкую привязку, например: «в 3-й год 79-й Олимпиады…» (Олимпиадами назывались не только собственно игры, но и четырехлетние промежутки между ними).

Итак, вернемся к формуле Эратосфена. Начало правления Ликурга отстоит от 1-го года 1-й Олимпиады (777/776) на 108 лет. Значит, оно приходится на 885/884 год. Следовательно, Иония, основанная за 159 лет до этого, была образована в 1044/1043 году до н. э. Это событие отстоит на 60 лет от прихода Гераклидов – потомки Геракла вернулись в Грецию в 1104/1103 году до н. э. А вернулись они через 80 лет после падения Трои. В результате получаем, что Троя пала в 1184/1183 году до н. э. Вывод Эратосфена с поразительной точностью совпадает с данными археологии.

Примерно так же, как и Эратосфен, датирует Троянскую войну Диодор Сицилийский в своей «Всемирной истории». Он пишет: «Что касается общей хронологии, принятой в этом сочинении, то мы не старались точно зафиксировать события перед Троянской войной, потому что в отношении их не располагали никакой достоверной хронологической таблицей, а с Троянской войны в соответствии с Аполлодором из Афин мы определяем 80 лет до возвращения Гераклидов, а от этого возвращения до первой олимпиады прошло 328 лет, определяя время по лакедемонским царям…»{744} Таким образом, согласно Аполлодору Афинскому, Троянская война завершилась в 1184 году до н. э., что полностью соответствует данным Эратосфена.

Еще один весьма основательный древний памятник, сообщающий нам дату окончания Троянской войны,– так называемый «Паросский мрамор»{745}. Это найденная на острове Парос мраморная плита с текстом, содержащим хронику важнейших событий греческого мира от начала правления афинского царя Кекропа (1581/80гг. до н.э.) до афинского же архонта Диогнета (264/263г. до н.э.), при котором плита и была установлена. И если по поводу времени правления древнего царя Кекропа, имевшего вместо ног змеиный хвост, у историков могут быть вполне обоснованные сомнения (связанные не столько с датами, сколько с самим фактом существования хвостатого царя), то с Троянской войной дело обстоит иначе. «Паросский мрамор» сообщает: «После взятия Трои, а случилось это на двадцать втором году царствования в Афинах Менесфея в седьмой день до окончания месяца фаргелиона[103], прошло 945 лет». А значит, Троянская война, по мнению авторов надписи, завершилась в 1209/1208 году до н. э.

Не обошли своим вниманием хронологию античных мифов и раннехристианские богословы. В III–IV веках отец церковной истории Евсевий Кесарийский составил обширнейшую хронологическую таблицу, в которой свел воедино даты различных событий мировой мифологии и истории по иудейским (ветхозаветным) и греческим источникам (включая посвященные Двуречью и Египту), – она сохранилась в переводе (с греческого на латынь) и с дополнениями блаженного Иеронима Стридонского. Датировки «Хроники» Евсевия-Иеронима во многом спорны, местами противоречивы (и это неизбежно, поскольку ее авторы и сами пользовались очень противоречивой информацией, которую оставили античные мифографы). Некоторые даты выглядят неубедительно. Но показательно, что приведенная в «Хронике» датировка падения Трои (1183/1182 гг.) едва ли не год в год совпадает с эратосфеновской. При анализе более давних событий Евсевию и Иерониму приходилось пользоваться малодостоверной информацией, но в том, что касается этой войны, у историков, вероятно, были достаточно надежные сведения.

Подобную работу (но менее объемную) по совмещению библейской и античной хронологии провел основатель средневекового энциклопедизма Исидор Севильский, который, в числе прочего, сообщил время рождения Афины (около 3434 года от сотворения мира, или 1763г. до н.э.) и начало правления Приама в Трое (между 1239 и 1216гг. до н.э.)… Троя, по Исидору, пала в 1178 году до н.э.{746}

Нельзя не признать, что разброс датировок падения Трои у разных авторов достаточно велик. Самую раннюю дату называет историк Тимей: он полагал, что Троя пала за 1000 лет до Фокидской (Третьей Священной) войны, то есть в 1346 году до н.э., но эту дату уже в силу ее явной округленности – «тысяча лет до» – трудно принять во внимание. Одна из самых поздних дат принадлежит Эфору Кимскому: он датировал это событие 1135 годом до н.э. В целом большинство античных историков склоняется к рубежу веков или началу XII века до н.э.{747}.

Если отбросить датировку Тимея, то остальные, претендующие на бóльшую точность, сведения выглядят так:

Эрет – 1290

Псевдо-Геродот («Жизнь Гомера») – 1270

Геродот – ок. 1250

Клитарх – 1235

Дикеарх – 1213

Паросский мрамор – 1209

Африкан – 1198

Фрасилл – 1194

Веллей Патеркул – 1190

Эратосфен – 1184

Аполлодор Афинский – 1184

Евсевий/Иероним – 1182

Исидор – 1178

Сосибий – 1172

Артемон – 1154

Демокрит – 1150

Евтропий – 1148

Эфор – 1135

Аппиан – 1135

Фаней – 1130{748}

Среднее арифметическое этих дат дает 1190 год до н. э.

И еще одно свидетельство: американские астрономы на основании упоминаний положения небесных светил в тексте «Одиссеи» установили, что царь Итаки вернулся домой 16 апреля 1178 года до н.э.{749}. Поскольку странствовал он десять лет, война должна была завершиться в 1188 году до н. э.

Таким образом, мифическая Троя пала примерно в 1190–1185 году до н.э. И это можно считать веским доводом в пользу того, что война, описанная античными авторами, и война, следы которой археологи раскопали на Гиссарлыке в слое VIi,– это одно и то же событие[104].

И напоследок предоставим слово Манфреду Корфману:

«На основании своего многолетнего опыта и знаний о Трое, я полагаю, что вопрос должен звучать так: “Почему исследователям, не исключающим определенную степень историчности основных событий «Илиады», приходится защищать свою позицию?” В свете поразительных масштабов открытий, состоявшихся в последние 10–15 лет, бремя доказательства теперь должно быть возложено на тех, кто полагает, что не существует абсолютно никакой связи между тем, что случилось в Трое конца бронзового века, и событиями “Илиады”. 〈…〉

Согласно археологическим и историческим открытиям, особенно совершенным в последнее десятилетие, сегодня скорее вероятно, чем невероятно, что в конце бронзового века в Трое и вокруг нее произошло несколько вооруженных конфликтов. Сегодня нам не известно, слились ли в памяти следующих поколений некоторые или все эти конфликты в Троянскую вой ну или среди них была единственная, особенно памятная Троянская война. Однако сегодня все указывает на то, что Гомера следует принимать всерьез, что его рассказ о военном столкновении между греками и троянцами основан на памяти об исторических событиях – каковы бы они ни были. Если бы однажды на раскопках ко мне кто-то подошел и заявил, что Троянская война действительно здесь произошла, то я как археолог, работающий в Трое, ответил бы: “Почему нет?”»{750}.

Западное святилище Подставка

Однако пить во славу павших героев им пришлось недолго – по крайней мере, в этом месте. В середине VII века в городе что-то произошло – то ли землетрясение, то ли вражеский набег. Археологи обнаружили следы пожаров и разрушений. Овальное святилище пострадало, и его не стали восстанавливать{760}.

Примерно на эту эпоху – эпоху яркого, зрелищного поклонения теням погибших под стенами Илиона героев – приходится жизнь Гомера. Неудивительно, что великий аэд вдохновился теми действами, которые он увидел на величественных руинах древнего города. Память о войне передавалась в песнях аэдов, а возможно, и в рассказах местных жителей.

Впрочем, обитателям Троады только и оставалось, что гордиться своей древней историей – их настоящее было более чем скромным. Ни Илион, ни другие города округи уже не могли претендовать на звание столицы государства, и эти места (или, по крайней, мере, значительная их часть) надолго попали под власть Лидийского царства. А камни от разрушенных в середине VII века домов и стен великого Илиона – камни, которые, если верить преданию, были вытесаны и уложены руками Посейдона, – пошли на строительство других городов.

Страбон писал: «От древнего города не осталось и следа. Да это и естественно, потому что все окрестные города были опустошены, хотя и не совсем разрушены; однако этот город был разорен дотла, так что все его камни были перенесены для восстановления других городов». Выходцы с Лесбоса основали на Сигейском мысе город Сигей, и стена вокруг него была возведена из троянских камней{761}.

Но через четверть века Троя вновь возрождается, и снова как религиозный центр. Видимо, лесбосцы вывезли с развалин не все камни, кое-что осталось и очередным троянцам, – впервые за 500 лет в городе было возведено полностью каменное здание. Его построили в северной части Западного святилища, и здесь, как предполагают археологи, новые жители возродили традиции ритуальных возлияний. По крайней мере в одной из комнат был найден гигантский – намного больше обычного – кратер, предназначенный для разведения вина.

Неподалеку стояли два алтаря – на одном приносили в жертву животных, к другому богомольцы чаще несли бескровные подарки. Здесь лежали фаянсовый жук-скарабей, пряслица, грузики для ткацких станков, булавки-фибулы, бусины, колечки, наконечники стрел, обетные статуэтки… Судя по подношениям, второй алтарь был посвящен женскому божеству, и обращались к нему в основном женщины. Найденные здесь терракотовые фигурки тоже в основном представляют собой женщин или женские головки. Впрочем, изобразительное искусство в Трое еще не достигло особых высот, и авторам настоящей книги не вполне понятно, почему, например, глиняный столбик с утолщением наверху, условными руками и полным отсутствием половых признаков считается изображением женщины. Но так утверждают специалисты, и нам остается только довериться их мнению… Кроме терракотовых «женщин», возле этого алтаря были найдены терракотовые же головки гусей или лебедей{762} и множество черепков с изображением каких-то длинношеих птиц. Археологи склоняются к мысли, что это лебеди, и даже выделили в троянской керамике так называемый «лебединый стиль» – «Swan Style»{763}.

Примерно в те дни, когда греки снова заселяли руины Трои и учреждали здесь новые культы – около 625 года до н.э.,– афиняне отбили у лесбосцев недавно основанный последними город Сигей. В битве за Сигей участвовал знаменитый лесбосский поэт Алкей. Он бежал с поля боя, бросив свой щит, и щит его достался врагу. В те времена это считалось позором, но Алкей не постеснялся рассказать о своем позоре в стихах. Битва, в которой участвовал Алкей, хотя и не касалась троянцев напрямую, происходила совсем рядом с Троей – не исключено, что ее можно было видеть с холма, на котором лежали руины Верхнего города. Это была первая в Троаде битва, свидетельства о которой – стихи Алкея – дошли до нас из первых рук{764}:

Моим поведай: сам уцелел Алкей,

Доспехи ж взяты. Ворог аттический.

Кичась, повесил мой заветный

Щит в терему совоокой Девы{765}.

Щит Алкея, как сообщает Геродот, был повешен победителями в сигейском храме Афины{766} (совоокой Девы).

Победившие лесбосцев афиняне прочно обосновались на берегах Геллеспонта. С этого времени в Трое появляется много аттической посуды – скорее всего, восстанавливать Илион стали те же самые люди, которые завоевали Сигей. Естественно, что в городе был возведен величественный храм Афины – его построили на верхней точке акрополя. Между храмом и стоявшим во дворе алтарем находился источник, а под ним – подземная комната. Сюда из города вел потайной ход – возможно, им пользовались локрийские служительницы Афины, которым надо было прятаться от троянцев. Правда, к этому времени город давно уже населяли не земляки Кассандры, а, скорее, потомки воинов Аякса и Агамемнона. Тем не менее традиция, согласно которой жители города убивали локрийских девушек, застигнув их за пределами храма, сохранялась{767}. Отметим, что, кроме источника и подземных сооружений, от храма того времени ничего не осталось – вся эта территория была расчищена и выровнена во второй половине III века до н. э. при строительстве нового храма.

Гелиос. Рельеф из илионского храма Афины. Начало III в. до н. э.

Еще одним напоминанием о Троянской войне стала храмовая сокровищница – здесь хранились реликвии, имевшие отношение к героям войны. Вообще говоря, трудно представить, чтобы какие-то предметы из города, разрушенного и сожженного почти шесть столетий назад, могли уцелеть и попасть в это святилище. Но, вероятно, жрецы приняли надлежащие меры для увеличения числа паломников и обеспечили сокровищницу подобающими «реликвиями».

Город понемногу рос и развивался. Впрочем, с жильем у новых троянцев по-прежнему дело обстояло неважно – они отдавали явное предпочтение строительству культовых сооружений. Так, они полностью перестроили Западное святилище: поверх старых, не вполне понятного назначения алтарей здесь вырос греческий храм в эолийском стиле.

В 546 году северо-запад Малой Азии попадает под власть персов, которыми правил царь Кир II. Но Кир не насаждал в завоеванных областях своих порядков, и Новый Илион оставался греческим городом, на внутренней жизни которого персидская власть не слишком сказывалась.

Один из преемников Кира, Ксеркс I, посетил Трою во время своего похода на Грецию в 480 году. Персы собирались переправиться в Европу через Геллеспонт, и Ксеркс заранее приказал построить два моста возле города Абидос, находившегося на землях Троады. Мосты были построены, но буря разметала их. Ксеркс разгневался, но не на ветра, а на само море. Геродот пишет:

«Ксеркс распалился страшным гневом и повелел бичевать Геллеспонт, наказав 300 ударов бича, и затем погрузить в открытое море пару оков. Передают еще, что царь послал также палачей заклеймить Геллеспонт клеймом. Впрочем, верно лишь то, что царь велел палачам сечь море, приговаривая при этом варварские и нечестивые слова: “О ты, горькая влага Геллеспонта! Так тебя карает наш владыка за оскорбление, которое ты нанесла ему, хотя он тебя ничем не оскорбил. И царь Ксеркс все-таки перейдет тебя, желаешь ты этого или нет. По заслугам тебе, конечно, ни один человек не станет приносить жертв, как мутной и соленой реке”. Так велел Ксеркс наказать это море, а надзирателям за сооружением моста через Геллеспонт – отрубить головы».

Следующий опыт постройки был успешнее – новый мост оказался надежным, и Ксеркс, узнав об этом, выдвинулся в Троаду со своей армией. Впрочем, местные стихии по-прежнему не жаловали персов – когда войско вступило в Илионскую область и остановилось на ночлег у подножия Иды, разразилась гроза с ураганом, и множество воинов погибло от ударов молний. Но на этот раз Ксеркс не стал никого наказывать, а напротив, проявил уважение к местным божествам и духам. Геродот сообщает:

«Когда затем Ксеркс прибыл к реке Скамандру (это была первая река с тех пор, как выступили из Сард, которая иссякла и в ней не хватило воды, чтобы напоить войско и скот). И вот, когда царь прибыл к этой реке, он, желая осмотреть кремль Приама, поднялся на его вершину. Осмотрев кремль и выслушав все рассказы о том, что там произошло, царь принес в жертву Афине Илионской 1000 быков. Маги же совершили [местным] героям жертвенное возлияние»{768}.

Щедрые жертвы не помогли Ксерксу. После славной гибели спартанцев Леонида у Фермопил греки разбили персидский флот у Саламина и армию при Платеях. Греческие города в Малой Азии, подчинявшиеся Персии, восстали… Греки перенесли военные действия в Малую Азию, и война продолжалась, с переменным успехом, до 449 года до н. э. По заключенному миру Персия потеряла свои территории в Европе и узкую полосу побережья на западе Малой Азии. Греческие города, в их числе и Илион, стали теоретически свободными.

Итак, на эгейском побережье Малой Азии вновь хозяйничали греки. Илион оказался в сфере влияния Лесбоса, но в 431 году до н. э. в Греции началась так называемая Пелопоннесская война, в которой с одной стороны выступал Делосский союз во главе с Афинами, а с другой – Пелопоннесский союз во главе со Спартой. Лесбос входил в Делосский союз, но в 427 году попытался выйти из него, и восстание было жестоко подавлено союзниками. С этого времени города на побережье Геллеспонта, которые до сих пор находились под главенством Лесбоса, перешли к Афинам.

Как ни странно, война внесла некоторое оживление в жизнь Илиона. Появляются свидетельства денежного обращения: археологи нашли две монеты конца V и начала IV веков – одну с Тенедоса и вторую, электровую, – из ионийского порта Фокеи. В эти годы был построен небольшой, но многокомнатный дом, следы которого сохранились в юго-восточном углу акрополя, – это было нечто вроде здания городского управления. И все же Илион оставался очень скромным городом – скорее даже поселком.

Как и другие города Делосского союза, он должен был платить сбор в общую казну. И по той сумме, в которую союзники оценили возможности троянцев, можно судить, что великая Троя Гомера превратилась в заштатный городишко, бедный даже по местным провинциальным меркам. Так, Лампсак и Кизик должны были ежегодно платить по 12 и 9 талантов; города поменьше (например, Абидос)– по 3–4 таланта; Париум, Арисба и Илион – по два таланта. И только два города были оценены еще ниже: Скепсис и Ассос вносили по одному таланту{769}.

Через некоторое время Троя перешла под контроль Пелопоннесского союза, но случилось это, вероятно, достаточно мирно. Следов разгрома города археологи не обнаружили, ни о чем подобном не сообщают и античные историки. Жителям Нового Илиона вот уже примерно два века исключительно везло, и гремевшие вокруг войны обходили их стороной, а иноземные полководцы входили в стены города в основном для того, чтобы принести жертвы богам и героям. Так и теперь: в 411 году до н.э. у берегов Троады разгорелась одна из решающих битв между афинянами и спартанцами, но троянцев она коснулась лишь в том смысле, что спартанский полководец Миндар побывал в городе и принес жертвы Афине. Увидев с высоты акрополя, что на Геллеспонте в районе Ретия начинается бой, он отправился туда со своим флотом на помощь союзникам{770}.

Лишь около 360 года до н.э. Илион таки был взят вражеским войском. Впрочем, его жители сами на это напросились. В те дни на берега Геллеспонта пришел со своей армией наемников грек-авантюрист Харидем – сперва он служил одному из персидских сатрапов, а затем, когда началось так называемое «Великое восстание сатрапов», решил под шумок выкроить для себя небольшое владение. Он захватил города Скепсис и Кебрен. Жители Илиона решили воспользоваться ситуацией в своих целях и, по сообщению военного писателя середины II века н.э. Полиена, в свою очередь, стали грабить один из захваченных Харидемом городов. В этом набеге участвовали и рабы. Один из них попал в плен, и Харидем склонил его к предательству. Чтобы раб не вызвал подозрений, ему дали увести много мелкого скота и нескольких пленников. Стражники Илиона обрадовались добыче и стали охотно выпускать раба и его товарищей из города по ночам, чтобы они продолжали свои «набеги». В одну из ночей Харидем захватил спутников предателя, переодел своих людей в их одежду и отправил обратно в Илион с «добычей», в числе которой был конь. Для того чтобы впустить коня, стражники полностью открыли ворота; переодетые воины перебили стражу и войско Харидема вошло в город{771}.

Плутарх прокомментировал это так: «Илион был взят Гераклом из-за коней Лаомедонта и затем Агамемноном при помощи так называемого деревянного коня, а в третий раз город занял Харидем – и опять-таки потому, что какой-то конь оказался в воротах и жители Илиона не смогли достаточно быстро их запереть»{772}.

Впрочем, археологи недоверчиво относятся к сообщению как Полиена, так и Плутарха. Вероятно, Харидем действительно взял город, но застрявший в воротах конь ему не понадобился по той простой причине, что Илион того времени не имел ни стен, ни ворот. Фортификации здесь появились лишь около 240/230 годов до н.э. Впрочем, греческий авантюрист недолго владел городом – очень скоро он был разбит афинским полководцем Менелаем{773}.

Не исключено, что Харидем захватил Илион не потому, что он был ему нужен, а лишь для того, чтобы отомстить за нападение троянцев на оккупированные им самим города. Новый Илион в ту эпоху был бедным и малонаселенным и представлял бóльшую ценность для паломников, чем для завоевателей. Археологи отмечают скудость слоев, относящихся к V – началу IV веков до н.э. Сигей доминировал в округе и чеканил свою монету, а троянцы лишь пользовались чужой{774}.

Примерно в середине IV века троянцы воздвигли возле храма Афины статую Ариобарзана II Ктиста – персидского сатрапа, восставшего против персов и образовавшего в Малой Азии дружественное Афинам полунезависимое государство. За весь IV век никого другого троянцы так не восславили. И это несмотря на то, что в Илионе недавно побывал довольно крупный спартанский полководец Миндар, а чуть позже его посетит сам Александр Македонский. Греки любили устанавливать статуи по любому поводу, однако же Александр, в отличие от Ариобарзана, не удостоился такой чести. Но чем сумел бывший персидский сатрап угодить гражданам Илиона – неизвестно{775}.

В 334 году до н.э. Александр, уже подчинивший себе Грецию, отправился в поход против персов. Он высадился на берегах Геллеспонта и двинулся на восток. Но прежде чем начать боевые действия, великий полководец посетил Илион. Впрочем, он принялся воздавать честь героям войны еще на европейском берегу пролива – здесь, напротив Илиона, находился курган, в котором по преданию был похоронен Протесилай, первый ахеец из армады Агамемнона, ступивший на землю Троады. Непонятно, почему его могила оказалась так далеко от ахейского лагеря, тем не менее о том, что она (или, по крайней мере, святилище героя) находилась на южной оконечности Херсонеса Фракийского, сообщают многие античные авторы{776}. В Илионе Александр, по словам историка II века н.э. Арриана, «совершил жертву Афине Илионской, поднес ей и повесил в храме полное вооружение, а взамен его взял кое-что из священного оружия, сохранившегося еще от Троянской войны», которое он не использовал в боях – «в сражениях его носили перед ним»{777}. Диодор пишет иное: «Из доспехов, лежавших в храме, он выбрал самый прочный щит и с ним бился в первом сражении, которое завершилось благодаря его храбрости громкой победой»{778}. Впрочем, подлинность этого оружия в любом случае остается на совести жрецов.

Кроме того, в Илионе Александру предложили взглянуть еще на одну реликвию – лиру Париса. Но македонец ответил, «что она его нисколько не интересует, разыскивает же он лиру Ахилла, под звуки которой тот воспевал славу и подвиги доблестных мужей»{779}.

Александр возложил венок на могилу Ахиллеса и устроил вокруг его кургана состязания в беге, в которых участвовал и сам – такие состязания были принятой формой почитания мертвых, чему примером игры, устроенные в свое время на похоронах Патрокла и самого Ахиллеса. Ближайший друг Александра, Гефестион, возложил венок на могилу Патрокла{780}.

Мать Александра, Олимпиада, была дочерью эпирского царя Неоптолема I, а этот царь, согласно преданию, был потомком Неоптолема (сына Ахиллеса) и Андромахи{781}. Таким образом, в жилах Александра текла и ахейская, и троянская кровь. Правда, Андромаха была не вполне троянкой по происхождению – она родилась{782} в троадском городе Фивы Плакийские[107], но после брака с Гектором жила в Илионе. Троянцем был и ее последний муж Гелен. Во всяком случае, Александр Македонский, прибыв в Троаду, оказал почтение как ахейцам, так и троянцам. Совершив ритуалы на могилах ахейских героев, он «принес жертву Приаму, моля его не гневаться больше на род Неоптолема»{783}, к которому Александр возводил свое происхождение.

Кроме того, Александр позаботился не только об усопших героях, но и о жителях Нового Илиона. Страбон пишет: «Город современных илионцев, как говорят, прежде был селением с небольшим и незначительным святилищем Афины. Когда же Александр после победы при Гранике прибыл сюда[108], он украсил храм посвятительными дарами, назвал селение городом, приказал тем, кому было вверено попечение над городом, восстановить его постройки и объявить независимым и свободным от податей; впоследствии же после разгрома персов он отправил туда благосклонное послание, обещая построить великий город, сделать храм знаменитым и учредить священные игры»{784}.

Надо полагать, Александр действительно отдал соответствующие распоряжения, но выполнены они были далеко не в полном объеме, если вообще были. Обещание «построить великий город» на месте развалин Трои царь, вероятно, не успел исполнить, и Новый Илион еще около полувека оставался в довольно плачевном состоянии, лишь понемногу восстанавливая если не былое величие, то хотя бы былое благосостояние.

После распада державы Александра, Троада попала под власть Антигона Одноглазого – одного из сподвижников македонского царя. Нельзя сказать, чтобы Антигон не заботился об этих землях, но специально Илион он не отличал. В 30 километрах к югу от Трои новый правитель построил большой портовый город – Антигонию Троадскую (позднее – Александрия Троадская), которая стала его излюбленным детищем.

Впрочем, вкладывая деньги в Антигонию, царь предоставил илионцам почетное преимущество – Новый Илион стал центром союза (койнонии) одиннадцати{785} городов Троады. Союз этот носил не столько политический, сколько религиозный характер – его объединяло общее поклонение Афине Илионской, а основной целью было проведение религиозных праздников и состязаний. Вероятно, именно поэтому союз просуществовал очень долго – до III века н. э. Никакие политические и военные катаклизмы не могли нарушить это единство, и распался он лишь после окончательной победы христианства.

Став центром союза, Новый Илион начал чеканить собственную монету. Первые троянские монеты были бронзовыми. На аверсе была изображена голова Афины в шлеме, на реверсе – богиня в полный рост, с копьем и веретеном, ведь она покровительствовала военному делу и рукоделию одновременно{786}.

Главным мероприятием года для городов – членов Троадского союза был праздник Панафинеи, посвященный Афине Илионской. Проводился он, естественно, в Илионе. В программу входило шествие канефор – юных девушек, несущих богине свои подношения (корзины со злаками и фруктами); возложение венка на статую Афины; жертвоприношение скота; состязание рапсодов[109]; театральные представления. Проводились, вероятно, состязания гимнастов и скачки на лошадях. Картинки с этого праздника разбросаны по найденным в Трое рельефам и отчеканены на монетах… В общих чертах программа была скопирована с одноименного праздника, который издавна проходил в Афинах, но что-то илионцы добавили и от себя. Например, сохранилось изображение всадника, который в рамках праздничной программы настигал и связывал быка.

Афина. Монета Илиона. Начало III в. до н. э. (Bellinger T001)

У жителей Троады был собственный календарь, один из месяцев которого назывался «панафинеи» – вероятно, это и был тот самый месяц, когда в Илионе чествовали Афину.

Города – члены союза совместно финансировали праздник «Панафинеи», кроме того, каждый город должен был пригнать определенное количество скота для жертвоприношения. Для тех, кто уклонялся от участия, существовало нечто вроде «доски позора». В храме Афины сохранилась установленная в III веке до н.э. плита, на которой сообщалось, что два города – Халкидон и Мирлеа – не внесли положенных денег{787}.

Но существовали и поощрительные надписи. Сохранилось шесть каменных плит, посвященных Малусию сыну Вакхия – богатому жителю близлежащего города Гаргары. Малусий давал Илиону огромные беспроцентные ссуды на проведение священных ритуалов, зрелищ и на содержание храма. Но главной заслугой Малусия, без сомнения, было то, что он, судя по всему, финансировал строительство театра. Правда, плиты, в которых воспеваются деяния Малусия, не конкретизируют цель его пожертвования – там сообщается лишь, что он дал деньги на нужды театра. Но, судя по огромности суммы, речь могла идти только о строительстве.

Так, согласно лишь одной из надписей, Малусий ссудил театру 1450 золотых статеров. Точный курс статера на то время неизвестен[110], во всяком случае, эта сумма составляла примерно между 4.8 и 5.8 таланта. Для сравнения отметим, что возведение знаменитого театра в Эпидавре, рассчитанного более чем на 15 000 зрителей, обошлось чуть больше 10 талантов. Театр Илиона вмещал 10 000 зрителей. Он находился в полукруглом естественном углублении на северо-восточном склоне холма акрополя.

Другая плита сообщает, что Малусий ссудил 3500 статеров «для театра и для других приготовлений и для священных ритуалов и для посольства»[111]. В благодарность Троадский Союз неоднократно увенчивал своего мецената золотыми венками, освободил его и его потомков от налогов и предоставил им всем наследственное право на играх сидеть на почетных местах в первом ряду{788}.

Театр, возведенный на рубеже IV и III веков до н. э., был на то время единственной архитектурной роскошью, которую позволили себе горожане. Пышные празднества справлялись в городе, лишенном стен, в храме, который был возведен еще в конце VII века. Антигон, хотя и сделал Новый Илион религиозным центром, строительство здесь особо не финансировал. Если у него и были какие-то начинания на этой счет, до ума он их не довел – в 301 году царь погиб, а Троада попала под власть другого сподвижника Александра Македонского, Лисимаха.

Лисимах тоже не слишком озадачился городским строительством, несмотря на то, чтó пишет о нем Страбон. Великий географ утверждает, что после смерти Александра Великого «Лисимах проявил особую заботу о городе: он отстроил храм и окружил город стеной около 40 стадий длины, переселил в него жителей старых и уже разрушенных городов из окрестностей»{789}.

Однако все те благие деяния, которые он, по мнению Страбона, совершил в Илионе, относятся, вероятно, к Александрии Троадской (так после смерти Антигона стали называть Антигонию Троадскую). Во всяком случае, археологи не находят в Илионе этого времени никаких оборонительных стен, кроме того немногого, что осталось от стен Трои Приама. Следов бурного жилищного строительства, которым должно было сопровождаться упомянутое Страбоном переселение, тоже не найдено{790}.

Отметим заодно и другую ошибку великого географа. Рассказав о том, как якобы расцвел Новый Илион стараниями Лисимаха, Страбон, перейдя к событиям начала II века до н.э., пишет: «Современный Илион также был чем-то вроде города-деревни, когда римляне впервые вступили в пределы Азии и вытеснили Антиоха Великого из области по эту сторону Тавра. Во всяком случае, согласно Деметрию из Скепсиса, который в то время подростком посетил этот город, он нашел городские дома в таком запустении, что они даже не имели черепичной кровли»{791}.

Современные исследователи считают, что Страбон и здесь воспользовался непроверенными сведениями. Как раз к названному времени в городе, наконец, завершится масштабное строительство: будут построены новый храм Афины, агора, новые храмы Западного святилища… Город будет окружен новой крепостной стеной. Более того: именно в этот период дома илионцев получат черепичные кровли{792}.

Истина, вероятно, лежит посередине между двумя взаимоисключающими сообщениями Страбона. Восстановление города понемногу началось еще в дни Антигона (строительство театра), было продолжено Лисимахом и неуклонно шло весь III век до н. э., активизировавшись во второй его половине. Поскольку Новый Илион был теперь центром союза городов, ему полагалось иметь соответствующие его статусу общественные здания, торговую площадь и пристойный центр, что, в свою очередь, вызвало приток населения и строительство новых кварталов в Нижнем городе.

На самом рубеже IV и III веков до н. э. совсем рядом с городом, в 400 метрах к югу от цитадели, началась добыча камня. Через некоторое время илионцы подлатали стену цитадели – не настолько, чтобы она могла служить защитой в дни войны, а лишь настолько, чтобы она не портила пейзаж в дни религиозных праздников. На месте старого здания городской администрации построили Булевтерий – здание городского Совета. Вокруг него обустроили агору – базарную площадь, она же деловой центр города.

Храм был полностью перестроен примерно в 240 году до н.э. Собственно, это даже трудно назвать перестройкой – старый храм снесли, на северо-востоке акрополя выровняли большую площадку, почти полностью уничтожив лежавшие ниже культурные слои, и возвели большой храмовый комплекс. От старого храма сохранился только источник, под которым находилась подземная комната – предполагаемое укрытие локрийских девушек. Впрочем, самих девушек сюда уже около века как не присылали{793}. С трех сторон храмовый комплекс был огражден портиками, и лишь с северной стороны с него открывался вид на Геллеспонт и на лежащий внизу театр{794}.

Западное святилище тоже было перестроено. Какие именно культы здесь отправлялись, доподлинно неизвестно,– вероятно, это были мистерии, посвященные малоазийской богине Кибеле. Археологи нашли здесь и параллели{795} с так называемыми «самофракийскими мистериями»[112].

Около 240 года до н.э. город был окружен стеной. Она проходила примерно по той же линии, что и древний ров, опоясывавший когда-то Нижний город Трои-VI, но жилые кварталы были хорошо спланированы, улицы пересекались под прямыми углами… Легендарная Троя Приама окончательно избавлялась от следов старины и превращалась в обычный греческий новострой эллинистического времени{796}.

Поднявшийся из руин город снова претендовал на то, чтобы стать столицей округи. И действительно, окружающие его мелкие города постепенно переходили под его власть. Не всегда это случалось мирно – по сообщению Страбона, Сигей «был разрушен илионцами до основания за неповиновение»{797}. С некоторыми городами вопрос решился добром, и их жители получили илионское гражданство. Сохранилась плита, на которой был вытесан список «новых» граждан Илиона – он состоял из 231 имени. Вероятно, это были жители очередного города (скорее всего, Ретия или Гергиса), который перешел под юрисдикцию Илиона{798}. На рубеже эр Страбон писал: «…Впоследствии под властью илионцев было все побережье вплоть до Дардана[113], принадлежащее им и теперь»{799}.

Впрочем, власть эта была ограниченной. Илионцы господствовали в Троаде, но сама Троада давно уже входила в состав более могущественных государств. Поэтому вернемся чуть-чуть назад и посмотрим, чьими же стараниями (и деньгами) илионцы восстанавливали свой город в III веке до н. э.

Наследники Александра Македонского воевали друг с другом, деля власть над миром, и в 281 году Лисимах был разбит Селевком I Никатором, основавшим в азиатской части бывшей империи Александра династию Селевкидов. Основное строительство, развернувшееся в Илионе в эллинистический период, пришлось именно на правление этой династии и династии пергамских правителей Атталидов.

Илионцы приветствовали смену власти. Селевк I после завоевания Троады прожил меньше года и не успел удостоиться особых почестей от благодарных жителей[114]. Но уже наследовавший Селевку Антиох I был увековечен илионцами: в храмовом комплексе Афины они установили его конную статую (бронзовую, покрытую золотом). Профиль Антиоха II украсил выпускавшуюся в Илионе серебряную монету. А чуть позже в храме появилась еще одна статуя очередного правителя из этой династии,– правда, до сих пор неизвестно, изображала ли она Селевка II или его брата Антиоха Гиеракса{800}. Оба брата попеременно (то мирно, то воюя друг с другом) владычествовали на западе Малой Азии; именно в их царствование и, вероятно, не без их участия Илион был окружен стеной и в нем был построен новый храм Афины. Главным спонсором строительства считают Антиоха Гиеракса{801}, однако основные почести почему-то достались его старшему брату. Возможно, это было связано с тем, что Селевк II освободил жителей Илиона от податей – биограф первых императоров Гай Светоний Транквилл упоминает «старинное письмо, в котором сенат и народ римский предлагали царю Селевку дружбу и союз только за то, чтобы он предоставил соплеменникам их, илионянам, свободу от всяких поборов»{802}. Вероятно, царь выполнил просьбу.

Граждане Илиона оказали Селевку II все мыслимые почести – сохранилась стела, на которой вытесан декрет, изданный илионцами для восславления царя. Они воздвигли на агоре именной алтарь Селевка, «такой красивый, как только возможно». Они назвали в его честь один из месяцев и постановили ежегодно, 12-го селевкия, проводить посвященные этому царю гимнастические соревнования юношей. Раз в четыре года, в тех же числах и по тому же поводу, проводили музыкальные, спортивные и конные состязания. Несмотря на то что царь жил и здравствовал, был расписан порядок жертвоприношений Селевку (такого рода практика у восточных эллинистических монархов встречалась повсеместно{803}). Кроме того, жрецам и магистратам надлежало молиться о здравии и благополучии царя{804}.

Вероятно, молитвы илионцев подействовали, потому что Селевк II царствовал довольно долго – около двадцати лет. Со здравием у него тоже все обстояло благополучно, но в 225 году до н.э. царь погиб, упав с лошади{805}. К этому времени власть над Троадой уже успела на недолгий срок перейти к пергамскому царю Атталу I. Но войны и политические потрясения каким-то образом обходили Илион стороной, и Аттал лишь продолжил строительные работы, начатые Селевкидами{806}. Илионцы умудрялись не только выстраивать мирные отношения с любой внешней властью, но и получать хорошее финансирование от царей, деливших между собой Малую Азию.

Что касается внутреннего устройства, государство, столицей которого был Илион, базировалось на принципах демократии, и жители его установили суровые законы, жесточайшим образом каравшие тех, кто на эти принципы покусится. Сохранилась стела, датируемая 270 годом до н. э., на которой илионцы высказали свое отношение к любой тирании:

«…Кто убьет тирана или вождя олигархии, или того, кто ниспровергает демократию, получит, если он гражданин, от города талант серебра в тот же день или на следующий, а народ должен поставить его бронзовую статую; он получает также пожизненное довольствие в пританее[115] и право занимать место в первом ряду на состязаниях, причем имя его возглашается глашатаем; сверх того следует давать ему пожизненно по две драхмы ежедневно».

Особые меры принимались для того, чтобы обеспечить сменяемость власти:

«Если кто-либо отправлял должность стратега или иную должность денежного характера дважды, все его имущество конфискуется. Каждый желающий имеет право в любое время предъявить иск на его имущество, как на имущество казенное, однако исход процесса имеет произойти лишь тогда, когда в Илионе будет демократия… (…) Если кто-либо при олигархии, злоумышляя против законов, изберет совет или прочих должностных лиц, намереваясь коварно проводить дела, как если бы была демократия, все распоряжения (таких органов власти) признаются недействительными, и учинивший все это несет ответственность, как вождь олигархии…»{807}.

В тексте рефреном повторяются слова «когда в Илионе будет демократия» – лишь после этого могли войти в силу решения судов, разбиравших тяжбы между тиранами и олигархами с одной стороны и пострадавшими от них гражданами с другой. До тех пор, пока в стране существовала тирания (или олигархия), постановления судов не могли считаться окончательными… Так, две с лишним тысячи лет тому назад крохотное малоазийское государство установило и соблюдало законы, которые могли бы стать образцом для некоторых государств XXI века.

В 190 году до н.э. произошло эпохальное для Илиона событие – в него вошла римская армия. Непосредственно перед приходом римлян Илион находился под властью очередного царя из династии Селевкидов – Антиоха III, прозванного Великим. Антиох не поделил сферы влияния с Римом, мировое господство которого еще только намечалось. Перед тем как выступить против будущих владык мира, Антиох побывал в Илионе и принес жертву в храме Афины{808}. Но богиня не помогла царю, и довольно скоро его армия была разбита возле Магнесии – города в Малой Азии[116].

Античные авторы преподносили приход римлян в Троаду как восстановление исторической справедливости и воссоединение двух ветвей рода Дардана. Помпей Трог сообщал о первых днях войны с Антиохом:

«И вот, в то время как обе стороны готовились к войне, а римляне уже вступили в Азию и подошли к Илиону, жители Илиона обменялись с римлянами взаимными приветствиями. Жители Илиона говорили, что с их [родины] пришел в Рим Эней, а с ним и другие вожди, а римляне говорили [жителям Илиона], что от них-то они и произошли. Все радовались так, как радуются обыкновенно дети и родители при встрече после долгой разлуки. Жителей Илиона радовало то, что их потомки, покорив Запад и Африку, теперь завоевывают Азию, как свое наследственное царство; они говорили, что счастливым событием было разрушение Трои, раз она возрождается теперь при столь счастливых обстоятельствах. Римляне, в свою очередь, испытывали ненасытное желание увидеть обитель дедовских ларов[117], колыбель предков своих, храмы и изображения богов»{809}.

Римлян в их войне с государством Селевкидов поддержал Пергам, и в благодарность победители отдали Пергамскому царству покоренные земли Малой Азии, в том числе Троаду. Но само это царство пребывало в зависимости от Рима, а в 133 году до н. э. последний пергамский царь Аттал III завещал свое государство римлянам. Правда, не все подданные Аттала III согласились с этим решением, но римляне силой оружия заставили их признать завещание покойного государя. Они образовали на западе Анатолии провинцию Азия, и с этого времени Троада уже полностью и на много веков стала составной частью Римской державы.

Но по сути уже со 190 года до н. э. и практически до конца своей истории город оказался под верховной властью римлян (византийцы, владевшие Илионом вплоть до прихода турок-османов, тоже считали себя римлянами).

Илионцы мирно жили под эгидой римлян около ста лет, после чего оказались втянуты в неожиданно разгоревшуюся смуту. В 86 году до н. э. римский чиновник и полководец Гай Флавий Фимбрия, участвовавший в войне с царем Понта Митридатом VI, поссорился с начальством, убил главнокомандующего, возглавил армию и стал захватывать малоазийские земли.

Жители Илиона не поддержали мятежника; тогда он осадил город и взял его за 11 дней. Такая легкая победа стала для Фимбрии предметом особой гордости – он хвалился, что «на одиннадцатый день захватил этот город, который Агамемнон взял лишь с трудом на десятый год, имея флот в тысячу кораблей». Тогда один из илионцев заметил: «Да, но у нас не было такого защитника, как Гектор»{810}.

Впрочем, Гай Флавий недолго похвалялся воинскими подвигами – римский полководец Луций Корнелий Сулла заключил мир с Митридатом и двинул свою армию на мятежника. Солдаты Фимбрии не захотели биться с соотечественниками, и он покончил с собой, а Илион вернулся в лоно Римской державы. Это случилось в 85 году до н. э.

На этом завершился восьмой, греческий, этап жизни города. До сих пор, хотя Илион и был подчинен Риму, подавляющая часть общественных и жилых зданий здесь были построены греками. И стены вокруг города, и его храмы были возведены еще до прихода римлян. Теперь же Сулла вознаградил Илион за верность и помог горожанам восстановить то, что было разрушено в дни войны. Так было положено начало римской Трое-IX.

Примерно к этому же времени относится найденная археологами на дне колодца мраморная фигурка Кибелы. Богиня изображена в каноническом виде: она сидит на троне, в левой руке у нее обломок кимвала[119], в правой – светильник. На коленях у Кибелы лежит ее традиционный спутник – лев (очень маленький, по сравнению с ней самой). Скульптура сохранилась почти в целости – вероятно, ее не выбросили, а аккуратно опустили в колодец. Археологи предполагают, что владельцы спрятали ее от грабителей-готов{839}.

Но можно предположить и то, что Кибела оказалась на дне колодца в результате внутрисемейных споров между язычниками и христианами. Правда, конец III века ознаменовался гонениями на христиан. Но в рамках отдельно взятой семьи кто-то мог возражать против того, что в доме стоит «богомерзкая» статуя, и поклонники старых богов спасли Кибелу от уничтожения. До эпохи, когда христиане принялись массово разбивать изображения языческих богов, оставалось меньше века. А в конце IV века языческие культы на территории империи были полностью запрещены стараниями императора Феодосия I.

Христианам случалось превращать языческие храмы в христианские, но илионский храм Афины избегнул этой участи. В Нижнем городе примерно на рубеже IV и V веков была построена церковь площадью 30 х 18 метров. От нее до наших дней сохранился прекрасный мозаичный пол со зверями и птицами, вписанными в сложные декоративные медальоны. Христиане избрали Нижний город не из смирения – уже с середины IV века акрополь Илиона стал приходить в запустение. Агора потеряла свою роль торговой площади, магазины стали перемещаться вниз на равнину, и после закрытия храма Афины акрополь окончательно опустел, а с середины V века агора превратилась в кладбище{840}.

Илионский собор по крайней мере до IX века был центром Троадской епархии{841}. В начале V века епископом здесь был некий святой муж Сильван, с именем которого связано чудо, описанное церковным историком Сократом Схоластиком.

«На морском берегу Троады только что было отстроено огромное грузовое судно, называемое плоскодонным и назначенное для перевозки больших колонн. Это судно следовало стянуть в море. Но, несмотря на множество веревок и народа, который тянул его, судно нисколько не двигалось. В этом прошло уже несколько дней. Наконец, все пришли к мысли, что демон держит судно, и потому обратились к епископу Сильвану и просили его совершить на том месте молитву, веруя, что только этим средством можно сдвинуть судно. Но Сильван, по своей скромности, называл себя грешником и говорил, что это не ему делать, а какому-либо праведнику. Когда же те стали настойчиво просить его, он пошел на морской берег, совершил молитву, потом взялся сам за одну из веревок и приказал приступить к делу. Они принялись и лишь только сделали небольшое усилие, судно быстро пошло в море. Это чудо, совершенное Сильваном, возбудило к благоговению всех жителей области»{842}.

Однако, хотя в Илионе и проживал муж столь замечательной святости, город в V веке пришел в крайнее запустение. Причины этого не вполне понятны – вероятно, другие города Троады, прежде всего Александрия Троадская, имели более удачное расположение и лучшие порты. Сакральное значение Илиона как прародины римлян и места, где отправлялись культы героев Троянской войны и культ Афины, в эпоху победившего христианства потеряло свою ценность. Скорее наоборот, теперь это было место, где когда-то обитали языческие демоны. Уже к концу V века большинство домов в городе стояли заброшенными. А в первые годы VI века землетрясение уничтожило то немногое, что оставалось от Нового Илиона.

На этом заканчивается история Трои-IX. Впрочем, уцелевшие илионцы перебрались на акрополь, и в течение VI века там еще теплилась жизнь. Последняя найденная в Илионе монета датируется 610 годом – возможно, кто-то здесь пережил чуму, разразившуюся в 540-х годах (в правление Юстиниана) и изрядно проредившую население Малой Азии. Однако в VII веке люди полностью покидают город. Лишь в собор, вероятно, приходили богомольцы – по крайней мере, центром Троадской епархии по-прежнему числился Илион{843}.

Карл Блеген

В 1932–1938 году на Гиссарлыке работала американская экспедиция университета Цинциннати под руководством Карла Блегена. К этому времени в археологии уже существовала строгая методика раскопок, хотя еще не было современных физико-химических методов, таких как магнитная съемка, радиоуглеродный анализ, химический анализ содержимого сосудов и пр. По результатам своих раскопок Блеген написал книгу «Троя и троянцы» – она была издана в России в 2002 году (к сожалению, перевод выполнен более чем небрежно и содержит огромное количество ошибок).

В 1988 году раскопки на Гиссарлыке возобновились – теперь их вела немецкая экспедиция Тюбингенского университета, которой руководил Манфред Корфман. Наша книга написана во многом именно по результатам этих раскопок. В числе важнейших достижений экспедиции – открытие и изучение Нижнего города и изучение окрестностей залива Бесика, где, по мнению Корфмана, находилась троянская (а потом и ахейская) гавань. В эти же годы геологи и палеогеографы составили карты древней Троады за разные периоды, нанеся на них береговые линии, заливы и русла рек.

Манфред Корфман

Вскоре после смерти Корфмана (он умер в 2005 году) экспедицию возглавил его коллега Эрнст Перника. В 2012 году немецкие археологи завершили запланированные работы. Но Гиссарлык все еще раскопан далеко не полностью, кроме того, под раскопки зарезервированы и окрестные земли. Но теперь Турция решила продолжить работу силами своих специалистов. С 2014 года их возглавляет Рустем Аслан, профессор университета Чанаккале Онсекиз Март.

С 2016 года к турецким археологам присоединилась команда специалистов из Амстердамского университета. Задача голландцев – не столько участвовать в самих раскопках, сколько изучить уже наработанный материал: бесчисленные находки, документы, публикации, полевые записи своих предшественников{855}.

Особо сенсационных открытий, которые в корне могли бы изменить наши представления об истории Трои, ждать уже не приходится – с помощью геомагнитной съемки немецкие археологи нанесли на карту не только контуры города, но и отдельные дома и могилы. Тем не менее какие-то находки последних лет оказались очень интересными. Прежде всего, конечно, это свидетельства существования слоя Троя-0, которые почти на 600 лет удревнили историю населенного пункта на Гиссарлыке (в ту эпоху он еще не мог называться городом, и был в лучшем случае поселением).

Помимо раскопок, в последние годы в Трое идет и обустройство территории, призванное минимизировать вред от туристов. Их ежегодно приезжает сюда несколько сот тысяч. За многие годы они самовольно протоптали тропы в самых неподходящих для этого местах. Во время дождя по тропам несутся потоки воды, вызывая эрозию почвы. Меняется топография холма. Чтобы упорядочить движение туристов, для них кое-где сделали каменные дорожки и ступени, но это изменило облик археологического памятника и вызвало путаницу. В конце концов было решено проложить деревянные тропы, мостки и помосты[123]. Немало проблем и с дикорастущими деревьями – они не только загораживают обзор, но и своими корнями подрывают древние стены. Особенно вредоносными признаны дубы и смоковницы, и в 2010 году в Трое была проведена кампания по их изничтожению{856}.

С сентября 1996 года территория раскопок и прилежащие к ним земли общей площадью 136 квадратных километров получили статус Национального исторического парка. А в 2018 году в Трое наконец-то открылось здание музея.

Создание музея стало, с точки зрения авторов настоящей книги, важнейшей вехой в истории Трои. Троянские находки разбросаны по музеям мира (например, великолепная коллекция из состава шлиманских «кладов» находится в Москве в музее им. Пушкина). Пока не было музея – не было и экскурсоводов, к которым можно обратиться с вопросом. Множество гидов, проводящих экскурсии, знают о Трое лишь то, что требуется для короткой пробежки по развалинам. Троя стоит на отшибе, здесь почти нет неорганизованных туристов. Нормальный турист приезжает сюда на двухчасовую экскурсию вместе с группой, фотографируется возле деревянного коня, покупает гипсового позолоченного Ахиллеса и едет дальше – в Измир, или в Эфес, или на пляжи Анталии. Соответственно, и для экскурсоводов Троя – не дело их жизни, а одна из многих курортных достопримечательностей. Что же касается археологов – участки, где они работают, огорожены, и подойти туда, чтобы поговорить со специалистами, нельзя.

Музей Трои

В результате поклонник Гомера, приехавший в Трою самостоятельно, раньше оказывался один на один со множеством фундаментов, стен, плит, вымосток, разобраться в которых без специальных знаний абсолютно невозможно. Не так легко разобраться и в топографии Троянской равнины, понять, которое из множества пересекающих ее русел, – Скамандр, а которое – Симоент, где стояли корабли, где гремели описанные Гомером битвы… Купленный здесь же и на скорую руку изученный путеводитель не поможет! Для того, чтобы ехать сюда, надо было очень хорошо подготовиться. Теперь музей и его сотрудники в значительной мере помогают разрешить все вопросы.

Музей Трои: интерьер

Один из авторов этой книги побывал на раскопках Трои в 1998 году. Музея в те годы здесь еще не было, а стояло лишь крохотное здание, в котором демонстрировались несколько не слишком понятных макетов и схем. Многие вопросы остались без ответа. И все же, даже если ты мало что понял в невероятной мешанине слоев, достаточно отрешиться от толп галдящих туристов, штурмующих деревянного коня и лотки с сувенирами. И тогда ты понимаешь, что по камням, которые ты сейчас топчешь своими кроссовками, ступали сандалии Елены и Париса. И если тебе удастся найти Скейские ворота, ты окажешься на том самом месте, где Гектор прощался с Андромахой и где маленький Астианакс плакал, испугавшись конской гривы на шлеме отца.

Троянский конь. Новодел

Когда-то здесь лилась кровь троянцев и ахейцев. Здесь оседало их дыхание, их пот и слезы. Они и сейчас здесь – в этой земле, в этих травинках, пробивающихся сквозь камни. Ты ступаешь ногой по молекулам, которые когда-то были Гектором… Приамом… Парисом…

А вечером, стоя на окраине маленького турецкого села, ты смотришь, как солнце садится в Эгейское море и пастух гонит стада овец в сторону Геллеспонта. Их шкуры золотятся в закатных лучах. Пастух не знает ни слова ни по-русски, ни по-английски, а ты ни слова не знаешь по-турецки. Но вы вместе повторяете имена троянских героев, а он показывает рукой в сторону Трои и улыбается, и вы долго идете рядом и прекрасно понимаете друг друга.