На затылке деревни -- за овинами притулилась лачужка деда Сафрона, подпорками точно старушка на локоток облокотилась и моргает в поле слезливыми глазками-оконцами.

 Живет дед один -- как перст, хворь ли какая прихватит -- валяйся и никто не придет, не проведает -- словом ласковым не ободрит, яством не побалует: хворый, что ребенок малый, уходу требует.

 А коли тоска на сердце стопудовой гирей надавит -- с кем же душу отвести -- разговорить...

 Только один и есть у него друг-приятель закадычный -- сизый петушок, гребешок красный, хвост дугой.

 Любо деду: скажет что -- петушок внимает, лишь вымолвить не может -- и то ладно, все живая душа.

 Никак дед с ним не расстанется: в деревню пойдет окошки милостыней считать -- петька на горбе, из котомки бородкой краснеет.

 Под окошками петька кукареком баб полошит: "подава-айте..." да так, подлец, отхватит, куруши рябушки и чернушки так и закудахчут: "ах, какой приятный голос..." Петухи крылом о-зем бьют: "ну и суки-ин сын..."

 Хочется и петьке поразмяться, крылышки порасправить, коготки поострить -- да лаботрясничать не приходится: при деле...

 Уселся дед на завалинке и подковыркой в стоптанный лапоть новое лычко вплетает.

 Петька о-бок на жердочке примостился, зажмурил глазок, а другим на деда косит.

 -- Што, Петрак, не повадно без курушки-то...

 ... Ко-ко-ко...

 -- Погодь и курушку-рябушку в женки тебе заведем... Дай срок, вот о Христову дню похристосуюсь в деревне -- яичко сырьем выклянчу... Только не обессудь -- высиживать тебе, Петрак, самому придется... Хоть оно и зазорно мужику бабьим делом заниматься, робят рожать, да ведь курье иное дело... Хе-хе-хе...

 ... Крр... кр...

 -- И осерчал... Ишь-ты не по-нутру пришлось, коли с курой поравнял... А мы, Петрак, вот дожили, так дожили, что мужик, что баба -- одна статья: на сходке баба голос наравне с мужиком может подавать... Бывалочи бабе не токмо, што пикнуть и рот-то разинуть -- Боже упаси... а на мирской опивухе -- нешто пробочку понюхает, да в донышко посмотрит. Как ни выравнивай, а баба бабой и будет: не бывать курице петухом, а бабе -- мужиком... Так-ли...

 ... Ко-ко-ко...

 Вдруг чует дед -- в ухо песня чья-то комаром загудела: а-а-а-а... а-а... Голоса молодые. Песня все растет, растет и выросла:

 ... Никто не даст нам избавленья -

 Ни Бог, ни царь и не герой.

 Добьемся...

 Постояли красноармейцы у деда неделю, другую -- ему и спола-горя: то хлебцем ссудят, то ложечка кашки перепадет -- и сытно. Петька к ним словно ребенок -- малолеток к матери льнет: куда они, туда и он.

 Все молодежь -- народ веселый: и песенки заведут и козлятками распрыгаются -- не то деда разным военным штукам с ружьем обучать примутся. Выйдет какой недоросток -- и с шапкой-то до штыка четверти на две не достает и команду подает:

 -- На ру-ку!..

 Дед мигом -- в два счета: ать-два... Да уж больно не сноровисто -- те так и покатываются, потом понаторел -- хвалить стали:

 -- Молодцом... молодцом!..

 -- Для какого-ж рожна, робят, меня учите?..

 -- Перенимай... Перенимай, деда, покуда мы живы... Придут белые, авось пригодится...

 Моргает кривоглазый ночничек -- по стене зайчиков гоняет.

 Вползла лохматая дрема и давай всех лапой поглаживать -- пока не угомонила.

 Дед на печке, словно испорченный пищик у гармоньи подыгрывает; петька на шестке сплющился: голову под крылышко, ноги под себя; красноармейцы -- на полу, как снопы на току поразбросаны.

 Только часовой у стола с дремой борется; она над ним куражится: то за нос к столу потянет, то головой закачает... осилила таки и его: голову к столу пригвоздила...

 Один лишь сверчок не поддается -- где-то из щели дразнит: "попробуй найди... попробуй найди..."

 ... Вскочил Петька, крыльями, что в ладоши захлопал и благим матом как заорет:

 ... Ой, не проспи-ите...

 Часовой прилетел из тридесятого царства снова к столу:

 -- М-м-а... Выйти посмотреть что-ли...

 Что то замурлыкал про себя:

 ... Тра-ра-ра... ти-ра...

 Заскулила дверь, темнота с голосом -- хап...

 Должно быть не по нутру пришлося -- вскоре, выплюнула обратно.

 Во всю глотку гаркнул:

 -- Товарищи!.. Поднимай тревогу... Белые!..

 -- Где... где белые?..

 -- Спокойно... Бери ружья, выходи!..

 ... Ко-ко-ко... ко...

 -- Петрак, подь сюда... Слышь, какая кутерьма поднялась, кабыть гроза Господня... Знать в деревне дерутся... Што люду-то уложат и-и-сила...

 В оконцо просунулась румяная морда рассвета.

 Все реже и реже где-то, вдали вздыхают выстрелы, потом и совсем затихли.

 За оконцем топотанье, и голос, что мороз трескучий холодом обдал:

 -- Эй, кто есть живой -- выходи!..

 Аж стекла в оконнице с перепугу задрожали.

 Дед с печки долой, кафтанишко на плечи, петьку под мышку и на улицу.

 -- Вот мы с Петраком покеда живы...

 -- Ты, старый хрыч, отвечай на мои вопросы, не то!..

 Как махнет сабелькой под носом у деда, ровно молоньей сверкнул.

 Дед -- раком: "вот они белые-то..."

 -- Ээ... У тебя жили эти... эти красные... бандиты... Ты наверное слыхал у них разговоры -- где другие их банды находятся...

 -- Стояли, родной...

 Глянул дед -- ведь барин с ним говорит, плечи золотые.

 -- Стояли, господин хороший... Уж такие робяты задушевные, обедать сядут: мне ложку каши, петьке -- ложку каши, за ужином опять не обойдут: мне -- ложку каши, петьке -- ложку каши... Такие робята задушевные... Только одна сучковинка: Богу не молятся -- обедать садятся, харю не перекрестят, за ужин -- тож без креста... Ой, говорю, робяты, распрогневается на вас Господь -- стукнет по лбу-то... А им хоть бы што -- только ржут...

 -- Ты что, чорт старый, за околесину порешь... Смеешься, что-ли... Сказывай, куда они ходили...

 -- Какже ходили, господин хороший... Ходили на беседу... Энтот Ванятка-то, который за старшаго у них -- больше за Катюшкой Козлихиной приударял, а Колюшка-то белобрысенький на перебой... Потеха... Так...

 Дед почуял щеку будто обожгло: с господами говорить мудрено...

 -- Э-э... Что у тебя в руках... Петух... Ну-ка его на обед мне... Получай...

 -- Што ты, господин хороший, нетто можно Петрака-то... Да у меня только и отрады в ем...

 -- Ма-алчать!..

 Да за петушка -- совсем было из рук выхватил, еле-еле дед за головку удержал.

 Петька таращится:

 ... Крр... кр...

 Офицер за хвост, дед за головку -- всяк к себе тянут; ходят вокруг точь-в точь молодые под венцом исайничают.

 Да, ка-ак тяпнет сабелькой-то по петькиной шее -- дед с головкой на земь бряк и в голос:

 -- Петрак... Петрак... Загубил тебя изверг... Уж и мою голову лучче на снос... На, тяпай, тяпай... Кровопивец!..

 -- Унять старую ворону...

 -- Думаешь и управы на тебя нет... Высоко дерево -- солнышко выше... Найде-ется...

 Волком воет дед, а петька без головы камаринскую разделывает.

 Как седой осокорь с разгромленной сухой верхушкой -- маячит лысина деда на дороге.

 Дороги с кем скрестятся -- к тому кучится:

 -- Родной, не приметил-ли где красных?..

 Встречной в сторону шарахается: "очумел старый... не ровен час заслышат белые -- и голову на рукомойник..."

 ...Деда, ты все в небо палишь, патроны задарма изводишь!

 -- Погодь-те, робят, глаз слезой забило... мерещит...

 -- Ты ниже цель...

 Пальнул дед пониже...

 -- Ай-да, деда!.. Ты офицера у них уложил!..

 -- Небось который петьку-то слопал!..

 -- Пожалуй и он...

 -- Слава те, Господи!..

 -- Товарищи!.. В атаку!.. Ура!..

 -- Урра-а-а-а...

 Загудели, как пчелы при рое... Дед -- маткой передом лупит, борода по ветру вьется...