«Ночь — время хищников!» — гласил большой плакат у входа в городской парк. Надпись, стилизованную под кровавые брызги и потеки на глянцевом черном фоне, украшало изображение полнолуния с силуэтами летучих мышей и пауков. На большом лазерном проекторе над сценой светились и переливались те же слова. Кое-кто из местных жителей с удовлетворением заметил, что это название куда лучше, чем пресное «Ночь пылающих тыкв», которое организаторы выдумали год назад.

Хотя такие детали, конечно, помнили немногие, к тому же суть осталась прежней: деревянные ларьки и фургончики с едой, горячими напитками и пирожками, лотки с сувенирами — ухмыляющиеся тыквы, пластиковые фигурки зубастых уродцев, кожаные браслеты, дешевые медальоны, стилизованные под магические амулеты, магниты и даже черные носки с теми же оранжевыми тыквами. Но покупатели все же находились: в Новый год, Валентинов день и Хэллоуин, который здесь решили по канонам назвать Самайн, грошовая мелочь странным образом превращалась в осколки ярких эмоций.

Собственно о Самайне напоминали только лазерные изображения, которые показывались прямо на пространстве парка. Временами это выглядело жутко: деревья, только что покрытые желтой листвой, превращались в обугленные стволы на фоне лесного пожара, водоем окрашивался кровью, а по берегам бродили полупрозрачные силуэты, на ветвях возникали фигурки сов со светящимися глазами. В глубине парка над тропинками то и дело слышался какой-то вой, хохот и скрипение. Взрослые посетители сочли эффекты качественными, но чересчур уж вызывающими, а дети порой заглядывались во все глаза, забыв о сладкой вате и горячей кукурузе.

Среди всей этой суматохи одиноко блуждала девушка в шелковом черном платье, с темными волнистыми волосами, к которым была приколота изящная вуаль. Руки, затянутые в перчатки, рассеянно держали картонный стаканчик с кофе, странный на фоне этого нездешнего образа. Она прошла мимо витрины, на которой стояли зеркала в затейливых рамках, — люди толпились вокруг них, тыкали пальцем, восхищались и нервно хихикали, в то время как она видела лишь мутное стекло, от которого испарялась чуть заметная дымка. У другого поворота возвышался лоток с булочками и рогаликами, за которым стояла невысокая сутулая женщина. Свой товар она протягивала с прищуром и какими-то странными пожеланиями и присказками.

Вдруг торговка выразительно посмотрела назад и девушка невольно взглянула в ту же сторону, где толпилось особенно много народу. Через секунду раздался хлопок, взвившийся клубок дыма разорвался на тысячи разноцветных искр, которые ненадолго застыли в осеннем небе и стали рассеиваться.

Видимо, эффект оказался неожиданным и в толпе послышались испуганные женские и детские восклицания. Кто-то стремительно бросился по тропинке — даже отсюда девушка с вуалью слышала, как хрустит гравий на дороге под быстрыми шагами.

Женщина в темном пальто, с растрепавшимися волосами, почти бежала через парк, останавливая каждого прохожего. Очевидно, никто не мог дать ей внятного ответа, потому что она отчаянно всплескивала руками и отправлялась дальше. Наконец она добралась и до девушки, которая невольно отвела взор, заметив белое лицо незнакомки и ее безумные глаза.

— Послушайте! — воскликнула та, едва не схватив ее за локоть, но в последний момент сдержавшись. — Вы тут мальчика не видели? Маленький, пять лет, в ярко-синей куртке… Я на секунду отвернулась, а его рядом нет, не знаю куда он побежал!

— Нет, простите, я такого мальчика здесь не видела, — пробормотала девушка. На секунду ей захотелось добавить что-то еще, но мать, похоже, и не услышала ничего после слова «нет». Всплеснув руками, она побежала дальше, тормоша очередных прохожих.

Тем временем торговка булочками пристально взглянула на девушку и стала упаковывать оставшийся товар, затем сменила форменную шапочку на черный платок, скрывающий волосы и лоб.

— Мне пора, красавица, — усмехнулась она, смерив ту странным взглядом, — а ты дожидайся здесь, твои дела еще не начались. Он даст тебе знать.

Осенние ночи на севере — время бегства, как затянувшееся полнолуние, когда нечистая сила может проснуться в ком угодно и любой городской уголок превратится в рассадник страхов, видений, слухов и легенд. Город не вмешивается, не делит на жертв и охотников, не задает вопросов, — он лишь укрывает тех, кто хочет слиться с сумерками и туманом.

Илья Лахтин снова подумал об этом, выйдя из автобуса у Приморского шоссе. Люди шли мимо, в основном так же, как он, поодиночке, сбиваясь в стайки лишь у светофоров, но Илья успевал выхватить обрывки чужих мыслей, из которых порой впору было складывать пьесы, порой одновременно смешные и страшные.

К счастью, он мог рассказать об этом хотя бы одной женщине, которую было сложно поразить, а вот позабавить — вполне. Чем-нибудь повеселее делился и с двенадцатилетним сыном, но пока выдавал это за невинные байки. Илья понимал, что Ян рано или поздно обо всем догадается, а то и сам еще удивит отца. Но торопиться с этим не хотелось: контакты с потусторонним миром молодой колдун предпочитал ограничить вылазками, ставшими спасительной отдушиной, а ребенка надеялся подольше оградить от этого мира.

Наконец финн пришел к гостиничному комплексу из нескольких бревенчатых домиков в три этажа, с большими террасами. Про себя Илья называл это место «постоялым двором», в духе старых книг. Однако внутри этот «двор» выглядел нарядно и эксцентрично, а в местном ресторане готовились блюда на любой современный вкус. Невидимые светильники заливали его легким сиянием, скользящим по глянцевым бокам фруктов, искрящимся в бокалах, отражающим лица гостей в самоварах и титанах.

Но Илья сейчас направлялся в другое место, куда обычным постояльцам не разрешалось входить. За неприметной дверью находился большой зал, освещенный тем же таинственным источником, — на первый взгляд он походил на обычный танцпол, но танцы были более задорными, вольными, отчаянными, чем в любом ночном клубе Питера. А сами танцоры отличались животной грациозностью и гибкостью, огненным взглядом и еле уловимой странностью черт, смесью терпкой чувственности и иконописной тонкости. Но самой пикантной их чертой были длинные узкие когти, которые, к удивлению Ильи, не мешали ни в трудах по дому, ни в веселье, ни в любовных ласках.

Это была северная нечисть, оставшаяся на берегах Финского залива после изменения границ, власти и религии, выбившая и выторговавшая свое место под скупым солнцем. Они не отчаивались, что люди перестали верить в чудеса, а просто научились жить в таких обстоятельствах, держась друг за друга и за уцелевших проводников. Илья всегда невольно любовался их волей к жизни и физической гармонией, и от ярких одежд зал казался похожим на цветущий сад. Многие танцевали босиком, парни успели расстегнуть рубашки и щеголяли литыми мышцами, по которым стекал пот, а у девушек сквозь платья просматривались набухшие соски.

Илья проходил через толпу хозяев и хранителей этого уголка, многие из которых еще застали крестьянские избы, чистую воду, леса с дикими зверями и совсем иной говор, но судя по настроению, чувствовали себя отлично и в современном мегаполисе. Высокий рыжий парень с трехдневной щетиной, пахнущий сосновой хвоей, шептал что-то на ухо юной водяной деве в полупрозрачном платье с цветком кувшинки. Неспешно и величаво танцевала немолодая супружеская чета — домовые со стажем, пропитанные ароматами выпечки, угля и сушеных трав. У стойки разливала пиво полненькая и розовощекая девушка с каштановыми волосами и влажным хмельным взглядом — дочь банного духа. Мелькали и белокурые головки совсем юных ребят, которые на свой лад резвились и красовались друг перед другом. Одни жили и работали здесь, другие пришли в гости, отметить переход от осени к зиме, и Илья тоже не мог его пропустить. Он не лез нечисти на глаза, но все, кто заметил своего проводника, сдержанно поклонились и улыбнулись.

Она поджидала его неподалеку от стойки, в свободном льняном платье и расписной шали. Бледно-желтые волосы рассыпались по плечам, на шее амулет из высушенной лягушачьей головы и ниток бус в форме капелек воды. Ни грамма косметики, все как сотворил безумный языческий северный бог, — серые глаза с золотистыми ресницами, тонкая бледная кожа, пухлые губы цвета спелой малины. Увидев ее, Илья волей-неволей широко улыбнулся, что по-прежнему казалось девушке забавным.

Они легонько поцеловали друг друга в щеку, и она спросила:

— Ну что, хочешь поесть с дороги? Нам могут принести ужин прямо в комнату.

— С удовольствием, но лучше посидим с народом, а в комнате сразу займемся другими делами, — подмигнул Илья. Она не стала возражать, и они, держась под руку, проследовали в ресторан, где сразу заказали тарелку сыра, мясо с брусничным соусом, сливочный ликер девушке и коньяк для Ильи.

— Что у вас нового, русалочка?

— Ой, не могу! — рассмеялась белокурая. — Сразу видно, что с настоящими русалками ты отродясь не сталкивался. Недаром мы их гоняем, чтобы не кусались и людей не топили.

— И каковы же они из себя?

— Да не краше всякой другой нежити: серые, в язвах и нарывах, слепые, потому что глаза рыба съела, зато нюх отменный и зубы острые. Ну как, хотел бы на них полюбоваться?

— Может быть, позже, сначала дай к вам привыкнуть, — улыбнулся Илья. Красоваться перед ней ему не пришло бы в голову: слишком много она успела о нем узнать и тем не менее все еще была рядом, ела с ним за одним столом, касалась ногой его колена…

А началось это еще в феврале, после уничтожения общины на заливе — зарождавшейся матриархальной секты, в которую угодила мать Яна. Вытащить ее Илья не успел, и оставалось утешаться тем, что не будет новых жертв. Когда боль от ее гибели притупилась, он вернулся к привычной жизни, но порой думал, что навсегда себя потерял. Нет, Илья не раскаивался в расправе над основательницами общины, не видел их попорченные лица во снах и не думал, что содеянное как-то приравняло его к ним: ему даже показалось, что у прирожденных ведьм подобные рефлексии вообще атрофированы. Но то, что он не смог уберечь родную женщину, пусть они давно и не были супругами, плохо расстались и не виделись почти десять лет, выбило из колеи во всех смыслах. Человеческая жизнь утратила уют и тепло, а проверку на потусторонние силы он счел проваленной.

Днем мужчина справлялся, с головой уходя в работу, а дома отогреваясь рядом с сыном, который будто чуял надлом в душе отца и еще больше к нему льнул. Но по ночам, когда Ян спал умиротворенно как все дети, Илья без толку метался на постели или отсиживался на кухне — глядел в темные окна напротив, курил в форточку, глушил себя крепким кофе. И безумно злился на свою слабость, которая переполняла изнутри будто жидкий металл, не давая дышать и перегонять кровь.

«И вот что тут скажешь? Мол, это не то, что ты думаешь? Сейчас я все объясню? Да я сам пуще всех смеялся, когда слышал это в кино, а вот поди же ты — действительно на ум лезет какая-то чушь! Потому что охота просто потянуть время, пока все как-нибудь само не рассосется. С другой стороны, разве я должен ему что-то объяснять? Никто же и не видел никакого криминала».

С такими мыслями Олег Цыплаков вышел на крыльцо ресторана под руку со спутницей, которую знал всего пару недель, но уже невыносимо хотел ею обладать. Наконец она намекнула — или это все-таки показалось ему в страстной горячке? — и даже сама рассказала ему про свое любимое место за городом, но тут этот парень умудрился спутать все карты. Ведь объясняться с Ларисой Олег пока не собирался: тут нужно терпение и хладнокровие — вот этому бы поучиться у Лахтина, — а в нем сейчас просто не было места для этого, все заполнила она. И это ненормальное, но такое сладкое желание…

В сорок два года Олег и вообразить не мог, что такое с ним произойдет. Нет, он допускал, что ему может понравиться какая-нибудь женщина помоложе, — все-таки Лариса уже знакома и исследована до каждой черточки, а возраст никого не красит, — но не ожидал, что это обернется скоротечной и разрушительной страстью. Он считал подобное привилегией молодости, которая давно осталась позади. Правда, такого с ним и тогда не случалось, и он искренне думал, что доволен жизнью.

Да, он был доволен до недавнего времени — любимое дело, хорошая зарплата, толковые подчиненные и ученики, среди которых выделялся Илья, молодой, но очень перспективный столяр-краснодеревщик. Олег всегда считал, что смысл жизни у мужчины — это работа, но и семья всегда его устраивала. По крайней мере, ему так казалось прежде…

Как он ни противился, память бросила его в тот день, когда Лара вернулась из парка одна. Точнее, и от нее по сути осталась только пустая оболочка с поседевшими волосами, сбивающимся дыханием и черными кругами под глазами. Ей всегда нравились эти парки, с толкотней, сладостями, сувенирными лотками и самодеятельностью, в то время как Олег не мог вытерпеть в них больше получаса. Зато детей Лара исправно к этому приучала, считая, что активный досуг полезен для развития.

Правда, старшая Милана уже отбилась от рук, предпочитая прогулки с друзьями или интернет, и весь нерастраченный пыл жена направляла на пятилетнего Никиту. Всюду его водила: и в какие-то зеркальные лабиринты, и в пещеры ужасов, и в музеи, и в кукольные театры, и в цирке ни одной программы не могла пропустить. Что же, в одном Ларисе нельзя было отказать: она уяснила, что рождение второго ребенка было исключительно ее прихотью, и не требовала от мужа каких-либо вложений помимо финансовых. Милану жена еще пыталась приобщить к уходу за младшим братом, но быстро сдалась и целиком погрузилась в свое позднее материнство.

С четырнадцатилетней Милой отец тоже не был особенно близок, но что-то похожее на дружбу и привязанность у них все-таки завязалось. Она с детства любила пристроиться рядом, когда Олег вырезал деревянные фигурки «для души», и смотреть, как он орудует ножом и стамеской, в то время как Лара постоянно пилила его за такой досуг. Видимо, почуяв холодок, жена пошла по старому как мир пути — родила второго ребенка, без оглядок на возраст, здоровье и мнение остальных членов семьи. Полагала, что они никуда не денутся, полюбят малыша и оценят ее усилия, но все еще больше разладилось.

Да и был ли у них когда-то мир и лад? Олег толком и не помнил, как они стали парой, — учились в одном классе, на втором курсе расписались, долго вставали на ноги, потом задумались о ребенке. Не от большого желания, просто было так положено, и потому родилась Милана. Почти никаких воспоминаний об их молодости у Олега не сохранилось — все события проплывали мимо, как фоновая музыка в кафе или супермаркете. Незаметно женился, незаметно стал отцом, и казалось, что так же незаметно добредет до пенсии и внуков. А конечный пункт у всех одинаков…

И вдруг его штормом прибило к какой-то совсем незнакомой гавани. Ввязался бы он в такое, если бы не пропажа сына? Кто теперь знает… В одном Олег не сомневался: Ларе не стоило окончательно забывать, что он еще и муж, нормальный здоровый мужчина, а не только система обеспечения, топливо ее «семейного очага», ценное лишь до тех пор, пока вконец не выгорит. Она же с того вечера превратилась в больную старуху, и ладно бы делала что-то толковое, занималась поисками сына, а не лежала лицом в стену и не ждала от всех утешения и заботы.

В ту пору, надо сказать, им здорово помог именно Илья. Никиту, конечно, искала полиция и волонтеры, но не обнаружили ни одной улики — ни свидетелей, ни вещей мальчика, ни следов на земле. Семье обещали, что поиски продолжатся, но Олег, грешно сказать, порой легче принял бы известие о гибели сына, чем такое вот подвешенное, тупиковое состояние, похожее на анабиоз.

А Илья не мог пройти мимо, когда речь шла о детях, — и сам был трепетным отцом, и чужие всегда к нему тянулись. Несколько раз приходил к ним, говорил о чем-то с Ларой, а иногда и с Миланкой, и потом жена на время становилась спокойнее, даже могла поесть и проспать до утра без слез и кошмаров. В то же время эти визиты порой казались Олегу каким-то немым укором.

И потом появилась она — загадочная девушка с темными волосами, тонкая и гибкая как ящерица из сказок про Хозяйку медной горы. Всего лишь новая кассирша в кафе, куда Олег ходил в обеденный перерыв. Вернее, обычно они с Ильей разогревали принесенную из дома еду — кусок жареной курицы или рыбы с картошкой и салатом, — и неторопливо блаженствовали, попутно обсуждая последние новости. Лишь изредка Лара отпускала Олега без «тормозка», и тогда он заглядывал в кафе через дорогу. Прежде за кассой всегда стояла Марьяна, добродушная кудрявая толстушка средних лет, приехавшая из Молдавии.

Но в тот день, когда Лара не собрала еду мужу с собой и даже не приготовила ужин накануне, Олег увидел там другую женщину — тоже брюнетку, но совсем молодую, стройную, а волосы, частично собранные на затылке, спускались локонами на плечи, обтянутые зеленой шелковой блузкой. Этот цвет еще больше напоминал о малахитовых сказках. Он заметил бейджик с надписью «Ангелина» и поначалу усмехнулся. Но тут подошла его очередь сделать заказ и девушка подняла на него глаза.

— Здравствуйте, что пожелаете? — приветливо спросила она и улыбнулась.

И тут Олег растерялся, рассмотрев ее миловидное лицо приятного смуглого оттенка, маленький точеный нос, губы, чуть подкрашенные розовым блеском, и большие глаза. Да, именно глаза показались ему особенными — серые с каким-то удивительным сиреневым оттенком, искристые, с лукавыми огоньками в зрачках. Было в них что-то очень юное, дерзкое, свежее, как бывает только в эти годы. Нет, не тургеневская барышня, а вполне современная, уверенная в себе девушка, у которой, наверное, имеется жених или хотя бы друг. Но кто сказал, что это портит молодую женщину? Наоборот, востребованность у мужчин только придает ей блеска…

Впрочем, все это Олег, конечно, домыслил потом, пытаясь прийти к общему знаменателю, а в тот момент смог только робко улыбнуться и произнести заказ. Однако кусок не лез ему в горло: он то и дело бросал взгляды на «Ангелину», наблюдал, как она обслуживает других, и отчаянно хотел верить, что ему она улыбалась как-то по-особому.

Перед уходом он положил поднос на специальный столик и тихо сказал «До свидания», не рассчитывая, что девушка отзовется. Но та обернулась и попрощалась в ответ, и с этого момента Олег был уверен, что узнает ее поближе.

Вечером он, подходя к дому, по привычке посмотрел на окна своей квартиры. Свет на кухне снова не горел, вкусные запахи на лестничной площадке доносились от соседей. Мила отсиживалась в своей комнате, а жена, по-видимому, с утра не выходила из спальни, даже дверь была демонстративно закрыта. Поймав себя на том, что видеть Лару совсем не хочется, Олег без особого энтузиазма поджарил яичницу, выпил чаю и устроился на диване в гостиной.

На следующий день он специально пришел в кафе пораньше, чтобы не толкаться в большой очереди, и Ангелина предложила ему оформить скидочную карту. Для этого пришлось заполнить краткую анкету, а через несколько дней девушка неожиданно вручила ему вместе с заказом баночку варенья, перевязанную шелковой ленточкой.

— Это подарок на ваш день рождения, — сказала она, лукаво улыбаясь.

— О, спасибо, но… откуда вы узнали? — оторопел мужчина, однако тут же вспомнил про анкету. — Это что же, у вас акция такая?

— Пусть так, — загадочно промолвила Ангелина. — Надеюсь, вам понравится! Вечером, наверное, будете отмечать с семьей?

— Не уверен, — отозвался Олег, помрачнев. — Дома про это с утра никто и не вспомнил, и я не очень надеюсь, что к вечеру меня будут ждать с сюрпризом.

— Надо же! Вы с супругой в ссоре?

— Да как бы сказать… Скорее в состоянии холодной войны. У нас кое-что произошло, но мы почему-то не сплотились, а стали совсем чужими.

Тут Олег поймал себя на том, что почти исповедуется посторонней девушке, и неловко улыбнулся.

— Ладно, Ангелина, не берите в голову, вы еще слишком молоды для таких разговоров, — вздохнул он. — Благодарю вас за участие.

— Вы что, себя считаете старым? — вдруг рассмеялась девушка. Смех у нее был тихий, переливчатый и слегка смущенный. И тут Олег впервые подумал, что действительно последние годы жил между работой, телевизором, поездками в магазин по выходным и отпуском на даче, изредка на южных курортах, которые он, впрочем, не особо различал между собой.

Он бережно спрятал баночку, а после обеда решил, что непременно зайдет сюда вечером. «Лишь бы она к тому времени не убежала» — подумал Олег с волнением. Заодно он стал рассуждать, чем же Ангелина его привлекла. Может быть, напомнила какую-нибудь милую девчонку из прошлого? Но ни одно лицо, ни одна записка, ни один робкий поцелуй не приходил на ум, в памяти маячила только Лара, по неизвестному праву заполнившая весь его мир.

Кое-как завершив работу, Олег поспешил к дверям кафе, и к его радости, Ангелина еще была на месте. Он попросил ее составить ему компанию за чашкой чая в кондитерской, и с этого вечера все и началось. Ну как все… Пока у них еще не доходило даже до объятий, Ангелина казалась ему строгой девушкой и он не хотел отпугнуть ее торопливостью. Олег дал ей номер своего старого, запасного мобильного, и по нему они созванивались, обменивались смс-ками, а иногда он подвозил ее до метро и они болтали по душам. Он даже удивлялся, что способен терпеть, когда ее красота и таинственность была так беспощадно близка и так не походила на всю его затхлую жизнь «среднего возраста» и среднего пошиба.

Но в то же время он понимал, что надолго его воли не хватит: чем скромнее Ангелина держалась, тем больше искрило сексуальностью от ее волос, ресниц, плеч, пальцев и даже голоса. Немного снять напряжение помогала только работа и любовь к дереву — он набросал в блокноте портрет девушки, а затем стал выжигать его на доске, стараясь выразить все кипящие внутри эмоции, все влечение и восторг. Без этого, как порой казалось Олегу, он бы уже плюнул на все и хоть поцеловал ее.

И когда девушка сама позвала его на свидание, мужчине стало страшно, но и невыносимо сладко. Он едва помнил, что наплел дома, как по дороге купил цветы, как добрался до этой тьмутаракани и сидел за столиком словно окаменевший, не в силах даже глотнуть минералки. И вдруг принесла нелегкая этого Лахтина с девицей, будто других мест в городе нет…

Впрочем, больше всего Олег злился на себя: зачем было так срываться с места и убегать? Ведь ничего особенного Илья не мог заметить, за столиком они с Ангелиной держались приветливо и спокойно, и ее вполне можно было выдать за приехавшую родственницу. А вот этим дурацким побегом Олег выдал себя с головой, и черт знает чем это кончится, не говоря уж про испорченное свидание. Впрочем, в душе мужчина понимал причину своего поступка, и она была вовсе не в неловкости перед коллегой или семьей. Просто таинство этого вечера не предназначалось для чужих глаз.

Однако Ангелина лишь кротко улыбалась, и на душе понемногу теплело. Олег помог ей надеть пальто и они вышли на улицу, где уже совсем стемнело.

— Вы только не расстраивайтесь, — сказала она мягко. — Значит, сегодня не судьба тут посидеть, сходим в другой раз, а сейчас можно просто погулять. Если вы не торопитесь, конечно…

— Да куда мне торопиться, — невесело усмехнулся Олег. — По-моему, дома и не заметят отсутствия кормильца, пока дочери не понадобится новый телефон. Впрочем, ладно, не хочу надоедать вам со своим брюзжанием.

Ангелина ободряюще потрепала его по плечу и от этого прикосновения Олега будто ударило током. Ни одно впечатление юности не давало такого сексуального напряжения, как это мимолетное касание, и на секунду ему стало тяжело дышать. Мужчина сглотнул и осторожно положил руку на запястье Ангелины. Будь он моложе, несомненно потащил бы ее в машину, но сейчас его одолевала неловкость и страх. Впервые ему вдруг что-то не понравилось в этой истории, и на секунду он даже захотел домой.

— Что-то не так? Вам нехорошо? — спросила Ангелина.

— Не обращайте внимания, дыхание вдруг перехватило, — замялся Олег. — Пожалуй, вы правы, стоит немного пройтись по свежему воздуху.

Девушка ободряюще кивнула и они пошли в обратную от шоссе сторону, к лесу. Машину Олег оставил у ресторана, решив через полчаса вернуться сюда и ехать в город. Спутница безмятежно расправляла белые хризантемы, похожие в темноте на мерцающие звезды, — Олега очень тронуло то, что она не забыла их взять. Вокруг было совсем тихо, казалось, что цивилизация простиралась далеко позади и остались серые пласты дорог и голые деревья. Опушка леса была скудно освещена фонарями, а в глубине царила тьма.

— Все-таки вечером город выглядит совсем по-другому, особенно зимой, — поморщился Олег. — Я вроде много раз бывал здесь, на рыбалку ездил с самого детства, а этот лес совсем не помню.

— Ваш город богат на сюрпризы, — таинственно улыбнулась Ангелина. — Я ведь приехала издалека, вам, наверное, даже название моей родины ничего не скажет. Уже год живу здесь и не перестаю изумляться местным тайнам!

— Надеюсь, вы ими со мной поделитесь?

— С огромным удовольствием! — отозвалась девушка и провела пальцами по его щеке. Только теперь Олег подумал, что ее руки как-то не соответствуют работе продавщицы — гладкие пальцы, тонкие узоры на ладонях, по которым так и хотелось разгадать ее судьбу, длинные ногти с прозрачным лаком. Для глаз сплошное удовольствие, но что-то во всем этом не так…

Волей-неволей взгляд скользнул ниже, к ее высокой груди и талии, которые удачно облегало пальто, к стройным ногам в черных колготках. Но вдруг мысли стали расплываться, а силуэт Ангелины понемногу превратился в сплошное темное пятно и голос доносился как далекое эхо. Веки отяжелели, и Олег с трудом заставил себя разлепить глаза.

С изумлением мужчина понял, что девушка исчезла, а он неведомым образом оказался в том самом лесу. В стылом воздухе сильно запахло болотом и чем-то горелым, сгустился туман и Олег беспомощно озирался по сторонам. Под ногой что-то хрустнуло: по-видимому, лужицы от вчерашнего дождя успели затянуться ранним льдом.

Вдруг из тумана выступила странная фигура — Олег разглядел, что это была женщина, но точно не Ангелина. Она передвигалась вяло, как сомнамбула или старый человек, покореженный болезнью, ее темный плащ был забрызган водой и городской грязью из талого снега, песка и соли. На этом фоне чужеродным пятном выделялась ярко-голубая вязаная сумка, которую женщина держала в руках.

Сначала Олег хотел что-то ей крикнуть, привлечь внимание, чтобы худо-бедно разобраться в происходящем. Но тут из-под рукава выглянула ее кисть и мужчина с отвращением заметил, что она была багрового цвета, как при какой-нибудь заразе. Олег очень боялся кожных болезней и рефлекторно отошел подальше.

Вслед за обезображенной женщиной показалась и Ангелина, но вместо пальто на ней было длинное черное платье и его подол слегка задевал дорожную грязь. Распущенные волосы свисали по бокам и почти заслонили лицо, однако Олег не сомневался, что это именно она. Попытавшись что-то ей крикнуть, он почувствовал, что слова застыли в горле, а вслед за этим резко потемнело в глазах.

Когда Олег в следующий раз очнулся, то обнаружил себя на автобусной остановке у шоссе. У него дико болели плечи и спина. Отогнав сонную одурь, он понял, что отключился в сидячем положении и провел остаток ночи уткнувшись головой в колени. Ноги тоже ныли после жесткой скамейки. Кое-как он встал и осмотрелся — вокруг совсем рассвело, вдоль дороги появлялись прохожие и гудел транспорт. Но сил на размышления почти не осталось и мужчина побрел к гостинице, чтобы найти машину, добраться домой и потом уже разбираться в этом странном происшествии.

… Та, которая называла себя Ангелиной, к этому времени уже ловила попутку на шоссе, далеко от гостиницы, и собиралась в противоположную от Питера сторону. Внезапно стал накрапывать дождик, и капли в свете фонаря поблескивали на ее темном пальто. Кое-как нащупав в кармане кольцо с черным надтреснутым камнем, она поспешно натянула его на безымянный палец правой руки. Без него девушка весь вечер чувствовала себя какой-то расхристанной.

Илья торопливо оделся и потрепал Накки за плечо. Она открыла глаза и посмотрела на него так настороженно, будто и вовсе не спала.

— Что случилось, Велхо?

— Я сам еще толком не понял. Мне только что позвонила жена этого Олега, на которого мы сегодня натолкнулись. Похоже, у них дома стряслось еще что-то жуткое.

— А именно?

— Она обмолвилась, что дочь заболела чем-то непонятным, но я теперь уверен, что тут все связано с той девицей. Только пока об этом говорить не стоит, надо сначала на девочку посмотреть, а там разберемся.

— А почему она тебе стала звонить? Они что, в курсе твоих способностей?

— Нет, они не в курсе, но пару раз я им кое-что советовал по мелочам. А кроме того, ей и не к кому больше бежать. Прости, что планы нарушаю, но в этом надо разобраться, раз уж втянулись. Ты со мной пойдешь или потом увидимся?

— Да уж лучше с тобой, погляжу, что там за непонятная болезнь, — отозвалась Накки и тоже стала собираться. Илья благодарно улыбнулся и вызвал такси, которое по ночному шоссе и пустым улицам довольно быстро приехало к дому, где жили Цыплаковы. Заодно он попытался набрать номер Олега, но тот оказался вне доступа.

Лариса встретила их в прихожей, бледная до синевы и осунувшаяся еще больше прежнего. Ее губы мелко подрагивали, взгляд блуждал, руки она спрятала за спиной. Она с трудом промолвила, боясь сорваться на плач:

— Прости, Илюша, что мы тебя на ночь глядя дернули, но я не знала, что делать! Олег неизвестно где пропадает, я два раза «Скорую» вызывала, и вчера, и сегодня, но когда они приезжают, все прекращается! Понимаешь? Будто проклятие какое-то, или сглаз, я не знаю! А может, я сама уже свихнулась. Но я не переживу, если Мила тоже умрет…

— Лара, прекрати, никто еще не умер и не собирается, — твердо сказал Илья. — Сейчас вы мне все толком расскажете, ладно?

Лариса кивнула и только тут заметила Накки, стоявшую у Ильи за плечом. Он поспешно объяснил:

— Это Накки, моя подруга, она вызвалась помочь. А это Лара, — он обратился уже к своей спутнице по-фински, — жена того козла, которого мы сегодня видели.

— Терве[1], — произнесла Накки и властно протянула Ларисе руку. Та поначалу растерялась, даже сделала шаг назад, но потом кивнула и робко отозвалась на рукопожатие.

Илья тем временем помыл руки и пошел в комнату девочки. Там горел яркий свет и мерцали цветные огоньки в игрушечной диско-подсветке на книжной полке, которую мать, по-видимому, забыла выключить. Сейчас их мельтешение казалось последним напоминанием о детстве и спокойных временах в этом доме.

Милана лежала на диване, кутаясь в плед. Ее бил озноб, лицо побледнело еще сильнее, чем у матери, под зелеными глазами виднелись жуткие темные тени, челюсти непрерывно лязгали. Она не сразу отреагировала на его появление, так и лежала в странном полусне, с уставившимися в стену глазами. Лишь когда Илья сел рядом и потрогал девочку по плечу, она посмотрела на него более-менее осмысленно.

— Мила, ты меня узнаешь?

— Ну ты скажешь, дядя Илья, — вяло усмехнулась девочка. — Я головой не ударялась, чтобы амнезией страдать, со мной какая-то другая хрень творится.

— Вот и расскажи мне про эту хрень по порядку. Где у тебя болит?

— Горло очень дерет, будто лезвие проглотила, и вкус крови во рту постоянно. И в слюне тоже кровь, и рвало кровью несколько раз…

— Когда это началось?

— Кровь носом еще вчера шла, а горло разболелось сегодня утром. Отца уже дома не было, а мама не отпустила меня в школу и вызвала врача. Он ничего не нашел: горло, мол, не красное, хрипов нет. Но к вечеру мне стало хуже и мама уже в «Скорую» стала звонить. Поехали в больницу, там меня осмотрели, сделали рентген и сказали, что ничем помочь не могут — типа и нет там ничего. То есть следы крови, пятна они видели, но при них она не текла и никаких повреждений не нашлось. Знаешь что нам сказали? Что я специально палец уколола и вымазалась кровью, чтобы родителей напугать и что-нибудь у них выпросить! Это из какого пальца столько вытечет? А как паршиво-то сейчас! Утром я хоть ходила, а теперь уже двигаться трудно.

— Ничего, все будет в порядке, — заверил Илья. — Ты вон какая умница, не плачешь, не капризничаешь. Давай так: я сейчас позову мою подругу, чтобы она тебя осмотрела. Она финка, по-русски не говорит, но все поймет, если ты покажешь. Идет?

На самом деле Накки, разумеется, могла, но просто не любила лишний раз объясняться по-русски, поэтому они с Ильей придерживались этой легенды, чтобы иметь возможность обсудить то, что не предназначалось для третьих лиц.

— Давай, — слабо улыбнулась Милана.

— Вот и отлично, а я еще поговорю с мамой, — сказал Илья. У него невольно сжалось сердце, когда он вспомнил, как впервые увидел ее еще шестилетней малышкой, которая обнимала всех, кто приходил в гости, очень любила лес и подолгу могла рассказывать о том, сколько грибов они собрали с родителями. Потом родился Никита, Олег привык хронически задерживаться на работе, а Милана с годами становилась все более замкнутой и неуживчивой. Родители все сваливали на избалованность и гормоны, однако Илья чувствовал, что дело в другом, и оставался одним из немногих, кому она еще доверяла.

Он осторожно погладил девочку по голове, вышел за дверь и подозвал Накки.

— Я подозреваю, в чем тут дело, но тебе лучше самой на нее посмотреть, — сказал Илья по-фински. — Может быть, ты найдешь средства остановить кровотечение, чтобы она совсем не потеряла силы? А я попробую распознать, что его вызвало.

Водяница безмолвно кивнула и скрылась за дверью, а Илья ободряюще положил руку на плечо Ларисы и промолвил:

— Лара, послушай, я думаю, что Мила действительно не больна ничем серьезным. У нее просто очень сильный шок — бывает такое, что психика не выдерживает и бьет по организму, словно рикошетом. Так и вылезают болячки, которые называют соматическими. Кровь мы остановим, а там непременно разберемся что делать.

— Ну а как тут выдержать, Илья? — ответила женщина и, не утерпев, всхлипнула. — Когда в квартире такой дурдом! Я и сама-то еле на ногах стою, потому что надо. И так дом запустила, надо признать, но я чуть из-за Никитки с ума не сошла! Сама же его потеряла…

— Никиту тоже постараемся найти, но обещать что-либо я боюсь. А где Олег? Я пытался до него дозвониться, но он почему-то недоступен.

— А ему некуда звонить, — странно усмехнулась Лариса. — Вот его мобильник на полке валяется, в глухой разрядке! Я и не сразу заметила, каюсь… Видимо, он себе просто новое средство связи завел, да и новые связи в довесок.

— Вот как? Ты его ловила на горячем?

— Нет, Илюша, у меня и сил не было, но вообще-то он особо не скрывался. Жены-то не слепые и не глухие, просто мне не до того стало. В конце концов он человек взрослый, здоровый, как-нибудь сам со своей жизнью справится.

В этом Илья был не уверен, но сейчас его больше волновало состояние Миланы, и он с нетерпением ждал, когда Накки что-нибудь объяснит. Наконец она вышла из комнаты и тихо сказала ему:

— Ты сам-то что думаешь, Велхо?

— Ну, с беглого взгляда я бы предположил, что у Милы открылись магические способности, но сейчас вижу, что это не так. Тем не менее без контакта с потусторонним явно не обошлось.

— Именно! У всякого человека усиливается кровоток из-за мощного энергетического всплеска, когда организм защищается от черной ауры. Но у тебя есть иммунитет, а у этой девочки нет, поэтому кровь и шла так долго и обильно. Мы ее, конечно, очистим, но свойства этой ауры очень подозрительные…

— Кто ее напустил? Человек или дух?

— Это ты увидишь лучше меня, я же могу только сказать, что этот кто-то имеет отношение к нижнему миру. Или миру мертвых, как вы предпочитаете его называть, — призналась Накки. — Поэтому даже один контакт с ним может быть очень опасен.

— Что она тебе сказала? — вмешалась встревоженная Лариса.

— Она думает то же, что и я, — осторожно пояснил Илья. — Мы сейчас окажем первую помощь, а потом вместе подумаем, как вытаскивать Милу из шока. Я побуду здесь, а тебе лучше самой немного полежать.

Лариса покорно кивнула, по-видимому утратив силы, и Накки снова обратилась к Илье:

— Девочка сейчас спит, я дала ей успокоиться, так что тебе будет проще. У спящего барьеры не такие прочные, да и ей стоит отдохнуть. А я пока схожу за средствами. Помощь, как видно, здесь требуется не только детям…

Водяница многозначительно усмехнулась, поцеловала колдуна в лоб и быстро вышла.

— Кто она, эта Накки? — удивленно спросила Лариса.

— Она кое-что понимает в нетрадиционной медицине. Не бойся, это в любом случае безопасно, я на своем опыте знаю.

— Неужто ты наконец жениться собрался? — вдруг улыбнулась женщина.

— Да с чего бы это? Пока не думал, просто она хорошая, надежная девушка.

«Жениться на Накки… Да, это было бы забавно! Пожалуй, единственное, что могло бы по эксцентричности переплюнуть мой первый брак» — невольно подумал Илья и тоже устало улыбнулся.

Он снова пошел к Милане, которая действительно крепко спала и ее припухлые по-детски щеки чуть порозовели. Накки успела выключить общий свет и игрушечную подсветку, оставив маленький ночник у дивана, и теперь не так било по глазам. Осмотревшись, Илья увидел на стенах деревянные маски с жутким оскалом, а в застекленном шкафу — множество фигурок: гномы, монахи, короли, рыцари, ангелы, скоморохи. Все это были работы Олега, которые он называл «антистрессовыми», хотя Илья считал, что приятель мог бы очень неплохо зарабатывать на этом увлечении.

Снова присев рядом, он осторожно коснулся лба и щек девочки. «Надеюсь, это достаточно крепкий сон» — подумал Илья с тревогой, боясь спровоцировать у Милы новую боль. Он взялся за ее тонкое запястье, закрыл глаза и стал погружаться в транс. Со стороны выглядело так, будто он просто расслабился и задремал — дыхание было тихим и ровным, ресницы чуть подрагивали. Но в действительности Илья чувствовал себя как в зоне турбулентности: перед глазами плясали всполохи огня, в ушах резало, почему-то пахло гарью. Наконец ему удалось проскочить опасный порог и коснуться подсознания спящей девочки, которое все еще было затянуто дурной аурой, словно пятном вязкого мазута.

Мила негромко застонала сквозь сон, и Илья чуть ослабил ментальное давление, чтобы не травмировать ее. Понемногу он стал различать флюиды, похожие на те, которые учуял в парке, — запахи стоячей воды и мерзлой осенней почвы сочетались с ароматом выпечки и глинтвейна, а затем с прошибающим смрадом, напоминающем о скотобойне. Но теперь Илья мог зайти чуть дальше и увидеть обрывки зрительной памяти, которые доходили до него в переработанном виде. Почему-то больше всего он видел огонь — то отражающийся в воде, то рассыпающийся фейерверком в небе, то потрескивающий на кончике фитиля. Затем потянуло горелой человеческой плотью, но тут череда образов прервалась, Илью выкинуло из чертогов подсознания и он открыл глаза.

Девочка спала на боку в позе зародыша, подогнув худые колени и обхватив себя руками, будто хотела спрятаться. Илья глянул на часы и понял, что был в трансе довольно долго. Решив узнать, не вернулась ли Накки, он встал и принялся разминать затекшие конечности. Голова болела довольно сильно — стараясь снизить нагрузку для девочки, Илья подвергал себя двойному напряжению. И все же он был доволен: в мешанине запахов и образов вполне могли отыскаться нужные нити.

Выйдя в коридор, он увидел через приоткрытую дверь в спальне хозяев, что Лариса дремала на неразобранной постели, укутавшись в пушистый банный халат. Илья осторожно прокрался на кухню и почти не удивился, застав там свою подругу.

Накки как ни в чем не бывало расставляла на столе какие-то банки, бойко напевая что-то на финском. При виде Ильи, побледневшего, с мутными глазами, она снисходительно улыбнулась:

— Что, Велхо, успел отвыкнуть от практики? Ничего, сейчас приведем тебя в порядок. И эту курицу с птенцом надо покормить: у них-то закрома почти пустые.

— А с чего ты вдруг здесь хозяйничаешь?

— Так вроде они тебе небезразличны? А без еды им долго не протянуть, особенно девчонке. Кровь-то у нее по-настоящему идет!

Тут он ничего не мог возразить и благодарно положил руку ей на плечо. Накки тем временем стала открывать банки, в которых оказалась какая-то замороженная субстанция. Девушка немного подышала на каждую из них, и лед превратился в золотистый бульон, пахнущий травами и пряностями, и алый ягодный кисель. Кухня моментально наполнилась приятными запахами, дразнящими аппетит, и Илья даже забыл о головной боли.

— Эх, каждой домохозяйке бы по своему духу на кухню! — шутливо заметил он. — Не надо ни морозилки, ни микроволновки, ни консервного ножа.

— А что же ты думаешь! Потому в местах, где мы служим, еда особенно вкусная. И не чересчур дорогая, ведь на электричество лишний раз не надо тратиться, — сказала Накки. — Ты сядь, тебе самому надо поесть.

Она раскрыла еще один контейнер, и там после разморозки обнаружилась каша на молоке, от которой пахло ванилью и сухофруктами. Накки поставила миску перед Ильей и налила кисель в стакан. Угощение слегка напомнило ему геркулес со сгущенкой, которым в далекие школьные годы его потчевала мать, и для полной картины не хватало только какао в большой чашке.

Вскоре проснулись и хозяйки. Поначалу щедрость незнакомой финки смутила их, но после уговоров Ильи они попробовали еду и заметно приободрились. Накки также принесла какие-то сушеные травы в мешочках и попросила Илью передать, что их стоит заваривать вместе с чаем наутро и перед сном.

— Спасибо вам, ребята, — сказала Лариса, улыбнувшись чуть бодрее прежнего. — Так неудобно, что мы вам вечер испортили…

— Лара, я же сам отец, я это все кожей чувствую, — ответил Илья. — Ты не робей, обращайся, для вас я всегда на связи. А с Олегом по-мужски поговорю, когда он мне на глаза попадется.

— Если только он и на работу не забьет, с него станется, — мрачно промолвила Лариса. А Мила вдруг странно усмехнулась и сказала, болтая ложкой в бульоне:

— А я знаю, с кем отец шляется…

— Мила, да какая разница! — устало махнула рукой ее мать. Однако Илья насторожился:

— И что же ты знаешь?

— Несколько дней назад он меня подвез до школы и я учуяла, что в машине какими-то дешманскими духами несет. Кое-что сопоставила и до меня дошло: ну не иначе как папочка бабу на стороне завел, потому и с работы к ночи возвращается. А утром побыстрее уходит, чтобы в глаза не смотреть. Я и решила на следующий день за ним последить — приехала к вашей конторе, дядя Илья, затихарилась там и дождалась, пока отец вышел. Только он не сразу в машину сел, а пошел в кафе через дорогу, и вскоре появился под ручку с этой чернявой кралей…

— Мила!.. — одернула ее Лариса.

— Ну а что я могу сделать, мам? Если она действительно была чернявая, а не белобрысая! — отозвалась Мила и неловко покосилась на Накки. — Но пялился он на нее как мартовский кот, налакавшийся валерьянки. Меня не заметил, хотя я уже и не очень-то пряталась. Так вот, сели они вместе в его машину и поехали куда-то в сторону Нарвской, а мне что было делать? Попутку ловить и устраивать гонки с преследованием, как в кино? Я и пошла к метро.

— И правильно сделала, — заметил Илья.

— Но зато потом я решила прогулять и наведалась прямо в это кафе, а она там за кассой стояла. Я заказала капучино для вида, посидела за столиком, понаблюдала, а потом вижу, что она в мою сторону смотрит. Тяжелым таким взглядом, противным, у меня прямо по коже когтями продрало. Но потом я что-то вдруг так разозлилась! Взяла и сфоткала ее на телефон, а потом распечатала дома на принтере и решила с этой фоткой отворот сделать.

— Что?! Отворот? — переспросил Илья, с трудом удержавшись от смеха.

— Ну да, я в интернете способ нашла! Засунуть фотографию в бутылку, налить туда грязной воды с уксусом и запечатать воском от свечки. Потом я выкинула бутылку в канал, как было написано, и поехала домой, а на следующее утро начались первые кровотечения.

— И ты молчала? — вырвалось у Ларисы.

— Мам, ну ты что, серьезно думаешь, что я заболела из-за этого дурацкого отворота?

— А зачем с такими вещами играть, Мила? — возмутилась мать.

Илья мягко, но решительно сказал:

— Ты сохранила эту фотографию? Покажи мне ее, пожалуйста.

Мила пожала плечами и протянула ему телефон, хотя Илья уже не сомневался, что увидит на фото именно ту женщину, с которой Олег сидел в ресторане. И хотя она пробыла там совсем недолго, он узнал сразу это бледное равнодушное лицо с ямочками на щеках, светлые глаза, волнистые каштановые локоны. На ней была зеленая форменная блузка, но за этой напускной будничностью Илья ясно видел потустороннюю угрозу. И по глазам Накки, заглянувшей ему через плечо, понял то же самое.

— Ну что, дядя Илья? Ничего же особенного, обычная молодая краля, — нетерпеливо сказала Мила. У Ильи было иное мнение, но он сдержанно кивнул и ответил:

— Ты молодец, Мила, смелая, и о родителях беспокоишься, но впредь веди себя осторожнее, не читай дурацких советов в интернете и не бросай мусор в каналы. Вы пока отдохните и не забывайте принимать то, что Накки оставила. А если симптомы вернутся, я снова к вам загляну.

Уже на улице Илья и Накки, слегка избавившись от напряжения, смогли рассмеяться — выходка Милы не только позабавила, но и указала верный путь.

— Нет, ну это же надо! И зачем, спрашивается, я столько учился, когда все можно по интернету сделать? — наконец сказал Илья.

— Я тебе всегда говорила, Велхо: отстаешь от времени, — усмехнулась Накки. — А если серьезно, ты-то знаешь, как мужика отвадить от любовницы! Я нюхом чую: ей от него что-то нужно посильнее гулек, иначе с чего она так на девчонку взъелась? Неужели тебе не по силам заслон поставить?

— Да по силам, конечно, но ты же знаешь, сколько от этого побочек, — осторожно заметил Илья. Этот самый заслон действительно был по плечу даже полуграмотным деревенским ведьмам в старой Ингрии, но только тем, которые не стеснялись наживаться на людских несчастьях. Жены, заподозрившие супругов в неверности, верили, что колдовство вернет тех в семью, но не представляли, что вместе с порочной страстью оно отбивает и всякий вкус к жизни, аппетит и сон, наводит дурные мысли и лишает мужской силы. А в перспективе и сделает мужчину беззащитным перед всякими хворями и бедами. Если заслон оставался на таких супругах надолго, они постепенно превращались в тени, безразличные к семье, труду и удовольствиям, иногда впадали в слабоумие и рано умирали. Правда, чаще всего ведьмы предостерегали о возможных последствиях, но наивные и ослепленные отчаянием женщины надеялись, что дурное их минует.

— А чего ты хотел? Ты колдун, а не лекарь, тебе всегда придется выбирать между двумя жизнями, а то и более. Или вообще этим не заниматься, но тогда я не смогу часто тебя навещать, — лукаво промолвила водяница. — Эта ведьма близко связана с кем-то из нижнего мира, и пока твой друг пребывает в любовном угаре к ней, дочка будет страдать, а сына никто не найдет. Так что думай сам, Велхо, кого тебе больше жаль, я за тебя не могу выбрать.

Илья нахмурился и вспомнил лицо больной Милы, затем ее пропавшего братика. В такие моменты он завидовал подруге, хотя обычно был вполне доволен своей судьбой.

— А что ты знаешь о духах нижнего мира, Накки? — задумчиво спросил он.

Девушка немного помолчала и наконец ответила:

— Они не такие, как мы, среди них много бродяг, у которых нет пристанища, цели, цикла существования. Просто скитаются по свету и ищут удовольствия. Да, мы тоже его любим и тоже питаемся человеческой энергией, но соблюдаем законы и платим за это, а они хотят питаться даром и без всякой меры. Они не бессмертны, Велхо, с ними можно совладать, но все-таки они очень опасны. И мне чертовски не нравится, что у одного из них так разыгрался аппетит.

Мужчина, одетый в кожаную куртку и темные джинсы, с черными волосами до плеч, медленно шел вдоль притихшего Обводного канала, над которым висели облака выхлопных газов и строительной пыли. Не первый год Латиф жил в этом городе — впрочем, подсчет календарных листов давно не имел для него значения, — успел приноровиться к его духу, атмосфере и органике, но постоянно нуждался в новой подпитке. Хотя здесь даже питание, казалось, не шло впрок: жители упорно не желали делиться своими жизненными соками. Видно, этот сумрачный мир выделял своим отпрыскам так мало сил, что они судорожно в них вцеплялись и с трудом велись на уловки. Может быть, в каждом из них жила частица нечисти, той самой, которая все еще говорила на диалекте вымерших племен. Или его собственная энергетика стала давать сбой…

Эта пробудившаяся склонность к самокопанию даже немного пугала его: неужели она означает закат жизни, которого не миновать и могущественному демону? А он был еще не готов к нему, особенно с тех пор как встретил Гелену — простую девушку, которая смогла выдержать его взгляд и яростную сексуальную энергию. У нее нашлись и другие таланты, но всякая медаль имела обратную сторону.

По вечерам почему-то всплывало в памяти раскаленное небо, замшелые скалы, бескрайний океан, пестрота и многоголосье базаров — родной, но уже бесконечно далекий Танжер, плавильный котел между Европой и Африкой, земля разных народов, вероисповеданий и исторических событий. При всем равнодушии Латифа к людям и среде их обитания, берберы были единственным народом, с которым он ощущал что-то похожее на родство и никогда их не трогал, если не считать детства.

Духи не появляются на свет сразу взрослыми, но Латиф не знал своих родителей и не любил вспоминать детство. Он рос в сиротском приюте — его подкинули прямо на ступени, и помнил в основном запах подгоревших пшеничных лепешек и сухофруктов, которыми воспитанников потчевали по особым дням. Там он и получил от кого-то из служителей имя Абдуллатиф Кахинни, которое совсем не подходило к его природе*, и тем не менее он представлялся им всегда и везде. Менялись эпохи, страны, традиции, женщины, испытания, несомненно что-то ломалось и в нем самом, но имя он никогда не менял — возможно, из желания любого разумного существа иметь хоть что-то свое.

Конечно, няньки и кормилицы в приюте быстро заметили, что крупный красивый младенец не просит грудь, не хворает, хотя другие дети постоянно хватают инфекции, а главное, не пачкает пеленки даже после принудительного кормления. Но в то время люди охотно верили в чудеса и промысел Аллаха, поэтому ребенка сочли даром небес. Не сразу они поняли, что все, в кого он долго всматривался черными глазенками, мучились головной болью, упадком сил, бессонницей и апатией. Зато сам мальчик от этого будто расцветал, наливался силой и румянцем. Поначалу Латиф, как и человеческие дети, не умел контролировать свои аппетиты, но затем научился скрываться. Первое время он даже сам подрезал растущие когти, пока не встретился со старшими духами — те научили его напускать иллюзию и открыли, что он пришел совсем из иного мира, нежели полагали служители. Остался лишь вопрос, зачем его забросили к людям, и тут никто не мог или не желал подсказать ответ.

А теперь чужой холодный край удерживал его в своих влажных щупальцах. Латиф продолжал носиться по миру — только за минувший год жизни с Геленой они повидали все части света, и в это время он был почти спокоен. Однако приблизилась зловещая осенняя дата, и ему пришлось вернуться в город их знакомства. Теперь Латиф надеялся только, что Гелена будет знать свое место и не задаст лишних вопросов. А то в последнее время у нее прорезалась эта тревожная наклонность, как, вероятно, у любой женщины, которая начала привыкать к статусу супруги.

Латиф поставил ей условие: они поселятся не в центре города, а ближе к природе, без толпы зевак и нагромождений инфраструктуры. Конечно, Гелена немного капризничала, но вскоре сдалась и привыкла к их жилищу — старому деревянному дому в два этажа, с башенкой и цветными стеклами. Прежде его облюбовали местные бродяги, но Латиф быстро с ними разобрался, хотя их души успели утратить всякие вкусовые качества.

При желании он добрался бы до дома за пару мгновений, но сейчас решил поехать на машине, чтобы немного продлить уединение. Как назло, в пути начался дождь, и не тот, что нравился Латифу — быстрый, сопровождающийся громом и сиянием в небесах, как летом, а по-осеннему боязливый, монотонный и изнурительно долгий.

Когда он приехал, уже совсем стемнело, благо сегодня Гелена никуда не отлучалась и ее не надо было подвозить. Даром переноситься с места на место Латиф не мог ее наделить, а если по-честному, то и не хотел бы. Он все же рос на Востоке и считал, что избыток воли только развращает, особенно женщин. А еще ему действительно хотелось возвращаться в прибранный дом к приготовленному ею сытному ужину, хоть физически он и не зависел от температурных колебаний и еды. Это было необходимо на каком-то ином уровне, ставшем опасной чертой между наслаждением и гибелью, но Гелене он этого предусмотрительно не показывал.

Латиф сам отпер дверь, оставил куртку и берцы в тесном коридоре и прошел на кухню, такую же старую и непрезентабельную, как фасад дома. Впрочем, интерьер его и не интересовал — все равно пристанище временное, а вот отсутствие ужина сразу насторожило, и он отправился в комнату, чтобы объясниться с благоверной.

Гелена сидела на кровати, с распущенными волосами, в теплом узорном халате, и неторопливо жевала дольки апельсина. Кожура сиротливо валялась на туалетном столике. При виде мужа она не встала, а лишь туманно улыбнулась и промолвила:

— Ты опять пропадал неизвестно где, Латиф. Заметь, я ведь тебе не мешаю, но мне начинает казаться, что я попросту тебе надоела. Не слишком ли это предсказуемо? С таким же успехом я могла выйти и за своего бывшего парня.

— Это про того послушного песика, который бегал за тобой в надежде, что его когда-нибудь допустят до тела? — усмехнулся Латиф. — Ты кого угодно можешь пытаться обмануть, Гели, но не меня, — за него ты никогда бы и не вышла, я только слегка ускорил процесс.

— Ладно, забыли о нем, — вздохнула Гелена. — Хотя ты перенял от него манеру называть меня на свой вкус, а не так, как я хочу. Видимо, это болезнь всех мужиков, в том числе и демонов.

— А ты переняла от других женщин манеру выносить мозг? Впрочем, это я еще готов простить, проблема в другом — ты ленива, Гели. Я тебе все это время предлагал очень легкие дела, но ты даже с ними стала справляться спустя рукава, да еще взяла моду выпивать. Так что смотри, рано или поздно я могу и задуматься о твоей ликвидности.

— Понятно, — произнесла девушка, нервно прикусив губу, и поднялась с мятого покрывала, от которого шел сильный запах парфюмерии. — Только я подозреваю, что дело не в лени и не в пьянстве! Знаешь, как у нас говорят? Мужчины стареют как вино, а женщины — как творог, а я тем более состарюсь гораздо раньше тебя! Но вы всегда найдете, как бы покрасивее вывернуться!

— Не говори глупостей, тебе слишком далеко до старости. И какой еще творог? Ты пахлава из меда, затягивающая своим сладким ядом так, что становится нечем дышать и вместо крови по венам течет золотистый клей…

Латиф подошел к Гелене так близко, что она ощутила пропитавшие его запахи мокрого асфальта и бензина, которые волновали ее не меньше, чем привычный аромат специй и морской соли. Но для виду она сморщилась и уперлась ладонью в его грудь.

— Фу, смой это с себя, — капризно протянула девушка. — И вообще, Латиф, ты слишком напряжен, тебе пора расслабиться. Ванну я уже приготовила, а потом мы можем снова перебраться сюда — ты же знаешь, как я люблю влажные простыни!

— Подожди, я только печь затоплю, — отозвался Латиф с напускной небрежностью: желание уже одолевало его, но дом было необходимо заранее прогреть. Затем Гелена скинула халат, крепкое смуглое тело предстало во всей красе — от белья она предусмотрительно избавилась заранее. Ловкие пальцы взялись за воротник его свитера, ремень на джинсах. Она тоже залюбовалась его широкими плечами, стройным мускулистым торсом, лоснящейся светлой кожей. Редкие черные волоски на его груди приятно щекотали ее тело. Латиф протянул руку, крепко сжал ее тонкие пальцы и повел в ванную комнатку, где поджидала старомодная чугунная чаша, наполненная водой с запахом мяты и лимонного цветка. Пока вода была холодной, но Латиф легко и быстро нагревал ее с помощью своей энергии.

Однако до постели он, разумеется, не дотерпел. Он еле смог вытащить Гелену из воды и уложить на пушистый коврик около ванны, и то лишь потому, что прямо в ней предаваться утехам было технически неудобно. Почти придавил девушку собой и, не тратя времени на прелюдии, толкнулся так, словно хотел выбить воздух из ее легких. С каким-то животным остервенением демон целовал ее лицо и шею, оставляя алые хозяйские метки, до синяков сжимал грудь и бедра. Он знал, что щепотка грубости была именно тем компонентом, который довершал гармонию и сладость единения для Гелены, а для него — спасал от хронического чувства безысходности, напоминал, что он еще живет, а не доживает. Их страсть не могла привести к продолжению рода, но когда Латиф очередной раз обводил ее своей стальной хваткой, ему казалось, что все это не просто так.

Наконец Гелена почувствовала, что он слегка утомился, и подалась вперед. Латиф без возражений лег на спину: ему нравилось, когда она в нужный момент забирала инициативу, давая мужчине просто наслаждаться. Струйки воды стекали из-под ее темных волос, змейками опутавших плечи, она двигалась плавно, размеренно, без лишних эмоций, что очень ему нравилось. Она никогда не разыгрывала перед ним шумную страсть, обоим хватало тех огненных импульсов, которые они чувствовали губами, пальцами, беззащитной кожей.

Вскоре она бессильно опустилась ему на грудь, поцеловала в щеку и шепнула:

— Ну что, ты больше не сердишься?

— Да, ты знаешь, как меня умаслить, — усмехнулся Латиф. — Остался лишь финальный штрих, и я буду готов к примирению.

— А ты все-все знаешь о женских привычках?

— Может, и не все, Гели, у меня есть дела поинтереснее. Но сейчас я сосредоточен только на тебе, так что пользуйся.

Гелена снова покорно вытянулась перед ним. В этот момент она напомнила Латифу плотоядный цветок, с заманчиво яркими бархатными лепестками и смертоносным нутром. Но для него она всегда оставалась усладой, прирученным хищником, точно выверенной дозой опасного дурмана.

Наконец они перевели дыхание и все же решили ополоснуться. Гелена сидела спереди, расслабленно положив голову на его плечо и водя рукой по воде.

— Я надеюсь, настроение у тебя улучшилось? А то в последнее время твоя аура мне не нравится. Ходишь вечно как в воду опущенный и хоть бы раз объяснился…

— Ладно, — хмуро сказал Латиф. — Раз для тебя это так важно, то я провалил одно дело. Но смаковать подробности мне не хочется, к тому же рано или поздно я доведу его до конца.

— Ты потерял деньги?

— Да на деньги было бы плевать, Гели, я лицо потерял. Когда такое в последний раз случалось? Разве что в юности, но это же другое дело: в арабской стране демону-инкубу особо не развернуться! Кого там соблазнять? Женщин, которые в то время и не ведали, что секс может быть приятным? Когда я вырос, то скитался по разным городам и общинам, и кое-где им для надежности и обрезание делали — якобы так мужу приятнее, и рожать будет легче. Вот и посуди, что после этого думать о людях?

— Я все-таки тоже человек, — напомнила Гелена.

— Ты особенная, потому я тебя и выбрал. А если не растеряешь свой дар по-глупому и перестанешь пить — вообще станешь обольстительнее иных демониц. Ладно, давай по делу: я дал осечку и еще не разобрался почему, так что мне понадобится время и нервы. А также спокойная обстановка дома и своевременная вкусная еда. В городе мне пока светиться не стоит. И поэтому сейчас все твои фокусы с этим мужиком с мебельной фабрики совсем не к месту. Теперь ты понимаешь?

Гелена недовольно поджала губы, вылезла из воды и обмоталась широким полотенцем.

— Ужин будет готов через полчаса, — промолвила она и в таком виде отправилась на кухню, ловя драгоценные минуты тепла. Девушка быстро поджарила пару стейков форели, обложила их золотистым рисом и полила лимоном. Латиф бросил в бокалы лед и налил своего любимого виноградного шербета.

— Так что тебя рассердило? С мужиком я все устрою, просто он уж очень вялым хомячком оказался. Таких всегда сложно раскрутить, — вяло оправдывалась Гелена, предчувствуя что-то нехорошее.

— А с чего он сознание потерял? Это должно было в номере случиться, а он до него и не дошел! И что с ним в ресторане стряслось?

— Насколько я поняла, он увидел кого-то из своих знакомых. Но он так быстро меня утащил, что я и осмотреться не успела…

— «Утащил», «не успела»! Ну что за детские разговоры, Гели? Во-первых, прежде мужики рядом с тобой не то что знакомых, а мать родную не помнили и не замечали. И уж тем более не стали бы из-за них отказываться от секса. А этот валенок две недели вокруг тебя круги нарезал и вдруг вспомнил про порядочность? Во-вторых, я говорил тебе не соваться в левые места, а поехать в хороший отель, где у меня толковые знакомые! А тебя куда понесло?

Гелена поморщилась: этот разговор Латиф действительно заводил уже не в первый раз. Но что она могла поделать, если не переваривала тот круг общения, который он ей навязывал? Муж считал, что призвание духов состоит в красивой игре на чувствах и инстинктах, вдохновении художников, дизайнеров, музыкантов и артистов, за которое те щедро делились своей энергией, а порой и награждали материально. Гелене приходилось сопровождать Латифа на выставках, закрытых показах, богемных раутах и вечеринках, и она неизменно начинала скучать уже через полчаса. Все эти галереи, камерные театры и «арт-кластеры» даже будто пахли одинаково — какой-то безжизненной синтетикой, а не масляными красками и не шампанским с изысканными закусками, которые подавали на фуршетах. Бессюжетные «перфомансы» под звуковую какофонию, подмалевки и почеркушки, выдаваемые за живопись и графику, наряды, которые невозможно носить, и стихотворения, похожие на бред наркомана, — все это казалось глупым и пошлым девушке, у которой за плечами была художественная школа и образование модельера, пусть и незавершенное.

Однако подобно даме на балу из минувшей эпохи, Гелена была вынуждена улыбаться и подставлять для поцелуев изящную ручку в черной перчатке. Она сознавала, что Латиф искренне желает баловать жену, делать ее жизнь яркой и насыщенной, только не допускает, что у нее может быть иное мнение и вкус на этот счет.

И ей гораздо легче дышалось в таких местах, как эта полусельская гостиница с финским колоритом. С местными духами, которые ее содержали, Гелена не общалась, но частенько наблюдала за ними как гостья, чудаковатая горожанка, ищущая архаичной экзотики. Иногда она тайком проникала в их корпус и наблюдала, как белокурые крепкие парни состязаются в количестве выпитых кружек пива и армрестлинге, как девчонки усаживаются к ним на колени, как они парами отплясывают самые отчаянные танцы. Часто они пели для гостей какие-то диковинные древние песни.

Однажды она даже перенесла досадное огорчение, о котором, разумеется, муж не знал. Гелена приехала в тот ресторан с парой девушек из «креативного круга» — дружбы она ни с кем не водила, но для удобства держала при себе подобных статистов, — и приметила очень красивого парня, который торговал в гостиничной лавочке молоком, маслом и творогом. Он походил на героя северных эпосов, с могучим телом, ярко-голубыми глазами и доброй душой, и от него даже пахло не то смолой, не то пчелиным медом. Несколько раз Гелена приезжала снова, что-то у него покупала и чувствовала себя как в школьные годы, когда затаив дыхание следила за каждым взглядом или словом понравившегося мальчишки.

Увы, этот флер оказался недолговечным: она увидела его смачно целующимся с одной рыжей девицей из персонала, которая внаглую тискала парня за бедра. И не то чтобы Гелена так уж хотела оказаться на ее месте — ей было хорошо с Латифом, он знал толк и в утонченном восточном разврате, и в звериной страсти, так что жалела она не об этом. Просто на зарождающемся в ней чувстве робкой увлеченности будто поставили жирную кляксу. Вдруг Гелена поняла, что не успела распробовать сладость неизведанного, кинувшись в омут связи с Латифом, и впервые усомнилась в верности этого шага.

Первое время после их знакомства она была как оглушенная, не интересовалась ничем, кроме скульптурного тела Латифа и его внутреннего пламени. Хотя «знакомство» явно было слишком скромным определением для того, что случилось у них с первого взгляда, в парке на городском гулянии в честь Самайна. Там Гелена без сожаления оставила свою девственность, которую планировала сохранить до свадьбы, но отнюдь не из романтических побуждений. Напротив, девушка рано сделала вывод, что секс — единственное, что мужчины ценят в отношениях, и чем дольше дразнить их аппетит, тем крепче удастся привязать к себе. Отчасти такие взгляды внушила ей мать, которая искала нового спутника жизни сколько Гелена себя помнила, и ни о чем другом особо не заботилась.

Дочери же удалось найти такого кандидата довольно легко — это был умный, правильный, работящий юноша, смотревший на нее искренними влюбленными глазами. Одна беда: никакого телесного трепета он в ней не пробуждал. Но она убеждала себя, что комфорт и взаимопонимание важнее всего, а к остальному можно привыкнуть.

И только при встрече со странным черноглазым мужчиной в осеннем парке Гелена поняла, что бывает иначе — когда хмельной аромат умирающей листвы, слившись с тяжелым запахом ее крови и его семени, прошибает соленой волной, смывает все мысли, убеждения и привязанности. Все ее аппетиты и порывы сосредоточились и сплавились в безумном сексуальном притяжении. И хотя он сразу признался ей, что был демоном-соблазнителем, она не переставала удивляться тому, как эта страсть захватила ее, перевернула привычный мир, отвратила от старого круга общения и планов на жизнь. А больше всего — тому, что Латиф так глубоко впустил ее в свой мир.

— Кто вы вообще такие? — спросила она в одну из ночей, когда никак не могла уснуть от жара его тела.

— Мы — дикари, — усмехнулся Латиф, — ну, это я так говорю. А если по правде, то все мы, духи смерти или хранители, — низшие боги, заброшенные в этот мир, посредники между вами и хозяевами неба и земли. Наши создатели, архонты, вложили в нас немного человечьего, немного звериного, немного воды, пламени или смолы, и распорядились так, что мы, как и люди, рождаемся из утробы и проживаем отпущенный срок. А между этим блуждаем в вашем мире как можем. Вот представь, сколько народов и племен уже бесследно исчезли, а их духи-покровители остались, с людьми, которые их не знают и тем более не верят! В этом городе таких много: они до сих пор говорят по-фински и повинуются Северному старцу.

— А можно с ними познакомиться?

— Ни к чему, Гели: они слишком подстраиваются под людей, и мне с ними не по пути. Хоть я и сознаю, что порой это вынужденная мера, когда человек ставит себя в центр мироздания. Просто знай все это на случай, если когда-то не сможешь меня понять.

— Выходит, я живу с богом? — улыбнулась Гелена.

— Я все же предпочитаю «демона», — заявил муж, — а для людей являюсь успешным марокканским агентом на арт-рынке по имени Латиф Кахинни, 1987 года рождения. Что-либо иное знает считанное число тех, кого я сам выбрал. Ты хорошо меня поняла?

— О да, мой господин! — проворковала девушка, поцеловав его в плечо.

Свадьба у нее была странная: их венчал жрец по древнему обычаю арабов-язычников, и после жертвоприношения они выпили какого-то очень старого и крепкого вина, произнесли клятву. Латиф подарил Гелене свой медальон в виде синего глаза, который на Востоке называли «Назар», и объяснил, что эту вещицу хранил с детских годов в приюте. Кольцо с черным камнем он еще раньше преподнес ей в парке, а от нее принял в дар самое простое, но носил его всегда, и именно по местным традициям.

Зато потом Латиф устроил шикарный медовый месяц в Калифорнии и Нью-Йорке, о которых Гелена давно мечтала. Мысли о доме, прежних знакомых и даже матери почти не тяготили девушку и никто не пытался ее искать.

Но оказалось, что и у демонов праздники сменяются буднями. Латиф наделил молодую супругу некоторыми способностями, в первую очередь — магнетическим воздействием на мужчин, а также умением наводить чары, влияющие на здоровье и психику. И объяснил, уже без всякой игривости, что ей предстоит применять их только по его поручению и только с теми, на кого он сам укажет.

— Запомни, Гели, что нас интересуют два сорта мужчин: те, на ком можно заработать деньги и прочие материальные удовольствия, и те, кто дает жизненные соки, — буднично пояснил Латиф. — С первыми мы работаем по заказу — от жен, любовниц, конкурентов и всех, кто может хорошо заплатить. Вторые нам необходимы как топливо для механизма: ты забираешь у них энергию, а потребляем мы ее вместе. Но для этого нужны сдержанные и непривередливые мужики, не привыкшие к красивой жизни и удовольствиям. В них дремлет нерастраченный энергетический запас, который всегда подавлялся, и если подарить им хоть каплю иллюзии вседозволенности — перед нами распахнутся безразмерные шлюзы…

Тут демон даже прищелкнул языком, явно испытывая эстетическое наслаждение от мысли о живом «топливе».

— Ты хочешь сказать, что мне придется спать с этими мужчинами? — сказала Гелена, на миг похолодев.

— Еще чего захотела! — усмехнулся Латиф. — Я ведь уже говорил, что до этого тела не допущу ни одного мужика: оно только мое.

— А может быть, все-таки мое?

Пропустив это мимо ушей, муж спокойно промолвил:

— Словом, твоя задача, сокровище мое, в том, чтобы доводить мужиков до нервного предела, чтобы они кожу с себя живьем были готовы содрать и преподнести тебе на шубку. Дарили вещи, которые сами получили в подарок от родных, строчили стихи в блокнотах, укрывали в плохую погоду своими пуховиками, купленными на распродажах. Это куда ценнее для нас, чем то, что могут дать миллионеры, Гели! Поймешь, когда станешь чуть старше. Но если ты им действительно дашь, они очень быстро перестанут стараться: даже люди такого сорта легко привыкают к благам. Такова уж ваша природа! Поэтому в койку ты их можешь заманивать только затем, чтобы сладко усыпить.

Он философски развел руками, но уже тогда у Гелены закралось подозрение, что муж беспокоится совсем о другом. Однако она больше ни о чем не спрашивала. Также Латиф объяснил, что энергетический ресурс у них общий и прямо пропорциональный количеству «съеденных» душ, поэтому расслабляться ей не стоит.

Гелена не собиралась возражать: ей нравились игры и тайны, забавляла наивность мужчин, пребывающих в семейном и возрастном кризисе, и сочувствия они уж точно не вызывали. Вспомнить хотя бы первого, которого Латиф подогнал ей сразу после медового месяца, для «тренировки», — это был отец ребенка, пропавшего в парке в день ее знакомства с демоном. Он оказался до смешного легкой добычей, быстро забыл про жену и родителей и за несколько месяцев общения вконец обезумел и опустился. Когда же Латиф дал Гелене отмашку, она просто перестала выходить с ним на связь, и тогда мужик спьяну разбился на машине. Нет, он выжил, но обиженная супруга не пожелала брать переломанного инвалида на попечение, и пришлось ему идти с повинной к своим старикам.

После него было еще несколько не особо интересных заданий в разных странах, но ровно через год муж представил ей «клиента» с удивительно похожей историей — этого несчастного Цыплакова с мебельной фабрики, у которого сын также исчез во время городского Хэллоуина. Латиф объяснял, что мужчины со свежей травмой для них особенно сочная пища, и все же столь точное совпадение насторожило Гелену. К тому же, в это время ее стали напрягать и другие вещи, в частности то, что он на своей «работе» совсем не гнушался физических контактов с другими женщинами. Она мучительно ревновала и одновременно возбуждалась от мысли, что ее избранник так притягателен и скверен, поэтому новость, что он провалил какое-то дело, неожиданно ее ранила. И эта ядерная смесь эмоций уже не грела, а обжигала.

Алкоголь больше не помогал расслабиться, и днем, во время опостылевшей вахты в кафе, Гелена совсем сходила с ума. Тут-то эта мелкая дрянь, дочь Цыплакова, и попала под горячую руку. Не стоило, конечно, напускать на нее чары, Латиф не любил самодеятельности, и Гелена пока решила умолчать про эту выходку. Но в провале с отцом девчонки пришлось признаться.

Мужик и впрямь повел себя неадекватно: помчался во весь дух из ресторана, а на улице и вовсе отрубился. Но самое главное — Гелена больше не чувствовала потоков исходящего от него желания, не улавливала аромата и ритма его растревоженной ауры. Будто кто-то их перекрыл, как газовый вентиль. Неужели он оказался ей не по зубам? Или дело в атмосфере этой чертовой гостиницы? Видимо, Латиф прав и от нее стоит держаться подальше.

Устав от тяжелых раздумий, Гелена поднялась и поставила на плиту старую закопченную турку — Латиф признавал только сваренный в ней кофе. Он принял ее молчание за согласие с последними доводами и удовлетворенно прищурился. «Но в следующий раз, пожалуй, стоит быть поласковей, — заключил он. — Ей ведь совсем немного надо для счастья, а тогда она быстро становится покладистой».

Латиф примирительно погладил жену по бедру. Она обернулась и после паузы осторожно промолвила:

— А могу я кое-что спросить?

— Я тебе никогда этого и не запрещал, — сказал Латиф, слегка напрягшись. — Но не обещаю, что отвечу на любой вопрос. Есть вещи, которыми просто ни к чему загружать такую очаровательную голову.

Она снова села напротив него и, решившись поднять глаза, спросила:

— Латиф… Эти две истории с детьми… они же как-то связаны? Что с ними произошло? Куда они деваются?

По лицу мужа Гелена сразу поняла, что вопрос относился именно к подобным вещам, — он нахмурился и прикусил нижнюю губу, как делал всегда, чтобы ответить без лишнего запала. Но ей хватило выдержки не отвести взгляд, и Латиф произнес:

— Гели, займись лучше своей работой. Эта тайна в нашем доме обсуждаться не будет — она не только моя, а кроме того, мне самому хотелось бы о ней забыть.

Илья вернулся домой с тяжелым сердцем после разговора с Накки, а тут и Ян приехал от бабушки раньше, чем собирался, с жалобами на боль в ухе. Отец осмотрел его сам и, к счастью, не нашел никаких признаков колдовской заразы — по всей видимости, мальчик просто застудил ухо на сквозняке. Однако Яну этого показалось достаточно, чтобы на правах «больного» укутаться в пушистый плед и немного покапризничать.

— Вот когда тебе было пять, так приходилось обещать золотые горы, чтобы ты дал в ухо закапать, — с улыбкой промолвил Илья, проделав эту нехитрую процедуру. — А теперь вон каким послушным стал!

— У тебя, пап, просто рука легкая, — заявил Ян. — Ты всегда умеешь сделать не больно. Я тоже так хочу, и даже решил, кем я потом буду работать.

— И кем, если не секрет?

— Хочу ветеринарным врачом стать! Я люблю зверей, а они тоже болеют и даже не умеют показать, где больно, поэтому их труднее лечить. Вот и буду учиться.

— А что, замечательная идея, — отозвался Илья, подумав, что если сыну действительно передались его способности, целительное дело будет для них лучшим применением, тем более связанное с природой. Вслух он добавил:

— Только ты же мечтал, чтобы мы с тобой в Лоухи на охоту съездили, а на утиные вечерки и так давно гоняем. Как ты теперь будешь охотиться, если тебе жалко зверье?

— Так я хочу лечить домашних животных, они слабые и несамостоятельные, а те, которые в лесу живут, — сильные, они умеют за себя постоять. Это не убийство, это игра — кто кого умнее и проворнее. Сумел зверя по-честному добыть, значит, ты прав, — невозмутимо ответил мальчик.

— Говоришь точно как дедушка Пекка, — улыбнулся Илья. — Давай-ка этим летом наконец и съездим: буду тебя учить зайцев разделывать, жир добывать, а может, и с лисы шкуру снимем. Хочешь?

— Ну еще бы, папа! Жаль, что уже без дедушки, конечно…

— Да, он бы тобой гордился. А мы когда-нибудь непременно и на Уконсаари побываем, это такой скалистый островок в Лапландии. Там до сих пор сохранились пещеры и сейды — жертвенные камни, где саамы, наши родственники, совершали всякие жуткие ритуалы.

— Какие?

— Например, забивали оленей, чтобы задобрить Хозяйку тундры — она походила на человека, передвигалась на двух ногах, но вся была покрыта густой шерстью. А глаза у нее были золотого цвета и светились в темноте так, что издалека было видно. Еще по поверьям в тундре обитали невидимые духи, владельцы больших стад, которых можно распознать лишь по звону колокольчиков. За непочтение все они могли отвести человеку глаза и оставить его умирать от холода.

— Надо же, — промолвил Ян, которого заметно впечатлил рассказ. — А куда эти духи делись потом, папа?

— Они никуда не делись, Ян, духи продолжают жить как хотят. Одни предпочитают оставаться невидимыми, так и обитают в лесах и на болотах, но всегда начеку. И если пожелают, то явятся хоть в зверином обличье, хоть ядовитым испарением, а вот ты от них не скроешься.

— А есть и другие?

— Да, некоторые живут в городах, в человечьем обличье, но они тоже очень ловкие и хитрые. К тому же, водяные духи, например, умеют обращаться в туман или изморозь, лесные — в капли смолы, банники — в пар, а домовые — в золу или дым. Так они еще и предупреждают, что жилищу грозит какая-нибудь опасность.

— То есть, они не люди?

— Ну… получается, что нет, это просто видимость, — ответил Илья, чуть запнувшись. Обычно он предпочитал не думать о том, что Накки не человек, и сам пытался верить в легенду о подруге из Финляндии. Правда все-таки выглядела не слишком удобной — что она стихия, которой нужно питаться, и их отношения тоже своего рода жертвенный ритуал с его стороны, чтобы эта хищница не забирала энергию силой у обычных парней, вместе с их здоровьем и рассудком. Впрочем, как мужчина Илья находил у этого расклада много плюсов.

За разговором Ян понемногу забыл про больное ухо, пообедал с аппетитом, а потом захотел вздремнуть. Илья вспомнил, что провел беспокойную ночь, и тоже немного полежал. Ближе к вечеру мальчик совсем развеселился и сказал, что не прочь бы и погулять.

— Поедем куда-нибудь в парк, пап! А подкрепиться потом в кафешке можно, — предложил Ян. — Не все же тебе у плиты стоять!

— Какой же ты у меня заботливый! — улыбнулся Илья. — А что тебя в парк вдруг потянуло? Уже вроде не сезон для таких прогулок, да и стемнело совсем.

— Научи меня в темноте ориентироваться и находить дорогу! А то вдруг я заблужусь в лесу и на меня тоже какой-нибудь оборотень нападет? Не просто так же все это придумали, — рассудительно заметил Ян.

Тут Илье пришла в голову мысль снова наведаться туда, где Лариса потеряла ребенка. С одной стороны, вести туда Яна было страшновато, но он верил, что их не оставят без подстраховки, и подумал, что наблюдательный мальчик может уловить что-то ускользнувшее от отца в прошлый раз. Поэтому он согласился с условием, что Ян наденет шарфик и теплую шапку, чтобы ухо снова не разболелось, и все время будет держаться рядом.

Ехать пришлось довольно долго, но когда они добрались до большого парка, похожего в это время суток на дремучий лес, Ян пришел в тихий восторг. Впрочем, территория была хорошо освещена фонарями и по дороге попадалось довольно много гуляющих. Сосны и дубы явно росли здесь еще с позапрошлого столетия, и по ночам, согласно городским легендам, между ними блуждали призрачные тени, — возможно, такие слухи появились из-за расположенного невдалеке мемориала.

— Слушай внимательно, Ян: если в городе есть зеленые насаждения, по ним можно находить дорогу не хуже, чем в диком лесу, — сказал Илья. — В позднее время суток смотри на небо: осенью и зимой хорошо видны звезды, к тому же на природе городская пыль не так мешает. Сможешь показать Полярную звезду?

— Сейчас, — Ян с готовностью задрал нос к небу. Держась за руку, они неторопливо шли по протоптанным за много лет дорожкам, все больше удаляясь от индустриального шума.

— Когда выпадет снег, север и юг можно различать по тому, где он крепче: на склонах холмов или в ямках. Но холмов у нас в Питере мало, лучше смотреть по большим камням: с южной стороны снег быстрее оттаивает. Трава на северных окраинах растет гуще, а на южных раньше начинает желтеть.

— А деревья? Они тоже по-разному растут?

— И по деревьям тоже можно различить. Вот взгляни сюда: с северной стороны дерево быстрее зарастает мхом или лишайником, и кора здесь более грубая и темная. Я тебе уже говорил, что в лесу всегда стоит запоминать какие-нибудь странности: причудливые деревья, трухлявые пни, расколотые камни. Сейчас, конечно, мы рассчитываем на мобильные приложения, но интернет может подвести в самый неподходящий момент, поэтому старые способы надо держать в уме. Имей в виду, что иногда меня может не оказаться рядом. И если ты точно потерялся один вдалеке от дома, лучше сразу звонить в экстренную службу, а только потом мне, чтобы не посадить батарейку.

— Понятно, — кивнул мальчик.

— Ну раз понятно, то сейчас мы с тобой прогуляемся вон туда, а потом ты сам поведешь нас обратно. Вот и посмотрим, как ты дорогу запомнил. Хорошо?

Отец с сыном как раз достигли того места, где и случилась беда. По словам Ларисы, в тот вечер там установили большую сцену, где играла музыка, выступали иллюзионисты, а также показывались лазерные изображения. Женщина зашла в самую гущу зрителей, в какой-то момент ее оттеснили от маленького Никиты и он разжал пальчики. Еще несколько драгоценных секунд ушло на то, чтобы опомниться и пробиться сквозь толпу к дорожке, но там Лариса уже не обнаружила сына и никакие расспросы не помогли.

Сейчас сцену, конечно, успели демонтировать, остались только обычные скамейки для отдыха и большой вагончик для продажи горячих напитков и выпечки. Илья заново стал обходить роковой участок, исподволь наблюдая за реакцией Яна. Тот зорко присматривался к местности, явно желая порадовать отца своим прилежанием. К сожалению, не только прошедшее время, но и дикая эмоциональная насыщенность того вечера мешала Илье извлечь что-то нужное из общего сумбура. Слишком много там было и встревоженных матерей, и детей, которые испугались шума и резких красок, и животных, в которых напряженная атмосфера пробудила дикие инстинкты.

Ян задумчиво поковырял ногой заледеневшую лужицу и вдруг спросил:

— Пап, а помнишь, как мы с тобой про Муми-троллей читали? Когда появлялась Морра, то земля под ней всякий раз замерзала, она даже могла погасить собой костер…

— Как ты сказал? Морра? — удивленно переспросил Илья. — Что же я раньше не подумал!

— Ну да, а что такого? Я просто вспомнил, что ты сегодня говорил про духов, как они превращаются в какую-нибудь субстанцию. Наверное, Морра тоже была духом, не знаю только каким — может быть, болезни, или усталости? А о чем ты не подумал?

«Морра… Мор, морок, кошмар, сонный паралич… Мара — умирание природы и помутнение разума! Нижний мир! Вот уж верно, дети всегда зрят в корень».

— Не отходи от меня ни на шаг, — сказал Илья и принялся разглядывать каждую скамейку и стены вагончика с помощью фонарика в телефоне. В прошлый приезд аура в этом месте показалась ему не вполне здоровой, но он списал это на большую концентрацию людей, да и соседство с захоронением не стоило сбрасывать со счетов. И лишь теперь колдуну стало ясно, что все обстоит куда серьезнее, чем на первый взгляд, и тень несчастья по-прежнему висит над этим местом. Может быть, злые силы, укравшие ребенка, возвращались на это место ради потехи или в поисках новых жертв?

— Вот оно! — невольно воскликнул Илья, осветив одну из скамеек. Угол белой дощатой спинки был испещрен черными пятнышками, складывающимися в причудливые узоры. В свете фонаря они отливали неприятным глянцевым блеском.

— Что это? — полюбопытствовал Ян и протянул руки.

— Не трогай, Ян, это черная плесень — такая дрянь, от которой болит и кровоточит нос и горло. А если глубоко в организм заберется, то и печень может отказать.

— И лекарства не помогут?

— Помогут, если у организма достаточный запас прочности и нет хронических болячек, а слабый или истощенный человек вполне может умереть. Поэтому ни в коем случае нельзя допускать, чтобы она росла в доме. Я иногда находил ее под обоями или в ванной, когда ремонтировал квартиры, — приходилось тщательно все просушивать и обрабатывать дезинфицирующими средствами.

Илья был уверен, что «черная метка» в парке является следствием выплеска дурной ауры, а место рядом с захоронением стало катализатором для его визуального проявления. «В любом случае эти существа из нижнего мира не случайно выбирали место для охоты: им здесь так же привольно, как нам в чистом жилище и на свежем воздухе. Значит, и логово у них должно находиться в каких-нибудь промозглых, безжизненных местах».

— Папа, может, тогда давай к выходу? Раз в этом парке такая гадость водится! Давай лучше пойдем куда-нибудь покушать, а то я немного замерз, — сказал Ян, потрепав Илью за рукав.

— Не бойся, на открытом воздухе она не так опасна, к тому же у тебя молодой и крепкий организм. Но пожалуй, нам действительно пора идти, — ответил Илья, подумав, что самое время призвать на помощь своего фамильяра на четырех лапах. Конечно, он не рассчитывал, что Кави напрямую возьмет след похитителей ребенка, но с ней поиски определенно станут безопаснее.

— Только обратно я дорогу буду показывать! Мы же договаривались, — напомнил мальчик.

Ян действительно хорошо запомнил маршрут: все наставления отца не прошли даром и они без приключений достигли выхода. Но Илье за каждым углом, деревом или фонарным столбом мерещились какие-то зловещие тени. В сумерках, разбавленных электрическим светом, парк казался мертвенно-серым полотном, на котором выделялись резкие угольные штрихи деревьев. Слышался стрекот ночных насекомых, ветки потрескивали от легкого ветерка, и прежде эти звуки нравились Илье. Сейчас же его то и дело тянуло обернуться, посмотреть, не крадется ли за ними по следу какое-нибудь голодное незрячее существо, идущее на запах тревоги и боли. Он чувствовал не страх, а скорее некую горькую неизбежность — видимо, устраивать здесь праздники, заигрывающие с темой мертвого и потустороннего мира, и в самом деле оказалось плохой идеей. Но так или иначе, пропавшего ребенка нужно было найти, а его отца — избавить от колдовского яда, пусть и болезненным путем.

— Пап, а что мы на самом деле искали? — спросил Ян уже в кафе, когда они устроились в теплом уголке и заказали жареных пирожков с мясом и повидлом. Золотистое тесто с темной корочкой лоснилось от жира и таяло во рту, так что на миг Илья от удовольствия забыл о проблемах. Себе он взял бодрящий черный кофе, а мальчику горячий шоколад.

Вопрос сына не то чтобы застал Илью врасплох: он понимал, что Ян растет и становится все более наблюдательным, что его не получится вечно оберегать, а уж обманывать тем более не хотелось. Но самому Илье в свое время никто не смог объяснить правду, и он понятия не имел, как это лучше сделать.

— Ну, считай, что мы исследовали опасную зону, — сказал он, загадочно улыбнувшись. — Ты же любишь компьютерные игры про постапокалипсис и радиоактивные области? Так вот у каждого места есть аура — совокупность излучений, и порой концентрация вредного, грубо говоря, превышает допустимый уровень. Тогда атмосфера даже в самом красивом парке может превратиться в ядовитый туман.

— Ничего себе! Выходит, мы с тобой вроде как сталкеры? Как круто! А мы там не нахватались этих вредных излучений?

— Нет, не бойся, у нас с тобой есть защита. Но такая зона может появиться не только в парке, но и в любой квартире. Эта черная гадость, которую ты видел, появляется от высокой влажности, но когда в доме дурная, нездоровая атмосфера, она разрастается гораздо быстрее, и болезнь от нее легче подхватить. Это мой жизненный опыт показал, Ян.

— Ну а в этом парке она откуда взялась? Там же никто не живет постоянно.

— Вот это я и хочу выяснить, — откровенно сказал Илья. — Я умею распознавать кое-какие сигналы, но не могу сразу восстановить полную картину. Но очень может быть, что в этом парке обитают свои духи, которые питаются страхами, обидами, страданиями, — вот типа Морры, про которую ты вспомнил. И чем больше едят, тем сильнее у них аппетит.

— Слушай, а мне тоже показалось, что там живет что-то большое и злое, — задумчиво промолвил Ян, сжевав очередной пирожок. — Оно пахнет чем-то таким… Ну вот помнишь, я сильно ножом порезался и приходилось долго с повязкой ходить? Так когда мы ее меняли, был вот такой неприятный запах.

Ян смешно наморщил нос, и отец невольно снова улыбнулся.

— Кожа всегда так пахнет, если к ней не поступает воздух. Она за это время чуточку мертвеет, — пояснил он. — Но отдельные органы у нас могут отмирать и восстанавливаться, а вот целый организм — увы, нет.

— А организм может быть… ну, почти мертвым? Типа как у зомби? Просто там фонило так, будто у этого существа вся туша какая-то залежалая.

— Я полагаю, что всякое может быть, Ян, просто мы мало знаем. Давай ешь, нам еще обратно ехать, — вздохнул Илья, не зная, как относиться к ранней проницательности сына.

Вечером в пятницу Илья с Яном прибыли в гостиницу и устроились в «семейном» корпусе. Несмотря на ноябрь, постояльцев здесь было довольно много, и для гостей с детьми сдавались номера из двух маленьких помещений. Внутри было очень уютно и красиво, хоть и без лишнего декора — стены обиты деревом, крепко сбитая мебель старых образцов (Илья успел профессиональным взглядом оценить ее стиль и качество), пуховые одеяла и белье с ручной вышивкой в виде птиц, рыб и растений, букеты и гербарии из сухих листьев, бутонов и колосьев в каждой комнате. Они источали целебные запахи, помогающие расслабиться и уснуть. Но самым интересным было освещение — мягкий рассеянный свет лился из неизвестного источника, переливаясь и играя разными красками, от золотистой до нежно-голубой.

Накки уже познакомила Илью с многими духами, которые здесь постоянно обитали и служили, — домовые и банники хлопотали по хозяйству, лесовики и водяные охраняли прилегающую территорию и снабжали гостиницу рыбой, ягодами, грибами и мелкой дичью. Он быстро привык их различать по затейливым амулетам: домашние духи плели их из фасоли, кофейных зерен, серебряных монет, банные — из мешочков с углем и сухих листьев, лесовики — из хвойных чешуек и ягод, а водяные — из ракушек, плавников и высушенных лягушачьих лапок. Кроме того, домовые обычно носили обувь — сказывалась долгая жизнь бок о бок с людьми, а духи природы в отсутствие постояльцев всегда ходили босые. Роднило их всех, помимо клыков и когтей на руках, нечто неуловимо дикое, первобытное в красивых и невозмутимых лицах.

К ужину Илья с сыном спустились в ресторан, где собрались другие постояльцы. У входа их встретил уже немолодой, но крепкий и широкоплечий дух с седой бородой и золотой сережкой в ухе. Поверх алой рубахи у него красовался амулет из клубочка ниток, пучка колосьев и маленького зеркальца. Он приветливо улыбался, но в его зеленовато-серых глазах Илья сразу заметил какое-то лукавство.

— Доброго вечера вам! — промолвил он низким бархатным голосом. — Меня зовут Коди-Халтиа, я здесь за старшего и обычно глаза людям стараюсь без нужды не мозолить. Но сегодня хозяин просил лично вас встретить и проследить, чтобы ужин вам понравился. А эту красавицу зовут Сату — она моя дочь и главная помощница.

Сату подошла по зову отца и поклонилась. Ее ярко-рыжие волосы были заплетены в густую косу с разноцветными лентами, вместо платья она носила зеленую кофту с бахромой и кожаные штаны. Но особенно Илью впечатлила позолота на ее когтях и колечко в носу, как у городской девчонки-неформалки.

— Очень приятно познакомиться, — улыбнулся Илья. — А это мой сын, Ян, я наконец решил ему показать, как вы здесь живете.

— А нам-то как приятно! — весело отозвалась Сату. — Тебе у нас нравится, Ян?

— Ой, тут здорово! — сказал зарумянившийся мальчик и пожал протянутую ею руку.

Затем домовые проводили их к накрытому столу. Главным украшением зала был огромный гобелен с изображением огнедышащего змея, летящего по ночному небу. Столы накрыли заранее, с праздничной щедростью, — лапландский сыр с джемом, душистые овощные запеканки, моченая клюква, ломтики сельди с луком, мягкий ржаной хлеб, картофель, посыпанный зеленью, и мясо со сметаной и грибами. К чаю и кофе также предлагались сладкие пирожки и крендельки.

— Ничего себе сколько вкуснятины! — восхищенно сказал Ян. — Что же тут на Рождество будет?

— Вот мы скоро и узнаем, — улыбнулся Илья. — Здесь вообще полно интересного! Вот завтра мы с тобой погуляем у озера, покажу тебе валун, разбитый молнией, — о нем много легенд ходит.

Мальчик воодушевленно кивнул, дуя на горячий картофель. Тут к ним подошел высокий пожилой мужчина, которого Илья раньше не видел, но быстро догадался, что это хозяин гостиницы. Прежде он держался в тени, и молодой финн знал только то, что его зовут Антти Пайккала и он давным-давно приехал в Питер из города Вантаа на юге Суоми. Теперь же старик решил показаться ему на глаза, и Илья быстро понял, что имеет дело с настоящим колдуном, могущественным, хитрым и куда более умелым, чем он сам.

Он был широк в плечах и осанист, несмотря на возраст, чуть полноват, но это не придавало ему неуклюжести — скорее солидность и основательность. На нем был теплый бежевый свитер из крученой пряжи, клетчатая рубашка и пенсне со шнурком, добавляющее какой-то неуловимой душевности. Лицо гладко выбритое, аккуратно приглаженные волосы сохранили густоту и отличались тем белоснежным оттенком седины, какой бывает у чистых блондинов. Светло-серые глаза из-под набрякших век смотрели внимательно и спокойно.

— Здравствуйте, Элиас и Ян, — промолвил Антти на безупречном русском языке и протянул руку сначала отцу, затем сыну. — Очень рад вас здесь встретить и предлагаю сразу перейти на «ты».

— Вы — пожалуйста, а я все-таки пока не решусь, — ответил Илья, неловко улыбнувшись. — Мне еще только предстоит показать, кто я есть.

— Что же, мудрый ты парень, Элиас, это я и сейчас вижу. И толковый, вон какого славного и умного мальчишку один вырастил. А я уж постараюсь принести вам кое-какую пользу на старости лет.

Ян, услышав похвалу, невольно разрумянился, и старик потрепал его по плечу.

— Пока у меня для вас только скромный подарок, — добавил Антти и вынул из полотняного мешочка расписную деревянную фигурку змея, извивающегося лентой, с тонким и острым наконечником хвоста. Чешуйки на его шкуре были тонко прорисованы красными и золотистыми красками. Илья осторожно взял фигурку и всмотрелся в суженные янтарные глаза твари с вытянутыми зрачками.

— Такие змеи приносят пищу и тепло в те дома, что им дороги, а за дурные дела могут и уничтожить, — поведал Антти по-фински. — Эти твари могут проползти через все три мира к самому древу мироздания и вызнать его секреты, а мы, проводники среди людей, — не что иное как их ипостаси на земле. И все мы разные, Элиас, но нашему сотрудничеству это не помешает.

— Благодарю вас, — от души сказал Илья. — Если честно, мне действительно требуется совет и помощь, но сегодня у вас праздник, так что не стану его омрачать.

— Насколько я понял, это касается не тебя лично, но ты не мог остаться в стороне?

— Да, именно так. Личные проблемы, надеюсь, я уже решил…

— Ну что же, пусть небеса вас благословят, — улыбнулся старик. — Мне тоже есть что тебе рассказать, а пока угощайтесь и устраивайтесь. После десяти часов приходи в тот корпус, где наши ребята живут, а вот Яну пока придется лечь спать.

Мальчик поморщился, но не стал спорить и после сытного ужина погулял с отцом во дворе, полюбовался на деревянных идолов, которым, как утверждал Антти, уже насчитывалось много веков от роду. Потом Илья позволил ему посмотреть фильм на планшете, а после этого велел сразу укладываться.

— У Антти ко мне серьезное поручение, так что мне придется тебя оставить, — пояснил он. — Но ты ведь у меня уже не маленький, справишься?

— А что мне делать, папа? — притворно вздохнул Ян и обнял отца за шею.

В корпусе для персонала, таком же уютном, как гостевой, Илье уделили не меньше внимания, чем самим брачующимся. Его проводили в просторную купальню с камином, в котором уютно потрескивали дрова и искрилось розоватое пламя. Он снял всю одежду и погрузился в деревянную ванну, пахнущую лесом и смолой. Горячая вода тоже источала пряный, чуть грубоватый аромат северной природы и приятно обволакивала тело, быстро смывая усталость и напряжение. За ним взялся поухаживать один из молодых банников, очень рослый, с широкими плечами, жилистыми руками и круглым добродушным лицом. Массаж он делал куда жестче, чем Накки: поначалу Илье и вовсе показалось, что этот веселый великан сейчас нечаянно сломает ему ключицу. Но вскоре он приноровился к его железной хватке и почувствовал, что мышцы налились бодростью и силой.

Затем банник помыл ему волосы, смазал их хвойным маслом и вкрадчиво сказал:

— До гуляний время еще есть, так может быть, тебе кого-нибудь из девчонок позвать, чтобы ублажили? Они знаешь как горят поближе познакомиться!

— Благодарю, но не стоит, — неловко улыбнулся Илья. — Меня все-таки Накки сюда пригласила, так что это будет некрасиво.

Парень изумленно вытаращил глаза на странного колдуна, однако не стал допытываться, подал Илье полотенце и принес голубую рубашку с серебряной вышивкой и льняные брюки. Когда Илья вышел в коридор, его уже поджидала Накки, одетая в длинное серое платье с золотным шитьем. Она лукаво окинула его взглядом, и Илья видел, как ей хотелось поцеловать его в щеку и позлить столпившихся рядом водяных и лесных девчонок — некоторые пришли в гости из других мест. Домовинки и банницы держались скромнее, но тоже украдкой любовались молодым колдуном.

Илья хитро улыбнулся и сказал:

— А я принес тебе подарок! Сначала думал сережки сделать, но ты их не носишь, и выбрал вот это.

Он протянул ей тонкий деревянный браслет с вкраплениями голубых и перламутровых камней.

— Спасибо, — промолвила девушка, которая, похоже, была приятно удивлена. Он застегнул браслет вокруг ее запястья, и тут открылась дверь, на которую Илья прежде не обращал внимания. Все собравшиеся вышли к озеру. У огромного расколотого камня, который напоминал голову какого-то дремлющего чудовища, располагался каменный же алтарь без всяких украшений. Его начинили хворостом и сосновыми шишками и ждали, пока жрецы разведут огонь. Впрочем, несмотря на позднюю осень, на берегу было тепло благодаря магической энергии, и все шли босиком. Небо на горизонте переливалось бледно-золотыми красками и такое же теплое сияние окутывало фигуры духов, сосны на отвесном берегу, грубую поверхность валуна.

Молодые духи, готовящиеся вступить в брак, вышли вперед и ступили ближе к воде. Все были в светлых одеждах скромного покроя, девушки распустили волосы, предоставив легкому ветерку их трепать, их женихи также отличались пышными гривами. Все невесты показались Илье миловидными, но более простенькими, чем Накки, — возможно, в силу юности: если она выглядела на двадцать пять или двадцать семь человеческих лет, то этим было не дать больше восемнадцати.

На некоторое время воцарилось молчание, словно собравшиеся чего-то выжидали. Накки, которая придерживала Илью под руку, тоже притихла. Наконец к алтарю подошел старый Антти, тоже в просторной светлой рубахе, только сверху он накинул теплую жилетку. Все от мала до велика приветственно помахали и кто-то крикнул:

— Хэй, Велхо!

— Вот он, Велхо ваш, а я Антти, — усмехнулся старик, положив руку на плечо Ильи. — Нет, я, конечно, до смерти останусь проводником, но пора уже и дать себе передышку, ребята. Оставлю на себе хозяйство, счета, кладовые, а за вами он пусть теперь приглядывает, — больно уж тревожное это дело!

Илья слегка растерялся и почувствовал, как кровь бросилась в щеки. Слова Антти озадачили, но и пробудили какую-то сладостную тревогу. Тем временем женщины добродушно улыбнулись, некоторые мужчины посмотрели на него искоса, чуть снисходительно, но после предупреждения Накки Илью это не смущало. Старик подозвал его к алтарю, туда же подошла и молодежь, и оба колдуна стали читать воззвания к Вэден-Эмя[1], матери вод, покровительствующей семьям. Затем они подожгли хворост в очаге и после этого один из духов поднес клетку, в которой была крупная белая курица. Антти вручил Илье маленький острый нож, тот перерезал птице горло и жертвенная кровь брызнула в прозрачную гладь озера.

Молодые зашли в воду по щиколотку, склонились и закрыли глаза в ожидании пока богиня примет дар. Остальные слегка расступились, встали полукругом и в центр вышел Коди-Халтиа. Присев на валун, он взял кантеле[2] и стал перебирать грубыми пальцами струны, от которых полилась чарующая мелодия. Илье послышался в ней и шелест прилива в морской раковине, и потрескивание дров в очаге, и трели насекомых, затаившихся в траве, и шипение от раскаленных камней в сауне. Все стихии сливались в одну через зов музыканта к высшим силам, которые оставили своих потомков блуждать в человеческом мире.

— Халти мой давний друг, а еще он здесь самый старший рунопевец, — объяснил Антти Илье, — ему довелось пережить зарождение лютеранской церкви в Ингрии, с первого скромного прихода на Лемболовском озере. А до этого он выучился у предков тем напевам, что исполнялись еще в расцвет славы викингов.

Илье вдруг показалось, что многовековая память, живущая в энергетике этих созданий, наваливается на него неподъемным прессом. Нечисть издала негромкий, но резкий гортанный клич, от которого почему-то загудело в ушах и висках, а затем перед глазами растянулась багровая пелена. Илья подумал, что эти голоса, наверное, разнеслись по всему северному краю ураганными порывами, к которым жители успели привыкнуть и все же невольно вздрагивали от холодка в самом нутре.

От воды пахнуло чем-то металлическим, и ему показалось, что из нее высунулись белые кости, обвитые темными водорослями, а среди них поблескивала серебряная нить, подобная той, которую Илья вручил водянице.

Затем мелодии кантеле стали все более стремительными, веселыми и отчаянными, духи, особенно молодые, бросились танцевать — и парами, и поодиночке. Но в центре, конечно, были новобрачные, которые не стеснялись жарких объятий и недвусмысленных ласк. Было понятно, что они уже прекрасно осведомлены, какое удовольствие их ждет за дверями супружеских спален.

— Похоже, доказательство невинности у вас не требуется? — шутливо спросил Илья у Накки.

— Какое там! — усмехнулась она. — У нас редкие девушки успевают ее сохранить до брака, а про парней и говорить нечего — те еще на людях упражняются…

— В каком смысле успевают? — удивился Илья.

— Потом поймешь, — сказала водяница с какой-то неуверенностью. — По крайней мере мы к этому совсем иначе относимся, Велхо. Сам посуди: девчонки издавна росли в избах, где и хозяева, и скотина плодились да размножались у них на глазах, или в лесу, где зверье веками рождалось, спаривалось да умирало. Ясно, что к моменту созревания они уже все знают и не стыдятся того, что хотят мужчину! У нас скорее смущение и зажатость в первую ночь считается дурным тоном. Нет, травить за это, как вы испокон веков поступали с «порчеными», конечно, не станут, но могут стыдить и посмеиваться.

— Выходит, с женщины все равно спрос больше?

— Ну не скажи! Знаешь, как мы за насилие над женщиной наказываем? Впрочем, лучше не буду говорить, потому-то у нас такого почти не происходит.

Увлекшись беседой, Илья бросил взгляд в толпу веселящихся и вдруг заметил в ней совсем необычный силуэт. Это была девушка в длинном белом платье из кружева и еще какой-то тонкой ткани, под которой просвечивала смуглая кожа, с пышной юбкой, а полуоткрытые плечи сияли глянцевым блеском. Вьющиеся темные локоны спускались вдоль спины. Никто из духов так не одевался, и Илья невольно застыл в изумлении.

— Посмотри туда! — сказал он Накки шепотом.

— Куда, Велхо? — удивилась девушка.

Тут незнакомка на миг обернулась, но Илья не успел разглядеть лица — перед глазами почему-то мелькнул освещенный фонарями городской парк, но не тот, где они были с Яном. На миг он увидел себя на берегу небольшого пруда, в котором отражались искры фейерверков, а рядом возвышалась старая белая беседка.

— Велхо, ты как? — настойчиво повторяла Накки. Илья зажмурился, потряс головой и видение исчезло, как и странная гостья. Однако перед глазами все еще плыл туман и слегка мутило. Он плохо помнил, как вернулся в корпус и оказался рядом с Антти, протягивающим ему под нос какой-то остро пахнущий порошок. Духи тоже возвращались и, похоже, намеревались продолжить праздник под крышей.

— Ты, вероятно, хочешь отдохнуть, Элиас? — спросил старик. Илья растерянно кивнул, и Антти только похлопал его по плечу.

— Успокойся, ты все отлично сделал. Тебя сейчас проводят наверх и станет лучше.

«Наверх? Но ведь наш с Яном номер в другом корпусе» — вяло подумал Илья, словно во сне зашел в купальню, чтобы ополоснуть ноги от песка, и в сопровождении кого-то из парней поднялся на второй этаж.

Его привели в небольшую комнатку, освещенную только лунным сиянием, и сразу закрыли дверь. Тревожная тишина и прохлада отрезвили Илью, он осторожно шагнул вперед и разглядел Накки, сидящую на постели в одной короткой сорочке. Она призывно подалась к нему и шепотом промолвила:

— Благослови еще раз, Велхо!

По правде, Илью смутил ритуальный характер этого свидания, но он был рад, что их оставили наедине. В висках еще гудело, он чуть пошатывался и с облегчением сел рядом с ней.

Девушка, впрочем, и не требовала инициативы. Она поднялась, перекинула через него ногу и села ему на бедра — лицом к лицу, заглядывая в самое нутро глазами, мерцающими подобно трясинному огоньку. Илье снова стало не по себе, будто он очутился где-то в эпицентре разгула стихий. Словно в ответ на эти мысли за окном послышалась морось, а затем хлынул дождь — отчаянный, бесконечный, вырывающий из сна и сладкой неги. Илья мог бы поклясться, что он перебудил всех в доме, что дети гостей прятались под боком у родителей и затыкали уши, а взрослые с тревогой смотрели на оконные стекла, звенящие под очередным порывом ветра.

Прежде чем он успел что-то сказать, девушка так рванула на нем рубаху, что несколько пуговиц отлетело с мясом. Илья хотел ее осадить, тут же вспомнил, что одежда все равно казенная, но когда демоница порвала до самого низа его собственную майку, понял, что рано расслабился. Распахнув обрывки, она стала жадно целовать его и одновременно разобралась с поясом штанов — так же бесцеремонно, как и с рубашкой.

Ее напор и зловещее очарование этой ночи сковали Илью, и поначалу он безвольно дался ей в руки. Она стала двигаться все резче и быстрее, вцеплялась в его плечи, и Илья старался стиснуть зубы, но порой стоны вырывались на выдохе, выдавая его странное удовольствие во всей красе. Девушка притянула его к себе за волосы, и он захмелел от ее терпкого яблочного аромата. Сам распустил воротник ее сорочки, куда аккуратнее, чем она обошлась с его гардеробом, сжал обнажившиеся груди, налившиеся сочно-розовой нежностью, припал губами то к одной, то к другой, словно голодный младенец.

Девушка зашипела и дернулась, попыталась отстраниться — видимо, ее собственное напряжение грозило выплеснуться за край. Но она продолжала сжимать бедра, пока совсем не обмякла в его руках, выдохнула и задрожала от удовольствия.

Но Илья не намеревался надолго покидать ее тело, и так и не сбросив штаны до конца, быстро уложил ее на живот. Она едва не вывернулась, но после пары ударов по ягодицам покорилась и даже подалась назад. Разумеется, Илья знал эту женскую любовь к коктейлю из наслаждения и боли, которая дико возбуждала, выпуская наружу потайную первобытную агрессию. Это было неловко, но до одури сладко: мышцы ныли от приятной усталости, а нутро от желанной пустоты и легкости. Ни одной женщине он не позволял так много, как ей, и ни с одной не позволял такого себе, и все же меру стоило помнить.

— Какая же ты теперь мокрая, — вырвалось у него по-русски. — У тебя опасные дни? Черт, я хочу, чтобы ты мне родила! Роди мне второго ребенка, пожалуйста! Может быть, это как-то можно сделать?

Накки ничего не ответила, так как с упоением сосала его пальцы, и Илья стал ожесточенно набирать темп, будто именно это могло помочь. Ему показалось, что вот-вот над головой сомкнется вода и он ударится о дно, выстланное черным илом, а его терпкий запах залепит вымотанные легкие. «Вот сейчас!» — понял он и даже не застонал, а почти зарычал от удовольствия, хотя не сомневался, что их могли подслушивать.

Аккуратно взяв Накки за подбородок, Илья поцеловал ее в губы, слизнул с них знакомый привкус яблочной кислинки. Его все еще потряхивало, но они обнялись как-то совсем по-родственному, с забавной и болезненной нежностью, — он перебирал ее локоны, она утирала капли пота с его лица и плеч и тихо мурчала.

— А что ты насчет второго ребенка говорил? — вдруг спросила Накки. Илья сообразил, что прокололся, забыв, что она понимает русский, но ответил спокойно и без жеманства:

— Накки, это был просто поток сознания, в котором не надо искать никакого глубинного смысла. Ты же понимаешь, что мужчины в таком состоянии думают не головой, и колдуны тут, увы, не исключение.

— Ну а другим женщинам ты это говорил, когда был в таком же состоянии?

— Нет, и что с того? Может, именно от тебя я и захотел бы, но прекрасно отдаю себе отчет, что этого никогда не будет, а за фантомами я не гоняюсь. Вот чего бы мне по-настоящему хотелось, это сделать для тебя что-нибудь.

— Ты уже сделал, вон какую красивую вещь подарил, — улыбнулась водяница и показала браслет, все еще обвивавший ее руку.

— Ну, этого мало, при том, сколько ты для меня старалась, — ласково промолвил Илья, поднялся и налил в стаканы сладкий ягодный настой.

— У меня есть одно желание, но ты не сможешь его исполнить, так что не бери в голову, — ответила Накки бесстрастно, но Илья учуял в ее голосе что-то странное.

Они выпили, поели янтарного винограда, угощая друг друга из рук, и еще немного поболтали. Потом водяница посмотрела в окно и заметила, что дождь затих.

— С тобой хорошо, Илкка, — вдруг сказала Накки. — Прости, что я иногда не сдерживаюсь.

— Да перестань, все нормально, — ответил Илья, слегка растерявшись. — Мне тоже хорошо с тобой, но я не хочу оставлять сына одного до утра. И так-то неловко представить, какой пример я ему подаю.

— Не надо ничего объяснять, иди к своему детенышу. Твою одежду уже принесли сюда.

Илья собрался, посмотрел на нее напоследок и снова увидел в глазах Накки странную грусть, которую прежде не замечал за нечистью. Она улыбнулась и поцеловала его в щеку.

— Хюваа юёта[3], — шепнула водяница, — иди.

— Киитос[4], — отозвался Илья. Ему было жаль уходить, он знал, как она любит спать с ним рядом, — даже без секса, просто согревая друг друга, особенно когда он уставал или был слегка нездоров. Но он чувствовал, что должен вернуться к Яну, даже не из соображений безопасности, а по каким-то глубинным, интуитивным позывам.

Пройдя через двор, он достиг гостевого корпуса и в прихожей услышал какой-то шорох, а затем уловил дуновение сонной травы, лесной земляники и чуть-чуть свежей крови. Ему стало тревожно, и осмотревшись, он увидел, что со второго этажа спустился высокий парень с волнистыми каштановыми волосами и ярко-синими глазами. Илья его помнил еще с прежних визитов в гостиницу, он точно был из домовых, а по имени, кажется, Хейкки. Только что он тут делал среди ночи?

Само по себе пребывание духов в корпусе постояльцев было нормальным: в их обязанности входило наблюдать за аурой в любое время. Но Илью что-то насторожило, и запах, и поведение парня, — Хейкки заметил колдуна и застыл на месте, однако взгляд не отвел, словно выжидал чего-то. Лицо у домового было красное, глаза странно блестели.

Не желая тревожить гостей в поздний час, Илья только тихо произнес:

— Живо. Иди. Спать.

— Да, Велхо, — отозвался Хейкки, чуть склонив голову, и бесшумно проскользнул к двери. Илья решил отложить выяснение до утра и быстро поднялся в их с Яном номер. Мальчик спал, сложив руки под щеку, так же крепко и тихо, как в тот день, когда его привезли из роддома, и в ту ночь, когда его мать не вернулась домой. При этом воспоминании Илью больно обожгло изнутри, и чтобы успокоиться, он прилег рядом с ним на широком диване, осторожно погладил растрепанные золотистые вихорки. «Наверное, эта боль останется даже когда он будет выше меня, — подумал Илья. — Но я никогда не пущу ее наружу, не позволю, чтобы он меня жалел. Отец есть отец, и никто не может это менять».

Наутро Илья чувствовал себя неважно и с усилиями оторвался от подушки: болела голова, ныли мышцы и тело еле подчинялось столь же заторможенному, как с похмелья, рассудку. Но когда они с Яном распробовали завтрак, оставленный на столике, ему сразу стало лучше. Илья с теплотой подумал, что кто-то хорошо знал их вкусы — здесь были ломтики запеченной речной рыбы, хрустящий хлеб, плошечки с маслом и вареньем, кувшин яблочного сока и все еще горячий кофейник.

Поев, Илья заметил, что на окне остался перламутровый налет испарины, переливающийся на тихом осеннем солнце. Он невольно улыбнулся и, улучив момент, украдкой нарисовал на влажном стекле сердечко.

Тем не менее прогулку пока решили отложить, и мальчик, не слишком расстроившись, засел в своем уголке за какую-то новую мобильную игру. Илья тоже позволил себе расслабиться и полулежа смотрел сериал на планшете, прихлебывая холодную минералку. Когда он уже успел приободриться и увлечься, в дверь неожиданно постучали, и Илья без особого энтузиазма прошлепал к ней босиком. Но к его изумлению, на пороге стоял старый Антти и благодушно улыбался.

— Доброго тебе дня, Элиас! Я вчера не стал больше тебя беспокоить, ты и так был занят, — тут старик весело прищурился, — но теперь настало время нам серьезно поговорить. Не откажешься заглянуть ко мне в гости?

— Здравствуйте, Антти! Спасибо вам за доверие, — растерянно отозвался Илья. — Что же вы за мной не послали кого-нибудь?

— Да за кого ты меня принимаешь? Уж пока ноги меня держат, я сам приду к тому, кто мне нужен. Но смею надеяться, что и я смогу тебе помочь.

Тут из своей комнатки выглянул Ян, который всегда любил послушать взрослые разговоры, и Антти приветливо сказал:

— Здравствуй, Ян! Как тебе у нас в гостях?

— Здравствуйте! Здесь классно, только ночью здорово штормило, но я этого уже не боюсь.

— Вот и правильно, тебе не пристало бояться природы, — загадочно промолвил старик. — Что же, Ян, отпустишь отца ненадолго со мной побеседовать?

— А мне с вами можно?

— Нет, Ян, подожди меня здесь, — мягко, но решительно сказал Илья. — У нас важное дело, и потом я тебе непременно все объясню, а сейчас ты будешь меня отвлекать.

— Ну па-ап…

— Пожалуйста, не надо сейчас «папкать», у меня и так вчера был тяжелый день и я не хочу лишний раз трепать нервы, — вздохнул Илья. — Ты ведь у меня большой, а значит, можешь отнестись с уважением к моей просьбе. Это только маленькие хныкают и не слушают никаких возражений.

Мальчик многозначительно фыркнул, будто раздумывал, так ли уж привлекательно быть большим, и сказал:

— Только ты не забудь, что обещал все рассказать. Ладно?

Илья погладил сына по макушке и тот улыбнулся от радости, что отец больше не сердится. Быстро переодевшись, молодой финн пошел за Антти во двор, где старик показал ему хозяйственные постройки. Летом здесь был также палисадник, но сейчас он погрузился в осеннюю дрему и о былой красоте ничего не напоминало.

— В окрестностях города еще есть такие места, ребята из них часто приходят в гости к моим, — сказал Антти. — Но проводников мало, на всех не хватает, да и не каждый способен делать то, что делаю я. Содержать и кормить себя нечисть запросто сможет, а вот удерживать эту тонкую грань, чтобы не опошлить один мир и не разрушить другой… Сколько тебе лет, Элиас?

— Тридцать четыре, — ответил Илья, поняв, что старику известна эта информация и он лишь предлагает поразмыслить.

— О, это лучшее время для мужчины: в голове уже не пусто и тело пока не подводит. А мне ровно на полсотни больше — что, с виду и не скажешь? Это потому, что от многих тягот я сам себя освободил. Сейчас уж и не знаю, стоило ли, но поздно коней на переправе менять. Вот дойдем до моего убежища, и я тебе все по порядку расскажу.

Вначале Антти открыл небольшую дверь, за которой скрывался высокий стеллаж со склянками и пузырьками с какой-то темной жидкостью, коваными металлическими ящичками, кипами бумаг и тетрадей в узорных обложках.

— Знахарством я решил заниматься лет двадцать назад, когда основал гостиницу и стал отходить от шаманской практики, — пояснил Антти. — Духи научили меня соединять природные вещества в нужных пропорциях для исцеления от психосоматических недугов. Эти снадобья могут избавить от многолетних болей в спине, расстройств желудка, мигреней, которые вызваны не органическими патологиями, а душевной болью. Я их продаю, но часто лечу и бесплатно: тебе они в свое время тоже помогли.

— О да, спасибо, — неловко отозвался Илья, однако старик лишь дружески потрепал его по плечу.

Кабинет Антти был небольшим, но очень красивым, здесь хранилось много предметов старинного финского быта, и не стилизованных сувениров, а настоящих осколков памяти, — пожелтевшие ажурные салфетки, деревянный ковш в виде ладьи, статуэтки из костей и клыков морского зверя. Увесистый книжный шкаф также был украшен цветочными узорами вручную по старым традициям.

Антти предложил Илье сесть в кресло. Тут из-за письменного стола выглянула хитрая кошачья мордочка, а затем она показалась во всей красе, мягко переставляя лапки, — величественная, с длинной шелковистой шерстью черепахового окраса и пушистым хвостом. Золотисто-зеленые глаза изучающе смотрели на гостя, маленький розовый язык облизывал клыки. Кошка приблизилась к Илье и потерлась о его ноги, по-видимому выражая свое доверие.

— Это Луми, хозяйка моего дома, — сообщил Антти. — Она всегда отваживает от нас опасных и неприятных постояльцев. Но ты ей понравился, Элиас, как я и ожидал.

— Действительно настоящая хозяйка, — сказал Илья и осторожно погладил любимицу Антти промеж ушей. Луми прикрыла глаза и приветливо замурлыкала, а когда старик сел напротив Ильи, уверенно забралась к хозяину на колени.

Тем временем вошел пожилой домовой Халти. Он принес кофе в глиняных чашках и пиалу с густыми кремовыми сливками, поставил поднос на стол и поклонился обоим колдунам.

— Долгих тебе лет, Велхо, — промолвил он, улыбнувшись Илье. — А тебя, старый змей, мне все еще как-то странно звать по имени, ты уж не обессудь.

— Понятно! — благодушно рассмеялся Антти. — Когда мы первый раз встретились, Элиас, я с виду годился Халти в сыновья, а теперь разве что в соседи по лавочке, кости на солнце греть. И это нам еще повезло — почти сравнялись…

— Да, время никого не щадит, — кивнул Халти. — Но парня ты славного нашел, толкового, это я уже вижу. А то всяких довелось повстречать — и хлыщей, которым лишь бы девок завораживать, и обманщиков, которые на людей напускали ложную хворь, а потом якобы исцеляли, и даже таких, кто обещал умерших родных с того света вернуть.

— Ну, Халти, я в начале своего пути тоже был далеко не агнцем, — заметил Антти и стал подливать сливки в кофе.

— И то верно, не поспоришь! — отозвался домовой. — Но без своей хватки ты бы и не сделал этот постоялый двор. Уж и не знаю, как ты на покое жить будешь — замаешься поди от скуки! Ладно, оставлю вас, у нечисти тут свои скромные дела.

— Спасибо, друг, — от души сказал Антти. Когда Халти вышел, он подал Илье чашку и произнес:

— Вот это вкус моего детства и юности, Элиас, — я рос на молочной ферме, мой отец и дед разводили коров и мне вроде была уготована такая же судьба. Нас в семье было трое, но дар от матери-ведьмы почему-то достался мне, а не сестрам. К тому времени, как я это за собой заметил, мать оставила нас, подалась в бега, — не хотела, чтобы дети из-за нее росли изгоями. Поначалу мне нравилось на ферме: я понимал язык природы, любил животных, но потом мои особенности стали слишком заметны. Детали мы уж пропустим, но в конце концов родной дом пришлось покинуть, а отец на прощание сказал, что сына у него больше нет. Деньги у меня имелись, и первое время в большом городе я откровенно прожигал жизнь, покорял красоток и наживался на азартных играх, благо с моим даром это было несложно. Но потом меня раскусили, и хоть на дворе уже не средневековье царило и костров не жгли, получил я крепко. Меня просто били, одного целой ордой дюжих мужиков в крепких башмаках — до сих пор помню их на своих ребрах. Я мог бы навести такой морок, что они бы замертво свалились от болевого шока, не успев сообразить, что там у них внутри порвалось, но не стал. Не из страха перед законом и моралью, через которые я давно переступил, и не из жалости — людей я всегда любил меньше, чем животных. Скорее всего мне показалось, что если я сейчас это сделаю, то темный мир совсем меня засосет, а вконец терять человеческий облик не хотелось. Я не люблю отдавать ничего, что считаю своим. Поэтому я просто лежал, ждал, пока они сами выбьются из сил, и просил хозяев междумирья дать мне терпения. Наконец те все-таки ушли, решив, что я уже не встану, но один вернулся. Наклонился надо мной и тихо спросил: «Что, парень, ты вправду колдовать умеешь или все это брехня?»

Антти немного помолчал, отпил кофе и промолвил:

— Он оказался из непростых людей, тех, кого сейчас называют аферистами, но довольно большого полета. Предложил на себя работать, и так пронеслось несколько безумных лет — там бывало всякое, чем я сейчас не горжусь, но и посыпать голову пеплом никогда не собирался. По крайней мере крови на моих руках не было. Но знаешь, Элиас, безумие, даже самое острое и пряное, со временем приедается, и рано или поздно хочется притормозить. Так что я порвал с прошлым, хотя это стоило усилий, и решил обзавестись семьей. Женился на девушке из инкери, ее родня переселилась в Суоми еще в сороковые, и первое время мы жили неплохо — занимались торговлей, подумывали о детях, и прошлое даже стало казаться мне какой-то жуткой грезой. А после того, как жена перенесла несколько тяжелых выкидышей, у нас как-то все стало разрушаться. Она опустила руки, отстранилась, да и я почувствовал, что устал надеяться и утешать. В это время моя натура напомнила снова о себе, и брак окончательно рухнул. Вскоре после развода она написала мне, что уезжает сюда, на родину предков: мол, все эти годы так и не чувствовала себя дома. Ты, наверное, слышал о таком от своих родственников?

— Конечно, хотя лично меня это и не затронуло, — ответил Илья. — Впрочем, я никогда не любил называть себя инкери, считал, что я просто финн, но дом у меня здесь и другого не надо.

— А я после череды событий тоже оказался здесь, вдали от собственного дома, — об этом уж потом расскажу, — но бывшую жену больше никогда не видел. И даже не хотел искать другую, хоть и понимал, что останусь без преемника. С другой стороны, мои дети почему-то не захотели приходить в этот мир, и наверное, не зря. Не каждый вынесет такой груз, как у нас, Элиас, тут-то ты меня поймешь…

Илья кивнул, и старик продолжал:

— И понемногу я пророс здесь, понял, чем могу и хочу заниматься. Эти духи, которых ты здесь встречаешь, родились еще на переломе тех веков, когда на вашей земле стояли избы, финны просыпались с криком петуха, сбивали масло, ловили рыбу и катали горожан на праздниках. А их деды и прадеды и вовсе еще застали разборки между вожанами и новгородцами. Нам с тобой и не вообразить, сколько хранит память нечисти! Только люди забыли об Иной стороне, живут одним моментом и им нет никакого дела до равновесия в природе и времени. Какой домашний очаг, если жилье и семью сейчас принято менять как перчатки? Какие леса, когда их постоянно вырубают под уродливые многоэтажки? Какие воды, если их превратили в место для слива промышленной грязи? Средний мир практически стерся, так что его духам оставалось лишь кануть в Туонелу или погостить в этом мире. Так они вместе с проводниками и решили, хоть он и не стал для них истинным домом.

— Но ведь неизбежно вырастет новое поколение духов, которое никогда не знало питерских финнов, — заметил Илья. — Значит, они уже будут другими?

— Нет, у них же одна энергетика, в которой всегда будет жить и народная память, и кровь. Смена внешней оболочки тут ничего не значит. Мы помогаем им держаться и не выдавать себя, а они платят уважением, преданностью и трудолюбием. Но все-таки природа у них дикая, так и остались своевольными ребятами, — тут Антти усмехнулся, — и когда хотят, то бродят невидимками и играют в свои игры.

— Вот я и хотел в том числе спросить об этом, — осторожно сказал Илья и поведал про то, что вчера увидел в гостевом корпусе, не называя только имени домового. Старый колдун покачал головой и промолвил:

— Что же, Элиас, ты знаешь, что основной пищей для духов является вера людей и их энергия, но веры больше не осталось, а есть-то нужно. Проще всего это делать, когда человек беспамятен и наиболее уязвим, а плотский жар — самая питательная еда. Конечно, они получают это и когда кормят людей, но сокровенные и постыдные эмоции вкуснее, чем банальное насыщение. В конце концов от гостей-то много не убудет, они трогают только чувственную материю, а не тело. Зато осуществятся потаенные фантазии людей о нежной развратнице в бане или необузданном лесном дикаре, и они не станут искать приключений и ломать свой семейный уклад. Что же в этом плохого?

— Ну, не факт, что не станут, и отсутствие согласия — пожалуй, единственное, чего я не приемлю в сексе, — откровенно ответил Илья.

— Возможно, но увы, этим ребятам порой проще разрешить что-то, чем объяснить, почему этого не надо делать. Просто учти это на будущее, — многозначительно произнес Антти. — А еще помни, что хоть им и больше ста лет, они — не молодо выглядящие старики, менталитет у них такой же, как у наших двадцатилетних парней и девчонок. А в чем-то они даже наивнее, так как всю эту сотню варились в своем соку: домовые в избах, лесовики в лесах. Так что не робей и спуску им не давай.

— О, это я вам обещаю, — улыбнулся Илья.

— Вот и давай поговорим о будущем, а то я уже тебя заболтал. Я хочу, чтобы вы с Яном были моими преемниками и учениками, а помимо этого, от души предлагаю свою дружбу. Мне было бы больно сознавать, что дело, которому отдано столько сил, пойдет прахом после моей смерти, да и ты вряд ли захочешь свернуть с выбранного пути. Ведь так?

— Да, сворачивать я не люблю, даже если это дорого обходится.

— Об этом и речь, Элиас: ты очень сильный колдун, ты сам не представляешь, какие страшные нагрузки выдержал без помощи, без необходимых навыков. Другой бы точно сдался или с ума сошел. И силы твои не в знаниях, а в чем-то глубинном, что даже я не могу нащупать. Но все-таки ты человек, и твой запас прочности не безграничен, так что позволь помочь и тебе, и Яну. Ему, невинному ребенку, и так многое довелось пережить.

— Ну что я могу сказать? Для меня это огромная честь, — растерянно промолвил Илья. — Помощь мне действительно нужна: я боюсь, что сильно навредил одному неплохому человеку…

Старик понимающе улыбнулся, и Илья постепенно рассказал ему все, что произошло после неожиданной встречи в ресторане, хотя многое тот уже знал со слов Накки. Выслушав, Антти с отеческой теплотой потрепал его по плечу.

— Успокойся, Элиас, возможно, с твоим другом все и обойдется. Заклятие, о котором ты говоришь, наиболее опасно, когда его пускают в ход из корысти, а просящие готовы рискнуть здоровьем близкого из-за собственных прихотей. В такой семье воздух уже отравлен, а иммунитет слаб, поэтому и заклятие действует как сильнейший токсин, который потом приходится долго вымывать из человека. А тебе же никто не платил, ты хотел ребенка спасти от другого заклятья. Теперь все зависит от твоего друга и его семьи: если они справятся, поведут себя по-человечески, то он выкарабкается. Впрочем, на самом деле люди всегда творцы своего ада, а виноватыми почему-то назначают нас.

— Вы серьезно? Ну надо же! — просиял Илья. — А ведьму-то я от него смогу отвадить?

— Да, теперь она не сможет его очаровывать, но за ней стоит кто-то из нижнего мира, и он на этом не успокоится, а еще больше разозлится. Тем более что мальчика обязательно нужно найти, а он не позволит нам так просто это сделать.

— Выходит, вы беретесь за это дело?

— А почему нет? Кое-что я еще могу. Вот сейчас познакомлю тебя с людьми, которым тоже нужна наша помощь. Вместе мы лучше справимся, к тому же у нас есть твоя прекрасная Накки! Она ведь не простой дух, а лидер у наших водяных, давным-давно руководит и на охоте, и в спасении людей от природных бедствий и нежити.

— Пожалуй, я не удивлен.

— А вот чем ты ее так очаровал? Они, конечно, большие искусницы и охотницы до плотской любви с колдунами, но чтобы так сильно привязаться к одному — такого я еще на своем веку не видел. Нет-нет, с твоей я не был близок, та молодежь, которая здесь служит, для меня все равно что родные дети. Но с другими когда-то любил проводить время, и это тоже не способствовало новому браку…

Антти вздохнул с печальной мечтательностью, и Илья снова улыбнулся, вспомнив об оставленном завтраке.

— Честно говоря, мне и самому непонятно, — признался он. — Но по крайней мере я ей верю. А о каких людях вы говорили?

— Сейчас узнаешь, — сказал Антти, поднялся и поманил его за собой. Они вернулись в гостевой корпус и старик постучал в одну из комнат. Внутри послышались осторожные шаги, и когда дверь открылась, Илья увидел невысокую худенькую девушку с большими светлыми глазами и русыми волосами, завязанными в хвост. На ней была широкая рубашка, джинсы и теплые носки.

— Здравствуйте, Антти, — робко сказала она, затем посмотрела на его молодого спутника. — А вы Илья? Добрый день, меня зовут Вероника, можно просто Вера…

— Добрый день, — тепло сказал Илья.

— Как Александр себя чувствует? Он сейчас спит? — спросил Антти.

— Да, я смогла его завтраком покормить, а потом он снова задремал, все-таки еще слабый. Но понемногу идет на поправку, — ответила Вероника, смущенно улыбаясь.

— Не сомневайся, здесь с ним все будет хорошо. Позволишь нам на него взглянуть?

— О да, конечно, — отозвалась девушка, пропуская их в комнату. Улыбка вдруг сползла с ее лица и на нем отразилось глухое отчаяние.

— Ну перестань, девочка, самое страшное позади, — промолвил Антти и ласково потрепал ее по голове.

Вероника закрыла дверь и Илья осмотрелся. На кровати у окна лежал парень лет двадцати, еще более бледный, чем его подруга, с черными тенями под глазами и потрескавшимися губами. От него исходил тяжелый металлический дух, по которому Илья сообразил, что он потерял много крови и еще не вполне восстановился.

— Это тот же паразит, что присосался к Миле? — шепотом спросил он у Антти по-фински.

— Да, но у Александра более тяжелый случай, чем у девочки. Твоя водяница узнала об этом и решила меня с тобой познакомить. Сейчас он хотя бы ест и во сне набирается сил, а недавно около него постоянно приходилось дежурить, вычищать заразу и подкреплять целебными курениями. Это была не просто нагрузка на организм, а, можно сказать, инъекция отравы, которая успела разойтись по телу и могла бы ускорить распад организма — ну знаешь, как делают пауки, растворяя пойманных насекомых до состояния сытной похлебки. Иногда подобные истязания приводят к быстрой смерти, но чаще человек мучается несколько месяцев, а причина гибели схожа с симптомами многих заболеваний. Эти «паразиты» умны и хорошо разбираются в человеческой физиологии и слабых местах.

— Но парень выживет?

— Теперь да, им с Верой повезло, что духи нашли их вовремя. Они вдвоем прятались за городом, в щитовом домике, когда уже настали холода, и Вере даже некого было позвать на помощь. К счастью, лесовики пришли на этот запах.

— Прятались? — изумился Илья. — Да кому эти цыплята могли перейти дорогу?

— Я думаю, лучше, если они расскажут тебе сами. Одно могу добавить, Элиас: истинный кошмар в их жизни начался отнюдь не благодаря демоническим силам, — хмуро промолвил старый колдун.

Тут юноша открыл мутные глаза и даже приподнялся на локте. Через силу он улыбнулся и сказал:

— Это вы Илья? Нам вчера сказали, что вы придете.

— Можно на «ты», я не особенно старше вас. Антти мы тут все во внуки годимся, — тепло сказал Илья. — Очень приятно, что меня, оказывается, ждали.

— Да уж, интересно! Тогда ты меня тоже Сашей зови, — отозвался юноша, заметно приободрившись. — А это правда, что вы с Антти эти… ну типа экстрасенсы?

— Мы — ведьмаки, — с достоинством уточнил Илья. — А уж если хочется обращаться к научным терминам, то скорее шаманы.

— Серьезно? — протянул Александр, всматриваясь в молодого финна.

— А ты чего ожидал? Убора из перьев, звериной шкуры и бубна? Нет, я как все, хожу на работу, пользуюсь интернетом и езжу на машине, да еще у меня ребенок есть, который учится в обычной школе. Но вдобавок я вижу то, что не могут видеть другие, — понимаю знаки природы, исцеляю души, даю покой. И кое-кто мне в этом помогает.

— Добрые силы? — спросила Вероника.

— Я бы поостерегся говорить так однозначно, Вера, — сказал Илья. — Ладно, ребята, об этом я еще успею рассказать, а пока ваш черед. Нам с Антти надо знать, как вам помочь.

— Правильно, — произнес Антти и направился к двери. — Побудь пока с ними, Элиас, а я попрошу, чтобы нам горячего чаю принесли, так разговор бодрее пойдет.

Саша выбрался из-под одеяла и Илья увидел зловещие следы кровоизлияний на его плечах. Темные волосы парня были неумело острижены неровными лесенками: по-видимому, этим занималась сама Вера. При этом все выдавало в нем семейного, даже чересчур домашнего юношу, привыкшего к книгам и спокойному досугу. Еще когда Саша посмотрел на Илью, тот сообразил, что парень близорук, а теперь заметил и очки в стильной тонкой оправе, лежащие на тумбочке. Понемногу собравшись с силами, молодые люди начали рассказывать, то и дело дополняя друг друга.

В историю Саши и Веры действительно оказалось сложно поверить даже видавшему виды Илье. Антти с высоты прожитых лет не удивлялся: ему это казалось скорее горестным подтверждением всего, что он думал о людской природе.

Путь Саши Силаева семья расписала на годы вперед: его отец был проректором одного из негосударственных вузов культуры и искусств, мать — главным редактором журнала, и сына они видели исключительно в гуманитарной сфере, где легко могли забронировать ему пусть и не слишком хлебное, но стабильное место. Саша рос робким и послушным ребенком, для которого старшие оставались непререкаемым авторитетом вплоть до студенческих лет. Из-за слабого здоровья он до школы воспитывался под опекой бабушек, и его лучшими друзьями были книги, особенно классика детской познавательной литературы — Сладков, Бианки, Чарушин, Даррелл, Сетон-Томпсон. Любимые авторы так ярко передавали свободолюбие, кровожадность и страх гибели в животном мире, что эти истории казались Саше затейливее любого детектива и боевика.

Родители не особенно одобряли увлечение сына, но мирились с ним, в то время как Саша все чаще думал о том, как бы самому увидеть далекие края и их невероятных обитателей. Родные места, где из диких животных ему попадались только белки и ежи, казались пресными и скучными.

Однажды мальчик даже обмолвился о мечте стать ученым-натуралистом и путешествовать по миру, но взрослые пропустили это мимо ушей, а когда он вернулся к этому разговору после окончания школы — подняли на смех, пусть вроде и в беззлобной форме. Отец уже подготовил для него место на кафедре, и вскоре Саша стал студентом, однако не испытал от этого никакой радости. Он с трудом находил общий язык с сокурсниками, а о том, чтобы подступиться к девчонкам, и вовсе не думал.

На этот счет родители также не волновались: Саше была заочно «сосватана» дочь друга отца, какого-то большого начальника из городского комитета по науке, и этот союз, по их мнению, обеспечивал приток будущих грантов для вуза, содействие в развитии и научной деятельности, а также семейный покой. Такой вариант казался старшим Силаевым идеальным: обеспеченная невестка не позарится на их квартиру и не заставит Сашу рвать жилы на работе ради семейного благосостояния.

Но случилось то, чего родители никак не могли предвидеть, — Саша познакомился с Вероникой Алехиной. В разгар лета он ехал в электричке в Токсово, чтобы повидать своих любимых зубров: по выходным парень взялся подрабатывать в заповеднике. Там он невольно разговорился с сидящей по соседству девушкой в ярко-оранжевом сарафане, с длинными волосами, прикрывающими нежную шею. Конечно, Саша и прежде замечал женскую красоту, но еще ни разу она не будила в нем такого сладостного волнения, заслоняющего все прочие мысли.

По дороге Вероника успела рассказать Саше, что живет вдвоем с бабушкой, взявшей ее под опеку после того, как родители погибли в аварии, учится на швею и уже немного подрабатывает частными заказами. И как-то само собой вышло, что в заповедник они приехали вместе и провели там почти весь день — Саша убирал вольеры, Вероника кормила зверей морковью, яблоками и зеленью. Поначалу она вздрагивала от касания их огромных шершавых языков, но вскоре зубры очаровали ее своей доверчивостью, удивительно сочетавшейся с природной мощью. Вечером они поужинали в простеньком кафе, с клеенками и неудобными металлическими стульями, однако Саше этот вечер показался самым романтичным приключением в его жизни.

Потом ребята вместе добрались на электричке до города, а там Саша проводил Веронику до ее станции метро и, не удержавшись, купил ей букет белых хризантем. Девушка разрумянилась от волнения и поцеловала его на прощание в щеку.

В ту ночь Саша долго не мог уснуть, а ворчание родителей не долетало до рассудка. Так они с Вероникой стали встречаться, и поначалу родители не приставали к парню с вопросами и нотациями. То, что радость по этому поводу была преждевременной, он понял лишь пару месяцев спустя, когда уже стал близок с девушкой.

Он оказался у Вероники первым так же, как и она у него, обоим было неловко, немного страшно, а в то же время — уютно и хорошо. Никто не ожидал той феерии наслаждений, которую обещают в романах и кино, и молодые люди с удовольствием нежились в объятиях друг друга, болтали, веселились и дурачились. Если родители уходили из дома в выходные, Саша приглашал Веронику к себе, а иногда они ездили на дачу ее бабушки. Однако вечно замалчивать эту тему дома он не мог и в конце концов намекнул родителям на важные перемены в его жизни.

К его удивлению, они отреагировали невозмутимо и снисходительно, как на детский лепет, заявив, что молодому парню полезно нагуляться и выпустить пар перед свадьбой. Его передернуло как от прикосновения чего-то холодного и липкого, и он понял, что пока живет в их доме и за их счет, его мнение не будет иметь никакого веса. Но на крутые меры Саша пока не решался, надеясь, что при встрече с Верой отец и мать поймут, что ошибались на ее счет.

Как же Саша потом жалел, что настоял на этой встрече… Он не стал скрывать от подруги скепсис родителей, и Вера словно нутром почувствовала, что ее ждет. Так и вышло: отец вообще не покидал своего кабинета, а мать окинула Веру взглядом сверху донизу и с лучезарной улыбкой предложила войти. Однако стоило Саше ненадолго оставить их вдвоем, как хлопнула входная дверь, и он сразу понял, что случилось непоправимое.

Мать попыталась сказать что-то ему вслед, но парень не стал слушать и успел догнать Веру на улице. Она шла уставившись в асфальт и ожесточенно смахивала со щек слезы. Кое-как Саше удалось ее успокоить и она объяснила, что мать сказала ей про его грядущую помолвку — «вот это серьезно, а тренировочных девочек у него может быть сколько угодно».

— И ты поверила в эту чушь? — возмутился Саша, про себя недоумевая, как же он мог так плохо знать собственных родителей. Старшие Силаевы, впрочем, с виду сохраняли полное спокойствие, но всерьез вознамерились разрушить его отношения с Верой. Прежде они не слишком торопились окольцевать сына, но теперь, почуяв, что запахло жареным, решили не дожидаться окончания учебы.

Поняв, что договориться с ними не удастся, Саша решился уйти из дома и забрать документы из опостылевшего вуза. На место в общежитии он не мог рассчитывать, и с помощью Вериной бабушки, оказавшейся очень доброй женщиной, молодые люди смогли снять комнату в коммуналке. У Саши словно открылось второе дыхание: он понял, что его проблемы со здоровьем были весьма преувеличены, и устроился курьером в службу доставки продуктов, а на следующий год рассчитывал сдать экзамены на вожделенный биологический факультет.

Родители поначалу его не трогали, но через пару месяцев все-таки позвонили и велели возвращаться домой. Впрочем, к этому моменту парень уже ничего не ждал и решил, что по-тихому женится на Веронике.

И вот с той поры начались настоящие странности. Однажды Саша вернулся домой и еще в прихожей услышал встревоженный голос Веры, а войдя в их комнату, увидел рядом с ней высокого черноволосого мужчину в кожаной куртке и джинсах. Вера успела познакомить жениха с приятелями по колледжу и старыми друзьями, но этот был явно не из их круга, да и на вид, как позже отметил Саша, ему было никак не меньше тридцати.

Мужчина вдруг со всей силы схватил Веру за плечи, так что она даже вскрикнула от боли и неожиданности. Но тот не обратил на это внимания, резко притянул ее к себе и попытался поцеловать в губы. Тонкие руки девушки, разумеется, не могли разжать его мощных объятий и Вера только старалась уклониться. Когда Саша ворвался в комнату, девушка отчаянно позвала на помощь.

Далее по словам самого юноши он уже не вполне ведал что творил — видел лишь испуганное лицо Веры, и в голове словно полыхнул огненный шар. Саша почти никогда не дрался, за исключением пары эпизодов из детства, но тут без раздумий ударил незнакомца кулаком в лицо и, к собственному изумлению, не промахнулся. У того даже брызнула кровь из разбитой губы, и он будто обезумел — глаза цвета горького шоколада загорелись совершенно жутким огнем, а в белках выступили алые прожилки.

«Блин, да он же больной! Психопат!» — сообразил парень. Саше стало по-настоящему страшно, и он хотел крикнуть Вере, чтобы она выбегала из комнаты и срочно звонила в полицию.

Тут он ненадолго прервал свой рассказ, словно все еще не переварил свалившийся на их головы кошмар. Илья деликатно молчал, и наконец Саша промолвил:

— Только я не успел. Понимаешь, этот мужик… он просто исчез! Не убежал, нет, а реально как сквозь пол провалился, где стоял! Был — и нет, и понимай как хочешь. Я, конечно, сначала подумал, что все, чердак у меня поехал после наших нервотрепок, посмотрел на Веру, а у нее лицо такое же ошалелое… И она сказала, что видела то же самое.

Девушка кивнула и добавила:

— Конечно, после того, что случилось потом, мы уже во все готовы поверить, но тогда не знали, что и думать. Даже подозревали, что нам кто-то подсунул психотропную дурь, вот и начались галлюцинации.

— Нет, Вера, не волнуйся, вы вполне в своем уме, — заверил Илья. — Но с этого места давай-ка поподробнее. Ты раньше видела этого мужчину?

— Честно говоря, да, — ответила девушка, почему-то смутившись. — Где-то за неделю до этого я шла из колледжа домой и несла прозрачную папку с эскизами, для этнических орнаментов на тканях. По пути была какая-то полуподвальная лавочка, а он поблизости стоял и курил. Вдруг окликнул меня, я подошла, и он сказал, что заинтересовался моими работами. Стал расспрашивать, чем я занимаюсь, я ответила — он же тогда казался вполне адекватным, да и милым, что уж скрывать…

— Милым?! Это как понимать? — отозвался Саша шутливо-возмущенным тоном, заметно успокоившись от разговора с Ильей.

— Ну, он похвалил мои эскизы и сказал, что у него мелкий магазин восточного текстиля в этом полуподвале. Пригласил зайти — очень красивая лавочка оказалась, не ткани, а прямо живописные полотна, только без людей и животных. Но это у них каноны такие, он объяснил, и вообще много интересного рассказал. Я и подумала: ну ищет мужик себе клиентов таким нехитрым образом, что здесь аморального? Даже купила пару образцов, а он мне в подарок дал баночку краски для батика, какую я давно хотела.

— Ты эту баночку сохранила? — спросил Илья.

— Наверное, она осталась в нашей комнате, — растерялась девушка, — если никто там не рылся. Потом я несколько раз еще приходила, мы болтали про орнаменты и вообще про Восток, он меня чаем угощал, но все было пристойно. Однако я стала замечать, что у меня от его голоса странные ощущения: вроде и приятно, даже тепло внутри, но как-то не по себе. И еще я почему-то плохо запоминала то, что он рассказывал, то есть он говорит, а я словно по реке плыву и млею, и все мимо меня плывет… Я даже его имя сейчас не могу назвать, помню только что какое-то ближневосточное — Рашид, Халид, Фарид… Вертится в уме, но все не поймать.

— Ясно, — задумчиво промолвил Илья. — В вашу квартиру он естественным путем попал или тоже какие-то чудеса?

— Нет, я сама его впустила… Он умудрился меня заболтать и мы пошли гулять по городу, он меня проводил до дома, а я зачем-то предложила зайти.

Тут Вера опустила глаза, и Илья с сожалением подумал, что девушка до сих пор винит именно себя, словно любимый чуть не погиб из-за ее наивности и доброты, а не из-за коварства злобного духа. И если бы соблазнитель не выдал себя, возможно, ей и не удалось бы оправдаться перед Сашей. Ведь сколько женщин оказываются виноватыми даже когда противятся, плачут и зовут на помощь, а насильникам все сходит с рук…

Тяжело сглотнув, Вера торопливо сказала:

— В общем, я не помню, как он стал флиртовать, очнулась только когда уже с поцелуями полез. Тут я начала отбиваться, но какое там! Все равно что каменную стену пытаться отодвинуть. А когда-то я еще говорила, что изнасиловать могут только двое или трое, а если был один, значит, жертва не очень-то и сопротивлялась! Язык бы сейчас себе прикусить за такую дурь и самомнение…

— Вера, — тепло сказал Илья и коснулся ее плеча, — успокойся, никто тебя ни в чем не винит. Да, любой мужчина гораздо сильнее женщины, а именно этот — вообще не человек, а нечисть, демон, питающийся человеческой энергией, в том числе через соблазн и сексуальное насилие. Ничего удивительного, что ты ему доверилась: у него сверхъестественный магнетизм, который вызывает у женщин безумное влечение и высасывает из них силы. А вот то, что ты все-таки очнулась и дала ему отпор — это редкость, практически чудо. Видимо, ты очень любишь своего жениха.

Антти, который уже успел вернуться, одобрительно кивнул.

— Да, — почти шепотом отозвалась Вера. — Я только не понимаю, зачем я понадобилась этому демону? Полно же других женщин вокруг…

— Об этом мы позже поговорим, пока расскажите, что с вами произошло дальше.

Ребята, только приободрившись, снова помрачнели. С этого момента, по их словам, беды стали наваливаться снежным комом — сначала у бабушки Веры случился сильный гипертонический криз и она попала в больницу. После выписки Вере пришлось постоянно к ней ездить, и Саша старался ее встречать по вечерам, но иногда не успевал из-за работы.

И однажды бабушке снова пришлось вызывать неотложку, из-за чего девушка засиделась у нее допоздна. А когда она вернулась домой и не застала Сашу, ее вдруг стали одолевать кошмарные видения. Она в подробностях описала их Илье и добавила:

— Все происходило прямо как в каком-то винтажном хорроре про полтергейстов! Я над ними всегда смеялась, мне казалось, что актеры с натугой изображают дикий ужас перед трясущимися люстрами и распахивающимися форточками, — мол, ну вы же верите, что нам о-очень страшно? А как столкнулась с этим, сразу поняла — страшно, да еще как! Тем более никто тебе тут не скажет «Снято, перерыв!» и горячий кофе не принесет.

— Да, Вера, на свете очень много необъяснимых вещей, перед которыми пасует и логика, и психика, — ответил Илья. — А вы ребята молодые, впечатлительные, поэтому морок и ударил по вам довольно легко. Это действует и на иммунитет, и Сашина болезнь стала развиваться полным ходом.

Саша заметил, что совсем не был уверен в надежности пристанища на даче, к тому же лишенного удобств, но спорить с невестой не стал — слишком она была взвинчена. Из остального он помнил только страшный ночной ураган и необъяснимую усталость, словно ему пришлось весь день таскать камни. В себя он пришел только в гостинице и вначале не поверил рассказу Веры о лесных парнях, появляющихся из воздуха, но после знакомства с хозяином понял, что это уже не было видением. Впрочем, Саша и сейчас смотрел на обоих колдунов с растерянностью, словно надеясь, что вскоре жизнь снова станет понятной и предсказуемой.

Илья, разумеется, подозревал, что несчастья молодой пары как-то связаны с родителями Саши, но не знал, готов ли тот к такой информации. Антти тоже молчал и только по-отечески гладил Веру по голове.

— Это же надо, — вдруг горестно усмехнулся Саша. — Еще пару месяцев назад мне бы кто-то сказал эту дичь про ведьм и духов, питающихся людьми, я бы только посмеялся! А теперь все это нам по башке шибануло. И главное, за что? За то, что мы полюбили друг друга, пожениться хотели, своей семьей жить?

— Так бывает, Саша, — вздохнул Илья. — Ты сейчас себе голову не забивай, не трать силы: твоя задача выздороветь. С родителями потом будете разбираться, а наша задача — защитить вас от этих духов. И главное, Веру береги, тебе с ней очень повезло.

— А ей со мной, видимо, не очень, — грустно заметил парень.

— Что ты болтаешь? — улыбнулась Вера и погладила его по голове.

— Ладно, ребята, вам отдохнуть надо, а мы с Элиасом теперь сами побеседуем, — промолвил Антти, поднялся со стула и сделал Илье приглашающий жест. Молодой финн ободряюще улыбнулся им и направился за хозяином дома.

Вернувшись с Ильей в кабинет, Антти спросил:

— Ну что скажешь, Элиас? И кто здесь, по-твоему, настоящие чудовища? Как назвать людей, которые готовы сами своих детей сожрать, лишь бы на волю не выпустить?

— Да я и слов не нахожу! Но все-таки какое отношение они имеют к нечисти?

— Я, конечно, лишь полагаю, но… Ты же знаешь, все покупается и продается, и не только в наши дни, которые всегда принято ругать, а испокон веков. Так почему не монетизировать и магические силы? Инкубов еще в древности вызывали с целью разбить пару, а сейчас они этим зарабатывают. Нет, родители Саши скорее всего не знали, что это демон-инкуб, знало об этом только специальное агентство. А то в свою очередь давало им гарантии. И стоит это недешево, я тебе точно скажу.

— А зачем вообще духам деньги?

— Да ему они как таковые не особо нужны, ему нужно другое. Я же тебе говорил, что духи выживают как умеют, но не все хотят жить общиной и считаться с проводниками, есть и одиночки. А тот, про кого говорят ребята, вообще особый сорт.

— А именно?

— На Востоке, откуда он родом, таких называют ифритами — духами, связанными с миром мертвых. У него куда более сильное притяжение, чем у среднего мира, и им вдвойне тяжело блуждать среди людей, они вечно голодные и злые. Самые сильные инкубы получаются именно из таких. У нас тоже есть духи Туонелы[1], но они никогда не принимают людского обличья и общаются только с проводниками, через особые ритуалы. А ифриты, как изгнанники, разрываются между мирами и тянутся к пустынным, брошенным, проклятым местам, вымирающим городам и селам, регионам с тяжелым климатом и трагической историей. И сколько энергии им нужно, чтобы держаться, — страшно вообразить…

— Так вы уже все про него выяснили? — невольно перебил Илья.

— Да ну тебя, Элиас! Староват я уже, чтобы за демонами гоняться.

— То-то у вас полный дом демонов в распоряжении! И думаю, он всяко постарше вас, а уж тем более меня.

— Так-то оно так, — улыбнулся Антти. — Но я тебе и по почерку многое могу рассказать. Где похозяйничал этот паразит, как ты выразился? Парк рядом с захоронениями, лавочка по соседству с наркопритоном, дачный домик в поселке, где погибли родители Веры. Даже комната в коммуналке отметилась — прежняя жиличка прямо там умерла, отравившись крысиным ядом. Без этого демону было бы куда труднее нагнать морок. Значит, и логово у него должно располагаться в каком-нибудь мертвом месте, где мало народу и есть следы потерь и бедствий.

— Понятно, — задумчиво сказал Илья. — Вот только что случилось с ребенком? По идее он как раз для такого демона не должен представлять особого интереса.

— Думаю, что ребенка также украли по чьей-то просьбе. Ты эту семью знаешь, вот и поразмысли, нет ли у них недоброжелателей, готовых на такое пойти.

— Боже сохрани! — вздохнул Илья. — Хотя мне ли толковать о боге, конечно…

— Я в бога не верю, Элиас, но если уж он есть, значит, допускает и существование ведьм, хоть его поборники и считают иначе. Иначе что же мы все бродим по миру, как они ни стараются нас извести?

Тут старик достал из ящика стола трубку, закурил и после паузы произнес:

— Знаешь, больше всего меня тревожит, что ифрит пустился в такой дикий разнос. Лишение энергии, медленное истязание — это в их духе, но не планомерное убийство! А он добивался именно того, чтобы ребята погибли, им просто повезло. Вот только потом нам всем может и не повезти…

— Что вы имеете в виду?

— Такие демоны способны на очень мощный выплеск мертвой ауры, который воздействует не только на отдельно взятого человека, но и на местность. Еще в старину появление ифритов среди людей считалось предтечей большой беды — эпидемии, засухи, лесных пожаров, наводнения. Я говорю тебе об этом, Элиас, потому что ты парень рассудительный и не станешь раньше времени паниковать. Пока надо найти ребенка и избавить людей от проклятия, а там посмотрим.

— Я вас понял, — заверил Илья. — Спасибо за доверие и откровенность, Антти, надеюсь оправдать ожидания. Кстати, парни у вас молодцы, так оперативно сработали!

— Это их служба, их жизнь, — тепло сказал Антти. — Они постоянно леса обходят, многих уже так спасли. Но и сердить их не стоит: за пьянки-гулянки в лесу и прочие паскудства напугают до поросячьего визга. Такой уж у них нрав! Твоя Накки и вовсе сказала Вере, будто их кормят мясом прежних гостей! Девочка аж расплакалась с перепугу.

— Что? Ну я ей!.. — вспылил Илья, на что старик только снисходительно улыбнулся. Попрощавшись с хозяином, молодой колдун тут же отправился в комнату, куда его привели прошлой ночью. Накки сидела перед зеркалом и втирала в шею и плечи какое-то месиво жемчужного цвета. Обернувшись, она безмятежно улыбнулась.

— Здравствуй, Велхо! Пришел за завтрак поблагодарить?

— Я тебе устрою сейчас завтрак, — сердито сказал Илья. — Я тебя саму в чайник засуну, вскипячу и растворимый кофе буду пить! Зачем ты бедную девчонку пугаешь? Она и так еле уцелела!

— Уж и пошутить нельзя? Пора бы тебе привыкнуть, — невозмутимо отозвалась водяница. — Она хоть разревелась и выпустила всю эту тяжесть, а когда ее притащили, была как окаменевшая. Ты меня совсем-то за чудовище не держи.

Гнев быстро развеялся и Илья присел рядом с ней на стул. Накки отложила склянку с мазью, стала расчесывать волосы, свисающие через спинку кресла почти до пола, и он невольно залюбовался их блеском.

— За завтрак, конечно, спасибо, — произнес он. — Но ты порой славная, а в другой раз — колючая, я и не пойму, какая ты на самом деле. Я вдруг подумал, что почти ничего о тебе не знаю, хотя ты за мной много лет подсматривала.

— А что ты хочешь знать? Родилась я в Ингрии, год лучше не буду называть, хотя по нашему счету я еще молода. Отец и мать, само собой, были водяными, пути с ними давно разошлись, и если они и живы, я об этом ничего не знаю. Что еще? Сколько колдунов у меня было до тебя? Сколько я повидала пьяных и безмозглых купальщиков, самоубийц и кровавых разборок, выброшенных улик и потерянных сокровищ? Да, мы не только в отражении луны купаемся и песни поем, и не надо тебе всего этого. Вот поверь. А мне все, что до тебя было, давно не важно.

Сказав это, Накки отвернулась от зеркала, положила руку на его колено, затем улыбнулась и добавила:

— И на самом деле я — всякая, Велхо. Как и вода, которая кормит, утоляет жажду, промывает раны, а в другое время разбивает в труху дома и корабли. Вот и скажи, она добрая или злая?

— Верно, — усмехнулся Илья. — Но не могу же я все тебе с рук спускать! Какой тогда из меня проводник? Антти ведь обещал меня учить, и Яна тоже!

— Я этого давно ожидала. Но ты точно уверен, что сыну передались твои способности?

— По-моему, да, — растерялся Илья. — А ты сама разве не заметила? Чутье у него определенно есть!

— Чутье — да, а вот готов ли он к такой судьбе? Вдруг он и вовсе пожелает идти другой дорогой?

— А может, я тебя наконец с ним познакомлю? Вот ты заодно и подскажешь, — вдруг промолвил Илья с надеждой.

— Думаю, время еще не пришло, — ответила Накки и ободряюще потрепала его по плечу. — Север не любит поспешности, Велхо, имей это в виду. И береги сына.

Илья не стал настаивать и, поцеловав ее на прощание, пошел на прогулку с Яном. Тот увлеченно рассматривал разбитый валун, алтарь, на котором еще искрились розовым светом угольки, колючие кустарники с иссушенными бутонами, напоминающие костлявые руки в волдырях. На берегу они снова встретили старого Антти, гуляющего вместе с Луми, и Ян с удовольствием поиграл с кошкой — она охотно давала мальчику лапу и щекотала его подбородок своим роскошным хвостом.

Старик тем временем сказал Илье:

— Я думаю, что поиски демона надо начать с того, о чем рассказала Вера, — лавка, ткани и прочие дела. Они ведь не обретаются в городе просто так, всегда стараются прибиться к какому-то кругу и занятию. Долгосрочных связей обычно не заводят, но этакий перевалочный пункт им необходим. Да и вниманием молодых ведьм они наверняка не обделены.

— Да, у меня сразу были подозрения, что та девица имеет отношение к демону. Я чую один и тот же запах у Милы и у ребят, и он действительно какой-то мертвый, затхлый. Да что там, даже Ян почувствовал, хотя вообще никого из них не видел.

— Вот об этом я и говорил, Элиас, — вздохнул Антти. — Их аура распыляется и становится опасной, в какой-то момент они сами перестанут ее контролировать. А у вашего города самая подходящая атмосфера для таких флюидов.

— Но не зря же и финские духи его любят, — с улыбкой заметил Илья. Антти тоже философски усмехнулся и они посмотрели на горизонт, где нависало уже наливающееся черно-синей акварелью осеннее небо. Дом на его фоне мерцал таинственным внутренним светом, будто океан с россыпью светящегося планктона, и казался таким же безмятежным. Илья подумал, что здесь враждебные силы их не достанут, но и отсиживаться вечно тоже нельзя — надо разбираться с делами и возвращаться к нормальной жизни. Ведь декабрь был уже почти у порога, и предстоял первый Новый Год после пережитых ударов и прикосновения к темному миру.

«И первое Рождество, которое я встречу в качестве колдуна, сношающегося с демоницей, — мысленно усмехнулся Илья. — Интересно, есть ли у меня теперь право на все, что было раньше? На свечи в серебряных подставках, подаренных тетей Лиисой, на мамин праздничный пирог, на запах еловых веток, на тихие вечера в общине за глегом и старинными напевами? Ведь назад уже не повернуть. Даже тогда было еще не поздно — это ведь была вынужденная мера, а теперь слишком много я по доброй воле вложил. Кто бы думал, что калечить бывает легче, чем защищать…»

В это же время Гелена шла под ледяным дождем, не глядя по сторонам и со всей силы наступая в лужи, будто хотела излить все скопившееся внутри с водой и городской грязью. На глаза ей попалась неприметная дверь в полуподвал, и по флюидам ведьма сообразила, что это одно из заведений, любимых местными ночными охотниками и охотницами.

Толкнув дверь, девушка очутилась в полутемном баре, где звенела, шипела и потрескивала какая-то дикая музыка. Небольшие окошки с улицы виделись обычными мутными стеклами, а изнутри оказались вылитыми из текстурного алого стекла и источали странный свет. В таких местах даже ведьмы не могли чувствовать себя в безопасности — тут был другой градус агрессии и крепких напитков, но сейчас Гелене стало почти все равно. Она долго терпела, чтобы Латиф не ругался и не переживал, однако теперь дошла до точки кипения. Девушка рассчитывала прийти в себя испытанным способом, но в этот раз даже доза мартини не помогла расслабиться и переварить то, что случилось сегодня. Этот нелепый Цыплаков, которого год назад Гелена с ходу записала бы в «бросовый товар», умудрился в самом деле разбить ей сердце, только в ином смысле.

Началось с того, что он вдруг перестал приходить в кафе на обед и после работы. Первые два-три раза Гелена удивлялась, потом ей стало тревожно и для начала она решила просто позвонить ему. Но Олег долго не брал трубку, а когда наконец ответил, его голос звучал слишком вяло и равнодушно для мужчины, очарованного ведьмой. Он сказал, что приболел и пару дней не ходил на работу, однако Гелена прекрасно видела его машину через окно и это вранье совсем выбило ее из колеи.

Тогда девушка уволилась из кафе, чтобы проследить за Олегом, и даже воспользовалась машиной мужа. Она заметила, что мужчина и вправду неважно выглядел, но исправно ходил на работу, забирал дочь из какой-то секции, а окна в его квартире уже не были темными. Ей до зарезу не хотелось сообщать Латифу о провале, и она решила поговорить с Олегом и снова пустить в ход чары. Но девушка никак не могла найти подходящие слова.

«Итак, нужно показать, что я жить без него не могу, что со мной он будет счастлив, а старая жена только высосет из него все соки. Так ведь? Что говорят девушки, когда хотят удержать сорокалетнего мужичка с жидкой шевелюрой, растущим животом, женой и двумя прицепами? Черт, да откуда мне знать, что в голове у извращенки, которой интересен подобный экземпляр?! Это только мужики с больной фантазией могут в такое поверить. Он же и верил до поры до времени! Только теперь-то что стряслось?»

Однако молодую ведьму тревожило что-то еще, скрытое, но колкое и расползающееся, будто лоза с шипами. И вдруг она поняла, что не хочет ничего выяснять и вообще видеться с этим мужчиной, тем более вновь привязывать его к себе. Ей даже стало легче от того, что он пропал с радаров, — не надо смотреть в эти глаза побитой собаки, слышать в трубке дрожащий вкрадчивый голос, сталкиваться с ненавидящим взглядом его дочки. Почти все как в первый раз: несчастный мужик, стандартное семейство, парк, пропавший ребенок…

Неужели все это надо делать только ради мужа, который даже не хочет объяснять что к чему? И платить за его прихоти растущим отвращением к самой себе…

Гелена собралась с духом, подъехала к месту работы Олега и, спрятав обручальное кольцо в карман, встала неподалеку от главного входа. Вдруг на нее накатил мандраж, она тяжело сглотнула и уже хотела сбежать, но тут всплыли в памяти насмешливые слова Латифа: «Ты ленива, Гели… Я могу и задуматься о твоей ликвидности…»

Как раз в этот момент появился Цыплаков, к счастью, один, без коллег, и сразу ее заметил. Его лицо было безучастным, хмурым, и аура казалась какой-то чужой, безвкусной словно картон. Но он все же подошел к девушке и промолвил:

— Добрый вечер, Ангелина… Надеюсь, вы не в обиде за тот случай?

— Здравствуйте, Олег, — ответила Гелена, сдержанно улыбнувшись. — Все в порядке, я просто встревожена, что вы так резко пропали. Может быть, я сама вас чем-то обидела?

— Нет, ни в коем случае, — торопливо заговорил мужчина. — Это я сейчас чувствую себя обгадившимся щенком. Наплевал на семью, хорошо еще что друг нас выручил, но стыд-то какой! И вам, получается, зря голову задурил. Вы красивая, обаятельная девушка, и вам надо встречаться с ровесниками, а не с женатыми работягами.

— Да что вы говорите? Кто вам эти глупости внушил, кому что надо? Радоваться жизни только в двадцать, а если старше — так все, на солнышке греться и зеленый чай с ромашкой пить? Это же не ваши слова, это кто-то тянет вас вниз, как в ведре с крабами, — с досадой сказала Гелена.

— Нет, Ангелина, поверьте, я сам все решил. Не стану строить из себя святошу и осуждать мужиков, которые изменяют женам: наверное, у них есть на это свои причины. Я понял, что у меня таких причин нет.

— Нет причин изменять вообще или именно со мной?

— Ну зачем вам это? Вы же видите, я не хочу вас обижать, но и врать мне за последнее время надоело. Да, мне показалось, что я в вас влюблен, но мало ли что покажется на фоне такого стресса? И разве вы хотите быть любовницей? Послушайте доброго совета: держитесь от женатых гулящих мужиков подальше! У меня есть такие приятели, и я знаю, как они между собой говорят про свои… ну, вы девушка, не буду при вас выражаться. И честно, я рад, что не стал брать с них пример.

— Вот уж радости я на вас точно не вижу, — возразила Гелена. — Вы сейчас говорите словно какой-то зомби или автомат, да и глядеть на вас больно! Недавно вы были совсем другим — грустным, одиноким, но живым! Это меня в вас и привлекло.

— Да, я неважно себя чувствую в последнее время, — неохотно сказал Олег, отводя глаза. — Но я возьму себя в руки и буду жить дальше. Пожалуйста, простите, что я так по-свински пропал без объяснений, вы этого не заслуживаете. Но сейчас вот сказал вам и будто сбросил камень с души. Будьте счастливы и не сердитесь, хорошо?

— И как же вы планируете жить дальше?

— Во-первых, продолжить поиски сына, а уж потом и здоровьем займусь.

— Да о каких поисках речь? — воскликнула девушка. — Вы сами-то в это верите? Это в слезливых ток-шоу для домохозяек потеряшки объявляются через десять лет и радостно кидаются в объятия, но мы-то в реальном мире живем!

— Что вы имеете в виду?

— Вы хотите, чтобы я вам объяснила? Ну ладно: если взрослый человек долго не дает о себе знать, то возможно, что он просто не хочет, чтобы его нашли. Но если маленький ребенок не нашелся в первые сутки после пропажи, то он почти наверняка мертв! Вы же мужчина, должны дружить с логикой, так давайте подумаем! Если ваш сын жив, то где он все это время спал, в холодную позднюю осень? Что он ел? Что делал, если простужался или болел живот? Дети в пять лет не способны выживать без помощи взрослых, а кроме родителей им никто помогать не станет.

Гелена понимала, что перешла черту, но навалившаяся усталость рвалась наружу как черный дым из раскалившейся печи, и она с каким-то злобным удовлетворением выплевывала ее из себя, швыряя Олегу в лицо эти непростительные слова. Уже почти выкрикивала, совсем не боясь выдать себя — если расплачиваться, то хоть бы побыстрее. Она наконец-то была с ним абсолютно честна и, наверное, даже не расстроилась бы, вздумай он убить ее за эти слова. Но Олег только глазел на нее и его лицо все больше серело, губы подрагивали, а на лбу выступала испарина.

— Уходите! — наконец произнес он тихо и жестко. — И больше здесь не появляйтесь.

Он быстро развернулся и пошел к своей машине, ни разу не посмотрев в ее сторону. Гелена стояла как вкопанная, пока автомобиль не скрылся из виду, потом машинально надела кольцо и пошла не разбирая дороги. Как назло, стал накрапывать дождь, который быстро превратился в настоящий ливень.

«Нашел главную злодейку, значит?» — мысленно усмехнулась она. Ее вдруг захлестнула ярость на погоду, на этого трусливого и лицемерного мужика, на его несуразную семью, на Латифа с его заданиями и тайнами, на собственную мать, которая будто и не заметила ее исчезновения, на бывшего жениха, который отпустил ее без раздумий, и больше всего на себя. Что же, значит и расхлебывать придется за всех…

Однако алкоголь не согрел, а только распалил, поэтому ведьма решила не повторять заказ и осмотрелась. С другой стороны стойки сидела девушка с распущенными золотистыми волосами, в черном платье, отделанном стразами. Белизну шеи оттеняло узкое кожаное колье с эмалевыми вставками. Гелена быстро узнала ее — эта блондинка по прозвищу Джиневра завоевала популярность в интернете, специализируясь на роликах АСМР. Поклонники как мухи на мед слетались на ее миниатюры с гаданием при свечах, «черным венчанием», явлением Пиковой Дамы, омовением рук и лица в «крови девственниц», плетением ожерелий из ногтевых пластин и зубов. И наперебой восхищались точностью стилизации и качеством муляжей.

Наивные… Главное ее искусство состояло в приватных сеансах, на которых она обещала расслабить, снять болевой синдром и вплеснуть гормонов радости. Вот только некоторые вместе с болевым синдромом и усталостью теряли и жизнь, причем финал зависел от каприза ведьмы-эстетки.

Да, раньше Гелена бы философски заметила вслед за мужем, что каждый выживает как умеет, — ведь и она спокойно ходила по ресторанам, нежилась в ванне и предавалась любовным утехам, не вспоминая о своих жертвах. Но только пока была трезва… Стоило же ей выпить хоть немного, как все возвращалось и настойчиво маячило перед глазами, звенело в ушах, кололо в затылок. И даже сейчас, после одной рюмки, Гелена посмотрела в лицо золотоволосой девицы словно в зеркало, узрела ту же холодную и смертоносную красоту, которую обожал Латиф. Рядом с той сидел совсем молодой парнишка и преданно смотрел ей в рот, тиская потеплевший стакан колы, а из кармана его джинсов сиротливо торчал уголок мятой тысячной купюры, на которую бедняга надеялся выгулять даму. А Джиневра аккуратно поглаживала его запястье.

Гелена поднялась и подошла к парочке в тот момент, когда блогерша уже предлагала поклоннику продолжить приятный вечер у нее и тот залился трогательным румянцем.

— Не советую, — громко произнесла девушка, так что оба оглянулись и парень растерянно захлопал глазами, а Джиневра напряглась.

— Что вы сказали? — наконец проговорил юнец.

— Что в такие заведения следует ходить с осторожностью, — усмехнулась Гелена. — Здесь и напитки, и девки весьма опасны для здоровья, так что и презервативы не помогут!

— Слушай, шла бы ты отсюда, — вполголоса промолвила Джиневра, выразительно постучав мощными накладными ногтями по стойке. — К тебе никто не лезет, вот и ты не лезь!

— Ага, уже иду, — безмятежно отозвалась Гелена и раньше, чем та опомнилась, коснулась руки ее спутника, в которой тот держал стакан.

— Ты что, больная? — прошипела девица. Парень машинально поднес стакан к лицу, сморщился и поставил на стойку, чуть не расплескав.

— Блин, это что, кошачья ссанина? — крикнул он. — Да ну вас всех нафиг с такими шуточками! Тоже нашли дурачка… Держи, угощаю!

Он бросил на стойку свою потрепанную купюру и быстро ушел. Другие посетители не обратили на это особого внимания, но покинутая ведьма посмотрела на Гелену с яростью. Та же невозмутимо усмехнулась парню вслед:

— А я о чем говорила?

— Сука, ты что творишь? — прошипела Джиневра и замахнулась, явно намереваясь вцепиться ногтями Гелене в лицо. Но та успела пригнуться и рука поцарапала лишь воздух над ее головой.

— Что же ты такая неловкая? Видно, последний коктейль был лишним, — расхохоталась Гелена. Ей стало весело, но остатки разума подсказывали, что пора сворачиваться, иначе не миновать большой беды. Да и запал понемногу выветрился вместе с хмелем, поэтому она предпочла сбежать под гневные крики девицы и снисходительный смешок бармена.

На улице дождь уже лил как из ведра, но Гелена больше не хотела нигде пережидать и ринулась вперед, да и холодная вода быстро ее отрезвила. Однако вскоре шум и плеск позади встревожили ее. Кто-то свистнул ей вслед и громко произнес:

— Эй, красавица, ты куда? Расстроилась, что клиент соскочил, которого вы с подружкой не поделили? Так не унывай, вот они мы, в твоем распоряжении!

Гелена оглянулась и увидела троих сально ухмыляющихся молодчиков чуть старше себя. Сразу поняла, что они обычные парни, не колдуны и не духи, и сценку в баре растолковали как будничные разборки между местными пикапершами. В прошлой жизни она видела похожих ребят, а еще в старших классах школы ее близкая подруга перенесла изнасилование. Поэтому Гелена знала, что оно приводит не к оргазму, а к выдранным волосам, выбитым зубам и изувеченной промежности, а главное — что любое мнение девушки заботит их не больше, чем мнение бургера, хочет ли он быть сожранным ими.

Поэтому она сказала только ради того, чтобы повеселиться:

— Рада бы, но я замужем, мальчики, — и даже подняла руку в доказательство, что ожидаемо вызвало хохот.

— Дак мы же тебе не предлагаем разводиться и любовь-морковь крутить! Просто приятно проведем время в компании! — усмехнулся тот, что стоял впереди и демонстративно наматывал на запястье толстую металлическую цепь.

— Большой и теплой! — поддакнул другой, сопроводив это специфическим жестом.

— Ох, ребята, боюсь, что мужу это не понравится, — театрально вздохнула Гелена и покачала головой.

— А ты ему ничего не говори, раз жалеешь его самолюбие, — заявил лидер, решивший, что девица приняла правила игры.

— Кто же тебе сказал, что я жалею его, глупыш? — прищурилась ведьма и сделала шаг вперед. — Я за вас боюсь, мальчики! Идите-ка обратно в домик, и всем будет лучше.

— Чего? Я не понял, ты зубы мне заговорить пытаешься, шалава? — разозлился парень. — Смотри, мы же пока по-хорошему предлагаем, так что не больно ломайся! Не, ну так можно, немного — я вот завожусь, когда телки визжат, но в меру.

— Вот так? — усмехнулась Гелена и издала пронзительный визг, от которого хулиганы вздрогнули и зажали уши.

— Ты что за хрень творишь? — крикнул лидер и подскочил к ней почти вплотную.

Тут Гелена уже откровенно расхохоталась:

— Так ты же сам хотел! Или тебе по-другому надо? Умолять, слезу пустить или пытаться тебя кулачками застучать?

— Что, все-таки по-плохому захотела? Любишь, когда грубо дерут, как сучку из помойной канавы?

— Люблю, — кивнула Гелена, изящно заправив мокрую прядь волос. — Люблю, когда это делают классные сильные мужики, а не такое дерьмо, как ты, которому добровольно даст только бомжиха и только если ты ей бухла купишь. Впрочем, тебе уже и это не светит.

Парень хотел выкрикнуть что-то еще, но слова застряли в горле. Он наклонился, не сводя с Гелены вытаращенных от ужаса глаз, в то время как его рука нашарила на тротуаре пустую пивную бутылку, разбила ее об урну и поднесла зазубренное горлышко прямо к его обнаженной шее.

— Серега, ты чего? — прохрипел один из дружков.

— Блин, ты что делаешь, психичка?! — взвизгнул другой и кинулся к девушке, которая смотрела на них немигающим взглядом. А через секунду обоим показалось, что горло у них распухло от какой-то густой зловонной жидкости, которую непременно надо откачать, чтобы снова дышать свободно.

Они заметались в поисках острого предмета, в то время как Серега уже упал навзничь, но не успели — оба свалились с ним рядом как подкошенные, в лужу, разлившуюся до размеров небольшого озера. Гелена охнула и уставилась на Латифа, который бесшумно ступал по воде, брезгливо отпихивая безвольные тела.

Впрочем, парни были живы, и даже Серега еще дергался: стекло, по-видимому, не задело сосуды, скользнув только по коже. Подойдя ближе, Гелена увидела, что они наблюдают за ней и невесть откуда взявшимся мужчиной, но не могут шевельнуться, даже моргнуть или разжать челюсти. И только глаза бестолково метались в орбитах, выражая всю глубину ужаса и страдания, которым подвергался их рассудок.

— Что ты с ними сделаешь? — робко спросила Гелена. Но демон никак не отреагировал. Он склонился над распростертыми телами, поочередно схватил каждого за волосы и вплотную заглянул в глаза, в которых еще теплилось сознание. Над каждым Латиф задержался лишь на пару секунд, и вскоре все трое лежали с мутным неподвижным взором, серыми щеками и хаотично дергающимися конечностями. Между их губ пенилась кровавая слюна, у Сереги по горлу продолжала течь алая струйка, которую тут же смывал ливень.

— Быстро, — тихо и резко произнес Латиф и протянул ей руку. Они молча шли до перекрестка, затем свернули за угол и остановились у первой попавшейся подворотни. Тут он, по-видимому, решил укрыться от дождя и дать ей передышку.

— Ты пришел, — выдохнула Гелена и вдруг вцепилась в куртку мужа, закопалась лицом и всхлипнула.

— А что мне было делать? — усмехнулся Латиф и пригладил ее растрепавшиеся мокрые волосы. — Пришел, хотя говорил, что мне не с руки появляться в городе. И чтобы ты не напивалась, не шлялась по опасным местам и не связывалась со всякой швалью, я тоже не раз говорил! Но что-то ты не особенно прислушиваешься к моим словам, сладкая. Как бы не пришлось посадить тебя под замок.

Он вынул зажигалку, ожесточенно чиркнул колесиком и только с четвертой попытки смог закурить. Гелена отдышалась и нерешительно спросила:

— Ты сожрал их души?

— Ну, если хочешь, называй это так, хотя насчет душ ты им явно польстила. Не деликатес, конечно, но на сухой паек потянет. А что же мне остается, если дома ужина не допросишься?

Латиф шутливо развел руками, и Гелена, поняв, что после насыщения он перестал сердиться, потерлась щекой о его плечо.

— Прости меня, пожалуйста, — робко сказала она. — Я обещаю больше так не делать, только не запирай меня! Ну как я буду все время одна в глуши? В городе я хоть немного оживаю.

— Вижу! — хмуро отозвался Латиф. — Я же за тебя боюсь, дурная ты голова! Если бы я не вмешался, ты бы сама их прикончила?

— Наверное, да. Очень уж меня зло взяло…

— Вот это меня и тревожит, Гели. Импульсивность хороша в сексе, а в магических делах только вредит. В конце концов я из тебя надеялся сделать обольстительницу, а не киллера. Надо как-то поработать с твоими нервами, пока ты не натворила бед.

Гелена подумала, что оттягивать тяжелый разговор больше не получится, и промолвила:

— Это все из-за Олега, он меня сегодня окончательно отшил.

— То есть? — нахмурился Латиф. Выслушав ее, он задавил сигарету в луже, схватился руками за голову и прошипел какое-то арабское ругательство.

— Ну и что мне с тобой делать? — добавил он. — Черт, ну зачем ты про ребенка-то стала говорить, хабиюн[1]?! Теперь он тебя точно к себе не подпустит!

— Да он и так уже с крючка сорвался, Латиф, — вздохнула Гелена. — Слушай, ну не зацепила я его! Что, не может такого быть? Я же не суккуб все-таки!

На секунду демон задумался, затем произнес:

— В принципе может, но не в этом случае, мужик слишком хилый. Я догадываюсь, в чем дело: кто-то его от тебя отторгает, причем по-серьезному, профессионально. Видно, твой Олег и с другими ведьмами якшается.

— Ты шутишь? Откуда там ведьмы! — нервно усмехнулась девушка. — Видела я и его дочь, и женушку, хоть и мельком: обычная серая масса, какая в «Пятерочке» толпами ходит, а из колдовства знает только иголки под дверью да уринотерапию. А с другими бабами он вроде особо и не общался.

Латиф пристально посмотрел на жену и промолвил:

— Ладно, сказанное обратно не засунешь, но Олега твоего нельзя отпускать. Я тебя очень прошу: вспомни все, что он тебе сказал, с первого до последнего слова.

Гелена напрягла память, хотя ей, сказать по правде, все речи Цыплакова виделись довольно бессмысленными. Однако у Латифа оказалось другое мнение.

— Стой, как ты сказала? Друг выручил? — неожиданно переспросил он.

— Ну да, как-то там с семьей помог, насколько я поняла. Я же на дочку Олега плеснула черной аурой, вот они, видно, кому-то и пожаловались…

— Что? Ну час от часу с тобой не легче! — застонал Латиф. — Тебя в детстве еще не учили, что если не знаешь, то лучше не браться? Мало мне других проблем!

— Я не знаю, мало или много, ты же мне о них не рассказываешь, — поддела Гелена.

— Так, хватит препираться, Гели! Надо все выяснить про этого друга, а главное, насчет его жены, матери, сестры, любовницы. Нутром чую: если у самого Цыплакова знакомых ведьм нет, значит, их надо искать именно в этом кругу. Подсуетились из бабской солидарности, чтоб им провалиться…

Латиф отряхнул с куртки дождевые капли и сказал:

— Все, хватит нам тут прохлаждаться, сейчас вызову такси — и домой. Завтра отдохни, возьми денег и купи себе что-нибудь, а потом будем все это разгребать.

— Разгребать? — машинально повторила Гелена. — Слушай, Латиф, да зачем нам этот геморрой? Давай просто плюнем и забудем! Что, мало вокруг мужиков и баб посговорчивее? И вообще лучше уехать куда-нибудь на солнце и в тепло, — сейчас все равно в Питере самый поганый сезон начнется, а там мы и нервы успокоим.

Ифрит резко повернулся и промолвил:

— Давай условимся, Гели: когда я говорю «нельзя» — вопрос больше не обсуждается. И если ты не перестанешь своевольничать, мне все-таки придется принять более строгие меры, хотя я этого совсем не хочу.

Гелена вздохнула и, чуть помедлив, поплелась вслед за мужем искать машину.

— Так и сказал, «бабская солидарность»? — усмехнулся Илья, когда Накки рассказала ему, как подкараулила Гелену и услышала откровения инфернальных супругов. — Ну понятно: человек — по умолчанию мужчина, ведьма — по умолчанию женщина. Впрочем, стоило ожидать, что про заслон догадаются, но что они намерены делать с Олегом? Что на его языке значит «не отпускать»?

— Думаю, то же, что и с этими юнцами, — пожала плечами Накки. — Бес не желает оставлять твоего приятеля в живых, не в его правилах отпускать недобитков. Видимо, раньше он не знал таких поражений и сейчас не может с ними свыкнуться. К тому же, он стареет и от тяжести прожитых веков начал терять голову — с нами это, увы, тоже бывает.

— Спасибо тебе огромное, — тепло сказал Илья. — Я всегда знал, что ты умница! Правда, жутко представить, что и наш обычный питерский дождь способен наблюдать и подслушивать разговоры.

— Я же говорила, что мы это дело любим, — невозмутимо отозвалась водяница. — А прикинуться лужицей, облаком пара, а то и лесным зверем, — не достижение, а природный дар. К тому же, про ребенка мы из их разговоров вряд ли что-то выясним. Девица явно ничего не знает, а бес сам боится невзначай что-то ей сболтнуть, так что будет держать рот на замке.

— А что было после разговора?

— О, я проводила их до самого логова, и тут наш старик тоже все верно просчитал. Они живут в полупустом селении недалеко от Лаукаанйоки[1], в заброшенном доме, который когда-то принадлежал купцу-промышленнику. Он слыл любителем разнузданных кутежей, которые со временем становились все более жестокими. Однажды накормил гостей пельменями с толченым стеклом, а вскоре сам умер от страшного хмельного отравления, в агонии и бреду. За годы дом выстоял, хоть и поблек, и местные власти хотели привести его в порядок, но так и не собрались.

— И как же они там устроились?

— Ну, ему вообще немного нужно, а для нее он достал генератор, воду и дрова привозит на машине. Так что она стряпает на допотопной электроплитке, греется у радиатора, спит под двумя одеялами — на дворе-то не май-месяц.

— Н-да, шикарная жизнь у жен демонов, — усмехнулся Илья. — Теперь я совсем не удивляюсь, что она стала пить.

— Смотря какой демон, — заметила Накки. — Но забавно, как они оба заботятся о внешнем блеске — она покупает дорогие продукты, модные наряды и туфли, в спальне хранится старинная шкатулка с Востока, а внутри самые редкие драгоценности, даже танзанит и черный опал. У нее и кольцо с таким камнем, но она, похоже, и не подозревает, что носит на пальце целое состояние.

— Выходит, там настоящая пещера с сокровищами?

— Это еще не все: незадолго до смерти тот купец успел заказать у одного живописца свой портрет, который каким-то образом уцелел и не попал никому в руки, после всех революций и войн. Он хранится на втором этаже, и знаешь, бывший хозяин чем-то похож на этого беса…

Илья задумчиво смотрел в темную воду с борта маленького катера, на котором они с Накки и одним парнем из водяных вышли на рыбную ловлю в озере. Девушка подставила лицо лунному свету, и ее длинные волосы, выбившись из-под капюшона, сияли словно клейкие серебристые паутинки.

Сейчас водоем казался крепко уснувшим и мелкие волны будто вибрировали в такт его размеренному дыханию. Однако с позволения Вэден-Эмя и незримых духов ночи помощники Антти добывали немного его богатств, которые затем отправлялись на стол к гостям, политые лимонным соком или сваренные в густых сливках. Пока водяной вытягивал сеть, в которой бились серебристые окуни и плотички, Илья тихо проговаривал благодарственные руны.

Затем они убрали улов в мешок с влажной травой, отложив несколько рыбешек — Накки уговорила Илью отведать их прямо с огня. Костер развели вокруг большого гладкого камня, и когда он раскалился, Накки выпотрошила рыб, сдобрила их специями, смазала маслом и положила на гранитную жаровню.

Илья открыл термос с чаем, пахнущим луговыми цветами, и с удовольствием отпил. Жареная рыба показалась ему райским угощением, да и водяные поели не без удовольствия. Трапеза отвлекла от тяжелых мыслей, и Илья от души смеялся над грубоватыми шутками водяного, который прежде казался ему довольно угрюмым парнем.

— Накки, — вдруг задумчиво промолвил Илья, — вот Антти мне сказал, что духи часто спасают людей, как спасли этих ребят. А я всегда думал, что вы защищаете свою территорию, а не нас! Кроме домовых разве что, но и у тех по сути территория просто отождествляется с ее хозяевами. Или это делается только по слову колдуна?

— Слово, конечно, для нас почти закон, — весьма двусмысленно ответила Накки, — но иногда мы делаем это и сами. Хотя в целом ты прав: нас заботит равновесие в природе, и когда люди знают свое место в ней — пожалуйста, не сочти это за обиду, — мы их не трогаем. А тех, кому угрожает гибель от черного морока, вроде этой молодой пары, спасаем всегда. Да и не в наших интересах давать ему расползаться.

— Но иногда вы и сами наводите чары, — заметил Илья.

— Они не погибельные, Велхо, только усмиряющие, — вмешался водяной. — Мы больше всего любим покой, и для этого ни к чему жрать души без разбора. Ну а те, кто затевает глупые и грязные игры с природой, в которых заведомо не имеет шанса на победу, — так они сами себе недруги, разве нет? Ладно если кто-то действительно может побороться, силой воли, навыками, упорством, честью в конце концов. Из таких получаются охотники, рыбаки, мореходы, земледельцы, которые так же достойно обучат своих потомков. Их мы не тронем, а жалеть просто ради жалости…

— А что будет, если этот черный морок все же начнет расползаться?

— О, я такое видел, и лучше тебе не знать, — отмахнулся дух. Илья вопросительно посмотрел на свою подругу и понял, что она того же мнения.

Наведя порядок, они отправились к гостинице, и по дороге Накки сообщила Илье:

— Я еще немного понаблюдала и наверняка могу тебе сказать, что в этом доме ребенка нет и не было. Сейчас они, похоже, действительно намерены укрыться — он иногда ездит за продуктами, а она из дома почти не выходит. Но в конце концов они где-то объявятся, и тогда надо быть наготове. Я же не умею проникать в мысли, а ты умеешь, так что придется с ними столкнуться.

— Ох, боюсь, что с бесом, как ты его называешь, мои коронные номера не прокатят и он быстро просечет, кто я такой.

— Велхо, ты удивишься, но духов тоже иногда можно провести, — улыбнулась Накки. — Не волнуйся, Антти тебя научит. Но я надеюсь, что со мной ты не будешь лукавить.

— Ладно, будем ждать, надо только Олегу намекнуть, чтобы вел себя поосторожнее. А у меня на носу поездка с друзьями за город: детей хотим на природу свозить, пока погода слегка разгулялась. Немного страшно, конечно, но что же теперь, вообще жизнь отменять?

— Много у вас детей-то?

— Шестеро на троих, — с гордостью ответил Илья. — А что?

— Я думаю, вам ничего не грозит, если будете держаться вместе. И ты прав: жить надо, уныние и страх только подкормят этого беса. Он же именно такого и добивается. Раз не может больше взять страстью и обаянием — будет брать насилием, преследованием и запугиванием.

Разумеется, Илья не намеревался больше ставить Яна под удар, но сам не мог удержаться от того, чтобы подойти к краю бездны. Тем более речь шла про жизнь ребенка, и что-то подсказывало, что счет уже идет на часы. Поэтому Накки согласилась остаться с Яном на ночь, а Илья вызвал Кави и показал ей игрушку.

Из подсказок фамильяра следовало, что ехать нужно на север города, то есть в обратную сторону от обиталища Латифа. Зато это место оказалось недалеко от залива, где днем Ян наткнулся на страшную незнакомку. Они остановились у дикого, заросшего лопухами и крапивой уголка между Сестрорецком и станцией «Курорт». Только остатки забора из сетки-рабицы указывали на то, что здесь когда-то жили люди. Собака уверенно ткнула в сетку мордой, и Илья, немного поколебавшись, раздвинул заросли и пролез туда, где прежде мог быть уютный двор. Посреди возвышалось круглое деревянное сооружение, чуть подгнившее и поросшее мхом. «Видимо, беседка для летнего чаепития» — решил Илья.

Кави шла впереди, предварительно обнюхивая землю. Навстречу им не попалось ни души, но Илья не удивился: кто-то возвел здесь крепкий призрачный барьер, отводящий глаза всем, кроме наиболее чутких и опытных колдунов. Для посторонних территория выглядела обычным пустырем, поэтому охрана не требовалась.

Дом прятался в глубине двора, одноэтажный, будто вкопанный в землю, прежде изумрудный, а теперь выцветший до тухло-зеленого окраса, черепица была покрыта сизым мхом. Поднявшись по старым дощатым ступеням, Илья дернул ручку двери, но она предсказуемо оказалась заперта. Пришлось выбить стекло в одном из окон, и вскоре они пробрались на веранду, а из нее в комнаты, которые изрядно выстыли и пахли плесенью. В одной стояла круглая металлическая печь, в углу притаился громоздкий телевизор. За ней была крошечная кухня с газовой плитой, а напротив — еще одна дверь, за которой обнаружился такой же тесный закуток с большой кроватью. Под толстым одеялом угадывались очертания детского тельца.

Включив свет, Илья с ужасом и надеждой стянул одеяло и увидел ребенка, который не то спал, не то находился в забытье. Личико побледнело, кое-где даже обрело синюшный оттенок, дышал он слабо и с присвистом. Он успел похудеть и осунуться, но это был несомненно Никита Цыплаков — еще живой, хоть и совсем обессиленный. Илья быстро проверил ауру и убедился, что отравляющих заклятий на ребенке не было, однако тяжелая простуда была не менее опасна для столь хрупкого организма.

Мальчик лежал в той же синей куртке и вельветовых штанах, в которых Лариса отвела его в парк, и от одежды исходил густой неприятный запах. Лоб был горячим и влажным, и Илья с тревогой подумал, что ребенок запросто мог заболеть воспалением легких. Он принялся осторожно растирать ручки и шею мальчика, и понемногу дыхание выровнялось и Никита даже приоткрыл мутные глаза.

Кави лизнула горячим языком пальцы мальчика, и Илья с облегчением увидел, что он реагирует на прикосновения. «Только бы не произошло необратимых процессов, — подумал финн. — Но что, черт возьми, тут творилось? Он что, зверь?! Морить холодом и собственную жену, и беспомощного ребенка, а возможно, и еще кого-то! И главное, ради чего?»

Илье хотелось немного в этом разобраться, и оставив мальчика с Кави, он прошелся по дому, который при свете произвел еще более депрессивное впечатление. Большинство вещей явно завалялось с давних времен, на окнах висел полинялый тюль, на диване выстроилось в ряд несколько потрепанных мягких игрушек, зловеще взирающих на Илью стеклянными глазами. В холодильнике он нашел только один начатый пакет молока и несколько уже пустых в мусорном ведре. На плите стоял ковш с коричневой коркой внутри: должно быть, молоко в нем подогревалось. Сразу за кухней располагался примитивный туалет, который из-за холода почти не источал запахов, но стоящее рядом с отверстием ведро явно использовалось не далее как вчера.

Быстро вернувшись в комнату, Илья сообразил, почему от одежды мальчика шло такое зловоние — из-за молочной «диеты» он скорее всего заработал тошноту и понос. Однако сейчас он очнулся и осмысленно смотрел на Илью зелеными глазками, совсем как у старшей сестры.

— Дядя Илья? Ты здесь? — вскрикнул мальчик шепотом, видимо из-за слабого горла.

— Да, Никита, мы сейчас поедем домой, — заверил Илья. — Как ты себя чувствуешь?

— Мне холодно, и горло очень болит. Глотать больно, а днем я сильно кашлял. А который час?

— Около полуночи. Ты давно так лежишь?

— Не помню, — признался Никита. — Я уже несколько дней болею и все время лежу, на меня даже из-за этого ругались.

— Кто ругался, дядя или тетя?

— Тетя. Она мне молоко приносила и игрушки, только они мне не нравились и я не хотел с ними играть. А дядю я тут не видел.

— А она тебе что-нибудь еще говорила, эта тетя?

Никита наморщил лобик.

— Говорила, что теперь это мой дом и мне здесь будет хорошо. А я не хотел тут жить, мне в этом доме очень страшно. Когда я еще не заболел, то зажигал свет, один раз даже бомжей за окном видел, они, наверное, в кустах бутылки искали. Я стал стучать в окно и звать на помощь, но они меня почему-то не заметили. Зато тетя из-за этого на меня тоже ругалась и плакала. Она много плакала… Мне ее жалко, но я к маме и папе хочу, и к Миле… Мы поедем домой, дядя Илья?

— Конечно, прямо сейчас и поедем. Я только сделаю еще кое-что, а Кави тебя посторожит. Не бойся, она добрая, и когда ты поправишься, то сможешь с ней поиграть. Кстати, посмотри на эту вещь, ты ее помнишь?

Илья протянул мальчику игрушечную тыкву.

— Помню, дядя Илья! — просиял Никита. — Это мне мама купила, когда мы гуляли в парке. Они мне понравились, и я очень просил. Там еще большие были, с дырками вместо глаз, и внутри горели фонарики! А потом тетя ее у меня забрала…

— Ничего, теперь она снова с тобой, а ты скоро увидишь маму и папу. И эту тетю мы непременно накажем, чтобы она больше не обижала других детей.

Напоследок Илья решил оставить ловушку для женщины — чутье подсказывало, что она вскоре сюда вернется. Он снова пошел на веранду, зажег спичку из коробки, которую постоянно носил с собой, и стал прощупывать ауру. Она расплывалась густыми парами, в которых смешивался запах молока, пота, мускуса и разложения, будто целый организм в этом аквариуме за считанные мгновения напитался от материнской груди, окреп, оставил потомство и испустил дух. Прикрыв глаза, Илья стал шепотом читать руны, взывающие к миру мертвых. Вдруг его накрыла чернота, в которой только спичка давала чуть-чуть света.

И они откликнулись — маленькие, но цепкие суставы расковыряли землю, стряхнули каменное крошево, пробили трухлявые доски крыльца. Надвинулись на дом, принося с собой сырой дух засыпающего осеннего леса, ядовитых грибов, болотной ряски. Голоса, не успевшие вдоволь наговориться по-людски, перекликались скрежетом насекомых, воем одичавших собак, жалобными переливами ночных птиц. Прямо за хлипкими стенами избушки крохотные почерневшие зубы грызли деревянные щиты, а твердые кулачки бились в стекло. Они очень изголодались, хотя маленькие сердца давно превратились в пузыри с черной жижей, глазницы были пусты и только звериный нюх гнал к свежей крови.

Илья поспешно произнес заклинание, скрывающее его настоящий облик, запахи молодости и здоровья, которые возбуждали и злили нежить. Потянув носом воздух, он с удовлетворением почуял, что от его тела исходит едкий смрад, кожа натянулась и высохла, а кое-где пошла кровавыми трещинами. Жесткие спутанные волосы наполовину закрыли лицо, ногти заострились. Теперь было куда легче сойти за своего для ночных пришельцев, которые уже почти прогрызли дверь.

Вскоре они стали заполнять помещение, осветившееся зеленоватым огоньком. Дощатый пол заскрипел и начал проседать, сквозь щели сочилась какая-то мутная жижа, норовившая лизнуть сапоги колдуна. Существа, едва напоминающие человеческих детей, ползли, протягивая к нему сломанные фаланги пальцев, которые могли легко проткнуть незащищенную кожу, скаля зубы, навсегда оставшиеся молочными. Их было не меньше дюжины, они держались поодаль, выжидали, не решались напасть. Город, построенный на погибельном месте, охотно уносил их маленькие тайны в вечную сырую колыбель.

За ними показалась еще одна тварь, которая уже мало походила на человека. На ней почти не было кожи, бурая иссушенная плоть видом и запахом напоминала вяленую рыбу, а местами из нее пробивались острые хрящи, подобные плавникам. Желтые, подернутые пленкой глаза невольно завораживали своим матовым блеском.

«Твою мать, это еще что такое?!» — мысленно ужаснулся Илья. Однако он взял себя в руки и продолжал проговаривать руны, чтобы и это создание успокоилось и поверило ему. На миг оно учуяло страх колдуна и оскалилось, зашипело, затем поползло к нему, подгребая передними искривленными конечностями. Задние безвольно болтались, словно усохшие.

Тут страх сменился жалостью к этому созданию, которое при жизни не знало никаких теплых чувств, если вообще успело пожить, и даже права на память ему не оставили. Илья мысленно обещал упокоить всех этих несчастных, если только они дождутся и задержат хозяйку дома, и взялся за ловушку. Он положил наземь голубую сумку, хранившую ее запах, затем порезал себе руку и оставил несколько темных капель на полу. Через пару мгновений из всех четырех углов проросли незримые липкие нити, которые затем переплелись в огромную сеть, пропитанную клеем из крови жреца и болотного яда, — теперь владелица сумки никак не смогла бы выбраться отсюда самостоятельно.

Нежить утихомирилась и сидела на полу в ожидании, подобно уставшим зверенышам. Впрочем, Илья и думал о них как о детенышах, вырванных из гнезда, лишенных корма, тепла и любви, ставших игрушками в чьем-то диком развлечении. Однако сейчас нужно было позаботиться о живом ребенке, и он, наконец скинув с себя внешний морок, поспешил за Никитой.

Мальчик уже повеселел рядом с Кави, в предвкушении приезда домой. Илья собрался с оставшимися силами и вскоре доехал до города по пустому шоссе, а Никита по дороге успел задремать. Уже подъезжая к дому Цыплаковых, Илья вынул телефон и набрал номер Олега.

Услышав его растерянный, но совсем не сонный голос, он понял, что приятель в последнее время не знал покоя. «Что же, надеюсь, теперь ты окончательно вылечишься» — подумал Илья, а вслух промолвил:

— Олег, мы нашли Никиту. Он тут со мной, внизу…

Связь вдруг оборвалась, а через несколько минут Олег сам выскочил из парадной, набросив только куртку поверх домашней одежды. Кое-как разбудив ребенка, Илья выбрался из машины и передал его отцу.

— Папа, — тихо сказал Никита: воспаленное горло все еще мучило мальчика. Олег только прижал сына к себе, подавив надрывный болезненный выдох.

Опомнившись, мужчина с благоговением посмотрел на Илью и сказал:

— Ну слушай, Илья, у меня просто слов нет… сам понимаешь… Как тебе удалось?

— У меня есть очень надежные друзья, они помогли провести независимое расследование, — аккуратно пояснил Илья. — К счастью, Никита почти не пострадал, только простудился, так что ему сейчас надо побольше спать и нормально питаться. Ну что, в дом-то пустите?

— Да ты о чем? Спасибо тебе, друг, — просиял Олег и хлопнул его по плечу.

В прихожей их встретили Лариса и Мила — обе, похоже, пребывали в состоянии шока и не могли даже заплакать, только смотрели на спасенного мальчика, будто ожидая, что очередной сон вот-вот развеется. Но затем женщина протянула к сыну руки, и когда он позвал ее своим осипшим голоском, наконец разрыдалась.

— Дядя Илья, ты супер! — всхлипнула Мила и обняла его.

Пока Лариса приходила в себя, а затем мыла и переодевала сына, Илья отвел Олега в сторону и решительно произнес:

— Имей в виду, что расследование мы продолжаем и скоро докопаемся до сути: ваш Никита там явно далеко не первый. Но может стать последним.

— Дай-то бог, — с облегчением вздохнул Олег. — Не знаю, как мне вас и отблагодарить…

— Потом сочтемся, — отмахнулся Илья. — Только сам не вмешивайся и никуда не обращайся: в твоих же интересах помалкивать.

— Ты о чем?

— О том, что к этому причастна девица, с которой ты едва не закрутил.

Мужчина побледнел и тихо ахнул. Илья поспешно положил руку на его плечо и сказал:

— Ну ты же не хочешь, чтобы это дошло до Лары? Успокойся, я, конечно, буду молчать, а ты не мешай нам разобраться.

— Слушай, я в последнее время так и думал, что с этой Ангелиной что-то нечисто, — признался Олег. — Она еще недавно ко мне на работу заявилась и уверяла, что Никиты уже нет в живых! Но чтобы такое…

— Там все нечисто, начиная с того, что зовут ее на самом деле Гелена и она замужем за мутным и опасным типом, который похищает детей. Правда, мотивы у него пока слишком сложные для моего понимания, но я и это непременно вскоре выясню, — уверенно сказал Илья. — Так что будь осторожен: теперь ты можешь оказаться для них нежелательным свидетелем. Я уж не говорю о том, что Лара тебя просто убьет, если узнает, какую роль ты во всем этом сыграл. Надеюсь, тебе понятно?

— Ну еще бы, — горько усмехнулся мужчина. — А я, лопух, даже ее портрет взялся выжигать, только быстро его где-то потерял. Выходит, все с самого начала было подстроено?

Илья с сожалением посмотрел в его глаза, в которых до последнего теплилась надежда, что в интрижке на стороне имелось что-то такое, ради чего стоило попирать семейный покой, рисковать своей и чужой жизнью, тем более жизнью собственного ребенка. Приятеля было немного жаль, но сейчас, когда в памяти всплывал страшный дом, пустые глазницы нежити и полумертвое личико Никиты, Илья почти с удовлетворением раздавил эту иллюзию.

Тут в коридор выглянула Лариса и сказала:

— Илья, иди попей чаю! И вообще, по-хорошему тебе надо у нас остаться. Выглядишь ужасно! Я себя не прощу, если в таком состоянии позволю тебе сесть за руль.

Только теперь Илья посмотрел в зеркало и убедился, что она права. Трещина на губе кровоточила и саднила, глаза воспалились, да и силы, прежде державшиеся на адреналине, стремительно покидали его: контакт с нежитью требовал огромной самоотдачи. Он решил, что разумнее положиться на Накки, которая оставалась с Яном, и передохнуть до утра, да и Никите еще требовалась его забота.

— Спасибо, Лара, ты права, лучше прилечь, — ответил он. — Только можно мне еще разок на Никиту взглянуть, пока он не спит?

— Да, конечно! Я ему сейчас тоже теплого чаю с сахаром сделаю, как он любит, — сказала Лариса и впервые за долгое время умиротворенно улыбнулась.

Подержав ребенка за ручку, Илья с облегчением убедился, что его не развращали и не пытали — если не считать холода и антисанитарии, но это не успело отразиться на легких и на сердечке, которое сейчас билось размеренно и спокойно.

— Я вам завтра привезу кое-какие-лекарства, они безвредные, — сказал он Ларисе. — А всю одежду, в которой Никита приехал, надо сжечь для профилактики. Да и вряд ли она будет вызывать у тебя приятные воспоминания.

— Конечно, сожжем, черт с ней, — согласилась женщина. — Накки тоже передай от нас благодарность, от ее настоек действительно стало легче. Правда, у Олега в последнее время и сердце стало пошаливать, но теперь, думаю, все пойдет на лад.

— Вот когда вылечите Никиту, пусть Олег возьмет отпуск, и поезжайте все вместе отдохнуть, — посоветовал Илья. — Хоть на неделю, но вам надо просто побыть рядом, без всяких «личных пространств». И Милка наверняка будет рада.

— Наверное да, устали мы от этих стен, — кивнула Лариса. — Ох, Илья, если бы не ты… Сам-то ложись, отдохни, а то Яна завтра напугаешь своим видом!

Она ласково коснулась его пальцев, и Илья отметил, какую неуловимую прелесть ей придавала материнская тревога и любовь, и даже этот минутный всплеск отчаяния от семейного кризиса. В супругах своих друзей и знакомых он, разумеется, никогда не видел объект мужского интереса, но сейчас его глубоко тронула эта мягкая зрелая женственность, за которой скрывался прочный стержень.

Уже накрывшись теплым пледом, Илья почувствовал, что аура ночи сменила свой цвет с болотного и искристого на ровный голубоватый, как бескрайнее зимнее небо и детские сны. Страшные видения понемногу ослабляли хватку и уходили туда, откуда пришли.

Первые дни декабря принесли слабый снег, и на этом фоне ранний новогодний антураж в городе смотрелся еще более уныло и негармонично. Латиф с тревогой думал, что скоро нагрянут холода и придется искать новое пристанище, так как Гелена все больше капризничала. Из-за ее теплолюбивости печь постоянно жрала топливо и никакой генератор уже не мог выдержать нагрузок на обогреватели. Латиф, конечно, задействовал и собственную энергию, но просто не мог постоянно сидеть с ней рядом и понимал, что им неизбежно понадобится городская квартира. А там рукой подать и до всех соблазнов, от которых он пока более-менее ограждал супругу.

Окружающая мишура тоже угнетала своей фальшью, бессмысленным стремлением приукрасить процесс умирания природы. Убогие круглосуточные магазины были увешены снежинками из бумаги и дешевыми гирляндами, от которых несло какой-то химией, а в фешенебельных местах, вроде ресторана, в котором он сейчас сидел, возвышались елки, усыпанные синтетическим инеем. Латиф все не мог понять, почему люди так упорно отторгают естественный распорядок жизни, но в последние годы сам стал чувствовать нечто подобное. Нет, он не проникся людскими традициями, за которыми всегда так или иначе маячили торговые интересы, но вместо легкой насмешки они стали вызывать у него какую-то саднящую тоску.

Для виду он заказал бокал красного вина и уставился в окно, за которым уныло чернели силуэты деревьев на бульваре. На подоконнике мерцали искусственные свечи в бронзовых канделябрах, в ведерках со льдом остывало шампанское, из динамиков неслись эстрадные рождественские мотивы прошлого века.

Мимо то и дело шли посетительницы — попудрить носик над раковинами, стилизованными под малахит. Для таких романтический вечер был почти порталом в сказочный мир, они не искали приключений, как девицы в ночных барах, но исходящий горьковатый дух разочарования подсказывал, что увлечь их будет нетрудно. Только сам Латиф думал об этом без того азарта, который прежде был смыслом его охоты и жизни.

Наконец в дверях появилась та, которую он поджидал, — высокая статная женщина в темно-фиолетовом пальто и парчовом платке, прикрывающем волосы на восточный манер. Она сразу привлекла мужское внимание грациозностью, блеском подведенных черных глаз и кроваво-красной помадой, и только сухая кожа рук и шеи выдавала ее годы. Впрочем, ей всего пятьдесят, вспомнил Латиф, и она не прирожденная ведьма, — те-то запросто могут прожить и до ста. Ведьмаки, конечно, кряхтят меньше — законы человеческой природы распространяются и на них, и все же до старости остаются бодрыми и пронырливыми. Но многие ли из них сохраняют такой внешний лоск и крепкое здоровье, как у этой колдуньи, обучившейся очень своеобразным секретам красоты?

Снисходительно скинув пальто на руки гардеробщику, дама направилась к столику Латифа. Ее строгое платье из серебристо-черного шелка переливалось в свете ламп, подчеркивая изгибы прекрасно сохранившейся фигуры. Он отдал должное этикету, поднялся и пожал ее протянутую руку, затем дама села напротив него и сдержанно улыбнулась.

— Ну здравствуй, Абдуллатиф, — промолвила она.

— Здравствуй, Малефика[1], — ответил ифрит. На самом деле ее звали Хафиза, но как и большинство духов, Латиф предпочитал обращаться к сильным ведьмам по статусу, особенно к тем, которые к нему благоволили. И эту почтительную манеру властная марокканка до сих пор старалась толковать на свой вкус.

Со стороны они, конечно, производили недвусмысленное впечатление — стареющая дива обхаживает скучающего тридцатилетнего красавца, который готов снизойти до ее телес ради ужина в дорогом ресторане. Но Латиф не только был на порядок старше ее, но и никогда не делил с ней постель. Они были знакомы уже почти тридцать лет — Хафиза, уроженка Эль-Джадиды, училась, а затем долгое время работала в Питере, Латиф еще раньше обжился в этом городе, соблазнившись его странной, застывшей меж времен атмосферой. Но их связывала только дружба, давние тайны и то совершенно особое уважение демона, которое ведьма самодовольно расценивала как страх.

Этого он решительно не мог понять — что может быть престижнее, чем искренняя и добровольная преданность существа, которое при желании одним махом может отделить твою голову от тела? Но нет, людям, будь они хоть сто раз одарены, почему-то приятнее верить, что их боятся и ненавидят. Вот это понятно, это истинный знак качества, а уважение и верность в их мире, надо полагать, «для слабаков».

Хафиза пролистала меню, заказала шампанского и тигровые креветки в остром соусе, и Латиф взял то же самое. Они чуть соприкоснулись бокалами и ведьма решила сразу перейти к делу.

— Ну рассказывай, зачем ты меня вытащил в эти неприветливые места. Вряд ли это касается твоей богемной лавочки, так ведь?

— Да, Малефика, я даже не знаю, с чего начать. Но по крайней мере очень прошу освободить меня от Нурии: с ней уже невозможно работать. Вконец баба умом тронулась на почве несостоявшегося материнства.

— А лет двадцать назад ты был о ней иного мнения. Что же, время беспощадно к женщинам, как и ты, — усмехнулась Хафиза.

— Зато ты к ним очень жалостлива! Нет, я понимаю, что Нурия служила тебе много лет, но ты же можешь просто забрать ее в Марокко и устроить ей старость в уютном тихом месте. Не годится она уже для серьезных дел — и так-то последнее едва не сорвала. А на днях я поехал за ней, чтобы в город забрать, сказал ждать в условленном месте, — и что? Только я ее из виду упустил, как она уже к какому-то мальчишке пристала. Я ближе подошел, а мальчишка-то не из простых оказался! Понимаешь теперь, что Нурии лечиться пора, а не работать? Она уже ничего не различает: только учует, что детьми пахнет, и бежит, как голодная псина. По дороге у нее дикий припадок случился, и мне пришлось бросить все дела и до утра ее в сознание приводить.

Хафиза откинулась на спинку кресла и всмотрелась в демона с прищуром.

— Ладно, с Нурией-то я разберусь, только чувствую, что ты недоговариваешь, Абдуллатиф, — медленно произнесла она. — Думаешь, я тоже, как она, с годами стала слабеть умом? Не надо со мной играть! Ты складную историю соткал, но я тебе не за красноречие плачу, а за надежность, так что говори прямо, чего ты хочешь.

— Ну прямо так прямо. Последнее дело вообще не задалось: отец ребенка оттолкнул Гелену и, похоже, обратился за помощью к местным колдунам, с которыми я не желаю связываться. Я не думаю, что они всерьез до чего-то докопаются, но мне давно хочется отойти от этих дел и пожить с женой в свое удовольствие. Прокормить ее я смогу: мелкие заказы на совращение каких-нибудь дур никогда не закончатся, а уж на это сил у меня хватит. Не смогу больше соблазнять — буду насиловать, благо женщину при любом раскладе назовут шлюхой, изменницей и развратницей, и заплатят мне столько же. А наказание не грозит за неимением человеческого ДНК.

— Вот так новости! — подивилась арабка. — Да ты ли это, инкуб? И что же ты намерен делать на покое — кальян курить, стихи сочинять, цветы разводить? Или, может, еще приемыша с женой наживешь?

— Может, и наживу, — усмехнулся Латиф, почуяв беспокойные нотки в ее голосе. — Если мне не изменяет память, на этот счет у нас с тобой не было никаких уговоров.

— И как вы объясните ему, чем занимается его папа? Да и вообще, как ты это себе представляешь? Днем глумишься над другими женщинами за деньги, а вечером приходишь домой и спокойно целуешь жену и ребенка?

— Малефика, тебе вправду интересны ответы на эти вопросы? Ты всегда выше всего ставила собственный доход, какими бы путями и с чьей бы помощью он ни достигался. Ты знаешь, что я никогда не предам тебя и не причиню вреда, но в вечной службе я не клялся. И как я буду жить, когда наши пути разойдутся, тебя не касается.

Хафиза тоже улыбнулась, но Латиф прекрасно видел притаившуюся за этим тревогу.

— Не клялся, спору нет, но тебе не стыдно лишать меня такого партнера? Сколько воды утечет и сколько я потеряю, пока другого найду! Тебе не понять, у тебя-то полно времени в запасе на семейное счастье.

— Наверное, да, мне не понять, я же нечисть. Но я уверен, что ты не пропадешь, — промолвил Латиф и почти вызывающе взглянул на ведьму. — И в конце концов что ты мне сделаешь? Меня зовут не Гассан Абдуррахман, и в глиняный сосуд меня не посадить.

— Но ты же не хочешь, чтобы твоя благоверная узнала, чем ты занимался до знакомства с ней? — спросила Хафиза с напускной небрежностью.

Этого Латиф, разумеется, не хотел. Не так чтобы боялся до дрожи в коленях, как хотелось бы думать Хафизе, но все же в данный момент это было крайне нежелательно — и посему достаточно, чтобы он напрягся. И это не ускользнуло от ее глаз, загоревшихся злым огоньком.

— Она и так знает обо мне немало, — возразил Латиф после паузы. — И думаю, догадывается, что до нее я, как все инкубы, знакомился с женщинами не для романтики.

— И о таком она тоже догадывается? Ты уверен? А рассказать ей сегодня же слабо? Нет, Абдуллатиф, твоя Гели не из той породы женщин, что могут закрыть глаза на подобное. И смею заверить, ты рискуешь остаться и без семейного счастья, и без моей поддержки.

— О прости Аллах, — тут Латиф не удержался от смеха, — если, конечно, я вправе произносить его имя! Ты до сих пор так хорошо думаешь о людях, Малефика? Да они на все закроют глаза, когда им это удобно! Я знал женщин, которые убивали мужей, пока дети спали в соседней комнате, знал и таких, которые позволяли мужьям растлевать дочерей и падчериц. И таких, кто душил нежеланных младенцев и травил стариков ради грошей! Что, они все исключение из правил? И за те услуги мне в основном платили женщины — жены, пожелавшие извести любовницу, мамаши, обиженные на своевольных дочерей, и завистливые подруги. Как у вас говорят, спрос рождает предложение! И пока женщины остаются глупыми и самовлюбленными суками, готовыми до смерти драться за свой прогнивший мирок, — подобные методы будут востребованы.

Хафиза задумчиво постучала по столешнице длинными ногтями с бордовым лаком и промолвила:

— Хорошо сказано, Абдуллатиф, чувственно, но видишь ли… Пока ты не признался во всем жене и не получил ее одобрения, это только слова, не имеющие отношения к нашему делу. Я повторяю свое предложение: расскажи ей правду, и вот тогда они будут что-то значить помимо сотрясания воздуха.

Латиф и сам почувствовал, что проигрывает словесный поединок, и отпил вина, чтобы успокоиться. Его верхняя губа невольно вздернулась, обнажив короткие, но острые клыки. Ведьма торжествующе добавила:

— Я одного до сих пор не пойму: если ты так ненавидишь людей, то как мог полюбить ее? Тебе сейчас до зарезу нужно, чтобы она оказалась таким же убожеством, как другие женщины, но ты все-таки надеешься, что это не так!

— Ладно, Малефика, каковы твои пожелания? — устало спросил Латиф.

— Вот так-то лучше, друг мой, а то ты меня немного утомил своей лирикой! Сам подумай, что ты готов сделать, чтобы эта маленькая тайна не дошла до твоей жены? По-моему, гораздо разумнее поработать вместе до тех пор, когда я раскручу свой проект на международном уровне. Тогда ты получишь столько, что сможешь вообще обойтись без заказов! А ты же не сомневаешься, что у меня все получится?

— Я не сомневаюсь, что ты любишь играть с огнем, — констатировал мужчина. — Учти, с нечистью сложно подружиться, а вот поссориться очень легко.

— Да было бы из-за чего, Абдуллатиф! Я понимаю, если бы вдруг на тебя раскаяние напало: тут бы я сама поспешила с тобой расстаться, неуравновешенные партнеры мне ни к чему. Но мы твердо стоим на земле и прекрасно понимаем друг друга, не так ли?

— Я хотел по-честному, — вздохнул Латиф. — Ты ведь чуть ли не единственная женщина из ныне здравствующих, от которой у меня никогда не было секретов.

— И я это очень ценю, — отозвалась Хафиза без прежней усмешки. — Но с женами, увы, так не работает: чем меньше они знают, тем теплее постель и вкуснее еда. Ничего, ты сможешь совмещать работу с семейной жизнью — по крайней мере я искренне тебе этого желаю. И вот еще что…

Латиф выжидающе взглянул на нее.

— Я верно расслышала, как ты что-то насчет местных колдунов сказал? Если тебе это безразлично, то я не позволю им ставить мне палки в колеса. Ты у нас вольная нечисть, а я хочу открыть в этом городе большой филиал и не намерена терять плоды многолетнего труда.

— Это уже твое дело, — развел руками ифрит. — Ладно, Малефика, мне пора, так что скажи, чтобы принесли счет.

— Не беспокойся об этом, я распоряжусь, чтобы все записали за мной.

— Вот этого, пожалуйста, не надо! Я все же какой-никакой, но араб, и будь добра уважать наши традиции.

— Будь по-твоему, — улыбнулась Хафиза.

Расплатившись, Латиф снова пожал ей руку, накинул куртку и вышел. Ведьма посмотрела ему вслед снисходительно и немного грустно — все, что он наговорил, было так затерто и примитивно… Женщины глупые существа, которых волнует только их мирок? А чем лучше мужчины, которых волнует только женское тело? И ради этого они насилуют, совращают, бросают любящих, верных, но постаревших жен, убивают соперников. Она много лет отдала бизнесу, который стоял на сохранении женской моложавости как единственного гаранта этого самого «прогнившего мирка», и если кто-то заикнется при ней, что мужчины более сложные существа, она просто расхохочется тому в лицо. А вот ее любимыми клиентками, «для души», всегда были именно женщины, и отказываться от этого дела она не намерена. И пока Латифу не найдется замены, им рано прощаться, хочет он того или нет.

Через несколько дней, когда Никита оправился, Олег и Лариса с детьми по совету Ильи отправились в гостиницу к Антти. Колдуны сочли, что сюда не посмеет сунуться ни сам Латиф, ни кто-либо из его круга. Со своей стороны Антти обещал обеспечить семье уют и воздух на побережье, который даже в промозглую пору ранней зимы не терял целебных качеств. Им отвели номер с двумя комнатками и угостили обедом, который всем очень понравился, и даже Мила забыла о своих вечных диетах.

После знакомства с новыми гостями старик позвал Илью к себе и сказал, погладив Луми, которая безмятежно умывалась лапкой:

— Мальчика еще покажем врачу, и тогда он быстро окрепнет. Да, Элиас, не удивляйся, у нас есть и свой дипломированный врач. Если у гостей имеются проблемы со здоровьем, я не позволяю ребятам их трогать.

— И он в курсе, кто эти ваши ребята такие? — удивился Илья.

— Зачем же ему это знать? Во многих гостиницах есть медицинская служба, которая помогает при отравлениях и несчастных случаях, выявляет переносчиков инфекции. Так и у нас, просто я… веду несколько особый учет всей информации, которую от него получаю. А ребята могут почуять какой-то незримый недуг у постояльца, сообщают мне, и я тогда уже советуюсь с врачом.

— Да, не устаю удивляться вашей организованности! Но по крайней мере теперь я буду спокоен за мальчика.

— Конечно, детей они в обиду не дадут. А этот парнишка вообще молодец, воля у него покрепче, чем у иного взрослого мужика. И сердце любящее, как у твоего сына, хоть и маленькое.

— Так кто же мог сотворить с любящим нежным ребенком такое зверство? — вздохнул Илья. — Нет, Антти, я, конечно, взрослый человек и знаю, сколько на свете творится зла и мерзости, но такого не могу переварить. Оставшись с Яном один, я уяснил, что дети не должны быть сильными, не должны терпеть и преодолевать, они должны расти спокойно и в любви. Иначе это какое-то издевательство над природой.

— Все верно, Элиас, но тебе придется набраться терпения и повстречаться с ними на холодную голову, кем бы они в конечном счете ни оказались. Ярость для тебя сейчас самый плохой помощник. Тем более о нашем знакомом Латифе Кахинни выяснилось еще кое-что интересное, благодаря усилиям дорогой Накки. Похоже, у ифрита в самом деле помутился рассудок, раз он больше не в состоянии держать язык за зубами.

— Рассудок? Но от чего?

— От усталости, Элиас! Тебе этого пока не понять, но поверь: в старости все приходят к подобному состоянию. Другое дело, что наступает она у всех в разное время, и я ее пока не чувствую, — лукаво улыбнулся Антти. — Что же касается духов, то они могут оставаться бодрыми и чувственными в течение четырех, а то и пяти веков, а потом начинают стремительно увядать. Этот ифрит еще только в начале своего конца, но уже прекрасно его чует.

— Странно, я не раз встречал духов преклонного возраста, и он совсем на них не похож. Ему на вид и сорока не дашь, — заметил Илья.

— Демоны могут поддерживать такую иллюзию с помощью особой энергетики, как и мы прибегаем ко всяким молодильным средствам. Но это непременно дает сбой, тем более при такой веселой жизни, как у него. Так вот: Накки узнала из его очередного объяснения с супругой, что он долгое время промышлял паразитированием особого сорта.

— А именно?

— Репродуктивного.

Илья невольно остолбенел от изумления и металлического тона, с которым Антти вымолвил это неожиданное слово.

— Вы хотите сказать, что… — неловко произнес он наконец. — Но как это возможно? Я же всегда был уверен, что духи не могут иметь общего потомства ни с обычными людьми, ни с ведьмами.

— В целом это именно так, Элиас, но есть одна подробность, упирающаяся в разницу способа пропитания. Для демоницы человеческое семя — тот же носитель энергии, поэтому она переварит его быстрее, чем оно гипотетически могло бы достичь цели. По сути для человека ее нутро — сплошной спермицид. А вот у наших женщин есть шанс зачать от демона, хотя лучше бы его не было. Другое дело, что одного сексуального контакта недостаточно, до и после него необходимо провести специальные обряды. Но их несложно выдать за любовную игру, а уж инкубу достаточно просто ввести жертву в транс. А не знал ты об этом потому, что обычно духи этим и не занимаются, если они не отъявленные мерзавцы. Здесь, как ты понимаешь, таких нет.

— Вот это новости, — вздохнул Илья. — И много потомков от таких связей гуляет по нашим улицам?

— Поверь, ни одного. Я ведь не случайно сказал именно «зачать», а не выносить и родить, — заметил старик. — Это уже просто технически невозможно.

— Так для чего же, грубо говоря, подсаживать заведомо нежизнеспособных паразитов?

— А для того, чтобы они вытянули из носительницы все силы, и физические, и ментальные. Это действует куда мощнее, чем внешний морок, накладываемый взрослым демоном! С ним даже простой человек имеет какой-то шанс справиться, если у него сильная воля, а как справиться с тем, что засело в твоем нутре и питается твоими соками?

— Но ведь примерно такое происходит и при обычной беременности, — заметил Илья.

— Именно что примерно: беда в том, что основная пища у таких зародышей, как и у их отцов, — человеческая энергия, а даже сформированные демонята плохо умеют усмирять свои инстинкты. Поэтому я до поры до времени и не разрешаю им играть с детьми гостей. Так вот ресурс человеческой женщины просто не рассчитан на потребности такого плода, и ей придется куда хуже, чем обычной беременной. Любая простуда может дать смертельно опасные осложнения, как при ВИЧ-инфекции. Но это не все: наступает депрессия, когда тяжело заставить себя даже подняться с постели, одних мучает бессонница, а других — всякие отвратительные кошмары и видения. Внутренние органы, питающие зародыша, воспаляются и кровоточат, поэтому женщина и не подозревает, что беременна. В конце концов он погибает, но ее здоровье уже разрушено, а на месте матки просто выжженное поле. А если речь именно про демона-ифрита, то она долго не протянет: их плоды не только высасывают силу, но и распространяют ядовитую ауру.

— Вы хотите сказать, что он специально оплодотворял женщин, чтобы искалечить и убить? — тихо спросил Илья.

— Верно, Элиас. Это же универсальное оружие, не оставляющее улик. Человек, еще вчера молодой и здоровый, стал инвалидом, а почему — никакой врач не поймет, останки плода быстро смешаются с кровью. А чему ты, собственно, удивляешься? Если людям дать возможность вредить незаметно и безнаказанно, неужто они ею не воспользуются?

— И те, кто платил ему, знали все эти подробности?

— Он говорит, что знали, но проверить мы пока не можем, — развел руками Антти. — И вот еще что… Об этом Латиф уже, конечно, не упоминал, но есть у меня подозрение, что подобная участь ждала и нынешнюю госпожу Кахинни, и лишь из-за его прихоти она уцелела, отделалась только неврозом и ранним алкоголизмом.

— То есть, их встреча не была случайной?

— Думаю, что нет, у нее могли быть недоброжелатели, особенно среди прекрасного пола. О его мотивах, конечно, можно только догадываться, но после женитьбы на ней он с этим делом покончил. А вот похищением детей по-прежнему занимался, только в разных городах, — в Питере до вашего Никиты ровно год назад пропал мальчик при таких же обстоятельствах, но его так и не нашли.

Илья подумал о маленьких призраках, оставшихся в загородном доме, каждый со своим прошлым и тайнами. Но тут же взял себя в руки и произнес:

— Ладно, с его клиентами все более-менее ясно, но у него-то какие интересы? Ну допустим, сейчас надо эту девку содержать, а раньше на что он тратил свои гонорары? Сам-то и без денег прокормится!

— Ты еще узнаешь эту братию, Элиас, — усмехнулся Антти. — Они с удовольствием берут из нашей жизни все красивое, яркое и вкусное — одежду, ароматы, автомобили, картины, праздники. Это идет еще из старины, когда им жертвовали драгоценности и лучшие куски со своего стола, потому что они — наше зеркало. Они носят человеческую оболочку, но свободны от наших условностей, они — то, чем мы хотим, но боимся быть.

Илья задумался, ожесточенно потирая лоб. Старик потрепал его по плечу и добродушно промолвил:

— Все-таки побереги себя, ты слишком близко все принимаешь. Есть и хороший момент: я могу рассказать тебе, как лишить злого духа сил даже на расстоянии.

Антти вытащил из ящика стола амулет из металлических фигурок животных, укрепленных на черном шнурке, — медведя, лебедя и змея, свернувшегося кольцами. Они были инкрустированы крошечными колокольчиками, которые при колебании издавали странный глуховатый треск, как от удара по сухому дереву.

— Надевай этот оберег перед тем, как отправишься в темные места, — посоветовал колдун. — Он мне давным-давно достался от матери, и я даже не знаю, чья рука его собирала. Но пока не давал сбоев.

— Я вам очень благодарен за доверие, — произнес Илья, взял амулет и осторожно провел по потемневшему от времени металлу. — Выходит, мать все же не оставила вас один на один с этим даром?

— Конечно, ведьмы всегда хотят продолжить свое дело, даже если говорят обратное, — усмехнулся Антти. — Они вообще очень хитрые создания. Мать еще кое-что успела поведать мне, когда я был мал и все принимал за сказки.

— И что же это?

— Взгляни вот сюда, — ответил старик и показал Илье два одинаковых граненых фужера из матового черного стекла. — Как известно, кубок — это символ добрых пожеланий: на здравие, на долголетие, на крепкую семью, хотя его содержимое обычно всему этому не благоприятствует. И тем не менее традиции очень сильная штука, Элиас, и обычную посуду посредством пожеланий и заклятий можно превратить и в благостную чашу Грааля, и в резервуар медленных ядов.

Илья слушал и наблюдал за действиями Антти, затаив дыхание. Старик налил в фужеры воды из графина, затем насыпал в нее угольной пыли и каких-то сухих трав с резким ароматом. По воде сразу пошли легкие пузырьки и запахло паленым. Поставив фужеры на широкий подоконник, Антти стал шепотом произносить руны, звучащие как потрескивание костра, и Илье на миг показалось, что за черными стеклами вспыхнули крошечные искры. Глаза старого шамана стали закатываться, челюсти сжимались и лязгали, словно заклинания не хотели вырываться наружу. Но он продолжал читать, пока едкий запах не развеялся и смесь не осела черной гущей на дне фужеров.

Вскоре взгляд старика прояснился, он будничным движением надел очки и невозмутимо пояснил:

— Запах огня и этих трав напоминает демонам смерти о мире, из которого они пришли. Когда им кажется, будто этот мир требует их обратно к себе, их энергетические запасы быстро иссякают. А поскольку у ифрита и его возлюбленной запас общий, они оба почувствуют на себе это заклятье. Благодаря тому, что ты раздобыл их тайны и зрительные образы, мы теперь так же можем иссушать их на расстоянии, как они делали со своими жертвами.

— А в принципе человек может убить демона?

— Да, рано или поздно ты должен был спросить. Это возможно, но трудно, — чуть помедлив, промолвил старик. — Нужно разрушить его антропоморфную оболочку так, чтобы она больше не могла функционировать. Иными словами, от ранения обычным ножом в грудь или живот он не пострадает, все быстро регенерирует, а вот если отрубить голову — тогда все. Куда более заковыристый вопрос, как загнать его в такие обстоятельства…

— Да, что уж сказать, — вздохнул Илья.

— Есть и еще один способ: нож, которым до этого убили мощного колдуна, связанного с демоном какими-то тесными узами. Не обязательно любовно-сексуальными, можно и так, как у меня и Халти. От такого оружия и простая рана станет опасной и даже смертельной. Но давай пока прервем столь мрачный разговор и заглянем в одно потайное место — думаю, то, что ты там увидишь, облегчит душу.

С любопытством молодой колдун отправился за Антти в корпус для духов, и вскоре они пришли в небольшую комнатку, где стоял широкий стол, а на нем — две большие плетеные корзины. Внутри них, в сборах мягких узорных одеялец, спали удивительно крепкие и красивые младенцы.

— Значит, у нас прибавление? — шепотом спросил Илья, любуясь ими.

— Да, две девушки родили на прошлой неделе. Когда здесь такое случается, я радуюсь будто это мой собственный внук, — признался Антти. — Вот они еще немного подрастут — и устроим праздник.

Илья осторожно коснулся теплой ручки одного из новорожденных, погладил тонкие пальцы, на которых росли узкие крохотные коготки. В остальном в них было невозможно угадать будущих духов-хранителей, скрытных, ловких и чувственных трикстеров, которые легко играют с законами человеческого общества, но порой сами не могут совладать со вполне человечными порывами.

— Кстати, а как демонята здесь питаются? В ресторан или баню для гостей вы их вроде не пускаете.

— Для младенцев родители сохраняют энергию от собственной трапезы, как некоторые животные кормят детенышей из-за щеки. А подростков уже приучают добывать пищу самостоятельно, как положено по природе. Но увы, не всем хватает послушания, как, впрочем, и у нас, — улыбнулся старик. — Детство у них совсем короткое: до полового созревания демонята растут так же быстро, как мы, а вот потом старение замедляется и они служат своей стихии наравне со взрослыми.

— Почему же?

— У духов много забот и, соответственно, мало времени на отдых, — пояснил Антти. — Знаешь, Накки очень любит детей, как и ты, часто их навещает. Глядя на вас, я сожалею, что природа порой так бескомпромиссна…

— Ничего, Антти, в конце концов она наиграется со мной и заведет нормальную семью, хоть и говорит, что водяницам это не надо, — отозвался Илья, на что старый колдун лишь многозначительно усмехнулся и потрепал его по затылку.

Неожиданно кто-то тихо постучал в дверь. Антти открыл и на пороге, к удивлению Ильи, появилась Вероника.

— Здравствуйте, — робко сказала она, обращаясь сразу к обоим колдунам. — А можно на малышей посмотреть?

— Да, сейчас можно, — тепло сказал Антти, пригласил девушку войти и сказал Илье:

— Я разрешаю Вере заходить сюда, пока дети спят, тогда это для нее не опасно. Но скоро им уже захочется подкрепиться, и тогда нам придется их оставить.

— Они тебе нравятся? — спросил Илья, заметив, как девушка поглаживала их головки и заботливо подтыкала одеяльца, словно эти младенцы и не были из того же теста, что и Латиф.

— Очень, — тихо ответила Вера. — По-моему, все дети милые и беззащитные. Только у взрослых есть заскоки и комплексы, из которых потом и растут все гадости и подлости, а малыши просто радуются жизни как она есть. Я очень хочу стать мамой и снова это почувствовать вместе со своим ребенком.

— Надеюсь, Саша это разделяет? — улыбнулся Илья. — Просто в паре такие вопросы следует прояснять до свадьбы, Вера, чтобы потом не случилось неприятных сюрпризов.

— Конечно, он тоже хочет, чтобы у нас были дети! Но придется с этим подождать, вы же знаете нашу ситуацию.

— Ну, я не сомневаюсь, что вы ребята разумные. Конечно, до такого надо дозреть во всех смыслах, а не только физически.

Попрощавшись с Антти и Верой и заглянув напоследок к Цыплаковым, Илья поехал домой и по дороге сообразил, что именно вызвало у него беспокойство. Ему вспомнились странные картины, которые он видел в галерее с говорящим названием «Лилит», — обнаженные женские фигуры в золотистой дымке, у него на глазах превратившиеся в измученные и искореженные, увязшие во мраке силуэты. Кем бы ни был мастер, воплотивший эти образы на холсте, Илья не сомневался, что Латиф каким-то путем транслировал ему свои эксперименты над телами и душами женщин. В конце концов, демоны всегда имели сильное влияние на людей искусства, вдохновляли на эксцентричные проекты и выходки, а исподволь разрушали их рассудок, холили и поощряли самые опасные увлечения.

«Значит, нужно взглянуть на эти картины еще раз. Может быть, понемногу удастся установить личности женщин и выяснить, кто их заказал» — подумал он, и в надежде, что экспозицию не успели разобрать, обратился за помощью к Накки. Илья подумал, что с ней будет легче в удушливой атмосфере этого места, а ее острый глаз вычислит то, что он мог упустить. Амулет он взял с собой и надел на шею вместе с кулоном в виде звериного клыка, который ему подарила мать Яна.

Предупредив сына, Илья поехал сразу после работы в галерею, и Накки уже ждала там, ради такого случая надев красивый пуховой палантин и высокие сапожки. Да еще впервые слегка подкрасилась — смазала губы бесцветным блеском, а веки сияли от серебристо-зеленых теней, напомнивших ему болотную дымку. Ее стихии удивительно шли все оттенки зеленого: горькие плоды северных яблонь, кислотные пятна ряски, бархатный переливающийся мох, засохшая на берегу тина, подернутая сероватым инеем.

Они прошли внутрь, взявшись за руки, и к удаче Ильи коллекция оказалась на месте. Зато народу было еще больше, чем в его прошлый визит, — в одном из залов проходил вернисаж, — и люди неловко толкались, стараясь не сбить какой-нибудь экспонат или пирамиду из шампанского. Но Илья все же изловчился и сфотографировал всю серию.

— Да, забавное местечко, веселое, — промолвила Накки, когда они осмотрели другие экспозиции, от классических пейзажей и натюрмортов до сборища разноцветных клякс и инсталляций из скрученной проволоки. Сейчас они стояли перед большим полотном, которое тоже изображало обнаженную женщину, но с ярко-красным телом, дикими пропорциями и черным осьминогом вместо головы. Его разметавшиеся щупальца, по-видимому, заменяли прическу.

Люди бродили по залам поодиночке и компаниями, матовый блеск их смартфонов и золотистое сияние бокалов в руках переливались между собой и галерея казалась сплошной мозаикой из хаотично сложенных цветных стеклышек.

— И что же тут забавного? Милых картин всего-ничего, а остальное… Если не брать в расчет Латифа, то обычные понты и пошлость, даже не смешная. Не хотелось бы думать, что и эти дутые гении знают, с кем водят дружбу.

— Скорее всего не знают, просто у них подходящее энергетическое поле — открытое, восприимчивое, способное впитывать силу окружающей среды. Ну, то самое, что вы и называете вдохновением. Да, многие из них толком не могут ничего сотворить, кроме размазывания грязи, — Накки кивнула на один из холстов, — но аура перенасыщается и требует выплеска. Культурной ценности, конечно, никакой, но мы же людей любим не за ум и не за высокие идеи! Зато эти изделия для нас все равно что консервы, причем очень питательные и сочные.

— Ну да, кто о чем, — усмехнулся Илья, подошел к фуршетному столику и подцепил пару увесистых бутербродов с красной рыбой, кружком лимона и веточкой зелени. Разговор невольно напомнил, что он и сам не успел поужинать.

— А как ты думал, почему многие «творческие люди» спиваются, травятся всякими зельями или просто сходят с ума? А потом сами убивают себя или попадают в переделки, где тоже ищут погибели?

— Слушай, не хочу я об этом думать, хватит с меня и похищенных детей, — решительно сказал Илья. — Если и о каждом неумном взрослом думать, то я вконец собственное здоровье посажу. Что ты скажешь про женские портреты?

— Во всяком случае черная аура на них есть, тут ты прав, и они могут иметь отношение к гулянкам этого беса. Но я не сумею на глаз определить, кто эти женщины и живы ли они еще: тут понадобятся долгие поиски.

— Ничего, обезвредим эту шайку, из кого бы она ни состояла, и найдем всех. Давай-ка собираться домой, — ответил Илья, запил бутерброды соком и протянул ей руку.

— Посмотри, а это что? — вдруг спросила Накки и указала на соседний столик.

Илья пригляделся. На небольшом металлическом блюде лежал один-единственный сдобный рогалик, посыпанный пудрой. Он мало отличался от тех, что продавались в пекарнях, но почему-то показался ему каким-то искусственным, несъедобным. Все же Илья осторожно взял и разломил рогалик пополам.

— С сюрпризом, — констатировал он и показал Накки монетку, испещренную непонятными символами. На оборотной стороне была выгравирована снежинка с множеством лучей.

— Это явно не из местной сувенирной лавки, но лучше спросить у старика, — задумчиво промолвила демоница. — Дай-ка ее мне, пока пальцы не поранил.

Она показала изумленному Илье небольшой участок края монетки, который не был окаймлен и угрожающе поблескивал оголенным металлом.

— Что это еще за дерьмо? — прошептал Илья. — Печенье с предсказаниями «18 плюс»?

— Это не предсказание, Велхо, скорее предупреждение, — бесстрастно пояснила Накки, спрятав монетку в потайной карман. — Причем не одному тебе: тут обозначена какая-то общая беда. Ты же помнишь, что Антти говорил о приходе ифритов?

— В последнее время я об этом не думал, были другие заботы, — признался Илья и невольно потрогал амулет, скрытый под рубашкой.

— Боюсь, как бы эти заботы не показались легкой прогулкой, — сказала девушка и сжала его локоть, словно желая успокоить.

Илья вдруг почувствовал, что в воздухе потянуло гарью и ацетоном, в глазах потемнело, да еще стало так холодно, словно кто-то распахнул все окна разом. Он слегка пошатнулся, как в гостинице после свадьбы, схватился за голову, сердце на пару мгновений замерло и во рту появился знакомый ржавый привкус.

— Илкка! — донеслось до него будто издалека. — Ну-ка давай дыши, приходи в себя!

Накки проворно вытерла струйку крови под его носом и достала ароматическую соль в мешочке. От острого яблочного запаха сознание быстро прояснилось, хотя боль все еще стискивала голову обручем.

— Ну что, ожил? Зачем ты меня так пугаешь-то? — с досадой сказала девушка, однако Илья заметил, что она в самом деле напугана.

— Ты мне это говоришь? Много же ты повидала, если от чайной ложки крови расклеилась как девочка!

Илья говорил шутливо, но не мог удержаться и тепло погладил ее по щеке — неожиданная тревога водяницы глубоко его тронула. Физически ему стало легче, но не покидало ощущение чего-то страшного и неотвратимого, подкравшегося совсем близко.

— Слушай, я, кажется понял, в чем дело, — тихо сказал он. — Моя ловушка сработала, там сейчас кто-то есть. Мне надо срочно ехать на эту гребаную дачу, пока они не выпутались и не призвали подмогу. Черт, у меня даже ножа с собой нет…

— За ножом мы по дороге заедем, только что ты сыну скажешь?

— Правду и скажу, Накки, он давно не маленький! Благодаря ему я вообще нашел этот дом, так что он имеет право знать. В крайнем случае присмотри за ним еще раз, а я постараюсь управиться поскорее.

— Нет, Велхо, я пойду с тобой, — решительно ответила Накки. — Мало ли кого мы там застанем? Я не хочу предрекать, но поверь, со мной по-всякому больше шансов, что ты вернешься живым.

Илья настороженно покосился на нее, но девушка, похоже, говорила серьезно. Он усадил ее в свою машину, завел мотор и стал заранее проговаривать укрепляющие руны.

— Только не вздумай гнать, — добавила Накки, осторожно коснувшись его плеча.

Илья и Накки доехали до поселка уже в темноте и ему приходилось очень осторожно пробираться по изрядно побитому грунту. К счастью, дороги не успели заледенеть, но дыхание зимы все-таки ощущалось за помутневшими стеклами. Как Илья ни протестовал, Накки настояла, чтобы он захватил из дома одеяло и чай.

— Осталось только гитару взять, и будет романтическая вылазка на природу, — усмехнулся он.

— Велхо, поверь моему опыту: зимняя ночь очень опасная штука, и предосторожности не повредят. В это время устаешь и гаснешь гораздо быстрее, чем когда на дворе тепло, даже если сам не замечаешь.

— Но в худшем случае ты же не дашь мне замерзнуть?

— Разумеется, но нельзя полагаться только на это. Необходимо забрать с собой частицу домашнего тепла, она уже заряжена без всяких ритуалов.

Илья сознавал, что водяница верно все говорит, но отшучивался, чтобы не выдать одолевающий мандраж. Казалось, что рассудок вот-вот вылетит из застывшей плоти и, неприкаянно укрывшись среди голых ветвей, будет наблюдать за телом, стремящимся к безумной цели. Холод заползал в самое нутро, толкался колючим комком в желудок, драл когтями по спине.

— Все будет в порядке, ты теперь не один, — тихо сказала Накки и погладила его по щеке. Илья вспомнил, как год назад в одиночестве ехал в страшную общину и только с Кави пробирался сквозь дикий лес, прятался от снежного бурана, одолевал безумную усталость и душевную боль. Разумеется, теперь он подружился с силами природы, но и это не было гарантом защиты от темного морока, о котором даже духи не любили говорить вслух.

Наконец Илья остановил машину, полагаясь на флюиды страшного места, которые теперь были гораздо сильнее, чем в прошлый его приезд. Казалось, что в воздухе висит едкий черный дым, как от десятка фабричных труб, и Илье пришлось включить фонарик на мобильном телефоне. Накки, выйдя из машины, осмотрелась и спросила:

— Вот эта лачуга?

— Эта, — кивнул Илья, нервно покусывая зубочистку. Он пощупал для верности нож, висящий на портупее под курткой, и пошел к участку. Водяница невозмутимо следовала за ним и первый хрупкий лед потрескивал под их ногами. В этот раз дверь оказалась не заперта, и едва зайдя на веранду, Илья услышал зловещий скрежет и тяжелое человеческое дыхание. Включив тусклую лампу, которая торчала под потолком без абажура, он разглядел сидящую на полу женщину, съежившуюся не то от холода, не то от страха и боли. Ее руки, вцепившиеся в колени, были не только обожжены, как рассказывал Ян, но и изодраны до крови, также алые полосы и следы укусов виднелись на шее. Брызги крови Илья заметил и на полу.

Женщина медленно подняла голову и посмотрела на колдуна и демоницу со смесью страха и неприязни. Шаль сползла на плечи и тонкие темные волосы, слипшиеся от крови, пристали к бледному невыразительному лицу. Выделялись на нем только странные желтые глаза, обрамленные редкими ресницами.

— Это ты натравил на меня нежить? — спросила она севшим, но все еще довольно красивым голосом, с чуть заметным акцентом.

— Именно, — кивнул Илья и присел на деревянный стул. Накки отказалась садиться и осталась у дверей.

— А куда ты ребенка дел, ведьмак?

— Так я тебе и сказал! Туда, где вы его не достанете, где он будет жить, в отличие от других детей — тех самых, которых ты теперь называешь нежитью, и я вижу, что они устроили тебе очень теплый прием.

Незнакомка поморщилась, попыталась выпрямиться, но тут же осела на пол и застонала от боли. Ручеек крови пополз из-под складок плаща.

— Они меня грызут, — прошептала она. — Почему именно я? Разве ты не за Латифом охотишься?

— За ним обязательно, но и к тебе немало вопросов, — усмехнулся Илья. — Мальчик сказал, что здесь с ним общалась только ты. Вот и растолкуй, какова твоя роль, а мы сообразим, что после этого с тобой делать.

— А я тебя узнала, — неожиданно промолвила женщина, вглядевшись в него. — Это твой сын там по берегу гулял? Вы с ним очень похожи.

— Да, это мой сын, и тебе не стоило к нему подходить и тем более пытаться его трогать. Но я и за чужого ребенка перегрызу глотку хоть ведьме, хоть нечисти, так что не надейся на поблажки. Кто ты такая?

— Меня зовут Нурия, я родилась обычным человеком и когда-то надеялась стать настоящей ведьмой. Но из-за несчастья мой дар остался ущербным.

— Я даже догадываюсь, что за несчастье! Латиф был близок с тобой? — спросила Накки.

— Близок? — Нурия вдруг мрачно рассмеялась. — О нет! Он был близок с моей сестрой, а меня просто трахал. Но это долгая история…

— Ничего, мы никуда не торопимся и ночь длинна, — невозмутимо отозвался Илья. — К тому же, вдруг это твоя последняя возможность с кем-нибудь поговорить?

Женщина вызывающе посмотрела ему в лицо, затем судорожно сглотнула и, уставившись в стену, стала рассказывать.

Открыв глаза, Илья не сразу сообразил, почему затекли все мышцы, а вокруг странная тишина, непохожая на городской фон. Тьма стояла за оконным стеклом как черная студенистая масса, поблескивающая точками фонарей, колеблющаяся от порыва ветра и тем не менее густая и плотная. Если бы он обладал пылким воображением, ему могло показаться, что автомобиль каким-то образом угодил на дно Невы и над их с Накки головами уже нарастает ледяной панцирь.

«Что-то тут не так» — подумал он, хотя таких зимних сумерек на его памяти было предостаточно. Илья снова прикрыл глаза и вдруг увидел неестественную гладкую белизну, напоминающую слой свежей краски на оконной раме. Эта белизна определенно его тревожила: слишком мертвенным был ее блеск, от нее не пахло ни терпким хвойным нектаром, ни горячим чаем, ни угольками в камине, ни шкурой прячущегося лесного зверья. Запах был непонятным, но пугающим — затхлым, гнилостным, как из пасти какого-то старого, нездорового и голодного чудовища, покрытой белым налетом. И притаилось это чудовище, как почуял Илья, где-то совсем близко, именно сейчас оно принюхивается и ищет добычу.

Тут остаток сна развеялся, он открыл глаза и вспомнил ночную поездку, открывшую такие неприглядные истины не только о взаимодействии ведьм и духов, но и о людях. Все, что рассказала марокканская ведьма, пронеслось в сознании как галерея диких картин в красно-черных брызгах, но больше всего Илья хотел посмотреть в глаза каждому, кто участвовал в кошмарной схеме, прощупать мотивы этого безумия. Впрочем, прежде, разумеется, надо разобраться с Латифом и Хафизой, но сейчас ему казалось, что это вполне по плечу их компании.

При этой мысли он оглянулся назад — Накки все еще дремала, поджав ноги. Столь умиротворенный, даже уязвимый вид этой хищницы увел в сторону от мрачных мыслей и видений, которые Илья пока не мог объяснить. Он невольно залюбовался ею, и Накки вдруг приоткрыла глаза, словно почувствовав на себе пристальный взгляд.

— Что, уже рассвело? Хэллвэтти*! Как меня угораздило проспать? — досадливо поморщилась Накки и села, поправляя растрепавшуюся косу.

— Ночь закончилась, хорошая моя, но день сейчас такой же темный, — улыбнулся Илья. — И у нас достаточно времени, чтобы посидеть где-нибудь и набраться сил. Ехать дальше на голодный желудок я не расположен.

— Что же, я не против, — отозвалась Накки тоже с улыбкой, явно не особенно переживая из-за ночного кровопролития. Илья даже был доволен, что проснулся раньше и имел возможность сам поухаживать за ней. Вскоре они доехали до центра Сестрорецка и зашли в пекарню, где заказали кофе, горячие бутерброды с ветчиной и сыром, а на десерт карамельные круассаны. Илья знал, что Накки ест все это лишь для видимости, но ему было приятно время от времени сводить ее в уютное кафе и угостить чем-нибудь вкусным. К тому же, он видел, как она реагирует на концентрацию чувств в таких местах, сытную от множества удовлетворенных желудков, сладкую от быстротечного ощущения покоя и пряную от мимолетных конфликтов. У нее даже краски менялись, становились более насыщенными, — серые глаза искрились, щеки наливались румянцем, губы блестели подобно зрелым ягодам на солнце. И в такие моменты ему особенно хотелось смять их грубоватым жадным поцелуем и впитать ее вкус, как варенье с капелькой лимонной кислоты.

Но пока было не до романтики — дела не отпускали даже здесь, и позавтракав, стараясь не привлекать лишнего внимания, они вполголоса стали разговаривать по-фински.

— Как по-твоему, Накки, скоро ли наши друзья почувствуют на себе действие зелья Антти? — спросил Илья.

— Думаю, чувствуют уже сейчас, но пока их одолевают другие заботы, к тому же теперь бесу по полной влетит от Хафизы за сестру.

— Ты заметила у нее что-то похожее на сестринскую любовь?

— Ну, Велхо, это чувство способно принимать и более уродливую личину, — промолвила Накки. — А Хафиза так или иначе не прощает, если кто-то без спроса распоряжается ее собственностью. Уж как это назвать, любовью или людоедством, думай сам.

— Про уродливую личину ты верно сказала, — вздохнул Илья. — Вот и их клиенты наверняка думали, что их любовь все оправдает. Знаешь, некоторые люди, потеряв ребенка, рожают или усыновляют нового и стараются вырастить из него копию умершего — так же одевают, кормят тем, что любил покойный, навязывают те же игрушки и увлечения. И в результате выращивают не человека, а зомби, ходячего мертвеца, который сам не знает, кто он такой. Я лично видел подобные случаи. И если подумать, сильно ли это отличается? Ведь дети не просили спасать их такой ценой!

— Ты уверен, что клиенты знали все подробности?

— Мне хочется верить, что нет. Но я тебе уже привел в пример таких, кто ради своей прихоти способен наплевать на чужие чувства и желания. Так почему кто-то не может пойти еще дальше и отнять жизнь в буквальном, а не фигуральном смысле? Отпустить близкого и пережить горе — это тяжелый труд, и если человек изначально воспитан по принципу «любой каприз за ваши деньги», он выберет именно это, — Илья устало махнул рукой.

— Вижу, ты успел увлечься, — заметила Накки с каким-то неясным выражением.

— А что же, бросать на полдороги? Как ни крути, эти клиенты — прямые соучастники, как и те, кто сливал Хафизе данные, следил за семьями, находил перевалочные пункты, перевозил детей из города в город. Тут же магией не обойдешься, нужны люди и транспорт. Надеюсь, она вела достаточно подробный учет.

Накки озабоченно посмотрела на колдуна и промолвила:

— Что, кровью запахло?

— Это ты о чем? — удивился Илья. Но вдруг он почувствовал сильную резь в ухе, сопровождающуюся странным звуком: словно прямо над этим ухом кто-то со всей силы надавил ногой на рыхлый снег. Прежде подобный зимний хруст казался ему приятным и умиротворяющим, но сейчас, на фоне недавнего полусна в машине, стало не по себе.

— Эй, Велхо, ты что? — встревожилась Накки.

— Слушай, сам не знаю, но в машине, перед тем, как я проснулся, у меня какие-то дурацкие кошмары были. Да еще эта чертова монета на выставке…

— А что тебе виделось в этих кошмарах?

— То-то и оно, что ничего не виделось, — усмехнулся Илья, но затем призадумался и добавил: — Холод.

— Что же, это можно понять, — шутливо ответила Накки, кивнув на стоящую на подоконнике миниатюрную елочку с золотыми шариками. Но по ее лицу он видел, что она всерьез обеспокоена, и вероятно, не первый день.

И когда они вышли из пекарни, его подозрения укрепились. Что-то странное висело в воздухе, который становился все более плотным и колючим, будто снежная глыба. Вдруг Илья представил, как он пытается вырыть в ней пробоину, сдирая в кровь пальцы и ногти, и почти физически ощутил эту боль.

— Посмотри туда, Велхо, — задумчиво промолвила Накки, показав в сторону озера Сестрорецкий Разлив. Илья пригляделся и увидел над оледеневшей гладью клубы белого пара. Словно огромное дымящееся зеркало, озеро дремало среди притихших берегов и черных деревьев, которые совсем недавно шелестели изумрудной листвой над безмятежным песчаным пляжем. Пар завивался в воздухе причудливыми узорами, и Илье невольно казалось, что это мечутся души утопленников — хмельных, заигравшихся, провалившихся под лед и детей, оставшихся без присмотра. И природа была единственным проводником, который мог донести до мира и близких их жалобы и предостережения.

Неожиданно с вокзала донесся гул прибывающей электрички, такой живой и знакомый с детства, и на мгновение страхи Ильи и даже минувшая жуткая ночь показались ему не более чем очередным мороком.

— Ну что думаешь делать дальше? — тихо спросила водяница.

— Для начала ехать домой к сыну и приводить себя в порядок, — улыбнулся Илья и провел по щеке, потрогав колючую золотистую щетину. — Что-то я с насыщенными буднями это дело подзапустил, так у меня скоро борода начнет расти.

— По мне, ты по-всякому будешь хорош, — заметила Накки, тоже с улыбкой, от которой у него почти просветлело на душе. Что плохого могло таиться здесь, на родной земле, которую он вроде бы знал наизусть — и каждую гранитную скалу, и каждый листочек клевера? И весь ее природный цикл был близок и понятен ему не хуже, чем биение собственного сердца. Снова наступает утро, восходит солнце, выпадает первый снег, в городе пахнет выпечкой, бензином и морем, — разве может во всем этом что-то нарушиться?

Минула неделя после происшествия на даче — в кои-то веки почти без потрясений, если не считать аврала на работе у Ильи. Приближались праздники и фабрика спешила закрыть многие заказы, в том числе специально к Новому году. Илья также продолжал брать частные заявки на деревянные елочные шарики, шкатулки, гребешки и письменные приборы. В этом году даже нашелся эксцентричный любитель шахмат, заказавший набор в былинном стиле — с богатырями, конями и старославянскими узорами. Над этими шахматами Илье пришлось основательно попотеть, но и гонорар он получил очень достойный. Часть он отложил на подарки сыну, матери и друзьям, а на остальное повел в пятницу Яна в стрелковый клуб и пиццерию.

И в этот же вечер, когда они вернулись домой, неожиданно позвонил Антти. Старый финн попросил его приехать на следующий день и говорил без привычной иронии, даже как-то растерянно, не сразу подбирая слова. Но дело действительно оказалось щекотливым.

— Накки очень просит, Элиас, — пояснил Антти. — В другое время она бы сама к тебе наведалась, но сейчас у наших девчонок такой момент, что в родных стенах они лучше себя чувствуют.

Старый колдун объяснил, что женский цикл у нечисти устроен несколько иначе, нежели у людей, — спать с мужчинами они могли в любое время, но готовность к зачатию у них наступала только четыре раза в год, согласно числу природных сезонов. Брачный период у всех девушек и мужних жен начинался в одно и то же время, но забеременеть удавалось лишь двум-трем, и это везение придавало природному процессу какой-то очаровательный волшебный оттенок.

Правда, в целом романтикой этот период не отличался: женщины становились нервными, рассеянными, плаксивыми, их постоянно лихорадило, а сексуальное желание принимало болезненные формы. Поэтому Илья понял, что Накки сейчас уязвима как никогда. Антти подчеркнул, что к гону у будущих матерей нечисть относится как к сакральному действию, с уважением к их тяготам в беременности и родах, к редкому и оттого особенно ценному счастью. И любой мужчина, будь это супруг, жених или временный любовник, стремится сделать этот процесс красивым и сладостным, напитать женщину энергией наперед, чтобы она смогла забеременеть, роды выдались легкими, а дитя росло крепким.

— Представь себе, Элиас: у духов женщины так же охотятся, защищают свою землю, отгоняют злые чары, как и мужчины. Но в это время они искренно и трогательно слабы, — сказал Антти. — У нас почти то же самое, только отношение к материнству какое-то изуродованное. Уж сколько веков минуло, но женское удовольствие все еще считается чем-то постыдным и грязным, а роды — не то наказанием, не то искуплением. Притом что мы заводим детей когда хотим, принимаем это как должное, а духи ждут и надеются, и потом надышаться на свое потомство не могут. Есть, конечно, исключения, но я таких пока не встречал.

— Конечно, я приеду, Антти, — ответил Илья. — Жаль только, что Накки от этого ничего не получит. Не пора ли ей все-таки переключиться на того, кто сможет подарить ей ребенка?

— Она хочет тебя, и не стоит играть в благородство. Во-первых, нам это не идет, во-вторых, поверь, что нечисть ничего не делает себе в убыток. И ты сейчас действительно ей очень нужен.

— Сейчас, наверное, нужен только частями, — усмехнулся Илья.

— И что в этом плохого, если подумать?

— Да я и не жалуюсь, Антти, пока мне этого хватает. А Яна можно с собой взять?

— Конечно, бери, если ему не будет скучно. Гостей у нас в эти дни мало, так как молодежи не до того, работают только те, кто уже свое отбегал.

Ян сразу захотел ехать с отцом и пообещал, что не будет мешать. С утра они, как обычно по выходным, неторопливо позавтракали, собрались и вышли на улицу, но пока Илья шел прогревать машину, ему снова что-то не понравилось в окружающей атмосфере. Холод, непривычный для раннего декабря, очень уж зло щипал открытую кожу, а в воздухе застыла серо-белая мгла, за которой лишь угадывались однотонные пятна, штрихи и человеческие силуэты.

— Пап, а ты уверен, что хорошая идея ехать в такой туман? — сказал Ян.

Илья и сам подумал, что полагаться на противотуманные фары слишком опрометчиво, тем более с ребенком, и после раздумья ответил:

— Ну, если ты не поленишься нести свой рюкзак, то пойдем на электричку. Так, пожалуй, даже веселее.

— А что, пойдем! — улыбнулся Ян. — Помнишь, ты мне рассказывал, как сам раньше каждый день туда-сюда на них гонял?

— Да, приходилось в институт ездить, что поделаешь! Но ничего, я всю дорогу читал, так что скучать не приходилось. А иногда попадал на машиниста, который по прибытии на Финляндский вокзал прощался с пассажирами по громкой связи и желал хорошего дня. Прямо как в самолете! Потом у меня это уже превратилось в удачную примету, особенно перед зачетами.

— Может, он и сейчас еще ездит? — с надеждой спросил Ян. — А то у меня на следующей неделе как раз контрольная намечается.

— На машиниста надейся, а сам, как говорится, не плошай, — усмехнулся Илья, потрепав сына по голове. — Имей в виду, что уроки я у тебя потом проверю.

Они добрались без особых проблем, не считая того, что из-за тумана и изморози на стекле Ян не разглядел ничего интересного за окном, а это было его излюбленным занятием в пути. Устроившись в гостинице, они пообедали — Илья заметил, что гостевой корпус действительно обслуживали только те духи, которые уже считались пожилыми. Однако еда по-прежнему была затейливой и вкусной. С Антти удалось повидаться лишь мимоходом, и он потихоньку сообщил Илье, что сейчас женщины отдыхают, а вечером он сможет пойти к Накки.

Также в ресторане они встретили Цыплаковых, которые за время отпуска заметно повеселели. Илья украдкой сказал Ларисе, что ему придется отлучиться, и она пообещала последить, чтобы у Яна все было в порядке.

После обеда они посидели все вместе за настольной игрой, выпили чаю с пирожными, затем Илья решил, что пора отправляться в другой корпус, и сказал сыну:

— У меня тут дела, воробушек мой, и я пока не знаю, когда вернусь. Если буду поздно, не дожидайся и не сиди долго с планшетом, ложись спать. Иначе глаза потом будут болеть. Обещаешь?

— Ну хорошо, пап, — сказал Ян, шутливо поморщившись. — Что у тебя за дела-то? Ладно, ладно, не буду приставать!

— Вот и молодец, — улыбнулся Илья и они обнялись.

В обиталище духов он вошел с затаенной тревогой, хотя никакой разнузданности там не увидел. Напротив, царила тишина и умиротворение, так что посторонний и не подумал бы, что творится за дверями маленьких комнат, освещенных таинственным сиянием. Илья с удивлением подумал, как духи, не признающие ничего табуированного и «грязного» в сексе, столь деликатно относятся к его продолжению, в отличие от человеческого рода.

В прихожей его встретил уже знакомый домовой Хейкки. С широкой улыбкой и слегка небрежным поклоном он сказал:

— Хюваа илта[1], Велхо! Тебя уже заждались.

— Терве, — улыбнулся в ответ Илья. Пока парень относил его куртку на вешалку, он осмотрелся и заметил подвешенные к полкам погремушки-обереги, украшенные бусинками и перьями. Такой же амулет, прикрепленный к бечевке, висел на шее у домового, поверх голубой рубахи. У двери стояли его потертые кожаные пьексы, припорошенные снегом, — видимо, он недавно выбирался во двор. Илья подумал, что Хейкки скорее всего носил их с тех пор, как стал зрелым, когда здесь еще были тихие хутора и непролазные лесные чащи, и от этой мысли на миг перехватило дыхание.

Парень тем временем сделал приглашающий жест:

— Пойдем-ка сначала со мной, я тут сейчас дежурю.

Илья не вполне сообразил, что Хейкки имел в виду, но без возражений отправился за ним в кухню, где колдун прежде не бывал. Здесь духи на досуге пили кофе и сахти — ягодное пиво, угощались пирожками и печеньем, которое стряпали домовинки. Убранство тоже было нарядным: вытканные из соломы шторы, цветное оконное стекло, пучки ароматных сухих трав и деревянные амулеты на стенах, старинный очаг, глиняные расписные кувшины с ягодным и овсяным киселем.

Хейкки подышал на угли в очаге и они быстро зарделись, затрещали, начали рассыпаться золотыми искорками, отражающимися в его синих глазах. Илья завороженно наблюдал за этим процессом, думая, что во взгляде любого духа, даже самого дружелюбного и благоволящего к людям, есть какая-то гипнотическая разрушительная сила, сродни тому самому огню.

Также Илья подметил, что сексуальное помутнение в эту пору накрывает только женщин: мужчины, судя по Хейкки, остаются такими же невозмутимыми и веселыми, как обычно, хотя ударная доза удовольствия их, конечно, радует.

Затем парень поставил на огонь старый закопченный ковшик, от которого приятно пахло кофейными зернами и еще чем-то крепким и солоноватым. Когда варево закипело, он осторожно перелил его в фарфоровую чашку и подал Илье.

— Это кофе на рыбьей коже, мы все его сейчас пьем. Нам этот вкус напоминает и об огне, и о земле, и о море, — пояснил Хейкки. Илье напиток показался безумно горьким, с металлическим привкусом, но он добросовестно выпил, зная, что в вопросах традиций с домовыми лучше не спорить.

— А для чего ты здесь дежуришь, Хейкки? — спросил он.

— Ауру надо держать, — серьезно промолвил юноша. — Нам ведь тоже сил набираться нужно, вот мужики сюда время от времени и приходят. Зато девчонки сейчас даже питаться не могут!

— Слушай, а те девушки, которые не замужем… у них на это время один партнер или как?

— Один, конечно! — заявил Хейкки, даже будто удивившись. — Если дружка пока еще нет, то выбирают кого-то из свободных. А как же, надо знать, от кого дети! Или ты насчет Накки тревожишься?

Илья хотел что-то возразить, но запнулся и неловко кивнул.

— Да как же, — добродушно усмехнулся парень. — Я сам бы с ней порезвился, но она к себе давным-давно никого не подпускает. Так что наслаждайся, только осторожен будь.

— С кем, с Накки? — удивился Илья. — Да брось, будто я ее не знаю! К тому же, на крайний случай я умею душу закрывать.

— Ага, душу закрывать, — вздохнул Хейкки. — Чтобы кровь шла и казалось, будто нутро вот-вот порвется! Не пойму, для чего вам такое удовольствие? Почему спокойно не сидится, среди своих, с женой, детьми да тихими ласками?

— У меня нет жены, Хейкки, а сын любовью не обделен, — возразил Илья. — И чем тебе так не нравится, что я хожу к Накки?

— Да не о тебе речь, и она уже не маленькая, сама разберется. Просто жаль мне девчонок: они же на таких, как ты, порой насмерть западают! Для них с колдуном переспать что манны небесной налопаться, а уж девственность ему отдать вообще дело чести, сызмальства об этом мечтают. А для него это иной раз просто яйца почистить, больше ничего. Но это-то ладно, — страшно, если еще и влюбляются.

Хейкки отвел глаза, сосредоточившись на каких-то стеблях и корешках, которые разделывал коротким ножом. Илья не знал, что ответить: его удивили такие зрелые и мрачные рассуждения у паренька, который выглядел ровесником Саши Силаева, да и вел себя соответственно.

— У меня старшая сестра на такого запала, — все-таки промолвил домовой после паузы. — Нет, он хороший парень был, смелый, всю деревню тогда спас, но какое их ждало будущее? Полюбились сколько довелось, а потом она из-за него одна осталась — ни дома, ни детей, ни счастья, потому что забыть его не могла. Так что доброго я могу об этом думать?

— Почему из-за него? Может, это все-таки был ее выбор? — мягко ответил Илья и положил руку на плечо юноши. — Подумай, Хейкки, как это здорово — хоть немного полюбиться и пожить так, как ты смог и пожелал, а не как надо. Вдруг у твоей сестры и было то самое счастье, и жалеть ее не за что? Я вот сейчас тебе сказал и сам понял, что мне старик хотел объяснить…

Домовой посмотрел на него сначала недоверчиво, а потом сдержанно улыбнулся и пожал его руку.

— А ты славный мужик, Велхо, — промолвил он. — Правда, очень уж отчаянный, но это тоже тебе решать. Детеныша своего береги только.

— Спасибо тебе за все, — тепло отозвался Илья. — Наверное, пора мне идти, Накки ждет. Тебе тут, должно быть, скучно?

— Да с чего бы мне скучать? Такая уж у нас, домовых, участь! Потом я же не один такой, через час меня сменят и я тоже пойду, — тут Хейкки двусмысленно улыбнулся.

— А если именно ты в этот раз станешь отцом?

— Что же, значит, весной женюсь. У нас обычно семьи так и получаются, и все потом благополучно живут, — философски ответил домовой. — Венчать-то нас будешь?

— Конечно, разве я могу такое пропустить! — заверил Илья. Хейкки ему понравился, несмотря на ту сцену в гостевом корпусе, однако его слова вселили тревогу. Впрочем, она могла постоянно дремать в подсознании, а сейчас разговор лишь разбередил ее.

Подойдя к комнатке Накки, он открыл дверь и увидел ее сидящей на разобранной постели. На ней была длинная светло-зеленая рубашка, пристойно драпирующая пышную грудь, напрягшийся живот и соблазнительные изгибы бедер. Неведомое сияние ложилось золотистой пудрой на ее ресницы и распущенные волосы, на припухших красных губах блуждала странная улыбка.

— Ну привет, родная, — промолвил Илья, сам не зная, отчего вырвалось это слово. Почему-то он так растерялся, что его вдруг прошиб пот. Словно весь дом подглядывал за ними множеством видящих в темноте глаз, подмигивал бликами в цветных стеклах, трепетом огня на оплывающих свечках, рубиновым блеском раскаленных углей. Все знали, что их пара не принесет потомства, но от этого соития, как чувствовал Илья, зависело что-то другое, и ему предстояло отдать несравненно больше, чем несколько клеток.

— И тебе привет, Илкка, — тихо ответила водяница, погладив его по щеке. — Что же ты заставляешь меня ждать? Вот, проверь, насколько я уже готова!

Она повелительно взяла его руку и направила под складки рубашки. Илья опустился на колени и погладил ее ноги, осторожно пробираясь к потаенному, но девушка снова сжала его ладонь и потянула вперед.

— Я сказала — проверь! — произнесла она резким шепотом. Илья коснулся, сначала пальцами, потом всей ладонью, и почувствовал небывалый жар, сильный, но мягкий, обволакивающий, дарящий тепло очага, а не боль и шрамы, — если, конечно, Накки не рассердить. Он совсем этого не хотел, поэтому улыбнулся и многозначительно кивнул.

— По-твоему, этого достаточно? — усмехнулась Накки и провела кончиком когтя по его губам.

На его пальцах остался знакомый яблочный вкус, чистый и островатый, будто сок истекал из свежего надреза в душистой мякоти. В нем была и мятная кислинка зеленого плода, и терпкая сладость красного, и медовый оттенок желтого. И Илье этого определенно было мало, ему уже хотелось глотать эти соки, как насыщенный летний воздух, чувствовать их на своей коже подобно каплям грибного дождя.

Накки со вздохом удовлетворения запустила пальцы ему в волосы и стала подталкивать, втягивать его в трясину своего сладострастного голода. Было трудно дышать, мысли путались, как во хмелю, и лишь краем сознания Илья ощущал что-то колкое и едкое. Кто он теперь? Колдун, шаман, проводник, руководящий темными силами, наставляющий их на мир и гармонию с родом человеческим? То-то он сейчас стоит на коленях перед этой самой силой, а она, вконец потеряв рассудок, уже упирается босой ногой в его плечо.

Или он все-таки человек, тянущийся к свету, годный на что-то большее, чем подкармливать демонов своей энергией? А как им остаться после этого? Левой рукой креститься, а правой резать жертвенных животных, целовать ребенка теми же губами, которыми сейчас он ласкает исступленную от похоти демоницу?

Или просто распутник, у которого все порывы сосредоточены меж чресел, а за сладкую отраву этого лона не жаль отдать душу, как прежде он отдавал силы. В конце концов, закрывать ее больно и хлопотно, вдобавок Илья до сих пор не разобрался, есть ли толк от этой самой души или только страдание, как подсказывал его жизненный опыт. А предательская легкость окутывала его тело, выветривала остатки мыслей, будто наркоз.

«Главное, осторожен будь, детеныша береги…»

Эти слова полыхнули в памяти подобно треснувшим уголькам, отдались резкой болью в затылке, и Илья опомнился. Во рту появился привкус крови, но в то же время стало легче, набухшие мехи, в которые лился хмельной яд, вовремя сомкнулись. Однако по коже невольно продрал мороз — о чем он только что думал? И неужели этому молоденькому домовому с самого начала про него все было ясно?

«Что же я чуть не наделал…» — подумал Илья, подняв голову и нервно облизав губы. Накки нахмурилась и спросила:

— Ты почему прекратил?

— Шея затекла, — невозмутимо ответил он и, не теряя времени даром, стащил с себя свитер вместе с майкой. Затем быстро забрался на постель, уложил Накки на спину и нетерпеливо потянул вверх ее рубашку.

— Ты потрясающий, — прошептала она, сильно куснув его в плечо. — Но я не могу больше терпеть, и раз уж ты закрыл душу, то я примусь за тело. Если ты сам сейчас меня не возьмешь…

Илья кивнул и, избавившись от оставшейся одежды, накрыл ее собой, прильнул к губам, на которых ощущалась соль его пота и крови. Ей было трудно сдержаться: внутренний жар, которым духи отогревали воду, землю и жилища, распирал ее нежное тело, и порой она снова его кусала, потом дышала на ранки и зацеловывала их, задевала кожу когтями, стонала от блаженства и от злости на саму себя и на этого странного парня.

— Почему ты разрешаешь делать тебе больно? — шепнула она, когда Илья уже двигался в ней, время от времени склоняясь и целуя ее лоб, щеки, дрожащие ресницы.

— Не думай сейчас обо мне, — улыбнулся Илья, — сегодня твоя ночь, русалочка! Знаешь, если бы та сказка была про тебя, то ведьма бы сварилась в собственном котле с перерезанной глоткой, а принц сдался в первую ночь, и уж точно не из-за нежного взгляда!

— Но ты же не сдался до сих пор, а уж сколько я с тобой возилась! — возразила Накки.

— Так я и не принц, а правнук лесной людоедки, меня не так просто напугать. Порой мне кажется, что по-настоящему я боюсь только себя. Но с тобой мне становится легче.

— И все равно ты не должен этого разрешать никому, даже мне, — возразила Накки. Она задумчиво погладила его по щеке подушечками пальцев, затем уперлась ему в грудь и заставила лечь на спину. Илья лениво опустил веки и видел лишь туманные очертания ее гибкого белого тела, подобного силуэту серебряной ящерки. Ее волосы струились по плечам и спине, подсвечивались как тонкая ажурная кисея. В такую вполне могла укутаться гордая финляндская княжна, решившая вкусить плодов страсти вместе с крестьянским парнем, у которого мозолистые руки и неистребимый мускусный дух.

Когда оба наконец пресытились, Накки быстро уснула, а Илья решил прогуляться до купальни и немного освежиться. Там он застал еще троих юношей, среди которых оказался и заметно повеселевший Хейкки. Он расслабленно лежал на полке в одних исподних штанах, а двое других, вообще голые, полоскались студеной водой, болтая на своем древнем наречии. На их плечах и спинах Илья заметил такие же следы укусов и царапины, как у него самого, и на душе сразу прояснилось.

Молодые демоны, все как один, обернулись в сторону Ильи, и он невольно растерялся, до сих пор не сжившись со своим статусом. Даже не потому, что на фоне их мощных торсов с рыжеватым волосом, похожим на еловую хвою, он со своей стройной фигурой и моложавым лицом смотрелся почти мальчишкой. Неуловимость этих ребят заставляла все время остерегаться, то поглядывая через плечо, то прощупывая ауру, а потом гадать, что еще они про него знают. И тем более неловко было принимать их поклоны, пусть и небрежные, и полные любопытства взгляды. Словно парни про себя удивлялись, как такая хрупкая оболочка выдерживает нечеловеческие нагрузки колдовского дара.

— Вижу, с тобой все в порядке? — вполголоса промолвил Хейкки, подойдя ближе.

— Да, спасибо за твой кофе, — улыбнулся Илья многозначительно. Домовой пристально взглянул ему в лицо и добавил:

— Ты только не подумай, что Накки тебе зла желает, сейчас она просто над собой не властна. Ничего, теперь отдохнет и завтра ей легче станет.

— Выходит, мне еще придется с вами побыть?

— А ты, поди, уже заскучал! — усмехнулся Хейкки. Другие парни и вовсе расхохотались грубоватым, но добродушным басом. Илья сначала не мог решить, подобает ли ему смеяться вместе с ними — за Антти он такого панибратства не замечал, — но от мирных запахов леса, тлеющего угля и сушеных трав ему хотелось ненадолго расслабиться и отогнать темные мысли.

Вскоре Илье пришлось вспомнить этот разговор, оказавшийся пророческим. Следующий день прошел спокойно и даже весело: Накки долго отсыпалась и Илья с сыном вдоволь набегались по свежему снегу, даже повалялись в сугробе и напились душистого земляничного чая из самовара. Правда, мороз был непривычно сильным для первых дней декабря, но они оба не боялись холода, а зловещий белый туман успел рассеяться. Ближе к вечеру покой нарушили двое домовят-подростков, забравшихся в гостевой корпус, — от скуки они решили невидимыми побегать по коридорам, подвигать мебель в комнатах и поиграть с вещами постояльцев. К счастью, Илья поймал их на этом до того, как кто-то успел всерьез испугаться, и провел с ребятами весьма строгую беседу. Когда он сообщил Антти, старик, к его удивлению, только усмехнулся.

— Дети, что с них взять, Элиас, — промолвил он. — Люди и со своими отпрысками порой не могут договориться, а тут нечисть, которая всегда играла с людьми и будет играть. Но уж поверь мне, что злого умысла у этих ребят нет.

— Да я верю, Антти, но такую силу необходимо держать под контролем, раз уж люди живут с ней рядом. А если у кого-нибудь из гостей сердце прихватит от таких фокусов? Или вы думаете, что ваш врач все может предусмотреть?

— Все не могу предусмотреть даже я, — благодушно улыбнулся старик, — поэтому давно смотрю на несовершенства мира философски. Но пока у нас ничего страшного не случалось, хотя слухи наверняка бродят, и не только про нашу гостиницу. Ты же понимаешь, что сплетни о барабашках не на пустом месте рождаются?

— Теперь понимаю, конечно.

— Вот и не волнуйся, человеческая психика всякое может выдержать. Но вообще, знаешь, Элиас, — тут Антти призадумался, — я был бы рад, если бы ты взялся учить их. Мне-то уже задора на все не хватает, да и про детей ты побольше моего разумеешь.

— Что же, неожиданно, но приятно, — отозвался Илья. — Я люблю возиться с детьми, только не уверен, что уже дорос до такого.

— Вот это ты и думать забудь. Мы не можем давать при них слабину, ведьмы всегда будут знать то, чего им не постичь, и за это нечисть нас уважает и остерегается. Помни свое место перед ними, Элиас, хоть перед малыми, хоть перед старыми.

Антти промолвил эти слова так строго и выразительно, что Илье показалось, будто и старик догадывался о его сомнениях рядом с Накки. Тем не менее он был рад такому предложению и пообещал, что займется обучением демонят.

Согласно планам, им с Яном уже предстояло уезжать, но к сумеркам туман снова заволок небо и повис грязно-серой студенистой массой. Сквозь нее Илья еле различал очертания леса в окне, который простирался совсем недалеко. Впрочем, вскоре поступило известие, из-за которого отцу с сыном пришлось срочно менять планы.

— Электрички сегодня не пойдут, Элиас: токоприемник вышел из строя из-за мороза, — озабоченно произнес Антти. — Город, видимо, не был готов к такому резкому похолоданию, а своим ходом в тумане тем более нельзя ездить.

— Тоже новости: он у нас каждую зиму неожиданно не готов, — усмехнулся Илья, — к этому даже Ян успел привыкнуть.

— Спору нет, есть такая традиция, но в этот раз, похоже, никто действительно не мог подготовиться, — покачал головой старик. — Не бывает здесь в декабре таких температур, Элиас, да и в разгар зимы они случаются нечасто. Последний лютый мороз в Питере на моей памяти был еще до твоего рождения, но нынешний на него совсем не похож…

— А на что он похож, Антти? — тихо спросил Илья.

— Пока об этом рано говорить, мальчик мой, — вздохнул старый колдун, и эти недомолвки, как и неожиданное ласковое обращение, Илье совсем не понравились. Но он не любил преждевременной паники и сказал себе, что все непременно наладится. «Ну поедем завтра с утра пораньше, когда туман рассеется, на автобусе или на такси, — тоже еще проблема! Уж нам-то не привыкать. Только Накки скажу, что сегодня мне надо выспаться».

Однако ни доводы, ни самоирония не приносили желанного спокойствия, страх волей-неволей скребся изнутри ледяными когтями. Лет пятнадцать назад причуды стихии могли бы показаться ему захватывающим приключением, но теперь он знал истинный, горький вкус опасности, риска и оторванности от родных стен.

Решив хоть немного отвлечься на бытовые вопросы, Илья сказал:

— Ладно, переночуем снова здесь, только у нас дома нужные вещи остались — и мне, и Яну для школы, и завтра придется крюк делать, если поедем прямо отсюда.

Антти ободряюще улыбнулся и ответил:

— Это как раз не проблема: попроси кого-нибудь из ребят, и они тебе доставят все, что можно в мешок сложить и в руках унести. А ночевать здесь, похоже, не только вам придется: непогода многих так врасплох застигла.

Илья поблагодарил старика и позвонил матери, которая заверила, что у нее все в порядке, но ручаться за достоверность он не мог — как большинство ее ровесниц, она никогда не жаловалась и ради покоя близких стерпела бы любые неудобства. «Если Накки завтра придет в себя, попрошу ее разведать обстановку, а нет — обращусь снова к парням» — решил он.

Тем временем народу в гостинице действительно прибыло — люди, застрявшие на ближайшей станции, стремились укрыться от холода и успокоить нервы: ведь по ту сторону железной дороги у всех оставались дома, дела и заботы. Илья даже решил, что они с Яном переберутся в корпус к духам и уступят свою комнату.

— Да, много хлопот предстоит, — украдкой сказал он Антти, пока новые постояльцы обживались. — А вы не думаете, что кто-нибудь растрезвонит про аномальные источники тепла? Боюсь, тогда гостиницей заинтересуются не только замерзшие путники.

— Нет, Элиас, уж поверь старому колдуну, — усмехнулся тот. — Они не поймут ничего сверх того, что им стоит понимать. А болтать пусть болтают, на то человеку язык и дан.

Время традиционного ужина уже прошло, но новоприбывшим людям с мороза хотелось подкрепиться, и домовые на скорую руку нажарили рыбы с картошкой, приготовили овощной салат и кисель из ягод. Все столики были накрыты и заняты, и на первый взгляд трапеза походила на какой-то праздник. Среди постояльцев было много детей, которых родители вывезли погулять на воздухе, пенсионеры, окончательно закрывшие дачный сезон, молодые пары, любовавшиеся зимней природой. У всех на лицах сквозила растерянность и тревога, но тепло и вкусная еда немного заглушили это чувство.

Чуть поодаль от всех сидели Цыплаковы в полном составе и Саша с Верой. Илья подсел к их столу и спросил:

— Ну как вам сегодняшняя погода?

— Конечно, не сказать, чтобы уютно, но в общем зима как зима, — несмело улыбнулась Лариса, которую после спасения сына мало что могло выбить из колеи. — Жаль только, мы вещи потеплее не захватили, придется что-нибудь придумать.

— Это уж точно, хорошо я хоть резину успел сменить, — хмуро отозвался Олег. — Чует моя подкорка, Илья, что работу мы в ближайшее время свернем: электросети в конторе старые, так что не сегодня-завтра полетят от таких температур. А на удаленке столяру много не наработать. Помнишь те «славные» времена?

— Да уж, тогда нас всех как пыльным мешком стукнуло, — ответил Илья. Несколько лет назад, во время эпидемии и карантина, всем пришлось нелегко, но они с Яном вполне справлялись. Сын учился онлайн, Илья продолжал мастерить деревянные сувениры — на них нашелся спрос даже в такое время, они подолгу разговаривали, учили финский язык, смотрели фильмы про дикую природу и ждали, когда мир за стеной снова засверкает всеми красками. А Яну обстановка даже казалась похожей на таинственную сказку, будто они попали в осажденную крепость.

Но временами и у них сдавали нервы — от тревоги за мать и бабушку, монотонности, непрерывного потока дурных новостей, невозможности сходить в кино или на стадион. А для многих семей, как теперь понимал Илья, такой режим стал роковым испытанием. Люди вдруг поняли, что им некуда себя деть в родных стенах и с близкими душами, они знали множество заумных психологических терминов из интернета, но внутренний мир тех, кто жил с ними рядом, оставался темным пятном. Искать виноватых в такой момент уже поздно, но большинство с удовольствием занималось именно этим, отравляя вконец жизнь и себе, и другим.

Илья подумал, что Олег не расстался с женой еще в то время только из-за лени и боязни что-то менять, а душевную близость они растеряли уже давно. Но сейчас, глядя на Никиту и Милу, уплетающих банановую шарлотку, он был уверен, что здесь все подлежит исцелению, причем без колдовских приемов и уловок.

Вслух же он добавил:

— Не надо заранее краски сгущать, Олег: мороз как ударил, так и отойдет, и опять до самых праздников будет оттепель. Ты же знаешь, я в погодных заморочках редко ошибаюсь.

— Ты повелитель погоды, дядя Илья? — восхищенно спросил Никита.

— Ну нет, Никит, это слишком сильно сказано, — улыбнулся Илья и потрепал мальчика по голове. — Но могу попробовать с ней договориться.

— Дядя Илья, а договорись так, чтобы у нас всегда было лето! — мечтательно сказала Мила. — Когда липы цветут и медом пахнут, шмели жужжат, грибной дождик идет, а после него лягушата вылезают. Так по всему этому зимой скучаю, что хоть на стенку лезь.

— Что же, зимой остается только сидеть, уткнувшись в телефон? — усмехнулась Лариса. — А на каток сходить или в парк, на санках покататься? Я в детстве обожала на Елагином острове гулять, там в это время как в сказку попадаешь! Да и театр или кино никто не отменял, только лениться не надо. Смотри, и спину, и зрение испортишь, будешь как старушка!

— А дядя Илья меня снова вылечит! — заявила девочка, горделиво задрав нос.

— Ты уж меня не переоценивай, Мила! Что поделаешь, где-то и такая погода должна быть. По-моему, вечное лето — это даже скучно, — заметил Илья. — С мороза и чай вкуснее, и кровь лучше перебегает, и глаз отдыхает, когда вокруг все белое и чистое. Тут твоя мама верно говорит! Лишь бы в меру: иногда и единственный лишний градус способен убить.

— Ну, мы же не в лесу ночевать собрались! Крыша над головой есть, так что подождем, как все устаканится, — вздохнул Олег.

Илья заметил, что Вера, чистившая себе и Саше мандарины, прислушивалась к их разговору и улыбнулась, когда дети его хвалили. Когда он собрался уходить, девушка вдруг протянула мандарин и ему:

— Можно тебя угостить, Илья? Когда ты заходишь, тут как-то сразу становится теплее.

— Вы сговорились, что ли, меня захваливать? — добродушно проворчал Илья и с благодарностью взял угощение. На пару мгновений вечер показался таким умиротворенным, что странно было думать про аномальные морозы и перепад электричества, отрезавший людей от родного дома. Конечно, духи смогут их успокоить, но надолго ли? Если солнце завтра не выглянет…

Илья вдруг сообразил, что за это время ни разу не вспомнил о Латифе, а ведь тот мог бродить где-то рядом. Что если этот проклятый холод имеет к нему прямое отношение? Но даже если не так, демон теперь несомненно выиграет время, предупредит ведьму и сбежит туда, где северные духи уже не смогут его найти. Может, ему и впрямь недолго осталось жить, но он по-всякому предпочтет умирать свободным, сытым и счастливым, а не пойманным и осрамленным. А Илья не собирался великодушно давать ему выбор.

С этими гнетущими мыслями он выглянул в окно и в свете фонаря увидел, как Ян гуляет по двору вместе с Хейкки. Они разговорились еще днем: мальчик сказал домовому, что мечтает лечить животных, а у того в запасе было множество историй про скотину из деревенского детства. И теперь они то и дело останавливались, глядели в небо, хватали руками снег, увлеченно о чем-то спорили, и Ян смотрел на юношу совсем как на старшего брата. Почему-то Илье это понравилось: он чувствовал, что его сыну нужны взрослые друзья, а домовые, с их фантазией, прямолинейным, но добрым юмором и умением говорить о важном без лицемерия, прекрасно для этого подходили. К тому же, благополучие людей в гостинице оказалось целиком в руках духов и не доверять им было попросту страшно.

Подумав об этом, Илья на миг устыдился, что из-за навалившихся проблем до сих пор не заглянул к Накки, да и теперь вряд ли сможет ее порадовать, — и поспешно постучался к ней в комнату. Сегодня она выглядела бодрой и осмысленной, хоть и продолжала сидеть на постели в одной сорочке.

— Ну что, Велхо, судя по твоему лицу, новости кругом плохие? — улыбнулась она. — Ладно, не унывай, выберемся.

— Хочешь сказать, что этот мороз надолго? — осторожно спросил Илья.

— Понятия не имею! Тут важнее сила, а не время, — возразила Накки. — А ты ожидал, что я тебе точный прогноз скажу?

— Нет, я о другом хотел спросить: помнишь, как ты говорила про черный морок? Выходит, он все-таки нас накрыл?

Накки помолчала, глядя куда-то мимо, затем задумчиво промолвила:

— По крайней мере это не случайный каприз природы, тут постарались злые силы. Я не уверена, что они напрямую исходят от Латифа, но какую-то роль он несомненно сыграл. Он же дух смерти, так что должен себя чувствовать в гибнущем мире как рыба в воде. Даже если ему самому сейчас худо, это хоть немного подсластит пилюлю.

— То есть, легче будет умирать, потащив за собой целый город? — натянуто усмехнулся Илья.

— Примерно так, но есть еще кое-что: с городом погибнет и Гелена, а для него, поверь, это не последний вопрос. Я же за ними следила.

— Хочешь сказать, что он ее любит?

— Неважно, как мы это называем, Велхо: так или иначе, она его удерживает здесь, как камень на шее в море сладкого вина — если уж тонуть, то хоть с удовольствием. И нам грех этим не воспользоваться.

— А как избавиться от морока, если наложивший проклятие не пожелает его снять?

— Только с помощью богов Туонелы, но ее еще заслужить надо. Давай это оставим на крайний случай, — промолвила водяница. — И надеюсь, ты понимаешь, что о мороке, проклятии и погибели можешь говорить только с нами и стариком. При простых людях даже не заикайся ни о чем подобном. Пусть пока думают, что это побочный эффект «глобального потепления».

— А ты, я смотрю, в теме, — невольно улыбнулся Илья.

— Так я же говорила, что еще молода, с чего бы мне отставать? Да и забавно наблюдать, какие сказки люди сами себе сочиняют из века в век, а потом готовы глотки друг другу перегрызть, чтоб доказать, что своя сказка правдивее чужой…

Накки вздохнула и решительно поднялась с постели.

— Ну что ты сразу нос повесил? Оглянись: все живы, крыша над головой есть, пища и горячий чай тоже найдется. А пока мы живы, что-нибудь придумаем.

— Спасибо, — растерянно промолвил Илья. Он старался держаться, но холодные, взвешенные слова Накки, превратившие его подозрения в факты, больно полоснули по рассудку. Город замерзает и солнце завтра не выглянет, машины не потянутся от окраин к офисам и школам, выплевывая угрюмых взрослых и детей из теплых салонов в промозглый воздух зимнего понедельника. Люди не будут толкаться в обеденный перерыв в кафе и столовых, пить на ходу обжигающий кофе из пластиковых стаканов. Туман останется висеть над ними как склизкий студень, залепляя глаза, метель разнесет по дальним концам города близких и друзей, а сугробы тромбами заткнут кровеносную сеть дорог. Горожане начнут замерзать поочередно, согласно статусу, как в каютах на тонущем корабле, — бродяги, нелегальные работники, малоимущие обитатели халуп, а там и все остальные. Знаменитые на весь мир дворцы и соборы под куполом вечной зимы превратятся в домики из сверкающей бумаги в шарике из толстого стекла. Со стороны забавно наблюдать за плаванием снежинок-блесток и отражением цветных огоньков, но захочет ли кто-то оказаться внутри такого шара?

— Накки, — невольно выдохнул он, — ты же понимаешь, что если температура скатится еще ниже, начнется полный коллапс, это я тебе как рабочий говорю. На Крайнем Севере, где к такому привыкли, здания возводятся совсем по другим стандартам, а наши постройки просто не смогут защитить от такого перепада.

— И что ты предлагаешь? Твое дело сейчас успокоиться и с холодной головой снять проклятие, а не тратить силы на панику.

— Да пока я буду думать о проклятии и отлавливать этих ублюдков, начнут умирать старики, больные, дети! А с мамой что будет? А мои друзья, их семьи? Надо хотя бы их предупредить об опасности, чтобы они успели убраться из города!

— Прямо сейчас собрался предупреждать, на ночь глядя? Пугать полусонных людей? А я тебе скажу, что тогда будет: скоро начнется буран, заметет все дороги и они просто увязнут в снегу или разобьются! Вот это ты им поможешь! Я уж не говорю о том, что никакой поезд или самолет не пойдет в рейс в этом тумане. Просто поверь мне: сейчас для людей безопаснее оставаться здесь и быть в неведении, хотя бы наполовину. Так они всяко дольше проживут, чем если попытаются бежать. А если будут верить, что их дом надежен, что новый день придет, — тогда спасутся.

— Тебе легко говорить, — заметил Илья, недоверчиво покосившись на нее. — А если не спасутся, как я буду с этим жить? Хотя я, возможно, и сам проживу недолго: мы же все-таки люди…

Он представил, как толпа пытается втиснуться в автобус или поезд, толкаясь и давя друг друга, надрывая уставшие легкие и сердца в последнем усилии, — и понял, что в словах Накки несомненно был смысл, вся эта агония могла оказаться напрасной. Но другая его половина отчаянно отторгала все доводы рассудка, стремилась отвести близких от удара, вытолкнуть из опасной зоны, — и это противоречие ворочалось в горле, словно комок лезвий, отдавалось болью в сердце и подступало к еще сухим глазам. И даже в Накки он сейчас не чуял опоры: не оставляла мысль, что люди ей чужие, что духам не грозит гибель от стужи и потому она может рассуждать так обстоятельно и даже поэтично.

Он не знал, как эти мысли отразились на его лице, но девушка вдруг решительно сжала его руку и посмотрела в глаза.

— Илкка, — промолвила она совсем тихо и строго, — я с тобой. Не смей даже думать, что я тебя брошу. И о людях мы позаботимся, поверь! Будем их отогревать сколько сможем, благо нас никакие стены не удержат. Ты меня слышишь?

Она придвинулась ближе и повторила:

— Я с тобой.

Ее серые глаза, как показалось Илье, вдруг блеснули зеленоватым огоньком, словно травинка вмерзла в ледовый покров озера до будущей весны. Почувствовав тепло руки водяницы, он невольно расслабился, оттаял и зарылся лицом в складки ее сорочки.

— Прости, пожалуйста, — наконец произнес Илья. — Конечно, я ничего такого не думал, просто по-дурацки себя чувствую! Чуть не разревелся, стыд какой…

— Нашел чего стыдиться! Не говори глупостей и не взваливай на себя то, в чем ты не виноват. И так каждый день живешь под напряжением.

Финн взглянул на нее и даже нашел силы улыбнуться. Не то чтобы она вселила в него уверенность и бодрость, скорее он просто дико устал и накатившее безразличие стало спасением. Накки погладила его по голове и настойчиво повлекла на постель.

— Давай-ка спи, а я буду тебя охранять, — шутливо сказала она, поцеловав его в лоб.

— Подожди, а Ян?

— Не беспокойся, Хейкки его уложит. А тебе, прости за прямоту, сейчас надо отрубиться: в конце концов именно Яну нужен здоровый отец.

Илья безвольно дал стянуть с себя верхнюю одежду, укрылся пледом и уже проваливаясь в тяжелый сон, ощутил, как Накки осторожно легла рядом. «Я с тобой» — еще раз донесся до него шепот, но колдун уже не знал, явь это или грезы. Вскоре весь дом затих и лишь подсвечивался легким серебристым сиянием в окошках, среди черных деревьев, а за его стенами все ближе подступал, смыкался ледяным кольцом мороз.

Минула всего неделя с тех пор, как прекратилось движение поездов, однако эти дни показались людям в гостинице мучительно длинными. Термометры уже показывали ниже тридцати пяти градусов, а таких температур город не видывал с позапрошлого века.

— А мы такую погоду застали, — поведал Илье Хейкки. — Я, правда, еще в люльке лежал, так что ничего не помню, но отец с матерью рассказывали, как им приходилось всю хозяйскую избу своим дыханием отогревать. Ночью только сомкнешь глаза ненадолго, — глядь, а стены опять уже все сизые от инея! Вода в ведрах за ночь перемерзала так, что хоть ломом ее дроби, а уж сколько дров печки жрали! И знаешь, Велхо, казалось бы, когда шкуру надо спасать, будешь трудиться, а не жалеть себя, верно? Вроде как любовь к жизни должна подгонять под зад!

— Мы чаще называем это инстинктом самосохранения, но в общем да, так и должно быть, — кивнул Илья. — А что вышло на деле?

— А на деле люди гораздо охотнее сидели сиднем, плакались и болтали о чудовищах-людоедах, которые бродят в тумане. Слухи пошли от того, что в лесу находили тела замерзших путников, обгрызенные голодным зверьем. Конечно, тут не захочешь вылезать из своего угла, не потому, что в нем тепло, а потому, что он свой и в нем хоть не так страшно помереть. Уж сколько я с людьми живу, а так этого и не постиг…

— Видимо, организм дает установку на экономию сил, — предположил Илья. — Он не мыслит будущим, для него есть только «здесь и сейчас», поэтому и предпочтет свернуться и впасть в дрему, а не тащиться за дровами. Тем более если подспудно чувствуешь, что погибель все равно близка. Вы просто по-другому устроены.

— Ну, если бы у нас век был таким же коротким, мы бы относились к времени бережнее, чем вы, — уверенно заявил домовой, однако Илья лишь улыбнулся.

Правда, ежедневные городские новости не добавляли энтузиазма. Работа на фабрике действительно была приостановлена из-за постоянных перепадов электричества — начальство условно определило сроки «после Нового года», но Илья и Олег думали об этом с осторожностью. Дети, разумеется, при таком морозе тоже не ходили в школу. С туманом в городе кое-как справлялись благодаря системе звуковых указателей, на дорогах загорались новые, особо мощные фонари и сигнальные огни.

Мороз успел принести жертвы в городе: бродяги, не успевшие укрыться в теплых подвалах, замерзли в первые ночи. Пострадали и люди с хроническими недугами — больницы были переполнены, и из-за снежных заносов на дорогах многие просто не дождались помощи. Аварии из-за тумана случались постоянно, пока водители не приноровились к новому распорядку и осторожной медленной езде. Но если грузоперевозки между городами еще худо-бедно работали, чтобы не оставлять людей без еды и лекарств, то пассажирские рейсы прервались на неизвестный срок.

Еще одной бедой стали частые бураны, усиливающиеся к вечеру. Деревянные стены гостиницы гудели и поскрипывали, снежные комья залепляли оконные стекла, двор заносило так, что местным парням еще на рассвете приходилось разгребать снег и сбивать лед с петель, — иначе бы никто не смог выйти за дверь. Впрочем, рассвет порой не наступал до вечера: тянулись сплошные сумерки, в которых людям приходилось самим находить хоть какое-то разнообразие. Темнело так же рано, как всегда бывает в питерском декабре, но теперь ночной мрак тоже был мутным, словно город окутал дым от лесных пожаров.

С наступлением холодов все молодые демоницы вернулись к работе — как пояснил Антти, тяга к размножению отступила перед чувством опасности. И забот хватало: некоторые горожане уехали из гостиницы домой, но другие предпочли остаться, боясь холодных стен и одиночества. Те, кто мог работать удаленно, запаслись гаджетами, благо обычные электросети здесь также имелись, но благодаря энергии духов нагрузка на них не была чересчур сильной.

Не поехали к себе и Цыплаковы — как подозревал Илья, в родном доме и наедине друг с другом они до сих пор не чувствовали себя в безопасности. Родители Саши Силаева хотели его забрать и даже приехали лично, но парень решительно отказался, так как разговор шел в прежнем ультимативном духе. Давать добро на брак с Верой они не собирались, обвиняя девушку во всех неприятностях сына, включая мороз. Сама Вера уговаривала свою бабушку перебраться в гостиницу, однако та побоялась дальней дороги, как и многие старики. Тем в основном приходилось сидеть в четырех стенах: продукты и лекарства, к счастью, привозили волонтеры.

Мать Ильи тоже осталась дома, в Зеленогорске, но Накки каждый день ее проведывала — пока лишь украдкой, чтобы отогреть дом и принести укрепляющие травы. Водяница шутливо говорила, что знакомиться им еще рано. А с сыном и внуком Майя каждый вечер общалась по видеосвязи и убеждала их, что солнце непременно скоро вернется.

Илья попросил молодых духов приглядеть и за своими друзьями — к счастью, пока у них все было в порядке и они выражали надежду, что скоро «новый карантин» закончится и к Новому году компания соберется вновь.

Но забота не ограничивалась близкими и одной гостиницей. Духи обходили не только леса, но и городские парки в поисках замерзших, тайно предупреждали про особенно коварные снежные завалы и гололед. Люди, конечно, их не видели, но порой с удивлением чувствовали то легкое поглаживание по плечу, то булавочный укол, то просто запах хлеба или ягод посреди бело-серой пустоты и одуряющего безмолвия.

— Видишь, Элиас, все-таки я сумел их воспитать, — сказал однажды старый Антти, и Илья мог поклясться, что голос всегда бодрого и циничного колдуна болезненно дрогнул.

Впрочем, теперь воспитанием занимался и сам Илья: с утра, позавтракав с сыном и усадив того за онлайн-учебу, он шел общаться с демонятами. Те оказались очень шустрыми и сообразительными, но и самоуверенности им было не занимать. Илья заметил, что у духов принято баловать детей и прививать им гордость за свою стихию, — все они были в красивой одежде, вышитой бисером, и уже носили знаковые амулеты.

Он знал, что именно от проводников во многом зависит, смогут ли духи понимать человеческую боль, видеть в людях живых существ, соседей, а не просто источник еды. Как и всем детям, маленьким духам нравились забавные истории и сладости, и Илья быстро завоевал их расположение, пересказывая на свой лад то, чему его когда-то учили отец и мать. Потом домовинки приносили им горячий шоколад и печенье, и на время он забывал, что находится в терпящем бедствие городе, а не в беззаботном детском лагере.

Когда он поделился этой мыслью с Антти, тот невозмутимо ответил:

— Ты еще не раз удивишься, Элиас, но поверь, четкое следование распорядку — порой единственное, что помогает не сойти с ума. Духам в этом плане легче: они с рождения живут по заданной программе, а мы можем выбирать, да только делаем это порой так коряво, что лучше бы и не мочь. Так вот в подобной ситуации стоит весь день забить какими-то делами и не допускать зазоров, пустоты. Хорошо бы и для постояльцев что-то придумать, а то привыкнут сидеть в комнатах под одеялом и вылезать только к обеду и ужину…

Антти не стал пояснять, к чему это приведет, но Илья и так все прекрасно понял: праздность и замкнутое пространство в северных условиях могли стать спусковыми крючками для разного рода душевных сбоев. В рыхлых домоседах-флегматиках запросто могла пробудиться ярость, а те, кто прежде выглядел сгустком энергии, скатывались в черную депрессию. Поэтому старик считал себя обязанным если не предотвратить, то отдалить такие изменения.

Самому Илье скучать не приходилось: после уроков он возвращался к сыну, чтобы пообедать вместе, а потом шел с Кави и молодыми духами в лес или к заливу. Обычно парни чуть обгоняли его и он видел, как их силуэты на ходу расплываются студеным белым паром или облаком древесной пыли. Оставшись вдвоем с собакой, он разводил огонь и начинал проговаривать руны, которые постепенно уносили сознание вдаль. Где-то там, за тучей воцарившихся полярных сумерек, его должны были услышать невидимые боги, хозяева неба, воды и земли. Каждому полагались жертвы: на побережье Илья смазывал камни рыбьим жиром и кровью убитой курицы для Ахти[1] и Вэден-Эмя, в лесу же, где царствовал Тапио[2] с бородой из мха, колдун смешивал с кровью молоко и мед.

Смыкая веки, чувствуя дыхание пламени и перебирая колокольчики амулета, Илья видел перед собой прозрачное небо, радугу после дождя, мерцающие звезды, багровый закат, — все как живое, родное с детства, обозначающее законы мироздания, в которые никто не имеет права вмешиваться. Затем небо сменялось паутиной черных ветвей, зыбкой массой из земли, песка и муравьев, липкой трясиной, — все это дрожало, вибрировало, вцеплялось и затягивало в бездну. Но даже на самом краю он просил за тех, кто сейчас страдал от холода, одиночества и хворей, нагоняемых на город не волей природы, а грязной колдовской прихотью, и порой не стеснялся в своем отчаянном гневе. От него зависело, поверят ли божества, что этим людям еще рано покидать мир, что лютый мороз, туман и снежные бури вызваны чьей-то гордыней, желанием бросить вызов природе, и их необходимо изгнать прочь с родной земли. И пока Илья читал заклинания, ему начинало казаться, что холод проникает сквозь кожу и перекрывает легкие, стискивает в кулаке сердце, выворачивает кишки. Словно боль каждого человека, пострадавшего от колдовской зимы, проходилась по его телу и душе стальным прессом. В эти моменты Кави осторожно касалась горячим языком его рук, и становилось чуть легче.

Наконец силы заканчивались и его будто выкидывало из транса воздушным потоком. Илья плохо приходил в себя: голова была как каменная, перед глазами долго плясали огненные круги, во рту ощущался кровяной и желчный вкус. Он неподвижно сидел, временами промакивая лоб и губы снегом, и на том оставались зловещие розовые пятна. Но вскоре появлялась Накки и без лишних слов вытирала ему кровь, давала какой-то едкий раствор для полоскания, отпаивала горячим ягодным чаем. Он не возражал, не хорохорился, прекрасно сознавая свою слабость в такие моменты и не боясь ей открыться.

Понемногу боль отступала и Илья совсем приходил в себя, но каждый раз с горечью убеждался, что небо по-прежнему затянуто пеленой, а мороз к вечеру становится все злее.

— Ну а чего ты хотел? — приговаривала Накки. — Заклинание никогда не срабатывает с первого раза, иначе боги выполняли бы все ваши капризы. Так что надо держаться, Велхо. Вот, я поесть тебе принесла, а то сил не хватит добраться домой.

Она доставала из большой корзины разрезанный каравай хлеба, в котором был горячий суп на жирных сливках и курином бульоне, аппетитно пахнущий специями. На морозе и в сером тумане это было так вкусно, что Илья вновь ненадолго забывал о бедах и съедал все до крошки. Кави тоже не оставалась без обеда: Накки непременно приносила ей плошку с творогом или кашу с куриным мясом.

— Представляешь, я только недавно стал читать с Яном северные рассказы Джека Лондона, — однажды поделился с ней Илья, когда они так сидели на грубо сколоченной скамейке. — Мне-то они, конечно, наизусть знакомы, но с детьми все заново проходишь. И тут такое обрушилось в жизни! Раньше я не удивлялся, что там, в иной вселенной, начинаешь сходить с ума от снега и тишины, не веришь, что где-то есть жизнь, веселье, цветут сады, строятся новые города. Там это все понятно, мир огромен и опасен, и порой такое осознание приходит слишком поздно. Но теперь-то? Мы не в диких необжитых краях, а в огромном мегаполисе, с интернетом и удобствами, с обилием еды, горячей водой и лекарствами. Никому, кроме бродяг, не грозит цинга и гангрена, нам не надо колоть дрова и рубить лед, чтобы согреться и попить, а к родному климату давно стоило бы привыкнуть. А вот поди же, давит этот проклятый мороз и эта полярная ночь, как обрушившиеся стены! И кажется, что пытаешься под ними проползти, толкаешься вперед, пытаешься кое-как дышать, терпишь боль, — а все напрасно, вот-вот задавят окончательно… Я уже думаю, Накки, не схожу ли я с ума так же, как герои тех историй, избалованные янки, не вписавшиеся в иную вселенную?

— Не сойдешь, Велхо, — заверила водяница, потрепав его по плечу, — ты северный человек, плоть от плоти с этим снегом, с этой ночью, и от них никуда не деться.

— Так почему же так больно?

— Потому что ты живой, — пояснила она так спокойно, будто объясняла житейские азы. — Хуже всего, когда не больно, а когда уже никак. А пережить боль я тебе помогу.

Илья невольно улыбнулся и Накки погладила его холодные пальцы.

— Ну что, отлегло немного? Ладно, давай собираться, а то чую, что наступает новая буря. Не хочу, чтобы она тебя здесь застала. Идем-идем, пора тебе отдохнуть.

После некоторых колебаний Илья послушался и они побрели к гостинице. Тут подоспели и духи, с отчетом о заблудившихся и замерзших. Кого-то успевали отогреть и привести в сознание, но иногда, увы, оказывалось слишком поздно. Однажды Юха нашел в кустах младенца, завернутого в толстое одеяло, которое, впрочем, не особенно помогало, — ребенок был уже близок к обморожению.

— Не иначе как сам Тапио уберег! Вот видишь, Велхо, кому мороз беда, а кому удача быстро избавиться от нежеланного детеныша, если уж вытравить заранее не успела, — сказал парень Илье. — Ничего, теперь он заново родился, будет потом расти с нашими ребятами.

Колдун посмотрел на ребенка, казавшегося совсем крохотным в здоровенных мозолистых ручищах молодого демона, провел по нежной младенческой щеке и спросил:

— А как назвать думаете?

— Это девочка, так пусть будет Тейя, — улыбнулся Юха. — Хоть запомним, что этой зимой были не только потери, но и дары.

С трудом разомкнув объятия, Накки пристально, почти строго взглянула Илье в лицо и промолвила:

— Велхо… ладно, Илкка, мне очень нужно кое-что тебе рассказать.

— Ты уверена? Это не может подождать?

— Не может! Я и так молчала слишком долго, а теперь, возможно, время поджимает еще сильнее. В конце концов ты имеешь право сам решать, как жить, без указок от нас или от старика.

— Ну, милая, теперь скорее приходится думать о том, как выжить. Давай поговорим, но при одном условии, — заявил Илья, — я хочу, чтобы ты чего-нибудь поела. Ты же ни к чему не притрагиваешься, того и гляди совсем испаришься. Понятно, что ты у нас водяная принцесса, но в плотском виде мне с тобой все-таки легче общаться.

— Ты ведь знаешь, что мы прекрасно обходимся без вашей еды, — грустно улыбнулась Накки. — Чем зря переводить, пусть людям больше достанется: кто знает, что нас впереди ждет…

— А чем ты сейчас будешь питаться, когда люди вокруг как полумертвые, и ни в лесу, ни на заливе никто не гуляет? Где вам энергию-то взять?

— Я буду от тебя подпитываться, как прежде.

— Ну да, а то я женщин не знаю! Ты скорее от себя кусок оторвешь, — вздохнул Илья. — Давай, съешь хоть что-нибудь: может, от вкуса и силы прибавятся.

— Ладно, пойдем к нам, раз такое дело, — кивнула Накки и протянула ему руку. Илья попросил немного подождать и быстро вернулся в зал, чтобы предупредить сына. На ходу он столкнулся взглядом с Хейкки, который посмотрел на него сочувственно, и как показалось Илье, — безнадежно.

Быстро накинув теплую куртку, Илья проследовал за Накки в корпус, где жили духи, — она спокойно шла по лютому морозу в тонкой рубашке и юбке, и первые снежинки зарождающейся бури оседали на ее волосах. Он решительно провел ее на кухню, где она поела немного земляничного варенья и поставила на огонь кофейник.

— Так что же? Я тебя внимательно слушаю, русалочка, — сказал Илья, ласково коснувшись ее руки.

— Ты здесь не случайно оказался: старик давно тебя присмотрел себе в преемники, — произнесла демоница. — Твое колдовство не могло ускользнуть от его взора: на нашей земле за этим пристально следят. Правда, я и еще кое-кто из ребят знали тебя и раньше, с детства, но тогда было неизвестно, что из тебя вырастет, — даже прирожденные колдуны в зрелости не всегда способны на что-то толковое…

Илья невозмутимо кивнул. Накки поставила кофе на стол и заговорила снова:

— А в тебе Антти сразу разглядел что-то такое… и отправил меня в ту общину, чтобы помочь разобраться в твоем деле. И потом, когда ты был на грани отчаяния и чуть не вздумал забросить ведовство, он снова меня прислал, исцелить тебя и вернуть вкус к жизни.

— То есть, велел со мной спать?

— Ну как велел, он прекрасно знал, что я не против, — усмехнулась Накки. — Но в общем да, это было его решение. Сильных, но неопытных молодых ведьмаков легче всего склонить к темному миру именно таким образом. Надо же получать что-то взамен потерянной крови, утрат и разочарований.

— Ладно, пусть так, — пожал плечами Илья. — Но старик все-таки счел меня способным на толковое, надо понимать?

— Разумеется, поэтому он и не желал тебя упускать. Это случилось, когда у тебя произошла беда и ты просил о том, чтобы высшие силы защитили других людей, оградили их от таких же страданий. Тогда Антти понял, что ты не просто одарен от природы, но и способен на достойные решения, на уважение к тем, кто наделил тебя этим даром, на заботу о тех, кому его не досталось. Ты не боишься слабости и не молишься на силу — а это и значит быть проводником.

— Он как-то повлиял на исход моего колдовства?

— Нет, ни в коем случае! Ты должен был пройти через это сам, иначе проверка не имела бы никакого смысла. Но мы поклялись оградить тебя от всяких бед с законом и другими людьми, и будем исполнять это обязательство и дальше.

— Ты и Нурию убила в рамках этого обязательства?

— А я вообще особый разговор, Илкка, — усмехнулась Накки. — Что, хочешь, чтобы я рассказала дальше?

Илья снисходительно улыбнулся и снова погладил ее пальцы, осторожно провел по когтям.

— И чем еще ты намереваешься меня поразить? Хорошая моя, ты вправду думала, что я не догадался и принимал все это за череду случайных совпадений? Я принял предложение Антти с совершенно открытыми глазами, только не знал, что же его впечатлило больше всего. Наверное, это даже славно, хотя старик никогда не казался мне особенно человеколюбивым.

— Тем не менее он обставил все так, будто я привела тебя к нему, а не наоборот, — вздохнула водяница. — Ему это казалось более пристойным, но я уже не могла молчать. Понимаешь, с какого-то момента все вообще пошло не так.

— И с какого же?

— Наверное, когда мы снова стали близки. Антти говорил, что когда ты окрепнешь в своем решении, я смогу жить дальше как хочу, а я хотела только по-прежнему быть около тебя. Заботиться о тебе и о твоем детеныше, доставлять тебе удовольствие, делать все, что ты хочешь, и только потому, что ты этого хочешь. Мне было невыносимо думать, что в конце концов ты женишься на обычной женщине, и я уж пыталась сама тебя к этому подтолкнуть, чтобы не продлевать агонию и сохранить себе хоть место любовницы. А эта безмозглая Нурия… да я тогда и не думала про обязательства, все на голом порыве вышло, едва она на тебя замахнулась. Видишь, мне было велено тебя соблазнить, но по итогу я сама влипла в этот дурман, привязалась к тебе — не как к сильному колдуну или источнику энергии, а как к мужчине. А этого нельзя было позволять…

— Почему же? Антти не велел? — усмехнулся Илья. Он понимал, что этот вопрос не вполне деликатен, но очень хотел отвлечь девушку от того опасного поворота, к которому неуклонно шли ее откровения.

И в другое время, при солнечном свете и более-менее ясном завтрашнем дне, она бы, возможно, и обиделась, если духам это вообще свойственно. Но сейчас только бесстрастно улыбнулась и произнесла:

— Потому что ты человек, Илкка. И те несколько десятков лет, которые тебе еще отмерены, для меня ничто, пыль, которая развеется, и я снова останусь одна! Представь, как человеческая женщина узнает, что ее близкому мужчине предрекли год-два оставшейся жизни. Но она еще на что-то может рассчитывать — на кудесников-лекарей, знахарей, сакральные места, молитвы, — лелеет хоть какие-то надежды, пусть самые сумасбродные и пустые, а у меня и этого нет! Для нас все будет так, и никак иначе. Ну что, надо еще объяснять, почему мне нельзя было к тебе привязываться? Мы рождены для того, чтобы забирать ваши чувства, а не отдаваться вам, чтобы потом утратить себя навсегда. Да, у нас нет своей души, но это не значит, что нам вообще терять нечего.

— Это и есть то желание, которое я не могу исполнить?

Накки кивнула и опустила голову, давая понять, что сказала все что могла. А Илья глядел в сторону и просто не знал, куда двигаться. Удивляться было глупо: разумеется, все это он давно предчувствовал. Успокаивать? Так девушка не жаловалась, не плакала, а лишь констатировала со своей обычной непроницаемой улыбкой. Заверять, что все будет хорошо, как он мог бы сказать любой другой женщине? Но она права: будет так и никак иначе, и какой смысл после этого изворачиваться и лукавить?

За окном вновь разгулялась буря и разноцветное стекло жалобно звякнуло от порыва ветра. По спине пробежал холодок и Илья вдруг вспомнил, как летом в городе выдалась очень жаркая неделя и Ян уехал к бабушке в Зеленогорск, поближе к заливу. А они с Накки на несколько дней остались вдвоем в раскаленной от зноя квартире. Она ждала его с работы, потом раздевала до плавок и в ее объятиях он словно окунался в студеное горное озеро. Они вместе пили холодный сок, ели бутерброды и мороженое, занимались сексом когда и где хотели и просто подолгу лежали рядом и разговаривали. Ее губы исследовали на его тонкой коже каждую метку от палящего солнца и бережно гасили жар и боль. Им было так хорошо вместе, что о расставании даже думать не хотелось. И неужели Накки уже тогда одолевали мрачные мысли? Почему же она молчала, переваривала все внутри, вместо того, чтобы откровенно поговорить?

«А что бы ты сделал, если бы она призналась? — одернул он себя мысленно. — Ты что-то мог изменить, раздвинуть рамки мироздания? Она просто не желала отравлять жизнь еще и тебе, так что скажи ей спасибо за мудрость и терпение. А лучше скажи наконец то, что она действительно сейчас ждет».

— Я тоже очень к тебе привязался, Накки, — произнес Илья и крепче сжал ее руку. — Как к женщине. И мне никогда и ни с кем не было так хорошо, как с тобой.

И она действительно просияла — хоть на миг, но ее глаза заискрились, как изморозь на стекле, а щеки налились нежным розово-яблочным румянцем. Он мог бы еще что-то добавить: что счастье вовсе не зависит от долголетия, что в их силах наполнить радостью каждый день вместе, а пока надо прогнать проклятый мороз. Мог, но понимал, что сейчас она его просто не услышит, потому что все нутро у нее сворачивается и разрывается от никому не заметных рыданий.

Илья осторожно притронулся к ее лбу, чтобы погрузить в сон, — духи-хранители были подвластны этому заклинанию, хотя чаще не давались без боя. Но в этот раз Накки с благодарностью приняла его волю, покорившись скорее как родному мужчине, чем как колдуну. Напоследок, уже задремывая, она еще раз сжала его пальцы, и Илья сам почувствовал болезненную тесноту в горле. Но во сне водяная дева казалась совсем безмятежной, словно ей виделось чистое озеро или весенняя капель.

Он осторожно отнес Накки в комнату, уложил на постель и укрыл ей ноги пушистым одеялом, подумав, как нелепо выглядит со стороны — пытается накормить ее, хотя ей не нужна эта еда, и обогреть, хотя она не мерзнет. Но как еще напомнить, что для него она в первую очередь женщина, нуждающаяся в любви и ласке, а не древняя потусторонняя сущность? Что она видела и слышала от других колдунов, о которых теперь не желает вспоминать? Конечно, Илье не стоило об этом думать, но он чувствовал, что за столь долгую жизнь людского тепла, искреннего, а не вырванного силой, дабы утолить голод, Накки испытала не так уж много.

Он посидел рядом с ней, потом, убедившись, что сон крепок, осторожно прикрыл за собой дверь. Но собравшись идти за Яном в гостевой корпус, Илья у лестницы неожиданно столкнулся с Сашей Силаевым. Парень успел упаковаться в толстый пуховик и уже натягивал шапку с мохнатыми ушами.

— О, какие люди! — удивился Илья. — А что ты здесь один делаешь, где Вера?

— А мы с парнями после танцев в карты решили поиграть, — пояснил Саша почти с гордостью. — Хейкки и Юха меня научили всяким древним приемам, я сначала, конечно, растерялся, а потом и сам стал выигрывать. Сейчас вот к Вере пойду и будем спать ложиться.

— Ну что же, здорово, — искренне отозвался Илья: энтузиазм юноши даже в такое страшное время его радовал. Тем не менее он решился заодно спросить:

— А тебя совсем не смущает, что эти парни тоже демоны? Я в них-то не сомневаюсь, но легко ли тебе с ними общаться и не вспоминать о том, что с вами сотворили?

— Ты про этого отбитого Латифа? Ну, в таком случае и людям не надо верить, раз среди них попадаются сволочи, — улыбнулся Саша. — Ты представь, Илья: меня родители чуть не угробили ради собственных капризов, после такого весь мир впору ненавидеть! И кто нам тогда помог? Значит, не так все просто в жизни устроено: там свои, тут чужие. А эти ребята вообще классные, и все у них почти как у обычных парней. Говорят они, конечно, чудно, но я приспособился, зато сколько знают народных баек, каких при девушках лучше не рассказывать!

— Это замечательно, Саш, — тепло сказал Илья. — Похоже, мы все понемногу учимся у них, а они у нас. А необучаемым, вроде Латифа, все равно не останется места в нашем мире.

— Точно! — кивнул юноша. — А ты, похоже, у своей русалки сейчас был?

— Саша, она на самом деле не русалка, а дух воды, — заметил Илья. — Да, был у нее, но не в том смысле, что ты подумал.

— И что же я подумал? — весело подмигнул Саша. — Да ладно, Илья! Любишь ты ее, что тут еще думать…

— Это кто тебе сказал?

— Да что я, слепой или глупый? — пожал плечами Саша, и Илья невольно растерялся. Он ни разу не думал о том, нуждаются ли их отношения с Накки в каком-то названии. Просто знал, что она всегда рядом, как верный друг и советчик в потустороннем мире, как неистовая любовница, как мудрая и ласковая зрелая женщина, чья заботливость никогда его не смущала и казалась органичной как сама жизнь. Да, порой ему было неловко от такой самоотдачи, но она раз и навсегда дала понять, что это только ее выбор. И даже теперь, после ее признания об участии Антти, Илья в этом не сомневался. Так значит, и его чувство вины, и благодарность, и безграничное доверие к этой безжалостной хищнице, — все умещалось в одно слово, которое он заставил себя позабыть, спрятать в дальний ящик вместе с мечтами и чудачествами молодости.

— Илья, ты чего такой кислый? — смутился Саша. — Может, я что-то не то спросил?

— Да нет, все ты правильно говоришь — люблю, и она меня любит. Но толку-то с этого, если счастливой ее сделать я не могу…

— С чего ты взял?

— Потому что я умру гораздо раньше нее, и она из-за этого страдает, — вздохнул Илья.

Саша посмотрел на него задумчиво и промолвил:

— Ну слушай, мужчины почти всегда умирают раньше, и ничего, до этого же все вполне счастливо живут…

— Саш, тут все немного сложнее, — добродушно усмехнулся колдун, — я умру сильно раньше: на момент моей глубокой старости Накки останется такой же молодой, какой ты ее сейчас видишь. И это если мороз закончится и мы вообще будем целы. Духи-то его переживут, хоть им тоже несладко приходится.

— И ты ничего не можешь наколдовать, чтобы продлить себе жизнь?

— Нет, Саша, не могу, да если бы и мог… Знаешь, на самом деле для человека в этом нет ничего хорошего. Силенок не хватит, волей-неволей максимум лет через сто захочешь прилечь и отдохнуть от этого мира и всех его завихрений. Ты поймешь, когда немного постарше станешь.

— А ты уже больно стар! Да в жизни столько интересного, что и за двести лет не перепробуешь! — возразил парень. — Просто мы большую часть времени как-то бездарно выкидываем. Но слушай, Илья, а разве плохо, что в старости рядом с тобой будет молодая красавица? По-моему, так это просто мужская мечта.

— Да мне-то не плохо, я вообще только рад, что она будет жить долго и потом еще успеет стать счастливой. К тому же, у прирожденных ведьм довольно болезненная смерть — душа тяжело отходит, это нам такая расплата за то, что живем чуть дольше простых людей. Поэтому я бы хотел, чтобы она в этот момент была рядом, так немного легче. Но ей плохо! И что с этим делать, я не знаю, — горестно сказал Илья.

— Да, такое себе… — растерянно отозвался Саша. — Я тоже до сих пор думаю, каково Вере пришлось, когда я чуть у нее на руках не откинулся.

— Вот-вот, — кивнул Илья. — И как только женщины все это терпят?

— Ну тогда, извини за прямоту, но вам остается только забить на то, что будет дальше. Может, от нас действительно уже послезавтра останутся обледенелые кости, но хоть завтра-то еще можно пожить! Вот так ей и скажи, и главное, порешительнее будь, — заявил Саша, — девушки такое любят.

— А, ну теперь все понятно, — улыбнулся Илья и потрепал парня по плечу. — Если без шуток, то наверное, ты прав. Во всяком случае, мы попытаемся.

Он искренне был благодарен Саше и вышел во двор с более легким сердцем. Метель уже набирала обороты, и пришлось поторапливаться, чтобы отвести Яна в комнату, все время прикрывая его от колючего снега. Мальчик то и дело поглядывал отцу в глаза, видя, что его что-то гнетет, но Илья только ободряюще улыбался.

Наутро, когда сын еще спал в раскладном кресле под пуховым одеялом, Илья услышал тихое шуршание босых пяток, открыл глаза и увидел, что Накки присела рядом. Все такая же безмятежная, с ледяными глазами, в которых лишь блестели искорки давно не виденного солнца.

— Ну как спалось, раккаани[1]? — тихо спросила она, погладив его по щеке.

— Пожалуй, сейчас неплохо, — улыбнулся Илья. — А чем так вкусно пахнет?

— Это я принесла к завтраку ваш любимый черничный пирог. Встала сегодня пораньше и подумала: что время терять? — лукаво подмигнула Накки. — Давай будить мальчика и попьем вместе горячего кофе, взбодримся немного.

— Спасибо, — тепло ответил Илья и стал подниматься. Накки осторожно придержала его руку и шепотом произнесла:

— Подожди, Илкка, я хочу, чтобы ты знал еще одну вещь…

Он посмотрел на нее с улыбкой, но глаза оставались тревожными, и девушка поспешно добавила:

— Запомни, что для меня ты никогда не будешь стариком, сколько бы лет ни прошло. Я всегда буду видеть тебя таким, как сейчас, самым сильным, самым красивым, самым страстным из всех, кто мне попадался на пути. Только позволь мне остаться рядом.

Илья так и не нашелся что сказать — слишком перехватывало горло и дрожали руки, поэтому только привлек ее к себе и бережно погладил по голове. Некоторое время они сидели так почти неподвижно, и наконец он промолвил:

— Слушай, мне кажется или метель с ночи до сих пор не прекратилась? Может, туман так сгустился, но что-то за окном вообще ничего не видно.

— Да, снег так и валит, ребята пока даже не брались за уборку, — вздохнула девушка. — Возможно, ты сегодня не сможешь выйти в лес…

— Возможно, — повторил он, как эхо. — Но дома тоже дела найдутся, верно?

— А как же! — тихо отозвалась Накки и стала наливать кофе. Илья немного посидел на кровати, обхватив голову руками, затем подогнал себя и отправился к сыну.

После переезда Латиф с удивлением понял, что чувствует себя спокойнее, чем за все время их с Геленой брака, включая медовый месяц. Ему даже расхотелось разбираться с колдунами и Цыплаковым: только бы поскорее уехать из страны и забыть о проблемах. Он уже выбрал место назначения — в Мексике, в Теотиуакан-де-Ариста, недалеко от мертвого города ацтеков, у него имелся старый глинобитный дом с серо-желтыми стенами и крохотными оконцами в голубом обрамлении, с булыжной оградой и палисадником. Латиф не сомневался, что Гелена привыкнет к этому дому и новой земле, на которой больше не придется страдать от холода.

Пока дела шли своим чередом: он выбирался в город, решал вопросы с галереей и покупал продукты, а Гелена отсиживалась дома и даже снова рисовала какие-то эскизы в своей тетради. По ночам он овладевал ею с прежней уверенностью, но заметил, что жена утратила увлеченность и игривость. Теперь ее натура стала для него еще более загадочной, но тем сильнее он не хотел ее терять.

Но однажды утром они проснулись от резкого стука в дверь. Потревоженный со сна и злой, Латиф пошел к ней босиком, заодно глянув в окно и подметив что-то странное. Но с той стороны стучали все более упорно и ожесточенно. Гелена тоже вскочила, и укутавшись в теплый халат, робко выглянула в коридор.

Распахнув дверь, Латиф с изумлением увидел на пороге Хафизу. Ведьма, облаченная в шубу из черной блестящей шерсти и такой же черный хиджаб с серебряной каймой, смерила демона недобрым настороженным взглядом.

— Зачем ты сюда явилась, Малефика? — тихо и зловеще промолвил он.

— Да брось, просто Хайфи, — усмехнулась она с обманчивой безмятежностью. — После всего, что ты выкинул, дражайший, реверансы совсем не к месту.

— Я уж понял, раз ты пришла сама, а не прислала кого-нибудь из своей свиты. Так чем же мы обязаны?

Латиф выделил слово «мы», и Хафиза наконец взглянула на Гелену, даже поджав губы в подобии приветственной улыбки. Та робко кивнула и проговорила что-то почти беззвучно.

— А ты, инкуб, рассчитывал, что я не приду, пока ты не смоешься куда-нибудь дышать духами и туманами? Да, я все-таки думала, что ты умнее.

— Я собирался уехать, но не от тебя, а просто в более приятное место. Хайфи, пойми наконец, что мир не вертится вокруг твоей персоны и твоих прихотей! И кстати, ты больше не сможешь шантажировать меня: Гели все знает.

— Так уж и все? — лукаво спросила Хафиза. — Например, и то, что ты убил Нурию?

— Кого убил? — вскрикнула Гелена.

— Гели, уйди в комнату! — яростно произнес Латиф, не сводя глаз с незваной гостьи.

— Я так и знала! Ох девонька… — протянула Хафиза и невозмутимо прошла в коридор мимо Латифа. — Нурия была моей сестрой и твоей предшественницей в постели нашего инкуба. Их, конечно, до тебя было не перечесть, но только с ней он продолжал тесно общаться — нас связывал очень успешный бизнес. Но твоему муженьку за каким-то чертом понадобилось все разрушить!

— А, так это ты воруешь детей на продажу, бабуля? — неожиданно усмехнулась Гелена. — А твоя сестра — это липовая продавщица булок, верно? Ну, так я и думала! Так может, расскажешь, что с ними потом делают? А то Латиф ничего толком не объяснил.

— Где же ему это понимать, как всякому мужику! А бабуля твоя, девочка, туалеты на вокзалах моет, — сказала Хафиза сквозь зубы.

— Ладно, пусть будет мадам, или как это у вас — ханум? А на вопрос ты так и не ответила, — парировала молодая ведьма.

Хафиза чуть растерялась, и он, воспользовавшись паузой, запер дверь. Женщина переводила тяжелый взгляд то на него, то на Гелену, и наконец произнесла:

— Так, Абдуллатиф, она должна уйти, иначе нормального разговора у нас не получится.

— А ты берега не попутала? Она моя жена, это ее дом, и она ничего не успела тебе задолжать. Это ты явилась без приглашения и никто тебе здесь не рад. Если ты вежливо попросишь ее оставить нас, тогда другое дело, — жестко ответил демон.

Ведьма уставилась на него, словно не веря своим ушам. Поняв, что Латиф не шутил, она неохотно изрекла:

— Будь добра, Гелена, дай нам поговорить наедине.

Девушка небрежно кивнула и скрылась в комнате. Затем Хафиза изумленно взглянула на мужчину, взяв его за рукав футболки.

— Выходит, ты вообще все ей разболтал?! Нет, я понимаю, что ночная кукушка дневную всегда перекукует, но ты совсем не думал, что она запросто может нас сдать?

— Ну во-первых, не нас, дорогуша, а тебя, — насмешливо отозвался Латиф. — А за мной пусть гоняются на своих двоих сколько влезет. Ты до сих пор не поняла, что люди не могут диктовать мне условия? Я помогал тебе до тех пор, пока меня это интересовало, и только! А во-вторых, ты вроде собиралась поговорить о своей безвременно усопшей сестре? Или опять успела про нее забыть, как всегда было при жизни?

— Может, наконец предложишь мне сесть куда-нибудь? — вдруг произнесла ведьма.

— Разве что на кухне, у нас очень мало места, — сказал Латиф и сделал приглашающий жест.

— Да уж, роскошно живете, — заметила Хафиза. Она скинула шубу и села за стол напротив Латифа. Мужчина зажег сигарету и дал прикурить ей.

— Я хорошо тебя знаю, Абдуллатиф, — сказала женщина, — и никогда раньше не допустила бы мысли, что ты предатель. И рассчитывала, что ты не будешь сознательно вредить нам с сестрой. По-твоему, больше двадцати лет дружбы не дают такого права? Для этого срока я хотела не так уж много.

— Допустим, но твоей сестре я однажды уже навредил, — заметил Латиф. — Или с твоего разрешения не считается? Ладно, объясни толком, с чего ты решила, что я убил ее? Да, мои отношения с Нурией давно испортились, но ее смерть мне абсолютно не нужна. И если бы мы действительно были друзьями и партнерами, ты бы прислушалась к моему совету увезти ее подальше и твоя сестра могла сейчас жить! Но нет, ты опять повела себя как царица морская, которая все знает лучше всех! Не то что я, глупая нечисть!

— По крайней мере ты уже видел ее мертвой и ничего мне не сообщил, — изрекла Хафиза, сверля его черными глазами. — Так что я могла предположить?

— Да, я там был, но нашел ее уже убитой и похоронил, могу поклясться чем хочешь. Прости, что не поставил тебя в известность, ты вправе на это обижаться. Но мне надо было в первую очередь думать о себе и Гели.

— Ну хоть сейчас ты не врешь, спасибо и на том. Я велела раскопать могилу и там открылось очень много интересного. Впрочем, стоило ожидать, что Нурия однажды вляпается в какое-то дерьмо, и теперь у меня хоть из-за этого не болит голова. Ведь ясно, что охотились не за ней, она просто подвернулась, а за моими тайнами и моими деньгами!

— То есть, ты рада, что она все взяла на себя? — усмехнулся Латиф. — Черт тебя подери, Хайфи, и кто из нас после этого чудовище?

— А ты не знал, что прежде всего я думаю о себе и не люблю лезть в пекло? В конце концов это не дело для женщины. Я предпочитаю решать вопросы последовательно, красиво и в идеале — на расстоянии. И как видишь, — Хафиза горделиво кивнула в сторону окна, — мне это до сих пор неплохо дается.

— О чем ты говоришь?

— А ты, друг мой, до сих пор ничего не заметил? Знаешь, когда я только выучила язык и приехала в Россию, мне в руки попала одна сказочная книжка про колдунью, которая напустила ядовитый туман на город, отказавшийся признать ее правительницей. Правда, ей для этого хватило лишь прочитать какую-то абракадабру по бумажке, а в жизни это оказалось весьма сложно. Но можно, — Хафиза сыто улыбнулась и чуть откинулась назад.

— Хайфи, ты часом не пьяна? Какой еще ядовитый туман?

— Сам туман, конечно, не ядовит, с химической точки зрения он обыкновенный. Но приятно ли блуждать в нем с утра до вечера? Тебе ли не знать, Абдуллатиф, что большой город — это постоянное движение, и без этого он просто умрет! Да, банальная воздушная масса способна отравить людям жизнь без всяких токсинов. А если к туману прибавить морозы, подобных коим здесь не было с позапрошлого века, и снежный буран, который оборвет электропровода, занесет все автострады, железнодорожные пути, взлетные полосы? Впрочем, это происходит уже сейчас, — проворковала Хафиза. — И я подозреваю, инкуб, что ваше с супругой романтическое путешествие придется отложить на неопределенный срок.

— И чем ты докажешь, что имеешь к этому отношение? Да, я когда-то знал ведьм, которые могли проворачивать подобные штуки, но твоим потолком всегда было заключать мелкие сделки с духами. Без этого ты до сих пор могла бы только морочить людям их несчастные глупые головы! И с чего мне верить, что ты вдруг научилась управлять природой?

— Я ничего не забыла из уроков старой Мавахиб, — медленно произнесла ведьма. — Именно поэтому я сейчас перед тобой, а Нурия в могиле. Ведовство не прощает слабости, небрежности и лени. Так вот, старуха поведала мне, как разбудить силы нижнего мира и раздразнить их аппетит, но предупредила, что процесс небыстрый и трудный. Я готовилась к этому уже давно, но до последнего придерживала финальные штрихи…

— Зачем тебе это понадобилось?

— Меня всегда волновало соприкосновение душ с нижним миром, а особенно то, как люди предчувствуют это, отрицают, принимают. И не меня одну: почему так популярны рискованные игры и бои, книги и фильмы про опасность и безысходность, про узников замкнутого пространства или собственного тела, пораженного недугом? Люди с самого рождения боятся смерти и тянутся к ней, потому что лишь так могут одолеть этот чертов страх. И поверить, что это просто зрелище — красивое, торжественное, грязное, кровавое, безумное, веселое, да какое угодно. Лишь бы не с тобой. Пусть это иллюзия, но для нас она как наркоз, прививка от отчаяния, которого ты, демон, никогда не поймешь. Но вообрази хоть на мгновение: каково стать не просто зрителем, а режиссером, драматургом и богом такого спектакля? Я всегда знала, что приду к этому, но мне понадобились годы, испытания, а главное, твоя помощь.

Латиф перевел дыхание, поднялся и посмотрел в стекло, подернутое серой мглой как застарелым слоем пыли. Через нее еле пробивались искорки фонарей и окон напротив. И вправду, как он не почувствовал, что с городом творится что-то ненормальное? Видимо, совсем замкнулся на собственных проблемах, из которых виделся лишь один выход — побег. И ладно бы речь шла только о нем, тогда такая беспечность была бы оправдана. Но его подвела интуиция демона, в которую природа просто не встроила такой программы, как любовь к человеку и забота о его слабостях. Эта любовь оказалась чудовищным сбоем, вывихом, так и не вставшим на место, сросшимся болезненной, увечной конструкцией, которую Латиф уже не мог, и что самое дикое — не хотел починить.

— Да, Малефика, надо признать, что я восхищен, — произнес он наконец. — Восхищен твоим упорством, идеей и воплощением: элегантность действительно всегда была у тебя коньком. Но совсем не восхищен тем, что мне в этом воплощении отведена роль статиста. По крайней мере я ничего не помню о той помощи, про которую ты сейчас сказала.

— Ты помогал мне все эти годы, пока я собирала и хранила флюиды, хотя бы в твоих галереях и лавочках. Что и говорить, этот город идеально подходил для опытов! Художники, которых ты обрабатывал, исправно переводили черную энергию в образы, а те уже перекликались с нижним миром. Помнишь эти «фестивали искусства», ярмарки безумия? Стены, замазанные дегтем, горы из железных черепов, груды грязных тряпок и битого стекла, уродцы, похожие на что попало, но только не на людей. Конечно, тут любое божество сообразит, что такой мир обречен! Это целая фабрика, даже корпорация, если хочешь знать, Абдуллатиф…

— Корпорация зла? — усмехнулся демон.

— Название меня мало волнует, я не собираюсь делать его бизнес-маркой. Это проект моей мечты, поэтому он только на один раз. И все сработало, ты понимаешь? Даже твои недавние вспышки гнева мне пригодились, напитали городскую ауру, хотя тут ты и дал маху — привлек внимание местечковых финских шаманов и их прихвостней из среднего мира. Но больше всего помогла твоя кровь, которую ты оставлял во время ритуалов над детьми. На ее основе был создан экстракт для финального заклятия, после которого и пошел необратимый погодный процесс.

— Необратимый? — прищурился Латиф.

— До тех пор, пока мне этого хочется, — безмятежно промолвила ведьма. — Прежде всего те, кто лезет в мои дела, должны быть наказаны. Вот и посмотрим, протянут ли они и дорогие им люди хотя бы до Нового года, успеют ли загадать последнее желание и выпить последний бокал.

— А мы с Геленой сможем выбраться?

— Забавный вопрос! Ты — в добрый путь хоть сегодня: мое разрешение тебе не требуется. А вот твоей принцессе, инкуб, придется остаться здесь: никакой транспорт ее в теплые края не увезет. Если бы ты не упрямился и не лгал, я бы предупредила тебя заранее, а теперь думай сам, насколько тебе важна ее жизнь.

Латиф вцепился в край стола, подумав, в какую ловушку сам себя загнал. Слишком привязался к одной женщине, слишком доверял другой — и это он, инкуб, который в принципе редко признавал это племя за разумных существ! Если человеческие мужчины в его глазах хоть как-то тянули на это звание, то женщины казались ему лишь сосудом для выращивания нового материала. К ведьмам и ведьмакам он, конечно, относился иначе, но разница была не так уж велика.

Еще надеясь, что Хафиза блефует, он произнес:

— Ну предположим, что все так, Малефика, но тогда почему ты сама здесь? Ты ведь тоже человек, хотя бы в биологическом смысле, а значит, пути в безопасное место отрезаны и для тебя! Насколько я знаю, подобный экстрим совсем не в твоем духе. Или ты стала еще и первой ведьмой, научившейся переноситься?

— А мне и здесь неплохо: у меня есть надежное убежище, верные демоны обогревают мой дом, а верные мужчины — мою постель. Да, они не так умны и обворожительны, как ты, но знают свое дело. И мне гораздо приятнее наблюдать за городом вблизи, чем входя в транс или в интернет. А когда я сочту нужным, игра прекратится и я спокойно уеду.

— Так значит, для того, чтобы снять проклятие, уже не понадобятся годы исследований? — спросил Латиф, пристально на нее взглянув.

— А к чему ты клонишь? — произнесла Хафиза, но в следующий миг демон скинул с ее головы платок и со всей силы скрутил волосы на затылке.

— Ты что, рехнулся, Абдуллатиф?! — крикнула она. На шум выбежала из комнаты Гелена, но муж так выразительно взглянул на нее, что девушка поспешила скрыться.

— Вот так тебя радуют твои прислужники? Я тоже могу! — прошипел он, повернув Хафизу к себе, глаза в глаза. — Но я тебе не слуга, Хайфи! Мы сами выбираем, кого уважать, — и я до сих пор не трахнул тебя в первой же грязной питерской подворотне только потому, что действительно уважал! Но я ведь могу и кое-что другое. Ты знаешь, как мы вынимаем душу, когда особенно хотим есть? Аборт когда-нибудь делала? Так вот по ощущениям это как та же кюретка, только через глотку! Порвет в клочья все нутро, выпотрошит как курицу, и ни один врач не поймет, что с тобой стряслось! Хочешь такое испытать?

— Что же, давай, — хрипло сказала Хафиза. — Только кто потом снимет заклятие, если Мавахиб и Нурия мертвы, а учеников у меня пока нет? Мне терять нечего: я сделала то, о чем всегда мечтала. А вот тебе? Увы, инкуб, если хочешь спасти жену — придется меня еще немного потерпеть.

Латиф неохотно разжал пальцы и так резко выпустил ее, что она ударилась о край кухонного стола. Но тут же опомнилась и натянула платок, даже успев пригладить выбившиеся прядки.

— Поверь, я тебе не враг, — добавила она. — Даже несмотря на то, что моя сестра отчасти погибла из-за твоей халатности! В конце концов рядом с тобой Гелена не пропадет, а ты найдешь себе подпитку, пока в городе хоть кто-то останется жив! Так что прекрати это буйство и займись более важными делами.

Она поднялась, забрала шубу и оглядела себя в зеркале.

— Как же ты доберешься до своего убежища? Пешком, что ли? — съязвил Латиф.

— А ты хочешь меня подвезти? — невозмутимо улыбнулась ведьма. — Не тревожься, Абдуллатиф: мои помощники умеют находить дорогу в тумане. И не советую разыскивать мой дом — этим ты только навредишь и себе, и жене.

Шутливо изобразив воздушный поцелуй, Хафиза вдруг посмотрела на него с сожалением и добавила:

— А ты сдал, инкуб, ох сдал — вон уже и сединой сверкаешь! Срам-то какой! Видно, и впрямь пора тебе уступать дорогу молодым.

Она вышла за дверь, и Латиф вдруг почувствовал, что у него иссякают силы. Захлопнув дверь, он вернулся на кухню, где сел на табурет и обхватил голову руками.

До него донеслись быстрые шаги Гелены. Она настойчиво потрясла мужа за плечо.

— О чем говорила эта тетка, Латиф? Это все действительно так опасно?

— Успокойся, Гели, — вздохнул Латиф и привлек жену к себе. — Я заставлю ее снять это гребаное заклятие, чего бы мне это ни стоило. Дай только немного перевести дух.

— Когда? — прошептала Гелена и ее дыхание сбилось. — Я теперь погибну? И другие люди тоже? И моя мать, и бывшие знакомые? Да, я порвала с ними, но никогда не желала им смерти! За что вы с нами так?!

— Я в этом не участвовал, клянусь! Я и знать не знал, что она на такое замахнулась.

— Да что это меняет? Будто ты бы отказался, если бы знал! Ты такой же, как она, вас обоих заводят людские страдания, смерти, опустошение! И ты опять мне врал! — крикнула девушка. — Вы оба умеете только уничтожать. Так и жили бы тогда друг с другом! Зачем ты влез в мою жизнь и намотал ее как кишки на танковую гусеницу? Хотя что я спрашиваю — ясно зачем! Но почему, почему ты попросту не бросил меня тогда в этом чертовом парке?

— Потому что тогда я так захотел! — огрызнулся Латиф. — Потому что я могу делать так, как хочу! И не тебе, низшему существу, у которого все завязано на голоде, холоде и инстинктах, допытываться о моих мотивах! Я взял тебя в свой дом, чтобы ты мне помогала, а не бесила, — так не испытывай больше моего терпения!

— Низшее существо, говоришь? — яростно прошептала Гелена. — А ты не забыл, что без нас ваше существование не имеет никакого смысла? Что это вы скроены по нашему образу и подобию, а не наоборот? И это не твой дом, у вас их и не бывает!

— Не надо сердить меня, Гели, а то мы оба очень сильно об этом пожалеем, — прошипел Латиф, выставив руку вперед.

— Я поняла, — тихо сказала Гелена, смерила мужа темным злым взглядом и снова ушла в комнату.

«Да что же я наговорил-то, дурак?» — устало подумал Латиф, прикрыв руками лицо. Он посидел на кухне, не решаясь тревожить жену, затем потихоньку оделся и вышел из дома. Застывающий город предстал во всем зимнем безмолвии — только не ослепительно белом и сверкающем, а в сером, вязком, удушливом. Не доносилось ни шелеста автомобильных шин, ни обрывков разговоров, ни музыки из полуподвальных кафешек. Впрочем, за дверями, плотно закрытыми от мороза, все же теплилась какая-то жизнь.

Демон бродил по спальным районам, пока не стемнело, и зашел в одно из таких заведений, которые они с Хафизой когда-то весело именовали «рюмочно-пельменными». И с тех пор там не завелось ничего нового, кроме терминала для банковских карт, — грубо выкрашенные стены, тяжелые столы под липкими клеенками, мутное освещение, винтажный телевизор в углу. Публики в этот вечер набралось много: людям хотелось согреться старым, хоть и не полезным способом, и заодно отвлечь себя пустой болтовней.

Почему-то Латиф заказал рюмку водки, зная, что не может опьянеть, но надеясь хотя бы на иллюзию, — он столько лет подражал людским привычкам, что порой уже не отделял это от своих исконных потребностей. Ему удалось подкрепиться флюидами от посетителей, которые разгорячились и ожили от спиртного, жареных пельменей и острой солянки, но расслабление не наступало. Под кожей словно разгоралось пламя — от досады, злости, бессилия и желания расквитаться. Все недавние позорные события сложились в цепочку, и ключевым звеном в ней оказалась Гелена, девица, ставшая его проклятием, сковавшая по рукам и ногам в проклятом замерзающем городе.

Внезапно до Латифа дошло, что именно с нее пошли все беды — кто таскал Цыплакова в гостиницу, которую держат колдуны, наложил чары на его дочку, творил всякую дичь на городских улицах, рискуя привлечь не только человеческое внимание? Мысль о гостинице была ему особенно неприятна: он всегда презирал этих духов-хранителей за служение людям и мещанский быт, за отказ от демонической свободы и власти во имя подобного убожества. Но знал, что Гелене это нравилось, будто какая-то потайная часть ее натуры тянулась к примитивной, бабской романтике больших дорог, грубых рук и наивных страстей. Зря, ох зря она надеялась скрывать от него свои потайные грезы! И теперь даже выслушать толком не захотела — как же, взыграла солидарность с людьми, которых она больше года и не вспоминала! А ведь умирать с ними она не пойдет, предпочтет остаться под боком у демона, лживого, жестокого, но способного обогреть…

С этими мыслями он наконец вернулся домой, уверенный, что Гелена поймет, как глупо сейчас растрачивать энергию на дрязги, и больше не станет нарываться. Однако жены в квартире, к его изумлению, не оказалось, равно как и новой песцовой шубки и зимних сапог. Латиф сразу решил проверить тайник, где хранились деньги и ценные вещи, в том числе шкатулка, которую приметила Накки, но все осталось на месте.

«Значит, снова временный бунт, — мысленно усмехнулся демон. — Что же, Гели, посмотрим, насколько тебя хватит по такой погоде. Конечно, живая ты со мной не разведешься, но пока тебе необязательно об этом знать».

Когда за Латифом захлопнулась дверь, Гелена с бессильной злостью вцепилась в плед. Вот в этом он весь: как только наступают реальные трудности, а не игра на нервах и гормонах, просто исчезает. И то, что он изменил этому правилу во время ее болезни, теперь скорее вызывало недоумение. Вспомнилось, как они жили в той неотапливаемой лачуге, как он задаривал ее украшениями, кормил черной икрой, но мог бросить на несколько дней одну, в холодных стенах и наедине с алкоголем. За эту осень и начало зимы Гелена безумно устала, но боялась прибегнуть к испытанному способу — почему-то казалось, что на этот раз она совсем увязнет, сопьется и тихо сдохнет в застывшем городе.

А сдаваться не хотелось, особенно после высокомерного взгляда, каким сегодня ее окинула стареющая ведьма, приятельница Латифа. Ясно, что сочла «одной из многих», новой наложницей, способной только носить красивые тряпки и греть властному мужику постель. И так ли она далека от истины?

«Может, он уже решил убраться восвояси, в края, где вечное лето и вода в море как парное молоко», — подумала Гелена. Ему не нужны документы, визы, билеты и вещи, для него нет ни границ, ни языковых барьеров, ни обязательств, кроме как перед ней — хотя бы на словах, которые он произнес, беря ее в жены. Но именно на это Гелена теперь надеялась меньше всего.

Ее сморила полудрема, и в следующий раз девушка открыла глаза когда пробило три часа дня. Однако за окном уже смеркалось, и это была не обычная для Питера декабрьская акварельная синева, а вечерний туман, похожий на комья грязной ваты. Гелена поняла, что надо поторапливаться, и стала рыться в теплых вещах, которые не трогала с переезда, — выбрала самый толстый свитер, шерстяные колготки и палантин, которым смогла обмотать шею и голову. К счастью, Латиф в этот раз не догадался забрать запасные ключи, хотя прежде иногда поучал ее таким образом, — видимо, разговор с Хафизой слишком сильно стукнул его по голове.

Запахнувшись в шубу, натянув сапоги и на всякий случай прихватив паспорт, Гелена вышла за дверь и уже на лестнице почувствовала дикий холод. Она осторожно коснулась батареи, та была практически раскалена и все же не могла растопить этот невидимый лед.

Девушка поспешно сунула руки в варежки, замоталась палантином почти до самых глаз и пошла вниз. На улице она в первые мгновения не ощутила ничего особенного — холод обжигал постепенно, как вода, в которую положили кипятильник. И через пару кварталов нестерпимо захотелось назад, выпить чая, забраться под одеяло и уснуть, но взяло верх молодое упрямство, а еще — какая-то странная ломка, нуждающаяся в быстром и жестоком утолении. Гелена сообразила, что это была ведьминская жажда от незавершенных дел, и второе чутье подсказывало, что разгонит ей кровь и обогреет тело гораздо лучше домашних стен. В памяти всплыла гостиница у леса, где состоялась ее последняя охота на Цыплакова, где она испытывала сладкие чувства пополам с тоской. Бревенчатые стены, неземной свет, мерцающий в цветных стеклах, пряные и хмельные ароматы, широкие улыбки и небывалый градус чувственности, — все это неодолимо манило молодую ведьму, как ее мужа притягивал мир мертвых.

Приняв решение, Гелена гораздо бодрее пошла к автобусной остановке, ориентируясь по световым указателям и голосам — несмотря на погоду, людей вокруг хватало. Они ходили за продуктами и в аптеку, толпились в кондитерских, чтобы перехватить глоток горячего чаю или кофе, и осторожно лавировали на автомобилях. Кто-то держал за руку вкрай укутанных детей, и даже некоторым старикам не сиделось у теплой батареи. У остановки успела собраться толпа, и пока Гелена добиралась «на перекладных» до Приморского шоссе, ей захотелось проклясть все на свете. Автобусы еле-еле проползали сквозь туман, как нож через замерзшее масло, стекла покрылись инеем, и девушка волей-неволей наблюдала за попутчиками. В памяти некстати всплыла беззаботная эстрадная песенка из далекого прошлого — «теплая вода, золотой песок, к Северу лицом — сердцем на Восток…»

Она недоумевала, куда людей несет в такой момент, — для бегства они выглядели слишком спокойно и даже не очень сетовали на давку. Переговаривались, прихлебывали чай из термосов, жевали бутерброды, немного шутили и сдержанно улыбались. Кто-то деловито сообщал по мобильному, что вместе с семьей перебирается в загородный дом, потому что дерево держит тепло лучше, чем бетонная коробка, кто-то делился секретами по самопальному утеплению окон, кто-то показывал соседу навороченный тепловизор на смартфоне. Время от времени в глубине салона начинал плакать ребенок, однако никто из пассажиров не возмущался. Кое-кто, в основном пожилые, сидел нахмурившись, сжав губы и глядя в одну точку, но большинство старалось хоть чем-то себя развлечь.

И тут Гелену осенило: ведь люди не подозревают о том, что знает она, — что аномальный мороз имеет магическую природу и никуда не исчезнет без воли этой одержимой Малефики. Они уверены, что проблема в каких-нибудь циклонах, хотя несчастные метеорологи уже сбились с ног с прогнозами и заверениями. И только она невольно подслушала, что отсчет идет по крайней мере до боя курантов, а что взбредет в голову Хафизы дальше, неведомо и самым умным демонам.

Но с другой стороны, неужели так сложно догадаться, что с природой творится что-то ненормальное, и это не пройдет по календарю или щелчку пальцев? Или люди просто предпочитают утопить тревоги в горячем чае или в чем-нибудь покрепче? И пока рот заткнут бутербродами и пирожками, а в ушах звенит беззаботный трек, кажется, что ничего и не изменилось…

«Думать лень, — мрачно заключила Гелена. — Думать — страшно, думать — больно. Но что хуже, перетерпеть боль и хоть что-то предпринять, или тихо сгинуть под наркозом из жратвы, сплетен и внушений, что все будет хорошо? Старуха ведь на это и рассчитывает! Что если прямо сейчас взять и крикнуть, что мороз не пройдет? Что надо пытаться бежать, а не отсиживаться по углам, и только тогда есть шанс тупо выжить?»

Но порыв угас так же стремительно, как вспыхнул, и Гелена угрюмо зарылась лицом в мохнатые рукава шубы. Во-первых, никто ей сейчас не поверит, примут за сектантку или городскую сумасшедшую и в лучшем случае посмеются. А то и вовсе высадят на мороз. Во-вторых, это просто как-то… подло, что ли? В конце концов, что у них осталось в запертом городе, кроме этого наркоза?

«И у меня ничего не осталось, — заключила она. — Мы брошены в этом городе словно шуты сумасшедшей императрицы, устроившей гулянку в ледяном дворце. И даже если Латиф не уйдет, будет рядом из чувства долга, это лишь затянет мучения. Но сегодня я еще напоследок погуляю».

Сначала Илья недоумевал, зачем Хейкки понадобилось будить его посреди ночи, но кое-как встряхнувшись, он с ужасом осознал, что в гостиницу проник кто-то из круга Латифа и Хафизы. Только не мог вообразить, что увидит перед собой ту странную девицу с темными волосами и мутным затравленным взглядом, которую ему показала на своем телефоне дочка Олега. Гелена тоже с удивлением его рассматривала, явно не ожидая увидеть главного местного колдуна, да еще прирожденного, таким молодым и тоже чуть растерянным, в мятой рубашке и с бледным лицом, осунувшимся от недосыпания и головной боли.

Тем не менее она обратила внимание, что он отличается нордической красотой, в которой сквозило суровое и одновременно безмятежное обаяние. Голубые глаза приятного теплого оттенка, золотистые ресницы, красиво и мужественно очерченный рот и подбородок, растрепавшиеся со сна густые светлые волосы. Под воротом рубашки затейливый амулет из звериных фигурок и акульего зуба, на запястье браслет с подвеской в виде рыбки. Странный, таинственный, но при этом уютный и притягательный…

Он поблагодарил домовых за бдительность и велел им отправляться спать. Ребятам явно хотелось послушать, как он будет распекать ведьму, и потом обсудить это с друзьями, но после пары строгих взглядов они уныло отозвались «Да, Велхо» и наконец оставили их с Геленой наедине, в кухне, где продолжало тихо потрескивать пламя в очаге.

Она нерешительно спросила:

— А как вас зовут? «Велхо» — это же не имя, я правильно поняла?

— Меня зовут Илья. Просто наши духи не обращаются к проводникам по имени, мужчин всегда называют Велхо, а женщин — Нойта.

— Так вы русский?

— Нет, я ингерманландский финн. Но я здесь родился и жил всегда, так что это нам не помешает понимать друг друга.

— Ясно, — кивнула Гелена. — Извините: конечно, тут вы задаете вопросы…

— Гелена, мы не в полиции, и нам обоим есть что рассказать друг другу, так что давай без официоза. Единственное, о чем хочу предупредить, — не пытайся мне врать, иначе я пойму, что ты безнадежна, и очень рассержусь. У нас сейчас слишком мало сил, чтобы тратить их на проблемы взбалмошной девчонки, которой захотелось приключений на свои уши.

Гелена нахмурилась, но не стала препираться, и Илья спросил:

— Во-первых, зачем ты сюда приехала?

— Сначала просто хотелось развеяться, — замялась ведьма, — а потом я увидела здесь того мужика… мужчину, которого мне надо было соблазнить, с женой и детьми, и решила ночью навести на них морок. Это я как-то сдуру, на кураже, вообще-то я такими делами редко занимаюсь.

— Ну да, это у тебя типа хобби, — усмехнулся Илья. — Кстати, эти люди — мои близкие друзья, и я давно приметил тебя здесь с Олегом, а потом поставил ему заслон от твоих чар. Зачем же ты ходила с ним в гостиницу, зная, что в ней служит нечисть?

— Честно говоря, мне здесь будто легче дышалось, да и Латифа хотелось иногда позлить, — вздохнула Гелена.

— А ничего умнее ты не могла придумать? Сначала спутаться с типом, на котором только знака с черепом и перекрещенными костями не хватает, а потом его злить! Где он сейчас, кстати?

— Да если бы я сама это знала! Он мне далеко не все докладывал, а дара видеть на большом расстоянии у меня нет.

— Хорошо, я спрошу по-другому: где он может быть?

— Он слоняется по всему городу, чаще всего по запустелым локациям — развалинам, промзонам, складам. Иногда охотится у бомжатников или там, где наркоту продают. Правда, в последнее время муж уходил только за продуктами или в свою галерею. Но после визита этой отмороженной Хафизы ему что угодно могло стукнуть в голову, так что, увы, не знаю.

Девушка удрученно развела руками, и Илья счел ее слова искренними. Он расспросил Гелену о поручениях инкуба, и к его удовлетворению, ответы совпадали с тем, что он уже знал от Накки и Нурии. Кроме того, ее аура настолько раскрылась, что колдун видел и девочку с темной косой, плачущую у могилы бабушки, и девушку-подростка, отхватившую эту косу портняжными ножницами и бросившую ее с балкона многоэтажки, и студентку, коллекционирующую черепа животных и пробующую кровь змеи, и красавицу, которая нарядилась в бутафорское белое платье, чтобы в осеннюю ночь обагрить его уже собственной кровью.

— Тебя что, никто не искал после побега с Латифом? — спросил он, когда Гелена вкратце поведала о знакомстве с демоном.

— Я один раз написала матери, что теперь живу с мужчиной, только не с тем, за которого собиралась замуж. Она поздравила, напомнила, что я теперь сама за себя отвечаю, и пропала с горизонта. Вроде она незадолго до того переписывалась с каким-то иностранцем и даже хотела в реале с ним пересечься, а потом уехать. Может, и посчастливилось, — равнодушно пожала плечами Гелена.

— А твой бывший жених?

— Ну, как я узнала потом из соцсетей, у него все хорошо, по крайней мере с виду — защитил диплом, работает в какой-то клинике, завел новую девушку. А что там на самом деле, меня уже не касается.

Гелена немного помолчала и решилась спросить:

— А что вы теперь со мной сделаете?

— Да в том-то и беда, Гелена, что я не знаю, как с тобой поступить. С одной стороны, через тебя можно хотя бы попытаться надавить на Латифа и ослабить его энергию — если заклятие Хафизы действует за счет его ресурсов, это могло бы помочь. А с другой — твоя аура связана с ним, и разрушительные импульсы придут по вашему общему каналу, принесут болезни, нервные расстройства и агрессию. И как я буду рисковать жизнями других постояльцев, которые не имеют магической защиты? Среди них и Олег с семьей, и молодая пара, которую твой муженек чуть не прикончил, когда не смог соблазнить девушку. Вот и подкинула ты мне задачу, как будто больше нечем заняться…

— Простите, — сказала девушка еле слышно.

— Да ты не у меня проси прощения, а у тех, кого твой муж соблазнил, изнасиловал, искалечил, пока ты жила с шорами на глазах! Ты задумывалась, откуда он черпает вашу общую энергию? Кому раньше принадлежали побрякушки, которые он тебе дарил? Это все трофеи, вместе с которыми он забирал остатки сил! Я уж не говорю о том, что ты сознательно помогала ему в бизнесе Хафизы, разрушала семьи и отнимала у мужиков здоровье. И теперь у тебя хватило ума явиться сюда, когда мы пытаемся снять заклятие и в энергетическом поле должен быть покой и порядок, иначе все труды пойдут прахом.

— А что вы теперь на меня-то собак вешаете? — зло произнесла Гелена. — Да никакая магия не разрушит семью и не уведет мужика, если он не баран вроде вашего приятеля! Я предлагала им приятно провести время, а дальше хозяин барин. И теперь вы мне так красиво про энергетическое поле говорите, в котором я одна все порчу? А постояльцы у вас все избранные святоши, которые не изменяют женам, не бьют детей и не гадят в общественном месте? Трогательно, но, простите, не верю! Где бы вы столько бесполых манекенов без потребностей набрали?

— Я ожидал чего-то подобного, — улыбнулся Илья, к ее немалому изумлению. — Нет, Гелена, ни один человек в этом доме, кроме тебя, не причастен к убийствам детей и методичному разрушению психики у взрослых ради наживы. Если бы такой нашелся, я не пустил бы его на порог за любые деньги и в любую непогоду.

— Все-таки убийствам? — прошептала Гелена. — Но я-то здесь при чем? Я этих детей даже в глаза не видела, общалась только с их папашами, а в суть меня никто и не посвящал! Латиф всегда говорил, что это не моего женского ума дело.

— Тебе самой не смешно? — вздохнул Илья. — Знаешь что, Гелена, подойди-ка сюда и дай руку. Я просто покажу тебе то, что узнал сам, — надеюсь, твоего дара хватит. И не буду врать, что это не больно.

Гелена отшатнулась, но он так решительно протянул ей руку, что она подчинилась. Илья закрыл глаза и стал беззвучно проговаривать проникающие руны, вызывая в памяти восставших призраков на даче. Он снова видел пустые глазницы и ошметки кожи, ощущал смрад и прикосновение разрушенных суставов к своему лицу, но теперь еще и передавал видения в разум Гелены, лишенный панциря. Ее пальцы судорожно дернулись и вцепились в его руку, она тихо застонала, но Илья не стал щадить ведьму и вообразил все пространство заброшенного дома, болотный воздух, ядовитые испарения, жуткие кукольные морды, скалящиеся в застывшей улыбке.

Вдруг дом исчез, а вместо него Илья увидел огромный городской пустырь, только почему-то с большой высоты. Ветер гонял по дороге клубы пыли, известку и мусор, завывал и щедро бросал всю эту колючую дрянь горстями в лицо. Сильно закружилась голова и все вокруг слиплось в сплошное мутно-серое пятно — стремительно приближающийся асфальт. Илья открыл глаза, стряхивая с себя кошмар, и тут у Гелены вырвался стон, а ее ноги подкосились.

Усадив ее на табурет, Илья налил воды, добавил успокоительных трав и подал девушке.

— Что, теперь поняла? — спросил он, когда она отдышалась.

— Кошмар, — шепотом промолвила Гелена, уставившись в пол. — Но поверьте, я очень жалею, особенно с тех пор как взялась за спиртное. Немного пожила счастливо, без всяких забот, а потом Латиф стал недвусмысленно указывать на мое место. Кончилась красивая восточная сказка, началось какое-то жуткое кино в стиле джалло, а совсем не пить я тоже больше не могла…

— И что, я тебя должен пожалеть? А мне жаль ребенка, которого похитили при тебе в день знакомства с Латифом, и ты закрыла на это глаза, чтобы жить с ним шикарно и весело. Это неправда, что перед инкубом нельзя устоять: та девушка ведь устояла, и другим это удается, и тогда эти твари уже прибегают к прямому насилию. Но ты-то просто польстилась на сладкую жизнь и авантюры, а теперь все вокруг виноваты, только не ты сама! Ну почему моему двенадцатилетнему сыну понятно, что такое отвечать за себя, а тебе, взрослой девице, надо объяснять?

— А покажите женщину, которая не мечтает, чтобы мужчина за нее решал и разгребал последствия! — возразила Гелена. — Если подумать, что плохого в таком раскладе? Просто надо выбрать нормального мужчину, а с этим я, конечно, круто лажанулась.

— Да ничего плохого, только имей в виду одну вещь, — промолвил Илья. — Такие мужчины любят молодых и красивых, а не слабеньких и глупеньких, и будут решать и разгребать только пока у тебя есть молодость и красота. А девушкам, которые родились некрасивыми, это и вовсе не светит: пусть сами крутятся как могут. Хотя они тоже женщины и хотят любви, ласки и надежности! Если тебя подобное отношение не коробит, то флаг в руки, ищи нового Латифа, только доброго и безобидного.

Гелена со вздохом кивнула, хотя Илья видел, что далеко не все в его ответе ее устроило. Однако ночь близилась к завершению, и помимо нависшей опасности, его тревожило какое-то странное чувство.

— Послушай, мне надо отойти, — произнес он. — Тебя можно здесь ненадолго оставить одну?

— Да куда же я убегу? — грустно усмехнулась Гелена, показав на окно. Там уже разгулялся буран, и стекло то и дело жалобно трещало под его натиском.

— Может, хочешь чаю или кофе? — почему-то спросил Илья.

— Чаю, если можно… с лимоном, — произнесла Гелена, заметно растерявшись. — Спасибо большое…

Илья поставил чайник на огонь и вышел за дверь, где его уже поджидала Накки, успевшая натянуть шерстяной свитер и штаны.

— Звал, Велхо? — с улыбкой спросила она.

— Я бы к тебе пришел, — ответил Илья, поцеловав ее в лоб, — хотя по-хорошему мне полагается самому такие вопросы решать. Но больно уж ситуация запутанная.

— Даже больно? — подметила Накки. — И что же у тебя болит, раккаани?

— Да сложно сразу сказать. Тебе, наверное, Хейкки уже сболтнул, что у нас стряслось?

— Ну конечно, иначе я бы ему назавтра уши оборвала! Значит, эта красавица сама решила к нам явиться?

— Именно! И теперь сидит там, понурая, как школьница, получившая двойку, — усмехнулся Илья, показав на дверь. — А я не знаю, что с ней делать! И не потому, что боюсь Латифа, а потому, что мне ее жаль, можешь себе представить? Все думал, кого она мне напоминает, а сейчас сообразил: мою бывшую жену, мать Яна. Не только имена похожие, но и эта страсть к приключениям, огонь в крови, который не греет, а сжигает, разрушает, оставляет гарь и пустоту…

— Ну что же, в жалости нет ничего зазорного, — отозвалась Накки. — Лишь бы ты отдавал себе отчет, что для той женщины уже ничего не можешь сделать, а Гелена — другой человек, и она может распорядиться твоей помощью по собственному усмотрению. Если это тебя не смущает, то поступай как чутье велит.

— Все ты верно говоришь, Накки, но нутром я чувствую, что если сейчас отпущу Гелену, то и ей вскоре уже нельзя будет помочь, — вздохнул Илья. — И на моей совести останутся две недоработки вместо одной.

— Тогда давай думать: как ее здесь держать? Допустим, магические импульсы мы заблокируем, но Латиф наверняка узнает про гостиницу и рано или поздно догадается поискать тут жену. И поверь, это будет очень неприятный визит. Инкубы мстительны, и за жизнь людей, которые от него прячутся, я в таком случае гроша не дам.

— Кстати, а почему он до сих пор до них не добрался?

— Просто отложил на потом, так что не расслабляйся на их счет, — нахмурилась Накки. — Я вот что думаю: у одной лодочной станции живут несколько водяниц, с которыми я давно дружу. Они знакомы с Антти, соблюдают все правила, но им нравится жизнь этаких волчиц-одиночек, которые никого лишний раз не трогают, но и к ним лучше не соваться. Можно их попросить, чтобы приютили ее на время, — там по крайней мере будет тепло. Но усилить у нас охрану, конечно, все равно стоит.

— Слушай, это ты славную вещь подсказала. Завтра, как метель прекратится, отвезу ее к твоим подругам, а пока пусть она выпьет чаю и поспит хоть немного.

— Да пожалуйста, я даже готова пустить ее к себе переночевать — всяко спокойнее будет. И тебе надо выспаться.

— Спасибо, — тихо сказал Илья и снова поцеловал ее. Водяница ушла в купальню, а он вернулся на кухню и стал разливать чай. Гелена слегка оживилась, и даже мертвенная бледность понемногу сходила с ее лица.

— У вас очень вкусный чай, спасибо, — сказала она и робко улыбнулась.

— Давай уж переходи на «ты», Гелена, — отозвался Илья, поставив на стол плетенку с домашним печеньем, — какой смысл церемониться? Скажи вот что: к мужу хочешь возвращаться?

Девушка немного помолчала, нервно кусая губу, затем промолвила:

— Сама не знаю… Нет, я, конечно, по нему скучаю, но надо же когда-то переступить через себя и выпутываться. Я не мечтала жить с убийцей и садистом, уж поверь, Илья. Мне действительно хотелось выйти замуж за хорошего парня, после свадьбы стать женщиной, а потом мамой и бабушкой! У тебя отец с матерью есть?

— Отец умер несколько лет назад, мать, к счастью, жива. Но они всегда жили дружно, если ты об этом.

— А у меня никогда не было нормальной семьи — мать даже не скрывала, что «привезла» меня с курорта, потому что решила родить для галочки! Я росла то с бабкой, то сама по себе, и с завистью смотрела на пары, гуляющие с детьми, в городе или на пляже. Иногда напускала на себя туману: мол, мне этого мещанства даром не надо, да только фигня все и самообман! И вроде парень встретился, и были все предпосылки, — так нет же, надо было Латифу объявиться и все разрушить…

— Но ведь он дал тебе выбор, как ты рассказала?

— А я уже ему не верю, — усмехнулась Гелена. — Он сам меня к этому приучил. И теперь мне кажется, что этот как бы выбор был одной из ловушек, чтобы привязать меня еще сильнее. Благородство демона… это, по-моему, даже звучит смешно. В школе я любила «Мастера и Маргариту», а теперь эта история кажется мне просто красивым кружевом с крайне лицемерной сутью.

— Ну, насчет демонов не стоит обобщать: это просто существа из параллельного мира, персонификации стихий, а не зло во плоти. Да, они не подконтрольны человеку, потому мы и остерегаемся их. Но с ними не так сложно найти общий язык, если отдавать себе отчет, что это не клыкасто-когтистые люди, а совершенно отдельные, причем хищные существа, имеющие множество образов и подобий. И относиться к этому факту с должным уважением.

— Не знаю, смогу ли к этому привыкнуть, — пожала плечами девушка. — Я всю жизнь считала, что если что-то плавает как утка и крякает как утка — это и есть утка.

— При таких установках ты никогда не поладишь с потусторонним миром, — улыбнулся Илья. — Я тоже живу с демоницей, и еще далеко не все принял в ее характере, но постоянно себе напоминаю: нельзя применять к ним наши ценности, в которых мы сами ухитряемся путаться. И всегда лучше стараться с ними дружить, насколько это возможно, как и делали наши предки.

— Ну да, моя бабушка тоже любила оставлять кусочки «для домового», — сказала Гелена, впервые просияв за время беседы. — Только почему они пристрастились к нашей еде, если она им без надобности?

— Раньше это было просто способом общения, типа шифра, — люди через еду передавали свои просьбы, а духи показывали, что дар принят и воззвание услышано. Поэтому вино, оставляемое для них, выветривалось к утру, а яблоки высыхали и морщились. Но постепенно духам полюбились эти вкусы и ароматы, и они уже стали добывать лакомства просто для удовольствия.

— А как они их добывали прежде, когда не было таких гостиниц?

— Тут им помогала дружба: лесовики и водяные делились дарами природы, домовые учились сами готовить и даже полюбили это дело. Думаю, ты успела это заметить!

— Да, надо же, как интересно… Кстати, я слышала, как этот парень, который меня нашел, сказал своей девушке что-то вроде «когда круг замкнется». Что это означает?

— А, так они называют наступление Нового года. В этот момент, как и в дни солнцестояния, происходит соприкосновение миров и верховные духи порой сюда заглядывают. Так что будь осторожна: вскоре они начнут следить за нашим поведением, а колдунов это касается вдвойне.

— Понятно, — промолвила Гелена. — А я ведь ничего этого не знала, хотя больше года жила с Латифом…

— Духи смерти вообще особый разговор, — заметил Илья. — Им труднее живется в человеческой оболочке, чем хранителям, она их гнетет, поэтому они не перенимают наших бытовых традиций и не обзаводятся семьей.

— Но Латиф же как-то появился на свет!

— Разумеется, многие демоницы-ифриты бесплодны, но далеко не все. Однако они никогда не заботятся о потомстве, предпочитают подкинуть его людям, как кукушки. Он ничего тебе не рассказывал о прошлой жизни?

— Да, он обмолвился, что рос в приюте, но не любил об этом распространяться, а я не приставала с расспросами. Что там, я даже не знаю до сих пор, сколько ему лет!

— На этот счет не переживай: демоны часто и сами не знают точной цифры, — улыбнулся Илья. — У них много гораздо более интересных воспоминаний, а документы, если и есть, все равно поддельные.

— А любить они могут?

— За Латифа не скажу, но вообще могут, — уверенно ответил Илья. — Только у них и любовь немного иная, неподвластная нашему пониманию. Если хочешь, поговори об этом с Накки: женщина женщине лучше объяснит.

— Накки это твоя жена?

— Ну, сейчас, наверное, можно и так сказать. Не знаю, сможем ли мы это как-то узаконить после холодов, но хотя бы ради этого стоит вытерпеть.

Тут Гелена задумалась, сморщила лоб, будто припоминая что-то, и вдруг произнесла:

— Послушай, а домовой еще кое-что сказал! Девушка его спросила, что делать, если все погибнет, а он ответил: «Не погибнет, иначе мы бы знали». Так они действительно откуда-то знают?

— У домовых на самом деле обостренное чутье, но будущего они, к сожалению, не видят, — ответил Илья. — Однако на его месте я сказал бы то же самое.

— Надо же, — почему-то улыбнулась Гелена и неожиданно коснулась его руки. — Спасибо, Илья, ты славный…

— И тебе спасибо за компанию, — тепло сказал Илья. — Не буду больше учить тебя жизни, только пожелаю скорее избавиться от влияния Латифа, а следом — и от вашего общего канала. Ты до сих пор его любишь?

— Люблю, — кивнула девушка. — И ненавижу. Так что до полного выздоровления мне, похоже, еще далеко.

— Сейчас нам в любом случае стоит просто лечь и поспать. Выздоровления я тебе от этого не обещаю, но возможно, завтра будет немного легче.

На следующий день Илья сообщил обо всем Антти и отправил Гелену к лодочной станции. Его грызла тревога: он предвидел, что Латиф не станет сидеть сложа руки, но не меньше опасался и того, что Гелена от тоски и страха перед будущим снова переметнется к мужу. У молодой ведьмы в голове пока царил такой сумбур, что не было сил на планы и прогнозы. Хотелось лишь забиться куда-нибудь в угол, подальше от огромного мира с его магией, природными катаклизмами и человеческой подлостью. Мелкие колкости Накки и других молодых духов были беззлобными, но быстро стали ее утомлять. Когда она утром спустилась в прихожую, то снова, к большой досаде, наткнулась на Хейкки, который вдобавок был с приятелем.

— О, посмотри-ка на эту красавицу из Серебряного века, Юха! — ехидно улыбнулся домовой. — Каково же ей придется в лесу без нарядов, балов и богатых поклонников? Ты помни, Гелена, что духи всегда принимают неприкаянных, но лентяев и дармоедов не терпят.

— Да ладно тебе, Хей, не кипятись, — миролюбиво сказал Юха, — А ты не унывай, Гелена, тебе там понравится. Не думай, что нечисть вся одним миром мазана, раз тебе один ублюдок попался. Ты все поймешь, когда поживешь среди нас.

— Спасибо, — отозвалась Гелена, с невольным интересом посмотрев на симпатичного лесовика с длинными белыми волосами и странным золотисто-серым цветом глаз.

— Может, позавтракаешь с нами, прежде чем ехать? — спросил Юха.

— А твой друг сам меня не съест? — усмехнулась Гелена.

— Он добрый парень, просто у домовых служба такая. Мы в лесу тоже с вредителями не церемонимся.

— Значит, я еще и вредитель? — вспыхнула девушка.

— Вчера вечером — да, была, а сейчас ты очень даже милая, — улыбнулся лесовик. — Так пойдешь на кухню? Девчонки там пирожков напекли.

— Ну давайте пойдем, — смущенно ответила Гелена. — Хейкки, ты меня извини, пожалуйста, что я за вами подглядывала…

— Ой, да ладно, было бы нам чего стыдиться! — благодушно рассмеялся парень и протянул ей волосатую руку, сильно смахивающую на звериную лапу. Она несмело пожала ее, улыбнулась Юхе, — в самом деле, обижаться было не на что и добрые слова пришлись ей по сердцу. Но перспектива жить среди духов-хранителей пока не воодушевляла: Латиф приучил ее к роскоши, изысканным запретным развлечениям, и именно так она понимала цель жизни у темных сил. А эти ребята, красивые, но просоленные от пота и набившие мозоли от постоянного труда, босые или в грубых сапогах, в расстегнутых на груди рубахах, с простым нравом и бурным темпераментом, были из совсем иного круга. Вдобавок Гелене лишь предстояло в него вписаться, заслужить доверие, привыкнуть самой заботиться о пропитании и теплых вещах, — а она пока не была готова к столь резким переменам.

В гостинице былое спокойствие все больше походило на уныние и апатию: постояльцы избегали общения и в основном отсиживались в номерах. По настоянию Антти, к завтраку, обеду и ужину все непременно собирались в ресторане — еду в комнаты относили только пожилым и больным, — но Илье казалось, что даже это правило люди соблюдают с неохотой. Да, они не страдали теми недугами, что герои Джека Лондона, но их душевное состояние явно катилось по наклонной. Кое-кто стал выходить в растянутой и засаленной одежде, женщины забросили макияж, а мужчины пренебрегали бритьем. Атмосфера за трапезой утратила прежние теплые ароматы, стала удушливой и промозглой, в ней перемешивались запахи нечистой кожи, бензина, лекарств, мокрой земли.

Минуло два дня с тех пор, как Гелена уехала к водяницам, и Илья несколько раз с ней созванивался. Она уверяла, что пока вокруг тихо, Латиф не объявляется, а хозяйки к ней очень дружелюбны. Заодно они успевали немного поговорить и о магии, и Илье это нравилось. После одного из таких разговоров он снова пришел к Антти. Старик перебирал какие-то истончившиеся серые пергаменты, а рядом крутилась Луми, принюхиваясь к каждому листку.

— Вы уж простите меня, что не сообщил вам про эту ночную гостью сразу. Было как-то неудобно перекладывать ответственность, — откровенно сказал Илья.

— Все в порядке, Элиас, ребята должны привыкать к новому господину. А правильно ты поступил с ней или нет — тут я сам не знаю, с этим наименьшим злом всегда сплошные проблемы. Мы сейчас бродим на перепутье среди тумана и метели, и не видим, куда ткнуться.

Старик протер очки и стал просматривать очередную страницу. Лицо его было как всегда непроницаемым, но слегка хмурым.

— Меня беспокоит, что она вообще смогла проникнуть в дом так, что ребята учуяли ее ауру только на близком расстоянии, — заметил Илья. — А если мы так и Латифа упустим?

— Об этом я уже успел поразмыслить, и похоже, что темный морок, наведенный на город заклятием, перекрывает их флюиды. Представь это заклятие в виде большого чернильного пятна: кто заметит на нем пару новых клякс?

— И что же делать?

— Для демонов смерти существуют кое-какие ловушки, но их нельзя ставить там, где живут люди, — опасно для здоровья и психики, а у нас и так все не слава богу. Пока оставим это на крайний случай и будем надеяться на иссушающее зелье.

— Но ведь оно продолжает влиять и на Гелену, — произнес Илья.

— Ну а ты как хотел, Элиас? Это Латиф задал такие условия, и потом, оно же ее не убьет, а только ослабит. Ты считаешь, что для Гелены, жившей с насильником и пожирателем душ, это чересчур суровая кара? История знает немало таких женщин, подруг и жен истинных дьяволов, и поверь, их не стоит жалеть. Пока мы взвешиваем степень их вины, они преспокойно всаживают нам в спину нож.

— Не хотелось бы в такое верить, — вздохнул молодой мужчина.

— Как человек я тебя прекрасно понимаю, но как колдун настоятельно советую заранее верить в худшее. В нашем деле это самая надежная тактика. А что до Гелены, то ифриты обычно живут поодиночке, найти девку на ночь — дело пары минут. Подумай, чем она так проняла Латифа, что он поступился своими повадками и назвал ее женой?

— Я думаю, этот вопрос лучше Накки задать, — улыбнулся Илья.

— Ох молодежь! — шутливо проворчал Антти. — Знаешь, любовь между людьми и нечистью — это, пожалуй, загадка похлеще всякой другой любви. Может, когда улягутся погодные страсти, я этому посвящу новое исследование.

— Что же, мы будем рады вас вдохновить, — отозвался Илья. Ирония наставника, как ни странно, помогала успокоиться и взять себя в руки, когда вокруг воцарялся депрессивный дух. У Антти заметно прибавилось морщин и кровяных прожилок в глазах от сидения над бумагами и разжигания колдовских трав в поисках ответа. Но старик ни на секунду не изменял своей невозмутимости, полной жизнелюбия и легкого цинизма.

Тут Луми перестала возиться с листками и требовательно замурлыкала. Антти взглянул на часы и сказал:

— Вот же умница моя, не дает забыть! Сегодня грядет зимнее солнцестояние — небесные тела-то движутся своим ходом, несмотря на туман. С их высоты наши междоусобицы, наверное, все равно что возня муравьев, не поделивших хвоинку. Надо успеть подготовиться к ночному обряду.

— А что вы ждете от этой ночи?

— Ну как же, грань между нашим миром и Туонелой сейчас наиболее тонка. В древности северяне в это время забивали большую часть скота, потому что зимой ему все равно не хватило бы корма. Странный праздник: несколько кровавых и сытных дней, а потом скудная, темная, холодная зима. Впрочем, тогда люди философски относились к тому, удастся им выжить или нет, — заметил Антти. — Если мы еще не вконец достали высшие силы своими жалобами, они, возможно, что-то посоветуют.

— Спасибо, что напомнили, Антти! Я тоже вечером выберусь к заливу и попытаюсь с ними поговорить, — сказал Илья, чуть приободрившись.

— Береги себя, — промолвил старик и пожал его руку. — Я бы с радостью выпил с тобой кружку глега за праздник, но сейчас лучше держать голову ясной.

В раздумьях Илья вернулся к себе в комнату и застал там Милу с братом. Они понуро сидели на кресле Яна, поверх пледа, и что-то рассказывали мальчику, устроившемуся рядом на стуле.

— Эй, ребята, вы что такие кислые? — встревоженно спросил Илья.

Никита постеснялся отвечать, а Мила промолвила, опустив глаза:

— Родители снова ругаться стали, дядя Илья… Папа повадился к станции, там небольшой бар есть. Нет, он пока не напивается, понемногу пива берет, но просиживает там часами, в телефон, наверное, тупит. Даже на обед иногда не приходит, сворачивается только когда уже новая метель на горизонте.

— А мама?

— Ну, первое время она его пилила, а сейчас они почти не разговаривают. Мама днем держится, а ночью, по-моему, плачет, — призналась Мила, и ее голос чуть дрогнул.

Илья припомнил, что Олег и Лариса в последнее время действительно держались угрюмо, но списывал это на общую нездоровую атмосферу. Попытки снять заклятие требовали много сил и времени, и ему до сих пор не удалось поговорить с приятелем откровенно.

— Почему они не рады, что я вернулся, дядя Илья? — робко спросил Никита. — Они меня больше не любят? Им без меня было лучше?

— Ну ты с ума сошел, такое выдумывать? — прошипела Мила и дернула брата за ухо. Он всхлипнул, но девочка тут же его обняла и стала укачивать. Илья был благодарен ей за то, что она по-взрослому мудро увела их от опасной темы. Но Мила смотрела на него так мрачно и устало, будто уже не строила иллюзий насчет родительских чувств.

— Никита, ты ведь знаешь, что на улице сейчас очень холодно? — мягко заговорил Илья, потрепав мальчика по плечу. — Так вот, я тебе открою тайну: это не простой холод, а волшебный.

— Правда? — спросил Никита, широко раскрыв восторженные зеленые глазки. — Значит, нас заколдовала Снежная королева? Мила недавно мне про нее сказку читала!

— Угу, мама припахала, — шутливо поморщилась сестра.

— Да, только это совсем другая королева, — таинственно промолвил Илья. — Она не носила белую шубу, не ездила в санях и не жила в ледяных чертогах. Вместо волшебного зеркала ей служил компьютер, а по миру она странствовала на самолете. И иногда мы даже могли встретить ее силуэт в черном пальто на обычной улице. Но это бывало очень редко…

Илья понизил голос и Ян нетерпеливо спросил:

— Почему?

— Потому что она боялась людей, особенно детей. Иногда ей снились солнечные лужайки, по которым бегает веселая детвора, и тогда она просыпалась в холодном поту, а сердце едва не выпрыгивало из груди от ужаса. Чтобы успокоиться, она перебирала драгоценности в ее сундуках, пила хмельные нектары, наказывала слуг. А к вечеру выходила из потайного убежища — на вид оно неказистое, зато внутри богатое и затейливое, — и отправлялась в город на охоту.

— А на кого она охотилась? — спросил Никита.

— На одиноких путников, бродяг, нищих, которым приходилось спать под открытым небом. Все они бесследно исчезали после встречи с королевой, а она, сытая и довольная, возвращалась в свои владения. Но однажды королева заскучала — драгоценности надоели, нектары выдохлись, слуги от страха стали походить на тени. И решила поиграть с целым городом, закрыть его ледяным куполом, не пропускающим солнце, и посмотреть, как скоро люди, оставшиеся без света, тепла и свободы, станут такими же злыми, как она.

— И чем же все кончилось? — настороженно спросила Мила.

— А этого мы пока не знаем, — ответил Илья с сожалением. — Нам остается только верить, что конец будет счастливым для города, а не для королевы.

Немного помолчав, он погладил сына по золотистым волосам и сказал:

— Ян, мне чуть позже надо выйти к заливу — сегодня самая длинная ночь в году, и возможно, я узнаю какие-нибудь прогнозы. Ты не жди, укладывайся, и вы, ребята, отдохните, не портите здоровье из-за проблем мамы и папы.

— Хорошо, дядя Илья, будет сделано, — отозвалась чуть повеселевшая Мила. — Если у мамы опять голова разболится, уложу этого оболтуса сама.

— А можно мы сначала еще поиграем в какую-нибудь настолку, пап? — спросил Ян.

— Играйте на здоровье, только Никиту не бросайте, тоже научите, — сказал Илья и положил руку сыну на плечо. Мальчик больше не решился ничего сказать и лишь взглядом пожелал отцу удачи.

Открыв глаза, Илья почувствовал слабость и онемение во всем теле, шея и затылок болели так, словно он долго лежал на голых досках. Впрочем, примерно так дело и обстояло. Он находился в просторном деревянном строении с неостекленными окнами, похожем на садовую беседку. Вдоль стен тянулись лавки, на одной из которых сидел Илья, посредине возвышался дубовый стол. На нем громоздились бутылки, несколько пестрых банок с газировкой и пакетов сока, грязная одноразовая посуда. В углу виднелась огромная, затейливо оформленная бутыль виски на подставке. Все это Илье удалось рассмотреть при свете гирлянды, протянутой внутри беседки, и фонарей снаружи. Едва в глазах перестало рябить и двоиться, он почуял в этом интерьере что-то очень странное.

«Собственно, а где я?» — сообразил он наконец, когда боль в голове чуть стихла. Кави рядом не было, беседка, как и двор, выглядели совершенно незнакомыми. Попытавшись встать, Илья с изумлением понял еще и то, что сапоги с носками пропали. Холод пока его не очень беспокоил, однако иммунитет был не бесконечным, к тому же ноги ныли так, будто он успел пройти босиком не один километр. Ощупью пробираясь по щербатому полу, стараясь не наступить на осколок или гвоздь, Илья выглянул из беседки. Чутье подсказывало, что звать на помощь и вообще привлекать к себе внимание не стоит: воздух казался пропитанным угрозой и напряжением.

Двор был обнесен забором, невдалеке от беседки виднелся двухэтажный дом и еще какие-то постройки. Окна дома светились болезненно-ярким, почти фосфорическим сиянием, словно в клинике или лаборатории. Медленно ступая по колкому насту, Илья добрался до окна и осторожно посмотрел внутрь.

Комната, обставленная с безумным эклектизмом, поразила его еще больше, чем беседка. Желтые обои с фигурками японок в кимоно и веточками сакуры частично прикрывал пестрый ковер, у стены пристроился аскетичный сервант из советской эпохи — наметанному глазу Ильи этот скупой дизайн был прекрасно знаком. За стеклянными дверками виднелись разномастные аляповатые сосуды и статуэтки.

Но особенно бросался в глаза массивный телевизор в противоположном углу. На экране мелькали кадры какого-то психоделического музыкального клипа, а под ним стоял видеомагнитофон, точно такой же, как у одноклассника Ильи, — ребята, приходя в гости, замирали перед ним словно перед космической ракетой. Небольшим рядком красовались пиратские VHS-ки.

«Что еще за хрень творится?! Меня что, занесло обратно в детство?» — подумал Илья с ужасом и глянул на свои руки. К его облегчению, они выглядели вполне взрослыми, да и куртка на меху была та самая, которую он надел вечером в гостинице. Однако теперь он понял, в чем заключалась вся странность: это было иное время. Не залежи старых вещей, не винтажная выставка, не стилизация, а самые настоящие 90-е годы, которые он застал небогатым, но любимым и вполне счастливым ребенком.

Едва Илья успел это переварить, как в комнате появилось несколько молодых людей. Он отпрянул от окна, но затем шестым чувством сообразил, что они его не видят, и стал наблюдать, на время забыв про успевшие озябнуть ноги.

Они расположились на большом диване — в центре устроилась высокая девушка с распущенными черными волосами до талии и в темном платье с блестками. Рядом сидел парень в кожаной жилетке поверх обнаженного торса, с недоброй ухмылкой оглядывая собравшихся. Его волосы, тоже черные, блестели от геля, на запястьях виднелись металлические браслеты и цепи.

Другая девица, белокурая, заливающаяся хохотом, была в красном платье, с густо подведенными глазами и багровой помадой на губах. От нее исходили флюиды, тревожно пахнущие бензином, пылью, звериным потом и мускусом, выдающие принадлежность к криминально-состоятельному сословию. По краям дивана пристроились ребята помоложе и как-то скромнее: девушка в белой блузке, совсем без макияжа, но очень симпатичная, и коротко стриженый полноватый юноша в вязаной кофте. Они поглядывали на остальных со странным выражением восторга и страха.

Затем вошла еще одна девушка, с черными волосами, заплетенными в длинную косу, и в скромном коричневом платье. Лицо у нее было настороженным и хмурым, в руках она держала поднос с кувшином и какими-то брикетиками. Она разлила воду из кувшина в высокие стаканы и в каждый высыпала порошок, который растворился с треском и легким сиреневым дымком. Блондинка и пара новичков восторженно захлопали, затем вся компания пригубила напиток.

Разговоров Илья не слышал, но питье несомненно воодушевило собравшихся. После пары стаканов они вконец раскрепостились — блондинка сняла белье, уселась верхом на колени к черноволосому парню и начала недвусмысленно об него тереться. Брюнетка в блестящем платье наблюдала спокойно, с улыбкой, а девушка с косой отвела взгляд и даже брезгливо прикрыла лицо рукой. Ребята, сидевшие по краям, уставились на это зрелище осоловелыми глазами, лица у них раскраснелись и покрылись испариной: им явно с непривычки стало дурно от зелья.

Тем временем блондинка двигалась все быстрее, уже ничего вокруг не замечая, а парень подбрасывал ее на руках словно невесомую. Она встряхивала головой и выгибалась, как в трансе. Вдруг он вцепился в ее открытую спину и она вздрогнула — из-под его пальцев брызнули ручейки крови. За стеклянным барьером не было слышно криков, но Илья был уверен, что она дико кричит, отчаянно пытается вырваться, а он все яростнее пробивается в нее снизу, одновременно слизывая ее кровь с пальцев.

Наконец он оставил девицу в покое, она слезла с его колен и замахнулась на любовника, но брюнетка властно протянула руку в ее сторону и, видимо, что-то приказала. Девушка с черной косой безмолвно подала руку блондинке и вывела ее из комнаты.

Брюнетка небрежно, без эмоций поцеловала парня в окровавленные губы и начала что-то говорить девчонке в белой блузке. Та лишь растерянно кивала, а упитанный юноша словно пребывал в полудреме. После этого брюнетка хлопнула в ладоши и в комнате появился еще один человек. От его вида Илью прошиб пот несмотря на всякий холод, — мужчина был очень высок, но сутул, почти горбат, его лицо частично завешивали спутанные темные волосы. Из одежды на нем были только потертые джинсы, на вдавленной груди змеилась густая черная растительность.

Когда он откинул волосы, Илья разглядел, с каким голодным блеском мужик смотрел на девушку в белой блузке. Та поначалу неловко улыбалась, затем вздрогнула и хотела вскрикнуть, однако брюнетка мягко поднесла палец к ее губам.

Он стащил девушку с дивана на пол, опрокинул на спину и развел ей ноги в стороны. Та металась, старалась вырваться, рыдала, но гигант быстро спустил штаны и навалился на нее всей тушей. Парень в кофте вскрикнул, попытался вскочить, но черноволосый моментально скрутил его руки за спиной и заставил сесть.

Тут Илья, совсем забыв про странность происходящего, ударил кулаком в стекло, но на нем не появилось ни единой трещины, а в комнате все шло своим чередом — девушка билась под тушей насильника, грубо вколачивающегося в ее тело, по полу растекалась кровь, брюнетка посмеивалась, вольготно улегшись на бок, а ее дружок продолжал удерживать рыдающего парня. Блондинка в красном успела вернуться, уже без сопровождающей, и стояла как завороженная, наблюдая за экзекуцией. Глаза у нее пьяно блестели, она возбужденно покусывала губы, и никто даже не повернул головы в сторону окна.

У Ильи снова потемнело в глазах, и последним, что он почувствовал, был холод, обжигающий босые ноги. Воцарилась лесная тишина, та самая, которую он с любовью называл «звенящей», и великодушно отогнала кошмар.

Хафиза тревожно прохаживалась по комнате, шурша платьем по деревянному полу, порой останавливаясь перед зеркалом и рассматривая свой тонкий силуэт. Он казался достойным кисти любимых ею старых мастеров авангарда, вроде Натана Альтмана, Константина Сомова или Льва Бакста.

Печь в этом доме не растапливалась: ведьме хватало ресурсов, который давали гули[1]-приспешники. Их было всего трое — две прислужницы, которые в человеческом обличье выдавали себя за обычных мигранток из Средней Азии, и управляющий, похожий на старца из древних арабских сказок, с длинной бородой и в шапочке из пестрой ткани. Они отвечали за порядок в этом жилище круглый год, даже если Хафиза подолгу не появлялась.

Но когда хозяйка была дома, слуги отсиживались в тесной комнатушке без окон, дожидаясь приказа, словесного или телепатического. На досуге она разбирала манускрипты, перечитывала любимых Эдгара По или Амброза Бирса, предавалась воспоминаниям. Когда-то Хафиза научилась моделировать сценки из страшных романов, сказок или фильмов и с удовольствием пробовала это на приятелях и гостях, наводя на них иллюзии. Затопленный дом, промзона, населенная зомби, пряничная деревушка, пещера с сокровищами и змеями, логово бандитов и насильников, — из этих заезженных штампов ведьма создавала живые спектакли, полные напряжения и тревоги. Впрочем, никто из зрителей-участников не пострадал, благо они были молоды, здоровы и добровольно подписывались на острые ощущения. Кое-кто из них много лет спустя писал Хафизе, что ей стоило войти в историю как прародительнице 7D-кинотеатров в России.

Однако именно это не устраивало саму колдунью: ощущение имитации. Ей подобно наркотику было необходимо чувство истинного страха, запах гормонов, просачивающихся с холодным потом, замедляющих кровь и отключающих разум. Она хорошо помнила его с первых вечеринок с Латифом, когда они почти не пускали в ход магию — просто играли на неопытности одних гостей и разнузданности других. Это, конечно, было скорее ремесло, нежели искусство, но живого кайфа оно приносило Хафизе куда больше.

Погрузившись в воспоминания, она поднесла к губам сигарету и собралась щелкнуть зажигалкой, однако язычок огня еще раньше сгустился в воздухе. В комнате запахло жженым деревом и раскаленным асфальтом, и Хафиза улыбнулась. Не сказать чтобы она сейчас была рада визиту бывшего друга, но это могло хоть что-то прояснить.

— Ты не забыл эту игру, Абдуллатиф, — заметила она, смачно затянувшись. — Хочешь почтить память нашего былого союза?

— Это не я его разрушил, — развел руками материализовавшийся Латиф. — Просто ты заигралась и тебе понадобился слуга, а не друг. А пришел я для того, чтобы ты не успела напридумывать себе всякую дичь.

— И в самом деле, что же я могу придумать, когда около моего дома бродят местные колдуны, а в лесу валяется труп моего брата? — зло прищурилась ведьма. — Надо быть полной истеричкой, чтобы углядеть в этих пустяках нечто двусмысленное и угрожающее!

— Я и не спорю, что это серьезно, только не сваливай все на меня! Просто ситуация вышла из-под нашего контроля, так что теперь расхлебывай как можешь. В конце концов это была только твоя затея!

— Абдуллатиф, ничего «нашего» больше нет. Я вижу, что ты пытаешься усидеть на двух стульях, поэтому и не причинил этому ведьмаку особого вреда. Так хотя бы не унижай себя враньем!

— Малефика, я бы сам предпочел, чтобы это не было правдой, — вздохнул Латиф. — Но если у тебя осталась хоть капля интуиции, то придется поверить! Я стащил с него сапоги с носками и оставил валяться там же на заливе, рядом с собакой. За ночь на таком морозе он без всякой магии должен был гангрену заработать!

— Ну если ты не врешь, то идея была красивая, — заметила Хафиза, — жаль, что получился пшик. Похоже, ты на него всерьез обиделся, инкуб! Неужто приревновал? Он подружился с твоей Гели, верно?

Латиф брезгливо дернулся, но ничего не ответил, и ведьма довольно ухмыльнулась.

— Ну а чего ты хотел? Рано или поздно она бы потянулась обратно к людям! По большому счету в этом-то он вообще не виноват.

— Если у меня украдут золотую цепочку, я буду разбираться с вором, а не с цепочкой, Малефика, — жестко произнес Латиф. — И давай закроем наконец эту тему! У тебя есть идеи насчет происходящего или только претензии?

— Ты должен знать, что у прирожденных ведьм всегда есть тотемы и аватары в животном мире, которые передают им частичку своей природной мощи. Например, у старой Мавахиб это была египетская летучая мышь-ночница — благодаря ей старуха видела в темноте и толковала звуковые вибрации в воздухе. Обычно такая сила дремлет, но в чрезвычайной ситуации напоминает о себе и даже спасает жизнь. Правда, это может принять весьма дикие и далекие от принятой морали формы.

— Ну да, я узнал, что старый колдун со своими подручными называл этого парня «Водяной Змей», но мало ли что? Сейчас люди на технику молятся, а не на дикую природу!

— Вот именно, змей! Мне и прислуга это слово шептала — больше они ничего толком и не поняли, только повторяли: «Соабэн, соабэн!» А глаза у всех белые от ужаса, будто самого Ахримана во плоти повстречали, — промолвила Хафиза.

— Ты про этого мальчишку говоришь?! Малефика, ну это же просто смешно!

— А я в отличие от тебя привыкла думать и вникать, прежде чем смеяться. Так вот, ведьминского внутреннего зверя достаточно впустить один раз, и он уже не покинет душу. А рептилии, чтоб ты знал, умеют спасаться от холода, погружаясь в спячку и заглушая все чувства и реакции, превращаются в этакие живые консервы за ледяным панцирем. У этого ведьмака, похоже, сработала именно такая защита!

— Тогда он и спал бы на том берегу до утра, а не носился босиком по окрестностям! Ни одно живое существо не станет зря растрачивать силы в опасный момент. Почему ты вообще уверена, что именно он был около твоего дома?

— Я учуяла его запах сразу как вернулась из города: он мне еще с той дачи памятен, где убили Нурию. Даже ее кровью до сих пор слегка отдает! А потом мы наткнулись на тело Курбана, которое успели обглодать бродячие псы. Вот так я по твоей милости потеряла уже второго родственника и помощника!

— Ты точно знаешь, зачем твоего недоумка понесло в лес?

— Может, затем, что он учуял опасность, которую не видел ты, со своей хваленой вековой мудростью?! — крикнула Хафиза, покраснев от гнева. — И погиб, защищая мой дом! А вот что ты делал в это время? Не сам ли натравил ведьмака на мое жилище?

— Я тогда еще и не успел сообразить, что ты устроилась именно здесь, — парировал Латиф. — Только сегодня, получив твое послание, сопоставил все факты и вспомнил бурную молодость.

— Мою молодость, ты хотел сказать? — произнесла Хафиза, невольно улыбнувшись одним уголком рта — не то чтобы примирительно или тепло, а скорее безнадежно.

— Похоже, что и свою, — вздохнул Латиф и потянулся за сигаретой. — Ведь именно в этом поселке случилась одна из самых «веселых» тусовок. Вот скажи, Малефика: сколько на ней было нелюдей?

— Дурацкий вопрос, Абдуллатиф: один, и ты прекрасно знаешь кто, — отмахнулась ведьма.

Демон до сих пор помнил лица парня и девушки, которые учились в том же институте, что и Хафиза с сестрой, и однажды приняли ее приглашение на вечеринку. Веселье решили устроить в доме одной мажорки из подружек ведьмы. Наивная пара ненадолго стала знаменитой в вузе, но не могла этим насладиться, — после событий того вечера они не помнили даже собственных имен. Конечно, Хафиза сглупила, напоив их зельем и втянув в оргию со своим безумным и развратным братцем, но кто не делал глупостей в молодые годы?

Зато Латиф до сих пор считал, что поступил правильно, поглотив их души. Хотя подруга его об этом не просила, да и особо голодным он в тот вечер не был. Просто интуиция демона смерти хорошо считывала, когда ужасный конец для человека лучше, чем ужас без конца, и ему было ясно, что эти ребята такой ужас просто не потянут. Можно было не вмешиваться, но взыграл то ли порыв какого-то изуродованного сострадания, то ли протест против Хафизы, которая тогда походила на кошку, забавляющуюся с уже полузадушенными мышами.

Неужели он их все же пожалел? Так, как только и мог по своей природе, хотя бы так…

Латиф разогнал табачный дым и посмотрел на старую подругу, которая сидела ссутулившись, держала смятый окурок в пепельнице как точку опоры. Бегающие глаза, бледное лицо, сжатые до боли губы — словно пружина под тяжелым прессом. Как же ей страшно, что Водяной Змей явился по ее душу, и как она не желает в этом признаться, цепляясь за гнев на чужую нерасторопность, за лицемерное переживание о судьбах своих несчастных рабов! И вот ее сейчас почему-то совсем не жаль.

— Ладно, Малефика, что говорить о прошлом? Ты не впервые сталкиваешься с чужими интересами и жертвуешь собственными кадрами, так что скорбной миной по брату меня не проведешь. И ты знала, что всем ведьмам, играющим против природы, со временем прилетает ответка! Так из-за чего ты сейчас мечешься будто раскаленные башмаки напялила?

— Из-за чего? — повторила Хафиза, вяло усмехнувшись. — Потому что все пошло не так, как я ожидала, Абдуллатиф… Ну замерзают алкаши и совсем нищие, у которых кроме дровяной печки ничего нет. Но разве я для этого столько сил вкладывала? Мне хотелось посмотреть на разрастающееся безумие, на панику, на запустение, когда загнанные в угол теряют остатки человеческого облика. И как я знаю по старому опыту, первыми ломаются именно самые чистенькие, любители семейных ценностей, старых книг и мира во всем мире. Большие и комфортные города такими особенно богаты.

Ведьма сделала паузу и Латиф осторожно произнес:

— А теперь они гнутся, но не ломаются? Да, обидно, что и говорить…

— Ну, сломать-то я их всегда смогу, — заметила Хафиза. — если черный морок начнет расползаться еще быстрее холода. Вот тогда-то наступит ночь пострашнее варфоломеевской и вифлеемской вместе взятых, это уж ты не сомневайся!

— Так что же тебя не устраивает?

— То, что она быстро пройдет, — размеренно проговорила ведьма. — Так же, как в детстве проходила новогодняя ночь: я ведь помню, как долго отец и мать готовились к празднику по Хиджре[2], покупали подарки, говорили про свои мечты на будущий год.

Она встала, вновь прошлась по комнате и тихо сказала:

— Да, отец и мать… Вот ты спрашиваешь о нелюдях, Абдуллатиф, так объясни: как приличная уважаемая семья смогла скрыть от общества и забыть, что у них был еще один сын, первенец? Что наследник родился безнадежным слабоумным уродцем, которого интересовала только пища? Они спрятали этот позор с глаз подальше, в дом для брошенных калек, и если бы я не разобралась, не вытащила его, Курбан бы сгинул в нем еще мальчишкой! А со мной он смог прожить еще много лет и познать немало удовольствий.

— О да! Существование в качестве машины для насилия и убийства ты называешь жизнью? — вздохнул Латиф. — По-моему, так гуманнее было удавить его еще много лет назад, как ты сделала с младшим братом, пусть и в фигуральном смысле. Или тебя волнуют только ущербные?

— Что ты об этом знаешь? Каково мне было услышать все от старой Мавахиб? Стали бы родители отпускать меня к ней в учение, если бы она не выведала эту тайну! — усмехнулась Хафиза. — Да, я использовала Курбана, но мы все так или иначе это делаем, а он получил хоть немного жизни и тепла!

— Все равно не понимаю, как можно предпочесть продажу дочерей в учение ведьме, а не минутный позор, — заметил Латиф. — Или это я на старости лет стал таким сентиментальным?

— Для меня эта «продажа» была главным подарком судьбы, Абдуллатиф! Иначе кем бы я стала? Деньги меня давно не волнуют, семьи нет, мужики надоели, так что вся надежда оставалась на ведовство, на то, чтобы стать особенной из неприрожденных. Великой…

— Ох, Малефика, насколько же нам легче живется! — улыбнулся Латиф. — Мы уж какими уродились, такими и будем до скончания веков: ифритами, дэвами, гулями, хранителями, архонтами. А вам вечно надо марку на себя клеить, словно на базарный арбуз! Ну вот стала бы ты «великой», а дальше что? Все равно состаришься и умрешь в один срок с «серой массой»! Но у тебя столько денег, что ты бы весь мир успела объездить, причем себе в кайф, играючи, а не затем, чтобы кому-то что-то доказать! А ты вместо этого заперла и себя, и других, и чахнешь тут, как Кощей над златом.

— Ты верно сказал, инкуб: вам легче живется. Поэтому не надо ковыряться у меня в мозгах, просто прими как данность все, что я говорю. Если желаешь мне блага, то помоги разобраться с шаманами по-настоящему, а не как в этот раз!

— Что ты намерена с ними делать?

— Пока хочу немного отдохнуть: ты же знаешь, что пока Северный старец бродит среди нас, лучше не лезть на рожон. А после Нового года гостиницу надо уничтожить. Старик самый опытный и знающий колдун в городе, а парень достойный кандидат на замену, так что нормально вести дела они мне не дадут. И имей в виду: если ты умоешь руки, мне придется надавить посильнее, и твоя Гелена уже никуда из города не денется.

— Только смотри не подавись сама, — устало промолвил Латиф.

Выйдя из дома Хафизы, он пошел вдоль лесополосы, к станции, где поезда давно не ходили, а сугробы на рельсах превращались в скалы. Здесь он намеревался перенестись в город, а до этого хотелось немного поразмыслить. И ни он, ни хозяйка не заметили, как легкий порыв ветерка вскружил и унес несколько снежных крупинок с широкого подоконника. Ветер понемногу усиливался, раскачивал ветки, заметал тропинки в лесу, пока не достиг залива. Там он взвился мерцающей снежной пеленой, а из нее соткался силуэт девушки с длинными светлыми волосами, укутанной в серый пуховой платок.

Только очутившись в родной комнате, Илья почувствовал, насколько он устал за последние сутки. Колдовской иммунитет и состояние шока на время притупили все эмоции, но теперь наркоз отходил и перед глазами неотступно стояли жуткие картины — ухмыляющийся Латиф, оргия на даче, урод-насильник, выстрел за спиной, перемазанное кровью лицо Юхи. Порой он проваливался в забытье, затем просыпался с сильной болью в висках и теснотой в горле, но тут же напоминал себе: нельзя давать слабину. Рядом все время был Ян, забывший и про учебу, и про мороз, беспредельно счастливый только от того, что отец вернулся живым, и это стало важнее всего.

От еды Илья поначалу отказался и сразу лег. Накки обработала ему ноги согревающей мазью и приготовила целебный отвар, а потом оставила его с сыном. Тот забрался к отцу под бок, совсем как в раннем детстве, и проснувшись на следующее утро, Илья блаженно прислушивался к его тихому дыханию, ощущал нежный запах волос, напоминающий о весне.

— Ян, ты уже не спишь? — осторожно спросил он.

— Нет, папа, просто думаю, — отозвался мальчик.

— И о чем же?

— Что я тебя очень люблю, — сказал Ян, сразу напомнив о похожем разговоре год назад. — А еще я подумал: если ты колдун, то можешь стать бессмертным? Так ведь бывает иногда в сказках…

— Нет, воробушек мой, у нас все немного иначе. Мы обычные люди, просто умеем чуть побольше других, но не застрахованы ни от болезней, ни от смерти. Но я надеюсь, что буду жить очень долго, как и ты, и еще увижу твоих детей и внуков.

Погладив сына по макушке, Илья добавил:

— Ты меня прости, пожалуйста…

— За что? — удивился мальчик.

— Я повел себя самонадеянно, вступил в разговоры с этим мерзавцем вместо того, чтобы сразу звать на помощь. Что поделаешь, мы, мальчишки, всегда такие, любим шашкой помахать, — грустно улыбнулся Илья, и Ян потерся щекой о его плечо. — Но нельзя с шашкой лезть против тротила, тут нужны другие методы, тем более когда не только за себя отвечаешь. Ты это запомни на будущее, хорошо?

— Хорошо, пап! — сказал Ян, заметно просияв. — Слушай, а может, поедим чего-нибудь? Накки обещала блинчики сделать, она тоже тебя так ждала! Хоть и не плачет, но я вижу…

— Ну, разве от такого можно отказаться! — весело отозвался Илья. — И звучит-то как вкусно! Давай пойдем к Накки, скажем ей, что все хорошо.

Пока Накки угощала их на кухне обедом и горячим чаем, Илья вел будничный разговор о домашних делах и морозе, но когда Ян наелся и убежал к себе, сел к ней поближе и по порядку рассказал обо всем, что случилось той ночью. Она же сообщила, что пока Илья спал, успела побывать в том поселке и подслушать весьма любопытные подробности. Также она узнала от водяниц, что Гелена сейчас в порядке и к мужу по-прежнему не собирается возвращаться.

— Да, вот так новости, — невесело усмехнулся Илья. — Выходит, безумие в этой семейке наследственное: иначе я не могу объяснить поступков их родителей.

— Зато это хоть в какой-то мере объясняет, почему Хафиза так спокойно похищала детей, — ответила Накки. — Значит, она с чьей-то помощью вытащила слабоумного брата из лечебницы и даже перевезла за границу, а там стала вовлекать в свои развлечения. Ты видел события почти тридцатилетней давности: возможно, старику удалось накопать о них что-нибудь интересное. Но я уверена, что этих ребят давно нет в живых. Видимо, духи Туонелы зачем-то решили открыть тебе эту тайну, а они просто так ничего не делают.

— У меня все равно не укладывается в голове, — признался Илья, налив себе еще чаю. — Они с сестрой были совсем молоденькие, только оперившиеся! И творили такие жуткие вещи спокойно, будто пиво прихлебывали.

— Ну да, Хафиза не родилась ведьмой, но что-то адское в ней было заложено. Ей повезло встретить Латифа, но по сути она себя сделала еще до него…

Накки вдруг задумалась и промолвила:

— Велхо, а ты хоть на мгновение поверил в то, что Латиф сказал про старика и нас?

— Почему ты спрашиваешь? Разумеется нет! Выражение «чем чудовищнее ложь, тем охотнее в нее верят» актуально только для слабых душ, которыми он и питается.

Илья погладил пальцы водяницы и хитро улыбнулся:

— А больше тебя ничто не интересует, русалочка? Например, почему он решил, что Гелена мной увлеклась?

— Если бы и увлеклась, это их заботы, а не наши, — невозмутимо ответила Накки. — На тебя тут половина девчонок пускает слюну, и что, мне переживать из-за каждой? Так и голову потерять недолго.

— А Латиф, похоже, потерял, — заметил Илья. — И на этом он явно не остановится, так что надо его опередить, пока у нас немного времени в запасе. Кстати, он ведь сказал одну дельную вещь помимо прочих бредней.

— А именно?

— То, что Ян до сих пор не умеет закрывать душу. Я давно обязан был об этом позаботиться! В ближайшее время и займусь, только сначала еще поговорю с Антти.

— Ну хоть вечером навестишь меня? — улыбнулась Накки. — А то я в самом деле начну ревновать!

— Непременно, — шепнул Илья, бережно поцеловав ее в губы. В этот раз ему даже не пришлось идти в кабинет Антти — старик поджидал его во дворе, пока не разразился очередной снегопад. Илья заметил, что он смотрел на него не только с прежним отеческим покровительством, но и с неподдельным уважением.

— Так что же со мной произошло? — испытующе спросил молодой финн. — Вы не подумайте, я не верю ни в какие наговоры Латифа, но все это кажется похожим на какую-то очередную проверку.

— Вероятно, это и была проверка от высших сил, в эту ночь они усердно за нами наблюдали. Я, конечно, могу только предполагать, но скорее всего ты очнулся от морока Латифа и пошел по его следу. На берегу, кстати, остались те же отметины черной плесени, какие ты видел в парке. Однако тебя вело не только колдовское чутье, но и животная ипостась, о которой говорила Хафиза, поэтому ты и учуял флюиды старой тайны. И пришел туда, где Латиф наследил много лет назад.

— Я действительно сам прошел больше десяти километров? Ночью, по снегу, да еще босиком? — все еще недоверчиво произнес Илья.

— Да, но в твоей человеческой памяти это не отложилось, — кивнул старик, — нормальная защитная реакция. Однако поверь: этого бы не случилось, если бы не твое страстное желание его наказать и снять заклятие. Оно стряхнуло морок, заставило тебя встать и идти на этот смрад. Он, конечно, такого не мог предусмотреть. И видимо, этот старый случай до сих пор волнует его куда больше, нежели он делает вид.

— Что же это за случай?

— Садись, — сказал Антти, показав на скамейку. — Побудем на воздухе, пока погода немного балует. Значит, так: едва Юха сказал мне название поселка, я связался с одним надежным человеком, который может поведать о жутких и неразгаданных происшествиях по всей области с середины прошлого века. Спросил его, не было ли там чего-нибудь подозрительного в пору молодости наших ведьм. И представь себе: нашлась темная история, к которой Хафиза Шухад имела отношение! Официально — самое косвенное, но стоит добавить одну деталь в виде Латифа, как все становится на места.

Илья слушал, затаив дыхание, и страшные ночные видения вновь воскресали в памяти.

— Тела двух медиков-первокурсников, парня и девушки, обнаружили на обочине у шоссе, в овраге, присыпанном листьями. У девушки имелись травмы, типичные для сексуального насилия, но ни спермы, ни крови, ни кожи под ногтями, — ее будто тщательно продезинфицировали. У юноши вообще ни царапины, так что версия с простым разбойным нападением отпадала сразу. Но самое странное — это причины смерти. Экспертиза установила, что умерли они от остановки дыхания и отказа внутренних органов, а пару часов до этого пребывали в бодрствующей коме. Иными словами, кора головного мозга у них погибла еще раньше.

— На этот счет были какие-нибудь версии?

— Заподозрили травму головы или отравление, но эти версии не подтвердились, а никакие другие не могли объяснить, как подобное случилось с обоими сразу. Тут пошла в ход мистика и конспирология: излучения от сотовой вышки, ядовитые отходы, тайные ядерные испытания, аномальные зоны, контакт с инопланетянами… Прямо-таки локальный «перевал Дятлова»! Ты, возможно, не помнишь, Элиас, но в 90-е годы подобные темы очень любила желтая пресса. Наверняка и этим беднягам в ней уделили крупицу внимания, хоть для них это уже не имело значения.

— Ну а как в этом деле всплыли сестрицы Шухад?

— Они все четверо учились в одном вузе, хоть и на разных кафедрах. Марокканцев в то время там было не очень много, так что эти девицы привлекали внимание. И если сложить показания всех свидетелей, то именно они последние видели эту пару живыми, если не считать одной подружки Хафизы, девушки из «новых русских», которая устроила вечеринку на своей даче. И дача эта располагалась недалеко от нынешнего логова ведьмы — сейчас тот дом уже давно развалился, а все семейство уехало за границу. В этих краях ты и оказался.

— Я верно понимаю, что других фигурантов в деле не было?

— Да, про Абдуллатифа Кахинни в этом кругу, похоже, никто не слыхал, — прищурился старый колдун. — По официальной версии владелица дачи вызвала гостям такси и они туда садились на ее глазах целые и невредимые, а что было потом — для нее тайна великая. Камер наблюдения ни на шоссе, ни в поселке тогда не было, записи звонков тоже не сохранилось, как и прочих зацепок. В общем, чистый «висяк». И вот теперь, Элиас, расскажи подробно, что ты увидел.

Илья рассказал все, не упуская деталей, стараясь говорить по существу и отстраненно. Но временами голос предательски срывался, особенно когда он остановился на изнасиловании девушки и собственном бессилии ей помочь.

— А вот финал мне, увы, не показали, — горько усмехнулся он.

— Ну, по тому, что я тебе сообщил, мы худо-бедно можем его смоделировать. Латиф явно вынул из них душу, а была ли это его импровизация или воля Хафизы, уже не важно. Мы с тобой отлично знаем клиническую картину этого состояния, не так ли?

— Да, все сходится, но в полицию с такой версией не пойдешь.

— Тогда у вас еще была милиция. Но если бы ребята и остались живы — вряд ли стали бы искать там помощь. Сам подумай, каково девчонке было бы рассказывать, как ее лапал какой-то бешеный урод! Тем более непременно начались бы вопросы: а зачем сами туда пошли, зачем пили? Да еще хозяйка дачи из непростой семейки — кто бы в то время захотел впрягаться за нищих приезжих студентов? Так что о них попросту забыли, едва завяли цветы в вазе под фотографиями, висевшими в вестибюле института. Нам очень повезло, что у моего знакомого в архивах завалялась эта история.

— Господи, да в каком же мире мы живем, что люди не могут надеяться на помощь из-за страха, что кто-то там что-то подумает! — вздохнул Илья.

— В обычном, Элиас! Знаешь, какой-то умный человек сказал: сначала мы беспокоимся, что о нас подумают, потом решаем на это наплевать, но только став по-настоящему взрослыми, сознаем, что никто о нас и не думает. Увы, для многих эта нормальная истина так и не открывается.

— А близкие у этих ребят остались?

— К сожалению, нет, да и тогда были только одинокие матери — тоже стандартная картина, особенно для тех лет. Думаю, Хафиза и это брала в расчет, когда их приглашала.

— Значит?.. — задумчиво произнес Илья.

— Значит, эта правда нужна не людям, не обществу, а духам Туонелы. Ифрит украл то, что принадлежало им, не дал упокоить эти души должным образом. Демонам позволяется умерщвлять людей только ради спасения другой жизни, в других случаях они нарушают баланс мироздания, и тогда проводники обязаны наказать виновных и дать жертвам успокоение. Возможно, это и есть условие избавления от заклятья.

— Вот что! — промолвил Илья и обхватил голову руками. — Неужели у нас действительно появился шанс? Вы научите меня, как упокоить души?

— В этот раз я сам с тобой пойду: слишком уж напряженное предприятие, — твердо сказал Антти. — Я еще не настолько слаб, чтобы дома отсиживаться в такой исторический момент. Но стоит дождаться праздников, тем более что ведьма решила взять передышку на это время. Нам она тоже необходима, а для города пять дней ничего не спасут.

— В Новый год совсем нельзя колдовать?

— Слишком высок риск заблудиться в междумирье. Знаешь поверье, мол, как встретишь год, так и проведешь? Так вот на самом деле безвременье — очень опасная штука, и не только для колдунов. Впрочем, тебя-то осторожности учить не надо.

— Что же, я и сам не прочь отдохнуть. А ведь завтра у нас Рождество, Антти! — припомнил Илья. — Я давно хотел спросить, что вы делаете в это время с тех пор, как стали знаться с духами?

— Рождество я провожу тихо: выпиваю немного подогретого вина, читаю памятные руны для матери, заклинаю о здоровье племянников, оставшихся в Суоми, — задумчиво сказал старик. — Ребята меня не трогают, знают, что это мой день памяти о далеком прошлом, когда мать еще жила с нами. В Сочельник она с утра готовила рисовую кашу на домашнем молоке, с ягодами и миндалем — мол, кому орех попадется, тот и будет счастлив весь год. Мы, дети, в это верили, как и в то, что у Йолупукки кудрявая белая борода, красный кафтан, золотые очки и доброе сердце. А потом, без матери, отец прекратил всякое баловство и только напоминал нам молиться вовремя, и за себя, и за ее пропащую душу. О колядовании и прочем веселье речи не шло: он был уверен, что тогда темный мир заберет и нас.

— А я помню, как родители в Новый год водили меня на праздничное гуляние в парке, и потом мы бродили по лесу, чтобы в последние часы года подышать ледяным воздухом. Какой он был тихий и крепкий! А как сердце проваливалось в пятки, когда я смотрел в ночное небо, и мать меня дергала: домой пора, пирог ждать не будет! Я иногда так не хотел уходить, что даже капризничал, — улыбнулся Илья.

— В Новый год и у нас тут весело, вот увидишь! Отменять праздник в угоду Хафизе я точно не собираюсь, она ведь именно того и ждет. Конечно, на оберегающую магию уйдет много сил, но все это нам зачтется, Элиас.

Запахнувшись в тяжелую дубленку, мужчина лет сорока крался по лесу к тропинке, которая вела к дачному поселку. Порой снег предательски скрипел под сапогами и он озирался, хотя никто не мог его видеть, кроме оседлых птиц да зайцев-беляков. Какие безумцы сейчас станут гулять в лесу вместо того, чтобы тихо дожидаться боя курантов в отапливаемой квартире?

Сам он сунулся сюда не для прогулки: в том поселке, рядом с пустующими избушками, было несколько новых и прекрасно обустроенных домов. Имея неплохой воровской стаж, мужчина выведал, что в одном из них жила весьма обеспеченная семья и хозяин на время мороза отправил жену с детьми в утепленный дом, а сам из-за работы остался в городе. Здесь наверняка было чем поживиться, а в заплечном мешке у вора имелся неплохой кусок арматуры. Пожилой охранник, хозяйка и двое ребят не казались серьезным препятствием, хотя он не очень любил «мокрые» дела и прибегал к ним только в крайнем случае.

Холод злобно кусал неприкрытое лицо, порой мужчина жалел, что вышел на дело, не дождавшись оттепели, но азарт подгонял вперед. Ветер подул сильнее, и вор решил, что тропинка уже близко.

Вдруг посреди мертвой тишины раздался треск, словно кто-то крался позади. Мужчина списал это на ветер или иллюзию, однако под ложечкой тревожно засосало. Через несколько секунд ему в спину прилетел плотно слепленный снежок — брызги угодили за шиворот, растеклись холодными ручейками и он брезгливо содрогнулся.

— Кто здесь? Что еще за шутки? — громко проговорил он, но услышал только жутко разнесшееся эхо.

Немного постояв и цепенея от стужи, мужчина пошел дальше, но за спиной снова захрустел снег и уже явственно послышались шаги. Оглянувшись, он увидел лишь вымершую лесную чащу и колени затряслись, как если бы за ним кралась голодная бродячая псина. Тем временем звуки набирали оборот, объединяясь в какую-то огромную вибрацию, — трещали сухие ветки, сосновые шишки падали к его ногам, в небе свистели, визжали, хрипели и каркали невидимые птицы.

Мужчина беззвучно пролепетал какое-то ругательство, во рту и горле пересохло до боли. Вдобавок начало стремительно темнеть, хотя не было еще и трех часов, а меж деревьев замелькали какие-то непонятные огоньки.

— Кто здесь?! — крикнул он, с усилием напрягая горло. Но помимо эха до него донесся переливчатый девичий смех.

Шепотом выругавшись, мужчина пошел быстрее и вскоре понял, что сбился с пути. Порывы ветра, рев мотора и даже человеческие голоса доносились то с одной, то с другой стороны, и он уже не мог понять, где поселок, а где шоссе. Да еще послышался гул поезда, хотя они не ходили из-за тумана и снежных завалов.

Вор бросил мешок и побежал наугад, но сил хватило ненадолго из-за сбитого дыхания. За спиной запахло гарью, в глазах защипало, он поскользнулся и, беспомощно замахав руками, рухнул на снег. Сил кричать уже не осталось, и на несколько секунд он забылся, но вскоре пришел в себя от сильной боли в ноге, будто его укусил невидимый зверь. Затем какая-то сила потащила его вперед, словно воздушная волна, он пытался ухватиться за пеньки и кустарники и лишь исцарапал руки.

— А-а! — выкрикнул он из последних усилий, боясь, что порвет легкие, и тут к девичьему смеху присоединился раскатистый мужской.

Наконец вор очутился на какой-то поляне, распластанный на спине, в мокрой от снега одежде. Повернув голову, он увидел неподалеку громадное раскидистое дерево, похожее на черного паука. На стволе выделялась выпуклость, которая показалась мужчине похожей на человеческое лицо с грубо вырубленными чертами, обезображенное гримасой то ли гнева, то ли болезненной агонии. Несмотря на ужас, оно чем-то завораживало вора и он всматривался в черные прорехи глаз и искаженный рот, пока из глаз не потекли струйки янтаря, а изо рта — густые темные капли крови. Они превращались в потоки и скоро снег под деревом окрасился в вишневый цвет, а затем и дерево стало меняться, набухать, подобно огромному красно-черному пузырю.

— Помогите… — пролепетал мужчина в пустоту, отчаянно пытаясь опереться на руки. В следующий раз он открыл глаза уже на обочине у шоссе, и очередной автомобиль обдал незадачливого вора снежными брызгами. Темнота исчезла, осталась лишь привычная пелена серого тумана, и он не мог понять, сколько времени так провалялся. С трудом поднявшись на колени, морщась от рези в горле, мужчина почувствовал, что из него выкачали все силы, выкрутили как половую тряпку. Но инстинкт выживания подстегивал, и со стариковским кряхтением вор выполз к дороге в надежде, что кто-то остановится. В глазах темнело и он понимал, что лишние минуты могут стоить ему жизни, однако телефон вместе с мешком остался где-то далеко.

Тем временем на противоположной окраине леса, у тропинки, ведущей к заливу, поднялось облако сухой снежной пыли и через пару мгновений обратилось крепкой мужской фигурой. Лесовик осмотрелся и удовлетворенно погладил косматую русую бороду, затем рядом с ним появилась женщина с лихо заколотыми на затылке желтыми волосами и глазами песочного цвета. Эти двое вожаков были уже немолоды и знали все леса в окрестностях до последней веточки и звериной норки, а кроме того, сохраняли задор и прекрасно следили за дисциплиной на охоте.

Мужчина одобрительно махнул рукой и вскоре рядом с ними материализовались молодые лесовики — пять парней в грубых полотняных рубахах и три девушки в длинных платьях. Все разрумянились после удачной охоты, глаза блестели, с лиц не сходили довольные улыбки.

— Славно мы под конец года порезвились! — сказал один из парней. — Пусть Тапио останется доволен и наконец отогреет лес.

— И дело хорошее сделали, беду от дома отвели, — напомнила старшая лесовица.

— Да, ребята, сегодня все молодцы, — промолвил вожак, хлопая по плечу то одного, то другого. — Умница, Орви, хитро его подманила! И ты, Аарто, отменно сработал, не зря тебя в прошлый раз пожурить пришлось! Нам тут не положено по сторонам зевать.

Круглолицый парень со светлой бородкой и усами, по виду чуть старше других ребят, довольно ухмыльнулся.

— Ну, теперь-то можно и медовухи навернуть! — заметил Юха. — Домой сразу отправимся или по заливу, Рикхард?

— А давайте напоследок погуляем, — озорно отозвался Рикхард. — Людей пока нет, метель еще на пару часов задержится, так что успеем пошутить!

Все воодушевленно кивнули. Молодежь бросилась через сугробы, полазать по белым торосам, а вожаки степенно шли вдоль берега к виднеющимся в тумане зданиям гостиницы и воображали, как удивятся те, кто выберется на пляж до метели и увидит на снегу отчетливые следы босых ступней.

Когда Илья собрался в город — Ян решил остаться в гостинице и поиграть с демонятами, — выяснилось, что вместе с домовыми хотят поехать и Саша с Вероникой. Для всех уже не хватало места в машине Ильи, и он одолжил у Антти автомобиль побольше. Метель пока обходила путников стороной, но из-за тумана и пробок ехать пришлось долго. Впрочем, молодые демоны, устроившись у окна, с любопытством разглядывали пейзаж, который казался Илье весьма унылым.

Илья остановил машину вблизи большого торгово-развлекательного центра на севере города. Однако он с трудом узнавал родные края: конусообразная елка с нарисованными гирляндами возвышалась на прежнем месте, но уже не помогала создать даже намек на праздничную атмосферу. Белесые от снега улицы смотрелись вымершими, как больничные коридоры по ночам, а машины походили на темные глыбы. Внутри центра было чуть поживее: люди покупали еду и незатейливые сувениры, чтобы скрасить себе конец года, ибо других удовольствий не могли себе позволить. Но на всех лицах был тоскливый и тревожный сумрак. Петербуржцы никогда не отличались веселостью и открытостью, однако такого всеобщего упадка Илья не наблюдал даже в карантин. На секунду он поежился — от морозного воздуха повеяло духом диких болот, дремлющих под налетом цивилизации, но изрядно проголодавшихся.

Компания зашла в кондитерскую, и там не обошлось без курьезов — Хейкки очень понравилось мороженое, на которое в такую погоду, разумеется, упал спрос. Поэтому продавцы, а затем и посетители с изумлением поглядывали на парня, который просил то один, то другой сорт и невозмутимо уплетал его большой ложкой.

— Ты смотри сам в снеговика не превратись! — шутливо заметил Саша.

— Ничего, у нас нутро горячее, — отозвался домовой и тут же заказал еще порцию, попросив упаковать с собой.

— Юхе отнесу, — пояснил он. Все остальные заказали более уместный кофе или чай с тортом, хотя Илья, в отличие от домового, толком не разбирал вкуса.

Купив кое-что к празднику, компания стала собираться назад: уже стемнело и надвигался новый буран. Когда машина пересекла черту города, Илья заметил, что впереди никого нет, но вместо облегчения это почему-то вызвало тревогу. Вероятно, она передалась Накки, сидевшей рядом, а может быть, она еще раньше что-то учуяла и теперь хмуро и настороженно глядела в окно.

Вдруг впереди возникло что-то ослепительно белое, словно в машину кто-то залепил гигантским снежком. Илья еле успел затормозить, прошипев сквозь зубы пару ругательств.

— Мы что, кого-то сбили? — испуганно спросила Вера.

— Не думаю, но надо проверить, — сказал Илья и осторожно выглянул наружу. Остальные не утерпели и тоже вышли, но перед машиной на дороге никого не было. Шоссе выглядело пустым, и у Ильи закралась мысль, что они ухитрились заблудиться. Пахло чем-то сухим и мертвым, как в огромном морозильнике, стужа нещадно драла по щекам, пробиралась в дыхательные пути, резала глаза.

— Вы-то зачем на холод вылезли? — сказал он Саше и Вере, пытаясь успокоиться. — Накки, может, отправишься домой вперед нас и скажешь Антти, что мы куда-то влипли?

— Я бы и рада, но не могу, — тихо ответила водяница.

— То есть как?

— А вот так: не могу перенестись, словно все тело свинцом налилось. Сколько живу, а такого не припомню…

— Я тоже, — испуганно прошептал Хейкки. Сату, вцепившись в его руку, только кивнула.

— Ладно, ребята, давайте раньше времени не пороть горячку, — произнес Илья. Горло болело, не хватало воздуха, но он был готов говорить любые глупости, лишь бы другие слегка приободрились. Тем не менее про себя подумал, что впору уже насвистывать своего любимого «Капитана Воронина»[1].

— Смотрите, там кто-то есть! — вдруг крикнула Сату. По обочине двигался силуэт, похожий на темное пятно в тумане, но затем компания разглядела, что это была женщина. Обнаженная, обтянутая перламутрово-серой кожей, словно окоченевшая, заострившееся лицо, ямы вместо щек, черные провалы глаз. Рот был полуоткрыт, но пар из него не вырывался, и грудь не вздымалась, будто женщина не дышала и двигалась лишь по чьей-то воле, незримо толкающей в спину. Даже спутанные черные волосы висели на ней липкой паутиной, ни разу не всколыхнувшись.

Когда она поравнялась с ними, все невольно вздрогнули, даже нечисть. Посмотрев ей вслед, они увидели, что на шоссе появился автомобиль — такой же серый, с черными пятнами на месте окон и, похоже, пустой. Впрочем, дверца вдруг распахнулась сама собой и женщину втянуло внутрь воздушным потоком.

— Еперный театр, это что такое было? — тихо спросил Саша. — Нам опять что-то мерещится?

— Нет, — произнесла Накки. — Она та, кого вы привыкли называть Снегурочкой.

— Тогда, выходит, и Дед Мороз должен явиться? — нервно усмехнулся Илья.

— Именно так, и это очень плохо для нас, — ответила водяница. — Он не с дарами придет, а за дарами…

Илья осторожно положил руку ей на плечо. «Как же не хочется вот так умирать, — подумал он. — А эти ребята? За что? И сколько протянет город? В жертву принесут нас, а тем временем пожиратели душ и убийцы останутся жить и играть в свои мерзотные игры. Да к черту такое мироздание, если оно все это позволяет…»

Будто в такт этим мыслям, послышался отчаянный крик Веры, еще сильнее хлестнувший по нервам. Девушка попятилась и еле устояла, опираясь на руки Саши. Перед ними вырос громадный силуэт, закутанный в звериную шкуру, от которой пахло лесом и гарью. По могучим плечам спускались пряди грязно-белых волос, такая же борода, похожая на войлок, спускалась до живота. Посмотрев выше, Илья увидел изрытое морщинами лицо, на котором выделялись сверкающие глаза и нос, похожий на птичий клюв. Гигант разомкнул узкие, мертвенно-бледные губы, и на них повеяло удушливой волной смрада, как от груды тухлого мяса.

— Северный старец… — прошептала Накки, сжав руку Ильи. Вера всхлипнула и зарылась в куртку Саши, а Сату лишь рефлекторно прикрыла свой еще плоский живот.

Старец не нападал, он лишь не пускал их, пристально глядя белыми глазами без зрачков и сжимая костлявой рукой большой посох, от которого шел дымок. Впервые Илья видел прямо перед собой одного из хозяев неба и земли, каждый из которых был намного древнее и опаснее Латифа. На секунду он удивился, как людская молва придала этому хищному богу облик добродушного старика, любимца детей, приносящего в дома счастье и богатство «за просто так». Но какое это теперь имело значение?

Усталость накатила еще сильнее, мысли путались и уплывали словно медузы в темной воде. Кое-как собрав последние силы, Илья шагнул вперед и стал шептать тайные руны, с которыми колдуны обращались к высшим духам лишь в крайнем случае, предлагали сделку — собственную жизнь в обмен на несколько других. Но за итог никто не ручался: бог мог забрать жертву и навсегда забросить в междумирье, мог уничтожить всех, а мог пощадить и дерзкого колдуна, и его подопечных. Его неведомая смертным воля была подобна пуле в русской рулетке, но ничего другого Илья не успевал придумать.

Амулет жег кожу, в глазах темнело, капли крови упали на снег. В голове набух горячий комок и сердце будто провалилось куда-то в пустоту, где не было уже ни рук, ни ног, ни почвы, — ничего такого, на что он мог положиться.

Старец склонил голову и чуть выставил руку с посохом вперед. Его лицо стало меняться, превращаясь в жуткую маску: губы совсем исчезли, обнажив острые иглы зубов, на месте носа зияла черная дыра, щеки ввалились, глаза вспыхнули злобным огнем. Затем черты вновь расплылись и сложились в человеческое мужское лицо, но искаженное какими-то трещинами и прорехами, источающими черную сукровицу. Половина лица была бледной до синевы, другую покрывала огромная глянцево-черная язва, на фоне которой зловеще блестел ярко-голубой глаз.

Дым пошел сильнее, разнося нестерпимый холод — казалось, что дыхание, вырываясь из груди, сразу превращается в ледяную пыль. Вера упала без чувств, Саша осел на колени, пытаясь растереть ее виски и щеки, и внезапно закашлялся кровью.

Вдруг Хейкки сделал шаг, чуть заслонив собой Илью и всю компанию, — перепуганная Сату не успела его остановить, и они оказались лицом к лицу со страшным стариком. Руны прервались, Илья успел опомниться, но не знал, что делать: взгляд домового, причудливо исполненный и страха, и ярости, и молодого желания жить, завораживал не менее взгляда Северного старца.

Первый раз парень лишь беззвучно шевельнул губами, потом тихо произнес:

— Ала коске[2]…

Илья мог взять себя в руки и крикнуть, призвать к порядку, в конце концов схватить его за плечо, однако чувствовал, что сейчас не совладает с силой, таящейся в этих словах. Если уж Хейкки пошел наперекор этому монстру, разглядывающему их будто мясо на витрине, то Илью он в таком запале тем более не послушает. Но понимание не избавляло от страха за него и чувства обреченности.

— Ала коске! — повторил Хейкки вполголоса, уже более твердо. Его плечи подрагивали — разумеется, не от холода, но молодой демон глядел старику в лицо и даже скинул рукавицы, словно желая показать свое единственное, хоть и бесполезное сейчас оружие.

Старец безмолвствовал и нависал над ними, равнодушный, громадный и непредсказуемый, как просыпающийся вулкан. Но Хейкки его безразличие только раззадорило и он крикнул так, что эхо разнеслось по заснеженной пустоши:

— Ала коске!

Еще несколько секунд, за которые сам воздух, казалось, превратился в натянутую тетиву, готовую выпустить смертоносное острие, — и старик отстранил руку с посохом. Дым начал медленно таять, холод понемногу отпускал дыхание. Наконец гигант, поднеся к губам тощий узловатый палец, развернулся и медленно двинулся туда, где маячил серый автомобиль. Приблизившись к нему, Северный старец исчез, а затем и сам автомобиль двинулся и скрылся в тумане.

Хейкки пошатнулся и сел прямо на снег. Компания не сразу смогла задышать полной грудью, никому не верилось, что эти минуты удалось пережить. Но наконец они ощутили, как жизнь возвращается в оцепеневшие тела.

— Хей! — отчаянно крикнула Сату и бросилась к парню, явно желая и обнять его, и прибить. — Ну как ты мог? А если бы это чудище тебя сожрало?

— Да я сам со страху чуть не помер! — заявил Хейкки. — Но злость взяла, да и надо было его как-то отвлечь. Может, вы бы еще успели сбежать…

— Глупый, — прошептала домовинка, прижавшись губами к его щеке. — Неужели ты думал, что я тебя брошу? Что кто-нибудь из нас тебя бросит?!

— Все, ребята, бегом в машину! — крикнул Илья. — От нее скоро сугроб останется, а мы не знаем, что еще может случиться. Вдруг эти чары вернутся?

— Ты сам-то как? — спросила Накки, схватив его за плечи. — Видел хоть, сколько у тебя крови вытекло?

— Не успел, — коротко ответил Илья и поцеловал ее в холодный лоб. — И не трать время, а то придется добираться самой! К остальным тоже относится.

Саша подхватил Веру на руки и все побежали к машине так, будто шоссе превратилось в лед на реке, ломающийся прямо под ногами. По пути девушка пришла в себя, и Илья рассчитывал, что вскоре спокойно обсудит все с Антти и тот наверняка найдет разумные объяснения.

Илья с мрачной усмешкой думал о том, что второй раз подряд новогодняя ночь проходит мимо него, а рассудок и душу занимает совсем другое. Правда, год назад он решал лишь собственные проблемы, а сейчас угроза нависла над всем городом. И если заклятие все же удастся снять, то потерянные счастливые минуты никто уже не вернет ни ему, ни остальным, особенно Ларисе и ее детям. Он надеялся, что когда-нибудь боль сменится доброй памятью и Новый год вновь станет для них праздником, но до этого было очень далеко — женщине предстояло одной пережить гормональную бурю у дочери, поступление в школу у сына, проблемы со старшим поколением и многое другое, что гораздо легче проходить вдвоем. Впрочем, как опытный одинокий отец, он был готов ей помочь.

Но сейчас она в основном пребывала в полузабвении, и только Накки удавалось немного ее расшевелить. Девушка приносила успокоительные травы от Антти и смотрела с ней семейные фото на ноутбуке и планшете — тут Лариса даже улыбалась, вспоминая трогательные моменты из прошлого.

Мила с братишкой были под опекой у Яна — Илья объяснил сыну, как действуют успокаивающие посылы, — а сам колдун долго сидел на кухне с домовыми и слушал истории о славной и временами жуткой жизни Коди-Халтиа, старшего духа в доме Антти. К его удивлению, Сату отказалась отдохнуть и участвовала в приготовлении праздничного ужина для постояльцев, а пожилым и больным даже сама отнесла еду в комнаты.

— Домовые очень сильные, — заметила Накки с печальной улыбкой, когда они остались наедине. — Впрочем, ты и сам недавно мог это понять. Но ни любовь, ни боль потери им не чужды.

— Халти так и не увидит внука, которого так ждал, — вздохнул Илья.

— Мы все когда-то встретимся в своих стихиях, — напомнила водяница. — И я верю, что близкие существа остаются рядом. Они не помнят, но чувствуют друг друга, притягиваются и вместе витают в доме над очагом, в лесу, над озером. Человеческая оболочка дана нам на время, а сущность остается навсегда.

— По идее мы тоже должны сознавать предельность жизни, но это так тяжело! — ожесточенно сказал Илья. — Знаешь, я хочу ненадолго съездить в одно место, но не знаю, допустимо ли в такой момент…

— К Гелене? — спросила Накки, коснувшись его подбородка. — Хочешь ее повидать?

— Да просто это больше некому сделать, — вздохнул Илья. — Она же всех растеряла по собственной дурости! Если в Новый год никто о ней не вспомнит, она может и снова с катушек слететь.

— Что же, если тебе это действительно нужно, то поезжай, — бесстрастно сказала Накки. — По крайней мере там стоят ловушки, и на ее благоверного ты не наткнешься. Только не трави себе душу лишний раз: все-таки завтра у нас трудный день.

Илья тяжело сглотнул, вспомнив, что будущим утром им с Антти предстоит обращаться к духам Туонелы, и от этого, вероятно, зависит судьба города. Да и для них обряд мог обернуться чудовищной нагрузкой, исход которой пока нельзя было предсказать. Поэтому мысли о Гелене хоть немного помогали отрешиться и от горя, и от нависшей угрозы, которую он не мог обсуждать ни с сыном, ни с Накки, ни даже с верными домовыми, — от одной мысли предательски накатывала тошнота и прошибал холодный пот.

До жилища водяниц финн доехал без приключений, поздоровался с девами и они провели его на кухню, более тесную, чем у Антти, но тоже уютную. Здесь он и увидел Гелену, в длинном льняном платье и сандалиях, с распущенными волосами и почти таким же оберегом на шее, как у Накки. Лицо у нее еще больше побледнело, глаза были тревожными, но она выглядела окрепшей по сравнению с их прошлой встречей.

— Илья! — воскликнула она и бросилась навстречу, затем смутилась и замерла на месте.

— Здравствуй, Гелена, — тепло ответил Илья и сам протянул ей руку.

— Спасибо, что приехал, — тихо сказала девушка. — Прими мои соболезнования: мне на самом деле очень жаль Олега. Он вообще-то был славным мужиком, и в других обстоятельствах я бы с удовольствием с ним общалась по-дружески. Как назло, нас свел только криминал, черная магия и прочая дичь, а на моей совести теперь еще и его смерть.

— Да, Олег был хорошим человеком и другом, только слабовольным. Собственно, это и сыграло роковую роль. Так что перестань себя бичевать, Гелена, ты уже не помогаешь Латифу и не живешь по его правилам. А превратить злобного демона в пушистого зайчика не могла никакая любовь: он всегда жил, неся людям боль и разрушение, и будет так жить, пока мы его не остановим.

— То есть, вы его убьете? — тихо спросила Гелена.

— А у нас есть выбор? — вздохнул Илья. — Это пришлось бы сделать даже без смерти Олега и Халти: правосудие против твоего мужа, увы, бессильно и мы обязаны сами защитить от него себя и других. Ну а этим поступком он уже расставил все точки.

Он протянул Гелене записку, оставленную Латифом. Молодая ведьма взглянула на нее, прикусила губу и твердо заявила:

— У меня больше нет мужа.

— Вот и славно, Гелена, — ободряюще улыбнулся Илья. — Давай поговорим о чем-нибудь другом: год скоро завершится, и завтра все может перемениться к лучшему. Я тебе, кстати, теплые вещи в городе купил и еще кое-что на память.

— Спасибо, — улыбнулась девушка. — Представляешь, я часто здесь о тебе думала. Пойдем к нам на кухню, я тебя хоть кофе напою. Я там часто тружусь: водяницы не очень любят готовить, так что я их теперь кормлю рыбными деликатесами!

— Это здорово, — искренне заметил Илья. Она повязала платок поверх волос и взялась накрывать на стол.

— Сейчас угощу тебя суши из речной рыбы, — похвалилась Гелена. — Никто так не делает, а водяницы умеют ее очищать от паразитов, так что пробуй безбоязненно!

Илья рассмотрел глиняную посуду, грубоватые холщовые скатерти и резные деревянные ларчики с солью и пряностями. Они поели, выпили кофе с привезенным Ильей пирогом, и он рассказал Гелене о столкновении с Северным старцем.

— Представляешь, я никогда не слышал, чтобы хозяева мертвого мира показывались колдунам, — признался Илья. — Порой мне кажется, что старца-то и не было, а был сгусток наших внутренних кошмаров. Холод, галлюцинации, эмоциональное истощение, сонный паралич, — я только не знал, что это может распространяться и на демонов, а так вполне медицинская картина.

— Да, в такой обстановке недолго с ума сойти, — вздохнула Гелена. — Ты хоть сегодня вечером расслабься, да и я постараюсь.

— Я тебе как раз и привез антидепрессант, — заметил Илья и достал из пакета мягкую игрушку в виде ежика, очень похожего на настоящего, с блестящими черными глазками. — Успел купить вчера в городе: мне сразу показалось, что он понравится той девочке, которая все еще в тебе живет.

Гелена растерянно погладила ежика по пушистым колючкам, ее губы дрогнули, черты чуть исказились, словно от боли.

— Он просто чудесный, Илья, — тихо сказала она. — Но почему ты так для меня стараешься? Я же такого натворила, что подумать страшно! Да только одно и спасает: что я запрещаю себе думать. Просыпаюсь затемно, умываюсь, готовлю всем кофе, иду с ними к заливу, чтобы учиться понимать язык природы. Если девчонки охотятся, то расчищаю снег, убираю в домике, иногда читаю. А ни думать, ни вспоминать не могу, потому что как жить-то после этого! Ведь если поразмыслить, чем я лучше этой Хафизы? Может, Латиф потому на меня и запал, что я на нее похожа?

— Ну что ты выдумываешь? Она больной с детства человек, с бредом величия и отсутствием эмпатии, но к сожалению, магический дар дается без ограничений по здоровью. А ты была юной, наивной, недолюбленной девчонкой, которую оказалось легко поманить чарами и фальшивым теплом. Но теперь у тебя новая жизнь! Почти все женщины в такой ситуации возвращаются к своим тиранам, а ты держишься, ты выздоравливаешь. Цени, что тебе выпал такой шанс, и отпускай прошлое.

— Но разве оно отпустит меня? Да, Илья, у меня новая жизнь, но обратной дороги к людям нет: я никогда не исправлю все, что натворила, — вздохнула Гелена, смахнув нечаянную слезу. — Так что останусь с водяницами: буду учиться магии, помогать им рыбачить и охранять озера, отгонять нежить. Возможно, когда-то у меня внутри и просветлеет.

— Что же, я только рад, что ты сделала выбор, и не мне тебя поучать, — серьезно сказал Илья. — Но если понадобится помощь или совет, обращайся в любое время.

— Конечно, спасибо тебе большое! Ты же еще к нам придешь?

Тут Илья растерялся, и не желая отравлять ей праздничную ночь, произнес:

— Непременно приду, Гелена, только у меня к тебе одна просьба. Пожелай мне удачи сегодня ночью и утром, если, конечно, не будешь спать. Хорошо?

— Теперь уж точно не смогу заснуть, с такой-то интригой! — невольно улыбнулась девушка сквозь слезы. — Ты собираешься колдовать?

— Да, но всего я тебе пока не могу сказать. Если все будет в порядке… то есть, когда все получится, ты сразу узнаешь.

— Обещаешь?

— Честное слово! — заверил Илья и коснулся ее плеча. — Спасибо за теплоту, Гелена, но мне уже пора, скоро опять пойдет снег. Надеюсь, в эту ночь душа у тебя прояснится.

Гелена только вздохнула, почему-то опустив глаза, будто он вновь поймал ее на чем-то нехорошем.

— Только позвони, когда доберешься, ладно? — сказала она совсем тихо.

Илья кивнул и обнял ее за плечи — тревога за себя и жалость вдруг слились в сплошное чувство щемящей нежности к этой девчонке. К ведьме-обольстительнице, к несостоявшейся любовнице его друга, с которой Илья совсем недавно застал его врасплох. Теперь друга нет в живых, а Гелена стоит рядом, и так хочется обогреть ее душу, оградить от черной ауры и людских пороков, и хоть немного отпустить себя самого…

Она потянулась к нему, привстав на цыпочки, и поцеловала в щеку, словно робкая старшеклассница. Илья невольно ощутил аромат ее волос, тепло кожи и удивительное единство в их уязвимости, будто он не был зрелым мужчиной, отцом, опытным колдуном, а она — молодой авантюристкой без всяких житейских навыков. Он сознавал, что их сейчас подгоняло не влечение душ и тел, а жуткая тоска по человеческому запаху и теплу, какого нет даже в самом чутком и миролюбивом демоне. И даже сознавал, что может больше и не испытать этого тепла, хотя рассудок упорно отторгал такую мысль. Но и на пороге смертельной опасности Илья не желал портить такое чувство примесью похоти и животных инстинктов.

Он осторожно поцеловал ее в лоб и на секунду потерялся в жаре тонких рук, обвивших его шею. Гелена шепнула, обжигая своим дыханием:

— Какой ты милый… Не думай, я не собираюсь к тебе приставать, мне теперь долго ничего не захочется. Ты только не пропадай, ладно?

— Не пропаду, — твердо сказал Илья. — Ты тоже береги себя! Из меня, конечно, такой себе христианин, но люди не зря до сих пор просят: «Не введи нас в искушение и избавь нас от лукавого». Другое дело, что спасение от этого не в церкви, не на небесах, а в нас самих, Гелена, и повторять это надо себе — постоянно, через «не хочу», через страхи, через боль. А для тех, кто обратился к колдовству, это особенно важно.

— Спасибо, Илья, — улыбнулась Гелена, быстро вытерев глаза.

Сначала Илья понял, что у него жутко болит голова, затем кое-как повернул ее и увидел сплошное мутное стекло. Что это — гостиница, родной дом или все еще параллельный мир? Резь в глазах, едкий привкус во рту — кажется, от каких-то снадобий. Сил не было совсем, будто его иссушили до капли. И абсолютная гулкая тишина, как если бы мир действительно вымер от холода, испустил дух во сне и остался в темной вселенной мерцающим белым пятнышком.

«Неужели нас больше нет? — пронеслось в голове. — Но тогда откуда боль? Или так теперь будет вечно?»

Стекло начало оттаивать, окрасилось в темно-синий, затем вдали загорелся приветливый желтый огонек, как маяк посреди океана. Когда Илья последний раз видел такую безмятежную синеву — месяц назад или больше?

«Месяц… Старик… Новогодняя ночь…»

Наконец все стало складываться, хотя каждая мысль давалась с болью. Он огляделся, узнал комнату, пахнущую сухой травой, лесными ягодами и дымом летнего костра. Постель, уже ставшая родной, раскладное кресло, в котором спал Ян — под его глазами Илья разглядел темные круги, тонкая мальчишеская рука свесилась из-под одеяла вниз. Накки свернулась клубком у Ильи в ногах, как нередко делала и раньше, разметавшиеся светлые волосы совсем закрывали ее лицо, но он слышал тихое мерное дыхание. Хейкки и Юха сидели прямо на полу, у стены, и дремали, привалившись друг к другу.

Попытавшись подняться, Илья шумно выдохнул: боль разлилась по телу и в груди неприятно расперло. Накки встрепенулась и уставилась на него лихорадочно блестящими глазами.

— Ты проснулся, — тихо сказала водяница и коснулась его руки. — Кожа теплая, но жара у тебя нет, значит, все дурное ушло.

— А заклятие? — прошептал он.

— Заклятия больше нет, Илкка. Нет, до весны еще далеко, мороз отступит не сразу, иначе талая вода все затопит. Но мы северяне, мы это выдержим — ты согласен?

— Заклятия нет, — повторил он словно в полузабытье. — А долго я так провалялся?

— Меньше суток, — улыбнулась Накки, — ты же молодой и сильный, да и защита у вас была надежная. Я только немного тебя омыла, чтобы остатки мертвой ауры выгнать, а дальше ты сам справился.

— А что с Антти? — спохватился Илья.

— Вот старику тяжелее пришлось, он до сих пор без сознания. Но не волнуйся, о нем хорошо заботятся, и он у нас живучий, прошел огонь и воду, а теперь и нижний мир.

— Да, хотел бы я знать, что он повидал в Туонеле, — задумчиво сказал Илья. — Значит, мы с ним так и не встретили первый восход солнца?

— О да! — шутливо вздохнула девушка. — Слушай, тебе самому пора оттаять и наконец расцвести! Заклятие-то снято, а вот когда уйдет твоя собственная зима?

— Я обещаю, русалочка, — заверил Илья и обнял ее. Он понимал, что вроде бы самое время вдохнуть полной грудью, но сонная одурь Туонелы будто не хотела его отпускать. А может быть, милосердно обволокла его рассудок, чтобы триумф не обернулся болезненным шоком. И лишь когда проснувшийся Ян побежал к отцу и втиснулся между им и Накки, слезы подступили к глазам, внутренний нарыв вскрылся, а кошмары нижнего мира остались позади.

Люди в гостинице и за ее пределами не знали о заклятии, но радовались солнцу как чуду, началу новой жизни. Всем казалось, что морозы и туман отняли у них не месяц, а несколько лет и огромный кусок здоровья. И они снова спешили жить: гуляли, слушали музыку, катались на лыжах, без конца перезванивались с родными и друзьями из других городов, которые были наслышаны о питерской аномалии. Илья лишь улыбался и переглядывался со своими приятелями-духами, слыша обрывки разговоров и читая новостную ленту, полную осторожного оптимизма.

Лариса с детьми, конечно, пока не могла проникнуться этой радостью, но и ей с возвращением солнца стало немного легче. Мила тоже начала приходить в себя, а Никита пока не вполне осознавал случившееся — видимо, его душевная связь с отцом так и не успела окрепнуть.

Ждать выздоровления Антти пришлось еще двое суток и все это время Илью к нему не пускали — духи объясняли, что старый колдун никому бы не хотел показаться в беспомощном состоянии. Сам Илья быстро оправился и долго гулял вместе с сыном по лесу и заливу. На фоне кобальтового неба сияли льдины, издали похожие на туши белых медведей, лучи солнца гладили и щекотали лицо, снег приятно хрустел под сапогами. Прояснились и очертания Кронштадта на горизонте, казавшиеся Яну сказочными развалинами.

— Папа, а какой у тебя был самый лучший Новый год? — спросил Ян, потеревшись красной щекой о плечо отца.

— Наверное, первый, который я отмечал уже с тобой. Тогда ты был совсем крохотный и до боя курантов тихо сопел в своей кроватке, а потом начали греметь петарды, ты испугался и заплакал. Пришлось долго ходить с тобой по комнате и укачивать. Но я все равно в ту ночь смотрел на тебя и балдел от радости.

— А в следующий раз возьмешь меня с собой на колдовство?

— Смотря какое, — твердо произнес Илья. — И вообще, Ян, не надо лишний раз тревожить высшие силы и лазать по незнакомым мирам. Ради спасения других порой стоит рискнуть, а так — нет ничего лучше спокойной человеческой жизни, ты уж мне поверь.

«Но я буду спокоен не ранее чем самолично увижу трупы Латифа и его Малефики» — мысленно добавил он и решил на следующий день отвезти сына к бабушке.

Гостиница тоже преобразилась: Сату, которой пришлось взять на себя многие дела отца, предложила вынести часть столиков во двор, наподобие уличной террасы в городских кафе. Постояльцы наливали себе чай и кофе из самоваров, блестевших на солнце, угощались румяными пирожками с повидлом и подолгу смотрели на небо, отогреваясь долгожданным солнцем.

— Представляю, как сейчас бесится Хафиза! — промолвил Илья, когда они с Накки гуляли по двору. Ян бегал поблизости наперегонки с Кави и бросал ей мячик.

— А мне и представлять не надо, я ее утром проведала, — усмехнулась водяница. — О, это стоило видеть! Она выпорола своих служанок до крови — у нее плеть по старинному лекалу, со свинцовой нашивкой, — а телохранителя и любовника разукрасила лезвием. Судя по шрамам у него на плечах, она каждый раз так помечает свое плохое настроение. Если у нее еще есть ваши женские дни, то не завидую ему в это время!

— И тебе все это кажется веселым? — вздохнул Илья.

— Ну, жалеть их я точно не собираюсь: каждый из них по ее приказу убьет тебя без раздумий, — напомнила Накки. — Так что пусть, пусть она сама их калечит, прежде чем они попадутся на твоем пути! Если уж она вконец обезумела и не понимает, что похоронит себя как колдунью и без нашей помощи.

— Нет-нет, этого я не упущу, — улыбнулся Илья. — Я просто обязан посмотреть ей в глаза и сказать, что хреновая из нее получилась ведьма, и даже у Гелены гораздо больше таланта.

— У Гелены, значит? — прищурилась водяница. — Знаешь что, пусть Ян еще поиграет с ребятами, а мы пойдем в одно уютное место, которое я не успела показать тебе до морозов.

Идти пришлось не так уж долго — шаг стал гораздо легче, а воздух казался сладким подобно сливочному пломбиру. Зимний лес под лучами солнца переливался золотистыми, кремовыми, нежно-сиреневыми оттенками. Накки провела Илью по тропинке, скрытой за сломанным деревом, и они оказались перед большим озером, от которого шел белый пар. Оно пряталось между несколькими валунами, которые оказались подобиями человеческой головы в разном возрасте, от младенца до морщинистого старика.

— Их тоже высекли духи? — спросил Илья восхищенно.

— Да, но очень давно, — улыбнулась Накки, — это, вероятно, были наши деды. Идолы помогают нам охранять землю от запустения и очищать воды от всякой дряни, а еще дают отдых. Люди сюда не ходят, и мы вволю купаемся, играем и любуемся этой красотой.

— Что, и сейчас искупаться можно?

— А ты попробуй сам, — загадочно сказала девушка. Она сняла сапоги, скинула меховой палантин и длинное шерстяное платье, оставшись в тонкой шелковой сорочке. Откинув назад волосы, Накки поманила Илью к себе. Но он замер на несколько секунд, не сводя глаз с ее гибкого тела, обтянутого серебристой тканью и похожего на прекрасную ледяную статую. Только Илья знал, какое пламя таится под этим серебром. За прошедший месяц они, конечно, спали вместе, но тревога и усталость омрачали наслаждение и оставляли горький осадок. Поэтому теперь он хотел упиться каждым мигом созерцания ее тела, обоюдных неспешных ласк и исступленного соития. Холод здесь совсем не ощущался и Илья спокойно разулся, сбросил куртку на снег, снял свитер и брюки. Затем стянул белье и привлек водяницу к себе, вдохнул знакомый аромат яблок и свежей травы.

— Знаешь, какой ты красивый? — тихо спросила Накки, проводя ладонью по его бледной коже. — Настоящий викинг, пахнущий морской солью, медом и кровью, о котором грезит любая женщина…

— Ты преувеличиваешь: в роду у меня были сплошь крестьяне да ремесленники, — улыбнулся Илья. Не ответив, она прижалась к нему всем телом, с удовольствием ощутила мужское напряжение. Дева спустила сорочку с плеч и нагая выступила из шелковых складок, совсем как в их первую встречу.

Желание так обожгло Илью изнутри, что он уложил Накки прямо на ворох одежды, принялся целовать ее щеки, шею, грудь, на которых таяли и растекались льдинки. Он невольно глотал их, ощущая нежный вкус ее кожи, но ему становилось только жарче, словно они чудом оказались у ласкового южного моря, на белом песке, под небом, усыпанным звездами. Распалившаяся от поцелуев и игр Накки притянула Илью к себе и сама стала ласкать его торс, пробираясь все ниже, то осторожно касаясь подушечками пальцев, то властно надавливая.

Илья блаженно вздохнул и притронулся к ее бедрам. Она вздрогнула, прикусила губу: вероятно, проникновение было чересчур жадным и напористым, будто он хотел стереть с них обоих налет мертвого колдовского мороза, содрать липкое наваждение, пришедшее из самого ада. Но Илья сразу сгладил боль и неловкость теплым поцелуем в губы, провел по ее лбу и щекам, коснулся подрагивающих век. Нетерпение было так велико, что он вскоре изошел и в полудреме опустился ей на грудь, раскрасневшийся, мокрый, бесстыдно счастливый, словно сытый зверь, нежащийся рядом с самкой.

— А теперь нам все же стоит перебраться в воду, — шепнула Накки, лукаво улыбаясь, и Илья услышал приближающиеся голоса. Едва они укрылись в горячем водоеме, как на берегу появилась стайка девушек с длинными распущенными волосами и несколько парней. Илья узнал водяниц с лодочной станции, и они приветливо помахали ему рукой. Все спокойно обнажились и тоже устремились в воду — девушки заходили плавно и неспешно, а их поклонники лихо ныряли с разбегу. Илья невольно залюбовался их задором и гармоничностью. Накки, прижимаясь спиной к его груди, безмятежно наблюдала за молодежью, а он расчесывал и перебирал пальцами ее волосы — временами она прикрывала глаза и сладостно вздыхала от ласки.

— Спорим, в следующий раз Гелена уже придет вместе с ними? — вдруг произнесла водяница, наблюдая за купающимися.

— Это ты к чему?

— К тому, что жизнь лесной или водяной ведьмы, какую она себе наметила, неизбежно связана с молодыми и жадными до плоти демонами-хранителями. Через страсть они делятся природной силой, необходимой для будущих таинств, — в тебе она заложена от рождения, а ей потребуется подпитка. Конечно, она не научится превращаться в зверя, вызывать огонь или ходить босиком по снегу, но ее силы несравненно возрастут. Затворнице и мужененавистнице в таком мире долго не продержаться. Чем раньше Гелена это поймет и примет, тем лучше, благо у нас парни честные и вреда не причинят.

Илья откинулся назад, посмотрел в небо, на котором прорезался белый след самолета, и промолвил:

— Ну, сначала надо убрать Латифа: мы знаем, как он поступает с теми, кто посягнет на его игрушку, и подставлять ребят я не намерен. А вот о нашей жизни, по-моему, настала пора поговорить, Накки! Правда, мне нечего тебе преподнести, но я обещаю это исправить, как только оденусь и доберусь до цивилизации.

— И что ты хочешь сказать?

— Останься со мной, — серьезно произнес Илья и сжал ее руку. — Я не способен наделить себя таким долголетием, как у вас, но мы можем пожить счастливо какое-то время! Если это невозможно сделать по нашим законам — давай поженимся по вашим. Что скажешь?

— Что ты все-таки безумен, — покачала головой Накки, грустно улыбнувшись. — Неужели не мог найти более подходящего места для такого разговора?

— А что лучше подойдет для водяной девы и Водяного Змея? — возразил Илья. — У нас с тобой одна стихия, и даже после смерти часть моей души останется в ней — я смогу приходить к тебе с дождем, с туманом, с изморозью на окне. И буду ждать, когда ты придешь ко мне уже навсегда. Да, не будет ни прошлого, ни будущего, ни мыслей, ни желаний, но мы все-таки сможем держаться рядом.

— Тебе долго придется ждать, — сказала она шепотом.

— Ничего, ты же знаешь, что я нетороплив, — ответил финн, привлекая ее к себе. — Это можно понять как согласие?

Накки прикрыла глаза и прижалась к нему щекой, по которой стекали горячие ручейки. Слезы или вода из источника — об этом Илья решил спросить когда-нибудь потом.

На следующий день, когда Илья отвез сына в Зеленогорск к бабушке, и по возвращении пошел к духам выпить кофе, ему сразу показалось, что там творится что-то необычное. Накки вышла навстречу с загадочным блеском в глазах и поманила его за собой.

— Что же у вас за новости, русалочка? — спросил он, но зайдя в гостиную, замер от радости и растерянности. Перед ним стоял Антти, побледневший и осунувшийся, с воспаленными глазами, но с той же безмятежной и хитрой улыбкой, что и до болезни.

— Как вы себя чувствуете? — тихо спросил Илья, протянув ему руку.

— Теперь уже хорошо, Элиас, — ответил старик и потрепал его по плечу. — Я давно говорил, что умирать буду на родине, так что мое время еще не настало. По пути в Туонелу мне, конечно, попались те, кому хотелось бы заточить меня там навсегда. Но я не боялся их, когда они были живы, и уж тем более не испугаюсь мертвых. Потом я расскажу тебе все эти истории, когда снег сойдет и мы придем в себя.

Вдруг по лицу старого колдуна пронеслась легкая тень, и он указал Илье в сторону своего кабинета.

— Вы, ребята, подождите нас здесь, — обратился он к столпившейся нечисти, которой не терпелось отметить выздоровление проводника.

Прикрыв за ними дверь, Антти застал из ящика стола старую черно-белую фотографию с обтрепавшимися краями. На ней совсем молодой мужчина со светлыми волосами, в картузе и черном пиджаке поверх белой сорочки, стоял на фоне какой-то сельской кирхи и смотрел вперед тяжелым, даже горьким взглядом из-под густых бровей.

— Вот таким я был, Элиас, когда понял одну вещь. Я был младше, чем ты теперь! И сейчас хочу донести ее до тебя, — промолвил старик. — Если кто-либо посмеет однажды спросить тебя, чем ты лучше тех, кого пришлось уничтожить, скажи лишь одно — «я жив, а от них осталась только пыль. И наоборот уже не будет никогда». Главная задача колдуна — выжить и передать свои знания, и это не всегда женится с милосердием и справедливостью.

— Мне пришлось это понять, Антти, — вздохнул Илья.

— Ничего, со временем станет легче уживаться со своей сущностью, — мягко сказал наставник. — А теперь пойдем и наконец выпьем вместе с ребятами глега за Новый год, за будущую весну и за добрую память о наших друзьях. Поверь, Халти был бы этому рад: он очень любил шутки, застолья, тепло между людьми и духами, а уныние всегда осуждал.

Но едва они собрались расходиться по делам, у дверей послышался какой-то шорох и странный, гортанный незнакомый голос. В гостиную быстро вошел Юха — его и так бледное лицо было совсем как полотно, а глаза горели от тревоги и гнева.

— Велхо, у нас здесь пиру[1]! — крикнул он, будто обращаясь к обоим колдунам сразу. Духи мигом вскочили с мест, а Хейкки, в противоположность другу, покраснел от злости.

— Что? Он посмел заявиться сюда? Так гони его в шею! — выпалил домовой. Однако Юха покачал головой и произнес:

— Вы не поверите, но он пришел помощи просить!

— Помощи? В том, чтобы разрывать могилы и жрать тела? — усмехнулся Хейкки. — Думаю, он без нас справится, а больше ничего и не умеет.

— Подожди, — решительно произнес Илья и придержал парня за плечо. — Я думаю, его надо выслушать, а там уж сообразим, как поступить. Это же наверняка связано с делами Латифа и его подруги, а информатор в их логове нам пригодится.

Хейкки скривил губы, но промолчал и пошел за колдуном. В прихожей их поджидал высокий и сухой старик, будто состоящий из одних костей и бурой пергаментной кожи. Лысую голову прикрывала бархатная шапочка, тело было задрапировано в серые ткани. Лицо заросло седой бородой и на нем выделялись черные глаза навыкате, с лихорадочным блеском. Руки, выглядывающие из одежды, походили на куриные лапы.

«Гуль» — припомнил Илья восточное имя этого существа. Северные духи предпочитали выражаться более презрительно. При виде двух колдунов старик низко поклонился, но его глаза сверкали все тем же странным огнем.

— Я прошу у вас прощения, но больше ничего не мог поделать, — сказал он совсем тихо, показав ряд мелких почерневших зубов.

— Дед, а что же ты нам не явишь свой истинный облик? — усмехнулся Хейкки. — Покажись так, как ты показываешься беззащитным путникам, прежде чем высосать из них кровь! Или перед нами кишка тонка?

— Юха, забери своего товарища, — резко произнес Антти. — Нам тут еще судилищ не хватало! Элиас прав: мы не в том положении, чтобы нос воротить от подмоги, хоть от пиру, хоть от самого Хийси[2]!

Когда друзья ушли, Антти сказал слегка удивленному Илье:

— Хейкки, конечно, верный парень, но порой слишком много на себя берет. Ничего, пусть остынет, а мы пока проводим нашего гостя в тихое место.

Они пошли в кабинет и Антти подвинул к старику стул. Тот сел, ссутулившись и устремив глаза в пол, но Илья решительно окликнул его:

— Кто ты и чего от нас хочешь?

— Дома меня всегда называли Бади, я пустынный дух, — проговорил гуль. — Но последние годы постоянно скитаюсь по разным краям, вслед за хозяйкой, которой мы достались от сахиры Мавахиб…

— Ну, о твоих хозяйках мы наслышаны, а что привело тебя сюда?

— Сахира Хафиза обезумела, — покачал головой Бади. — Она пыталась пробить барьер, который вы возвели, и навести смертельный морок, но ничего не получилось. Даже сама надышалась ядовитой ауры и после этого пустилась во все тяжкие. Если бы вы видели! Мне самому стало страшно за себя и служанок, поэтому и пришлось вас просить…

— Ты просишь нас разобраться с Хафизой? Мы бы сделали это и без тебя, старик, — усмехнулся Илья.

— Вам надо поторопиться, — вздохнул Бади. — Я дам сонное зелье ее телохранителям — с ней не пройдет, у нее чутье на такие вещи. Если ее не уничтожить сейчас, она направит гнев на людей, а вам снова останется только наблюдать, как они умирают.

— Что она теперь может сделать? — спросил Антти.

— Например, призвать нежить из нижнего мира. С высшими духами ей уже не договориться, но мелкие гады откликнутся, а зубы у них острые и голод неутолим. Они просто начнут загрызать людей в постелях, а город примет это за новую страшную эпидемию, — промолвил гуль.

— Не верится мне, что тебя волнует судьба людей, — заметил Илья.

— Но вас же волнует, — сказал Бади и пристально взглянул на колдуна. — Или вы собираетесь ждать?

Тут Илья ничего не мог возразить и вопросительно взглянул на Антти.

— Он не врет, — произнес старик. — Что же, мы ждали подобного каждую минуту, и теперь время настало. Благо нам есть на кого опереться.

— В таком случае вам стоит остаться здесь, на случай, если Хафиза напустит морок или еще что-нибудь подстроит. Нельзя оставлять постояльцев без защиты, — сказал Илья. — Надеюсь, вы в меня верите?

— Конечно, и не надо объяснять, Элиас. Я ведь обещал, что доверю главенство тебе, — улыбнулся Антти. — Тем более ты не один на линию огня идешь, ребята молоды, сильны и с нежитью быстро расправятся. Сейчас для тебя главное — не дать волю своей жалости.

— Вы шутите?! Какая жалость к сумасшедшей серийной убийце, которая едва не разрушила мой город? — изумился молодой колдун.

— Это тебе сейчас так кажется, на холодный рассудок, а когда вблизи ты учуешь человеческую ауру, вспомнишь древнее, выжженное клеймом вето на убийство себе подобного, да еще женщины, — поверь, будет нелегко.

— Я оправдаю ваши ожидания, — заверил Илья.

Оставив пока гуля в кабинете под охраной, колдуны собрали всех духов природы, служащих в гостинице, и объявили, что в лесу и на заливе необходим особо тщательный надзор.

— У нас это называется работать в режиме «тревога», — пояснил Илья. — Кто-то пойдет со мной, остальным надо охранять тыл на случай прорыва, чтобы нежить не ринулась к людям. Ну а домовые пусть гостиницу берегут, а то как бы чего не вышло.

— А можно мне с тобой? — спросил Хейкки. — Ты не думай, мы с нежитью тоже дело имеем! Дурные хозяева порой после смерти не хотят дом оставить, вцепляются и высасывают соки из живых. Я таких успел погонять.

— Сейчас он дело говорит, Велхо, — заметил Юха, не удержавшись от подкола. — Ну что, возьмешь нас?

— Хорошо, ребята, собирайтесь, а Сату я попрошу наведаться к моей матери и Яну, приглядеть за домом. Нечего ее беременную с нами тащить, — кивнул Илья. — А ты, Накки?

— Ну о чем ты? Конечно, с тобой пойду к Хафизе, благо успела навостриться на ее сестре, — усмехнулась водяница. — И девчонкам с лодочной станции передам, пусть наготове будут.

— Тут еще вот что: обычно нежить-то не особо прыткая, а от некоторых заклинаний может окрепнуть и взбеситься, — сказал лесовик Рикхард. — У этой ведьмы наверняка нечто подобное в запасе есть.

— И чем это грозит?

— Когда мы будем удерживать призраков, природу опять может тряхнуть, — серьезно ответил Рикхард. — Только на сей раз не мороз, а ураган, ледяной дождь или даже наводнение. И чем суровее окажется борьба, тем тяжелее последствия.

— Да, куда ни кинь, всюду клин, — вздохнул Илья. — И людей опять не предупредишь: кто в такие пророчества поверит?

— Теперь выбирать не приходится, ребята, — заключил Антти. — По крайней мере из гостиницы до вашего возвращения никого нельзя выпускать.

Двоих молодых духов отправили вместе с гулем вперед, чтобы он не сбежал по дороге, другие поехали с Ильей. Хейкки захватил остро заточенный кол, сам Илья взял нож, а остальные парни, по-видимому, рассчитывали на собственные клыки и когти.

След гуля вел к большому кратеру на заливе — летом в нем был мягкий светлый песок за дюнами и соснами. Духи утверждали, что эти пески обладают исцеляющей силой, но могут и затянуть внутрь, если человек тяжело провинился перед высшими силами. Сейчас кратер был покрыт снегом и льдом, но Илья, даже мельком взглянув на него, почувствовал исходящие вибрации, словно глубоко под белым панцирем ворочались замурованные тела. За разговором с духами он немного отвлекся от тяжких предчувствий, и наконец впереди показалась большая кирпичная ограда, за которой высились черные стволы деревьев. Оставив машину у залива, он пошел к воротам. За ним проследовала Накки и четверо парней — к Хейкки и Юхе присоединились лесовик Аарто и водяной Яри.

Гуль не обманул: калитка оказалась открытой, но пройти незамеченными до особняка им не довелось. Уже смеркалось, но сейчас тьма будто одним махом накрыла участок, и только несколько фонарей вдоль аллеи помогали не сбиться с пути. Дом, грубо вытесанный из серого камня прятался в углу усадьбы, за раскидистым деревом. Никаких украшений и излишеств: распахнутые двери зияли как пасть огромного зверя, а мелкие окошки светились подобно его желтым зловещим глазам.

— Знакомый запашок, — прошептал Юха, и Илья невольно поежился от воспоминания.

Вдруг послышался хриплый собачий лай и скрежет когтей. Илья вообразил свору, рвущуюся с цепи где-то в недрах этой каменной пещеры, и крепче взялся за рукоятку ножа.

На крыльце зажегся мертвенно-серый свет и показалась фигура хозяйки, крупная, но стройная, вся в черном от платка на голове до кончиков сапог, выглядывающих из-под платья. Выделялось бледное лицо, на котором блестели темные глаза и такие же губы, на которых будто запеклась кровь.

Подойдя ближе и присмотревшись, Илья на миг подумал, что хозяйка общины, уничтоженной им год назад, восстала из мертвых, — так жутко походила на нее Хафиза, пусть и гораздо старше, в своей звериной злобе и больной красоте. А может быть, отравленный воздух усадьбы пробуждал в нем тяжелую память.

Хафиза безмолвно выхватила из-за спины пистолет и устремила в сторону молодого колдуна. Но Накки быстро шагнула вперед и заслонила Илью.

— Не надо, Хафиза: ты не доберешься до него и без толку потратишь пули на нас. Сохрани хоть одну для себя, если хочешь уйти красиво, — насмешливо произнесла водяница.

— Зачем тебе это нужно, демоница? — прошипела Хафиза. — Почему ты прислуживаешь ему — человеческому мужику, самому грязному, тупому и прожорливому существу на свете? Мы же для них не более чем кусок мяса, из которого они вытягивают кровь и соки, а потом бросают гнить! Неужели ты надеешься, что он какой-то особенный?

— Я надеюсь только, что он будет счастлив, — ответила Накки. — А сегодня, по крайней мере, останется жив. Но ты этого уже никогда не поймешь, хоть тебе и положено по природе. Брось пистолет, не будь еще и трусихой!

— Ты же не думаешь, деревенский ведьмак, что я просто так дамся вам в руки? — усмехнулась Хафиза, но тем не менее бросила пистолет. — Пусть у меня не все получилось здесь, но мир большой, и я еще намерена его удивить! А те, что остались за бортом, мне давно были не нужны, я их придерживала из чистой жалости.

— Ох врешь, Хафиза, — улыбнулся Илья, выходя вперед. — Про жалость ты и понятия не имеешь. Может, хоть теперь признаешься, что произошло с Амиром?

Лицо Хафизы потемнело, бравада оставляла ее, а накопившаяся усталость ослабляла блоки, за которыми скрывалась человечья аура. Илья поднял и сжал руку в кулак, так что у нее на миг перехватило дыхание, а в памяти пронеслись образы далекого прошлого, которые колдун мог видеть не хуже ее самой. Даже чувствовал запахи чужого жилища, от которого, наверное, уже и воспоминаний не осталось, — сухая южная земля, раскаленный камень, дымок бахура, острый рис, тягучие медовые сласти. И острее всего — запах молока и чистой детской кожи.

Ведьма пошатнулась, выставила ладони вперед, чтобы отгородиться от угрожающего морока, прошипела какие-то неведомые Илье слова — смесь заклинаний и густой брани. Тем временем он разжал кулак, и аура разлилась в воздухе, словно кровь, приманивающая акул в открытом море. Нечисть, разумеется, учуяла эту кровь, но и Хафиза тоже — и из ее горла вырвалось уже не шипение, а истошный озлобленный крик.

На ее голос из-за дома выбежали большие черные собаки. Из их пастей с огромными красными языками исходило гнилостно-кровяное зловоние, сверкающие глаза также были налиты кровью. Не теряя времени, они кинулись на пришельцев, но те не растерялись — Илья вонзил нож псу в горло, едва тот ухватил его за штанину, Хейкки ударил другого пса колом в глаз, Юха и Аарто просто сворачивали им шеи и челюсти. Даже удерживая своих зверей внутри, лесовики сейчас были страшны.

Они быстро прикончили фамильяров Хафизы, но ведьма и не рассчитывала на иной исход, — этим она лишь надеялась утомить незваных гостей и выиграть время. Хафиза выхватила из кармана широкого платья какой-то большой пузырь, раздавила его между пальцев и он разнесся по воздуху мерцающей пылью, от которой у Ильи моментально заболели глаза и запершило в горле. Затем ведьма щелкнула зажигалкой и клубы пыли превратились в пламя, переливающееся красным и холодно-синим цветом. На миг оно заволокло весь участок, но затем осело на землю и стало гаснуть на снегу.

Но теперь на месте особняка высилась небольшая скала с вырубленной пещерой. Проход был задрапирован соломой и сухими травами, по бокам торчали колья с черепами и окровавленными головами, с которых еще не облезли клочки кожи. Их обвивали змеиные тела, в воздухе роились жирные черные мухи. По земле растекалась лужа крови и еще какой-то зловонной жидкости, ровный заснеженный грунт превратился в иссушенную серую почву, вместо фонарей светились глаза ночных птиц и летучих мышей.

И сама Хафиза больше не была ухоженной зрелой красавицей с Востока: перед Ильей стояло высохшее, словно мумия, существо, с голым черепом, пергаментной кожей, острыми зубами и провалами вместо глаз, в которых лишь блестели злые холодные огоньки. Ведьма подняла руки — на них еще оставалась освежеванная плоть, истекающая темной кровью, — и оскалилась в жуткой ухмылке.

Себя Илья не мог видеть, но чувствовал, как иссохла и стянулась его собственная кожа, растрескались губы, пуская кровавые ручейки, седые волосы подобно войлоку спадали на плечи. Они стояли друг против друга на бескрайней пустоши, без единого следа цивилизации, десятки веков отрезали их от прихода мирных земледельцев и градостроителей, от науки и современных пресных сказок. Где-то, наверное, были другие пещеры, в которых люди поддерживали священный огонь, обгладывали мясо с костей, а из языков знали лишь боевой клич, похотливый стон и вопль ужаса.

Илья будто и сам позабыл все слова и имена. Рядом с ним теперь были монстры, покрытые густой шерстью, мхом или рыбьей чешуей, они не шли, а ползли, прыгали, скользили по земле и норовили прибиться к его ногам, как перепуганные звери. Вместо слов из их горла вырывались визги, поскуливания и хрипы.

Обезображенный старик тяжело наклонился и взял на руки большую ящерицу с шипастым плавником на спине, широкой пастью, полной зубов-игл, и знакомыми серыми глазами, осторожно погладил ее по чешуйчатой голове. Другие существа сгрудились рядом, приземистые, почти бесформенные из-за массы косматых волос или мха по всему телу, из которой виднелись горящие глаза и когти, похожие на крюки для мяса. Илья не разбирал их голосов, но улавливал все вибрации чувств и знал, что внутри они оставались его ребятами, всегда готовыми защитить и успокоить.

— Хотите остаться здесь навсегда? Вот такие, какими вас видели пращуры, не ведающие про красоту, цивилизованность и гуманность? — глухо произнесла мумия. — Или не потянете, запроситесь обратно к теплому дому, чистым простыням и телячьим нежностям? Да что же вы за нечисть-то после этого! Позор! А ты, ведьмак? Будешь любить их такими, возьмешь теперь свою водяницу в жены, или невмоготу тебе без людской личины?

— Мы здесь не останемся, — твердо ответил Илья, отпустил ящерку и выставил перед собой нож, закаленный кровью нежити. — И я их люблю такими, какие они есть! А ты не любишь никого, и отступать тебе некуда. Подойди ближе, и давай увидим, кто сильнее.

— Ты предлагаешь, чтобы я дралась с тобой? Как мужик?

— Как ведьма, — невозмутимо возразил Илья и шагнул вперед. Хафиза лишь покачала головой и вытянула из складок своего платья длинную тонкую шпильку.

— Смотри, ведьмак, яд, которым она пропитана, парализует и убивает за несколько минут, — сообщила она. — А как ты хотел? Что делать женщине в вашем проклятом мире, если не выкручиваться и не хитрить? Впрочем, ты, изувечивший трех безоружных девушек и убивший одну, это знаешь лучше других! Признайся, тебе ведь это доставило удовольствие?

— Да, я искренне рад, что уничтожил секту, которая разрушала семьи, поощряла насилие над другими женщинами и доводила людей до самоубийства. У этих девушек хватило ума и характера соорудить такую смертоносную машину, а наказывать их надо как глупых и слабых? Нет, Хафиза! И уж точно не тебе меня судить: на твоих руках крови куда больше!

«Не слушай ее, Велхо, она лишь пытается отвести тебе глаза, — донесся до него голос Накки, хотя ящерка даже не раскрыла пасть. — Нападай, а со спины мы тебя защитим».

Хафиза умолкла, нахмурилась и двинулась вперед скользящей походкой, стараясь обмануть Илью и нанести удар исподтишка. Он не намеревался проверять правдивость ее угрозы про яд — у него имелся один шанс, который нельзя было упустить. Некоторое время Илья уклонялся и выжидал, затем они стали наносить удары — но не по телу, а в воздух, вытягивая из противника силы невидимым магнитом. Перевеса долго не было ни на чьей стороне, у обоих шла кровь и сбивалось дыхание, а пустошь вокруг колебалась, шумела, переливалась новыми красками. Краем глаза Илья видел то древний зачумленный город, пропахший мертвечиной, то выжженное поле, то огни дикого острова, распространяющие дух человечьего мяса.

Вдруг позади раздался треск и чудовищный рев, словно земля разверзлась и выпустила наружу живую раскаленную лаву, взбесившуюся и голодную.

«Не оглядывайся! — услышал он в голове искаженный, но знакомый голос. — Убей! Мы справимся, а ты убей ее».

Ведьма торжествующе расхохоталась, вскинула руки, словно взлетая… и Илья с размаху ударил ее ножом в живот по самую рукоять. Она будто не сразу поняла, что случилось: боль охватывала ее постепенно, и изумление в глазах сменялось гневом и отчаянием. С ее губ вместе с кровью сорвались неизвестные Илье слова, хриплые, рычащие, проклинающие. Но магической мощи он в ней больше не чуял и бесстрастно наблюдал за тем, как ее темная, пропитанная ядами междумирья душа покидала тело.

Хафиза рухнула наземь, истекая кровью из распоротого живота, и уже не походила на мумию: это снова была красивая и роковая женщина, но теперь не опасная. Из ее точеных губ вырвалось еще несколько слов, и на сей раз Илья разобрал:

— Как он мог не откликнуться, бросить меня одну! Ему же ничего не стоило прийти на помощь…

Поперхнувшись кровью, ведьма закашлялась, затем ее глаза помутнели и дыхание остановилось. Пустыня исчезла, перед ними снова была загородная усадьба и Илья бросился к товарищам. Они, к его радости, уже вернулись в антропоморфный вид и разом принялись обнимать своего колдуна.

— Ну все, все, ребята, мы должны поспешить, — напомнил он, улыбаясь. — У нас здесь осталось очень важное дело, а надо еще узнать, что творится в городе!

— Как себя чувствуешь, Велхо?

— Можно сказать, теперь помолодел на много лет, — усмехнулся Илья. — А как вам понравилось новое обличье?

— Тьфу, я как представил, что покажусь Сату в подобном виде! — поморщился Хейкки. — Неужто мы и впрямь когда-то так выглядели? Это же только детей пугать!

— Да, за много тысяч лет с тех времен вы тоже изменились, как и мы. Но я не уверен, что Хафиза показала именно прошлое, а не будущее, когда все повернет вспять и люди снова деградируют, — с горечью промолвил Илья.

— Ну, до этого еще далеко, давай сегодняшние дела разгребать, — заявила Накки. — Ты ведь хочешь отыскать ее деловые бумаги?

— Именно, и мне очень нужна ваша помощь — сами видите, избушка у нее немаленькая. А что произошло, когда вы просили не оглядываться?

— В том-то и соль, что ничего не произошло, — пожал плечами Юха. — Похоже, она звала своего беса, но он так и не соизволил явиться.

— А вот это интересно, — Илья задумчиво почесал подбородок. — Что же его остановило?

— Надеюсь, скоро узнаем, — сказала водяница. — Хафизе-то уже все равно, а мы проведаем его в ближайшее время.

Они обыскали дом и забрали все, что могло оказаться полезным в поиске подручных и клиентов ведьмы. Прислужников-гулей в усадьбе уже не было — видимо, они сбежали сразу после смерти хозяйки, — а трое телохранителей пребывали в плачевном состоянии. Вероятно, Бади не рассчитал с дозой сонного зелья и они впали в полное забвение.

— Увы, мы им уже не поможем, — вздохнул Илья и стал готовиться к заключительному ритуалу. Тело Хафизы духи перетащили на ровное место и засыпали порошком из трав, притягивающих силу нижнего мира. Илья начал проговаривать призывные руны, и постепенно снег подтаял, почва стала вибрировать и проседать под трупом. На зов шамана стало откликаться многоголосое эхо призраков и хранителей Туонелы, голоса все крепли и набирали силу, невидимые руки разрывали и разбрасывали землю, а невидимые зубы вцеплялись в добычу. Еще несколько мгновений — и земля поглотила останки Хафизы подобно трясине.

— Выходит, для всех она останется пропавшей без вести? — спросила Накки.

— Ну да, как и та девица из секты. Наверное, в глубине души мне бы даже хотелось, чтобы люди узнали об этих историях, русалочка, — произнес Илья. — Кого-то они могли бы предостеречь от роковых ошибок. Но увы, закон и мораль против нас, хотя никакой достойной профилактики преступлений они так и не изобрели.

— Верно, — печально улыбнулась девушка. — Но когда-нибудь люди узнают, Велхо, и в их памяти ты будешь не преступником, а воином, героем новых легенд. Если мы и впрямь побывали в мире будущего, то сможем заглянуть туда еще раз.

— И нас возьмите! — заявил Хейкки, который вместе с другими парнями как ни в чем не бывало прислушивался к беседе.

— Тебе же там вроде бы не понравилось? — усмехнулся Илья.

— Ну и что? Какое будущее без домовых? Надо же мне знать, где мы потом станем мыкаться, — притворно вздохнул Хейкки. Его товарищи только тихо посмеивались, но Илья сообразил, что им идея тоже по душе.

— Стойте, ребята, — вдруг тихо проговорил он. — Мне не нравится, как поднимается ветер. Как бы нас здесь не заперло до второго пришествия…

То, что происходило с Латифом два дня после аудиенции у Иблиса, походило на запой, разве что спасительное помутнение так и не наступало. Первое время он беспрерывно пил, затарившись в захудалом магазине напротив дома и не разбирая сортов, — сгодилась бы и паленая водка. После дозы, от которой человек уже лежал бы в реанимации, Латиф понял, что не сможет забыться, зато во рту останется тошнотворный вкус. Поэтому он сгреб все недопитое в мешок, вынес на помойку, подставил лицо под струю ледяной воды и принялся соображать, как все-таки быть дальше.

И наконец пришел к выводу, что жизнь не кончена даже теперь, иначе люди, утратившие способность ходить, поголовно бы теряли рассудок и умирали. Если уж такие ветреные и слабые существа в состоянии держать удар, то он и подавно справится. Как ни странно, Латиф даже впервые их слегка зауважал.

«А что, собственно, помешает мне вернуть Гелену и уничтожить эту чертову гостиницу? — рассуждал он. — На Иблисе и его протекции свет клином не сошелся! Мужику достаточно иметь деньги, оружие и характер, чтобы решать проблемы, а это все при мне осталось. Люди состояния сколачивают, безнаказанно шагая по трупам, без всякой магии и странствий по мирам, — а я не смогу? Все, Латиф, помотал сопли на кулак — и хватит, не дожидайся, пока эта лесная шваль Гелену по рукам пустит. И еще посмотрим, у кого впереди мало времени осталось».

Но эти слова не шли из головы, и прожитые века давили все сильнее. Опыт более ценен, чем молодость? Да сейчас Латиф бы горько посмеялся в лицо тому, кто когда-то разнес на хвосте эту глупость. Молодые демоны дальше прыгают, сильнее бьют, острее чуют, чем он, и если до опалы с этим было сравнительно легко мириться, то теперь не осталось никаких преимуществ. Кроме одного, пожалуй, — его стойкости и небрезгливости к самым грязным приемам, которых местные духи и колдуны сторонились как благородные девицы.

«Что же, на этом поле и будем играть» — подумал ифрит. Общий энергетический канал еще помогал ему выследить Гелену, если она была в городе — там магические барьеры Антти не действовали. Латиф уже знал, в какие дни она выбирается за провизией и книгами, и решил подкараулить ее в спальном районе. Быстро собрался, сел в машину, чертыхаясь и напоминая себе, что он и раньше любил поездки с ветерком. Поначалу дорога не предвещала ничего зловещего: облачное небо, слабый снег, автомобилей, как и пешеходов, было мало, — видно, люди еще отсыпались после Нового года и окончания морозов.

Лишь заметив за многоэтажками унылый белый ландшафт, Латиф почувствовал, как что-то грызет внутри. Эти поля только на вид были сонными, придавленными снежным панцирем: под ним незримо что-то ворочалось, зрело, набухало и рвалось наружу. Ифрит понял, что мертвый мир обеспокоен и готовится к нападению, которое может вылиться в град, ураган или торфяной пожар. Как бы то ни было, теперь стоило поспешить, чтобы хоть попытаться избежать эпицентра вместе с Геленой.

«Интересно, Малефика имеет к этому отношение? — подумал он. — И будет ли нежить на моей стороне, раз я впал в немилость у больших парней?»

Наконец он добрался до того района, куда вели его импульсы. Но проклятый Иблис, похоже, забрал у него и толику прежней наблюдательности, ловкости и безупречной памяти: сознание ворочалось как тяжелая металлоконструкция, словно Латиф и впрямь два дня пребывал в пьяном угаре. Но у торгового центра демон учуял знакомые флюиды апельсиновой корки, вина, легких духов, которые сразу подбодрили. Только теперь к ним примешивалось что-то чужое и неприятное.

Латиф оставил машину неподалеку, встал за углом и принялся ждать. Наконец Гелена вышла из дверей, но он не сразу ее узнал — она была какая-то неухоженная, бледная и будто постаревшая, в бесформенном пальто и сапогах без каблука, с шерстяным платком поверх растрепанных волос и с нелепой матерчатой сумкой.

«Что же ты с собой сделала, глупая!» — с горечью подумал Латиф.

Он шагнул ей навстречу и увидел серые глаза с сиреневым отливом, похожие на грозовое небо. Они были полны тревоги, и вовсе не из-за визита мужа. При виде его она вздрогнула и бросилась обратно к входу, по-видимому надеясь спрятаться. Но Латиф опередил ее и успел коснуться лба, щек и подбородка девушки. Гелена дернулась, но не успела ничего сказать: сознание стремительно помутилось и она осела прямо ему на руки. Латифу вдруг стало совсем муторно, словно он вытянул остатки сил и из себя, но демон стиснул зубы, толкнул ногой дверь и потащил Гелену к автомобилю. Сумка осталась валяться на асфальте.

— Эй, мужик, ты что творишь? — вдруг крикнул ему вслед какой-то парень и бросился вдогонку. Тихо выругавшись, Латиф обернулся и одним махом полоснул его по шее. Парень охнул, поднес руку к горлу, пытаясь унять кровь, и рухнул в снег лицом, а ифрит быстро завел машину и рванул вперед на большой скорости. На его удачу, народу вокруг было мало и никто не успел сориентироваться.

В машине Латиф вдруг почувствовал, что серебряная булавка, воткнутая в манжету его куртки, стала быстро нагреваться. Это было тайное средство связи с Хафизой: в особых ситуациях она передавала эмоциональный сигнал амулету. Теплый металл означал проблемы, горячий — серьезные неприятности, а бьющий током — опасность для жизни. И сейчас булавка в считанные секунды раскалилась и начала искрить.

«Черт, я же ничего ей не сказал! — вдруг сообразил Латиф. — Да какое там, она вообще была бы последним человеком, с которым я бы хотел поделиться такой новостью! Но кто же знал, что у нее сразу что-то стрясется! Она будет ждать, а как я доберусь, если дело и вправду дрянь?»

Он запустил руку в карман, но мобильный телефон остался в квартире — Латиф вообще редко использовал его по нужде, в основном он служил для маскировки и имиджа. Впрочем, он даже не был уверен, что записанный там номер Хафизы еще актуален. Но погода стремительно ухудшалась, на дорогах росли пробки и мужчина уже боялся, что машину снесет от порыва ветра или оторвавшейся ветки.

«Надо все же поехать к Малефике, выяснить, что случилось, — подумал Латиф. — Гели теперь никуда не денется, а там, возможно, еще есть чем поживиться».

Затем булавка остыла, но Латиф знал, что это мог быть тревожный симптом, вроде исчезновения боли при остром воспалении. Поэтому он решительно повел машину на север, к особняку ведьмы. Тем временем небо почернело, хотя до сумерек было еще далеко, подул шквалистый ветер, снежные вихри метались по дороге и норовили залепить окна. Столбы пошатывались, деревья жалобно трещали и роняли ветки прямо под колеса.

Морок, наведенный на Гелену, между тем развеялся, она выпрямилась и крикнула со злостью, почти без страха:

— Куда ты меня везешь?

— Домой, — сквозь зубы ответил демон, — только сначала я должен проведать Хафизу. Это ведь твои дружки подсуетились и сняли ее заклятие?

— У них служба такая, — заметила Гелена. — А ты, я смотрю, и не рад?

— Мне-то что? Да пусть колдуны хоть жрут друг друга, я хотел его снятия только ради тебя, дура, — больше меня в осажденном городе ничто не держит!

— Ой ли? — вдруг усмехнулась молодая ведьма и Латиф невольно вздрогнул. Неужели она догадалась, что с ним произошло?

— Сиди тихо, не отвлекай меня от дороги, — огрызнулся он.

— А чем ты думал, взяв машину в такую погоду? Не мог навестить подружку старым казачьим способом? За день-другой я бы никуда не испарилась!

— Слушай! — крикнул Латиф и осекся. — Ты понимаешь, что эта погода наверняка связана с проделками твоих новых дружков? Я еду к ней, чтобы поставить их на место, и не учи меня, как это делать!

— Латиф, — произнесла Гелена со зловещим спокойствием, — а тебе совсем не страшно? Ты понимаешь, что тебя не отпустят живым? Вернулся бы в свое Марокко, к туристам, бабам и веселью, и горя сейчас не знал! Нет, тебе надо было остаться, убить Олега, да еще и домового! Или ты не знаешь, как демоны за такое наказывают?

— Я еще только этого отребья не боялся! — неловко ухмыльнулся Латиф. — Они и не демоны, Гели, а так — несуразные зверолюди, которые шагу не ступят без своего жреца, а тот ни на что не способен без них! Черта с два бы твой Илья в одиночку справился с этим заклятием, а вот Малефика все сделала сама!

— Да уж, сама, ловко прибрав твои услуги и твою кровь! — съязвила Гелена. — Похоже, Латиф, ты отличаешься от этих ребят только тем, что тебя пользуют втемную, а не по согласию. Что уж, есть чем гордиться!

На это ифрит ничего не мог возразить и лишь устало спросил:

— Ты действительно так меня ненавидишь?

— Наверное, уже нет. До этого убийства я даже все еще тебя любила! А теперь только пустота и безразличие, да еще отвращение к себе за то, что я делила с тобой постель! Вот и растолкуй, чего ты сейчас от меня хочешь?

— Ты отлично понимаешь: я хочу расквитаться за унижение! И начну с тех, кто дорог этому колдуну, а его оставлю на потом — пусть помучается их оплакивать. И ты, моя красавица, будешь мне в этом помогать, добровольно или нет!

— Все так плохо, Латиф? Никаких других желаний у тебя не осталось?

Латиф мрачно вздохнул, скребя давно не бритый подбородок. Бесстрастный голос жены все больше действовал ему на нервы и происходящее уже казалось какой-то кошмарной грезой.

— Посмотри в окно, — вдруг сказала Гелена тревожно. Латиф глянул и заметил, что фонари потухли, зато вдоль шоссе мерцали блуждающие красные огоньки. Ураган набрал силу и вот-вот грозил отшвырнуть автомобиль с полосы.

Снежные вихри, носящиеся над дорогой, стали оседать и оборачиваться жуткими искореженными силуэтами. Они походили на жирных мохнатых гусениц, змей, существ с перепончатыми крыльями, уродливых облезлых собак, дикобразов, выпятивших острые иглы. И у всех виднелись жадно ощеренные пасти — постоянно мелькая, они быстро слились в чавкающее, булькающее бело-красное пятно, готовое засосать автомобиль вместе с пассажирами.

— Латиф, сбавь скорость! — испуганно крикнула Гелена.

Вдали, над всей этой безобразной кутерьмой, показалась еще одна фигура, похожая на гигантскую женщину. Она была словно высечена из скалы: громоздкий рубленый силуэт венчало безжизненное лицо, на котором мерцали блики глаз, а голову обвивал убор из сверкающих льдинок, сосулек, геометрических фигур из снега. Глаза великанши полыхнули сине-зеленым пламенем, похожим на арктическое сияние, и Латиф на секунду потерял управление.

— Тормози! — закричала Гелена, но было уже поздно. Раздался жуткий грохот, машина на встречной полосе от резкого удара и ветра перевернулась и свалилась в кювет. Едва опомнившись, Латиф судорожно вцепился в руль и поехал еще быстрее, подальше от места катастрофы.

— Ты в людей врезался, подонок, — произнесла девушка. — Хотя они ведь для тебя ничто, грязь под ногтями, так? Господи, какая же я была дура…

— Ведьма, поминающая Господа? — усмехнулся Латиф. — Смешно! Вот и как прикажешь к вам относиться, Гелена, если вы ведете себя так жалко и лживо?

— Это не смешнее, чем другая ведьма, носящая чадру, — вздохнула Гелена. — Или демон, представляющийся как «слуга Божий».

— Тихо ты! — прикрикнул Латиф. Машина съехала на обочину, но угодила в толщу снега, и как демон ни пытался ее преодолеть, увязала в тяжелой холодной массе все больше. Стукнув по рулю со злостью, он вышел, скинул куртку и грубо выволок жену.

— Будешь мне помогать, — сказал Латиф, пытаясь отмахнуться от летящих в лицо снежных клубов. Но вдруг он почувствовал резкий кислый запах хвои, сладковатый смрад водорослей, приторный молочно-медовый дух, от которого чуть закружилась голова и перехватило горло.

— Мы сами поможем тебе, бес, — произнес спокойный и насмешливый молодой голос. Дорога осветилась и перед ним появились четыре мужские фигуры, все как на подбор рослые, мускулистые, длинноволосые, с закатанными по локоть рукавами. Впереди других стоял парень с каштановой шевелюрой и синими глазами, который вдобавок приветливо помахал Гелене рукой.

Латиф тяжело сглотнул — ему не то чтобы стало страшно, но не по себе, — и промолвил:

— А где ваш господин?

— Господин едет сюда: у него много ценного груза, — невозмутимо ответил синеглазый. — А нас он послал тебя выследить. И как видишь, ты угодил прямехонько нам в руки.

— Что с Хафизой? — крикнул ифрит: ветер стал завывать все сильнее. — Вы ее убили и ограбили? Это и есть ваш «ценный груз»?

— Да, твоя подруга уже навсегда успокоилась! А где ж ты был, когда она звала на помощь? — усмехнулся другой демон, с белыми волосами. — За бабу спрятался! Ждал, пока мы потратим на нее силы, чтобы самому отделаться малой кровью?

Латиф невольно поморщился: в чем-то этот нахал был прав — весть о смерти Хафизы вызвала некоторое облегчение, что отныне не придется разгребать ее проблемы. Но куда больше его волновало другое. «Если они догадаются, что я не могу перенестись, то все пропало. Надо сыграть на опережение».

— Вот что, мальчики: я, конечно, дождусь ведьмака, и он очень пожалеет, что ввязался в игру с нами. К тому же, я с женой и наша машина заглохла, так что я с удовольствием заберу вашу, — произнес он и с силой обхватил Гелену за шею. — Но только без глупостей! Если кто-то из вас вздумает меня тронуть, я тут же прикончу ее! Мне не нужен ни пистолет, ни нож: я ей просто порву глотку в одно мгновение. Вряд ли…

Речь оборвалась, Латиф скривился от боли и изумления и разжал хватку. У Гелены в руках поблескивала заветная серебряная булавка, от которой нестерпимо саднило в плече. «Это как же она исхитрилась, бестия!» — подумал Латиф и с ненавистью, и с невольным восхищением.

— Ах ты продажная сука! — крикнул он и замахнулся на жену, но не успел. Его будто оглушило взрывной волной и с ног до головы окатило куда более сильной болью. Синеглазый одним прыжком оказался перед ним и с размаху ударил в лицо, выставив когти. Вокруг потемнело, лицо жгло как от раскаленного железа, на миг Латифу показалось, что он и вовсе лишился глаза. На самом деле его ослепила хлынувшая кровь. От боли и шока ифрит потерял равновесие, осел на землю и парень схватил его за шиворот.

— Ты убил отца моей будущей жены, мразь, — бесстрастно промолвил он, заглянув в залитое кровью лицо Латифа. — Я не могу прикончить тебя без ведома своего господина, но уж отвесить тебе первую оплеуху имел право! Заруби на том, что у тебя там осталось: нельзя ходить в дом, который я охраняю! Нельзя обижать людей, которые там живут! Нельзя трогать колдуна, которому мы служим! Я понятно объясняю?

Все эти слова молодой демон сопроводил увесистыми ударами коленом в грудь и наконец выпустил Латифа — тот тяжело свалился боком на снег, пытаясь отдышаться и отхаркнуть кровь. Парень напоследок брезгливо ткнул его сапогом и пошел к друзьям, успевшим развести небольшой огонь из золы, которую они достали из мешочка. Гелена безмолвно стояла поодаль, бледная, уставшая, но похоже, совсем не испуганная.

— Иди к нам, Гелена, согрейся, — предложил беловолосый. — Ты молодец, отчаянная девчонка! Из тебя еще получится толковая ведьма.

— Спасибо, Юха, — робко улыбнулась Гелена, присела к костру и парень слегка коснулся ее плеча. Латифа передернуло от этой сцены: жена словно старалась добить его, принимая знаки внимания от лесного дикаря-оборотня. Хотя кто сделал ее ведьмой, интриганкой, соблазнительницей, героиней изящных грез и низких фантазий?

Тем временем ураган стих, и он хотя бы мог смыть кровь, перевести дыхание и собраться с силами перед встречей с колдуном. Хуже всего была не боль и не раны — организм демона обладал куда большим запасом прочности, нежели у людей, — а неожиданная апатия, сковывающая по рукам и ногам подобно зимнему холоду. Куда-то делась вся удаль, с которой он преследовал Гелену, удирал от призраков стихии, сбивал другую машину. Наверное, так чувствовал себя этот бестолковый Цыплаков, когда его автомобиль превращался в хрустальную усыпальницу. Но ведь с ифритом, агентом и посредником мира смерти, такого быть не должно!

С другой стороны, часто ли ифриты любят человеческих женщин, любят так, чтобы перевернуть собственный мир и попробовать действительно жить, а не существовать за счет чужих ресурсов? И ведь если бы не проклятая упертость Хафизы, ее жульничество и безумные авантюры, у него бы все получилось! Или нет?

Латиф уже не лежал, а сидел, сложив руки на коленях и устремив взгляд куда-то за горизонт, игнорируя молодежь у костра. Те, впрочем, тоже не шумели, словно боялись спугнуть долгожданное погодное умиротворение.

«Кто-то из нас двоих сегодня умрет» — вдруг сказал он мысленно и сам удивился, как легко оказалось принять факт, от которого Латиф долго и мучительно бежал.

Наконец послышался рев мотора, и демон почти лениво повернул голову. Из машины вышел Илья в мокрой от снега куртке, за ним следовала водяница в длинном шерстяном платье, с развевающимися от ветерка светлыми волосами. Он быстро обменялся рукопожатиями со всеми парнями, а девушка тут же куда-то увела Гелену.

— Латиф, — послышался негромкий, почти спокойный, но такой зловещий в этом белом вакууме голос. Демон поднял голову и увидел, что перед ним стоял Илья, державший в руке нож с деревянной ручкой и широким лезвием. От металла еще исходил свежий запах, в котором было что-то очень знакомое.

— Да, Илья, — отозвался ифрит, невольно почувствовав благодарность. Колдуны никогда не любили называть демонов смерти по имени, суеверно возводили этакий языковой барьер, будто он мог от чего-то оградить. До сих пор Хафиза была исключением, и это он тоже очень в ней ценил.

Латиф взглянул в знакомые голубые глаза и понял, что шаман не догадался о его слабости и все же намерен дать ему бой. От этого внутри как-то потеплело — если уж погибать, то как сильный злой дух, а не как больное животное, которое осталось только усыпить из жалости.

Поднявшись на ноги, Латиф поприветствовал колдуна кивком и выставил вперед правую руку. Его энергии еще хватало, чтобы вытянуть из соперника силы, даже если тот закроет душу, и было ли это обороной или атакой, он сам толком не знал. Илья с трудом выдерживал его взгляд и энергетический напор — тяжело дышал, кровь текла из носа, изо рта, даже белки глаз стремительно воспалялись, но он ни разу их не отвел. Минуты ползли и состязание превращалось в мучительный для обоих марафон.

Но в конце концов Латиф почувствовал, что силы оставляют его и хлипкий край обрыва, за который он уцепился, осыпается песком. И этой мгновенной заминки, потери концентрации, хватило, чтобы Илья воспрянул и нанес удар.

Горло страшно обожгло от металла, на котором еще оставалась кровь Хафизы, рубашка стала мокрой и горячей от его собственной крови. Латиф хотел крикнуть во всю оставшуюся мощь, излить эту чудовищную боль, но не успел, — за секунды последняя энергия излилась вместе с воздухом.

В гостиницу все вернулись не то поздней ночью, не то очень ранним утром. Гелена приехала с компанией, решив отоспаться и вернуться к водяницам днем. Антти лично встретил и обнял всех, сообщив, что день выдался очень тяжелым для города.

— Есть жертвы, — скупо вымолвил он. — Но если бы не ваше вмешательство, Элиас, их могло быть куда больше. Надеюсь, что теперь зима наконец станет спокойной, а людям удастся отдохнуть.

— Для этого все и делалось, — заверил Илья. — Ну и для того, чтобы расквитаться за Олега и Халти, разумеется.

— Простите меня, — вдруг тихо сказала Гелена.

— Давно простили, девочка, — мягко ответил старик. — Признаю, я сомневался на твой счет: очень уж много повидал влюбленных дурочек, которые уходили от таких самцов, а потом быстро возвращались и ублажали их в луже крови — и хорошо, если собственной. Но Элиас в тебя поверил, и слава Укко, чутье его не обмануло. Помни об этом, молись за него, когда будешь служить хозяевам мироздания!

— Конечно, буду! Жаль только, что я не могу попросить прощения у семьи Олега, — вздохнула девушка.

— Увы, Гелена, их лучше оставить в покое, и за эту тайну тебе придется отвечать самой, — сказал Илья. — Но ты ведь сильная, теперь мы это знаем!

Гелена робко улыбнулась, чувствуя аромат лесного воздуха. Он стал мягким и бархатным, словно ранняя питерская осень, когда земля еще хранит тепло и краски, а небо затягивается перламутровой пеленой северного увядания.

Тем временем колдуны и духи собирались отдыхать. Сату, вернувшаяся от Майи, сообщила Илье, что у них с внуком все хорошо, обняла его, затем поцеловала жениха.

— Мы отомстили за Халти, — тихо сказал молодой домовой. — И я больше не дам вас в обиду никакой злой силе.

— Я знаю, Хей, — отозвалась она. — Мы с малышом очень тебя ждали! Пойдем, тебе надо ссадины промыть и выспаться.

Накки устало прижалась щекой к плечу Ильи, и они тоже стали желать всем спокойной ночи. Гелена поняла, что остается одна, и от вида этих любящих пар почувствовала щемящую тоску, от которой так долго спасалась в губительной связи. Видимо, горькие мысли сполна отразились на ее лице — Юха вдруг с тревогой взглянул на нее и подошел ближе.

— Хочешь, я посижу с тобой? — спросил парень.

Гелена растерялась, изрядно отвыкнув от искреннего общения с мужчинами, и почему-то взглянула на Илью. Но он посмотрел на них обоих и после недолгого раздумья одобрительно кивнул.

Юха заботливо подал ей руку, и девушку укололо странное волнение, болезненное, неловкое и все же сладостное. Она уже чувствовала нечто похожее в этой гостинице, от красоты молодых духов и их недосягаемости. Но теперь, когда этот парень захотел поддержать ее после кошмарного дня, когда все были счастливы лишь тем, что выжили, с ее нутра сорвали всякую шелуху. И Гелена не боялась повторить ошибку — просто нужно жить с открытыми глазами и не называть любовью все без разбора, например, законное право на слабость, желание отогреться и выгнать из души скопившуюся отраву.

Он привел ее в небольшую комнатку с аскетичным убранством — соломенные шторки, гербарии сухих трав на стенах, витраж с изображением еловых веток в окне. Вместо кровати набитая соломой перина прямо на полу, укрытая мягким расшитым одеялом. Видимо, здесь парень только отсыпался после дежурства в лесу и охоты.

Гелена заметила, что на подоконнике рассыпаны рябиновые ягоды, и с удивлением спросила:

— А разве рябина не отторгает нечистую силу?

— В нужном сочетании да, — ответил Юха, — а в меру лишь подавляет темные порывы. Это как яд, который в небольшой дозе служит успокоительным лекарством.

— Да у тебя, похоже, есть секреты? — хитро заулыбалась девушка.

— Как и у всякого духа-хранителя. Когда наберешься опыта, я, быть может, тебе о них расскажу, — сказал лесовик и тоже улыбнулся. — Не хочешь переодеться во что-нибудь полегче?

— Пожалуй стоит, здесь очень тепло, — сказала Гелена, стянула свитер и как бы невзначай задрала тонкую кофточку, обнажив часть золотисто-смуглого живота. Юха однако не отвел взгляда и предложил ей сесть прямо на перину. Но едва девушка коснулась ткани, хранившей его тепло и запах, как под животом затрепетал горячий комок, от которого было и больно, и сладко. Она попыталась сдавить его меж бедер, но только сильнее возбудилась — кровь забилась в висках, горло перехватило, руки судорожно вцепились в покрывало. Гелена мучительно пыталась сообразить, как намекнуть парню на свое желание, но Юха выручил ее, невозмутимо сказав:

— Слушай, я сам мокрый от пота, надо ополоснуться и сменить рубашку: очень уж тяжелый запах стоял там на дороге. Подождешь немного, пока я в купальню схожу? Заодно и тебе что-нибудь из вещей раздобуду.

Он как ни в чем не бывало расстегнул ворот и стащил рубаху через голову. Гелена растерянно уставилась на его красивое сильное тело и покраснела.

— Не надо! — вдруг выпалила она. — Оставь пока все как есть…

— Что оставить? Рубашку?

— Нет, запахи, — тихо промолвила Гелена, растирая горячие щеки. — Не надо пока их смывать. Я не знаю, как сказать и что на меня нашло, но мне хочется их запомнить, сохранить…

Она провела ладонью под кофточкой, где было влажно от испарины, а по спине пробегали мурашки. Юха прищурил внимательные серые глаза, взглянул на нее как-то совсем по-хищному. Это слегка насторожило Гелену, но одновременно подхлестнуло нарастающее желание.

— А ты негодница! — заметил лесовик.

— Да, я представляю, как выгляжу со стороны, — ответила Гелена и опустила глаза. — Но разве ты не ожидал чего-то подобного, когда позвал меня?

— Ожидал, но честно говоря, не так быстро, — спокойно сказал Юха. — Впрочем, будь по-твоему, воля девушки у нас высоко ценится! К тому же, у меня еще не было ведьм и я давно хотел испытать, каково спать с человеческой женщиной, которая знает, кто я такой.

— Надо же! — невольно улыбнулась Гелена. — Я надеюсь, ты хотя бы совершеннолетний, по вашим меркам? А то вдруг у вас в сто один можно, а в сто еще ни-ни?

Юха действительно казался ей очень моложавым — прежде Гелена не воспринимала таких парней всерьез и отчасти поэтому относилась прохладно к бывшему жениху, — но в нем чувствовалась вековая первобытная суровость, к которой девушку тянуло с неприличной силой. А его доброе и спокойное обхождение гасило чувство неловкости перед собой, вины перед погибшими и страха перед потусторонним миром.

— Мне больше ста, не волнуйся, — благодушно рассмеялся лесовик, — просто ведьм встречалось мало, а уж молодых и прелестных подавно. У тебя очень красивые глаза, я это еще раньше заметил…

Он сел рядом с ней на перину, мягко придержал за подбородок и поцеловал в шею.

— И будь я проклят, если и все остальное не такое же красивое и нежное.

Гелена коснулась губами его щеки, и тут ее прожгло насквозь, от затылка до ступней. Сил терпеть уже не осталось, Гелена стянула кофту, оставшись в черном бюстгальтере с серебряной вышивкой и кружевом. В прошлой жизни она привыкла носить дорогое белье, а водяные и лесные девы вообще его не признавали, и молодой ведьме пока было трудно перестроиться.

— О, да ты словно готовилась заранее! — сказал Юха, рассмотрев ее и коснувшись бретельки лифчика. — Красиво, но для равенства все же стоит от этого избавиться.

— А ты хитрый, как все мужики! Вы о равенстве говорите только когда вам оно выгодно, — ответила Гелена, почувствовав, что неловкость и страх спадают и она все спокойнее чувствует себя рядом с молодым и сильным полураздетым мужчиной, который очевидно ее хочет. Будто прочитав ее мысли, Юха властным движением притянул девушку к себе, поцеловал в плечо и расцепил крючки белья. Она машинально прикрыла грудь, попыталась отстранить его руки, но вскоре сдалась и спрятала лицо на его плече.

— Эй, не дело скрывать такую красоту, — заметил Юха. — Я вижу, ты не рожала и не ждала детей, верно?

— Нет, и уже не хочу, — ответила Гелена, подавив дрожь в голосе. — Мне кажется, в таком мире давать кому-то жизнь и любовь — чистое безумие, только душу в кровь разнесешь. А по-твоему, я неправа?

— Я ничего такого не говорил, — улыбнулся Юха. — Просто у каждой женщины свое очарование, и у юной, и у беременной, и у кормящей. Знаешь, лесовики иногда наводят на молодых матерей морок и украдкой высасывают у них избыток молока, а уж домовые это постоянно делают. По крайней мере, пока женихаться не начнут. И парням приятно, и у хозяек грудь не болит.

— О, сколько же у вас еще грязных тайн в запасе! — усмехнулась Гелена. Юха обнял ее, уложил на покрывало и она еле подавила стон удовольствия, — не только от физического возбуждения, но и от чарующей интимности момента. Было видно, что парнишка сам очень взволнован и даже счастлив от столь неожиданного подарка, и это пленило ее рассудок еще больше, чем тело. Особенно в такую ночь, когда к обоим прилипли запахи мокрого асфальта, крови, людского отчаяния и надежды, когда уже волей-неволей нельзя было остаться чужими.

— Хороший ты, Юха, — вдруг вырвалось у нее, и она притянула его к себе едва ли не за волосы, впечаталась губами в губы, прильнула языком к языку, осыпала благодарными поцелуями шею и плечи. Его обнаженный торс поблескивал от пота, мышцы напряглись и Гелене уже не терпелось испытать на себе его силу и напор.

— Спасибо, мне правда приятно, что тебе нравится, — ответил парень, когда они слегка перевели дух. — Но теперь лучше повернись спиной, тебе так будет легче.

О да, подумала Гелена, именно такая бесхитростная звериная поза должна быть по вкусу лесному демону, порождению природы, не ведающему социальных условностей. Когда она покорилась и оперлась на локти, он уже по-хозяйски взялся за ее бедра и потянул колготки вниз, затем звякнула пряжка его пояса. Но так действительно оказалось легче — не глядя в глаза, чувствуя себя плененной, безвольной, обезличенной игрушкой в мужских руках. В подтверждение этих мыслей Юха хлестнул ее по бедру, сжал грудь и удовольствие пополам с болью сотрясло все тело.

— Только не сделай меня беременной, — напоследок смогла вымолвить Гелена, выплеснуть остаток страха, чтобы целиком раствориться в кислоте наслаждения.

— Не бойся, — ответил лесовик и, склонившись, снова стал целовать ее плечи, ласкать шею языком. Волосы свесились вперед темной вуалью и теперь Гелена не видела и комнату, но это еще больше ей нравилось. Она целиком сосредоточилась на ощущениях внутри, жила только пульсацией его напряженной плоти. От его дыхания становилось все жарче и капли пота стекали по груди и животу, так что его руки то и дело скользили на ее теле. Он усилил ритм и Гелена почувствовала, что близка к финалу, но ей хотелось продлить удовольствие. Девушка подалась назад, так что Юха сел на колени, а она оказалась на нем верхом, обхватив рукой за шею и продолжая тереться спиной о волоски на его груди.

— Умница, давай подвигайся сама, — подбодрил он. — А ты знаешь толк в наслаждениях, распутная!

— Набиралась мастерства для тебя, — усмехнулась Гелена, — но и ты не промах! У тебя, наверное, сил на всю ночь хватит?

— Я бы с радостью, но боюсь тебя измучить, — сказал он благодушно и поцеловал ее в спину. Мурашки сильнее понеслись вдоль позвоночника, напряжение хлестнуло через край, но девушка еще пыталась сохранить самообладание.

— Слушай, не дразни меня! Я и так уже еле держусь, — шепнула Гелена растерянно. — А ты?

— Не переживай, я-то всегда успею, если ты не слишком устала. Или уже просишь пощады?

— Нет-нет, хочу продолжить! — воодушевленно отозвалась она и совсем трогательно, по-девичьи, поцеловала его в губы.

— А тебе, срамница, значит, можно меня дразнить? — улыбнулся Юха и, изловчившись, подхватил ее подмышками и уложил на спину. Они совсем прилипли друг к другу и к покрывалу, но не желали расплетать объятий и выматывались до беспамятства, до боли, до взрыва, который с разницей в несколько минут опустошил обоих и стер все границы между хищником и пищей.

Гелена не знала, что доставило ей больше счастья — спазмы, пронзившие собственное тело, или его короткий выдох и алые следы на ее бедрах от его судорожно вцепившихся пальцев. Юха выплеснул в нее так много внутреннего пламени, что живот ненадолго свело от боли и девушка слегка встревожилась.

— Ты уверен, что это не опасно?

— Для тебя даже полезно, — заверил парень, поцеловал ее в лоб и блаженно вытянулся. — Как же сейчас пусто внутри и хорошо! Ты очень славная девушка, Гелена, по крайней мере теперь, когда вырвалась из-под темных чар и стала собой. Не играешь, не ломаешься, не ненавидишь собственное тело. В ведовстве ты далеко пойдешь.

— Спасибо, — улыбнулась Гелена. Передохнув немного, они поочередно вымылись и оделись в чистое — Юха принес ей подходящую льняную рубашку, — и она наконец расставила в голове все по местам. Разумеется, лесной парень не был ее судьбой, а только естественной частью, первым этапом этой новой судьбы. Ее ждало впереди обучение, каждодневный труд, опасности дикой природы, людских пороков и гнева богов, целительные ароматы хвойного леса и холодных озер. И как награда, отдых для души и тела, — праздники и гулянья, в которых неизбежно будет грубое веселье и молодые демоны, не стесненные этикетом, охочие до секса и обмена энергией. Не один, а многие — лесовики и водяные, ласковые и наглые, юнцы и опытные обольстители, те, кто не намерен связывать себя долгими отношениями, а если и свяжет, то безусловно не с ней. Случай Ильи и Накки все-таки исключение, подтверждающее правило, а правило таково, что люди и нечисть слишком разные и не зря им не дано общего жизнеспособного потомства. Чтобы без опасений отдохнуть одну ночь и разойтись, не травя друг другу будущее…

Но как ни странно, распробовав и приняв это горькое снадобье, Гелена вдруг почувствовала легкость и покой. К счастью, она совсем молода и успеет вдоволь насладиться их вниманием и ласками, а обучение ведовству позволит продлить красоту и здоровье. Обратной дороги из темного мира все равно нет, но и в нем нашлось место дружбе, поддержке и теплу.

Юха даже принес ей большую кружку какао с шоколадным печеньем и она совсем расслабилась, словно сегодняшние события были просто кошмарным сном. Они сидели рядом, вели спокойную дружескую беседу и Гелене порой не верилось, что совсем недавно она горячо целовалась с этим парнем, стонала в такт его толчкам, навивала его серебристые волосы на свои пальцы.

— Юха, а зачем вы вообще прибились к гостинице, если можете жить в лесу?

— Потому что лес уже не тот, что в былые времена, — спокойно ответил юноша. — Прежде он был подобен храму, где мы не только служили, но и отдыхали. Теперь же город почти все сожрал, но даже оставшиеся клочки люди норовят пометить хуже собак. Когда-то в детстве вырубка деревьев и прокладывание дорог казались мне лязгом чудовищных челюстей, которые вот-вот разжуют и перемелют весь лес и нас в придачу. И многие духи в самом деле погибали, сейчас нас мало осталось.

— Прости, что я стала допытываться, — смутилась Гелена.

— Наоборот, спасибо что спрашиваешь, — добродушно отозвался Юха. — Увы, лес медленно умирает, потому что люди стали относиться к нему как к харчевне, в которой можно и есть, и гадить. Если бы они забирали его дары хоть с толикой сознания, веры и уважения к богам, все могло быть иначе и мы бы спокойно жили как наши деды. А теперь долго там не продержимся — погибнем или изменимся, уже необратимо…

Юха немного помолчал и повторил, перекатывая звуки:

— Необратимо… Надо же, как к слову пришлось. Но пока лес еще дышит, Гелена, мы будем ему служить и отгонять вредителей, насколько можем.

— А почему вы не наведете морок на всех, кто вырубает леса?

— Увы, он действует не на всякого человека, к тому же, если выгонишь одних, все равно придут другие. Но случается и так, что высшие боги, которые куда сильнее нас, сердятся и посылают наводнения или огненный дождь.

— Это когда торфяники горят? — сообразила девушка.

— Да, случается и такое. Или мороз вроде недавнего, хотя лес-то от него вздохнул свободнее, даром что людям было тяжко.

— Вижу, вы их не любите?

— Мы и не должны, — заметил Юха. — И если домовые знают о людях хоть что-то светлое, то мне они почти всегда показывались только задом. Но я никогда им не желал зла. Особенно детям, конечно, — они если и рвут цветы, то по легкомыслию и от любви к прекрасному. Я всегда помогаю им найти дорогу или обогреваю, если они устали и заснули на земле, пока за ними не придут старшие.

— Я же говорила, ты хороший, — улыбнулась Гелена. — Да и друзья у тебя очень славные. Придешь потом ко мне в гости на лодочную станцию?

— Приду, конечно, по праздникам там всегда весело, — лукаво отозвался Юха. — А ты меня навещай, когда захочешь. Ты не думай, что мы только в постель зовем, я тебе еще много расскажу про лес, про все его тайны и мудрости, которые надо знать, если хочешь учиться настоящему колдовству.

— А ты знаешь, что водяницы называют меня Хелла? Поначалу было не по себе: очень уж напоминает имя скандинавской богини мертвых! А потом я как-то быстро освоилась. Меня всегда норовили обозвать на свой лад, но уж на этом имени я надеюсь подвести черту, — заявила девушка.

— На нашем языке оно наоборот означает «светлая, пламенная, нежная». И тебе очень идет.

Наконец они вволю наговорились и задремали под одним одеялом, обменявшись легкими, почти невинными ласками. Несмотря на то, что всплеск неконтролируемой страсти схлынул, Гелена не чувствовала отчужденности или брезгливости, — с этим парнем все природные порывы казались какими-то здоровыми и чистыми. Будто в его лице сам лес принял ее, даровал новую жизнь через древний и прекрасный ритуал.

Когда же все поднялись к позднему завтраку, Юха подарил Гелене одну из веточек рябины.

— Привяжи к своему амулету: она защитит от темных сил и будет напоминать обо мне, — тепло сказал лесовик. Гелена почему-то обрадовалась почти как в юности, когда получала наивные подарки и записки от хороших мальчиков, с которыми ее потом развела судьба.

Завтраку все отдали должное — Гелена уже перестала удивляться, что духи, которым человеческая еда без надобности, так любят варить кофе, печь ажурные блины, макать их в густую сметану и закусывать голубикой или малиной. Все это пахло жизнью и спокойствием, говорило о том, что земля не вымерла, не опустела, что у людей наступил новый день, а значит, и их потусторонним спутникам будет чем заняться. В столовой стоял аромат еловых веток и сладостей, которые успела испечь рыжая Сату, а Хейкки нажарил нежного мяса с ягодной подливкой.

За столом молодежь многозначительно и весело поглядывала на них с Юхой, но почему-то Гелене это было приятно. Правда, нашлось одно исключение — совсем молоденькая девушка-лесовица с длинными темно-русыми волосами и зелеными глазами. Она смотрела на Гелену с явной обидой и неприязнью, а чаще отворачивалась, уставившись в тарелку и поджав нежные розовые губы. Ведьма, разумеется, сразу поняла, откуда ветер дует, и ей от души захотелось подбодрить девчонку. У той было удивительно искреннее и беззащитное лицо, без той самоуверенности, какой отличались Накки и Сату, и в нем читалось не раздражение собственницы, а настоящая боль.

«Вот глупышка, решила, что я всерьез претендую на Юху! Да я совсем о другом мужчине думаю, но об этом никто не узнает. Это только мое, и не надо мне больше никаких отношений. А Юха что? Да просто подпитаться хотел, а они для этого всякое в уши напоют. Так что совет им да любовь»

С таких мыслей для Гелены и обитателей гостиницы начался уже по-настоящему новый год, — с бесстрастных, впервые сосредоточенных на чем-то простом, обыденном и спокойном.

После бури потянулись мирные зимние дни, которые постепенно становились все длиннее и солнечнее, а заснеженный залив походил на сказку. Потом снег стал таять, пробивались черные бугорки оживающей земли и расцветали подснежники. Недавнее погодное бедствие стало историей, хоть и мрачной, оставившей шрамы потерь во многих семьях. Но к наступлению теплых дней им все-таки стало легче, как и предполагал Илья, — этому его научил опыт предыдущего года.

К концу весны у духов ожидались новые свадьбы, в числе которых была и особенная, — колдуны крайне редко женились на девах-хранительницах, тем более своенравных водяницах. Но Илья недвусмысленно пресек все сплетни и домыслы по этому поводу. Его беспокоило только то, что Накки высказала зимой в порыве отчаяния, но он никак не мог на это повлиять и надеялся одарить ее счастьем в отпущенное время.

Вначале они договорились, что при матери и друзьях Ильи Накки будет прибегать к внешней иллюзии старения, — впрочем, до этого было еще далеко, но водяница настояла, что будет использовать этот морок и наедине с супругом. «Потом ты сам поймешь, что я была права, Велхо» — заверила она, пресекая все возражения.

Но особенно Илью удивило то, что и другие молодые демоны вызвались это сделать, когда он начнет стареть. Тут он решительно возразил:

— Ребята, ну вам-то это зачем? Мы прекрасно сможем общаться и дружить без всяких ухищрений, а посторонних это вообще не касается!

— Это тебе сейчас так кажется, Велхо, — серьезно сказал Хейкки, — но лет через тридцать будет куда труднее. Как ты будешь принимать советы и подсказки от тех, кто рядом с тобой выглядит юнцами? А они тебе еще неоднократно понадобятся! Антти легче пришлось: он на момент нашего знакомства уже был не первой молодости, мы привыкли его считать за второго отца. А ты нам другом стал, хоть и старшим, — пусть так и останется.

— И вы у себя отнимете годы молодости? Пусть на ваш счет это и не так много, но все же…

— Так мы потом можем все вернуть как было, — с улыбкой заметил домовой. — А то и не вернем, кто знает? Может, нас и так все устроит. Неужели ты думаешь, что для духов или их детей чересчур важно, как они выглядят?

— Для некоторых, по-видимому, важно, — усмехнулся Илья.

— Надеюсь, в обозримом грядущем мы с такими больше не свидимся, — ответил Хейкки, и больше они не возвращались к страшным воспоминаниям.

Однако в первый день весеннего женского гона невеста снова удивила Илью. Накки сидела на постели робкая и притихшая — щеки порозовели от волнения, глаза блестели, но она никак не могла расслабиться и перейти к ласкам.

— Ну что тебя гнетет, русалочка? — наконец спросил Илья.

— Ты опять? — шутливо возмутилась Накки. — Я с колдуном живу или с мальчишкой, которого тянет дергать девчонку за косички?

— Одно другому не мешает! — улыбнулся Илья, обнимая ее за плечи. — Но все же почему у тебя такой таинственный вид? Вижу, тебе неймется что-то сказать!

— Да, все верно, — вздохнула Накки. — Но я никогда не говорила с мужчиной о подобных вещах, и это оказалось тяжело, тем более с тобой…

— Но придется, раз уж начала.

— Что же… ты помнишь, о чем просил меня осенью, когда венчал молодых? Только не говори сейчас, что ни о чем таком не думал! Я знаю, как ты любишь детей, но не могу от тебя зачать, поэтому есть только один выход…

Она поставила на столик флакон из металла, похожего на бронзу. На ощупь он оказался холодным как лед.

— В нем семя кого-то из водяных — ты с ними не знаком, они свободно живут на дальних озерах и согласились помочь. Чье именно, я не знаю, честное слово. И никто не знает, все решил слепой жребий. Я бы хотела, чтобы мы родили и растили этого ребенка как общего, но только если ты согласишься, — промолвила девушка и опустила глаза.

— Правда? Я об этом и не подумал, — сказал Илья, растерянно улыбнувшись. — Ну конечно, я согласен! Теперь у нас будет большая семья, единственная в своем роде, — так ведь?

— Ну, по крайней мере я таких сумасшедших не знаю, — улыбнулась Накки, приободрившись. — Колдуны всегда любили брать водяных и лесных дев в наложницы, но никак не в жены и матери своих детей!

— Но быть может, мы не последние? — подмигнул Илья. — Только вдруг ты не сможешь сейчас забеременеть? У вас ведь это не так легко происходит — за сезон повезет двум-трем, а остальные ждут дальше.

— О, вот это самое интересное! — лукаво отозвалась Накки. — На самом деле зачатию можно поспособствовать при помощи кое-каких ритуалов. Обычно мы к этому не прибегаем, предпочитаем чтобы судьба сама распорядилась, но у нас с тобой не так много времени, Илкка… И тогда никто уже не посмеет сказать, что не ты подарил ребенку жизнь.

— Спасибо, милая, — искренне ответил Илья и прикоснулся к ее щеке. Его пальцы погрузились в светлый шелк волос, провели по нежной коже, под которой трепетала безграничная природная энергия.

— Но не думай, что ты этим отделаешься! — усмехнулась Накки и обвила его шею, увлекая на постель. В эту ночь он отдал все силы и на пике блаженства его снова окатило беспамятство — совсем как в их первую ночь, с той лишь разницей, что утром Накки была рядом.