Я уже стоял на отмели, по колено в воде, когда наш драккар ударился бортом о деревянный причал. Многие люди посмеялись над моей суетливостью, но мне было плевать. У меня все зудело от желания ступить ногой на родную землю. А Буян я считал таковым уже довольно-таки давно.

Воздух царапал легкие ледяными коготками. Он был густым, как бульон, который сварили из соленой волны, свежесрубленной сосны и едкого дыма очагов, что клубился над крышами, словно души усопших воинов.

Я взобрался на почерневший от времени и влаги причал и с глубоким вздохом впитал эту дикую симфонию.

Дерево под ногами скрипело и постанывало под тяжестью шагов. Крики чаек, пронзительные и жадные, сливались с грубыми окриками дружинников, рокотом волн о борта и гулом десятков голосов. Главный причал уже занимали драккар Сигурда и его мелкие ладьи- черные, угрюмые, как и их хозяин. Но к ним один за другим, словно морские вороны на пир, подходили меньшие, но крепкие суда вольных бондов. С севера, с юга, с западных фьордов. Остров стекался на тинг.

Высадка проходила под чутким взглядом воинов Бьёрна. Организованно, без суеты. Чувствовалась железная воля, наведшая порядок в этом кипящем котле.

И он сам появился как воплощение этой воли.

Бьёрн шел по причалу, и люди расступались перед ним, как вода перед форштевнем драккара. На нем были парадные доспехи из отличной кожи, отделанные бронзой. Медвежья шкура на могучих плечах делала его вид еще более грозным и суровым. На поясе у Веселого висел лишь боевой нож — символ власти здесь и сейчас, а не войны где-то там. Он был первым среди равных, конунгом, готовым к работе.

Его взгляд нашел мою фигуру. Твердые льдистые глаза смягчились на миг. Он приблизился и встретил меня, как старого друга — медвежьей хваткой и увесистым шлепком по плечу, от которого дрогнула бы крыша в моей новой кузне.

— Жив, Рюрик. И, я вижу, ты не прозябал без дела. — Второй хлопок едва не сбил меня с ног. — Рад видеть.

— И я рад вернуться, конунг.

Он кивнул и двинулся дальше, навстречу следующему прибывающему хёвдингу. Я видел, как люди встречали его: кто с искренней радостью, кто с подобострастием, кто с натянутой почтительностью. Он с каждым обменивался тем же фирменным рукопожатием, смотрел в глаза, бросал ободряющую фразу: «Рад видеть, Халльдор. Как дела в долине?», «Твой сын оправился от раны, Гуннар?». Это была идеальная демонстрация силы- сила контроля, доступности и памяти. Он знал всех и всё.

А мои парни уже растворились в толпе, их обнимали родственники, хлопали по плечам друзья. Эйвинд орал что-то, размахивая руками, рассказывая, наверное, небылицы о наших подвигах. Я же ловил на себе разные взгляды: от любопытных и уважительных до завистливых и враждебных.

Астрид уже спустилась с валуна. Она стояла с другими женщинами у длинного здания ткацкой мастерской. Платок съехал на ее плечи, и ветер играл прядями ее огненных волос. Каждый ее взгляд был глотком янтарного мёда в этой ледяной стуже.

Мой взгляд выхватил еще одну картину. К берегу причалила ладья с севера. Люди выносили на берег носилки, на которых лежал молодой воин, бледный, с затуманенным от боли взглядом. Рядом, опираясь на посох, шел седой, как лунь, хёвдинг. Он был стар, но еще крепок. Морщины трещинами змеились по его лицу. Но синие льдистые глаза еще не утратили воли к жизни. Его звали Ингвар, я слышал это имя. Он что-то говорил Бьёрну, и в его глазах горело ожидание защиты и помощи. Тончайший намек на истинную суть власти: не право приказывать, а долг оберегать.

Косые и жидкие солнечные лучи пробивались сквозь дымовую завесу тронного зала. Они выхватывали из полумрака лики резных деревянных зверей. Те, в свою очередь, скалились на столбах-подпорках и готовились к прыжку. Пахло соломой, медом и деревом.

Я стоял перед Бьёрном, сжимая в кармане плаща вощеную дощечку со своими черновиками. Конунг полулежал в своем кресле, и неспешно чистил ногтем медвежий коготь на массивной золотой гривне. Его взгляд был тяжелым и оценивающим.

— Конунг, я еду не как воин, а как твой глашатай и лекарь, — начал я, тщательно подбирая слова. — Моим клинком будет слово, а доспехами станет разум. Но даже лучшей стратегии нужен вес. Прошу, дай мне знак, который будут уважать в Альфборге. И… обеспечь безопасность моего хутора. Зерно и сталь, что зреют там, нужны Буяну, а Сигурд смотрит на них слишком жадно.

Бьёрн закончил с когтем, подул на него и медленно поднял на меня свои синие глаза. В них мелькнула усталая усмешка.

— Бывший трэлл учит меня стратегии и осторожности? — его низкий и хриплый бас пророкотал, как гром под землей. — Это хорошо. На самом деле я ждал тебя. Я дам тебе ключ от многих дверей.

Он с силой снял с мизинца массивное серебряное кольцо. На нем был вырезан волк, вцепившийся в собственный хвост — символ вечного цикла и власти.

— Это мой знак. Он покажет, что за тобой стою я. А на твой хутор я пришлю Хакона и его десяток. Старый хрыч предан мне, как пёс, и ненавидит Сигурда за старую обиду. Он будет твоей стеной. — Бьёрн протянул кольцо. — Но помни: если ты провалишься, я не признаю ни этого кольца, ни тебя. Ты для них станешь самозванцем, а твоя голова украсит частокол Альфборга.

Он отдал мне часть своей власти, но тут же оговорил все условия. Классика. Игра опасная. Но Хакон… это хороший ход. Личная вражда — лучший гарант верности. Сигурд не посмеет тронуть хутор под предлогом защиты, если там будет ветеран с личным счетом.

Я взял кольцо. Металл был невероятно тяжелым и холодным, будто вобравшим в себя всю суровую волю конунга.

— Я это понимаю, — сказал я, сжимая украшение в кулаке. — И я не подведу тебя, конунг.

— Смотри, Рюрик… — Бьёрн шутливо погрозил мне пальцем и отвернулся, показывая всем видом, что аудиенция окончена.

Дождь отвешивал холодные пощечины и превращал мир в серую мглу. Я стоял, вжимаясь в мшистый склон, и чувствовал, как холодная дрожь галопом скачет по спине.

Эта сигурдова троица сидела у своего потаенного костра, даже не подозревая, что за ними наблюдают. Но главный вопрос никуда не делся и продолжал висеть в воздухе: что делать?

Атаковать?

Трое против троих — казалось бы, честно. Но кто знает, сколько их еще скрывается на этом острове?

Бежать?

Они услышат, начнется погоня… Возможно, они позовут других, и мы приведем эту свору прямиком к нашему беззащитному кораблю на отмели.

Эйвинд сжал рукоять своего клинка, его взгляд кричал: «Командуй!». Расмус, мрачный и молчаливый, уже достал из-за пояса тяжелый боевой топор, его пальцы привычно обхватили рукоять.

Мысли метались, как пойманные в силок птицы. Логика и холодный рассудок историка кричали: «Неизвестность! Риск! Отступи!». Но другая часть, та, что уже проросла в этом мире из железа и крови, шипела: «Ждать — значит позволить им ударить первыми. Они охотники. Мы — дичь. Поменяйся с ними ролями».

Я сделал глубокий вдох, вбирая в себя запах мокрой хвои, гнили и дыма чужого костра. Страх сжался в комок где-то внизу живота, оставив голову на удивление ясной. Я медленно положил ладонь на руку Эйвинда, заставляя его опустить клинок. Потом посмотрел на Расмуса и покачал головой. Топор исчез.

— Останьтесь здесь. Без моей команды — не суетитесь. Если начнется бой — бегите к кораблю и предупредите Эйнара.

— Куда ты? — прошипел Эйвинд, его глаза расширились от непонимания.

— На переговоры, — я криво усмехнулся и, не дав им опомниться, выбрался из укрытия и пошел вниз по склону, прямо к костру.

Я шел уверенно, громко шлепая по грязи и нарочито ломая ветки. Я хотел, чтобы меня заметили. Мои ладони были пусты и открыты, плащ откинут назад, чтобы было видно, что за оружием не тянусь.

Первым меня заметил тот, что был с застежкой Сигурда. Его рука молниеносно рванулась к мечу у пояса. Двое других вскочили, как по команде, отпрыгнув от огня и образуя полукруг. Трое против одного. Идеальные условия.

— Эй, друзья! — крикнул я, останавливаясь на почтительной дистанции. — Не ожидал встретить в такой дыре душевную компанию! Вы с пропавшего драккара Сигурда Крепкой Руки? Конунг Бьёрн уже третий день рыщет по морю, ищет вас после того шторма!

Я вложил в голос максимальную, наигранную радость и облегчение. Игру нужно было вести безупречно.

Незнакомцы переглянулись. Тот, что с застежкой, сузил глаза. Он был старше остальных. Борода с проседью. Серые злые глаза. Выбритый до блеска череп. Главарь.

— С чего ты взял, что мы люди Сигурда? — спросил он. Легкая хрипотца, определенно, подходила его басу.

Я сделал удивленное лицо и указал на его плащ.

— Да ваша экипировка кричит об этом! Такие плащи есть только у хускарлов Гранборга. Я сам оттуда, с соседнего хутора. Один парень видел, как вас накрыло волной. Все думали, вы морских монстров разозлили и отправились к ним в гости на дно. Рад, что ошибся! Конунг щедро наградит того, кто найдет его верных воинов!

Я видел, как в его глазах шла борьба. Он оценивал: дурак ли я, или пытаюсь обмануть его? Поверить в эту сказку было сложно, но и сразу зарубить гонца с хорошими новостями он не мог. Это могло быть очень опрометчиво.

— Нас не накрыло, — буркнул он наконец, слегка расслабившись. — Мы… выполняли особое задание ярла. Секретное. Ты один?

— Нет, с двумя ребятами, — я честно кивнул в сторону леса. — Они там зашивают распоротый бурдюк. А я решил проведать, чей тут дымок. Может, присоединитесь к нам? У нас есть пара кружек доброго эля. Обсудим, как лучше к конунгу вернуться с доброй новостью.

Наступила пауза. Дождь с новой силой забарабанил по капюшонам. Я увидел, как его взгляд скользнул по моей простой одежде, по отсутствию дорогих украшений. Не воин. Ничтожество. Он принял решение. Его губы тронула едва заметная усмешка презрения.

— Эль говоришь? — он сделал шаг вперед. Его люди синхронно двинулись с места, начиная незаметно окружать меня. — А не из тех ли бочек, что ты везешь в подарок Ульрику Альфборгскому? Говорят, у тебя там целый склад диковинок… Рюрик! Не поделишься с земляками?

Тишина молотом обрушилась на темя. Симфония дождя дернула за уши. Он знал. Он знал все. Моя легенда рассыпалась в прах.

Я медленно выдохнул, и весь страх ушел вместе с этим выдохом. Осталась только ледяная пустота и фокусировка снайпера.

— Знаешь, — тихо сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Мне вот интересно… Сигурд платит авансом? Или только после того, как вы принесете ему мою голову? Просто интересно, сколько она сейчас стоит. В серебре.

Его лицо исказилось гримасой ярости. Он понял, что его только что сравнили с грязным наемником.

— ДОСТАТЬ ЕГО! — проревел он, выхватывая меч.

Но я был уже в движении. Я метнулся вперед, под его клинок. Моя правая рука рванула из-за пояса короткий, тяжелый сакс, который все это время был прижат к спине.

Мир сузился до нескольких метров мокрой земли и до трех озверевших рож. Не было времени на мысли, только на рефлексы, вбитые неделями изнурительных тренировок с Эйвиндом.

Я резко нырнул влево, под его руку, и моя сталь со скрежетом прошлась по кольчуге на его боку. К сожалению, не пробила, но заставила его взвыть от боли и гнева. Я крутанулся на пятке, уходя от удара второго, который ткнул в меня копьем. Древко просвистело в сантиметре от моего уха.

И тут из кустов с диким, душераздирающим ревом вылетел Эйвинд. Его клинок описал в воздухе широкую дугу и обрушился на копейщика. Тот попытался прикрыться потрепанным щитом. Древесина с треском разлетелась вдребезги, сталь глубоко вошла в плечо несчастного, с хрустом ломая кость. Крик ударил по воздуху оглушительной волной. Эйвинд рванул клинок на себя, сбивая врага с ног, и тут же наступил ему на горло. Раздался тошнотворный хруст.

Расмус, молчаливый и смертоносный, как тень, уже дрался с третьим. Их топоры звонко сталкивались в бешеной рубке.

Главарь, оправившись от моего удара, снова ринулся на меня. Его лицо было багровым от ярости. Он бил мощно, размашисто, классическими рубящими ударами викинга. Я не пытался парировать — моя легкая одноручная сталь против его двуручника была бы смертельным приговором. Я уворачивался, отскакивал, чувствуя, как ветер от лезвия шевелит мои волосы. Земля под ногами была скользкой и предательской.

— ТВАРЬ! — орал он. — Я СНИМУ С ТЕБЯ ШКУРУ! И СОШЬЮ ИЗ НЕЕ КОВЕР ДЛЯ ЯРЛА!

Он сделал мощный замах, пытаясь раскроить мне череп. Я снова нырнул, почувствовав, как лезвие рассекает воздух у виска, и в этот момент моя нога поскользнулась на мокрой кочке. Я грузно рухнул на спину, ударившись затылком о камень. Мир поплыл перед глазами.

Он торжествующе взревел и занес меч для последнего, добивающего удара. Я беспомощно взметнул сакс, понимая, что это слабая защита.

Но в этот миг слева мелькнула алая тень, и на наше ристалище выпрыгнул Расмус. Он был весь в крови: в собственной или чужой — было не разобрать. Он набросился на спину нападавшего, обхватил его шею железной хваткой и вонзил свой нож ему под мышку.

Главарь замер с занесенным мечом, его глаза округлились от неожиданности и боли. Из его горла вырвался булькающий, клокочущий звук. Он качнулся и рухнул на бок, придавив собой Расмуса.

Я вскочил на ноги, голова раскалывалась от боли. Вокруг всё стихло. Тела незнакомцев лежали в неестественных позах, трава под ними быстро окрашивалась в ржавый цвет. Дождь смывал кровь с лиц, делая их бледными и нереальными. Эйвинд, тяжело дыша, упирался руками в колени. Расмус с трудом вылез из-под тела и прислонился к березе, его лицо было серым от боли. На бедре у моего спасителя зияла глубокая рана, из которой обильно сочилась алая жижа.

— Всех? — хрипло спросил Эйвинд, оглядываясь.

— Всех, — я кивнул, подходя к Расмусу. — Ты как?

— Жив, и то хлеб, — простонал он, сжимая рану ладонью. Кровь просачивалась сквозь пальцы. — Выродок Локи… Кажись, глубоко пырнул…

Расмус хотел было взорвался отборной бранью, но его резко перебили. С другой стороны острова, сквозь шум дождя и прибоя, донесся протяжный, тревожный звук. Сигнальный рог. Ответный. Потом другой. И еще один. Их было много.

Ледяной ужас ударил по внутренностям. Эта сигурдова троица оказалась только разведкой. Основной отряд находился где-то рядом и теперь был поднят по тревоге.

— Бежим, — выдохнул я. — Быстро!!!

Мы рванули обратно к тропе, к нашему кораблю. Я и Эйвинд понесли Расмуса между собой, его нога волочилась по земле, оставляя кровавый след. Он стонал сквозь стиснутые зубы, его дыхание стало прерывистым и хриплым.

Сзади уже слышались крики, лай собак (боги, они привезли собак!), треск веток. Они шли по нашему следу. И шли быстро.

Мы бежали, спотыкаясь о корни деревьев. Мокрые ветки разъяренными кошками царапали нам лица. Лес, еще недавно казавшийся тихим убежищем, превратился во враждебный лабиринт. Каждый наш вздох отдавался в ушах оглушительной трелью. Сердце выстукивало быстрые джебы и пыталось вырваться из грудной клетки.

Мы уже понимали, что не успеем… Что все напрасно…

Горница тонула в полумраке. Он висел плотным и теплым одеялом. От него пахло медом, деревом и дымом.

Астрид сидела на низкой табуретке у слабо тлевшего очага. В слабом свете углей ее тонкие, быстрые пальцы управлялись с веретеном — заостренной палочкой из ясеня, утяжеленной у основания круглым камнем-пряслицем. Левой рукой она вытягивала из кудели грубую, жирную шерсть, а правой — резко раскручивала веретено. Оно гудело, как шмель, зависало в воздухе на миг и падало ей на колени, наматывая на себя готовую, неровную нить.

Это был древний и монотонный ритуал. Ритмичный и успокаивающий. Но сегодня он не приносил покоя. Каждое падение веретена отдавалось в висках глухим, назойливым стуком. Оно отмеряло время. Время, которое он проводил в опасности. Время, которое они не были вместе.

— Жужж-тук. Жужж-тук…

С каждым оборотом камня в ней прорастала злость — такая же горькая, как и полынь. Грусть оплетала сердце терновым венком. С каждой нелегкой мыслью ее пальцы тяжелели и становились неуклюжими. Нить рвалась, шерсть сбивалась в комок.

Почему? Почему все должно быть так сложно? Он свободный человек. Он бонд. У него есть земля, хутор, люди, готовые за него постоять. Он доказал свою храбрость и ум в бою и на тинге. Он спас жизни, построил мельницу, выковал сталь, которую не ковал никто другой. Он выполнил все условия, все эти дурацкие испытания!

А его снова послали на край света. На переговоры с полумертвым стариком, в земли, где его, скорее всего, ждала засада или предательский кинжал. И все из-за чего? Из-за амбиций Сигурда? Из-за гордости Ульфа? Из-за холодного и расчетливого интереса ее дяди?

Ее пальцы сжались так сильно, что веретено выскользнуло и с глухим стуком покатилось по полу, разматывая за собой клубок ее терпения. Она вскочила, отшвырнула кудель ногой. Клочья серой шерсти разлетелись по полу. Хватит. С нее хватит ожидания и тихого послушания!

Она стремительно побежала через весь дом, ее платье шуршало о пол, как крылья птицы. Воины и служанки расступались, удивленно глядя на племянницу конунга с разгоряченным лицом и глазами, полными слез и гнева. Она не обращала на них внимания, видя перед собой только одно — дверь в его горницу.

Она ворвалась без стука. Бьёрн сидел у каменного очага, на огромной, покрытой медвежьей шкурой лавке. В его руках была длинная полоска кожи и брусок с вязким, черным составом — он натирал ремень для щита, готовясь к будущей войне. Он поднял на нее удивленные, чуть усталые глаза.

— Астрид? Дитя мое, что случилось?

— Почему? — выпалила она. — Зачем ты это делаешь? Зачем ты снова и снова посылаешь его на смерть?

Бьёрн медленно отложил ремень и брусок, его лицо стало серьезным, замкнутым.

— О чем ты? О Рюрике? Он выполняет важную миссию для Буяна. Для всех нас. Его ум и знание — сейчас наше лучшее оружие.

— Не надо! Не лги мне! — ее голос задрожал, срываясь на высокой ноте. Слезы, которые она сдерживала, наконец хлынули по щекам, оставляя на коже светлые дорожки. — Он уже все для тебя сделал! Он заплатил сполна за свою свободу кровью и потом! Почему ты просто не дал нам быть вместе? Почему не объявил на тинге о нашей помолвке? Он ведь выполнил твое условие! Или ты находишь все новые и новые условия, просто потому что он тебе не нравится? Потому что он не из вашей стаи, не выкормыш Сигурда, не «чистый» викинг⁈

Бьёрн тяжело поднялся. Он был огромной, могучей скалой, но в его движениях сейчас не было угрозы, лишь бесконечная, усталая тяжесть власти.

— Дитя мое, — он сделал шаг к ней, его голос стал тише, но в нем зазвучала сталь. — Ты права. Он не из нашей стаи. И в этом вся проблема.

Он попытался положить ей руку на плечо, но она резко отпрянула, как ошпаренная.

— Не называй меня так! Я не дитя! Я женщина, и я знаю, чего хочу! И я знаю, что каждое твое новое задание все опаснее предыдущего! Ты его на смерть посылаешь! Ты… ты его просто используешь!

— Я его испытываю! — голос Бьёрна громыхнул, заставив содрогнуться пламя в очаге. Но тут же он осекся и смягчился, в его глазах мелькнула неподдельная боль. — И защищаю. Как могу.

— Защищаешь? — она горько, истерично рассмеялась. — Это как⁈ Отправляя его в самое пекло?

— Садись, — он указал на лавку рядом с собой. Его тон не допускал возражений, но в нем не было и гнева. Она не двинулась с места. Бьёрн тяжело вздохнул и продолжил: — Ты думаешь, я могу просто взять и отдать тебя за него? Объявить на тинге? Да, он бонд. Да, он герой. Но его слава — это первый лед на луже. Он блестит на солнце, но треснет под ногой первого же зазнавшегося хускарла Сигурда. А Сигурд — не просто человек с интересами. Он мой родич. Он ярл Гранборга. Его люди — треть моей силы. Его поддержка нужна мне против Харальда. Если я сейчас грубо, в лоб, пойду против него, объявив о вашей помолвке, если я предпочту в зятья бывшего раба, а не Ульфа… Это расколет Буян. И начнется междоусобица.

Он сделал паузу, давая ей вдохнуть эту горькую правду.

— Я даю Рюрику шанс. Единственный шанс, который у него есть. Заработать такую славу, такие заслуги, против которых Сигурд будет бессилен. Если он убедит Ульрика, если он обеспечит нам надежный тыл на востоке… кто посмеет сказать, что он недостоин? Его авторитет станет несокрушимым. Никакие интриги, никакие нашептывания о его прошлом не сработают. Тогда… тогда я смогу все устроить. Без войны среди своих. Ради него. Ради тебя. Ради Буяна.

— А если не сможет? — прошептала Астрид, и ее гнев начал таять, сменяясь всепоглощающим страхом. Она почувствовала всю тяжесть его слов, всю хрупкость надежды. — Если его убьют? Что тогда? Я останусь с твоей мудростью и его костями на руках?

— Тогда… — Бьёрн посмотрел прямо на нее, и его глаза были старыми и безжалостными, как зимнее море. — Тогда он был не тем, за кого я его принял. И тебе с ним не по пути. Суровые времена требуют суровых людей, Астрид. Я не могу рисковать будущим всего нашего народа ради счастья одной девушки. Даже если эта девушка — ты. Даже если твое счастье — это единственное, о чем я молюсь по ночам. Прости.

Он снова попытался обнять ее. На этот раз племянница не отстранилась. Она позволила его мощным рукам обхватить ее плечи, но сама осталась деревянной и холодной. Астрид чувствовала грубую шерсть его плаща, слышала его ровное, тяжелое дыхание, но между ними была стена. Стена из долга, политики и железа.

— Я ненавижу тебя, — тихо, без всякой злобы, сказала она. — Я ненавижу твои решения. Твой долг. Я ненавижу этот мир, где любовь должна доказывать свое право на жизнь кровью и хитростью.

Потом она выскользнула из его объятий и выбежала из горницы. Она бежала через весь двор, не разбирая дороги, пока не выбежала на пустой, холодный берег. Ветер трепал ее непокрытые волосы, соленые брызги били в лицо, смешиваясь с горькими, яростными, бессильными слезами.

Бьёрн стоял у входа в длинный дом и смотрел ей вслед. Его могучее лицо было печальным и усталым. Он поднял руку и потрогал амулет с молотом Тора на своей груди.

— И почему с девчонками… и с правдой… всегда так сложно? — тяжело вздохнул он. — Проще сразиться с сотней воинов, чем успокоить любящее сердце.

Море раскинулось бескрайним свинцовым полотном до самого горизонта. Два длинных драккара, подобно морским змеям, рассекали тяжелые волны, их высокие, круто загнутые носы вздымали фонтаны белой пены.

На носу головного корабля, поставив ногу на планшир, стоял Ульф. Ветер трепал его светлые волосы, а на лице играла самодовольная, бесшабашная ухмылка. Он чувствовал себя властелином этой стихии и предводителем грозной рати.

Вокруг царило оживление. Воины, привыкшие к долгим переходам, коротали время кто как мог. Одни точили оружие, другие играли в кости, третьи просто спали, свернувшись калачиком у борта, прикрывшись плащами.

Торнвальд, его верный друг и рулевой, сидя у руля, закончил рассказ, и громкий, похабный хохот прокатился по палубе. Он только что поведал историю о том, как в прошлом походе «утешил» сразу трех дочерей одного несчастного бонда.

— … и ни одна, слышите, ни одна не тронула меня здесь! — он с пафосом стукнул себя кулаком в грудь. — Красивые, да. Сочные. А пустота внутри. Как пустая скорлупа от устрицы.

— Может, они просто делали вид, что им хорошо, чтобы ты поскорее отстал? — подколол кто-то из команды, вызывая новый взрыв смеха.

Ульф снисходительно усмехнулся, глядя на эту вольницу. Он любил эти моменты. Моменты братства, грубой силы и простых радостей перед битвой.

— А тебя что тронуло, Ульф? — вдруг спросил Торнвальд, перекрывая смех. Все сразу притихли, заинтересованно повернувшись к своему предводителю. — Ну, кроме очевидного? Все мы видели, как ты на тинге на Астрид пялился. Глаза чуть не выпали. Что в ней такого, а? Ну, кроме того, что она племянница конунга?

Ульф повернулся к ним, его глаза блеснули. Он любил быть в центре внимания.

— Астрид? — он сделал театральную паузу. — Огонь. Дикий, неукротимый огонь. Она не то что эти местные дойные коровы, что только и умеют, что суп варить да детей рожать. В ее глазах — сталь. Выковать из такой стали верную жену и мать своих детей… это достойно воина. Заполучить такую добычу…

Он помолчал, наслаждаясь вниманием.

— Но дело не только в ней, братья. Дело в том, что она — ключ к землям Бьёрна. Конунг стареет. Его наделы растут. Одну часть земель он раздаст своим сыновьям, а другой возблагодарит своих родичей. И не стоит забывать, она — любимая племянница. Тот, на ком она женится… его влияние станет огромным. Его голос будет решающим на тинге после… ну, вы понимаете. Ярлами не рождаются, братья. Ими становятся. Силой. Или хитростью. А лучше — и тем, и другим.

На палубе воцарилось задумчивое молчание. Многие впервые слышали такие слова — столь откровенные и честолюбивые. Но в них была жестокая правда, которую все понимали.

— Так выпьем же! — крикнул Торнвальд, нарушая тишину. — Выпьем за удачу нашего предводителя! За будущего ярла Ульфа! И за его будущую валькирию!

— SKAL! — громоподобный клич поднялся над рокотом волн. Кто-то принес бочонок с медовухой, стали наполнять рога и чаши.

Начался пир. Зазвучали примитивные и грубые песни. Смех парил над водной гладью. Волны за бортом становились свирепее. На горизонте, на стыке свинцового моря и пепельного неба, клубились темные, тяжелые тучи. Начинался шторм. Но пьяных, возбужденных воинов это уже не волновало. Они пили за свою славу, за свою добычу, за свое будущее под предводительством хитрого и амбициозного Ульфа.

Мы бежали. Сердце царапало кадык, ноги подкашивались, легкие горели огнем. Сзади, все ближе и ближе, слышались крики погони. Лай собак сводил с ума. Нас догоняли.

Расмус стал тяжелой и неподвижной ношей. Он хрипел, кашлял и тихо ругался. Он уже почти не шевелил ногами. Мы тащили его, чувствуя как с каждой секундой наши собственные силы тают, а расстояние между нами и смертью сокращается.

— Бросьте меня… — просипел он вдруг. — Бегите… сами… Будете тащить меня — и мы все умрем…

— Заткнись! — рявкнул Эйвинд, сжимая его руку еще крепче. — Мы своих не бросаем!

— Я… я и так уже труп… — хрипло выдохнул Расмус. — Я хочу… выбрать свою смерть…

Он внезапно дернулся, вырвался из нашей хватки и рухнул на колени в грязь. Мы остановились, пытаясь поднять его снова. Но он рассвирепел и из последних сил рванул кулаком мне прямо в лицо.

Удар был слабым, но неожиданным. Я отшатнулся, почувствовав, как по губе разливается теплая, соленая кровь.

— ТЫ ЧТО, ДУРАК ДЕЛАЕШЬ… — начал Эйвинд, но Расмус перебил его. Его глаза, помутневшие от боли, вдруг вспыхнули диким, нечеловеческим огнем.

— Я уже покойник! — проревел он, и в его голосе появилась стальная сила. — А мне охота в Вальхаллу! Боги и валькирии заждались меня на пиру! А для этого… для этого нужно умереть как герой! С оружием в руках! А не ссать в штаны, убегая, как заяц!

С этими словами он судорожно стал шарить за пазухой и вытащил маленький, потрескавшийся кожаный бурдючок. Он с силой выдернул пробку зубами и залпом выпил содержимое.

Резкий и знакомый до жути запах ударил в нос. Черная белена и грибы, что дурманят разум. Зелье берсерка.

— Нет… — прошептал я, осознав, что задумал этот отчаянный храбрец.

Эйвинд взглянул на безумца, и его лицо исказилось гримасой скорби и яростного восхищения. Он сжал руку Расмуса за предплечье в традиционном воинском приветствии и с силой ударил себя кулаком в грудь.

— До встречи, брат! — его голос сорвался. — Передавай привет Тору! И скажи, что мы скоро придем к нему!

Расмус начал смеяться. Это был жуткий, нечеловеческий, сумасшедший хохот. Его глаза налились кровью, изо рта пошла пена. Он вскочил на ноги, словно и не был ранен. Его тело напряглось, а мышцы вздулись.

— ВАЛЬХАЛЛА! — заорал он не своим голосом и ринулся навстречу приближающимся теням погони. Последнее, что я увидел, были блеск его окровавленного топора и радостный взгляд поверх жуткого оскала…

Мы развернулись и побежали что есть сил к своему кораблю, к своему спасению. А в спину нам ударили звуки дикой, яростной и отчаянной рубки. Крики ужаса. Вой собак. Безумный и торжествующий хохот берсерка.

Сознание скользнуло ко мне вертким змеем. Глаза были склеены смолой небытия. Каждое веко весило как дверной засов. В ушах стоял оглушительный звон, а в висках молотом отбивался каждый удар сердца.

Я вздохнул полной грудью, и воздух обжег легкие. Холод, щедро сдобренный солью, смешивался с едким дымом от горящего костра. И под этим коктейлем прятался стойкий запах крови. Он въелся в эту землю, в одежду, в саму память. Он висел в ноздрях призраком недавней бойни.

Я с трудом разлепил веки. Небо стелилось черным бархатом. Его пронзали алмазные иглы звезд. Рваные тучи, словно клочья савана, неслись в вышине, открывая бледный, безразличный лик луны. Шторм, уставший и сытый, уполз восвояси, оставив после себя лишь унылый шепот волн о каменистый берег.

Поворот головы дался мне нелегко, будто я был марионеткой, которая вдруг захотела стать кукловодом. В горле пересохло. В метре от меня, у оживленного костра, сидели Эйвинд и Эйнар. Они ели. Не спеша, с волчьей, методичной жадностью, вгрызаясь зубами в куски темного, дымящегося мяса, от которых шел соблазнительный, почти кощунственный пар. Они запивали еду глотками меда из бурдюка, их могучие кадыки двигались мерно, как поршни.

Эйвинд первым почуял мой взгляд. Он замер с куском мяса у рта, его глаза, отражавшие пламя, сузились. Он толкнул локтем Эйнара. Тот медленно, будто под водой, повернул ко мне свое лицо. Скорбь и ярость запечатали чистоту его глаз. Я не увидел там ни радости, ни облегчения. Он смотрел на меня, как на дикого зверя, которого чудом загнали в клетку.

— Очнулся наш берсерк. — констатировал Эйнар. — Есть будешь? У нас тут свежая оленина!

Я попытался сесть, и мир накренился. Я рухнул бы навзничь, если бы не уперся локтями в мокрый песок. Затем кивнул, не доверяя своему голосу. Эйвинд отрезал ножом огромный, исходящий соком кусок и протянул мне его на плоском камне вместо тарелки.

Мои пальцы дрожали, когда я взял его. Но я заметил разницу. Лица и руки моих друзей были относительно чистыми. А я… я с головы до ног был в засохшей грязи и бурой, запекшейся крови. Чужая. Своя. Она склеила волосы, покрыла кожу коркой, засохла на одежде жестким панцирем.

— Вы… отмылись. — прохрипел я.

— А ты — как трэлл после бойни скота, — усмехнулся Эйвинд, но в его смехе не было веселья. — Я уж думал, твой дух к Тору улетел. Рубился ты, братец… Рубился, как сам Суртр перед Рагнарекком. Жуть берет. Даже на меня кинулся!

— Прости… Я не хотел.

— Еще как хотел! — хмыкнул Эйвинд и хлопнул меня по плечу. — Но я не срежусь! Как тебе мое снадобье, а? Хороша вещица!

Но ответом ему был лишь хруст мяса в моих челюстях. Оно было жестким, диким, пахло дымом и свободой. Лучшей пищи я в жизни не пробовал. Я решил сосредоточиться на трапезе. Ворошить ужасные воспоминания мне совсем не хотелось.

Затем я запоздало вспомнил гигиене… Мне не хотелось что-нибудь подцепить. Поэтому, отложив мясо в сторону, я отполз от костра, к самому краю воды. Скованными, неловкими движениями скинул с себя плащ — тяжелый, пропитанный смертью. Потом — рубаху, превратившуюся в лохмотья. Ступил в воду. Ледяные объятия моря обожгли кожу, заставили вздрогнуть все тело. Но это был очищающий огонь. Я умывался, тер лицо и руки мокрым, шершавым песком, сдирая с себя корку ужаса. Вода вокруг темнела и становилась мутной.

Беглый осмотр показал несколько неглубоких порезов на плече и предплечье, длинную царапину на ребре и огромный, синюшный синяк на бедре. Пустяки. Мне невероятно повезло. Я вернулся к костру, насквозь мокрый и дрожащий от холода. Но теперь я чувствовал себя человеком, а не окровавленным животным. Натянув единственную запасную рубаху из своего вещмешка, я доел мясо.

— Откуда олень? — спросил я, вытирая губы.

— Пока ты в объятиях морока лежал, я прошелся и разведал обстановку вокруг, — сказал Эйвинд, оживляясь. — Тут много дичи. В чащобе, на тропинку вышел этот козлик. Видимо, водопой искал. С одного выстрела уложил! Думал, кабана подманю, но и олень — не худая добыча. Силы придает.

— Храни свою прыть для врагов, а не для пустого бахвальства, — мрачно бросил Эйнар, не отрывая взгляда от пламени. Он сжал кусок мяса — оно фаршем полезло сквозь его пальцы. — Этим тварям… этим выродкам… мало было нас убить. Они надругались. Над телом моего брата. Его голову… его голову они…

Я отложил плоский камень в сторону. Есть больше не хотелось.

— Мы найдем его, Эйнар, — сказал я. — Мы найдем всех наших павших. И предадим их огню. Как положено. Как подобает воинам. Но сначала… нам нужно собрать все, что может пригодиться. Здесь валяется добротное железо. Оружие и доспехи.

Эйнар молча кивнул, его взгляд был прикован к огню, словно он искал в нем ответа или утешения.

Трапеза была окончена. Я внимательнее оглядел своих товарищей. У Эйвинда была глубокая рваная рана на руке, у Эйнара — на ноге. Это из самого плохого… Так что мы все были счастливчиками.

— Кончайте мяться, — поднялся я, чувствуя, как дрожь в ногах сменяется решимостью. — Пока гнилой дух не вошел в раны, надо обработать.

Они не спорили. Я достал свою берестяную аптечку — коробочки с истолченной таволгой и тысячелистником, маленький горшочек с густым, душистым медом, чистые полоски ткани. Сначала подошел к Эйнару.

— Протяни мне свою ногу и закатай штанину.

Он повиновался. Рана была глубокой, края ее воспалились. Я промыл ее водой, которую вскипятил в своем походном котелке. Он не издал ни звука, лишь мышцы на его лице напряглись, как канаты. Посыпал рану травяным порошком, сверху наложил толстый слой меда и туго перевязал.

— Держи в чистоте. Снимем через день.

Эйвинду протер дыру в руке крепким отваром из коры дуба и ивы.

— Давай-давай! Чтобы шрам красивый вышел! — пробормотал он, — Чтобы девкам нравилось!

Потом я занялся собой. Порезы жгло, но знакомый, почти хирургический ритуал успокаивал нервы. Возвращалась рациональность, оттесняя животный ужас пережитого.

Когда все было закончено, мы повалились у костра, не в силах бороться с усталостью. Я натянул на себя плащ и, кажется, провалился в сон еще до того, как голова коснулась вещевого мешка. Сон был черным и бездонным, как воды ночного моря.

Дом ярла был, безусловно, больше и крепче других построек в поселении. Стены из толстенных, почерневших бревен, высокая, крутая крыша, покрытая дерном, массивная дверь, окованная железом. Но и здесь, как и во всем Альфборге, сквозила та же унылая бедность.

Нас провели внутрь, в небольшую, слабо освещенную горницу, служившую, видимо, помещением для гостей низкого ранга.

— Ждите, — коротко бросил Лейф, остановившись на пороге. Его массивная фигура заслонила весь проем. — Отец примет вас, когда будет готов. Не шумите и не пытайтесь выйти без спроса.

Он развернулся и вышел. Торгнир, однако, задержался. Он стоял на пороге, и его взгляд, колючий и насмешливый, скользнул по нам, по нашим скромным, потрепанным пожиткам, сложенным в углу.

— Тоже мне, благодетели с дарами! — произнес он громко. — Явятся втроем, с покорными лицами. А что им мешает отравить нашего отца, пока мы тут церемонимся? Бросить яд в кубок или ткнуть отравленной иглой, пока будут делать вид, что осматривают его больные ноги?

Он бросил на нас последний, откровенно враждебный взгляд, и вышел, притворив за собой тяжелую дубовую дверь. Раздался четкий, зловещий щелчок задвижки. Мы оказались в заточении. Пусть и в почетном…

Прошло, наверное, с полчаса. Мы сидели на жестких лавках, прислонившись к стенам, и слушали, как за дверью мерно шагает часовой.

Наконец, дверь открылась, и в комнату ввалились немолодые, угрюмые слуги. Они молча поставили на стол деревянные миски с дымящимся вареным мясом. Также нам всучили грубый каравай темного хлеба и глиняный кувшин с медовухой. Запах простой и сытной еды ударил ноздри.

Мы были как звери после долгой голодовки. Без лишних слов мы набросились на еду. Мы разрывали мясо руками, жадно вгрызались в хлеб, залпом глотали кисловатую, но хмельную медовуху. Это было примитивно и не по-человечески. Но после недель скудного рациона на корабле, состоявшего из сухарей и вяленой рыбы, эта простая пища казалась нам теперь пиром богов.

Когда первый голод был утолен, мы какое-то время просто сидели и молча смотрели в закопченный потолок. Сытая усталость накатывала тяжелыми, свинцовыми волнами.

— Ну и семейка, — громко рыгнув, наконец пробормотал Эйвинд. — Один — молчаливый, как гробница, ходит, словно несет на плечах всю тяжесть этого мира. Второй — змея подколодная, шипит и яд готовит из собственной желчи. Интересно, на кого из них старик-ярл больше похож?

— На того, кто выживет, — мрачно ответил Эйнар. Он сидел, сгорбившись, и чистил ногтем засохшую грязь с рукояти своего ножа. — В таких делах, где брат идет на брата, добрые и честные редко доживают до финала. Выживают самые хитрые. Или самые жестокие.

Дверь снова открылась. Свет из главного зала выхватил мощный силуэт Лейфа

— Рюрик, — произнес он, и его голос прозвучал, как удар колокола. — Отец готов тебя принять. Только тебя. Твои люди останутся здесь.

Эйвинд и Эйнар молча кивнули мне. В их глазах я прочитал сложную смесь чувств: и пожелание удачи, и тревогу, и готовность в любой момент вскочить и схватиться за оружие.

— Береги спину, друг. — тихо сказал Эйвинд.

— И лишнего не болтай, — добавил Эйнар.

Я встал, отряхнул свою поношенную одежду и направился к двери. Сердце колотилось где-то в основании горла, отдаваясь глухим стуком в висках.

Прошли дни, слившиеся в монотонную череду процедур, отваров и компрессов. Я проводил у трона Ульрика по нескольку часов в день, готовя зелья, меняя повязки, наблюдая за малейшими изменениями в его состоянии. И во время этих долгих, монотонных часов между нами периодически завязывались странные и глубокие беседы.

— Власть… — однажды утром прошептал Ульрик, глядя в закопченный потолок, где висели паутины, похожие на седые космы. — Она как эта проклятая болезнь, парень. Гложет изнутри. Не дает спать по ночам. Терзает днем. Мои сыновья… — он горько усмехнулся, — они не видят во мне отца. Они видят добычу. Старую, немощную, которую пора добить и поделить шкуру. Они уже мерят мой чертог взглядами, делят моих дружинников, мои корабли. Ждут. Как стервятники.

Его слова, горькие и откровенные, повисли в душном воздухе между нами.

— Кажется, я понимаю, — сказал я наконец, подбирая слова с величайшей осторожностью, — Ярл — это не тот, кто сильнее всех держит топор или громче всех кричит на тинге. Это тот, кто несет груз. Ответственность за тех, кто доверил ему свою жизнь, свои надежды, судьбы своих детей. Истинное наследие — не земля и не серебро в сундуках. Это мудрость. И принципы, которые ты передашь своим потомкам. Если им нечего перенять, кроме жажды власти и умения вонзить нож в спину брата, твой род сгинет, как дым, в первом же поколении. Не оставив ничего, кроме дурной славы в сагах.

Ульрик медленно повернул ко мне голову. В его глазах, полных боли и насмешки, светилось удивление и горькая щемящая зависть.

— Жаль, — тихо произнес он. — Жаль, что у меня нет такого сына, как ты. Спокойного, как лесной омут. И острого, как только что отточенный клинок. Из такой глины лепятся конунги, а не ярлы, Рюрик… Подумай об этом на досуге…

Осень в Альфборге мне, определенно, нравилась. Она стелилась мягким золотистым покрывалом. Рыжая и медная крапинка рябила в глазах. Но воздух гудел от предчувствий, как тетива перед выстрелом.

Перед дорогой, что грозила стать последней, душа рвалась на волю, требовала простора, а руки — привычного и твердого веса стали. Я объявил о своем намерении прогуляться по окрестным холмам, под благовидным предлогом пополнить запасы лечебных трав для Ульрика.

— Зачем тебе это, парень? Ты же и так снабдил меня всем необходимым на целый месяц. — хрипло рассмеялся старый ярл, провожая меня взглядом. — Куда мне еще?

— Я знаю, что сильный союзник нужен Буяну живым и на ногах, — парировал я, тщательно завязывая мешочки из грубого полотна. — Но если честно, мне просто хочется проветрить голову.

Ярл на это лишь с пониманием кивнул.

Эйвинд, разумеется, тоже не заставил себя ждать.

— Уверен, тебе будет скучно одному шататься по сопкам. — буркнул он, с наслаждением проводя точильным камнем по лезвию своего топора. Лязг стали был музыкой, понятной нам обоим.

Нас, конечно, не отпустили одних. Ульрик, с присущей ему проницательностью, выделил сопровождение — дюжину своих дружинников.

Эти угрюмые, молчаливые воины в потертых, но прочных кольчугах, с секирами и щитами, украшенными потускневшими от времени рисунками, не выглядели няньками. Они смотрели на меня с холодным любопытством, оценивая как потенциального соратника в грядущей мясорубке.

Они шли на почтительном расстоянии, но их зоркие взгляды, не отпускали нас ни на миг, сканируя каждое движение за холмами.

Мы нашли уединенный луг у подножия серых, обветренных скал, где ручей, словно серебряная змея, пробивал себе путь сквозь камни, наполняя воздух чистым, ледяным журчанием. Я погрузился в работу, срезая знакомые стебли, еще не тронутые морозом. Я выкапывал крепкие корни и с наслаждением вдыхал терпкий аромат девственной природы.

Эйвинд в это время разминался, его тяжелый клинок рассекал воздух с низким, угрожающим свистом, выписывая смертельные узоры.

Когда необходимая трава была собрана в аккуратный душистый тюк, я выпрямился, чувствуя, как затекли мышцы спины. Холодное и бледное солнце слепило глаза.

— Что скажешь, друг? Освежим навыки, пока кровь не застыла в жилах? — предложил я, доставая из ножен свой скрамасакс. Клинок лежал в руке уверенно, как продолжение воли.

Эйвинд оскалился в своей беззаботной ухмылке, но в его глазах мелькнула тень серьезности.

— Боюсь, мне уже не угнаться за твоей колдовской скоростью, брат. Ты дерешься не как человек, а как… тень от молнии. Но попытаться — славное дело!

Мы сошлись. И мир сузился до звона стали, до скрипа подошв о влажный мох, до хриплого, учащенного дыхания. Я чувствовал, как мое тело, годами вымуштрованное на реконструкторских полях далекого будущего, теперь было закалено в горниле реальных схваток. Боль, страх, адреналин — все это переплавилось в нечто новое. Рефлексы стали острее бритвы, движения — экономными, выверенными, смертоносными. Я читал Эйвинда, как раскрытый свиток, предугадывая его мощные, яростные, но прямолинейные атаки. Он был ураганом, а я — скалой, о которую этот ураган разбивался.

После третьего удачного парирования и контратаки, закончившейся легким, но недвусмысленным касанием моего лезвия к его горлу, он отступил, тяжело дыша. С его лица струился пот.

— Вот же проклятие! Рюрик! — выдохнул он, снимая шлем и проводя рукой по мокрым волосам. — Откуда в тебе это? Словно не ты, а сам Тир водит твоей рукой! Я дрался с берсерками, что не чувствуют боли, но ты… ты страшнее. Ты думаешь. Ты видишь наперед!

Я лишь улыбнулся, ощущая прилив странной горькой гордости. Дружинники Ульрика, до этого безучастно наблюдавшие, перешептывались, кивая в мою сторону. В их глазах читалось уважение. Оно было добыто не лестью или подношениями, а честной сталью. И это признание окрыляло, рождало опьяняющий, опасный азарт.

— Эй, силач! — окликнул я одного из них, рослого детину с гривой медного цвета и плечами, на которых, казалось, могли уместиться две наковальни. — Не хочешь присоединиться к нашему танцу? Помоги моему другу укротить выскочку-скальда!

Дружинник удивленно поднял густую бровь, потом скупо, по-волчьи, ухмыльнулся, обнажив желтые зубы.

— Почему бы и нет. Развлечемся!

Теперь против меня было двое. Дыхание перехватило, сердце заколотилось, отдаваясь в висках набатом. Эйвинд — стремительный и яростный, как горный поток после ливня. Гуннар — мощный и неумолимый, как сползающий ледник. Их атаки сыпались на меня с двух сторон, создавая смертельный капкан.

Я пустился в свой танец. Уворачивался, парировал, отскакивал, используя их же массу и инерцию против них самих. Я был тенью, скользящей между молотом и наковальней.

В какой-то момент мне удалось подсечь Эйвинда, и он, тяжело рухнул на землю, ломая под своим весом сучья и ветки. Его ругань ударила по ушам. А через мгновение я, сделав обманный выпад и отразив щитом атаку бугая, приставил свой меч к его незащищенной шее. Великан замер, и в его глазах вспыхнул неподдельный дикий восторг.

— Хорошо! — проревел он, и его голос прокатился по долине. — Отлично! Давай еще! Я давно не встречал такого прыткого противника!

Азарт пьянил, как молодое крепкое вино. Голос разума кричал, что это безумие, но голос воина, тот самый, что я так жаждал в себе разжечь, требовал большего.

— Давайте еще одного! — крикнул я, уже не думая о последствиях, о политике, о будущем. Был только этот миг и упоение интересным поединком.

К ним присоединился третий, ловкий и гибкий, как снежный барс. Кажется все его звали Стеном. Он вышел с двумя удлиненными саксами, которые в его руках казались продолжением пальцев.

Один против трех.

Вот тут-то моя удача и мои силы достигли предела. Их стало слишком много. Не хватило дыхания, сноровки, того самого, истинного боевого опыта, что приходит лишь с годами, проведенными в бесчисленных схватках, а не за чтением трактатов о них.

Если Эйвинда мне и удалось опять отправить в кусты, то с остальными я уже не справился. Моя защита, еще недавно казавшаяся несокрушимой, была прорвана. Грубый удар рукоятью топора в спину, подсечка, и я уже лежал на влажной земле, чувствуя острие топора здоровяка у горла и холодное лезвие ножа Стена у виска.

Эйвинд, поднявшись и отряхиваясь, протянул мне руку. Его лицо сияло от восторга, без тени досады.

— Ну что, скальд, на этот раз, кажется, переборщил? С тремя справиться — это даже для Тора задача непростая.

Я хрипло рассмеялся, чувствуя, как по спине растекается горячая боль, и взял его за руку.

— Ничего. Это лишь урок. В следующий раз обязательно справлюсь.

Дружинники Ульрика поглядывали на меня теперь совершенно иначе. Стена формальной отчужденности рухнула. В их взглядах было братство. Никто из них не предполагал, что дипломат и скальд может оказаться таким хорошим воином. Я и сам до сих пор так считал.

Гавань Альфборга кипела, как котелок викинга на привале. Нас провожал, кажется, весь город — от седых старейшин до любопытной детворы, прятавшейся за матерями.

Мы принимали последние припасы: бочки с водой, вяленое мясо, мешки с сушеными ягодами. С нами отправлялись около сорока воинов Ульрика — угрюмые крепкие парни. Они то и дело поглядывали на меня с настороженным любопытством. Видимо, слухи о моей «странной» силе в бою дошли и до них.

Рядом, опираясь на тяжелый боевой топор, стоял Лейф. Его массивная фигура отбрасывала тень на всю палубу.

— Твой отец окреп, — заметил я, подходя к нему. — Это хороший знак. Сильный союзник нужен Буяну живым и на ногах.

Лейф кивнул, его обычно холодные, как айсберги, глаза немного смягчились.

— Да. Спасибо тебе за это, Рюрик. Я и не думал, что смогу снова увидеть его стоящим без опоры. Твое искусство… оно творит чудеса. Хотя… — он нахмурился, его взгляд устремился в сторону причала, где, опираясь на резной посох, стоял Ульрик, — мне не нравится оставлять его наедине с Торгниром. Брату нельзя доверять. Ни на йоту.

Эйвинд, проверявший крепление щитов у борта, присвистнул:

— Неужели все так плохо? Своя кровь, всё же… В крайнем случае, по морде съездить — и все дела.

— Своя кровь? — Лейф горько, беззвучно усмехнулся. — Я надеялся на хольмганг. На песчаной косе, перед лицом богов и людей. И я бы убил его. Без сомнений и без сожалений. Вот как я не доверяю своему брату, Рюрик. Вот насколько всё плохо.

От его слов стало холодно, будто от внезапного порыва ледяного ветра с фьорда. Эта семейная вражда была опаснее любого внешнего врага. Она подтачивала Альфборг изнутри.

— Надеюсь, мудрость ярла и его воля сумеют удержать Торгнира от опрометчивых шагов. — тихо сказал я.

Лейф лишь пожал своими могучими плечами и философски подметил:

— Надежда — удел слабых. Сильные полагаются на сталь.

Наконец, погрузка была закончена. Подняли тяжелый, узорчатый парус. Он наполнился упругим осенним ветром и натянулся, как кожа на барабане.

Драккар дрогнул, заскрипел уключинами и плавно, величаво тронулся с места, отходя ответхого причала. Я стоял на корме, положив руку на холодное дерево борта, и смотрел на удаляющийся Альфборг, на одинокую фигуру старого ярла, и чувствовал, как в груди закипает странная, противоречивая смесь облегчения и тревоги.

Торгнир смотрел, как корабль с братом и этим выскочкой-скальдом скрывается за скалистым мысом. В душе бушевал хаос из злорадства, ярости и страха. Пусть шторм разобьет их в щепки! Пусть ветер выбросит их на голые скалы! Пусть морские твари пожрут их надменные сердца! Лишь бы они не вернулись. Лишь бы этот позорный союз никогда не состоялся.

— Пойдем, сын, — голос отца вернул его к реальности. — Нам нужно поговорить. Наедине.

Торгнир демонстративно фыркнул и медленно повернулся к старику. Сперва домашний арест, как какому-то провинившемуся мальчонке, а теперь — разговоры по душам? Лицемерие. Кругом одно лицемерие и игра в большую дружную семью, которой не было и в помине.

Они молча, не глядя друг на друга, дошли до покоев Ульрика. Отец тяжело опустился в свое резное кресло. Его лицо, всего час назад светившееся надеждой, снова осунулось и выдавало неподдельную усталость.

— Зачем, Торгнир? — прямо с порога, без предисловий, спросил Ульрик. — Зачем ты жжешь наши же селения? Зачем терзаешь свой народ?

Торгнир замер. Он ничего не понял. Слова отца повисли в воздухе бессмысленной и дикой взвесью.

— Какие селения? — искреннее удивился сын. Он даже шагнул вперед.

— Не притворяйся! — Ульрик ударил кулаком по дубовому подлокотнику. Глухой удар отозвался эхом в пустой комнате. — В округе объявились поджигатели. Жгут хутора, никого, к счастью, не трогают, но кричат и передают «привет от Бьёрна Веселого». Тебе бы это было выгодно. Сорвать союз, выставить меня и Лейфа глупцами, не способными защитить свою землю. Оставить меня в одиночестве против всех.

Возмущение поднялось в Торгнире горячей волной. Его лицо исказилось, тонкие губы задрожали.

— Отец… Я понимаю твое недоверие ко мне. Понимаю! Ты всегда видел во мне второго, худшего. Но я бы до такого не опустился! — его голос сорвался на крик. — Я ни за что не стал бы жечь дома своего же народа, разорять своих же людей, сеять панику среди тех, кого я… кого я хочу однажды возглавить! Ради чего? Ради сиюминутной политической выгоды? Я не монстр! И не дурак!

Он говорил искренне. Слишком искренне. Слишком горячо. Ульрик пристально смотрел на него, его пронзительный взгляд искал в глазах сына ложь, двойное дно, но видел лишь оскорбленную ярость, боль и, возможно, каплю надежды.

— Очень на это надеюсь, — наконец, выдохнул ярл, откидываясь на спинку кресла. — Но мне неприятно, сын. Мне неприятно и горько, что ты тайно вел переговоры с Харальдом. Мне неприятно до боли, что ты не в ладах с Лейфом. Он твой старший брат! Плоть от плоти нашего рода! Будущий ярл Альфборга! Вы должны помириться! Должны!

— Ни за что! — выкрикнул Торгнир, и все его обиды хлынули наружу. — У нас разные матери! Или ты забыл? Или ты забыл, как он и его друзья унижали меня в детстве? Дразнили «тростинкой», отбирали игрушки, смеялись, что от меня не будет толку? Меня, твоего сына! Ему всегда доставалось больше! Больше любви, больше внимания, больше похвалы за каждый пустяк! А я… я был как бы между делом. Ты меня терпел, потому что я — родная кровь. И только! Потому что так положено!

Он тяжело дышал, чувствуя, как подкатывает ком к горлу. За этими словами стояли годы одиночества, непризнания и жажды отцовского взгляда, устремленного на него с одобрением, а не с досадой.

— И ты делаешь ошибку, доверяя наш народ Лейфу! — продолжил Торгнир. — Ему не хватит ума, чтобы привести Альфборг к процветанию! Он воин, да. Прямолинейный, как удар копья. Но не правитель! Не дипломат! А вы с ним… вы оба сошли с ума, раз верите, что этот жалкий, раздираемый склоками объединенный Буян выстоит против Харальда! Это самоубийство! А я не хочу вести свой народ на убой!

— Хоть твои слова и ранят мое сердце, я все равно люблю тебя, сын, — тихо сказал Ульрик. — Но ты многого не понимаешь… Харальд не станет терпеть тебя на троне. Ни тебя, ни Лейфа. Никого из нашей крови. Рано или поздно он поставит сюда своего человека, своего ярла. А нас — убьет или изгонит, как бездомных псов. Мы сразимся! И либо погибнем с честью, либо отстоим свое право дышать этим воздухом и пахать эту землю. Другого пути нет. Ни для меня. Ни для тебя.

— Ага! — язвительно, с горькой усмешкой бросил Торгнир. — А потом за нас возьмется в полную силу и Бьёрн! Мы просто сменим одного хозяина на другого, более хитрого! Ты видел этого Рюрика? Ты слышал, как он говорит? Он не воин, он… мыслитель! Такие опаснее! Они завоюют тебя не мечом, а словом, и ты сам отдашь им все, что у тебя есть!

Ульрик смотрел на него с бесконечной усталостью. Спорить и что-либо доказывать не было сил. Он исчерпал их все.

— Завтра, на рассвете, соберешь своих верных воинов. Отправишься искать этих поджигателей. Прочешешь все наши владения, каждую ложбинку. И, клянусь Тором, не вздумай натворить глупостей в порыве гнева! А сейчас… уйди. С глаз долой. Я… я хочу отдохнуть.

Торгнир постоял еще мгновение, с силой сжимая кулаки. Горечь, обида и ярость переполняли его, грозя вырваться наружу криком.

— Конечно, отец, — проскрипел он сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как предательская влага застилает глаза. — Как прикажешь.

Он резко развернулся и вышел, хлопнув тяжелой дубовой дверью с таким грохотом, что с полки упала глиняная кружка. Стук отозвался в тишине покоев, как похоронный звон по его надеждам.

Ульрик закрыл глаза. Ему снова стало плохо. Хуже, чем до прихода Рюрика. Лекарства могли исцелить тело, унять боль в суставах, но не могли исцелить душу. А душа его была разорвана надвое, и из этой раны сочилась вся его уходящая сила…

Сигурд Крепкая Рука неспешно шагал к жилищу вёльвы. Его походка была тяжелой и уверенной. Тропа, петляющая меж корявых, обвитых мхом сосен, казалась зыбкой, а воздух был густым и пряным. Он смердел осенним тленом и дымом сушеных трав.

Правда, его встречала не старуха, а ее черный кот. Зверь сидел на пороге низкой, вросшей в землю постройки и смотрел на Сигурда двумя фосфоресцирующими в сумраке глазами. Взгляд животины казался разумным, оценивающим, почти насмешливым.

Сигурд на мгновение задержался, чувствуя, как по спине пробегает холодок суеверного страха. Но он тут же подавил его своей волей.

Он толкнул тяжелую, скрипящую дверь и вошел внутрь. Воздух здесь был еще гуще, он обжигал легкие смесью полыни, болиголова и тлеющего на жаровне угля.

В центре, на деревянном стуле, сидела вёльва. Ее лицо было сморщено, как старый пергамент, а мутные и неподвижные глаза, казалось, вглядывались в чертоги Мидгарда. На коленях у нее лежало веретено.

Сигурд, не говоря ни слова, выложил на грубый стол дары: толстую серебряную гривну, отливающую тусклым блеском в свете единственной лучины, и большой кусок вяленой оленины.

— Получится ли у меня осуществить все мои планы? — без приветствия начал Сигурд.

Вёльва медленно, будто против воли, повернула голову в его сторону. Ее губы, бескровные и тонкие, шевельнулись.

— Такое недоступно ни одному человеку, ярл Сигурд. Ни королю, ни рабу. Все мы строим планы, куем мечты, как кузнецы — мечи. Но Боги смеются над нашей ковкой. Они держат нити судеб в своих руках и не дозволяют исполнить все, что мы хотим. Ибо если бы это было так, мир давно бы пал от нашей гордыни.

Сигурд нахмурился, его скулы напряглись. Он ненавидел эту туманную белиберду.

— Можно поконкретнее, старуха? Я заплатил не за общие слова.

— Конкретность — удел камня и стали, — ее голос шелестел, как сухие листья во дворе. — Я вижу несчастье. И твою боль, ярл. Глубокую, как зимний фьорд. Если хочешь оставить наследие, укрепить свой род и чего-то добиться в оставшиеся годы, ты должен стать покладистее. Смирить свой норов. И вновь жениться. Найди новую жену.

Сигурд отшатнулся, будто его ударили. Глаза сузились.

— Почему? Зачем? У меня ведь есть сын! Ульф — мое наследие!

— Боги молчат на его счет. Причины этого скрыты в тумане, что стелется между корнями Иггдрасиля. Но ты обязательно узнаешь обо всём… когда придет время. И время это будет горьким.

Сердце Сигурда сжалось от дурного предчувствия. Он попытался отогнать его, переведя тему на самое важное.

— Что с моим сыном? С Ульфом? Он жив? Добудет ли он славу?

На губах вёльвы появилась странная, искривленная улыбка.

— Сейчас он впечатляет богов, ярл. И своей жестокостью, и своей доблестью. Не сомневайся. Один уже заметил его. Вороны его уже каркают.

Грудь Сигурда с облегчением расправилась. Значит, все идет по плану. Жестокость — не порок, а инструмент.

— Он вернется ко мне с победой?

Вёльва замерла, ее пальцы вдруг затряслись над веретеном.

— Да… Он вернется. Но он вернется измененным. Он будет могуч, как драккар конунга, несущийся на всех парусах. Но и холодным, как зимнее море, что сковано льдом до самого дна. Его сердце станет тяжелым якорем, а душа — пустой, как выпотрошенная рыба.

Сигурд не стал вникать в эти поэтические ужасы. Главное — сын вернется. Могучий. Сильный. Остальное — чепуха.

— Спасибо! — он выдохнул, и в его голосе прозвучало искреннее облегчение. — Ты меня успокоила!

Он резко развернулся и вышел из душной хижины, хлопнув дверью. Он не увидел, как черный кот у ног вёльвы выгнул спину и глухо зашипел ему вслед. Он не услышал, как сама старуха прошептала в пустоту, глядя на его серебро с отвращением:

— Успокоила? Глупец! Я лишь указала на бурю. Но ты принял ее за солнце…

Хакон проснулся от того, что замерз.

Он лежал на жесткой скамье в главной горнице Рюрика, и все его тело ломило, будто его молотом били… В висках стучало. В горле першило. Он провел рукой по лицу — ладонь соскользнула с мокрого лба. Вся одежда промокла насквозь, будто его вытащили из осеннего фьорда. В голове стоял тягучий, как смола, туман.

Лихорадка, кружившая его несколько дней, наконец отступила, оставив после себя слабость и горькое послевкусие.

Он с трудом поднялся на локте и протер глаза. В доме было тихо. Даже слишком тихо. Воздух смердел потом, болезнью и тлением. Паршивый запах… Выгребная яма пахла лучше!

У напольного очага, где еще тлело несколько угольков, лежали вповалку его люди — Колль, Кетиль, Асмунд и другие, а также рабы Рюрика — Торбьёрн и Эйнар. Они спали, укрытые своими плащами. Спали неестественно крепко: без храпа, без сонной верткости.

Хакон сполз со скамьи, его ноги подкосились, и он едва удержался, ухватившись за стол. Сделал шаг. Еще. Подошел к первому — к Коллю. Тот лежал на боку, лицом к стене. Хакон грубо тронул его за плечо.

— Колль. Проснись, старый хрыч.

Тело было холодным и одеревеневшим. Хакона будто ударили по темени. Он резко перевернул Колля на спину. Глаза друга, с которым они прошли два десятка походов, остекленели. На губах засохла пена.

Хакон отшатнулся. А затем кинулся к Кетилю. Тот же ледяной холод, то же окаменелое безразличие смерти. Асмунд. Торбьёрн. Эйнар. Все. Все до одного.

Он отступил на середину горницы, и тихий, бессильный рев вырвался из его груди. Он скрипел зубами, сжимая кулаки так, что ногти до боли впивались в ладони. Горькая и бесплодная ярость закипала в нем жарким вулканом.

Эти мальчишки… Эти проклятые мальчишки, которых он по глупости впустил в этот дом… Его минутная дурацкая доброта! Принцип гостеприимства, чтоб его! Хель бы побрала все эти принципы! Получается, он зазря зарубил Стейна, усмиряя тот бунт? Получается, зря пустил заразу на порог?

Вот они… Добрые дела… Они всегда губят тех, кто их свершает. Всегда. Мир устроен так, что выживает тот, кто жестче, кто безжалостнее, кто не размягчает сердце жалостью.

Хакон мрачно сплюнул на земляной пол. Затем подошел к большой деревянной бадье с водой, щедро зачерпнул и с силой провел по лицу, смывая пот и липкий налет сна. Затем нашел на столе глиняный кубок, налил себе густого, темного меда. Залпом опрокинул в горло содержимое. Сладость обожгла глотку, придавая ему призрачную силу.

Работа нашла его сама. Надо было убирать покойников…

Он начал с Колля. Взвалил его на плечо, как мешок с зерном. Тело было тяжелым, негнущимся. Вынес во двор. Утро было серым, холодным, небо куталось в сизый свинец. Он сходил в сарай, нарубил старых досок, сухих веток, сложил их в большую, аккуратную пирамиду. Потом пошел за следующим. И за следующим. Вскоре у стены дома выросла груда тел — его боевых товарищей и людей, чье доверие он не смог оправдать.

Он поджег смолистую лучину и сунул ее в основание костра. Огонь сначала нехотя занялся, потом с треском и гулом рванул вверх, жадно пожирая сухое дерево и плоть.

Хакон стоял перед погребальным костром, и пламя отражалось в его влажных глазах.

— Боги! — хрипло воскликну он. — Слушайте! Вы оставили мне жизнь. Не знаю, за что. Не знаю, нужна ли она мне такая. Но раз уж вы ее дали… Я ее понесу. Как камень. Как тяжкую нежеланную ношу!

Он подошел ближе, жар опалил ему лицо. Брови свернулись кольцами.

— Колль. Старый воин. Мы с тобой много крови пролили. Много эля выпили. Пусть твой путь в Вальхаллу будет коротким. Пусть твой эль будет крепким. — Он сделал паузу, глотая ком в горле. — Кетиль. Молчун. Твой топор всегда был острее твоих слов. Асмунд… Торбьёрн… Эйнар… Вы приняли смерть не в бою, а в постели. Это несправедливо. Но мир и не обещал справедливости. Пожалуйста, найдите свой покой…

Он больше не мог говорить. Он просто стоял и смотрел, как огонь пожирает последнее, что у него осталось от старой жизни.

Когда костер догорел, Хакон взял свой боевой топор. Он чувствовал пустоту и холод внутри. Но долг есть долг. Ему поручили защиту этих земель. Ярл Бьёрн и сам Рюрик доверили ему эту миссию. И боги, Хель бы их побрала, оставили его в живых для чего-то. Он не собирался разочаровывать их. Даже если сейчас ему было плевать на все.

Он пошел по периметру хутора, проверяя заборы, заслоны, подвалы. Все было пусто и тихо. Лишь ветер гулял между пустыми домами. Он поднялся на один из холмов, откуда открывался вид на фьорд и подступы к усадьбе.

И тут он увидел трех всадников.

Они стояли на другом холме, в полуверсте от него. Их темные плащи развевались на ветру. Один из них, рослый детина с окладистой бородой, заметил Хакона. Воин медленно поднял руку и провел указательным пальцем по своему горлу. Кривая и зловещая усмешка исказила его лицо. Затем все трое развернули коней и скрылись за холмом.

Никаких сомнений! Это были люди Сигурда. Они пришли посмотреть, что осталось от хутора. И пообещали вернуться…

Хакон громко и смачно выругался, вкладывая в проклятие всю свою накопившуюся ярость, горечь и усталость. Он крепче сжал рукоять своего топора, ощущая знакомую, утешительную тяжесть стали.

Паршивая жизнь только начиналась…

Торгнир вел свой отряд по холмистой, поросшей вереском долине. Осенний ветер гулял на просторе, гнул к земле пожухлую траву и трепал гривы лошадям. Виды вокруг были живописными и унылыми одновременно — синие озера в обрамлении серых скал, одинокие хутора с дымком над крышами, стада тощих овец. Его земля. Бедная, суровая, но своя — родная.

Внутри него все кипело. Ненависть к отцу, который видел в нем лишь неудачника и смутьяна. Ненависть к Лейфу, этому тупоголовому великану, который всегда был золотым ребенком, любимчиком, наследником. Они разбили сердце отца? Драугр с ним, с этим сердцем! Они с Лейфом разбили Торгниру всю жизнь!

Но сейчас он гнал эти мысли прочь. Он делал дело. Важное дело. Он искал тех, кто посмел жечь хутора его людей. Это было делом чести. Власть — это не только привилегии, но и ответственность. Он, в отличие от некоторых, это прекрасно понимал.

Они прочесали все окрестные леса, спустились в каждую долину, опросили всех пастухов и охотников. Картина вырисовывалась ясная, как летний день. Пятеро или шестеро незнакомцев появились из ниоткуда, сделали свое черное дело и просто исчезли. Умно. Чисто. Без лишнего кровопролития.

— Они ушли. — доложил ему один из старших дружинников. — Следы ведут на юго-запад. К побережью.

К побережью. Туда, где пролегал путь к Буяну. Торгнир выдохнул, и в его душе шевельнулась темная надежда. Всё указывало на то, что эти таинственные поджигатели отправились за Рюриком. Они явно готовили ему встречу уже на землях Бьёрна. И Торгнир от всей души надеялся, что у них все получится. Пусть этот выскочка-скальд и высокомерный Лейф познают горечь поражения.

Он тут же прогнал эту мысль, ощутив привкус стыда. Но она была слишком сладкой, чтобы полностью от нее отказаться. А вдруг…

Ночью они встали лагерем в старом сосновом бору. Костры трещали, пахло хвоей и жареным салом. Торгнир прилег у своего огня, притворившись спящим, и прислушался к разговорам дружинников. И то, что он слышал, заставляло его сердце биться чаще.

— … старик совсем рехнулся, — доносился ворчливый голос. — Связался с этим Бьёрном. А тот что? Клочок земли держит, а туда же — строит из себя конунга всех земель!

— А Харальд… про Харальда говорят, он сильный. Справедливый. Объединяет земли, а не раздает их всяким пришлым лекарям.

— Боги на его стороне, это точно. Урожаи у его людей богатые, стада тучные.

— Нам бы такого правителя… а не дожидаться, пока старый Ульрик и его буйный сынок втянут нас в ненужную войну.

Затем голоса смолкли, и послышался другой, молодой и горячий:

— А вот Торгнир… он другое дело. Умный. Решительный. Он бы не позволил вот так, с потрохами, продать наш Альфборг первому встречному.

— Верно! С Торгниром мы бы не пропали. Он знает, что к чему. Не то что этот Лейф! Он только и умеет, что топором махать.

Торгниру стало жарко. Лесть обволакивала душу, как теплый мед. Он чувствовал их взгляды, их надежду, возложенную на него. Они доверяли ему. А отец… отец видел в нем лишь помеху, ошибку, «второго сына».

Он сжал кулаки так, что кости затрещали. Нет. Так больше продолжаться не могло. Он не позволит старику и его любимчику погубить Альфборг. Он спасет свой народ. Даже если для этого придется поднять руку на родную кровь.

По возвращении домой ему придется действовать. Решительно и резко. И кто, если не он, спасет свой народ?

Море в этот раз было к нам благосклонно.

После адской гребной экзекуции на утлой карви, этот крепкий драккар Ульрика казался нам дворцом.

Мы шли на веслах и под парусом, и каждый день радовал то золотым солнцем, то драматическими багровыми закатами, когда небо опрокидывалось в воду, и мы плыли сквозь жидкий огонь. Берега поначалу были пустынными и скалистыми, потом стали появляться лесистые островки, где кричали чайки и лениво плескалась рыба. Воздух был чист и свеж, пах солью, водорослями и далекими берегами.

Иногда мы видели стада тюленей, лениво греющихся на камнях. Это было мирное, почти идиллическое путешествие. И самое главное — сытное! Меда в бочонках хватало, вяленое мясо не кончалось. Даже сухари не успели заплесневеть.

Лейф, сидевший у руля рядом с кормчим, оказался тем еще сюрпризом. За его богатырским, молчаливым и нелюдимым видом скрывался цепкий ум и… неожиданная открытость. Видимо, долгая дорога и общее дело развязали ему язык.

Он рассказал нам с Эйвиндом об отце. О том, что Ульрик был дважды женат.

— Моя мать… — рассказывал он. — была из рода Сёрли. Дочь знатного воина. Она сама умела держать меч. Умерла, родив меня. Отец потом долго ее оплакивал.

Он помолчал, глядя на горизонт.

— Вторую жену, мать Торгнира, он взял по расчету. Чтобы укрепить союз с одним из кланов на востоке. Она была тихой, болезненной. Умерла, так и не оправившись от родов. Торгнир выжил. Но с тех пор отец… он как будто боялся к нам обоим привязаться. Слишком больно терять тех, кого любишь.

Я слушал, и по мере услышанного кусок вяленой оленины в моих руках казался мне всё более безвкусным.

— Неужели между тобой и братом никогда не было… тепла? — осторожно спросил я.

Лейф усмехнулся, но в его глазах мерцали ледяные бури.

— Тепла? Он меня с пеленок ненавидел. А я… я его презирал. За слабость. За вечные интриги. Он всегда искал окольные пути, а я всегда шел напролом. Отец пытался нас примирить. Но это все равно что пытаться скрестить волка и змею. Сердце его, думаю, давно разбито.

Потом он повернулся ко мне, и его взгляд стал прямым и тяжелым.

— Рюрик. Вот ты как целитель. Скажи мне честно. Сколько ему осталось? Я про отца…

Я вздохнул. Всегда ненавидел эти вопросы.

— То ведают только боги и Норны, Лейф. Но… если он будет соблюдать режим, не будет пить хмельного и есть жирного, если переживания будут минимальны… — я посмотрел ему прямо в глаза, — то, на мой взгляд, он еще долго продержится. Многие годы.

Лейф медленно кивнул, и на его суровом лице на мгновение мелькнула тень облегчения.

— Спасибо за правду.

В беседу вклинился Эйвинд, до этого молча перебиравший струны своего нехитрого инструмента. В Альфборге он понял, что скальды девушкам нравятся больше, чем воины. Вот теперь и косил под меня…

— У меня, кстати, тоже братья и сестры были. Шестеро. — он дернул струну, и она жалобно звякнула. — Все померли. То оспа, то горячка. Один я выжил. Выжил, да вот такой дурачок родился.

Лейф хмыкнул:

— Тяжело терять кровь. Даже если ее много.

Эйвинд махнул рукой, отбрасывая тень грусти.

— Да ну! Зато мне не надо было с ними драться за пайку или за отцовское внимание. Братская любовь… она, я смотрю, везде одинаковая. Крепкая, да вечно переплетенная с соперничеством. Я вот свободен как птица!

Он снова дернул струну, и на этот раз извлек из нее бодрый, озорной мотив. Мы смолкли, каждый со своими мыслями. На мгновение стало легче. Как в старой жизни, в походе с друзьями. Но чувство это было хрупким, как морская пена.

Я лежал, уставившись на алмазную россыпь из звезд. Они зловеще сияли между корявых ветвей и нагоняли тоску. Сон прятался от меня, как дикий зверь от дымного пламени. Густая усталость тяжелым свинцом слипала веки, но разум был ясен и холоден, будто отполированный лед фьорда.

Я лихорадочно перебирал в голове недавние события: встречу со старым Ульриком и его лечение, вражду его сыновей, увядание Альфборга, покушение на мою жизнь, смерть Эйнара…

Последнее особенно тяготило моё сердце… Широкоплечая тень друга, вставшего между мной и стрелой, его последний хрип — всё это стояло перед глазами, будто происходило прямо сейчас…

В горле набух комок…

Вина — самое разрушительное чувство для мужчины — ударила под дых. Я был той точкой, в которой сходились все стрелы судьбы, и каждый, кто стоял рядом, рисковал быть пронзенным. Я невольно подумал об Астрид… Ее образ грустной лаской коснулся моей души. Увижу ли я снова ее глаза, ее веснушки? Вдохну ли аромат ее волос?

Тишина вокруг позвякивала злым роком… Она натянулась гитарной струной и вот-вот грозилась взорваться мрачным аккордом… Даже волны, лижущие шепотом берег, сейчас затихли и затаились. В ушах звенело от этой давящей безмолвности.

Я чувствовал… Я знал, что такие звенящие паузы всегда предшествуют буре. Всегда. Ветер заполнял ноздри запахом дыма, ельника и мокрой гальки. Смердело переменами…

Рука сама потянулась к рукояти меча. Лезвие скользнуло из ножен с тихим, обнадеживающим шепотом. Я положил его рядом на плащ, лезвием к себе. Холод стали был единственным утешением в этой душной и тревожной ночи.

Спустя какое-то время мою тишину оцарапали подозрительные звуки…

Что это? Кабан? Лисица?

Прислушавшись, я понял, что это был непростой шорох. Словно сухая ветка, с треском продавленная не там, где надо. Не ветер, не зверь. Это был шаг. Приглушенный, но чужой.

Я не успел даже напрячься, как чья-то ладонь, грубая и мозолистая, накрыла мой рот. В темноте, в сантиметре от моего лица, застыли широко раскрытые глаза Эйвинда. В них отчетливо читалась звериная хватка охотника, почуявшего добычу.

Он медленно убрал руку и поднес палец к губам. Потом столь же медленно, плавно, как движется змея, указал в сторону черной стены леса. Его шепот был похож на шипение той самой змеи:

— Там… Трое. Может, больше. Движутся в нашу сторону. Как волки… Возможно, охотятся на нас.

Мое сердце громко стукнуло и замерло на мгновение. Чутье кричало: «Вот она, Буря!».

И в тот же миг, словно в ответ на мою мысль, с другого края лагеря, со стороны берега, взмыл в небо тонкий огненный след. Он описал короткую, безжалостную дугу, как падающая звезда, и вонзился в сложенный парус нашего драккара.

Сухая, промасленная парусина вспыхнула с яростным треском, будто боги рванули небеса в клочья. Огненный цветок распустился мгновенно, осветив бухту адским, пляшущим заревом. Пламя жадно лизнуло мачту, поползло по канатам.

— Корабль! Горим! — чей-то панический вопль речным валуном прокатился в ночной мгле.

Лагерь взорвался хаосом. Как муравейник, в который беззубый мальчишка ткнул палкой. Люди выскакивали из-под шкур, хватая первое попавшееся оружие. Большая часть дружины Лейфа, как и рассчитывали нападавшие, бросилась к воде — спасать свой драккар. Крики, беготня, попытка сбить пламя ведрами с водой — все это казалось идеальной неразберихой и дымовой завесой для убийства.

Мрачные тени выросли в зареве огня и принялись отбивать чечетку в безумной пляске. Из тьмы леса к нашему лагерю рванули незнакомцы. Быстрые, беззвучные, смертоносные. Пятеро. По крайней мере, я насчитал пятерых.

Их предводитель шагал впереди с тихой грацией барса. Он шел прямо на меня. В свете пляшущих языков пламени я видел глаза этих убийц — пустые, блестящие, как у акул.

Мир сузился до круга света от горящего корабля, звона стали, хриплого дыхания и моих собственных ударов сердца.

— Ко мне, Рюрик! Забудь о корабле! — рявкнул Эйвинд, отскакивая в сторону и увлекая за собой двух наемников. Его топор описывал в воздухе смертельные восьмерки, парируя два клинка сразу. Сталь вгрызалась в сталь. Сыпались искры. — Сперва прикончим этих ублюдков, а потом разберемся с огнем!

Ко мне бросился первый — низкорослый, вертлявый, с двумя короткими, как жало, ножами. Его атаки были стремительны, как укусы гадюки.

— Тебе конец, Рюрик! — просипел он, пытаясь найти брешь в моей обороне.

Мой скрамасакс встретил его выпад и со скрежетом отвел короткое лезвие в сторону. Я не был силен в грубой силе. Но я был быстр! Я знал, где гнутся кости и рвутся связки. Мое колено встретило его пах, когда он, промахнувшись, потерял равновесие. Мой противник застонал, согнулся, и моя сталь коротким тычком вошла ему в спину, в поисках сердца. Наемник забулькал — кровь хлынула изо рта. Затем он рухнул, как подкошенный.

Один был готов.

Позади меня громыхнул Лейф. Он понял, что корабль не спасти. Его могучая фигура, освещенная пожаром драккара, была подобна асу, вышедшему из Рагнарёка.

— Мой корабль! Вы заплатите за это своей кровью, твари! — его рык заглушил шум боя. Бродекс Лейфа обрушился на третьего наемника, огромного детину с секирой. Удар был сокрушителен. Сталь встретила сталь, но мощь Лейфа оказалась непреодолимой. Топор противника был выбит из рук, а следующий удар, короткий и страшный, обрушился уже на шлем. Каскад искр, и воин рухнул на песок, не успев издать и звука.

Мы стояли спиной к спине — я, Эйвинд и Лейф. И в этой геометрии была наша сила, которой хватило с лихвой, чтобы сломать хребет внезапной атаке.

Дым все еще стелился над обугленными ребрами драккара и терзал наши глотки иглами едкой гари. Мы, сжав зубы, молча осматривали корабль. Парус сгорел дотла, оставив на реях лишь черные, хрупкие лохмотья. Мачта, почерневшая и обезглавленная, треснула посередине и грозила вот-вот обломиться. Но сам остов был цел, а уключины для весел оказались нетронутыми.

— М-да… — глубокомысленно констатировал Лейф и пнул сапогом обугленный борт. — Все могло оказаться хуже…

Я прошелся рукой по шершавому дереву, чувствуя под пальцами жар, все еще хранимый обгорелым дубом.

— На веслах пойдем, — сказал я. — Это все равно будет быстрее, чем по суше. Конечно, медленнее, чем с ветром в парусе, но выбора у нас нет.

Раненые при тушении — их было несколько — сидели у кромки воды, окуная в ледяную воду обожженные руки. Их сдавленные стоны были единственными звуками, нарушавшими гнетущую тишину. Мы отделались малой кровью. В этот раз. Но с каждым таким «подарком» Сигурда во мне крепла холодная и неумолимая ярость.

Пир клокотал подобно лаве в жерле вулкана…

Грохот кубков, грубый мужской хохот, визгливые переборы струн в руках скальдов — все это сливалось в оглушительную симфонию силы и жизни.

Длинные столы, сбитые из грубых досок, буквально стонали под тяжестью различных яств: зажаренных до хрустящей золотистой корочки туш кабанов; гигантских лососей, запеченных в глине с травами, и гор окороков, от которых тянуло дымком и можжевельником. Там же присутствовали большие деревянные плошки с редисом и репой — к ним, в основном, охотно прикасались женщины. Мужчины же старались набираться звериной мощи, поглощая сочное мясо и горячий жир, будто чувствовали, что вскоре им предстоят трудные испытания.

В воздухе витали карамельные нотки: перебродивший мед, терпкое пиво и тепло от сотни накаленных тел — все это сахаром рассыпалось по залу.

Я сидел на почетном месте, по правую руку от Бьёрна, и чувствовал на себе тяжесть множества взглядов — любопытных, завистливых, враждебных. Слева от конунга восседал Лейф. Его молчаливая и напряженная мощь была красноречивее любых речей. Эйвинд устроился рядом со мной. Его хищные и веселые глаза выискивали в толпе самых складных и ядреных девиц. И судя по его довольной морде, он мысленно раздел каждую…

Бьёрн поднял свой массивный рог, и бурлящая праздность на миг успокоилась.

— Давайте выпьем за гостей! — прогремел он. — За Лейфа, сына Ульрика Старого, чья дружба для нас дороже западного серебра и южного шелка! И за Рюрика, чья голова, как я погляжу, полна не только песен, но и дельных мыслей! Он справился! Они приплыли к нам сквозь шторма и предательские козни недругов! И пусть теперь скальды сложат об их пути добрые песни, чтобы и потомки запомнили это великое приключение!

Седые бородатые мужики тронули струны и затянули торжественную вису, но я их не слушал. Мой взгляд скользил по лицам хёвдингов. Сигурда среди них не было, но его ядовитая тень, казалось, витала в дымном воздухе и отравляла мне все веселье. Я поймал взгляд Астрид. Она сидела рядом с Ингвильд. В ее синих бездонных глазах читалась тревога, которую она неумело скрывала под маской спокойного достоинства…

Когда последние аккорды песни смолкли, Бьёрн поднял кубок и приказал всем продолжать веселиться. Зал зашумел новой волной гомона и смеха, а конунг повернулся ко мне.

— Ну что, Рюрик? Альфборг позади. Говори, что видел. Говори как есть, без прикрас…

Я отхлебнул темного меда, давая себе секунду, чтобы собрать мысли в кулак.

— Земля как земля, конунг… Есть болезни, есть междоусобицы. Ярл Ульрик хоть и стар, но умен и проницателен. Его сын, Лейф — честный и верный своему слову воин. Он и его люди нам сильно помогли по дороге домой. Прошу это учесть.

— Хорошо. А что Торгнир? — спросил Бьёрн, отрезая себе кусок мяса от кабаньей ноги. — Он такой же славный парень, как и его родичи? Он изменил свои взгляды?

Я скривился, отмечая, как напрягся Лейф за спиной конунга. Но лукавить не стал.

— Увы, нет… Торгнир — змей, что греется у семейного очага, готовый ужалить того, кто протянет ему руку.

— Кхм… И что тогда делать с нашим союзом? — прямо спросил Бьёрн, отодвигая в сторону всю дипломатическую шелуху. — Если наследники Ульрика вцепятся друг другу в глотку, нам покоя это не прибавит.

— Думаю, это дело далекого будущего. Я подлатал Ульрика, и он сможет еще долго нести бремя власти. — неуверенно сказал я. — А сейчас у нас есть более насущные проблемы. По пути домой, недалеко от наших вод, мы видели корабль. Длинный черный драккар. Он рассекал волны с невероятной скоростью. На его парусе красовался знак в виде переплетающихся молний, бьющих прямо в центр щита. Ты знаешь, что это знак Харальда. Его личный штандарт.

Бьёрн практически никак не выдал своего волнения. Правда, его пальцы чуть сильнее сжали ломтик дикой свинины. Но это так… мелочи.

— «Дом Грома», — подслушав наш разговор, повторил Лейф. — Глаза и уши Прекрасноволосого уже здесь.

Бьёрн медленно кивнул, словно давно ожидал этого.

— Аксель! — крикнул он своему верному хускарлу, и тот, как из-под земли, вырос рядом. — Удвой… Хотя нет! Утрой дозор у входа в залив! Пусть каждое судно, идущее с запада, встречают и сопровождают три наших самых быстроходных драккара. Без моего личного знака никого не подпускать к нашим причалам! Понятно?

— Понятно, конунг! — Аксель склонил голову и стремительно исчез в толпе.

Возвращаться к беззаботному веселью после такой новости было немыслимо, но викинги умели пить, предвкушая войну — с мрачной, яростной решимостью.

Я перевел дух, чувствуя жгучую сухость во рту, и вернулся к главному.

— Союз с Альфборгом возможен, конунг. Ярл Ульрик согласен. Но у него есть условия.

Все взоры устремились на Лейфа. Тот тяжело поднялся, его массивная фигура бросила на стол огромную, колеблющуюся тень.

— Мой отец, ярл Ульрик, предлагает Буяну союз и взаимную защиту. Скрепленную кровью и железом. В обмен он просит регулярные поставки зерна на все предстоящие зимы, ибо урожаи у нас, увы, скудные, а запасы тают на глазах. Также нам потребуется десяток ваших лучших кузнецов на полгода, чтобы перековать наши ржавые серпы в прямые смертоносные мечи. Мы дадим кров, пищу и все необходимое вашим мастерам. Это я лично гарантирую. И самое главное — Буянборг в обмен на нашу верность никогда не должен покушаться на власть наследников Ульрика в Альфборге. И тогда, когда придет Харальд, наши воины встанут плечом к плечу с вашими, под одним и тем же стягом!

Бьёрн внимательно слушал. Он смотрел куда-то поверх головы Лейфа, в дальний угол зала, взвешивая и рассчитывая все нюансы. Зерно — это жизнь, дыхание его народа. Кузнецы — это хребет, стальной позвоночник любой дружины. Но союз с Альфборгом накрепко запирал восточные подступы к Буяну, отрезая Харальду целое направление для удара. Это была дорогая, но разумная цена.

— Альфборг всегда был нашим братом, — медленно, внятно выговаривая каждое слово, начал Бьёрн. — Пусть и строптивым, своенравным братом. Голод брата — наш голод. Слабость брата — наша слабость. Я согласен. Пусть ваши амбары ломятся от нашего зерна, а ваши воины будут закованы в сталь, выкованную нашими мастерами!

Он поднял свой рог. Лейф поднял свой. Их взгляды скрестились на мгновение — взгляд старого, уставшего медведя и взгляд молодого, но уже опытного барса. Они выпили единым, долгим глотком, скрепляя договор не просто словом, а самой сутью своей воли. В зале грянули одобрительные, воинственные крики. Казалось, главная цель моей рискованной миссии была достигнута. Но в груди почему-то сидел холодный тяжелый камень. Паршивое предчувствие никуда не девалось.

Когда первый шум стих, я откашлялся, привлекая внимание. Все снова посмотрели на меня, и в этой тишине я услышал собственное громкое сердцебиение.

— Конунг Бьёрн, — начал я. — Когда-то, на этом же месте, у этого же очага, ты поставил мне условие. Стать бондом. Обустроить свою землю так, чтобы она кормила и защищала. Прославиться так, чтобы мое имя не резало слух. Я выполнил все. Я стал бондом. Я построил хутор, который… который кормил не только меня, но и моих друзей. Я заключил союз с Альфборгом, что укрепит теперь нашу общую мощь перед лицом врага. Я прошу у тебя того, о чем мы договаривались. Прошу руки твоей племянницы, Астрид. Здесь, перед лицом богов и всего твоего народа!

Тишина в зале сгустилась до белого шума. Потрескивание факелов и вой осеннего ветра за стенами тщетно пытались ее нарушить.

Бьёрн очень медленно повернул ко мне голову. В его мудрых глазах я увидел какую-то странную неподъемную грусть и тяжесть принятого решения. Мне сразу не понравился этот взгляд…

— Рюрик, — сказал он тихо. — Ты действительно сделал больше, чем я мог ожидать от любого другого мужчины. Ты стал не просто вольным бондом, ты стал ценным воином и мудрым советником. Но я не могу дать тебе согласие. Не сейчас.

По залу прошелестел сдавленный изумленный вздох. Астрид резко выпрямилась на своем месте, ее лицо побелело, как свежевыпавший снег, а в глазах вспыхнул огонь.

— Почему? — вырвалось у меня, и я почувствовал, как горячая кровь ударила в виски. — Я выполнил все условия!

— Потому что Ульф, сын Сигурда, еще не вернулся из своего похода, — голос Бьёрна стал тверже, в нем зазвенела сталь власти. — Он — одна из сторон нашего… недавнего спора. Я не могу принять такое решение, не выслушав его, не дав ему слова. Я — конунг, а не деревенский старейшина, решающий ссоры на тинге. Я должен думать о мире между своими хёвдингами. Позже. Я обязательно обдумаю твое предложение. Когда Ульф вернется.

— Позже? — взорвалась Астрид, вскакивая с места. Ее голос клинком резанул дымный воздух. — Я не вещь, не лот на торгах, который можно отложить до лучших времен! Я — свободная женщина, дочь великого рода! И по древнему праву моих предков, праву, которое чтили еще деды наших дедов, я сама выбираю, кому быть моим суженым! Мой выбор сделан! Мой выбор — Рюрик! Я никогда, слышишь, НИКОГДА не выйду за Ульфа! Вы можете запереть меня в горнице, но вы не можете запереть мое сердце!

— Замолчи, девчонка! Довольно! — свирепо сказал Бьёрн, но было поздно.

Ее слова, как факел, упали в бочку с маслом.

— Уведите ее в покои, — приказал он своим дружинникам. — И заприте. Пусть остынет и вспомнит, что такое долг и уважение к старшим!

Рослые бородатые хускарлы стремительно направились к МОЕЙ Астрид. В этот миг во мне что-то щелкнуло. Струна лопнула. Плотина рухнула. Последняя капля ударилась оземь.

Все эти месяцы унижений, борьбы, крови, потерь — все это было для нее. Для этого мига, для этого права стоять рядом с ней. И сейчас это право у меня отнимали силой, прикрываясь грязной политикой.

Я встал, и скамья с грохотом отъехала назад, опрокинувшись на пол.

— Стойте, — сказал я, и в моем голосе зазвенела та самая сталь, что была в голосе Бьёрна.

Дружинники замедлили шаг. Они плотоядно и насмешливо ухмылялись, глядя на меня. Они были на голову выше, вдвое шире в плечах, закаленные в десятках боев. Я был для них выскочкой, ученым трэллом, возомнившим о себе невесть что.

— Не мешай им исполнять приказ, Рюрик, — предупредил Бьёрн, и в его тоне прозвучала опасная нотка. — Не усугубляй.

Но я уже не слушал. Моя рука сама потянулась к рукояти клинка. Лезвие с низким, шелестящим звуком вышло из ножен и холодно, смертельно блеснуло в отсветах огня. В зале ахнули, кто-то вскрикнул. Женщины отшатнулись.

— Тронешь ее — и умрешь, — тихо, но абсолютно четко произнес я, глядя в глаза ближайшему дружиннику.

Эйвинд, не говоря ни слова, без тени сомнения встал рядом со мной и обнажил свой боевой топор. Его простое и улыбчивое лицо вмиг сменилось маской хладнокровного воина.

Бьёрн медленно поднялся из своего кресла. Подлокотники заскрипели. Он был огромен, как гора. Его тень накрыла меня с головой, а запах кожи, пота и власти ударил в ноздри.

— Опусти клинок, Рюрик, — пророкотал он. — Сейчас же. Ты, видно, перебрал с медом. От усталости и пережитых битв голова пошла кругом. Я это понимаю. Поэтому прощаю тебя… Прощаю эту глупость. Но только один раз.

Я заглянул ему в глаза, но не обнаружил там ярости или возмущения. В них призраком пряталась почти отцовская мольба, мол: «Не дури, парень. Не ломай все из-за гордости. Не рушь хрупкое равновесие. Ты мне еще нужен. Ты нам всем нужен!»

Сердце упало бездну. Я понимал цену этого спектакля, этой публичной порки. Но это знание не делало боль в груди менее острой, не гасило унижение. Мой верный меч сейчас казался мне невероятно тяжелым, словно был выкован из свинца. Секунда растянулась в целую вечность. Затем я, спрятав свою ярость поглубже, с силой воткнул клинок в стол. Лезвие с глухим стуком вошло в твердое дерево и задрожало…

Астрид взглянула на меня. Ее глаза блестели в отсветах факелов, но на губах играла грустная и невероятно нежная улыбка.

— Все хорошо, Рюрик, — прошептала она. — Все будет хорошо. Я верю в это.

Я хотел сказать ей что-нибудь обнадеживающее, что-нибудь ласковое… Но не успел.

Гордо вскинув подбородок, девушка повернулась и пошла к выходу, опережая дружинников. Ее рыжая коса, как знамя, мелькнула в дверном проеме и исчезла.

Пир был безнадежно испорчен. Во всяком случае — для меня.

Я отвернулся от Сигурда. Море внизу казалось холодным и свинцовым. Его усеивали белые гребешки волн. Чайки, словно предвестницы бури, с пронзительными криками метались над водой, их тени скользили по скалам. А на горизонте, из утренней дымки, выползала «чума» Харальда.

Стоя на краю мыса, я ощущал ледяное спокойствие. Ни страха, ни сомнений.

— Трубите! — рявкнул я, нарушая оцепенение, сковавшее дозорных. — Трубите без остановки, без передышки! Пусть в Буянборге знают, что час битвы настал!

Парни встрепенулись. Один, крепыш с рыжей бородой, бросился к сложенному из хвороста и смолы кострищу. Через мгновение к небу взвился жирный, черный столп дыма, зловещий и неумолимый. Другой, тощий юнец, набрав в легкие воздух, поднес к губам витой боевой рог. Его низкий, протяжный рев, полный тревоги и немого гнева, разорвал тишину. Ему тут же вторили другие рога, подхватывая эстафету по всему побережью, пока воздух не задрожал от сплошного гула.

— Все остальные — луки на изготовку! — скомандовал я, обводя взглядом воинов, застывших на краю обрыва. — Никаких выстрелов без моего приказа! Копья — в землю, щиты — к ноге! Ждать!

Я видел, как они сжимают в белеющих пальцах древки стрел, как глотают воздух пересохшими глотками, как мускулы на их руках напрягаются в ожидании. Они были хорошими бойцами, но вид армады, что медленно и неотвратимо надвигалась на наш дом, сковывал их души пальцами ужаса.

Сам я повернулся к «Рогатке». Массивная тугая конструкция из дуба и бычьих жил ждала своего часа.

— Лейф! Эйвинд! Натягиваем! — бросил я, хватаясь за рукоять ворота.

Могучий Лейф без единого слова уперся плечом в балку, его мускулы вздулись буграми, шея напряглась. Эйвинд, ловкий и стремительный, как горный поток, помогал ему. С глухим треском и скрипом тугие жилы натянулись, дерево застонало под натиском. Я вкатил в желоб первый тяжелый булыжник-ядро.

В стороне стоял Сигурд. Его высокомерная, надменная маска треснула, обнажив искреннее ошеломление. Он смотрел на приближающийся лес мачт, и в его широко раскрытых глазах читалось неприкрытое отчаяние. Да, это была сила, с которой ему, провинциальному ярлу, никогда не доводилось сталкиваться. Около сотни драккаров, выстроенных в грозный клин. На каждом — по сорок, пятьдесят закаленных в боях норманнов, жаждущих добычи и славы. Вся мощь Харальда Прекрасноволосого, вся его железная воля обрушивались на наш скромный Буян.

— Луки! — вдруг просипел Сигурд, очнувшись. — Все к краю! Все! Будем поливать этих сукиных детей стрелами, как только подойдут на расстояние выстрела! Двигайтесь! Быстрее! Быстрее!!!

Его хускарлы засуетились, послушно занимая позиции. Но в их движениях не было той слаженности и уверенности, что царила среди моих людей и воинов Бьёрна. Они метались, толкались, их глаза бегали.

Флот приближался, разрезая воду десятками острых, змеиных носов-драконов. Сквозь утренний воздух уже доносился невнятный, но нарастающий гул тысяч голосов, скрип весел, бряцание оружия о щиты. Запахло смолой, соленой водой и чужим потом.

— Эйвинд! — крикнул я, не отрывая взгляда от моря, где уже можно было разглядеть лица первых гребцов. — Бери коня! И дуй к лебедкам! Ты отвечаешь за трос! Помнишь все, что я говорил?

— Как свои пять пальцев! — с этими словами Эйвинд метнулся к привязанным в тени деревьев лошадям, вскочил в седло и, пришпорив коня, помчался вдоль берега, к тому месту, где была спрятана наша главная хитрость — подводная «цепь», способная переломить хребет любому, даже самому большому драккару.

Я перевел взгляд на противоположный мыс. Там тоже поднялась суета. Вспыхнул ответный сигнальный огонь. По гребню скалы, словно бусы на нитке, выстроилась ровная цепь лучников Бьёрна. Возле второй «Рогатки» копошились люди, энергично готовя ее к бою.

В самой гавани наши немногочисленные драккары с достоинством отходили от причалов. Они должны были встать перед цепью и встретить врага сокрушительным градом стрел. А если понадобится — и абордажем, ценою своей жизни.

Все шло по плану. Слаженно. Как хорошо отлаженный механизм. Это зрелище придавало сил, наполняло гордостью. Мы были одним организмом, одним сжатым кулаком, готовым разбить в кровь морду захватчику.

Но противник был сильнее. На порядок. У нас, даже собрав всех, едва ли набиралась тысяча воинов. Остальные — старики, женщины и дети… Хотя, я знал, что многие дамы в Буяне, воспитанные в суровых традициях Севера, не уступят в бою мужчинам…

От этих нерадостных мыслей меня отвлек Сигурд. Он только что сыпал командами, но вдруг резко замолк. Ярл побледнел, как полотно, его рука с вытянутым пальцем застыла, дрожа. Взгляд его был прикован к самому большому драккару, что шел в центре вражеского строя, подобно королю среди своих ладей.

На его носу, вместо традиционной резной фигуры дракона или змея, было прибито гвоздями… тело. Тело Ульфа. Его торс был обнажен, а живот был буквально изъеден, будто его терзали голодные твари. Почерневшие ребра и внутренности обнажились. Картина была отвратительной и величественной одновременно — жуткое трофейное знамя, призванное сломить наш дух прежде первой стрелы, посеять ужас и отчаяние.

— Мой мальчик… — Сигурд прошептал это так тихо, что я едва разобрал слова над шумом ветра и моря. Потом голос его сорвался… Запрокинув голову к небу, он закричал, и в этом крике было столько боли, что кровь стыла в жилах. — Мой бедный мальчик! Неужели… неужели именно это предвещала вёльва? «Он вернется измененным. Он будет могуч, как драккар конунга, несущийся на всех парусах. Но и холодным, как зимнее море, что сковано льдом до самого дна. Его сердце станет тяжелым якорем, а душа — пустой, как выпотрошенная рыба»? О, Боги…

По его обветренным щекам потекли слезы. Впервые я видел этого жестокого, расчетливого человека таким… Таким сломленным, безутешным отцом… Старым волком, потерявшим своего волчонка…

Бьёрн стоял в прохладной тени конюшни. Он ладонью гладил мускулистую шею своего гнедого жеребца по имени Гром. Конь беспокойно фыркал, бил копытом по утоптанной земле, чувствуя незримое напряжение, сгущавшееся в воздухе.

Рядом, у плетня, резвились его сыновья — Аксель и Олаф. Их звонкие беззаботные голоса были единственным островком покоя в этом тревожном, настороженном месте.

Ингвильд вышла из дома, неся в руках глиняный кубок с ароматным медом. Она молча протянула его мужу. Тот взял чару, его пальцы на мгновение сомкнулись на ее тонких запястьях. Затем он благодарно коснулся губами ее щеки и сделал небольшой глоток.

— Люблю тебя, — тихо сказал он, глядя ей прямо в глаза.

— И я тебя, — так же просто ответила она, положив свою изящную руку на его мощное предплечье.

В этот момент к ним подбежали мальчишки. Их лица, обычно озаренные безудержными улыбками, сейчас были не по-детски серьезны. Сдвинутые брови делали их похожими на суровых карликов из саг.

— Отец! — выпалил Аксель. — Когда придет Харальд, мы хотим сражаться! Рядом с тобой!

— Да! — подхватил Олаф, сжимая в руке крошечный деревянный меч. — Мы уже взрослые! Мы сможем!

Бьёрн внимательно посмотрел на них. В его глазах мелькнула сложная смесь гордости, нежности и неизбывной горечи. Он опустился на одно колено, чтобы быть с ними на одном уровне, и положил свои огромные, покрытые мозолями руки на их худенькие плечи.

— Так и будет, мои волчата. Вы будете защищать мать. Наш дом. Это самая важная и почетная миссия, какая только может быть для воина. Поняли? Вы — последний щит нашего очага.

Мальчишки с серьезным видом закивали. Они были готовы принять эту суровую ответственность.

И как раз в этот миг до них донесся отдаленный звук рога. За ним — второй, третий… Вскоре весь воздух над Буянборгом задрожал и загудел от сплошного, оглушительного рева, полного тревоги, ярости и призыва.

— Похоже, ваше время пришло, парни, — мрачно произнес Бьёрн, поднимаясь во весь свой исполинский рост.

Ингвильд инстинктивно прижала сыновей к себе, ее красивое лицо побелело, но в глазах не было и тени паники.

— Идите в дом, — приказал Бьёрн. — Дай мальчикам настоящие мечи. И сама возьми оружие. Да помогут нам Боги в этот час!

Он еще раз, на прощание, долгим взглядом окинул жену и детей, впитывая их образ, как талисман, а затем развернулся и ловко, несмотря на возраст и грузную стать, вскочил в седло. Гром под ним вздыбился, громко заржал, почуяв близость боя и крови.

— К оружию! На позиции! Кто на корабли, кто на стены! — его могучий голос, как удар боевого топора, раскатился по еще спящим улицам Буянборга, и город мгновенно ожил, словно растревоженный улей.

Он пришпорил коня и понесся по городу, раздавая на ходу короткие приказы. Воины, ждавшие этого часа, высыпали из домов и казарм. Кто-то бежал к причалу, чтобы занять места на драккарах. Другие строились в плотные отряды лучников и копейщиков у береговой линии. Третьи карабкались на дозорные башни. Все эти дни, проведенные в изматывающих тренировках и подготовке к осаде, не прошли даром. Каждый человек, от ветерана до юнца, знал свое место в предстоящей мясорубке.

Бьёрн во весь опор поскакал к главному дозорному пункту на мысу. За ним, как тень, мчался отряд верных, поседевших в боях хускарлов. Ветер свистел в ушах, хлестал по лицу, заставлял глаза слезиться. Сердце стучало в такт с частым перебором копыт его скакуна.

Вскоре он достиг цели, резко осадил разгоряченного, покрытого пеной Грома и спрыгнул на землю.

— Луки! К краю! Щиты вперед! — его команда была тут же исполнена. Воины встали стеной.

Он подошел к самому обрыву, его плащ трепался на ветру. Его взгляд сразу нашел Рюрика на противоположном мысу. Он стоял у своей «Рогатки». Их глаза встретились, и они кивнули друг другу. Решительно. Твердо. Судьба Буяна, судьба каждого его жителя была теперь в их руках.

Затем Бьёрн окинул взглядом море. Флот Харальда был поистине подавляющим зрелищем. Но не это заставило его сжать кулаки. Он увидел изуродованное, оскверненное тело Ульфа на носу флагманского корабля.

— Скотство… — прошипел он. — Никакой чести. Никакой славы. Одна лишь голая, трусливая жестокость. Так воюют лишь те, кто в душе раб…

Первый же звук сигнального рога заставил сердце Астрид сжаться в груди. Она выронила прялку, с которой полчаса назад безмятежно сидела у окна, наблюдая, как просыпается Буян. Девушка вскочила на ноги.

Затем, как вихрь, вылетела из своей комнаты и помчалась по коридору, наткнувшись на Ингвильд и ее сыновей. Мальчики сжимали в руках уже настоящие, хоть и небольшие, отцовские мечи, а лицо Ингвильд было искажено материнским страхом и суровой решимостью.

— Астрид! Ради богов, что ты делаешь? — воскликнула жена Бьёрна, пытаясь схватить ее за руку.

Девушка проигнорировала ее и прошмыгнула мимо, в покои Бьёрна. Она знала, что искать. Ее взгляд сразу упал на висевшие на стене трофейный меч и круглый щит с блестящим умбоном. Она с силой сорвала их со стены. Меч был на удивление легким и мягко лежал в руке.

— Я иду к Рюрику! — заявила она, поворачиваясь к Ингвильд. Ее голос звучал твердо, без тени сомнения.

— Ты с ума сошла! — Ингвильд бросилась к выходу, преграждая ей путь, широко раскинув руки. Ее лицо было бледным. — Опомнись, дитя мое! Ты не воительница! У тебя не было ни дня тренировок с клинком! Тебя убьют в первую же минуту, даже не дав подойти к нему!

— Даже если и так, — голос Астрид дрогнул. — Но я хотя бы погибну рядом с любимым! Я устала от похорон, Ингвильд! Сперва родители… Если и Рюрик погибнет… а я буду сидеть здесь, прятаться за стенами, как трусиха… Нет! Я не хочу об этом думать! Пусти меня!

— Нет! Это безумие, а не доблесть! Он никогда не простит мне, если я тебя отпущу!

Астрид с силой, которой от нее никто не ожидал, оттолкнула Ингвильд в сторону и выбежала из дома, сжимая в руках меч и щит.

— Прости, Ингвильд! Я не могу иначе! — крикнула она через плечо и помчалась к конюшне, где стояла ее резвая кобыла.

Через пару минут, не обращая внимания на удивленные и испуганные взгляды оставшихся в городе стариков и женщин, она уже скакала по узкой тропе, ведущей к дозорному мысу. Ветер рвал ее распущенные волосы, хлестал по лицу, а в ушах стоял оглушительный, набатный гул собственного сердца. Она не была воительницей. Она не знала хитрых приемов боя. Но она была женщиной викинга. И ее место было рядом с ее избранником. Вместе. В ярости битвы. Или в тишине смерти. До самого конца.

Флот Харальда вплывал в бухту, как стадо железных левиафанов, медленных, грозных и неумолимых. Они были уже на расстоянии полета стрелы.

Некоторые их лучники, желая блеснуть удалью или пытаясь заранее посеять панику, начали посылать в нашу сторону первые стрелы. Они со зловещим свистом впивались в скалы у наших ног или, что хуже, находили свои цели.

Рядом со мной молодой парень, один из людей Лейфа, с тихим, удивленным стоном схватился за шею, из которой торчало гусиное перо. Он пошатнулся, его глаза потемнели от непонимания, и он свалился с обрыва в пенящуюся, холодную воду внизу. Беззвучно. Лишь короткий, приглушенный всплеск.

— Стоять! — закричал я, видя, как у некоторых наших лучников дрогнули руки, как они инстинктивно потянулись к тетивам. — Не отвечать! Копья в землю! Ждать моего приказа!

Я видел, что на противоположном мысу Бьёрн, поняв мой замысел, тоже сдерживал своих людей властным жестом. Мы должны были заманить их как можно глубже, в самую узкую часть бухты, под сокрушительный перекрестный огонь наших «Рогаток» и лучников.

И это сработало. Уверенные в своем подавляющем превосходстве, опьяненные видом беззащитного, как им казалось, города, корабли Харальда, подбадриваемые грохотом барабанов и дикими криками, ускорили ход. Они шли прямо в ловушку, слепые и яростные.

— Огонь! — заревел я, и мой голос потонул в едином, воинственном крике, вырвавшемся из глоток всех наших воинов, — крике обреченных, решивших продать свою жизнь дорого.

Я дернул за спусковой механизм «Рогатки». Балка с оглушительным грохотом ударила по упору, и тяжелый, тщательно обтесанный булыжник, с воющим звуком рассекая воздух, понесся вниз, в самую гущу вражеского строя. Я не видел, куда он угодил, но услышал оглушительный хруст ломающегося дерева и дикие вопли ужаса. С противоположного мыса тоже полетело ядро. Одно, второе. Начался град.

Наши каменные снаряды обрушились на вражеские драккары, как молоты разгневанного Тора. Они проламывали насквозь палубы, ломали мачты, как спички, крушили весла, обращая гребцов в кровавое месиво. Вода вокруг закипела от всплесков, а воздух наполнился треском ломающегося дерева, лязгом железа и предсмертными хрипами. Несколько кораблей, получив роковые пробоины, стали быстро, с жутким бульканьем уходить под воду, увлекая за собой в пучину десятки воинов в доспехах.

Но этого было мало. Слишком мало. Вражеская армада, словно многоголовый змей, продолжала ползти вперед, огибая тонущие суда, напирая массой. Они уже почти достигли невидимой линии, где должна была быть «цепь».

И тут я увидел, как огромный, смоленый трос, обвитый для прочности стальной проволокой, с громким, как выстрел, плеском вырвался из воды. Он до предела натянулся между двумя мысами. Эйвинд сработал на славу и четко поймал момент!

Передовые корабли Харальда на полном ходу врезались в эту внезапную преграду. Дерево их носов с ужасающим, резким треском ломалось, кили скрежетали. Их по инерции, не успев затормозить, таранили свои же, идущие сзади. На несколько мгновений в центре бухты образовалась свалка из десятков драккаров, беспомощно уткнувшихся друг в друга, смешавшихся в чудовищную кучу.

— Рогатки! Беглый огонь! Все! — скомандовал я, и сам бросился помогать перезаряжать нашу машину.

Теперь уже все наши метатели открыли сокрушительный огонь. Камни, один за другим, сыпались на скучившегося противника настоящим градом. Лучники, наконец-то получив возможность стрелять по плотной, почти недвижимой цели, принялись осыпать вражеские палубы тучами стрел. Это был кромешный ад. Настоящая мясорубка, порожденная моим разумом и их мужеством. Вода в бухте стремительно краснела.

Вдохновленный зрелищем, видя панику в стане врага, я схватил один из глиняных кувшинов с «Пламенем Суртра». Взвесив его в руке, я размахнулся и швырнул его по высокой дуге в ближайший драккар, который увяз в общей свалке и представлял собой идеальную мишень.

— Зажигательные! Огненные стрелы, по готовности! — крикнул я лучникам рядом.

Одна из стрел, с тлеющей, пропитанной смолой паклей на наконечнике, просвистела у меня над ухом и вонзилась в палубу как раз рядом с разлившейся маслянистой смесью. С сухим цепким треском вспыхнуло яркое пламя. Оно стало жадно расползаться по смоленому дереву, липнуть к одеждам и щитам. Скоро весь корабль превратился в гигантский, пылающий погребальный костер. Люди, объятые ужасом, с дикими криками бросались с него в воду, но и там их настигала смерть от наших стрел.

Другие расчеты на обоих мысах тоже начали бросать кувшины. Но результат, увы, был разным. Где-то смесь вспыхивала, как надо, сея хаос и панику. Где-то горела вяло, чадя черным дымом. А на одном из кораблей и вовсе не загорелась, расплескавшись бесполезным масляным пятном. Проклятие! Где-то в цепочке производства была допущена ошибка в пропорциях!

Затем я услышал отчаянный прерывистый звук рога. Он доносился с той стороны, где сейчас был Эйвинд. Я перевел взгляд на «цепь». И обомлел. Один из самых крупных и прочных вражеских драккаров, несясь на всех парусах, подгоняемый отчаянными гребцами, с размаху, со всей своей чудовищной массой, ударил в натянутый трос. Раздался звук, похожий на удар гигантского хлыста. Трос, не выдержав чудовищной запредельной нагрузки, лопнул посередине. Его концы с диким визгом взметнулись в воздух, словно подрубленные змеи.

Наша преграда была сломлена и уничтожена. И теперь большая невредимая часть флота Харальда устремилась к гавани Буянборга, где их ждали лишь наши немногочисленные драккары и отчаянные воины на берегу.

— К коням! — закричал я, оборачиваясь к своим уставшим людям. — Нам нужно в город, на береговую оборону! Здесь мы свое дело сделали!

Я бросился к лошадям, привязанным в глубине мыса, но мое движение прервало появление одинокого всадника, скакавшего к нам по тропе. Это была Астрид. Она скакала ко мне, ее лицо было бледным, как лунный свет, волосы разметались на ветру, а в глазах таилась буря страха, отчаяния и безрассудной решимости. В руке она сжимала меч.

— Что ты тут делаешь⁈ — рявкнул я, охваченный внезапной яростью от ее безрассудства. — Я…

Но договорить мне на дали. Боковым зрением я заметил, как на меня двинулась быстрая тень Сигурда. Его лицо было искажено безумной ненавистью. Слезы высохли, оставив после себя лишь едкую соль мести. В его глазах горел недобрый огонёк…

— Мой сын погиб из-за тебя, ублюдок! — яростно захрипел он… — Это всё твои интриги! Твоя проклятая миссия! Твое колдовство! Все из-за тебя! Ты украл у него славу и любовь, ты наслал на него проклятие!

Клинок ярла со свистом рассек воздух, целясь мне в висок. Я едва успел отскочить, на ходу с силой выдергивая свой собственный меч из ножен. Сталь звякнула, высекая сноп ослепительных искр. Рука онемела от силы удара.

— Сигурд, опомнись! Сейчас не время! Враг у ворот! — попытался вразумить его Лейф, делая решительный шаг вперед. Лицо друга было искажено гневом и недоумением.

Но люди ярла мгновенно обнажили оружие и бросились на Лейфа и моих товарищей, отрезая их от меня, связывая боем. На краю мыса, под аккомпанемент рева битвы в бухте, завязалась своя, отдельная, яростная и хаотичная схватка. Брат пошел на брата в самый решающий миг.

Сигурд никого не слушал. Его удары были мощными и размашистыми, лишенными обычной для него хитрой расчетливости. Он рубил, крушил, пытаясь размазать меня по скалам. Я отбивался, отступая, чувствуя, как проклятая усталость после боя с Лейфом и управления «Рогаткой» давит на меня свинцовой тяжестью. Мои парирования становились все медленнее, ноги дрожали.

Он теснил меня к тому самому, зловещему обрыву, куда он пытался столкнуть меня во время тренировки. За моей спиной бушевало море, бившееся о черные острые скалы.

— Кончай его, ярл! Добей выродка! — кричал кто-то из его людей, сцепившись в бою с Лейфом.

Я видел, как Астрид, крича мое имя, пыталась подскакать ближе, вырваться, но один из хускарлов Сигурда грубо схватил ее коня под уздцы, заставляя животное встать на дыбы.

И в этот миг, когда мое внимание на долю секунды отвлеклось на нее, Сигурд сделал грязный финт. Обманное движение мечом в голову, за которым последовал неожиданный, молниеносный удар ногой в живот.

Я увидел его движение слишком поздно. Мощный, точно рассчитанный удар пришелся в солнечное сплетение. Воздух с хрипом вырвался из моих легких. Я потерял равновесие, споткнулся о выступающий край скалы и полетел вниз, в холодную, соленую пустоту.

В последнее мгновение, уже падая, я встретился взглядом с Астрид. В ее широко раскрытых, прекрасных глазах я увидел бездонное немое отчаяние, крик, который никак не мог вырваться наружу. Ее рука была протянута ко мне, пальцы сжимали пустоту, словно она и впрямь могла остановить падение, остановить неумолимый ход судьбы.

Я попытался сгруппироваться в воздухе, чтобы не рухнуть плашмя. А потом меня обнял обжигающий холод. Тьма хлынула со всех сторон… Соленая и беспощадная…

Я ушел так глубоко, что мое тело, пробив толщу ледяной воды, ударилось о донную грязь и камень. Острая боль пронзила икру на правой ноге — видимо, напоролся на что-то острое. В ушах стоял приглушенный водой грохот битвы: свист, крики, скрежет и лязг стали — роковой оркестр, дирижируемый самим Одином.

Я еле-еле вырвался на поверхность…

Мой судорожный вопль тут же утонул в хаосе сражения. Воздух ударил в грудь едким дымом спаленных драккаров и горелой плотью, но это была жизнь! Легкие горели, выворачивались наизнанку, требуя свою долю.

Чудом было, что я не разбился! Не распластался о черные зубья скал, поджидавшие внизу. В последний момент инстинкты заставили выгнуться «солдатиком», и лишь чудовищный, оглушающий удар о воду отозвался резкой болью во всех костях. Ступни онемели, словно их отковали в кузне у Торгрима.

Но мне нужно было плыть. Тело требовало движения. Нельзя было поддаваться холоду.

Над головой, с характерным свистом, пронеслись две стрелы. Они воткнулись в воду в нескольких сантиметрах от моего лица. Затем последовала еще одна. И еще…

С какого-то полуразрушенного драккара Харальда пара лучников устроила себе забаву. Я был для них дичью и мишенью для тренировки. Они скалили желтые зубы, целились в меня, как в утку на пруду. Их дикий и радостный смех сейчас казался мне самым противным на свете…

— Давай, ныряй, ублюдок! Покажи нам, как ты плаваешь! — прокричал один из них и заржал пуще прежнего.

Я снова нырнул, загребая руками в мутной холодной мгле. Вода казалась ледяным саваном. Она тянула вниз, цеплялась за одежду.

Проклятый плащ превратился в якорь и теперь уверенно тянул меня ко дну. Руки, одеревеневшие от холода, с трудом нашли медную застежку. Пальцы скользили, не слушались, казались чужими.

Еще один толчок сердца, еще одна отчаянная попытка — и застежка с трудом поддалась. Шерсть отошла от плеч и медленно пошла ко дну, унося с собой часть тяжести и страха.

Я плыл, отталкиваясь от мрака, выныривая лишь на секунду, чтобы схватить глоток отравленного, но желанного воздуха. Стрелы входили в воду рядом, оставляя за собой пузырьковые трассы, похожие на следы комет в ночном небе. Они казались неопасными, почти смешными, пока одна не просвистела в сантиметре от моего виска, резко затормозив в плотной стихии. Сердце заколотилось, выпрыгивая из груди. Конечности начинали ныть, предательски тяжелеть. Холод сковывал, высасывал силы, обещал вечный сон.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем ноги почувствовали крупную гальку, а потом и твердый песок. Я выполз на берег, как морской зверь, отчаянно хватая ртом воздух, смешанный с пеплом и солью. Руки и ноги тряслись мелкой дрожью. Икра пылала огнем, из рваной раны сочилась алая струйка, окрашивая воду у моих ног. Но я был жив. Это было мое второе рождение, что б меня!

Я поднял голову и огляделся. Бухта, которую я помнил тихой и синей, превратилась в гигантские похоронные дроги. Это было гигантское, пылающее кострище. Драккары горели, как факелы, осыпая черное, задымленное небо мириадами искр. Вода кипела от всплесков, была усеяна обломками, щитами и телами, которые качались на волнах, словно жуткие поплавки. Наши «Рогатки» все еще работали, с глухим утробным стуком швыряя камни в уцелевшие корабли Харальда, которые, словно осатаневшие звери, пытались прорваться к причалам Буянборга. Воздух дрожал от воя, треска ломающегося дерева и предсмертных хрипов.

Мы уничтожили большую часть их флота. Мы сломали хребет первой волне. Это сработало. Черт возьми, все мои расчеты, весь этот риск — все оправдалось!

Взгляд самопроизвольно скользнул вверх, на тот проклятый утес, с которого меня столкнули. Сердце сжалось в комок ледяного ужаса. Там, на краю, копошились люди, мелькали клинки, отсвечивая багровым в дыму. Кто-то с коротким, обрывающимся криком полетел вниз, ударился головой о выступ скалы и бесшумно рухнул в воду, оставив на камне широкий кровавый след. Второй, третий… Мертвецы сыпались, как осенние листья, как конфетти на каком-нибудь забытом богом празднике. Но среди падающих тел я не разглядел ни могучей фигуры Лейфа, ни хрупкого силуэта Астрид. И Сигурда не было видно. Что, черт возьми, там творилось?

Отползая подальше от воды, я нашел в скалах узкую тропу, ведущую наверх. Я попытался встать, оперевшись на здоровую ногу, и мир на мгновение поплыл перед глазами от боли. Рана на икре зияла кровавой улыбкой, и каждое движение отзывалось в мозгу ослепительной вспышкой.

Через несколько минут я горько усмехнулся… Наверное, Виктор Гюго рисовал портрет Квазимодо с меня — я хромал гораздо экзотичнее, а выглядел еще жальче.

Еще через минуту я притаился, заслышав впереди хриплые и уставшие голоса.

Приглядевшись, я увидел за кустами двух викингов.

Высокие, бородатые, в пропитанных водой кольчугах, с синими, стилизованными татуировками в виде переплетающихся молний на щеках — гончие Харальда, его личная гвардия. Судя по мокрой одежде и выбившимся силам, они выпрыгнули с горящего корабля и чудом добрались до этого клочка суши. Шли по тропе, поднимаясь на утес, сжимая в руках добротные боевые топоры. Их спины были повернуты ко мне. Они увлеченно смотрели на разворачивающуюся в бухте бойню и на горящий Буянборг.

Меча у меня не было. Щита — тоже. Зато за поясом, в надежных ножнах, висел сакс. Нога пульсировала тупой, нарастающей болью, но сейчас было не до нее. Если эти двое поднимутся наверх, к нашим, к тому месту, где осталась Астрид… Если они присоединятся к резне…

Эта мысль не оставила мне выбора. Я набрал воздух в легкие, загнав боль в самый дальний угол сознания, и рванул с места. Это был рывок отчаяния. Когда до цели оставалась пара шагов, я сделал прыжок. Первый воин начал оборачиваться, но было поздно. Вся сила, вся ярость и вся моя злоба отразились в этомударе.

Сакс вошел в спину бедолаги, чуть ниже лопатки, с глухим чавкающим звуком. Тот коротко, удивленно ахнул, его тело вздрогнуло и обмякло. Я выдернул горячий и липкий клинок, одновременно выхватывая из его ослабевших пальцев тяжелый круглый щит.

Второй среагировал с ужасающей скоростью. Его боевой топор с коротким свистом обрушился на мой новый заслон. Удар был сокрушительным. Дерево треснуло, и щит едва не вырвало из онемевших рук. Еще удар. И еще. Я отступал, припадая на здоровую ногу, чувствуя за спиной холод скалы. Мой сакс был смехотворно короток. Все, что я мог, — это подставлять щит, чувствуя, как каждый удар отдается в плече огненной болью.

— Сдохни, тварь! — прохрипел он, и следующий удар был направлен по касательной: он попытался зацепить мою руку.

Я едва успел отдернуть ее. Топор скользнул по металлическому умбону, высекая сноп искр.

— Все твои друзья, наверняка, уже сдохли! — продолжил он, наступая. — Давай-ка я отправлю тебя к ним. Не трепыхайся почем зря…

Но его слова были лишь неудобным фоном. Я искал слабину, ошибку, любой просчет. И он его совершил.

Следующий удар оказался слишком размашистым. Топор пробил щит насквозь, его острое жало чиркнуло по моей левой руке. Запястье обожгло острой, режущей болью. Но лезвие застряло и намертво вклинилось в дерево. На миг наши взгляды встретились через край щита.

С диким хриплым криком я изо всех сил рванул щит на себя. Противник, не ожидавший этой отчаянной дерзости, инстинктивно не выпустил топорище, и его рука вместе с телом дернулась ко мне. Этого было достаточно. Я всадил сакс ему в шею, ниже защитного края шлема. Теплая, липкая кровь брызнула мне в лицо, соленая и противная. Он захрипел, глаза его выкатились от непонимания и ужаса. Я дернул клинок на себя, перерезая что-то важное, и ударил снова, и еще… Пока его тело не обмякло окончательно и не рухнуло на окровавленные камни.

Я присел на одно колено и оперся на щит. Рука горела, нога ныла, напоминая о себе при каждом движении.

Глубокий вдох. Выдох…

Я заставил себя двигаться. Обыскал тела, подобрал уцелевший, более легкий топор, перекинул через плечо щит. Сорвал с рубахи одного из мертвецов полосу относительно чистой ткани, кое-как, зубами и одной рукой, перетянул глубокую рану на икре. Боль в руке пришлось игнорировать. На нее не было времени.

Взгляд снова, против воли, ушел наверх. Я очень надеялся, что Сигурд одумается и направит свою ярость на Харальда. Я молил Одина, чтобы он уберег Астрид и Лейфа. Я должен был верить. Должен был успеть…

Я сделал последнее усилие и побрел по тропе навстречу неизвестности, оставляя за спиной два трупа и кровавую пену у кромки воды.

Бьёрн, как скала в бушующем море, стоял на своем мысу. Его острый взгляд выхватывал из клубящегося хаоса каждую деталь. И в какой-то момент он увидел маленькую, но страшную трагедию на противоположной стороне бухты.

Там, на самом краю обрыва, Сигурд, его брат, его кровь, сошел с ума. Он яростно, с животной ненавистью атаковал Рюрика. Их клинки засверкали в задымленном воздухе, сталь зазвенела, щедро отсыпая вееры искр.

Рюрик, отходя под натиском, оступился. Его тело, такое ловкое и стремительное, всегда находившее выход из любой передряги, вдруг исчезло за краем скалы, сорвавшись вниз, в свинцовые холодные воды залива.

— НЕТ! — рык Бьёрна был похож на рев раненого медведя, он перекрыл на мгновение все звуки битвы. — СИГУРД! ОПОМНИСЬ! ТЫ СОВСЕМ ОБЕЗУМЕЛ⁈ ВЗГЛЯНИ НА СЕБЯ!

Он не видел, куда именно упал Рюрик, но через мгновение его зоркий глаз, привыкший к дальним морским просторам, заметил темную точку, вынырнувшую далеко внизу, у самого края зоны боя.

Он был жив! Слава Богам!

Но тут его сердце сжалось еще больнее. Среди мельтешащих фигур на утесе он увидел Астрид. Его племянница металась, пыталась пробиться к краю обрыва… Ее рыжие волосы развевались на ветру, как пожар на маковом поле.

— Сигурд! — закричал Бьёрн, его голос, привыкший командовать в самом пекле боя, прорвался сквозь шум сечи. — Наша племянница! Посмотри на нее! Она ведь и твоей крови! Лучше направь свой гнев на Харальда! Это ОН убил твоего мальчика! Твоего Ульфа! Это всё ХАРАЛЬД! И он там, в бухте! Он приплыл забрать все, что у нас есть!

Этих слов хватило… Они ударили в незаживающую рану. Бьёрн видел, как Сигурд, уже занесший меч над одним из людей Лейфа, замер. Его могучие плечи вздрогнули. Он медленно, будто сквозь туман, повернул голову, его взгляд, полный безумия и боли, скользнул по Астрид, которая отчаянно пыталась вырваться из рук одного из его же хускарлов.

Что-то надломилось в нем. Маска ненависти дала трещину, обнажив постаревшее лицо осиротевшего отца. Он рявкнул что-то своему воину. Тот нехотя отпустил Астрид. Девушка, не веря своему внезапному освобождению, сделала шаг к обрыву, но двое других воинов Сигурда аккуратно, но твердо взяли ее под руки, оттягивая назад, укрывая за своими большими щитами. Защищая от шальной стрелы…

— Лейф! — вдруг проревел Сигурд. — Довольно этой резни! Присоединяйтесь ко мне! И я пощажу вас! Харальд уже у причалов! Давайте вместе отрубим голову этому ублюдку!

Бьёрн увидел, как Лейф с окровавленным топором взглянул на Сигурда, его грудь вздымалась от ярости. Но здравый смысл взял верх. Он резко кивнул.

Ярл Гранборга хищно оскалился и принялся отдавать приказы. Его люди бросались к лошадям, разворачивались и крупной рысью, а затем и галопом мчались по тропе, в сторону пылающего поселения, куда уже врывались первые корабли уцелевшей части флота Харальда. Лейф, метнув последний тревожный взгляд в сторону, где исчез Рюрик, устремился за ними.

Бьёрн перевел дух, ощущая, как камень на мгновение скатывается с души. Здесь, на мысу, дело было сделано. Флот Харальда был перемолот, обращен в щепу и пепел. Но теперь главная битва шла в сердце его владений. Где стоял дом, сложенный его руками. Где горел его очаг. Где его ждала Ингвильд. Где были мальчики… Его мальчики…

— ВСЕ, КТО МОЖЕТ ДЕРЖАТЬ ОРУЖИЕ! — скомандовал он, разворачиваясь к своим изможденным, но не сломленным дружинникам. Его голос был спокоен, но в нем звенела сталь. — НА КОНЕЙ! В БУЯНБОРГ! НАШ ДОМ ЗОВЕТ НА ПОМОЩЬ! ЗДЕСЬ НАШЕ ДЕЛО СДЕЛАНО!

Он вскочил в седло своего Грома, в последний раз окинул взглядом поле своей тактической победы, которая все еще воняла горьким пеплом поражения, и пришпорил коня. За ним, поднимая тучи пыли, понеслись его верные хускарлы, те, кто прошел с ним десятки боев. Он мчался домой. Навстречу своей судьбе…

Одиннадцатилетний белокурый Аксель всегда знал, что битва — это нечто величественное. Нечто из саг, которые он так любил слушать долгими зимними вечерами. Это были сверкающие на солнце клинки, громовые клятвы, данные перед лицом богов, могучие воины, сражающиеся плечом к плечу, и громоподобный смех Одина, встречающего героев в Вальхалле.

Он частенько представлял себя среди них. Таким же сильным, как отец, чья тень казалась ему равной тени великана. Таким же бесстрашным и мудрым, как дядя Сигурд, в чьих глазах горел огонь далеких стран. Он мечтал о своем первом походе, о первой славе, о первом трофее, о том, как родители будут глядеть на него, как на воина, как на настоящего мужчину…

И вот этот день настал. Битва сама пришла к нему домой. Она была не такой, как в сагах. Звуки ее были оглушительными и отвратительными: не только звон мечей, но и хруст ломающихся костей, хрипы умирающих, дикие, нечленораздельные вопли, запах гари, крови, мочи и страха.

Он сидел с матерью и младшим братом в главной горнице. Олаф крепко сжимал рукоять своего маленького меча — это выглядело забавно и по-детски нелепо… Мать стояла у запертой двери, прислонившись к косяку, и в ее руке тоже был меч — длинный, с красивой рукоятью. Ее лицо было бледным, но спокойным.

Аксель усмехнулся про себя, пытаясь загнать куда подальше подкатывающий к горлу комок страха. Сквозь него пробивалось знакомое, жгучее, мальчишеское желание — желание подвига.

Сейчас. Пока не поздно.

Вот-вот враги ворвутся в дом, и он, как настоящий герой саги, встанет на пороге и одного за другим положит их к своим ногам. Отец, вернувшись, увидит груду тел у порога и посмотрит на него, своего первенца, и кивнет. Одобрительно. С гордостью.

— Сидите тут. — сказала Ингвильд, поворачиваясь к ним. — Я посмотрю, что там. Ненадолго. Нужно понять, куда движется бой. А вы ждите здесь. И никуда не выходите. Считайте это приказом конунга!

Она вышла на крыльцо, прикрыв за собой тяжелую дубовую дверь. Аксель встретился взглядом с Олафом. В широко раскрытых глазах младшего брата был тот же животный страх, но под ним угадывалась шальная искра азарта, то же жгучие желание нарушить запрет, сделать что-то важное!

— Олаф, — прошептал Аксель, подбираясь к брату ближе. — Слышишь? Наши бьются! А мы тут сидим, как птенцы в гнезде! Может, пойдем? Поможем отцу?

Олаф нахмурился, его брови сдвинулись. Он всегда был более осмотрительным, более правильным. — Я думаю, это плохая идея, Аксель. Отец сказал охранять мать и сидеть здесь.

— Это верно, — быстро согласился Аксель, — но вдруг наши победят? А мы с тобой так и просидим тут, как мышата в норе, пока другие проливают кровь за наш дом? Я буду считать себя трусом. Да и ты — тоже! Все будут…

Олаф поморщился. Слово «трус» явно задело его за живое и уязвило его детское, но уже развитое чувство чести.

— Что ты предлагаешь? — нерешительно спросил он.

— Давай выйдем через тайный ход в кладовой. Тот, что ведет к старому колодцу. Проберемся к причалу, с тыла. Хотя бы одного воина одолеем! Вдвоем-то мы точно справимся! Представь, как отец удивится! Как он на нас посмотрит!

Идея, поданная под соусом отцовского одобрения, показалась Олафу заманчивой. Его собственный страх перед незнакомым ужасом за стенами начал уступать место страху перед позором.

— Давай! — решительно кивнул он, сжимая свой маленький меч. — Не хочу, чтобы родители считали нас трусами!

Пока Ингвильд, сжав меч, стояла на крыльце и вглядывалась в клубящийся дым и мелькающие фигуры у ворот усадьбы, два мальчика скользнули в кладовую, заставленную мешками с зерном и вяленым мясом. Аксель отодвинул тяжелую половицу, под которой зияла темнота, и они, стараясь не шуметь, исчезли в прохладной темноте подполья.

Через минуту они уже бежали по опустевшим улочкам Буянборга, держа путь на звуки самого ожесточенного боя — к причалам, где редела стена щитов и где уже виднелись чужие, озверевшие лица.

Они прятались за развалинами сожженного амбара, когда увидели отца. Бьёрн Веселый мчался на своем гнедом скакуне, как сам Один на Слейпнире, его плащ развевался, как крыло дракона, а его боевой рог пел яростную и победную песнь, собирая вокруг себя воинов. Он врезался в толпу врагов, и его знаменитый топор «Весельчак» взмывал и падал, оставляя за собой молчаливый, кровавый след… Он казался неуязвимым.

— Смотри! Отец! — прошептал Олаф, расплываясь в гордой, восторженной улыбке. — Он как бог!

Их сердца заколотились от гордости. Вот он, их герой!

Но тут зоркий глаз Акселя заметил другое. Группу вражеских лучников, засевших за опрокинутой повозкой и грудой бочек. Они не стреляли по общей массе. Их взгляды, хладнокровные и расчетливые, были прикованы к одной-единственной цели. К Бьёрну. Они целились. Выжидали. Ждали момента, когда он на мгновение откроется и подставит бок. Он был увлечен боем с мечниками и не видел угрозы.

— Смотри! — дернул Аксель брата за рукав. — Они в папку целятся!

— Атакуем! — крикнул Олаф. — Вперед!!!

Не раздумывая, два мальчика с детскими, но полными отчаянной храбрости криками выскочили из-за укрытия и бросились на лучников. Их маленькие мечи сверкнули на задымленном солнце.

Их появление было так нелепо и неожиданно, что лучники на миг остолбенели, опустив луки. Этого было достаточно. Аксель, размахнувшись, изо всех сил ударил своим мечом по ноге ближайшего лучника. Тот вскрикнул от боли и отшатнулся, споткнувшись о колесо повозки. Олаф, подскочив сбоку, тычком в бок заставил второго дернуться и выронить стрелу.

— Получите! — закричал Аксель, чувствуя прилив дикого, почти экстатического ликования. — Получите, гады! Это вам за отца!

Они сделали это! Они ранили первого врага! Они спасли отца! Они — герои!

Но торжество длилось не дольше одного удара сердца. Другие воины, вооруженные тяжелыми боевыми топорами, опомнились. Их лица, искаженные злобой и азартом убийства, повернулись к мальчишкам. Это были не герои из саг, а взрослые, озверевшие в бою мужчины, для которых жизнь ребенка ничего не стоила.

Один из них, коренастый детина с синей татуировкой волка на щеке, с размаху, почти не глядя, ударил Олафа обухом топора по голове. Раздался короткий, сухой, кошмарный хруст. Младший брат даже не вскрикнул, его тело просто обмякло и рухнуло на землю, как тряпичная кукла.

— ОЛАФ! — закричал Аксель, и в его крике было столько ужаса и боли, что она на миг затмила все вокруг.

Он не увидел второго удара. Топор вошёл ему в спину, между лопаток, с коротким, влажным, чавкающим звуком. Боль была ослепительной, жгучей и странно глухой. Он упал на окровавленные, закопченные камни, глядя в небо, затянутое черным и багровым дымом. В глазах у него потемнело.

Последнее, что он увидел, — это как к ним, расталкивая врагов, бежала мать. Ее прекрасное лицо было искажено таким нечеловеческим ужасом, таким вселенским горем, что ему стало странно и обидно. И последнее, что он услышал, — это не собственный крик, а громоподобный, разрывающий душу рёв отца, в котором было все: и ярость, и отчаяние, и крушение мира, и пронзительный, нечеловеческий, материнский вопль, слившиеся воедино: — НЕ-Е-Е-ЕТ!!! МОИ МАЛЬЧИКИ!!!

Последняя мысль была детской, наивной и несправедливой, обжигающей душу своим простодушием: «Странно… Я думал, папка будет гордиться мной… а он… плачет…»

И тьма накрыла его с головой, унося в беззвездную ночь.

Бьёрн и его дружина, словно таран, врубались в гущу вражеских воинов, пробиваясь к центру Буянборга, к своей усадьбе. Его топор, тяжелый и неумолимый, жаждал одной крови — крови Харальда Прекрасноволосого. Он искал в дыму и хаосе боя его алый плащ, его серебряные космы. И в этот миг, когда он отбросил очередного нападавшего, его взгляд скользнул по периметру и упал на ту самую группу лучников у разбитой повозки…

Он увидел своих мальчиков. Акселя и Олафа. Лежащих в неестественных позах в огромной луже крови у стен того самого амбара, где они когда-то играли в прятки. Ингвильд бежала к ним, ее лицо было искажено маской такого ужаса и такой боли, что он не видел ничего подобного даже в самых страшных кошмарах.

— ДЕТИ МОИ! — раненой волчицей закричала она.

Она спотыкалась, падала на колени, и в этот миг, растянувшийся в вечность, один из лучников Харальда, укрывшийся на крыше соседнего дома, выпустил стрелу. Длинная, с граненым наконечником, она вошла Ингвильд прямо в спину, с отвратительным хрустом ломая ребро и разрывая легкое. Она ахнула и рухнула на землю, взметнув веер желтой листвы. С искаженным от невыносимой боли лицом, она поползла. Поползла к своим мертвым сыновьям. Ее рука тянулась к Акселю, пальцы судорожно сжимали окровавленный камень. Она смотрела на Бьёрна, и в ее глазах, полных слез, стояла не просто боль, а бесконечная, вселенская печаль, упрек судьбе и… прощание. Прощание с ним, с их жизнью, с их любовью.

Бьёрн умер в этот момент… Весь мир, весь грохот битвы, вся ярость — все исчезло. Осталась только эта картина. Его жена, умирающая, ползущая к убитым детям. Он не видел больше врагов, не слышал криков. Он видел только их. Свою вселенную, растоптанную в грязи.

К Ингвильд подскочил огромный, залитый чужой кровью воин Харальда. Он даже не посмотрел на нее, просто, словно отрубая сук, занес свой топор и опустил его ей на затылок. Раздался тот же кошмарный хруст, что был секунду назад у Олафа. Ингвильд замерла, ее протянутая рука безвольно упала на спину старшего сына, и она накрыла собой обоих мальчиков, как птица-наседка, защищая их даже после смерти, уходя в небытие всем своим маленьким, хрупким миром.

Бьёрн опять умер… В сердце ударила белая звонкая, абсолютно безмолвная пустота. И в этой пустоте родилось новое существо. Не конунг Буяна. Не муж. Не отец. Не воин. Родился дух возмездия. Воплощение самой Смерти, пришедшей за своими детьми.

Он медленно, почти ритуально, достал из-за пазухи небольшой, оплетенный темной кожей рог. В нем было зелье берсерка. Но не простое… Это был дистиллят ярости, отчаяния и смерти. Смертельная доза, которую он поклялся принять только в одном случае — если потеряет все. Та, что не просто обращает воина в безумного зверя, а сжигает его душу и тело дотла, даруя несколько минут абсолютной, богоподобной, разрушительной силы перед неминуемым, мучительным концом.

Он осушил рог до дна. Густая черная, отвратительно горькая жидкость обожгла горло, и тут же по телу разлился огонь вулкана. Мускулы вздулись, налились сталью, кожа натянулась, словно пергамент. Зрачки расширились, поглотив радужку, и мир стал черно-белым и невероятно четким. Боль, усталость, горе — все исчезло, сожженное этим внутренним пламенем. Осталась лишь одна мысль-приказ.

Он перевел свой тяжеленный взгляд через поле боя. И сразу нашел его. Харальда Прекрасноволосого. Тот стоял на небольшом возвышении у самого причала, окруженный плотным кольцом своих верных хускарлов. Рядом с ним терся красивый воин, вероятно, его кузен или брат, с тем же высокомерным выражением лица.

— ХА-РА-ЛЬД!!!

Это был рев гиганского зверя, рев рушащегося мира, рев самого Рагнарёка, возвещающего конец времен. Звук, от которого на миг затихла вся битва в радиусе ста ярдов.

— ИДИ СЮДА, ТРУС! Я ЗАБЕРУ ТВОЮ ДУШУ! Я УБЬЮ ТЕБЯ, СУКА!!!

И ИСТИННЫЙ КОНУНГ БУЯНА сдвинулся с места. Он пошел тяжелой неумолимой поступью. Его топор, «Весельчак», свистел в воздухе, описывая широкие смертоносные дуги.

Он вошел в толпу врагов, и началась бойня. Настоящая, первобытная, нечеловеческая. Он не парировал и даже не уворачивался — это уже было ни к чему…

Его топор проламывал щиты, как гнилые орехи, рассекал кольчуги и доспехи, отрубал руки, ноги, головы. Кровь фонтанировала, обливая его с головы до ног, превращая в пугающее божество войны. Кишки, вываливаясь из распоротых животов, путались под его ногами. Он шел по телам, по лужам крови и внутренностей, и с каждым его шагом круг ужаса и смерти вокруг него расширялся. Воины Харальда, закаленные в десятках битв, отступали перед этим молчаливым, методичным уничтожителем, перед этим стирателем, в чьих глазах горел лишь холодный свет небытия.

Его дружинники, ведомые его последней волей, шли за ним, как тени, пробивая ему дорогу в этой живой стене плоти и железа.

Краем глаза Бьёрн заметил… С другой стороны что-то мелькнуло… В ряды врагов врезался еще один вихрь ярости и отчаяния.

Сигурд. Его брат.

Лицо родича было так же искажено гримасой безумия и всепоглощающего горя. Он потерял сына. Они оба потеряли все, что имело для них значение.

Их взгляды встретились на мгновение. Ни слова не было сказано. Ни кивка. Просто молчаливое, братское, древнее как мир понимание. Прощение всех старых обид, распрей и предательств. Признание общей, невосполнимой потери. И общая, последняя цель…

Два брата, два старых волка, потерявших свои стаи, бок о бок, как в далекой юности, врезались в ближний круг Харальда. Их топоры работали в унисон, дополняя друг друга — сокрушительные, размашистые удары Бьёрна, не оставлявшие шанса на жизнь, и яростные, точные, как удар гадюки, выпады Сигурда.

Они прорвались. Оказались в нескольких шагах от Харальда. Конунг-объединитель смотрел на них без страха, но с холодным восхищенным интересом. Его телохранители сомкнули щиты, создавая непробиваемую стену.

Бьёрн взревел, поднимая свой окровавленный топор, и в его рыке был слышен хруст костей его детей и предсмертный хрип жены. Сигурд подхватил его крик, вложив в него всю ярость за убитого сына.

И ОНИ БРОСИЛИСЬ ВПЕРЕД!

НАВСТРЕЧУ СВОЕЙ СУДЬБЕ!

НАВСТРЕЧУ МЕСТИ!

Навстречу гибели, которую они сами избрали своим единственным утешением и своим последним ПОДВИГОМ.

Дорога к нему была вымощена трупами. И они шли по ней, не зная пощады, неся с собой лишь тишину могил и громыхающий гул приближающейся ВАЛЬХАЛЛЫ!!!!!!!!!!!!!!

Путь в город был устлан смертью. Мы натыкались на мелкие группы воинов Харальда — отставших, заблудившихся, тех, кого бросили на произвол судьбы. Это были уже не солдаты, а затравленные звери.

Все это сопровождалось короткими и жестокими стычками. Удар топора Эйвинда, мой сакс, вонзающийся в горло. Мы никого не щадили. Не было на это ни сил, ни желания. Они пришли сюда жечь наши дома. И они получили своё.

В какой-то момент я так устал, что даже не заметил, как мы вынеслись на центральную площадь Буянборга.

Я замер. Мой мозг отказывался принимать открывшуюся картину. Это было гигантское погребальное кострище. Дома стояли почерневшие, без крыш, некоторые ещё догорали, выбрасывая в небо чёрные клубы дыма. Воздух был густым и едким. Всюду лежали тела. В основном мужчины — наши и чужие, в ужасных, неестественных позах. Земля под ногами была липкой от запёкшейся крови.

И сквозь этот адский пейзаж мой взгляд выхватил знакомый, самый дорогой цвет — рыжий, как пожар на маковом поле…

Астрид стояла, окружённая несколькими уцелевшими воинами Лейфа. Их позы, их опущенные головы говорили о скорби больше, чем любые слова. Плечи Астрид подрагивали. Она плакала.

Я спрыгнул с коня. Острая боль в ноге отозвалась огненным взрывом, заставившим мир поплыть перед глазами. Я её проигнорировал. Заставил себя идти. Шаг. Ещё шаг.

— Астрид… — хрипло выдохнул я.

Она обернулась. Её прекрасное лицо было испачкано сажей, исчерчено слезами. Глаза, огромные и полные горя, расширились. В них промелькнуло неверие, затем — ослепительная, чистая надежда. Слёзы хлынули с новой силой. Она издала сдавленный, похожий на всхлип звук и бросилась ко мне.

Я поймал её в объятия, прижал к себе так сильно, как только мог, боясь, что это мираж, что она исчезнет. Я чувствовал биение её сердца, вдыхал её запах — смесь дыма, пота и её родного, цветочного аромата. Это был запах жизни. Запах дома.

— Ты вернулся ко мне… — шептала она, пряча своё лицо за моей шеей. — Слава богам! Ты живой! Я так боялась… Я думала, что больше никогда… никогда не смогу обнять тебя!

Я не мог говорить. Ком стоял в горле. Я просто гладил её волосы, её спину, целовал её мокрые глаза, её щёки, наконец — её губы. Этот поцелуй был клятвой. Подтверждением того, что мы выжили. Что мы вместе. Что так будет всегда!

Она медленно, неохотно отстранилась. Её лицо снова исказилось от боли. Она посмотрела куда-то через моё плечо, и слёзы снова потекли по её щекам.

— Рюрик… — её голос дрогнул. — Посмотри…

Она указала рукой в сторону круга воинов. Я обернулся.

И застыл. Сердце со скоростью болида ударило в ребра.

Под стеной полуразрушенного дома лежала Ингвильд. Её тело, хрупкое и изящное даже в смерти, накрывало собой двух маленьких, белоголовых мальчиков — Акселя и Олафа. Она упала, пытаясь их защитить, прикрыть своими руками, своим телом. Даже смерть не разомкнула этого последнего, материнского объятия. Они лежали все вместе, как спящее семейство, в луже уже почти чёрной крови. Картина была настолько чистой, настолько пронзительной в своей жестокости, что не оставалось сомнений — они умерли в один миг.

— Она защищала их… — тихо, разбито сказала Астрид. — До самого конца… Я уверена, никто не мог к ним подступиться, пока она была жива…

Я не находил слов. Что можно сказать перед лицом такого ужаса? Какие утешения могут быть? Я хотел что-то сказать, обнять её крепче, взять часть её горя на себя.

Но Астрид снова указала рукой. На сей раз — в самый центр площади.

Там рядом друг с другом лежали Бьёрн и Сигурд.

Они пали, как герои древних саг. Гора тел вокруг них говорила о том, что они забрали с собой в Вальхаллу не один десяток душ.

Лицо Бьёрна, застывшее в суровом, почти спокойном выражении, казалось, смотрело куда-то вдаль, за горизонт. Он нашёл своё утешение.

Сигурд же застыл в оскале последней, невысказанной ненависти к миру, отнявшему у него всё. Даже в смерти они были разными — мудрый правитель и яростный воин. Но в последний миг они были братьями.

Я смотрел на них, на убитую семью Бьёрна, на груды тел, на дымящиеся руины своего дома. И чувствовал, как внутри меня что-то ломается, опустошается и перерождается во что-то твёрдое, холодное и тяжёлое…

В этот момент я пытался найти нужные слова, хотел поддержать людей вокруг, но глаз зацепился за странное движение в глубине пылающих улиц. Сквозь пелену дыма медленно выплыли две фигуры.

Сейдмад и Вёльва.

Они казались призраками, явившимися из иного мира. На их плечах, неподвижные и зловещие, сидели два ворона. Прямо птицы Одина! Хугин и Мунин.

Птицы бесстрастно взирали на мертвецов, на горящие дома. Их блестящие чёрные глаза, казалось, впитывали в себя всё горе и всё отчаяние, витавшее над этой площадью.

Вёльва остановилась передо мной. Её костлявая, высохшая рука медленно поднялась и простёрлась над моей головой.

— Конунг Бьёрн пал. Земля пропиталась его кровью и кровью его сыновей. Древо Иггдрасиль содрогнулось, приняв его душу.

Её слепые глаза видели всё…

— А это значит, что ты, Дважды-рождённый, вскоре взрастишь трон из костей и пепла. Ты возведёшь его на фундаменте из нашей скорби и нашей надежды. — старуха сделала многозначительную паузу. — Но знай, изгнанник из иного века… Тень от твоего посоха будет длиннее и страшнее тени от меча. Ты спасёшь Буян знанием, которого не было в этом мире… и познаешь цену, которую не платил ещё никто.

Ставр сделал шаг вперёд. Его мрачный взгляд скользнул по телам Бьёрна, Ингвильд и детей. Затем он посмотрел на меня. В его глазах плескалась бездонная древняя скорбь.

— Всеотец наблюдает за тобой, — отчётливо произнёс колдун. — Провидец всё видит. Он забрал к себе твоего ярла. Он принял его жертву и расчистил тебе путь. Но помни… Власть — это не дар, Рюрик… Это жертва. Та, что принесена здесь, — лишь начало. Но главный вопрос в том… готов ли ты принести себя в жертву? Всего себя? Свою душу, свои идеалы, свою «истину»? Ради общего блага? Ради тех, кто будет жить в тени твоего трона? Ради всех нас?

— Я…

Ставр резко перебил меня, взметнув палец перед моим носом.

— Ответишь на предстоящем тинге. Сейчас слова ни к чему… Но будь уверен, боги уже сделали свой выбор…