© Демидов Н., 2025

© ООО Издательство АСТ, 2025

Историю Никиты Демидова можно считать одним из наиболее ярких «взлетов» беспокойной петровской эпохи. Волею судьбы и императора крестьянский сын стал одним из крупнейших российских промышленников. И если Петра Первого называли «железным императором» за его крепкую волю и неутомимость в делах и развлечениях, то Никиту Демидова можно было называть так без кавычек, поскольку на протяжении длительного времени он был монополистом в железоделательной области.

«Немаловажным положительным фактом приходится, по-моему, считать и то, что Демидовы ставили металлургию без иноземной помощи. Эта сторона дела у нас как-то вовсе забывается, а она ведь очень интересна и одна может поставить вопрос о Демидовых совершенно по-новому, – писал о Демидовых Павел Петрович Бажов, автор знаменитых уральских сказов. – Благодаря энергии Демидовых наша страна в короткий срок освободилась от импорта железа и сама стала экспортировать железо… Пора оценить деяния – именно деяния! – в том числе и колонизационные, с государственной точки зрения и показать первых Демидовых как сподвижников Петра. Причем надо еще подумать, найдутся ли среди этих сподвижников такие, кто мог бы встать в один ряд с Никитой и Акинфием Демидовыми»[1].

Слава подчас бывает однобокой, похожей на луч фонаря, который высвечивает одну сторону, оставляя другую в тени. За Демидовыми-промышленниками не очень-то и видны Демидовы-благотворители, а ведь на этом поприще представители славной фамилии сделали не меньше, чем в «железном деле». Известно, что на 1 августа 1841 года, то есть за сто сорок лет, прошедших с начала великих дел, общая сумма пожертвований Демидовых составила двенадцать миллионов сто тысяч рублей. Если кого-то эта сумма не впечатлила, напомним, что все познается в сравнении. В 1841 году пуд ржаной муки стоил сорок копеек, а за сорок рублей можно было купить хорошую лошадь. Столетием же раньше, в 1741 году, за пуд ржаной муки просили двадцать – двадцать пять копеек, а ездовая лошадь обошлась бы в двадцать рублей (но наиболее щемящее чувство вызывают старые цены на черную осетровую икру, которая в 1741 году шла по два рубля за пуд – эх, машину времени бы нам!). В России установлено два так называемых демидовских столпа – в Барнауле и в Ярославле. И если барнаульский обелиск напоминает о Колывано-Воскресенских заводах, основанных статским советником Акинфием Никитичем Демидовым в 1725 году, то ярославский, построенный на собранные горожанами средства, увековечил память Павла Григорьевича Демидова, основателя Ярославского Демидовского училища высших наук, предтечи современного Ярославского государственного университета, носящего имя Павла Григорьевича. А Прокофий Акинфиевич Демидов, приходившийся Павлу Григорьевичу дядей, основал коммерческое училище в Москве, пожертвовал крупную сумму на учреждение Петербургского коммерческого училища и выдавал по сто тысяч рублей каждому создаваемому народному училищу.

К началу Первой мировой войны от былого могущества осталось немного: Демидовы сохранили контроль лишь над четвертью того, что имели раньше, а Октябрьская революция окончательно лишила их заводов и прочего недвижимого имущества, находившегося на территории бывшей Российской империи. Все проходит, как известно, но бесследно не проходит ничего.

Хорошее предисловие должно быть коротким, подобно описанию блюда в ресторанном меню. Задача предисловия – дать общее представление о книге и, конечно же, заинтересовать, побудить читать дальше. Если читатель увязнет в дебрях слов, а то и заснет, неровен час, то продолжения чтения, скорее всего, не последует… Но опасность увязнуть в дебрях слов вам вообще не грозит до самой последней строки, потому что автор придерживается старинного правила, согласно которому сложными должны быть образы, а не стиль повествования.

Очень хотелось бы отследить корни рода Антю-феевых-Демидовых до времен легендарного царя Гороха – интересно же, да и вдруг удастся откопать еще кого-то выдающегося? Вполне может оказаться, что никакие Демидовы не крестьянские дети и внуки, а потомки древнего боярского рода, захиревшего во времена Ивана Грозного или, скажем, Даниила Московского… Но чего нет – того нет, а давать волю фантазии во время работы над документальным повествованием нельзя, надо руководствоваться только фактами, а все предположения непременно сопровождать оговорками.

Итак, что мы имеем в отношении корней?

Да практически ничего. Известно, что главнейший из наших героев, Никита, сын Демидов, носил фамилию Антюфеев, которую историки переделали в «Антуфьев». Антюфеевых в Туле было достаточно, причем большинство их были казенными кузнецами. Казенные кузнецы были посадскими людьми, то есть горожанами, освобожденными от податей и повинностей в обмен на обязанность «делать оружейное и всякое другое государево кузнечное дело». Состояли они в Пушкарском приказе, который был аналогом современного Министерства обороны. Казенные кузнецы делали оружие и доспехи, ковали инструменты и замки-засовы, подковывали лошадей, занимались ремонтом железных изделий, короче говоря, были на все руки мастерами. Ремесла в старину передавались по наследству, от отцов к сыновьям, которые сначала состояли при отцах и дедах «на подхвате» и постепенно овладевали мастерством. Обычные кузнецы, не состоявшие на государственной службе, завидовали своим «казенным» собратьям, у которых и статус был выше, и жалование от казны они получали – элита!

В одной из тульских «сметных росписей» за 1669 год упомянуто имя некоего Демидки Клеменова, казенного ствольного заварщика (так назывались кузнецы, изготовлявшие ружейные стволы из двух пластин, отсюда и заварщики, то есть сварщики). Если пойти назад по сохранившимся в архивах документам, то в сказке (списке) казенных кузнецов 1655 года можно найти такую запись: «Дементей Клеменов сын Антюфеив сам третий живы», за которой следует: «Клемен Деменов з женою и з детми сам шест живы». Не удивляйтесь слову «живы» – сказка составлялась для оценки убыли населения в ходе недавнего «морового поветрия». А если пойти вперед, то в списке тульских казенных кузнецов 1676 года отыщется «Демка Клеменов сын Антюфеев, у него сын Микитка». Вот, собственно, и вся родословная Никиты Демидовича Антюфеева. Небогато? Как говорится – и на том спасибо.

Относительная малочисленность Антюфеевых в Туле второй половины XVII века наводит на мысль о том, что они были пришлыми, не успевшими пока что как следует расплодиться на тульской земле. Также в документах упоминается замочный мастер «Василий Клеменов сын Антюфеев». Вполне возможно, что это брат Демки-Дементея. Прочие «привязки» тульских Антюфеевых к Никите Демидовичу также носят предположительный характер. И о том, откуда явились в Тулу Клемен и Дементей Антюфеев, нам тоже неизвестно. Тульский историк-краевед Иван Федорович Афремов выводит корни Демидовых из села Павшино Алексинского уезда Тульской губернии и пишет в своем «Историческом обозрении Тульской губернии» о том, что Дементий «для усовершенствования себя в кузнечестве часто живал в Туле». Правда, откуда взяты такие сведения – не известно, как не известно нам ни об одном уроженце Павшина по фамилии Антюфеев, так что утверждение Афремова есть не более чем версия. Имеется и другая, связывающая Демидовых не с селом Павшино, а с Павшинской слободой, находившейся на окраине старинной Тулы (из соображений пожарной безопасности кузнецы селились и ставили свои кузни где-нибудь на отшибе).

Тем, кто заслуживает доверия и умеет располагать к себе людей, в Туле могут рассказать легенду о демидовском кладе. В бытность свою на Урале, Никита Демидов-де поиздержался настолько, что вспомнил о старой заначке, зарытой на берегу незамерзающего ручья в Павшинской слободе. Котел с золотыми монетами – недурно ли! Послал Никита за кладом верного человека, только тот был слаб на выпивку и разболтал о данном ему поручении крестьянину, встреченному на постоялом дворе в Туле. Крестьянин, не будь дурак, успел вырыть клад, пока демидовский гонец отсыпался, но вскоре заела его совесть. Часть украденного он отдал на постройку церкви в Павшино, а оставшееся отвез в Невьянск к Никите Демидову и повинился в содеянном. Никита раскаявшегося грешника, как и положено, простил и даже выдал ему сколько-то золотых монет «на разбогатеть». Вернувшись домой, крестьянин завел торговлю и действительно разбогател. Короче говоря, все остались в выигрыше: павшинцы получили новый храм с высокой колокольней, которую аж из Калуги было видать, согрешивший было крестьянин покаялся, был прощен и разбогател, а Никита как-то выкрутился и без старой заначки, небось у царя Петра занял, да не отдал – цари долгов не требуют, им зазорно мелочиться. Так-то вот.

С демидовскими корнями мы закончили, пора переходить к той почве, на которой Никита Демидов строил свою «Железную империю». Проще говоря, пора нам ознакомиться с состоянием железного дела в родном отечестве конца XVII века, накануне того, как царь Петр Первый, «проникнув горны недры», извлек из них «драгой металл»[2]. Как уже было сказано выше, все познается в сравнении, и, не будучи знакомыми с «было», мы не сможем по достоинству оценить «стало». Опять же, некоторые моменты нуждаются в прояснении, а то прочтет человек о том, что до Демидовых железо приходилось импортировать, и удивится – это же в какие деньги крестьянам топоры да лемехи обходились, не говоря уже о косах?!

Выручали так называемые сыродутные печи, в которых слои руды перемежались слоями древесного угля, а чтобы горело лучше, через «укладку» продували холодный, «сырой» воздух. В примитивном варианте сыродутная печь представляла собой вырытую в земле яму, а в усовершенствованном – сложенный из камня горн. Температуры, получаемой в подобной печи, было недостаточно для плавки чистого железа, но руда представляла собой сплав металла с различными веществами, а сплавы имеют более низкую температуру плавления. На выходе из железосодержащей руды получалась крица – комок металла, поры которого были забиты шлаком. Крицу называли «сырым» железом, но не потому, что она была получена с помощью «сырого» воздуха, а потому что она не годилась для дела, нуждалась в подготовке. Процесс очистки был механическим – крицу нагревали и ковали, словно бы выбивая из нее шлак. Дело было долгим и трудоемким, но иного способа превратить «сырое» железо в «дельное», годное для изделий, наши предки не знали. Для повышения прочности «дельное» железо могли насыщать углеродом посредством нагревания прокованных пластин в раскаленном древесном угле. Такое железо называлось «укладом», поскольку пластины укладывали на уголь. Из плотного «уклада» делались мечи, доспехи, топоры, косы-серпы, а рыхловатое «дельное» железо в основном шло на скобяные изделия. Импорт железа массового характера не носил – за границей (хотя бы в той же Швеции) его закупали для особых нужд, а в целом обходились своим. Разумеется, подобная кустарная металлургия не могла отвечать тем преобразованиям, которые замыслил Петр Первый. Последнему русскому царю и первому российскому императору металл требовался в больших количествах. И не только железо, но и его высокоуглеродистый сплав – чугун, который шел на изготовление пушек и пушечных ядер.

В 1696 году Петру доложили о том, что на Урале, в Верхотурском уезде, обнаружены богатые залежи магнитной руды, ныне называемой магнетитом. Радостная весть была подпорчена ложкой дегтя – «плавить рудоплавильщики того магнитного камени не умели, а сожгли того магнитного камени два пуда и выплавили малое число: всего фунт без тринадцати золотников». «Фунт без тринадцати золотников» – это триста пятьдесят четыре грамма. Если из двух пудов сырья удается выплавить триста пятьдесят четыре грамма железа, то такая «овчинка» явно не стоит выделки… Но ведь без железа никак не выжить, особенно с учетом стоявшей на пороге войны со Швецией, недаром же металл называют «хлебом войны».

Итак, железная руда у царя Петра имелась, оставалось найти «пекарей», которые станут стряпать из нее «хлеб» в нужных количествах.

Историю возвышения рода Антюфеевых-Демидовых нередко пытаются представить в чересчур упрощенном виде: пройдоха-мастеровой сумел втереться в доверие к щедрому на милости царю, и тот осыпал его землями да заводами. В сущности, так оно и было, но история, в отличие от математики, не любит предельных упрощений, поскольку они не проясняют суть, а искажают ее.

Начнем с того, что царь Петр Первый, заслуженно прозванный Великим, был крайне прагматичным человеком, избегавшим любого ненужного расточительства. Ключевое слово – «ненужного»: там, где траты были оправданны, Петр денег не жалел, как не жалел их на строительство Петербурга, «окна в Европу» и «визитной карточки» империи, в которую постепенно превращалось Русское царство. Роскошный каменный город, выросший на берегах Невы словно бы по взмаху волшебной палочки, поражал воображение, впечатлял умы, покорял сердца, пышность устраиваемых царем приемов дополняла картину, но в быту Петр был скромен до неприхотливости, деньгами налево-направо не швырялся, ну а землями – тем более. Если уж Петр осыпал кого-то милостями, то не по зову тороватой души, а с расчетом – государь вкладывался в перспективного человека, надеясь поиметь со своих вложений прибыль. А иначе какой смысл вкладываться? За жалованные земли и заводы Никита Антюфеев-Демидов отплатил царю созданием развитой горнодобывающей и металлургической промышленности, без которой невозможно было ни воевать, ни строить. Вложения Петра в Никиту окупились с лихвой, ну и Демидовы, как водится, без своей выгоды не остались. В общем, не было со стороны царя никакой огульной щедрости, он руководствовался сугубым расчетом. Опять же, ставка была сделана не на простого кузнеца Никиту, сына Демидова, а на человека, который к тому времени успел проявить выдающиеся способности и доказать свою неординарность.

Мало того, что Никита был казенным кузнецом, иначе говоря – принадлежал к кузнечной элите того времени, так он еще и специализировался в изготовлении оружия, а оружейные мастера принадлежали к crème de la crème[3] кузнечного ремесла. Грамоты Никита не знал – зачем кузнецу грамота? – но обладал наблюдательностью и сметливым умом. Можно с уверенностью предположить, что Никите довелось помахать молотом на заводах, где он получил знания по организации производства (больше неграмотному кузнецу их просто неоткуда было взять). «Работать на себя» Никита начал еще в бытность казенным кузнецом, поставляя в Оружейную палату[4] ружья, изготовленные сверх заданных норм. «На сторону» казенные кузнецы работать не могли, за такие вольности можно были и жизни лишиться, а старания на государево благо только приветствовались. Убедившись в качестве ружей, изготовляемых Никитой Демидовым (Антюфеевым), которые, при всех своих достоинствах, стоили дешевле заграничных, царь Петр начал «продвигать» талантливого человека… Впрочем, давайте не будем забегать вперед – всему свое время.

Первый документ, в котором упомянут Никита Демидов (Антюфеев), датирован 1691 годом. Казенные кузнецы пользовались земельным владением в тульской Кузнецкой слободе, на которое заявил свои права стольник Михаил Васильевич Арсеньев. В иерархии допетровской эпохи стольники занимали четвертое место после бояр, окольничих и думных дворян. Изначально стольники прислуживали царям во время трапез, но со временем название этого придворного чина приобрело символический характер – стольника могли и послом отправить, и воеводой назначить. Но, в любом случае, стольники были непростыми людьми – десять раз подумаешь, прежде чем с такими тягаться. Однако же тульские оружейники стали отстаивать свою собственность. Скорее всего, они были правы, поскольку в писцовых книгах, реестрах того времени, Арсеньевы не значились собственниками спорного участка. Сам же Арсеньев уповал на грамоту, которую ему удалось добыть в Москве. Трое кузнецов: староста Никифор Орехов, Исай Мосолов и наш герой, – прибыв в столицу, заявили чиновникам Оружейной палаты о том, что собираются «бить челом великим государем на него, Михаила Арсеньева, об отчистке торговой нашей площади, которую загородил он, Михайло, себе во двор и завладел без крепостей»… Неизвестно, чем закончилось дело, но шут с ним, с участком, на котором велась торговля углем и испытывались готовые ружья. Для нас важно знать, что Никита Антюфеев был одним из наиболее уважаемых членов кузнечной общины, ведь обычно таким и доверяют «искать правду» в «верхах».

Что же касается биографических сведений более раннего порядка, то они не документированы. Дата рождения Никиты – 26 марта 1656 года [5]– взята с его надгробия, не сохранившегося до наших дней, а о том, что на момент смерти своего родителя, наступившей в 1690 году, Никита Демидович «имел уже много работников и зажиточное состояние», сообщает упомянутый выше Иван Федорович Афремов без ссылок на первоисточник. А Дмитрий Николаевич Бантыш-Каменский в своем «Словаре достопамятных людей русской земли» приводит сусальную историю, характеризующую достоинства основателя демидовской династии (у каждого основателя должна быть в активе подобная история).

Дело было так. Юный Никита нанялся на работу к одному из тульских кузнецов, который стал ему платить по одному алтыну в неделю. Алтын традиционно принято считать равным трем копейкам, но не все с этой денежной единицей так просто – разные исследователи придерживаются разных курсов алтына. Впрочем, нам ни к чему углубляться в детали, достаточно сказать, что оплату Никите положили небольшую, и вскоре другой кузнец посулил старательному подмастерью целых три алтына в неделю. Но Никита, благодарный своему хозяину за хлеб-соль да науку, не стал уходить, а попросил прибавки, каковую и получил. И вот еще одна важная деталь – первые заработанные пять алтынов Никита отдал своей матушке в благодарность за то, что она его кормила и поила… Если у кого-то из читателей сейчас выступили на глазах слезы умиления, то автор советует им сделать паузу для того, чтобы сполна насладиться моментом, поскольку дальше никакого умиления не будет и в помине.

Этот рассказ противоречит сведениям, полученным от Афремова, – раз юный Никита нанимается на работу к постороннему человеку, стало быть, отца его уже не было в живых. Можно предположить, что «алтынная» история была придумана позже, как принято нынче говорить, «в рамках стратегии по управлению репутацией».

Пока Никита Демидович совершенствовался в кузнечном ремесле, юный царь Петр Алексеевич развлекался со своим «потешным» войском, которое на деле было настоящим. В 1686 году «потешное» войско получило артиллерию – целых шестнадцать пушек! Тремя годами позже, во время конфликта Петра с его старшей сестрой Софьей, не желавшей уступать власть достигшему семнадцатилетия брату-царю, «потешное» войско показало себя с наилучшей стороны, а в 1691 году оно было разделено на два «настоящих» пехотных полка – Преображенский и Семеновский, получивших названия от подмосковных сел, мест своих дислокаций. Этим двум полкам царь Петр уделял особое внимание, видя в них основу будущей победоносной армии, которая должна была прийти на смену ненадежному стрелецкому войску.

Если до сих пор история не баловала нас документами, имевшими отношение к Никите Демидовичу, то из 1695 года до нас дошло три записи, подтверждавшие его участие в вооружении Преображенского полка, и еще одна запись, датированная январем 1696 года. Все эти заметки сделаны в записных книгах Печатного приказа, сиречь – государственной канцелярии. Официальные документы-грамоты подлежали регистрации – кто отправил, кому отправил да о чем сказано. Все четыре грамоты, о которых идет речь, были ответами тульского воеводы на обращения (челобитные) Никиты Демидовича. В первой грамоте, составленной 13 мая 1695 года, говорилось о том, что «Никиту и учеников ево ни в каких делех ныне и впредь на Туле ведать не велено, для того что ведомы они в Преображенском». Во второй грамоте, от 12 августа, упоминался некий тульский ямщик Васка Косинов, который разорил принадлежавшую Никите мельницу и грозил ему «смертным убивством». Косинова было велено «сыскать, на Туле в приказной избе допросить во всем подлинно, да тот допрос, и, досмотря, того разоренья досмотр и сыск прислать к Москве в Преображенское». Третья грамота, от 31 августа, касалась спора за жалованную Никите землю между ним и тульскими ямщиками. Было велено «спорную землю… досмотрить, и описать, и чертеж учинить по писцовым межевым книгам… и по отказным книгам… да тот досмотр, и опись, и чертеж прислать к Москве в село Преображенское». Все тому же спору посвящалась и четвертая грамота, датированная 16 января 1696 года: «…велено тулских ямщиков Ивашку Костина с товарыщи сыскать за ослушание, что они чинатца силны ему, Никите, мельницы строить не дали, сковав, прислать к Москве, в Преображенское».

В селе Преображенском, если кто не в курсе, с 1686 года существовала Преображенская съезжая изба, главенствующая над аналогичной Семеновской съезжей избой. Избы ведали делами обоих полков, а с 1696 года полномочия Преображенской избы, переименованной в приказ, существенно расширились – к полковым делам добавились следственно-судебные функции и охрана порядка в Москве и подмосковных царских вотчинах. Короче говоря, оппоненты Никиты Демидовича вряд ли были рады тому, что спор рассматривался в столь высокой инстанции.

О том, когда именно и при каких обстоятельствах произошло знакомство нашего героя с царем Петром, доподлинно неизвестно, но нет и не может быть никаких сомнений в том, что связующим звеном между ними стал Преображенский полк. Однако же у демидовских биографов есть иные версии этого судьбоносного (для обоих участников) знакомства.

«В 1696 году Государь Петр Первый, при проезде своем в Воронеж, остановился на короткое время в Туле и, желая заказать несколько алебард по имевшемуся при Нем иностранному образцу, велел призвать к Себе тех из казенных кузнецов, которые знали ковку белаго оружия: никто из них, однако, не смел явиться, кроме упомянутаго Никиты Антуфьева, – говорит в ”Описании Тульского оружейного завода“[6] известный химик-технолог Иосиф Христианович Гамель. – Государь, увидя его, любовался его стройностию, большим ростом и необыкновенною силою, и сказал окружающим Его Боярам: вот молодец, годится и в Преображенский полк в гренадеры. – Испугавшийся Антуфьев упал к ногам Монарха и со слезами просил помиловать его для престарелой матери, у которой он был один сын. Государь, издеваясь, сказал: Я помилую тебя, если ты скуешь Мне триста алебард по сему образцу. – Антуфьев уверил Государя, что скует гораздо лучше показываемаго ему образца и привезет к Нему в Воронеж через месяц, что и исполнил в точности. Государь, получивши сии алебарды, так был доволен работою, что пожаловал Антуфьеву втрое против того, во что они стали, и сверх того одарил его немецким сукном на платье и серебряным ковшом небольшой цены, обещаясь на возвратном пути в Москву заехать к нему в гости».

Триста алебард – это хорошо, это ценно, но как-то не очень духоподъемно, нет полета фантазии, нет изюминки. Гораздо лучше выглядит (и сильнее впечатляет) альтернативная версия знакомства, изложенная Иваном Афремовым. Пускай она и заочная, зато красивее. В рамках подготовки к Азовским походам[7] царь Петр часто ездил из Москвы в Воронеж. «В одну из поездок этих бывший с государем вице-канцлер барон Шафиров, отличный стрелок своего времени, проезжая Тулу, услышал об отличном тульском мастере Никите Антуфееве и отдал ему починить свой дорожный пистолет, работы славного Кухенройтера[8], – пишет Иван Федорович. – По истечении некоторого времени Демидов принес исправленный пистолет, и когда он всеми найден был в совершенной исправности, Демидов сказал, что у пистолета, отданного для поправки, испортилась затравка[9], и как его уже нельзя было починить, то он купил другой кухенройтерский пистолет. Подавая другой пистолет Шафирову, он сказал: “Не угодно ли вашему превосходительству взять два пистолета вместо одного, потому что вина моя, я и поплатиться должен?“ Оба пистолета были испробованы, сверены и признаны произведениями одного и того же мастера. Тогда Демидов объявил и доказал, что только один из них был настоящий кухенройтерский, а другой собственной его работы. Такое искусство Демидова сделало его известным императору Петру Первому».

К этой истории Афремов добавляет ту, что посвящена алебардам, и таким образом два события сплетаются воедино. Можно сплести и иначе, заменив Петра Павловича Шафирова на царя и повысив градус напряжения. Петр сломал курок привезенного из-за границы пистолета, и ни один мастер в Москве не брался за починку, поскольку работа представлялась очень сложной. Кто-то из приближенных рассказал царю про тульского кузнеца Никиту Антюфеева, славившегося своим искусством. По дороге из Москвы в Воронеж Петр встретился с Никитой, который взялся «поправить дело», но попросил дать ему достаточно времени. Уговорились, что царь заберет починенный пистолет на обратном пути. Месяца через два Петр вернулся, получил от Никиты исправный пистолет и, любуясь им, сказал: «Каков пистолет! Доживу ли я до того времени, когда и у меня, на Руси, будут делать такие?» «Что ж, авось и мы супротив немца постоим», – ответил Никита. Петра эти слова привели в ярость, поскольку подобное бахвальство ему приходилось слышать не раз, только вот делами слова не подкреплялись. Со словами «Сперва сделай, мошенник, а потом хвались!» Петр ударил Никиту по лицу. «А ты, царь, сперва узнай, а потом дерись! – ответил Никита, доставая из кармана другой пистолет. – Который у тебя в руках, тот моей работы, а заморский – вот он». Обрадованный Петр обнял Никиту и поручил ему устроить в Туле ружейный завод. Никита запросил пять тысяч рублей, каковые и были ему выданы… Оцените деловые качества неграмотного кузнеца. Услышав от царя о заводе, он моментально произвел в уме калькуляцию и уложился в затребованную сумму!

Скептики недоверчиво хмурятся – да разве ж можно вот так, «с наскоку», создать достойный аналог творения известных мастеров? Ответим вопросом на вопрос – а почему бы и нет? Разобрал, изучил, попробовал металл «на зуб» (в переносном, конечно же, смысле) – и сделал! Пожалуй, наиболее сложной задачей было копирование декора – кухенройтерские изделия порой украшались очень богато, но и с этим наш герой тоже справился, раз уж пистолет его работы нельзя было отличить от оригинального. Впрочем, может, на самом деле никакого кухенройтерского пистолета и не было… Наверняка можно сказать только одно: Никита Демидович умел удивить своим мастерством (да и хваткой тоже), что и послужило толчком к его головокружительному взлету. «Из работяг – в олигархи», как сказали бы в наше время.

По версии Иосифа Христиановича Гамеля, Никита получил от царя пощечину не за показавшиеся дерзкими слова, а за плохое качество вина, которым тот угощал своего высокого гостя. В ответ Никита сказал, что сам он никогда хмельного и в рот не берет, а вино купил перед приходом Петра в гости. Этот инцидент происходит после того, как Никита радует царя изготовленными алебардами. Продолжая испытывать мастера, Петр показывает ему «иностранное хорошо отделанное ружье», и Никита берется сделать такое же, но делает не одно, а целых шесть. Петр «пожаловал ему сто рублей и, поцеловав в голову, сказал: “Постарайся, Демидыч, распространить фабрику свою, а Я тебя не оставлю”, и тут же дал указ отвести близ Тулы, в Малиновой засеке, несколько десятин земли для копания железной руды и “для сжения из леса уголья”. Антуфьев не упустил сего случая воспользоваться милостию Монарха. Он завел на речке Тулице близ впадения оной в Упу чугуноплавильный завод… и вскоре отлил пять тысяч пудов артиллерийских снарядов, которые, по возвращении Государя из чужих краев, привез в Москву в Артиллерийский Приказ. Государь, узнав о сем, так обрадовался, что тотчас Сам туда приехал осмотреть снаряды сии, благодарил Антуфьева и велел выдать ему втрое против цены, платимой за таковые же вещи с Нарышкинских и Миллеровых заводов».

До нас дошло только упоминание о грамоте, на основании которой Демидовы владели оружейными заводами в Туле. В 1733 году, при сыне Никиты Акинфии, в Тулу прибыл с ревизией коллежский асессор[10] Васильев, который потребовал предъявления «подлинных указов или грамот, почему он, Демидов, теми заводами владеет». Шурин Акинфия Демидова Семен Пальцов, состоявший в должности главного заводского приказчика, ответил, что «Акинфей Демидов Тульскими железными заводами владеет по данной грамоте отцу ево, Акинфиеву, Никите Демидову, а надеетца де он, что та грамота дана ис Пушкарского приказу; да сверх той грамоты о владении оных заводов имеетца привилегия; и та грамота и привилегия имеются де в тулском доме оного Демидова у матери ево, которыя он, Палцов, отъискав, объявит… А в котором году построены и привилегии даны, о том значит во оной грамоте и привилегии». Грамота, о которой шла речь, не сохранилась или пока еще не обнаружена, но, отталкиваясь от другого документа, обнаруженного Васильевым в заводских архивах, историки датируют начало строительства демидовского тульского завода 1694 годом, в котором царь Петр удовлетворил прошение Никиты о предоставлении ему мельницы на реке Тулице «в жалованье на оружейное дело». Мельница была отдана сроком на двадцать лет «на оброк вместо годового окладного жалованья». Никита мельницу снес, а на том месте построил «железной завод». В 1695 году первый демидовский завод был построен и начал производить ружья. Из документов известно, что в 1700 году Никита Демидов изготовил две тысячи фузей[11], а в 1703 году – четыре тысячи девять штук! Объемы свидетельствуют не только об ухватистости Никиты, но и о том, что его фузеи были качественными, иначе бы казна не приобретала бы их в таких количествах – оружию царь Петр уделял первостепенное внимание.

На рубеже XVII и XVIII веков возраст Никиты Демидовича приближался к пятидесяти годам, а эта дата в те времена считалась началом старости. В целом жизнь Никиты можно было считать удавшейся: солидный человек, уважаемый мастер, обласканный царским вниманием, владелец оружейного завода… Чего еще можно желать крестьянскому сыну? Впрочем, о желаниях обычно пишут в дневниках, а Никита Демидович, как уже было сказано, грамоты не ведал, и потому дневников не вел, так что нам не дано знать, докуда простирались его амбиции. Но любой кузнец знает, что железо следует ковать, пока оно горячо, иначе говоря – пока царь милует да жалует, нужно этим пользоваться. Известно, что весной 1697 года Никита Демидович изготовил по паре фузей и алебард из привезенной с Урала железной руды, о которой отозвался похвально. На заданный ему вопрос о возможном переезде на Урал Никита Демидович ответил уклончиво, в стиле «оно бы и можно, ежели нужно, но у меня и в Туле дел невпроворот». Действительно, трудно оставлять обжитое место и налаженное дело ради того, чтобы ехать невесть куда, как говорится, за семь верст киселя хлебать. Вполне возможно, что «уральская эпопея» Демидовых была вызвана не столько амбициями Никиты Демидовича, сколько желанием царя Петра, замыслившего превратить Урал в главную кузню своей державы. Тем не менее Никита Демидович не исключал переноса деятельности на Урал при условии, что управляемые им заводы на протяжении десяти лет будут находиться в его собственности («а держать бы ему те заводы десять лет на себя, а после со всякими снастьми взять в государеву казну»). Вопрос о переезде на восток, как принято выражаться в наши дни, повис в воздухе.

Выше было сказано о том, что за жалованную царем землю Никите пришлось побороться с тульскими ямщиками, которые имели огороды рядом с этой самой мельницей. До Генерального межевания, начатого императрицей Екатериной Второй в 1765 году, порядка в землевладении не было никакого и наряду с «бумажным правом» действовало «традиционное» – отцы и деды наши здесь испокон веков репу да капусту выращивали, стало быть, земля эта наша. Прилегающей к мельнице территорией Никита Демидович не удовлетворился, поскольку растущее производство требовало бóльших пространств – в то время «движущей силой» служили водяные колеса, для которых приходилось запасать воду в прудах. Образно говоря, поставил новый цех – рой новый пруд. В 1701 году Никита Демидович получил дополнительную территорию, а ямщикам выделили участки бóльшего размера из владений, конфискованных у стрельцов, которых после бунта 1698 года[12] Петр начал изводить под корень. Но земельные пожалования были не так важны, как дарованное свыше право покупать к своим заводам, помимо земли, еще людей (вспомним, что тогда действовало крепостное право). Другие заводчики использовали труд дворцовых, то есть царских, крестьян, которые формально считались свободными, но на деле были зависимыми, поскольку жили на землях, принадлежавших царю и его родичам. Никита же на государеву рабочую силу не претендовал, обходился вольнонаемными работниками, выдавая при этом качественную и недорогую продукцию. Все это еще сильнее расположило к нашему герою царя Петра, который объяснял пожалование земель и привилегий следующим образом: «…за ево [Никиты Демидовича] знатную службу, что он построил новые железные заводы своими деньгами и проторми беспоможенья и дачи дворцовых крестьян, как преж сего давали к таким же заводам в разных местех и в город ех иноземцом, и что он при иноземцах, которым многие дворцовые крестьяне к заводам даны, у железа и у всяких воинских железных припасов цены убавил…» Но реалии того времени были таковы, что на одних лишь вольнонаемных работниках не получалось развернуться в полную силу…

«Что это за привилегия – крепостных покупать? – может удивиться кто-то из читателей. – Есть возможность – купил, нет возможности – нанимай работников по уговору. Другое дело, если бы крепостных даром давали…» Но не будем забывать, что Никита Демидович происходил из крестьян, а правом покупки, правом владения крепостными обладали только дворяне. Заводчики неблагородного происхождения получат право приобретать крепостных только в двадцатые годы XVIII века, а до той поры Демидовы будут исключением… Надо сказать, что эта привилегия заложила основу могущества фамилии Демидовых, позволила им далеко опередить конкурентов, подавляющее большинство которых составляли выходцы из низов общества (дворяне предпочитали служить государю со шпагой или пером в руке).

Наш герой был хорош с какой стороны ни взгляни: и кузнечным ремеслом владел не хуже легендарного Гефеста[13], и дело на широкую ногу поставить мог, и грозному царю умел потрафить. Короче говоря, талантливый человек талантлив во всем.

1702 год стал судьбоносным для Никиты Демидовича и всей Демидовской фамилии. Во-первых, Никите Демидовичу был отданы Верхотурские железные заводы, построенные годом раньше на уральской реке Нейве, а во‐вторых, в грамоте его впервые официально назвали Демидовым, а не Антюфеевым или Антуфьевым. В изменении фамилии можно усмотреть мистический символизм: история тульских кузнецов Антюфеевых закончилась, на смену ей пришла история Демидовых, царей Урала и главных промышленников Российской империи. Виват! Виват! Виват! И залп из всех орудий!

«Лучше быть первым парнем на деревне, чем последним в городе», – гласит известная пословица. Так-то оно так, и на Урале Никита Демидов достиг такого могущества, которое в Туле ему и присниться не могло, но давайте попробуем поставить себя на место нашего героя и взглянуть на переезд его глазами. По уму сподручнее было бы развиваться в Туле, но здесь недоставало простора и леса. Царь Петр было дозволил Никите рубить лес в казенной Щегловской засеке близ города, но вскоре эта привилегия была отобрана по указу от 27 марта 1702 года, согласно которому «от Орла до Нижнего по обе стороны Оки-реки со стороны по пятидесяти верст» запрещалось рубить дуб, клен, вяз, ясень, сосну, карагач, лиственницу и иные деревья, «которые на корабельное и на мачты и иных морских судов на строение надобны». Некоторые биографы склонны считать, что отъемом привилегии Петр мягко и ненавязчиво подталкивал Никиту Демидовича к переезду на Урал, но истинная причина заключалась в приоритете кораблестроения перед другими отраслями промышленности.

Главной проблемой Петровской эпохи был дефицит управленческих кадров. Мало построить завод, нужно вдохнуть в него жизнь, наладить работу… Царь Петр ценил Никиту Демидова, а тот, в свою очередь, понимал резоны своего положения и выгод не упускал. В феврале 1702 года Никита обратился к Петру с просьбой передать ему в аренду недавно построенный на Нейве железный завод. Просьба была высказана в нужный момент, что называется, вовремя и к месту.

Вот вам предыстория. Глава Сибирского приказа Андрей Андреевич Виниус, активно продвигавший идею строительства железных заводов на Урале, поручил ее разработку местному уроженцу боярскому сыну[14] Михаилу Афанасьевичу Бибикову. Бибиков составил три проекта – «при Магнит-горе, на речке Нейве да близ реки Каменка», – но, по логистическим соображениям, начать решил с того, что на Нейве («…от Невьи реки и от деревни Федковки полторы версты, на той руде и около руды бору длиннику восемь верст, поперечнику две версты. И под деревнею Федковкою на Невье реке для железнаго заводу и молотовых больших мехов подъему плотину построить мочно и угодно. И железо до Тобольска зимним санным путем и через Верхотурье к Соли Камской на возах возить мочно»). В марте 1700 года, под руководством Бибикова, началось строительство завода. К середине следующего года было готово все, кроме доменной печи, которую Бибиков поставить не мог, поэтому его сменил присланный из Москвы Семен Кипреянович Викулин. Бибикову вроде как поручили начинать строительство следующего завода у горы Магнитной (это место особо нравилось царю Петру из-за близости к «железной» горе), но в ноябре 1701 года вернули на Нейву, работать вместе с Викулиным, поскольку тот никак не мог найти общего языка со своими подчиненными, а также с местными властями. С Бибиковым Викулин тоже не сработался… Впрочем, нельзя исключить и того, что все проблемы Викулина были следствием интриги, выстроенной обиженным Бибиковым – строил-старался, а лавры чужак пожинать будет, разве ж это справедливо? Вдобавок ко всему под завершение строительства на заводе произошел пожар… Короче говоря, вместо радости от появления первого уральского железного завода Андрей Виниус получил крупную головную боль, и это на фоне постоянных требований оружия со стороны Петра, начавшего воевать со шведами.

При словах «металлургический завод» воображение современного человека рисует огромное производство, но во времена, о которых идет речь, заводы были небольшими. В частности, завод, вошедший в историю под именем Невьянского, состоял из восьмиметровой кирпичной домны, кузницы с тремя горнами, двух молотовых амбаров, нескольких сараев и плотины, длина которой составляла около двухсот метров. Плотина обеспечивала завод энергией. В домне из руды выплавляли чугун – сплав железа с углеродом, материал твердый, но хрупкий и не поддающийся ковке. Лишний углерод «выжигался» из чугуна в горнах. Чугун расплавляли до вязкой полужидкой консистенции, а затем словно наматывали расплавленную массу на железные ломы, получая крицу – железо с включением шлаков. Шлаки выбивались из крицы в молотовых амбарах при помощи многопудовых падающих молотов, приводимых в движение все той же силой воды. Из полученного железа кузнецы изготовляли продукцию. Часть чугуна использовалась для отливки пушечных стволов, ядер и других изделий. Счет рабочим шел не на сотни и тысячи, а на десятки.

Разумеется, Никита Демидов прекрасно знал о состоянии дел на Урале от своих людей в Сибирском приказе и сразу же после того, как Москвы достигла весть о пуске завода, явился со своей челобитной.

Одни историки считают, что передача завода обсуждалась с Виниусом, а другие опираются на историю, рассказанную сыном Никиты Акинфием. Надели-де отец с сыном простые кожаны да явились к царю, когда тот садился обедать. Выпили по стопочке, поговорили по душам и дело сладилось, причем – наилучшим образом. Никита просил завод в аренду, а получил во владение.

«В нынешнем 1702 году Февраля в 1 день, – говорилось в царском указе от 4 марта 1702 года, – бил челом Нам Великому Государю, а в Сибирском Приказе, Туленин оружейнаго железнаго дела мастер, Никита Демидов, словесно сказал: на Туле де у него железные заводы, и на тех заводах льет на Нас Великаго Государя всякие воинские припасы, а ныне де по Имянному Нашему Великаго Государя указу, около Тулы дубовых лесов на уголье и ни на какия дела рубить не велено, и за угольем де на тех заводах Нашему Великаго Государя, делу в железных плавках и во всяких припасах чинится остановка, и Нам Великому Государю пожаловать бы его Никиту, велеть с Москвы отпустить в Сибирь на Верхотурские железные заводы, и на тех заводах для всяких Наших Великаго Государя расходов, воинские всякие припасы лить и делать ему Никите своими проторями… А те заводы Верхотурские ему Никите для того Мы, Великий Государь, отдать указали, что нерадением и многими сварами и крамолами приставников, чинилось тому доброму и полезному делу остановка, и уездным людем премногая тягость, а Нашего Великаго Государя казне в дачах мастеровым людем лишние расходы, а тем людем прогулки и остановки, и многие запросы лишние, а инде дела делали нерадливо или несмышленно, и в том не точию убытки, но и времени была многая потеря и дальняго ради разстояния и прихоти ради тех приставников, и многих ради их запросов, опасно тому заводу совершенное раззорение».

Никите Демидовичу пришлось задержаться в Туле для надзора за исполнением крупного заказа в восемь тысяч фузей. Приемку уральского Невьянского завода осуществил демидовский приказчик Емельян Ксенофонтов, а делами здесь стал руководить Акинфий Никитич. Тульский демидовский завод должен был перейти к казне, но дело это растянулось надолго, и только в 1709 году казна окончательно рассчиталась за завод с Никитой Демидовичем, заплатив ему в общей сумме около четырех с половиной тысяч рублей вместо одиннадцати тысяч, на которые он рассчитывал.

Надо сказать, что дела на Урале поначалу шли плохо, через пень-колоду. Невьянский завод достался Демидовым в нерабочем состоянии – с «отдыхающей» домной и нехваткой «снастей и точил и иных многих припасов», которые боярский сын Михаил Бибиков «свез и ухоронил по деревням» и отказывался возвращать. Некоторые современные историки пытаются выставить Бибикова патриотом-государственником, протестовавшим против отдачи казенных предприятий в частные руки, но на самом деле здесь невооруженным взглядом усматриваются личные мотивы – то ли месть обиженной души, то ли попытка доказать Виниусу и прочим свою незаменимость.

Местные власти, во главе с верхотурским воеводой Александром Ивановичем Калитиным, вместо содействия ставили Демидовым палки в колеса. Воевода вел себя по принципу «Бог на небесах, царь в столице, а здесь я и Бог, и царь». Акинфий Демидов, которого царский указ наделял широкими полномочиями, кланяться воеводе не собирался, да и вообще не считался с ним, верша все дела по своему разумению. Дошло до того, что Калитин отправил в столицу обстоятельную жалобу на Акинфия Никитича, который и железа воеводе не давал, и мастеров своих на сторонние подряды не отпускал, и крестьян местных заставлял лес для заводских нужд рубить, и вообще вел себя несообразно…

В своих владениях воевода Калитин был важной фигурой, но в Москве Никита Демидов, лично знакомый с царем и облеченный высочайшим доверием, имел гораздо бóльший вес. Да и резоны у Демидовых были вескими – по каждому обвинению давалось обоснованное объяснение. В итоге Калитину запретили вмешиваться в дела Невьянского завода и велели удовлетворять все требования его владельцев.

К месту можно вспомнить слова Павла Петровича Бажова: «Врагов у Демидовых действительно было много. В первую очередь недовольными оказались все воеводы, которым Демидовы не только отказали в хабаре и почете, но и дерзко наступили на хвост, заставив пошевелиться с доставкой военного снаряжения, иностранцы, продавцы и предприниматели за резкое снижение цен на железо, служившие на заводах немцы, для которых практика демидовских заводов была зеркалом их нерадения, бесталантности, порой технического невежества и широко развернутого казнокрадства, помещики и родовитая знать, одни – за укрывательство на заводе беглых, другие – из зависти к «этим мужикам», митрополит сибирский – из-за крестьян Монастырской слободы, которая отошла к Демидовым, и из-за беглых раскольников, митрополит предпочитал загонять раскольников в костры самосожжения, а Демидовы забирали их на работу, как и других беглых, даже представитель государственной власти Татищев настойчиво преследовал Демидовых».

О Татищеве ниже еще будет сказано – любопытная с ним вышла история, – а пока что нужно отметить разделение ролей, произошедшее между Никитой Демидовичем и Акинфием Никитичем. Сын ставил дело на Урале, а отец «решал вопросы» в столице. Будучи умным человеком, Никита Демидович не уповал на одно лишь расположение государя, но и налаживал деловые отношения с его слугами, чтобы не получалось как в старой пословице: «Царь гладит, а бояре скребут». Перечень демидовских радетелей открывался ближайшим сподвижником Петра Александром Даниловичем Меншиковым и заканчивался на мелких чиновниках, от которых Никита Демидович получал нужную ему информацию. О степени его влияния можно судить хотя бы по тому, что дозволение на постройку железного завода в Кунгурском уезде было получено спустя четыре дня (!) после подачи челобитной в Сибирский приказ. По меркам того времени (а дело было в апреле 1703 года) такая скорость решения дела была не быстрой, а поистине молниеносной.

В 1709 году Никите Демидовичу был пожалован чин комиссара, суть которого можно передать словами «государственный уполномоченный». Дело было не в почете, а в возможностях, даваемых статусом должностного лица. Жалованье комиссарского чина стало ответом на демидовскую жалобу, касавшуюся произвола местных властей и чинимых ими помех. Чем постоянно одергивать воевод, проще было раз и навсегда вывести Никиту Демидовича из-под юрисдикции местных властей и подтвердить его право на строительство новых заводов за свой счет. «А буде до тебя кому в чем какое дело, – говорилось в указе, – велеть на тебя бить челом в Сибирском приказе, а в городах воеводам и приказным, и всяким присланным людям мимо Сибирского приказу тебя и детей, и людей твоих ни в чем не ведать». Надо сказать, что комиссарский чин не изменил мировоззрения Никиты Демидовича, который так и остался предпринимателем, рассматривающим государство в качестве ведущего делового партнера и главного своего покровителя.

Умение дружить с властями не гарантирует предпринимателю успеха. Нужно еще и избавляться от конкурентов, которых в любом прибыльном деле хватает с избытком. По части устранения конкурентов Никита Демидович был великий мастер. Так, например, когда в 1704 году в Кунгурском уезде некий Федор Молодой поставил железный завод, Демидов сообщил в столицу о наличии в Кунгуре медной руды и о своем намерении построить здесь медный завод. «Велено ему, Никите, на Кунгуре медную руду копать и опыт чинить и заводы завесть и плавить ис той руды медь про его, в.г. [Великого государя], обиход… и владеть… теми заводы свободно», говорилось в царском указе от 14 мая 1705 года. Одновременно Федору Молодому запрещалось ставить новые заводы на Кунгуре и открывать там рудники, а местным властям предписывалось не чинить Никите Демидову «никакой остановки и помешательства». Время шло, а медный завод все не строился, но важно было не это, а то, что прыткому конкуренту удалось «подрезать крылья» на взлете. Первый медеплавильный завод Демидовых в Выйске начал работу только в ноябре 1717 года, когда Федор Молодой сидел в кандалах в кунгурской тюрьме по обвинению в незаконной постройке «молтового анбара». Справедливости ради нужно отметить, что в задержке с постройкой завода отчасти была виновата казна, вскоре изменившая предоставленные Демидову условия. По указу от 14 марта 1707 года медный завод должен был строиться на казенные деньги, заработная плата работникам шла из казны, а Никита Демидов привлекался в качестве управляющего, получавшего «по полушке[15] с пуда», причем власть ему бы пришлось делить с местным воеводой. Если прежде Никита имел право продавать излишки меди на сторону, то по новому указу это запрещалось под угрозой смертной казни. Разумеется, у Никиты Демидовича не было желания «впрягаться» в производство меди на подобных условиях. Двумя годами позже он сумел добиться возвращения к изначальным условиям, но с постройкой медного завода особо не торопился. Короче говоря, даже у такого влиятельного человека, как Никита Демидов, имевшего «прямой выход» на царя, возникали сложности во взаимодействии с государственными структурами.

С Тульским заводом, который был возвращен казне за выкуп, вышла следующая история, свидетельствующая о том, что Никита Демидович не любил выпускать имущества из своих цепких рук. К 1712 году стало ясно, что Тула «буксует» – несмотря на все старания властей, здесь никак не удавалось увеличить производство оружия (а война со шведами продолжалась, и до победы было еще далеко). Бывший демидовский завод на тот момент находился в ведении Адмиралтейской канцелярии, которой руководил генерал-адмирал Федор Матвеевич Апраксин, один из демидовских «радетелей». Доскональные обстоятельства возвращения Тульского завода Никите Демидовичу остаются неизвестными, но можно предположить, что в нужный момент он явился к Апраксину с нужными обещаниями и дело просто не могло решиться не в его пользу. Адмиралтейская канцелярия, по сути, ничего не потеряла, поскольку после возвращения своего первого предприятия Демидовы стали снабжать это ведомство железом, работая, таким образом, и на сухопутные силы государства, и на морские.

1716 год, в котором к Невьянскому и Тульскому заводам добавился третий, построенный на реке Шурале, в двух верстах от впадения ее в Нейву, можно считать годом основания империи Демидовых. При этом «императоры» продолжали оставаться простолюдинами – царь Петр был щедр на разные милости по отношению к полезным людям, но дворянским званием не разбрасывался, а предлагал подданным его выслуживать. Петровская Табель о рангах, утвержденная в январе 1722 года, предусматривала для обладателей чинов получение личного или потомственного дворянского достоинства. Поначалу «дверь» в благородное сословие была распахнута очень широко – низший офицерский чин четырнадцатого класса давал право потомственного дворянства, а его гражданский аналог обеспечивал личное. Впоследствии император Николай Первый и его первенец и преемник император Александр Второй эту дверь существенно прикрыли, но все равно «выслуживание» дворянства на государевой службе было возможным. А вот Демидовы стали дворянами только в 1726 году, когда Никиты Демидовича уже не было в живых.

Евдокия Федотовна, на которой Никита Демидович женился в возрасте двадцати лет, родила мужу дочь Анастасию и троих сыновей: Акинфия, Григория и Никиту. Возможно, что детей было и больше, но нам известны лишь те, кто достиг совершеннолетия. Раздел зарождавшейся империи между тремя сыновьями означал бы ее скорый и неминуемый крах, поскольку в столь сложном деле, как железное и медное, надеяться на успех (настоящий успех) могли только сильнейшие. Само собой выходило так, что преемником отца должен был стать старший сын Акинфий, который, по возрасту, раньше братьев приобщился к делу и показал в нем большие способности.

История знает два порядка наследования недвижимого имущества: майорат, при котором оно целиком переходит к старшему в семье, или равное деление наследства между всеми сыновьями, как это было принято в Древней Руси. Второй порядок выглядит более справедливым, но в конце концов дробление имущества достигает степени, озвученной в старинной пословице: «В Ростовской земле князь в каждом селе». Майорат несправедлив, но перспективен – имущество не дробится, а приумножается. Никита Демидович склонялся к тому, чтобы передать Урал Акинфию, и в этом намерении его укрепил петровский Указ о единонаследии[16], изданный в марте 1714 года.

«Понеже разделением имений после отцов детям недвижимых великой есть вред в государстве нашем, как интересам государственным, так и подданным и самим фамилиям падение, – говорилось в преамбуле указа, – а имянно… ежели кто имел тысячу дворов и пять сынов, имел дом доволной, трапезу славную, обхождение с людми ясное, когда по смерти ево разделитца детем ево, то уже толко по двести дворов достанетца, которыя, помня славу отца своего и честь рода, не захотят сиро жить, но каждой ясно (хотя и не так), то уже с бедных подданных будет пять столов, а не один, и двести дворов принуждены будут едва не то ж нести, как тысяча несла (а государственныя подати – податми), от чего не разоренье ли суть людем и вред интересам государственным, ибо податей так исправно не могут платить двести дворов в казну и помещику, как тысяча дворов, ибо… с тысячи один господин (а не с двусот дворов), которой пятою долею доволен будет, а в протчем облегчит крестьяном, которыя исправнее в казну и господину подати платить могут. И тако от того разделения казне государственной великой есть вред и людем подлым разорение. А когда от тех пяти по два сына будут, то по сту дворов достанетца, и тако далее умножаясь, в такую бедность придут, что сами однодворцами застать могут, и знатная фамилия, вместо славы, поселяне будут, как уже много тех эксемпелев [образов] есть в российском народе… Сверх обеих сих вредителных дел, еще и сие есть, что каждой, имея свой даровой хлеб, хотя и малой, ни в какую пользу государства без принуждения служить и простиратца не будет, но ищет всякой уклонятца и жить в праздности, которая (по святому писанию) материю есть всех злых дел. Напротиву ж того ежели недвижимое будет всегда одному сыну, а протчим толко движимое, то государственныя доходы будут справнее, ибо с болшаго всегда господин доволнее будет, хотя по малу возмет, и один дом будет, а не пять (как выше писано), и может лутче льготить подданных, а не разорять. Фамилии не будут упадать, но в своей ясности непоколебимы будут чрез славныя и великия домы. Протчия не будут праздны, ибо принуждены будут хлеба своего искать службою, учением, торгами и протчим. И то все, что оныя сделают вновь для своего пропитания, государственная польза есть».

Расклад вышел таким: бизнес отходил Акинфию, Григорий имел Верхнетулицкий завод, построенный им при содействии отца в 1718 году, а Никита был отделен еще в марте 1711 года. «По тому моему отделу дал я, Никита, ему, сыну своему Никите, ево жеребей весь сполна, – писал Никита Демидович в раздельной записи, – денег пять тысяч рублев, да платье ево, и что на жене ево моей покупки, да двор мой с хоромы, и с местом, и с лавками, и с лавачными местами, и со всем дворовым строением, с посудою, и з домашнею рухледью, с лошедьми, и с коровы, и с мелкою скотиною на Туле, в Казенной слободе, в межах подле двора казенного кузнеца Филипа Третьякова, а з другой староны – Якова Филатова з братьеми, а позади того двора берег реки Упы, а от Тулицы на переднем конце двора моево семь замков лавок, что ныне таргуют мясам; да в Мескатинном ряду лавки ж с месты, которыя я владел по письму Филата Данилова да Кузмы Душкина по купчим, да лавка в Железном ряду…» Также Никите Никитичу был передан отцовский винокуренный завод в Зарайском уезде (имелось в активе хваткого Никиты Демидовича и такое производство). Отец словно бы старался «привязать» младших сыновей к Туле, чтобы они не мешали Акинфию хозяйничать на Урале, правда, дети не всегда ведут себя сообразно родительским ожиданиям…

Пожалуй, Никите Демидовичу мы уделили достаточно внимания, пора сделать завершающие штрихи к образу героя этой главы и переходить к рассказу о его преемнике Акинфии Никитиче.

В декабре 1719 года по инициативе Петра Первого для управления горнорудной промышленностью была учреждена Берг-коллегия, первым руководителем которой стал Яков Вилимович Брюс, потомок шотландских аристократов, перешедших на службу русскому царю в середине XVII века. Свою деятельность в новой должности Брюс начал с отправления на Урал комиссии под началом тридцатичетырехлетнего Василия Никитича Татищева, потомственного Рюриковича из захудалой ветви. Посланцам предстояло взять в свои руки руководство казенными заводами, закладывать строительство новых, а заодно надзирать за частными предприятиями. Несложно представить, какие эмоции татищевская комиссия вызвала у Никиты и Акинфия Демидовых, давно привыкших считать себя хозяевами Урала. Коса, что называется, нашла на камень – Никита Демидович жаловался в столицу на Татищева, обвиняя его в мздоимстве и прочих начальственных грехах, а Татищев, в свою очередь, жаловался начальству на Демидовых… Петр принял сторону давнего фаворита и в 1722 году направил для разбирательства демидовских жалоб своего друга голландца Виллима Ивановича де Геннина.

«Демидов – мужик упрям, видя, что ему другие стали в карты смотреть… жаловался… – докладывал Петру де Геннин. – До сего времени никто не смел ему, бояся его, слова выговорить, и он здесь поворачивал, как хотел. Ему не очень мило, что Вашего Величества заводы станут здесь цвесть, для того, что он мог больше своего железа продавать и цену наложить, как хотел, и работники б вольные к нему на заводы шли, а не на ваши. А понеже Татищев по приезде своем начал придавливать или стараться, чтоб вновь строить Вашего Величества заводы, и хотел по горной привилегии поступать о рубке лесов и обмежевывать рудные места порядочно; и то ему також было досадно, и не хотел того видеть, кто б ему о том указывал… Преждь сего до Татищева… Демидов делал, что он желал, и, чаю, ему любо было, что на заводах Вашего Величества мало работы и опустели. Наипаче Татищев показался ему горд, то старик не залюбил с таким соседом жить и искал, как бы его от своего рубежа выжить, понеже и деньгами он не мог Татищева укупить, чтоб Вашего Величества заводам не быть. Ему же досадно было, что Татищев стал с него спрашивать от железа десятую долю [общепринятый налог в казну с производства]».

«К тому делу лучше не сыскать, как капитана Татищева, – продолжал де Геннин, – и, надеясь, что Ваше Величество изволите мне в том поверить, что оного Татищева представляю без пристрастия, не из любви, или какой интриги, или б чьей ради просьбы; я и сам его рожи калмыцкой не люблю, но, видя его в деле весьма права и к строению заводов смысленна, рассудительна и прилежна… Пожалуй, не имей на него, Татищева, гневу и выведи его из печали и прикажи ему здесь быть обер-директором или обер-советником».

Принято считать, что выводы де Геннина заставили Петра отказаться от пожалования Никите Демидову потомственного дворянства, которого тот, своими стараниями, безусловно заслужил. Диплом на представление дворянства был подготовлен, но Петр его так и не подписал до самой своей смерти, наступившей в феврале 1725 года. По решению недолго просуществовавшего петровского Вышнего суда[17] в ноябре 1723 года Татищев был признан невиновным, а с Демидова взыскали тридцать тысяч рублей, причем не за клевету в адрес Татищева, а за нарушение протокола, установленного вышедшим в 1714 году царским указом «О подаче просьб о всяких делах в городах Комендантам, по неудовольствию на Комендантов Губернаторам, а на сих последних Правительствующему Сенату и о недерзании подавать просьбы Ц. В. [Царскому Величеству] в противность сего порядка». Петр устал от обилия обращений на свое имя и решил учредить порядок, согласно которому устанавливалась следующая последовательность обращений к властям: местные власти (городские коменданты) – губернатор – Сенат – царь. Никита Демидович же обратился к Петру по старой памяти напрямую, «дерзнул его величество в неправом своем деле словесным прошением утруждать», за что и получил щелчок по носу – знай, мол, свое место. Можно предположить, что для нашего героя сам штраф, несмотря на свою величину, не был настолько болезненным, как причина его наложения. Славные времена, когда можно было запросто являться к царю в кожане, прошли, нужно было привыкать к новым порядкам.

Демидов был далеко не единственным петровским любимчиком, разочаровавшим своего покровителя. Таковы уж люди – сначала притворяются, будто готовы пожертвовать всем ради государственного блага, а со временем обнаруживается, что личное благо для них дороже государственного. Скажем прямо – Демидовым многое можно было простить хотя бы потому, что их продукция была чуть ли не вдесятеро дешевле импортной – один рубль восемьдесят копеек против пятнадцати рублей – и при этом нисколько не уступала ей по качеству. А еще Демидовы были надежными партнерами, действовавшими по принципу «хоть наизнанку вывернись, а требуемое исполни».

Для того чтобы получить правильное представление об условиях, в которых приходилось работать Никите Демидовичу, на одну чашу весов нужно положить выгоды, приносимые сотрудничеством с казной, а на другую – «подводные камни», минусы этого сотрудничества. Казна устанавливала объемы поставок, и их невыполнение грозило большими осложнениями. Правда, надо отдать нашему герою должное – он умел находить веские оправдания. Также казна могла устанавливать и цены, по которым закупалась продукция. Не согласовывать, а именно устанавливать – столько и ни копейкой больше. Обычного партнера в таком случае можно, что называется, послать куда подальше, но с государством подобные штуки не проходят, да и некому больше продавать железо, кроме как казне. Опять же – поставки с тебя требуют в срок («хоть наизнанку вывернись»), а расчеты сплошь и рядом производятся с задержками, постоянно приходится «выкручиваться» в ожидании просроченных платежей. Наглядным примером может служить передача казне Тульского завода: и заплатили Никите Демидовичу меньше половины того, на что он надеялся, и денег пришлось ждать годами. Личность Петра Первого тоже нельзя было сбрасывать со счетов – вспыльчив был государь-батюшка, а в гневе скор на расправу. Жизнь петровских любимчиков можно сравнить с жизнью земледельцев у подножия вулкана – почвы здесь плодородные, удобренные пеплом, но и извержения случаются.

В 1720 году Никита Демидов купил у графа Николая Федоровича Головина село Фокино в Нижегородском уезде на берегу Волги, где позднее был поставлен железный завод. За 3388 четей (более полутора тысяч гектаров) земли и 2668 душ крепостных было уплачено 33 045 рублей – весьма большая сумма, характеризующая благосостояние Демидовых. Не удивляйтесь площади купленного владения и количеству душ – Фокино продавалось с прилегающими деревнями. Приобретение Фокина стало важной вехой в истории Демидовской фамилии, деятельность которой прежде ограничивалась только Тулой и Уралом.

Впрочем, 1720 год был примечателен для Демидовых и другим – они лишились своего привилегированного положения в горнорудной промышленности. Вступила в действие Берг-привилегия, указ, изданный Петром Первым в декабре 1719 года с целью стимулирования горного дела. «Соизволяется всем, и каждому дается воля, какого бы чина и достоинства ни был, во всех местах как на собственных, так и на чужих землях искать, плавить, варить и чистить всякие металлы, – говорилось в первой статье ”Привилегии“, – сиречь: золото, серебро, медь, олово, свинец, железо, також и минералов, яко селитра, сера, купорос, квасцы и всяких красок потребные земли и камения, к чему каждой толико промышленников принять может, колико тот завод и к тому надобное иждивение востребует». Владельцы земель, на которых обнаруживались залежи полезных ископаемых, ставились перед выбором – или организуй добычу сам, или не мешай другим этим заниматься. Очень важное установление содержалось в шестнадцатой статье: «Доколе оные рудные заводы довольных работников иметь, и… содержатись будут, имеют оные промышленники рудокопных дел, по данным их привилегиям, или жалованным грамотам сим обнадежены быть, что у них и у наследников их оные заводы отняты не будут». Гарантия права наследственной собственности на заводы дополнялась запретом вмешательства в дела промышленников со стороны местных властей. А в январе 1721 года вышел указ, дозволивший фабрикантам купеческого звания покупать крепостных к своим мануфактурам. Крестьяне покупались не на вывод, а деревнями и прикреплялись к предприятиям, становясь их неотъемлемой частью, чем-то вроде живого инвентаря, и владелец не мог продавать «прикрепленных» отдельно своего предприятия. Такой подход исключал возможность приобретения крестьян купцами с целью последующей перепродажи, право владения живыми душами предоставлялось им исключительно в целях развития производства.

Шансы уравнялись, но за два с лишним десятилетия своей предпринимательской деятельности Никита и Акинфий Демидовы настолько вырвались вперед, что остальным за ними невозможно было угнаться. К 1720 году Демидовы имели шесть заводов – три в центральной части страны и три на Урале, – а также обладали статусом главных поставщиков железа в государстве. «Главное – взять разгон, а дальше само покатится», – говорят в народе. В 1750 году демидовских заводов уже было тридцать четыре (!), при этом основная их часть находилась на Среднем Урале.

И еще одно важное событие произошло в 1720 году – по ходатайству Никиты Демидовича Берг-коллегия издала приговор (постановление), согласно которому единственным наследником «железной империи» признавался Акинфий Никитич Демидов. Собственно, можно было обойтись и без этого документа, с помощью обычных способов передачи имущества по наследству, но Никите Демидовичу хотелось максимально упрочить позиции старшего сына, сделать их воистину «железными», а о событиях, предшествовавших обращению в Берг-коллегию, будет рассказано в четвертой главе, когда речь пойдет о младшем сыне и тезке Никиты Демидовича.

В ноябре 1725 года, на семидесятом году жизни, Никита Демидович Демидов скончался в Туле. Его похоронили на приходском кладбище при Николо-Зарецкой церкви, одной из трех церквей Кузнецкой слободы. На сегодняшний день точное место захоронения основателя славной династии промышленников остается неизвестным. Некоторые топографические указания относительно местоположения могилы Никиты Демидова сообщает Иван Афремов. По его утверждению, могила должна находиться к северу от современной Никольской церкви, выстроенной вместо старой деревянной (но не на том же месте). Имелся в свое время ориентир – Акинфий Демидов поставил над могилой отца чугунный саркофаг в форме гробницы длиною в два с лишним метра и весом около тонны, но после 1812 года памятник перенесли внутрь церкви. Причин тому было две: во‐первых, памятник загораживал проход из храма к Демидовской богадельне и домам церковнослужителей, а во‐вторых, любопытствующие повадились сдвигать крышку гробницы в надежде увидеть там покойника, который на самом деле лежал в земле.

Кстати говоря, в народе Никиту Демидовича и его отца считали колдунами – уж больно высоко вознесся Никита, без колдовства тут явно не обошлось. Филолог Владимир Благовещенский сохранил для нас «Рассказ тульских оружейников и мещан о волшебнике Демиде», записанный во второй половине XIX века: «Жил-был в Туле один мещанин по имени Демид. Он часто любил охотиться за птицами. Но сначала он терпел одни только неудачи. Вот однажды, когда он горько жаловался на свою судьбу, ему является в поле один старый-престарый человек и говорит: ”Демид, чего ты так запечалился-загорюнился, не печалься на свою судьбину! Исполни то, что я тебе предложу, – отдай мне свою душу, и у тебя будет много богатства и во всем успех“. Демид послушался и отдал ему свою душу. С этих пор у него завязалась самая крепкая дружба-любовь с нечистою силой, которая научила его многим чародействам и волшебствам, навозила ему так много золота, что целый двор был засыпан и полон этим добром…»

Во многих правящих династиях случалось так, что сыновья поднимали дело отца-основателя на порядок-другой выше. Или, скажем, не отца, а деда. Михаил Федорович Романов основал новую правящую династию, но славу ей придал его внук Петр. То же самое было и у Демидовых – Никита Демидович заложил фундамент, а его сын Акинфий Никитич построил на этом фундаменте роскошный дворец.

Акинфий родился в 1678 году, когда его отец был простым кузнецом. К тому времени, когда Никита Демидович начал «входить в силу», возраст Акинфия уже перевалил за двадцатилетний рубеж и, по меркам того времени, он считался «зрелым мужем». Никита Демидович совершил головокружительный взлет из кузнецов в промышленники, но с формальной точки зрения карьера его первенца выглядела более впечатляюще: крестьянский сын, начинавший свою карьеру у наковальни, стал действительным статским советником, а этот гражданский чин четвертого класса приравнивался к чину армейского генерал-майора и был первым, дававшим своим обладателям право именоваться «Вашим превосходительством».

При жизни Никиты Демидовича Акинфий пребывал в двойственном положении. С одной стороны, он был правой рукой отца и его ближайшим советчиком, а с другой – не имел выделенной ему доли, иначе говоря, старался для умножения отцовского имущества, а не собственного. Отец в любой момент мог оставить своего первенца ни с чем, и никто бы этому не воспрепятствовал, ибо всякий человек волен распоряжаться имуществом по своему усмотрению. Однако на сложившуюся ситуацию можно было взглянуть и иначе – Никита Демидович не отделял Акинфия, поскольку не видел в том необходимости: наследнику не нужна доля, поскольку со временем он получит все целиком.

На Урале Акинфий Демидов построил семнадцать железных и медных заводов, не забывая при этом об усовершенствовании Нижнетагильского завода, этого флагманского демидовского предприятия.

Систематического образования Акинфий Никитич не получил, да и где он мог его получить в те времена? До всего доходил своим умом, из книг, благо грамоту знал сызмальства и вроде бы как, уже после смерти отца, побывал в саксонском городе Фрейберге, европейской горнорудной столице, но сведения о его пребывании там носят предположительный характер. Но, в любом случае, не вызывает сомнений, что Акинфий Демидов обладал светлым и цепким умом, который дополнялся житейской смекалкой и железной волей. Смекалка, то есть здравый смысл, имела не меньшее значение, чем ум и воля, поскольку Акинфию Никитичу приходилось работать в гораздо более сложных условиях, нежели его отцу, привыкшему напрямую обращаться к государю (и в конечном итоге заплатившему за эту привычку тридцать тысяч рублей). Никита Демидович чаще всего шел напролом, а вот его преемнику приходилось лавировать, изыскивая наилучшие возможности для устройства своих дел. Опять же, если бóльшая часть предпринимательской деятельности Никиты Демидовича проходила в «теплично-привилегированных» условиях, то Акинфию Никитичу приходилось вести активную борьбу с конкурентами. Внутрисемейные отношения тоже не радовали – младшие братья спали и видели, как бы «отжать» у Акинфия часть отцовского наследства.

Конечно же, в сравнении с Григорием и Никитой, Акинфий оказался в завидном положении, получив львиную долю отцовского недвижимого имущества, нажитого во многом его же собственными стараниями. Но нужно учесть, что наследство было весьма хлопотным, требовавшим неусыпного внимания и постоянных забот. Деньги не падали с неба в протянутые руки, как это бывает у некоторых счастливчиков, а давались Акинфию тяжелым трудом. Да, разумеется, в конторе заседать – это вам не молотом в кузнице махать, но постоянно принимать важные решения, от которых зависит судьба дела, тоже ой как непросто. Кстати говоря, с молотом Акинфий Никитич тоже управляться умел – обучился в молодости кузнечному делу. Можно сказать, что он был единственным в российской истории действительным статским советником, способным выковать из железа всё что душе угодно, от подковы до оружейного замка.

Принято считать, что люди, выбившиеся из низов, более сострадательны к нижестоящим, нежели те, кто от рождения занимает высокое положение. С Демидовыми вышло наоборот – они бессовестно обсчитывали своих работников, держали их «в сырости, холоде, голоде и черном теле», а за мельчайшие провинности жестоко наказывали. По сути, щедрая демидовская благотворительность, которую даже увековечивали в памятниках, была не чем иным, как возвращением долгов обществу (что, конечно же, не умаляет заслуг самих жертвователей). Апофеозом демидовской жестокости стала история о затопленных в подвалах крепостных работниках… Дело было (или не было) так. Якобы в подвале Невьянской башни, выстроенной к 1725 году и своим наклоном напоминающей знаменитую башню в итальянском городе Пиза, Акинфий Демидов разместил станки, на которых чеканилась фальшивая монета. Работали на этих станках заводские крепостные, радовавшиеся тому, что их приставили к относительно нетрудному делу. Но радость бедолаг была преждевременной – однажды в Невьянск нагрянули ревизоры, и Акинфий, недолго думая, приказал затопить подвалы вместе с работниками, которых, во избежание побегов, приковывали к рабочим местам цепями. Жуть жуткая, аж мороз по коже! Говорят, будто в наше время в подвалах башни собираются устроить аттракцион – за небольшую плату любой желающий сможет «окунуться в прошлое», побывав в роли узника затапливаемого подвала… Внимание к историческим событиям похвально и заслуживает уважения вне зависимости от формы, в которой оно проявляется, но у нас нет достоверных сведений о том, что подвалы Невьянской башни затапливались вместе с находившимися там людьми, как и о том, что в этих подвалах Акинфий Демидов чеканил фальшивую монету, точнее не фальшивую, а «левую», из серебра положенного веса и пробы.

«Вообще этой ходовой легенде я не верю именно потому, что не могу представить себе это дело практически, – писал по поводу затопления подвалов Павел Бажов. – Вариант затопляемого подземного тупика невозможен, не выдержит никакое сооружение. Вариант “было, да водой смыло”, то есть проходной водой с крутым падением ниже подземелья и незаметным выходом в Нейву, тоже невероятен: требует работ и креплений объема чуть не линии московского метро. Да и первые Демидовы не походили на этих сицильянцев в зеленых штанах. Были они людьми деловыми, которые нашли бы выход попроще и без риску оставить улики. На Урале того времени ничего не стоило найти десятки хорошо укрытых мест, и отпереться от фальшивомонетчиков было нетрудно: мало ли что они выдумают, а по книгам за ними не значится и платы никому из них не производилось. Только и всего, и никакого подземелья не требуется. Но должен сказать, что легенда эта крепко укоренилась. Ее бездумно повторяют в Невьянске, ссылаясь на стариков, которые будто бы видели остатки подземных ходов, хотя направление указывают по-разному. Некогда вот только заниматься подобными вещами, а стоило бы проверить раскопками».

Но тем не менее, согласно одной из версий, причиной наклона Невьянской башни считается затопление ее подвалов. Но на самом деле наклон обнаружился уже на начальном этапе строительства, и потому оставшуюся часть башни строили с креном в другую сторону. Надо сказать, что с башнями Акинфию Демидову не везло – Невьянская получилась «кривой», а колокольня каменной Николо-Зарецкой церкви, построенной на его деньги, и вовсе обрушилась, унеся жизни пятнадцати человек (случилось это 3 октября 1730 года).

С именем Акинфия Демидова связана еще одна любопытная история – о сожжении хором князя Вяземского, которая перекликается с историей о несчастных узниках подземелья. «Пусть бы Демидовы принимали на свои заводы пришлых и беглых рекрут и пользовались бы их трудом, но не творили бы ”проделок“, подобных нижеследующим. Демидовы, нуждаясь в рабочем народе, охотно принимали на свои заводы бродят всякого рода. Об этом злоупотреблении узнал горный начальник Татищев и донес в Петербург… – пишет в своей “Пермской летописи“ краевед Василий Никифорович Шишонко. – Высшие власти взглянули на донос очень серьезно. Сенатору князю Вяземскому высочайше повелено было отправиться на Урал и произвести строгое следствие в тех местах, которые по указанию горного начальника служили пристанищем для беспаспортного люда. Таким образом началось дело, грозившее Демидову весьма дурной развязкой. Пока в Петербурге рассматривали донесение, пока назначили следователя, пока тот собрался в путь, протекло немало времени, может статься, и год, а Демидов успел между тем принять следующие меры к сокрытию следов своей проделки. Узнав, что большинство бродяг – беглые крепостные из Подмосковья, богач-заводчик наскоро посылает туда агентов и с их помощью скупает у известных помещиков всю массу людей, которых они считают пропавшими без вести. Относительно лиц, не открывших своего происхождения, Демидов велел невьянскому управителю держать их в кучке и, как только прибудет следователь, запрятать в подземелье, но так, чтобы никто посторонний не мог указать на место, и, если обстоятельства потребуют, оставить там на веки вечные. Для помещения князя в Невьянске был наскоро выстроен дом, великолепно отделан внутри и снаружи и снабжен мебелью из самых редких заграничных пород. Жители, дивясь роскоши здания, прозвали его “красными хоромами“. Когда прибыл Вяземский и приступил к проверке народа, ему были представлены ревизские сказки, а затем и крепостные акты, совершенные задним числом на вновь приобретенных людей. Что же касается дезертиров, то на вопрос о них дан ответ, что таких никогда не было и нет. Успел или не успел Вяземский обличить Демидова в укрывательстве бродяг, старики старожилы ничего положительного не сказывают, но, по их словам, тревога кончилась пустяками. А спрятанные в подземелье не выходили уже на белый свет. Вероятно, князь чем-то не угодил Демидову, иначе последний не выкинул бы такого фарса: когда Вяземский и заводчик свиделись в Петербурге и первый между прочим похвалил невьянскую квартиру, Демидов выслушал это одобрение молча, но, вернувшись домой, написал своему управителю – предать огню “красные хоромы“ со всем, что в них было. Приказ исполнен: здание немедленно сломано и бревна употреблены на обжиг руды, мебель и уборы достались управителю, но показаны владельцу истребленными».

Павел Петрович Бажов комментирует эту историю так: «Единственным случаем неоправданного мотовства может служить разве приказ Демидова сжечь специально построенные и роскошно обставленные “красные палаты“, где во время ревизии жил князь Вяземский. Но это случай особого рода. Он, на мой взгляд, может быть кульминационным в основном и самом трудном конфликте Демидовых с родовым барством. Надо было сжечь, чтоб получить право публично сказать сенатору двусмысленную фразу: “Кто же после вашей светлости там жить у нас станет”. Жест стоил дорого, но он интересен…»

Жест и впрямь интересен, да и сама история хороша, только вот князь Александр Алексеевич Вяземский, генерал-прокурор Сената и один из наиболее доверенных сановников императрицы Екатерины Второй, был в Невьянске в 1763 году с целью усмирения взбунтовавшихся приписных крестьян. Акинфия Демидова к тому времени уже восемнадцать лет как не было в живых, но история с сожженными хоромами от этого несоответствия не потускнела, ее помнят и с удовольствием пересказывают.

Перечислять по годам построенные Акинфием Никитичем заводы и отслеживать объемы производимой продукции нет необходимости – у нас же рассказ о представителях демидовской династии, а не историко-экономический промышленный обзор. Проще будет сказать, что заводы Акинфия Демидова давали около трети российского чугуна и не менее десятой части добываемой в империи меди. В 1647 году, спустя два года после смерти Акинфия Никитича, десять его заводов[18] на Урале выдали четыреста тысяч пудов (или шесть миллионов четыреста тысяч килограммов) чугуна, что было немногим меньше совокупной продукции двенадцати казенных уральских заводов.

При жизни отца Акинфий Демидов занимался развитием семейного дела на Урале, а выстраиванием отношений с государственными учреждениями ведал Никита Демидович. После смерти Петра Первого в высших эшелонах не происходило больших перемен, так как при Екатерине Первой, жене и преемнице Петра, реальная власть находилась в руках петровского фаворита Александра Меншикова. Однако правление Екатерины продлилось немногим более двух лет и в мае 1727 года на российский престол взошел одиннадцатилетний Петр Второй, сын царевича Алексея Петровича. Вскоре после этого произошла смена фаворитов – Меншикова убрали, а к власти пришли князья Долгоруковы, Василий Лукич и Алексей Григорьевич, старший сын которого, Иван, был фаворитом юного императора. Петр Второй, в силу своей молодости и склада характера, государственными делами не занимался, а Долгоруковы о благе страны не заботились, «глядели только в свой карман», так что в механизме управления, хорошо отлаженном Петром Первым, начались сбои, а вскоре дела пришли в совершенное расстройство. «Непостижимо, как такой обширный механизм может действовать без всякой помощи и усилий со стороны, – писал в 1728 году саксонский посланник Петр Лефорт. – Всякий стремится только свалить с себя тяжесть, никто не хочет принять на себя ни малейшей ответственности, все жмутся в сторонке… Огромная машина пущена наудачу; никто не думает о будущем; экипаж ждет, кажется, первого урагана, чтобы поделить между собой добычу после кораблекрушения». Хаос дополнялся кадровыми перестановками в высших эшелонах власти – Долгоруковы расставляли на ключевые должности своих людей. Можно представить, как трудно приходилось в то время Акинфию Демидову, бизнес которого был «завязан» на казенных заказах.

В январе 1730 года четырнадцатилетний император скончался, не оставив потомства, и мужчин в роду Романовых больше не осталось. Престол перешел к племяннице Петра Первого Анне Иоанновне, а реальная власть – к ее фавориту, курляндскому дворянину Эрнсту Иоганну Бирону. Государственные дела постепенно стали приходить в порядок, но Акинфию пришлось налаживать отношения с новыми людьми. Анна Иоанновна умерла в октябре 1740 года, а ее преемником стал двухмесячный внучатый племянник Иоанн Антонович, он же – Иван Шестой, регентом при котором сначала был назначен Бирон, вскоре смещенный матерью императора Анной Леопольдовной. Новый правитель – новые назначенцы, новые отношения. Годом позже произошла очередная смена власти – 25 ноября 1741 года заговорщики возвели на престол тридцатиоднолетнюю дочь Петра Первого Елизавету, в правление которой Акинфий Демидов скончался. «Известно Нам, что действительной статской советник Акинфей Демидов в прошедшем августе месяце, будучи в пути от Казани и до Сибирских своих заводов, на Каме реке под селом Ицким, коликою умер», – говорилось в указе от 30 сентября 1745 года, посвященном разделу имущества между наследниками Акинфия Никитича (к этому документу мы еще вернемся).

Отдадим нашему герою (герою этой главы) должное – несмотря на частую смену власти и прочие неблагоприятные обстоятельства, он вел свой корабль твердой рукой, искусно огибая рифы. К 1740 году демидовская империя достигла пика своего могущества, правда, незадолго до этого она едва не затонула.

В августе 1733 года императрица Анна Иоанновна особым указом повелела уже знакомому нам Петру Павловичу Шафирову, занимавшему в то время пост президента Коммерц-коллегии[19], провести ревизию уплаты металлопромышленниками десятинного налога, который взимался с различных промыслов и выплавки металлов. Шафиров создал Комиссию о исследовании десятинного сбору с партикулярных железных и медных заводов, в которую, кроме него самого, вошли его родственник Михаил Шафиров, числившийся советником коллегии, и асессор Василий Васильев.

На тульском заводе Акинфия Демидова асессор Васильев обнаружил, что отчетность велась кое-как, с пятого на десятое, а многих важных документов, в том числе и разрешения на постройку завода, ему вообще предъявить не смогли, но вместо недостающих документов он получил несколько доносов на владельца завода от его бывших служащих. Главным обвинительным документом стал донос, поданный в январе 1734 года Алексеем Игнатьевым, который в 1731 году служил приказчиком в московской конторе Акинфия Демидова. Вскоре после подачи доноса Игнатьев исчез и более никогда не объявлялся (на вопрос о том, кому было выгодно его исчезновение, напрашивается один-единственный ответ – конечно же Акинфию Никитичу).

Игнатьевский донос был обстоятельным и представлял великую опасность. Начинал Игнатьев с того, что Никита Демидов, получавший от казны заводы в обмен на обещание поставлять продукцию по низким ценам, нередко эти цены завышал; да и Акинфий Никитич следует отцовскому примеру – пообещав поставлять медь на монетные дворы по три рубля пуд, ничего не поставляет, а пускает медь «налево», по восемь-девять рублей за пуд, а «в посуде» – и до двенадцати рублей, при этом «пошлин, где надлежит, почти не платит». Своему шурину Семену Пальцову и зятю Федору Володимерову Акинфий отдавал железо для продажи по завышенным ценам, формально не нарушая при этом принятых на себя обязательств… Опасность обвинения заключалась не только в его серьезности, но и в том, что оно могло быть использовано в качестве предлога для конфискации демидовских предприятий.

На Урал императрица отправила семеновского капитан-поручика Савву Кожухова, который узнал от священника невьянской заводской церкви Никиты Петрова о том, что к приезду ревизора здесь успели подготовиться: до приезда Кожухова приказчики Невьянского завода получили от Акинфия Демидова письмо с распоряжением убрать в конторе «всякие письма, и книги, и записки», оставив одну лишь текущую документацию; заодно были удалены занимавшиеся учетом конторские работники. Часть утаенной документации, которая не была увезена из Невьянска, Кожухову удалось найти в церковном подклете[20]. Утайка архива добавила ревизору рвения, и он нашел на обследованных им уральских заводах ряд нарушений, аналогичных тем, которые были обнаружены асессором Васильевым в Туле.

Также подверглись ревизии Дугненский и Брынский железные заводы, принадлежавшие Никите Никитичу Демидову, и здесь тоже не обошлось без «шалостей». О Никите Никитиче будет рассказано в следующей главе, а пока что он был упомянут для создания правильного представления, касающегося масштаба проблемы, вставшей перед Демидовыми.

В марте 1734 года проблема усугубилась – вместо Виллима де Геннина, ранее надзиравшего за уральскими горными заводами, был назначен Василий Татищев, заклятый враг демидовского семейства. Прибыв на место, Татищев разослал по частным заводам шихтмейстеров, которые должны были надзирать за порядком. Акинфий Демидов в это время находился в Петербурге – давал объяснения Комиссии и пытался выправить скользкое дело в свою пользу. Помимо железных демидовских заводов ревизии подлежали и медные. «Ежели же усмотрите, что заводы Демидова медные для пользы нашей надобно взять на нас, то оные у него взять, описав… сочинить правильный счет по настоящей цене, и оный прислать к нам», – велела Татищеву Анна Иоанновна. Тут уже не до строительства новых заводов на Алтае, куда Акинфий Никитич уже успел дотянуться, – нажитое бы суметь сохранить.

Сумел! И не только сохранил, но и приумножил, ибо для гениев нет ничего невозможного, а Акинфий Демидов был истинным гением предпринимательства (ну и мастером «подмазывать, чтобы не скрипело», без этого деловому человеку никак не обойтись). Выйдя сухим и чистым из мутной воды, Акинфий Никитич еще и улучшил свое положение, перейдя с выплат по объемам выплавленного металла на подоменное налогообложение. Платить фиксированную сумму с каждой действующей домны порядка трех тысяч рублей в год Акинфию было выгоднее, а казне так было удобнее – вот дело и сладилось к обоюдному удовлетворению, а впоследствии эта практика распространилась и на заводы, принадлежавшие другим владельцам. Правда, кое-какие штрафы и недоимки уплатить пришлось, но то были мелочи. Зато с демидовских заводов убрали докучливых шихтмейстеров. Оцените «красоту игры» – Акинфий Демидов просил избавить его от шихтмейстеров под тем предлогом, что они, дескать, плохо сведущи в счетной науке и потому не способны правильно вести учет. Просьбу удовлетворили, согласившись с тем, что казенные наблюдатели и впрямь плохо знали арифметику.

Работавший с 1729 года Колывано-Воскресенский медный завод, ставший первым демидовским предприятием на Алтае, был взят в казну в начале 1736 года. Конфискацию постарались обставить деликатным образом: «Оные заводы стали на границе калмыцкой в великой небезопасности, для которого Демидову надлежащих людей для обороны содержать невозможно». Другой причиной, якобы затруднявшей освоение богатых алтайских залежей меди, была бедность здешних мест лесом, но эту проблему частые предприниматели решали с не меньшим успехом, чем управляющие казенных заводов. Однако в конце того же года Акинфию Никитичу удалось вернуть конфискованный завод. На радостях он начал готовиться к строительству второго медного завода в устье реки Барнаулки, который начал работу в 1744 году.

В 1740 году, на закате своего правления, Анна Иоанновна пожаловала Акинфию Демидову «за размножение рудокопных заводов» чин статского советника. Этот чин, относившийся к пятому классу, соответствовал армейскому бригадиру (чтобы было понятнее – находился между чинами полковника и генерал-майора). Спустя два года императрица Елизавета Петровна повысит Акинфия до действительного статского советника. В Российской империи чины ценились выше богатства, поскольку они свидетельствовали о высочайшем благоволении. Без чина Акинфий Демидов был «денежным мешком», а став действительным статским советником, получил право титуловаться «Вашим превосходительством». Любому лестно, а уж бывшему кузнецу и подавно.

«Что не убивает меня, делает меня сильнее», – говорил один из столпов германской философии Фридрих Ницше. Утверждение это весьма спорное, но применительно к Акинфию Демидову оно справедливо – тревоги, которые добавились в жизнь Акинфия Никитича во время правления Анны Иоанновны, отточили его умение дружить с властью. Императрица Елизавета Петровна еще не успела поудобнее усесться на престоле, как Демидов завел тесную дружбу с ее кабинет-секретарем Иваном Антоновичем Черкасовым. Точнее – не завел, а поднял отношения на новую высоту, поскольку знакомы они были еще с екатерининских времен. Черкасов служил кабинет-секретарем еще у Петра Первого и сохранил эту должность при Екатерине, а вот Анна Иоанновна сослала его в Астрахань… Для Елизаветы Иван Антонович был не только главой канцелярии императрицы, но и близким другом. Покровительство Черкасова «автоматически» обеспечивало Акинфию Никитичу расположение императрицы. Образно говоря, ветер, который прежде препятствовал движению вперед, теперь стал задувать в демидовские паруса. В последние годы жизни Акинфий Демидов вел активное строительство в разных местах, причем зачастую начинал его, не имея на руках дозволения на постройку. Но жизнь изменилась к лучшему, и теперь подобные «шалости» сходили ему с рук. Так, например, когда на кунгурской реке Шакве чиновник Генерал-берг-директориума[21] в 1740 году обнаружил действующий медеплавильный завод, дело закончилось выдачей разрешения «задним числом».

У села Фокина, купленного в свое время Никитой Демидовым, Акинфий Никитич поставил три «передельных» завода, на которых из поставляемого с Урала железа делались якоря для Адмиралтейства. Сеть демидовских заводов развивалась не как придется, а с умом и разбором – плавильные заводы с домнами ставились у месторождений, а «передельные», на которых выплавляли из чугуна железо, ставились близ лесов. Заводы же, специализировавшиеся на изготовлении изделий (например – тех же якорей), Акинфий Никитич старался выдвигать в центральную часть страны, поближе к покупателю. Демидовские заводы представляли собой не простую совокупность производств, а именно сеть, в которой предприятия были связаны между собой множеством нитей. Иногда приходилось перепрофилировать отдельные заводы, например, Быньговский молотовой завод, находившийся в семи верстах от Невьянского, Акинфий перевел на производство латуни.

Назревает вопрос – как удавалось Акинфию Никитичу управлять империей из двадцати пяти заводов, восемнадцать из которых были построены им? В чем заключался его секрет? В доскональном знании дела, правильном подборе людей на ключевые должности и четко работавшей двусторонней связи со всеми предприятиями. Если разбираться в предмете и постоянно держать «руку на пульсе», то можно и сотней заводов управлять, главное – организовать все надлежащим образом, так, чтобы валы-шестерни вращались сами собой, без твоего непосредственного участия.

По приблизительным оценкам, на заводах, принадлежавших Акинфию Никитичу и Никите Никитичу Демидовым, к середине XVIII века выплавлялось около девятисот тысяч пудов чугуна, что равноценно шестистам тысячам пудов железа[22].

Акинфий Демидов был женат дважды. Первая жена, Евдокия Тарасовна Коробкова, дочь тульского промышленника, основателя знаменитых Каслинских заводов, родила Акинфию Никитичу сыновей Прокофия и Григория и двух дочерей – Марию, которую в некоторых источниках называют Евдокией, и Анну. Акинфий Никитич постоянно находился в разъездах, и это обстоятельство породило слухи о том, что настоящими отцами Прокофия и Григория могли быть другие мужчины. Однако неизвестно, чтобы Акинфий Никитич предъявлял супруге по этому поводу какие-либо претензии, выносить сор из избы было не в обычае Демидовых. Точно известно лишь одно – в Туле, где жила с детьми Евдокия Тарасовна, Акинфий Никитич бывал редко, разрываясь между Уралом и обеими столицами. Впрочем, прохладное отношения мужа к жене можно попытаться объяснить и тем, что младшая дочь Акинфия Никитича и Евдокии Тарасовны Анна умерла в младенчестве по недосмотру матери. А еще говорили, будто некая ворожея-вогулка[23], встреченная Акинфием на Урале, предсказала, что родной его сын родится в дороге… В 1720 году Евдокия Тарасовна скончалась, и после положенных трех лет траура Акинфий Никитич женился на купеческой дочери Евфимии Ивановне Пальцевой. Осенью 1724 года, когда супруги ехали из Тулы в Невьянск, Евфимия Ивановна родила сына Никиту, и тут-то Акинфий вспомнил слова вогульской колдуньи…

Согласно широко распространенной версии, основные свои богатства Акинфий Никитич завещал младшему сыну Никите, а Прокофию с Григорием выделил по пять тысяч рублей, чем они были весьма недовольны.

«Учинил мой родитель между братьями разделение, которого от света не слыхано и во всех государствах того не имеется и что натуре противно. А именно пожаловал мне только из движимого и недвижимого пять тысяч рублей и более ничего, не только чем пожаловать, но и посуду всю обобрал и в одних рубахах спустил… Имею пропитание довольное, однако своего жаль», – жаловался Прокофий Акинфиевич вице-канцлеру графу Михаилу Илларионовичу Воронцову после смерти отца. На самом деле все было совсем не так, и доказательством тому служат завещание Акинфия Никитича, составленное в 1743 году, а также ряд других документальных свидетельств раздела имущества между тремя сыновьями.

Акинфий Демидов скончался в августе 1745 года, на шестьдесят восьмом году жизни, когда следовал из Тулы на Урал. Произошло это близ города Мензелинска, который ныне находится на территории Республики Татарстан. Похоронили его в Туле, на семейном кладбище у Николо-Зарецкой церкви. Со смертью Акинфия Никитича звезда династии Демидовых начала постепенно угасать, но она была поднята на такую высоту, что закат растянулся на полтора с лишним века…

Дата и место рождения среднего сына Никиты Демидова Григория неизвестны, но можно с уверенностью предположить, что родился он в Туле. Когда? Давайте примем за условную дату 1683 год. Акинфий Никитич родился в 1678 году, Никита Никитич – в 1688 году, стало быть, Григорий Никитич появился на свет где-то посередине между ними.

Скажем сразу, что в сравнении со своими братьями, особенно с Акинфием, Григорий сильно проигрывал. Да, он сумел подняться из оружейников в заводчики, но завод имел всего один и был предпринимателем местного, мелкого масштаба. Возможно, причина того крылась не в отсутствии талантов, а в отсутствии амбиций. Григорий был рожден в семье кузнеца и начинал у отца в подручных. К роскошной жизни Никита Демидович не приучился и в хорошие времена (далеко ему в этом смысле было до некоторых потомков), а уж поначалу Демидовы жили и вовсе скромно, так что потребности у всех сыновей основателя династии были умеренными. Собственный завод давал бывшему оружейнику достаточно средств для удовлетворения его запросов… Другое дело – обида. Все мы одного отца дети, так почему же одному – всё, а другим – кукиш, для приличия смазанный маслом?

Приговор Берг-коллегии, касавшийся наследования недвижимого имущества Никиты Демидовича, был издан в марте 1720 года, но планы отца, собиравшегося передать дело Акинфию, не были секретом для сыновей с давних пор, достаточно вспомнить, что получил Никита Никитич в 1711 году. Но при всем том Никита Демидович не хотел оставлять младших сыновей «без куска хлеба» и потому помог Григорию поставить железный завод в пустоши Кислинка Старогородищенского стана Тульского уезда. По месту расположения на реке Тулице этот завод назвали Верхотулицким, но иногда его называют и Старогородищенским, отчего некоторые верхогляды приписывают Григорию Никитичу владение двумя заводами, хотя на самом деле завод был один.

За триста четыре чети (около ста пятидесяти гектаров) земли, на которой стояла мельница, местный помещик Петр Еремеевич Арсеньев, родственник упоминавшегося выше Михаила Арсеньева, получил от Демидовых тысячу шестьсот рублей. Дело было в 1718 году, так что годом начала работы завода можно считать 1719‐й. Завод был обычным, ничем не выдающимся – одна домна и два молотовых амбара с тремя молотами и четырьмя горнами. Чугун и железо завод производил в объемах, уступавших объемам производства тульского демидовского завода, который отходил к Акинфию, – кормиться кормись, а со старшим братом не меряйся. Трудились на заводе как вольнонаемные рабочие (привечали здесь и беглых крестьян), так и крестьяне деревни Сементиново Алексинского уезда, принадлежавшей Григорию Никитичу. У него не было привилегии покупки крепостных, но при желании всегда можно найти выход, например – ссужать помещикам деньги под заклад принадлежавших им дворов. Григорий, к слову будь сказано, довольно активно занимался ростовщичеством, да и Никита Никитич тоже давал деньги под проценты.

«Бережливый богаче богатого», – говорят в народе. Григорий Никитич был бережлив, порой даже очень. Вот случай, который можно было бы счесть анекдотом, только вот он официально задокументирован. В 1726 году заводчик Григорий Демидов попытался сэкономить сорок копеек (да, именно – копеек, а не рублей!) на уплате пошлины за наем подвод для перевозки железа. Возчикам Григорий Никитич посоветовал выдать себя за демидовских людей, а в случае их задержания – молчать и не признаваться. Слово «скопидомство» здесь не очень-то и подходит, уместнее будет вульгарное «жлобство».

Сохранился еще один документ 1726 года, характеризующий Григория Никитича, – явочная челобитная (иначе говоря, жалоба) бургомистра Афанасия Никитича Красноглазова, жестоко избитого Григорием Демидовым – тот сломал Красноглазову правую руку, травмировал ноги и вдобавок собирался отхлестать плетьми… Вина Григория усугублялась тем, что Красноглазов находился у него в гостях по его собственному приглашению. Тула – не Кавказ, но определенные правила гостеприимства существуют и здесь, к тому же нельзя «запросто» обходиться с уважаемыми людьми вроде бургомистра. К счастью, до плетей дело не дошло – слуга Красноглазова сумел улизнуть и поднял шум. Когда на выручку отцу прибежали двое его сыновей и другие люди, Григорий принялся гоняться за ними с кортиком в руке и ранил одного из родственников Красноглазова… Причина конфликта и его исход остались неизвестными, но это не так уж и важно, важно поведение Григория Демидова, буйной натуры, не помнившей себя в гневе. На тот момент Григорий Никитич начинал «входить в силу»: избавился от отцовской опеки, стал дворянином, начал строительство молотового завода на реке Рысне, около принадлежавшей ему деревни Сементиново… Глядишь, и вознесся бы Григорий Никитич Демидов, но в марте 1728 года он был застрелен своим сыном Иваном.

Матерью Ивана, родившегося в 1708 году или около того, была первая жена Григория Анна Емельяновна. Также она родила мужу дочь Акулину, а вторая жена, которую звали Христиной Борисовной, родила дочь Анну. Иначе говоря, Иван был единственным наследником отца. Наследство ему следовало изрядное: «…в Туле дворы и лавки, да в Тулском уезде в стану Старом Городище на речке Тулице на купленной земли железныя воденыя заводы и мельницы, дворы, и протчия всякия строении, и купленыя и по указом отданныя мастеровые, и работные и дворовые люди, и крестьяне, да в Олексинском уезде в Павшинском стану купленая деревня Сементино… с людьми и со крестьяны с пашенною землею и со всеми угодьи».

Характером Иван Григорьевич пошел в отца – был гневлив и скор на расправу (нельзя исключить, что причиной тому был не просто скверный характер, а психическое заболевание). Сохранились документальные свидетельства того, как Иван избивал чужих крестьян и своих работников «смертным боем». Отношения между отцом и сыном были далеки от приязненных – явно коса находила на камень – и Григорий Никитич собирался лишить Ивана наследства, за что и был им убит.

Григорий Никитич был застрелен ночью, в Гончарной слободе Тулы, когда возвращался домой, побывав на Верхнетулицком заводе. С ним вместе ехал приказчик, который убийцу не видел, поскольку тот стрелял издалека из ружья. Попавшая в затылок пуля вылетела изо лба – выстрел был хорош, из тех, что не оставляют шансов…

Сначала Акинфий и Никита Демидовы подали в Тульскую провинциальную канцелярию явочное челобитье с известием о случившемся, а неделей позже подали второе, основанное на свидетельстве двух казенных кузнецов, которые обвиняли Ивана Григорьевича в убийстве отца. Под пытками Иван признал свою вину и сообщил, что убил «за то, что де помянутой отец ево хотел лишить ево, Ивана, от наследства движимого и недвижимого своего имения, а хотел де учинить в том имении наследницею дочь свою Анну». В тюрьме Иван Демидов провел около двух лет – казнили его только в феврале 1730 года и, пока он находился в заключении, родственники вели борьбу за пролетевшее мимо него наследство (убийца не может наследовать тому, кого он убил).

Старшая дочь Григория Никитича Акулина была замужем, иначе говоря, считалась «отрезанным ломтем», так что в роли единственных наследников покойного выступали его вдова Христина Борисовна и рожденная ею младшая дочь Анна. В октябре 1728 года они обратились в Берг-коллегию с просьбой подтверждения их прав на имущество мужа и отца.

Однако у Акинфия Никитича имелись свои соображения по поводу наследства покойного брата, да и повод для вмешательства подвернулся подходящий – Григорий имел спор с одним из соседей, помещиком Михаилом Даниловым, по поводу участка земли, который оба считали своей собственностью. Воспользовавшись тем, что Верхнетулицкий завод остался без хозяина, Данилов несколько раз устраивал там погромы. Для защиты родового имущества Акинфию Демидову пришлось разместить на заводе своих людей, ну а дальше он действовал по древнему римскому правилу, согласно которому меч римского воина, воткнутый в землю, означал переход этой земли под власть Рима.

Христина Борисовна пожаловалась в Берг-коллегию на произвол старшего деверя. Акинфий же представил в коллегию копию купчей на землю Верхнетулицкого завода, которая была выдана Петром Арсеньевым Никите Демидову, выступавшему в роли покупателя. Раз земля была куплена Никитой, который сделал Акинфия единственным наследником всего своего недвижимого имущества, стало быть, и Верхнетулицкий завод должен принадлежать «законному наследнику». Логично? Вполне!

Вдобавок Акинфий сообщил о своей невестке, что «она, Христина, за брата моего Григорья пришла чреватою и, прожив з братом моим немногие недели, оною свою дочь Анну и родила, а в челобитье своем она, Христина, вымышленно ее, дочь свою Анну, брату моему Григорью написала дочерью». Таким образом, единственной наследницей отцовского имущества становилась старшая дочь Григория Никитича Акулина. Анна, в свою очередь, обвинила Акинфия в краже купчей на землю, которая всегда хранилась у Григория (владение документом говорило в пользу последнего)…

Удивительно, что продюсеры и сценаристы, вечно сетующие на недостаток ярких и интересных сюжетов, до сих пор не взялись за создание сериала, посвященного дележу наследства Григория Никитича Демидова. Вот уж где подлинная драма, накал роковых страстей и ожесточенная борьба, изобилующая сюжетными поворотами!

Никита Никитич, служивший в ту пору в Берг-коллегии в должности обер-цегентнера (сборщика десятинного налога), встал на сторону невестки и племянницы, скорее, не столько из симпатии к ним, сколько из антипатии к старшему брату, хвату с загребущими руками. Оставим детали противоборства для будущего сериала и перейдем к итогу – по сделочной записи от 31 мая 1729 года Христины Борисовна и Анна, успевшая к тому времени выйти замуж, отказывались от прав на оставленное Григорием Никитичем за круглую сумму в пять тысяч рублей. Верхнетулицкий завод переходил к Акинфию Никитичу, а все остальное имущество доставалось Акулине Григорьевне. Можно сказать, что вдова и младшая дочь не прогадали – компенсация равнялась стоимости завода, главной части наследства, и еще неизвестно, смогли бы они продать завод за такую сумму.

Далее произошел неожиданный поворот – Акинфий Демидов передал Верхнетулицкий завод в бесплатную аренду Акулине и ее супругу купцу Илье Ивановичу Данилову, правда, по бумагам завод оставался за Акинфием. Удивительно? Да, в общем-то, не очень. Поначалу Акинфием владели алчность и азарт, а, когда завод перешел к нему, на первый план выступили соображения практического порядка. В плане развития металлургического производства Тула никаких перспектив не имела, так что для представления в регионе Акинфию было достаточно и тульского железного завода. Нехватка леса вынуждала возить уголь издалека, что негативно сказывалось на себестоимости продукции. Надо признать, что Григорий Демидов весьма удачно приобрел землю для строительства завода, но эта выгода была «съедена» необходимостью завозить уголь издалека, из соседних уездов. Правда, можно было бы превратить Верхнетулицкий завод из железного в молотовой, но для этого потребовались бы крупные вложения, да и перспективы с топливом выглядели удручающими – с годами добыча леса и угля отодвигалась бы все дальше и дальше, а перевозка гужевым транспортом влетала в тугую копеечку. С другой стороны, продавать условно ненужный завод было неблагоразумно – а ну как окажется под боком прыткий да удачливый конкурент. Вот и оставался единственный выход – отдать в пользование родне, пускай ковыряются себе потихоньку.

Акулина и Иван Даниловы восприняли «щедрый дар» с воодушевлением и принялись развивать дело, для чего достроили заложенный Григорием Никитичем молотовой завод на Рысне. Дальше этого прогресс у них не пошел – рудники вырабатывались, а уголь все дорожал и дорожал.

Никите Никитичу повезло в жизни куда больше, чем Григорию Никитичу. Стартовые условия его не шли ни в какое сравнение с теми, что были у Акинфия, но тем не менее он сумел добиться довольно многого, распорядившись своими талантами подобно умному рабу из известной евангельской притчи.

Как уже было сказано выше, Никита Никитич родился в 1688 году, в бытность своего отца кузнецом-оружейником. Неизвестно, успел ли он поработать в кузне, но, скорее всего, эта стезя его благополучно миновала, поскольку приобщать к нелегкому кузнечному ремеслу начинали обычно в десятилетнем возрасте, а к тому времени Никита Демидович уже начал «выходить в люди».

Никита Никитич был отделен отцом в двадцатитрехлетнем возрасте, первым из сыновей. Выводов можно сделать два – то ли он сызмальства отличался разумом и самостоятельностью, то ли отец его не очень-то любил и потому при первой же возможности отпустил в самостоятельное плавание по житейским волнам. От торговли в полученных по наследству лавках, да от винокурни, которая к ним прилагалась, можно было жить безбедно, припеваючи, но в демидовском семействе сформировались свои представления о жизненном успехе. Что такое винокуренный завод? Чепуха! Вот железный – совсем другое дело! Около 1717 года Никита Никитич за тысячу рублей приобрел у отца и брата Григория железный завод на реке Дугне в Алексинском уезде. Низкая цена покупки определялась не родственными отношениями, а нерабочим состоянием завода, пострадавшим от наводнения. Никита Никитич перенес свой завод вниз по реке, в более полноводное место и со временем добавил к одной изначальной домне еще две, а в 1728 году поставил на реке Брыни в Мещовском уезде молотовой завод.

Известно, что в свое время Никита Никитич просил отца допустить его на Урал, в качестве партнера Акинфия. Просьба подкреплялась наличием у сына кое-каких накопленных средств, иначе говоря – речь шла не о «примазывании» к делу старшего брата, а о полноценном партнерстве. «Меня де ты в те дачи не пустишь, чужие де люди ворвутся», – говорил Никита Никитич отцу, а Никита Демидович считал, что младшему сыну «того дела снесть не уметь». Забегая немного вперед, скажем, что сын таки сумел «снести» горное дело. Такие известные в свое время уральские заводы, как Верхне-Шайтанский (Первоуральский), Верхне- и Нижне-Сергинские, Верхне- и Нижне-Кыштымские поставил Никита Никитич.

Если когда-то отношения между Никитой Демидовичем и его младшим сыном были хорошими, то к 1720 году они разладились настолько, что Никита Никитич принялся ставить отцу палки в колеса. Некий Сидор Томилин, владевший красочным заводом, подал в Берг-коллегию челобитную, в которой выставил себя первооткрывателем медных месторождений на реке Вые, где Никита Демидович собирался строить завод. Претензия Томилина была отклонена, подобно многим подобным претензиям, и мы бы не вспомнили о ней, если бы не одно обстоятельство – очень скоро выяснилось, что за Томилиным стоял Никита Никитич Демидов, вознамерившийся «отжать» Выйское месторождение у отца и поставить там свой завод. Узнав истинную причину жалобы, Никита Демидович сообщил о подоплеке томилинского дела в Берг-коллегию, а заодно попросил официально закрепить всю свою недвижимость за Акинфием, чтобы после смерти отца хитромудрый Никита не смог устроить перераздел наследства.

Петровский Указ о единонаследии был отменен императрицей Анной Иоанновной в конце 1730 года. Тем не менее Евдокия Федотовна Демидова завещала все принадлежавшее ей имущество Акинфию, не упомянув в своем завещании младшего сына – стало быть, и она была обижена на Никиту Никитича. Правых и виноватых в семейных конфликтах не бывает – всегда виноваты обе стороны, разве что вина одной из сторон может быть больше, чем вина другой. Но все же науськивать жалобщиков против родного отца – это как-то слишком. Особенно с учетом того, что отец передал тебе имущество, достаточное для кормления.

В 1726 году Никита Никитич поступил на службу в Берг-коллегию в качестве цегентнера, занимавшегося сбором десятинного налога с частных железных заводов. «В прошлом 726 году февраля 23 дня по определению Берг-коллегии велено помянутому дворянину Демидову быть в Туле у десятинного с кампанейских заводов збора яко цегентнеру и показать в том Его императорскому величеству верную службу», – говорится в распоряжении Берг-коллегии, отправленном тульскому воеводе Михаилу Шепелеву. Впору подумать о том, будто дела Никиты Никитича шли настолько плохо, что казенное жалованье могло стать для него хорошим подспорьем, но на самом деле в государевой службе Никита Никитич видел подспорье иного рода – он надеялся с ее помощью достичь больших высот, а заодно подстраховывался от чиновничьего произвола по принципу «ворон ворону глаз не выклюет». Времена изменились, и сын не имел возможности завязывать связи в верхах так легко, как удавалось это отцу, а на брата Акинфия надеяться не приходится, так что нужно действовать самому, в меру своих возможностей, проникая во власть «снизу». Впрочем, когда того требовали обстоятельства, Акинфий с Никитой могли выступать заодно, так было при ревизии на их заводах, случившейся в правление Анны Иоанновны. Братья разделили полномочия сообразно своим возможностям. Акинфий задействовал свои связи в верхах, а Никита – свои связи в Берг-коллегии, так сообща и отбились от ревизоров. Подобно тому как Никита Демидович опутывал своими сетями высшие эшелоны власти, его младший сын распространял влияние понизу – ему и многие железные заводчики были обязаны, и с чиновниками из Берг-коллегии он дружил, и с местными властями, включая и военных, ладил, короче говоря, успевал повсюду.

В бытность Никиты Никитича цегентнером его не раз обвиняли в мздоимстве и радении «своим людям», но все обвинения не имели последствий. Что можно сказать по этому поводу? Во-первых, в злоупотреблениях обвиняют любого сборщика налогов, такая уж это «обвинительная» специальность. Во-вторых, как известно, сидящий у реки не умрет от жажды – Никита Никитич вполне мог получать от своей должности дополнительные выгоды сверх казенного жалованья. Судя по тому, что в конце двадцатых годов XVIII века, после получения потомственного дворянства, Никита активно скупал земельные владения с крестьянами, дела у него шли хорошо, не на такую широкую ногу, как у Акинфия, но все же хорошо.

Случилась в семье Никиты Никитича и своя трагедия – в 1734 году в юном возрасте умерла его дочь Татьяна. Татьяна умерла от болезни, но отца обвинили в ее убийстве. Обвинение выдвинул некий Василий Пономарев, в свое время служивший подьячим (сиречь – делопроизводителем) на Брынском заводе Никиты Никитича. После шести лет службы хозяин уволил Пономарева, как можно судить – за кражу денег, и тот, дождавшись удобного момента, решил отомстить. Никита Никитич славился крутым нравом, не настолько крутым, как у брата Григория, но тем не менее вполне можно было предположить, что в гневе он может быть способен на опрометчивые поступки. Согласно дошедшему до нас преданию, у Никиты Никитича имелись тайные подвалы, в которых он хранил свое добро, а дочь Татьяна, из любопытства, однажды отперла один из этих подвалов, за что отец так сильно ударил ее связкой ключей, что она скончалась (ключи в те времена были массивными). Было оно так или не было, но обвинение в убийстве дочери с Никиты Демидова было снято.

В том же году, когда умерла дочь Татьяна, Никита Никитич оставил службу в Берг-коллегии, и о мотивах, подтолкнувших его к такому решению, мы можем лишь строить предположения – то ли он счел дальнейшее продолжение службы невыгодным, то ли подмоченная репутация не позволяла ему надеяться на достижение каких-то карьерных высот. Тем не менее в 1742 году императрица Елизавета Петровна пожаловала Никите Никитичу чин статского советника «за тщательное произведение и размножение железных и медных заводов». Акинфий Никитич в том же году и с той же формулировкой был произведен в действительные статские советники – Никите Никитичу не удалось догнать брата в чинах, как не удалось и потеснить Акинфия на Урале. Своими стараниями Никита Демидов заимел двенадцать заводов, среди которых был и Каслинский, купленный им у родственников первой жены брата Акинфия Евдокии Коробковой, но дело Никиты выглядело тускло в сравнении с тем, что имел Акинфий. Три из заводов, в том числе и Давыдовский медеплавильный в Казанском уезде, были купленными, а девять Никита Никитич построил.

Никита Никитич Демидов скончался в 1758 году, когда ему было семьдесят лет, оставив после себя четырех сыновей, рожденных ему женой Анастасией Герасимовной, происходившей из богатого тульского купеческого семейства Постуховых. Вообще-то сыновей было пять, но первенец Василий умер в 1738 году. Отца пережили Евдоким, Иван, Никита и Алексей. Ни одному из них не было суждено сыграть мало-мальски заметной роли в истории демидовского рода, так что на этом мы с «младшей никитинской» ветвью прощаемся. Но тем, кто любит гулять по Москве, можно посоветовать обратить внимание на дом номер четыре в Гороховском переулке, в котором сейчас находится Московский государственный университет геодезии и картографии. Этот дом был построен в 1789–1791 годах по проекту архитектора Матвея Федоровича Казакова для отставного бригадира Ивана Ивановича Демидова, сына Ивана Никитича и внука Никиты Никитича Демидова.

ПОСТСКРИПТУМ. Двенадцать своих заводов Никита Никитич разделил между сыновьями не поровну, однако же особо никого не обделил. Евдоким получил Дугненский (Тульский уезд), Выровский (Калужский уезд) и Людиновский (Брянский уезд) заводы. Ивану достались Верхне- и Нижне-Сергинский (Красноуфимский уезд). Никита стал владельцем четырех заводов в Екатеринбургском уезде: Васильево-Шайтанского, Каслинского, Верхне- и Нижне-Кыштымского. Младший сын Алексей получил Брынский (Тульский уезд) и Есенковский (Мещовский уезд) заводы. Евдоким добавил к трем полученным от отца заводам пять, Никита – три, Иван – два, а Алексей не построил ни одного завода.

О разделе наследства Акинфия Никитича Демидова, закончившемся в конце 1757 года, спустя двенадцать лет после смерти наследодателя, можно написать отдельную книгу, но мы «пройдемся по верхам», не особо вдаваясь в детали, поскольку нам важен итог и кое-какие предшествовавшие ему обстоятельства.

По завещанию 1743 года старший сын Прокофий должен был получить восемь заводов, к которым прилагались пристань Курьинская на Чусовой, половина соляного производства в Соликамске и несколько домов в крупных городах империи. К Григорию Акинфиевичу должен был перейти завод в Туле, с которого все и началось, а также шесть уральских предприятий. Никите, который, согласно распространенному мнению, должен был получить все отцовские заводы, отходила наименьшая часть, включавшая Нижнетагильский, Выйский, Черноисточинский и Лайский заводы. Наряду с сыновьями Акинфий Никитич выделил долю и своей дочери Ефимии, короче говоря – никого из детей не обделил.

Так почему же императрица Елизавета Петровна выказала намерение «о том их розделе сами всемилостивейше разсмотреть», поскольку «то их имение все суть государственная полза»? Какой смысл вмешиваться в раздел наследства, если никто из наследников не выглядел обделенным?

Дело в том, что завещание Акинфия Никитича противоречило Указу о единонаследии Петра Первого. С одной стороны, указ этот был отменен в правление Анны Иоанновны, а с другой – раздел единого комплекса заводов мог привести к утрате ряда ценных льгот, начиная с права беспошлинной торговли и заканчивая льготным налогообложением. Челобитная, которую подали императрице сыновья Акинфия Демидова, была просьбой разрешить раздел при сохранении всех действующих льгот, а до той поры наследники собирались «ведать заводами коллегиально».

Елизавета Петровна была не прочь воспользоваться удачным моментом и «отщипнуть» в казну кое-что из имущества Акинфия Демидова. Президенту Берг-коллегии, генерал-майору артиллерии Антону Федоровичу Томилову было велено составить опись заводов, имений и вообще всего наследуемого имущества, «дабы оное меж ими, детми ево, в спорах и тяжбах не пропало». Составление описи заняло около двух лет. Первым действием в разделе имущества стало отчуждение его части. 1 мая 1747 года Елизавета Петровна издала указ, предписывавший Андреасу Бенедиктовичу Беэру, руководителю комиссии, созданной для управления демидовскими рудниками и заводами на Алтае, «заводы Колывановоскресенской, Барнаульской, Шульбинской и протчее на Иртыше и Оби реках и между оными все строения, какия обретаются, заведенныя от покойного Акинфия Демидова, со всеми отведенными для того землями, с выкопаными всякими рудами и инструментами, с пушками и мелким ружьем, и с мастеровыми людьми, собственными ево Демидова, и с приписными крестьянами взять на нас». То была не конфискация, а принудительный выкуп. Беэр должен был составить оценочную опись «для знания, что должно будет наследникам ево из казны нашей заплатить». С одной стороны, императрица урезала наследство Акинфия Никитича, а с другой – облегчила его раздел, поскольку деньги делить гораздо проще, чем заводы. Надо понимать, что империя Акинфия представляла собой сложный организм, который невозможно было разделить на три равные части – нужно было учитывать и расположение заводов, и их профиль, и сложные связи между ними…

Делить оставшееся имущество между сыновьями Акинфия императрица не собиралась – им предлагалось осуществить раздел «полюбовно» с последующим высочайшим утверждением принятого решения. В конечном итоге наследство Акинфия Никитича было разделено примерно так, как ему и хотелось. Раздельные грамоты были выданы братьям в декабре 1757 года.

Наилучшим образом распорядился полученным наследством Никита Акинфиевич, но ни ему, ни его потомкам не удалось даже близко подойти к тому, что имел Акинфий Демидов.

Sic transit gloria mundi[24].

В советский период широкое распространение получило мнение писателя Дмитрия Мамина-Сибиряка, согласно которому «на Акинфии Никитиче исчерпалась вся фамильная энергия рода Демидовых, так, что на долю его сыновей и потомков ничего не осталось». Это совсем не так – осталось, и довольно много.

Старший сын Акинфия Демидова Прокофий стал наиболее противоречивой фигурой в славном демидовском роду – его считали невеждой и самодуром, а то и вовсе дураком, неспособным ни к какому делу. «Пословица-то говорит, что “дуракам счастье”. Ну, вот нам счастье и вышло. За умом не гонись, лишь бы счастье было. С деньгами-то мы и без ума проживем», – говорит вдова Павла Петровна Бальзаминова своему сыну Мишеньке в известной пьесе Александра Островского. Так вот и с Прокофием Демидовым вышло – упало дураку в руки счастье… У коммунистических идеологов Прокофий Демидов был одним из любимых примеров морального разложения буржуазного класса, несмотря на то что родился он простолюдином, а дворянское достоинство получил в шестнадцать лет.

С классовой точки зрения линия выстраивалась такая: «простой пролетарий» Никита Демидович выдвинулся благодаря своим способностям, его старший сын Акинфий, не успевший оторваться от корней, сумел добиться многих успехов, ну а «обуржуазившиеся» внуки Никиты Демидовича сразу же начали «разлагаться». О том, что «морально разложившийся» Прокофий Демидович был одним из щедрейших благотворителей своего времени – например, он пожертвовал миллион сто семь тысяч рублей[25] на создание в Москве Воспитательного дома для незаконнорожденных детей, – критики предпочитали умалчивать.

В основном былое (то есть времен социализма) представление о Демидовых было сформировано трилогией советского писателя Евгения Александровича Федорова «Каменный пояс». Стиль Федорова хорош, и сюжет он выстраивает умело, несмотря на вынужденность следования документальной канве, да и детали прорабатывает тщательно, так что перед глазами читателей встают яркие, масштабные картины. Историческое соответствие деталей тоже не вызывает нареканий – это у современных писателей в допетровской Руси герои используют вилки, а обер-полицмейстеры руководят жандармами. Но нужно понимать, что федоровская трилогия создавалась в середине советской эпохи и автор был вынужден следовать определенным идеологическим установкам, иначе бы его произведение не было напечатано. Само же произведение художественное, а не документальное, и это тоже надо учитывать.

Вот как описывает Федоров сыновей Акинфия Демидова, используя для этого впечатления главного демидовского приказчика Мосолова (это собирательный образ): «Старшему – Прокофию Акинфиевичу – шел тридцать пятый год. Был он среднего роста, узколиц, остронос, с тонкими губами. Глаза насмешливые и беспокойные. Мосолов пуще всего боялся этих злых, холодных глаз: читалось в них злорадство, брезгливость к людям, нездоровое любование чужим горем и страданием. Жил он на отшибе от отца, делами не занимался, чудородил, и чудородство его было злое, издевательское… Было что-то схожее у племянника с дядей: тот же садизм, жестокость, утонченные издевки, только второй – старик и прикован к креслу, а молодой безденежен, зато подвижен. “Не дай бог, ежели завещание да в его пользу!” – со смутным страхом покосился Мосолов на Прокофия.

Рядом с братом стоял тихий, словно пришибленный, средний молодой Демидов – Григорий. “Все Григории у Демидовых недоумки, но работяги”, – подумал Мосолов и вспомнил мать Григория – тулячку Дуньку, крепкую, здоровущую молодку, которую Никита Демидов выкупил из крепостной неволи и женил на ней Акинфия. “Не в матушку сынок, хоть и честен и трудяга. Этому же и богатство дать в руки, будет лежать втуне!” – с сожалением решил приказчик, и взгляд его перебежал на третьего сына Акинфия – на Никиту. Этот был круглолиц, барствен в движениях, глаза большие, темные. Одет не по-купецки, а модно: в панталонах в обтяжку, в бархатном фраке с золотыми пуговицами, в кружевах. Сдвинув густые брови, Никита внимательно разглядывал тяжелый пакет, который вертел в руках дядя. “Этот – хозяин! – определил его Мосолов. – Барство-то у него напускное, хотя сам и дворянской крови поросль. Хват! Деду, поди, под стать, только умом и размахом пожиже. Вот кому наследство в руки! Загремят заводы. Хоть на руку и лют, но хозяин!”»

Для погружения в эпоху «Каменный пояс» подходит идеально. После прочтения создается впечатление путешествия на машине времени сквозь даль веков. Но правильное представление о Демидовых лучше черпать из других источников, не оперируя укоренившимися стереотипами. Точно так же, наслаждаясь чтением романа Алексея Николаевича Толстого «Петр Первый», нужно понимать, что многое из написанного не вполне соответствует реальности, а то и вовсе не соответствует. Это так, к слову.

Первенец Акинфия Демидова Прокофий (по-простому – Прокопий) родился в июле 1710 года. Матерью его была первая жена Акинфия Никитича Евдокия Тарасовна. Прокофий стал первым Демидовым, не знавшим кузнечного ремесла – если он и бывал в кузне, то исключительно с ознакомительной целью, а так с детства обучался наукам и всему, что было положено знать благородному человеку. «Учили меня в ту пору наукам разным и полезным, и прочей ерунде – политесу, да умению на рапирах биться», – вспоминал он впоследствии. Детство Прокофий провел в Невьянске, а в возрасте девятнадцати лет был отправлен отцом в Соликамск вместе с младшим братом Григорием – став владельцем соляных промыслов, входивших в приданое первой жены Евдокии Тарасовны, Акинфий Никитич пожелал, чтобы его сыновья изучили и это дело вдобавок к железному. Уточним два обстоятельства – вряд ли бы Акинфий стал отправлять в «учебную командировку» ни к чему не пригодного дурака и уж тем более не поручил бы ему присматривать за младшим братом. Есть в распоряжении историков и более веские свидетельства прокофьевского ума – его переписка с отцом, в которой обсуждались деловые и технологические вопросы, а также список книг по горному делу, металлургии и химии, выписанных Прокофием из-за границы. Кроме того, в молодости Прокофий побывал в Саксонии и Англии для ознакомления с постановкой дела на иностранных заводах. Об Акинфии Демидове много чего написано, но никто из биографов не мог упрекнуть его в швырянии денег на ветер. Стал бы он отправлять дурака учиться за границу, да еще дважды, притом что подобные поездки в те времена стоили очень дорого? Да никогда в жизни! Прокофий готовился Акинфием в преемники, это не вызывает никаких сомнений.

В 1739 году Прокофий женился на купеческой дочери Матрене Антиповне Постуховой, приходившейся племянницей жене Никиты Никитича Демидова Анастасии Герасимовне. Некоторые исследователи приписывали Матрене Антиповне брак с одним из князей Мещёрских, но по этому поводу есть много сомнений. В положенный срок у супругов родился сын, и тут-то Прокофий Акинфиевич впервые показал свой характер, назвав сына Акакием, как выпадало по святцам, а не именем кого-то из предков, как следовало бы по семейной традиции. Впрочем, нет, не впервые. Прокофий с детства рос дерзким и своенравным, что крайне не нравилось его отцу, но от чрезмерных воспитательных мер мальчика спасало покровительство деда Никиты Демидовича, который видел в старшем внуке продолжателя фамильного дела, да и мать не давала отцу чрезмерно свирепствовать.

И ладно бы это, подумаешь – имя! Но обученный горно-металлургическому, а заодно и соляному делу, Прокофий совершенно не проявлял интереса «к преумножению заводов». Когда же отец упрекал его в этом, Прокофий дерзко отвечал, что «славу нашу преумножать не числом заводов надо, а способностью оных к производству». Вместо фамильного дела Прокофий увлекся ботаникой, да вдобавок заразил этой страстью младшего брата Григория… Правда, Прокофию удалось немного успокоить отца, объяснив ему свой интерес к ботанике практическими соображениями: «Зело полезно для заводов найти аль придумать такие… овса да ржи, штоб на Камне сами росли и кормили… руду да уголь жрать не будешь, а хлеб в Невьянск везут вдвое дороже и того более». Скажем прямо, что зерновыми культурами Прокофий особо не интересовался, его больше привлекали диковинные растения.

Поначалу Прокофий Акинфиевич пытался освоить полученное наследство и даже приобщал к заводскому делу сыновей Акакия и Льва, а заодно нанял весьма толкового управляющего – известного горного инженера Никифора Герасимовича Клеопина, недавно вышедшего в отставку с должности главы канцелярии Главного правления Сибирских и Казанских заводов. Однако в процессе освоения фамильного дела Прокофию Акинфиевичу пришлось столкнуться с множеством подводных камней, начиная с обязательных казенных поставок, которые оплачивались с большими задержками, и заканчивая необходимостью налаживания новых производственных связей, поскольку старые были оборваны при разделе отцовского наследства, а уповать на помощь братьев особо не приходилось, ибо «полюбовный» раздел на деле оказался совсем не таким уж и гладким. Прокофий Акинфиевич даже попытался превзойти своего отца, взявшись за постройку завода на уральской реке Нейве, притоке Туры. В свое время Акинфий Демидов отказался от этого намерения на том основании, что для завода была нужна большая плотина – овчинка не стоила выделки. Трехшлюзовую плотину длиною почти в девятьсот метров Прокофий построил и завод запустил (обошлось это «удовольствие» в двадцать две тысячи рублей), но вскоре после того охладел к делу и, с дозволения императрицы Екатерины Второй, продал в 1769 году свои уральские заводы промышленнику Савве Яковлеву. «Лета 1769 генваря в двадесятый день дворянин и Сибирских железных заводов содержатель Прокофий, Акинфиев сын, Демидов продал он, Прокофий, коллежскому асессору и Сибирских же железных заводов содержателю, Савве Яковлеву сыну и наследникам его… – говорилось в купчей грамоте, – в Верхотурском уезде железо-вододействуемые доменные и молотовые заводы, а именно: Невьянский, Быньговский, Шуралинский, Верхне-Тагильский и Шайтанский с принадлежащими по всем вышеописанным заводам, фабриками и со всяким заводским и прочим строением и с инструментом, с рудниками, лесами и угодьями… И за те все вышеописанные заводы, и со всеми к ним принадлежностями, взял я, Прокофей, у него, Саввы, денег восемсот тысяч рублей». В 1774 году Прокофий Демидов продал Савве Собакину и Верхнейвинский завод, тот самый, который был построен им «в пику» отцу, а двумя годами ранее избавился и от Нижнечугунского, Верхнечугунского и Корельского передельных заводов, которые, в силу ряда обстоятельств, на тот момент не работали.

Можно осуждать Прокофия Демидова за выход из фамильного дела, но можно и попытаться понять его. Без куска хлеба он не остался, дохода от сдаваемой в аренду недвижимости и кое-каких торговых предприятий хватало с избытком не только на жизнь, но и на удовлетворение «прихотей», главной из которых был интерес к ботанике. Да и деньги, вырученные от продажи заводов, не лежали в кубышке, а приносили проценты – Прокофий давал деньги в рост, и многие представители высшего света ходили у него в должниках. Короче говоря, скинув заводскую обузу, Прокофий Акинфиевич только выиграл – качество его жизни не изменилось, но отныне он мог заниматься тем, чем пожелает, и вести себя так, как ему было угодно. Можно обшить железом построенный в Москве дом, можно разъезжать на экипаже канареечного цвета, можно делать почти все, кроме того, чего никак нельзя делать. Отдадим Прокофию Акинфиевичу должное – шутки его были дерзкими, порой даже очень, но он соблюдал определенные границы, которых никогда не переходил, и громов с молниями на свою дерзкую голову не навлекал. Кстати говоря, железная обшивка дома была не столько прихотью, сколько практической мерой – листы железа служили защитой от пожаров.

Эпатаж, который современники считали чудачеством или дуростью, не был ни тем ни другим. Корни его крылись, простите за неуклюжий каламбур, в корнях самого Прокофия Демидова, «простолюдина во дворянстве». Императоры могли издавать какие угодно указы и жаловать дворянство кому угодно, но «исконные» дворяне не жаловали «свежеиспеченных» и всячески их третировали. А если и не третировали, то не упускали случая указать выскочкам на их место, «последнее с краю». Выходов у «выскочек» было два – смириться и терпеть в надежде на то, что со временем все устаканится-образуется, или же протестовать. Прокофий Демидов избрал второй путь, благо что обстоятельства позволяли ему это. Заводчику, связанному партнерскими отношениями со множеством лиц, «чудить» не с руки, поскольку серьезные люди избегают вести дела с чудаками. А вот обеспеченный человек, которому нет нужды выстраивать партнерские отношения с поставщиками и покупателями, может чудить, сколько ему угодно. Вы тычете мне в лицо моим посконно-сермяжным происхождением? Да я его не стыжусь и скрывать не намерен, давайте лучше мошной померимся! Можно с большой долей уверенности предположить, что благотворительная щедрость Прокофия Демидова была обусловлена не столько гуманистическими, сколько эпатажными соображениями. К тому же щедрость служила ему своеобразной защитой – императрица Екатерина Вторая хоть и недолюбливала «дерзкого болтуна», но закрывала глаза на его выходки, поскольку пользы от «болтуна» было гораздо больше, чем вреда, а за миллионное с лишком пожертвование на основание Воспитательного дома для незаконнорожденных детей пожаловала Прокофию Акинфиевичу «генеральский» чин действительного статского советника (надо признать, что раздача чинов в обмен на пожертвования была исключительно удачным инструментом, стимулировавшим благотворительные устремления честолюбивых подданных империи). Но что там чин! Прокофий Демидов удостоился великой чести быть воспетым самим Гавриилом Державиным, который в своем стихотворении «К Скопихину»[26] писал:

Согласитесь, что быть увековеченным классиком русской поэзии, да еще и в такой славной компании, как спаситель отечества Кузьма Минин и граф Николай Шереметев, род которого значился в Бархатной книге[27], – это великая честь, и более никто из Демидовых подобного не удостоился.

Впрочем, благотворительность Прокофия Демидова получала и иные оценки. Например, известный в былые времена историограф князь Михаил Михайлович Щербатов в своем сочинении «О повреждении нравов в России» писал следующее: «Можно ли подумать, чтобы государь, чинящий великия раздаянии, государь, к коему стекаются большей частию сокровищи всего государства, мог быть корыстолюбив? Однако сие есть, ибо инако я не могу назвать введение она толь всеми политическими писателями охуляемого обычаю чины за деньги продавать. А сему есть множество примеров… Прокофей Демидов, привоженный под висилицу за пашквили, бывший под следствием за битье в доме своем секретаря юстиц-коллегии, делавшей беспрестанно наглости и проказы, противные всякому благоучрежденному правлению, за то, что, с обидою детей своих, давал деньги в сиропитательный дом, чин генерал-маеорской получил, а за дание пяти тысяч в пользу народных школ учинено ему всенародно объявленное чрез газеты благодарение. Якобы государь не мог полезных учрежденей завести, без принимания денег от развратных людей, и якобы деньгами могли искупиться развратные нравы!»

«Пашквили», за которые Прокофий Демидов оказался «привоженным под висилицу», были эпиграммами на высших особ, написанными в правление Елизаветы Петровны. Императрица повелела собрать пасквили и сжечь их под виселицей в присутствии автора. Прокофий Акинфиевич превратил экзекуцию в фарс, сопроводив ее музыкой, исполняемой нанятым оркестром. Вдобавок он еще и разослал всей столичной знати приглашения на «казнь», давая понять, что нисколько не стыдится содеянного. Тот еще был шутник, штучный: то солью дорогу засыплет, чтобы ездить по ней летом на санях, то на собак и лошадей своих новомодные очки нацепит, то на званый обед к зятю вместо себя свинью отправит… Впрочем, далеко не всем рассказам о проделках Прокофия Демидова следует верить, поскольку молва приписывала ему много такого, чего на самом деле не было. Чудил Прокофий Акинфиевич не только в родном отечестве, но и за границей. Кое о чем он пишет сам, например, о том, как будучи в Голландии демонстрировал там нарочитую скромность. «Галанцы пишут, как ходил пешком и ездил на извощике и будто я в посмеяние оное чинил тем, у которых недостаточны карманы, а ездят в каретах, – писал Прокофий Акинфиевич одному из своих зятьев, – и столько им приятно, что я погалански скупо жил, для чего они радуются и не вытерпели за оное меня похвалить. Вот какие черти, знают и дурачество мое». Впрочем, вряд ли голландцы в полной мере смогли оценить дурачество нашего героя, ведь они не имели представления о подлинных размерах его состояния и о том, как легко он тратил деньги.

О легкости трат. Известный на закате империи историк Сергей Николаевич Шубинский составил из дошедших до него сведений следующее описание московского дома Прокофия Демидова: «Внутренняя отделка дома была великолепна и вполне соответствовала колоссальному богатству хозяина. Масса золота, серебра и самородных камней ослепляла глаза; на стенах, обитых штофом и бархатом, красовались редчайшие картины; зеркальные окна и лестницы были уставлены редкими растениями; мебель из пальмового, черного и розового дерева поражала тончайшей, как кружево, резьбой». Очерк Шубинского «Русский чудак XVIII столетия» изобилует анекдотами, один другого лучше, из которых мы, за недостатком места, приведем только два, а прочие истории интересующиеся лица могут прочесть в оригинале, благо отыскать его в Сети не составляет труда.

Анекдот первый: «Статс-даме императрицы графине Румянцевой во время пребывания двора в Москве встретилась надобность в пяти тысячах рублей. Тщетно объездив своих знакомых, она наконец решилась обратиться за этой суммой к Демидову. Прокофий Акинфьевич, вообще не очень долюбливавший аристократов, принял графиню чрезвычайно сухо и, выслушав просьбу, сказал:

– У меня нет денег для женщин вашего звания и происхождения, потому что мне некому жаловаться на вас, если вы не заплатите денег к сроку. Вы привыкли ставить себя выше закона, и сам черт с вами ничего не сделает!

Графиня терпеливо перенесла это оскорбление и, надеясь, что Демидов смягчится, возобновила просьбу. Прокофий Акинфьевич отвечал ей новой дерзостью, заставившей графиню вспыхнуть. Обиженная до слез, она встала и хотела удалиться; но Демидов удержал ее в дверях.

– Послушайте! – сказал он. – Я готов услужить вам, но только с тем, если вы дадите мне такую расписку, какую я хочу.

Румянцева согласилась на предложение. Каково же было ее изумление, когда Прокофий Акинфьевич подал ей для подписи записку следующего содержания: ”Я, нижеподписавшаяся, обязуюсь заплатить дворянину Демидову через месяц пять тысяч рублей, полученные мною от него наличными деньгами. В случае же, если я сего не исполню, то позволяю объявить всем, кому он заблагорассудит, что я распутная женщина“. Графиня с негодованием отказалась подписать эту бумагу.

– Как хотите, – равнодушно отвечал Демидов, – я не переменю ни одной буквы.

После многих и напрасных просьб Румянцева, крайне нуждавшаяся в деньгах и уверенная в скором получении их из деревни, подумав, решилась уступить настойчивости Прокофия Акинфьевича и подписала расписку. К несчастью, Румянцева ошиблась в своих расчетах и, несмотря на все старания, не могла расквитаться с Демидовым через месяц. Дождавшись наступления срока, Прокофий Акинфьевич поехал на бал в дворянское собрание, где находилась императрица. Собрав около себя молодежь, он громогласно прочел расписку графини. Чтение это, разумеется, произвело в слушателях взрыв смеха, который обратил внимание государыни. Заметив в кучке смеявшихся Демидова, Екатерина догадалась, что он сыграл с кем-нибудь шутку, и приказала разузнать, в чем дело. Когда ей доложили о поступке Прокофия Акинфьевича с Румянцевой, императрица сильно разгневалась, приказала ему немедленно оставить собрание, а на другой день поручила обер-полицеймейстеру уплатить Демидову пять тысяч рублей и отобрать от него расписку графини».

Анекдот второй: «Однажды зять[28] Прокофия Акинфьевича попросил его к себе на завтрак. Демидов послал к нему вместо себя поросенка. Зять, изучивший хорошо его характер, принял поросенка с почетом, накормил досыта и доставил обратно в своей карете. Довольный поступком зятя, Прокофий Акинфьевич велел зарезать поросенка, набил шкуру его золотом и отправил в подарок дочери».

Одна из шуток Прокофия Демидова привела к осложнению отношений между его детьми, хотя, если уж говорить начистоту, виноват в этом был не он сам, а его замужние дочери, решившие воспользоваться удобным случаем для отчуждения части наследства у своих братьев. Сестринские претензии основывались на том, что чудак-отец указывал для каждой из них в рядной записи девяносто девять рублей и девяносто девять копеек приданого, передавая при этом значительные денежные суммы из рук в руки. Но то, что было передано с глазу на глаз, не подлежит официальному учету, так что сестры получили возможность выставить себя обделенными… Грустно, что жажда денег нередко оказывается сильнее родственных уз.

«1774‐го года, Августа 18 дня, в Государственной Юстиц-коллегии статский советник Прокопий Акинфиев Демидов сказал. 1) От роду ему шестьдесят четыре года; из дворян, потому что, когда дед его Никита Демидович в 1672 году, будучи кузнец в Туле, рачением своим достиг и умножил про армию Всероссийскую солдатского ружья, по одному рублю по восьмидесяти копеек фузею, яко и дешевою ценою; за что его, блаженной и вечной славы достойный памяти, Государь Император Петр Великий начал знать и жаловать, и в 1702‐м году пожаловал ему в Сибири железные заводы. 2) Но как Сибирь тогда была весьма малолюдна, то помянутый дед его, чрез вызывание к тем заводам и приохочивание людей, собственными деньгами своими умножил народ; а тем железные и медные заводы до такого возвел совершенства, что со оных, как военные припасы, даже и до пушек, так и железо, не только в казенные места доставлял дешевыми денгами, но и для народного удовольствия в Москве по сороку копеек пуд продавал; за что помянутым Государем Императором в 1720‐м году всемилостивейше и пожалован он и его потомки в дворянское достоинство. 3) А по смерти того деда, отец его Прокофьев Акинфий Демидов сверх того еще приумножил в Колывано-воскресенских заводах медные, серебреные и золотые заводы-ж, так что корона от них получает и доныне знатные доходы. 4) А после того отца своего, он, Прокофей, по 1769 год, то есть по день продажи означенных заводов, теж самые пользы государству трудами своими доставлял, каковы были от его предков. 5) А по продаже заводов принят он во общество Императорского Воспитательного Дома, в 1771 году, где для государственного блага и в пользу общества продолжает услуги свои и доныне…» Приведенный фрагмент взят из официальной сказки, записанной со слов шестидесятичетырехлетнего Прокофия Демидова. Год пожалования Демидовым дворянского достоинства указан неверно, но прочее соответствует реальности и служит своего рода резюме, подводящим итог деятельности недолгого демидовского «майората», – отныне продолжателем фамильного дела становится младший сын Акинфия Демидова Никита. О характере отношений между Прокофием и Никитой можно судить хотя бы по той же сказке. «А в штрафах он Демидов бывал по нижеследующим случаям таким… в 1768 году в Июле месяце, по челобитью двоюродного брата его Никиты Демидова, за сочиненное им Прокопием письмо, которое признано за пасквиль и по докладу вышеписанного-ж господина генерала аншефа, сенатора и генерала полицеймейстера и кавалера Николая Ивановича Чичерина, а по всевысочайшей Ее Императорского Величества конфирмации, то письмо на болоте с барабанным боем под виселицею через палача сожжено, а он, Демидов, в Московской полиции пред присутствием у того брата своего прощения просил».

В 1756 году на скупленных у владельцев землях Прокофий Демидов начал строить дворец, впоследствии получивший название «Нескучный» за то, что в нем находилось множество клеток с певчими птицами, счет которым якобы шел на тысячи. По альтернативной версии название существующего и поныне Нескучного сада происходит от другого дворца, принадлежавшего князю Никите Трубецкому, – веселился князь на всю катушку, через два дня на третий балы да приемы устраивал, короче говоря, жил нескучно. Но вот такого роскошного сада, как у Прокофия Демидова, у князя не было. Точнее, не сада, а садов, поскольку их у «сумасброда» было несколько. Самым крупным стал сад, заложенный в год начала строительства Нескучного дворца. Площадь этого сада превышала десять гектаров, и чего только тут не росло! Изначально сад был задуман как плодовый, но впоследствии был перепрофилирован под научно-ботанический – Прокофий Акинфиевич не только «забавлялся цветочками», но и вел исследовательскую работу, итогом которой стал изданный в 1786 году «Каталог растениям по алфавиту, собранным из четырех частей света, с показанием ботанических характеров, находящимся в Москве в саду действительнаго статскаго советника Прокофья Демидова». Каталог включал в себя аж восемь тысяч растений! «Из любопытства моего собрал я по Линнеевой[29] системе из четырех стран света более осми тысяч различных растений с их ботаническими характерами и изъяснением их природы, в одном том намерении, чтоб возбудить удивление о премудрости и величии Божием, – писал в предисловии автор. – Сотворение его толику хитро, что его разума не достает, к открытию всего. Ежели, например, делать наблюдение через микроскоп собранных некоторых семян, хранимых в продолговатых скляночках с одного конца на другой, то скрываются в них столь чудесные подобия иногда похожие на насекомые или на другие одушевленные вещи; иногда кажутся в совершенном виде съедомых плодов, так что разность их восхищает разум. Тоже самое случается при наблюдении маленьких стручков открывающихся и различных кореньев, которых по нескольку сохраняю с немалым попечением и трудом в моем Московском саду, невзирая на суровость нашего климата, и с оного растения имею по алфавиту Гербарию». Свой труд «всепокорнейший верноподданный Прокофий Демидов» посвятил императрице Екатерине Второй, тоже имевшей приверженность к ботанике.

Прижизненный портрет – это не только запечатленное мгновение, но и послание, которое персонаж отправляет миру (и потомкам). На самом известном своем портрете действительный статский советник Прокофий Демидов изображен не в парадном мундире, а в домашней одежде, опирающимся на лейку. Смотрит он не вдаль, а на зрителей и правой рукой указывает на горшки с растениями, давая понять, что лучшего занятия для себя и не мыслит. Никакого сравнения с парадным портретом отца работы живописца Высочайшего двора Георга Кристофа Гроота. Впрочем, портрет Прокофия тоже писал известный художник – академик Императорской Академии художеств Дмитрий Григорьевич Левицкий, которому не раз позировала Екатерина Вторая. И Левицкий, и Гроот умели запечатлеть на холсте не только внешность, но и характер. От Акинфия Никитича, скажем начистоту, хочется держаться подальше, а вот Прокофий Акинфиевич располагает к себе с первого взгляда… К слову будь сказано, что к своим работникам Прокофий Демидович относился с мягкостью, совершенно несвойственной его отцу и деду. Вот что писал он сыновьям Акакию и Льву в январе 1763 года, когда те находились в Невьянске: «Пишете, что работные люди, взирая на соседних приписных крестьян, от работ отказались. О том я жалею, и хоша они совсем работать не станут, в том их не принуждать и в канцелярии просить на них не велеть; а как они проживутся, тогда работать охотно станут. Да от всемилостивейшей Государыни для противников послан генерал, и ежели близко прибудет, то прикащикам, а когда случится и вам его превосходительства просить, чтоб с ними, ежели возможно, до разорения не доводить, разве от них какие будут бесчеловечности: в таком случае просить защищения и, ежели явится опасность, то и вам выехать в Катеринбург». За инструкцией следует уточнение: «Во оные дела вы не вступайте, понеже вы посланы учиться».

Прокофий Акинфиевич Демидов скончался в Москве в ноябре 1786 года, на семьдесят седьмом году жизни. «А буде помру я, что рано или поздно приключится, то не кладите меня рядом с родителем моим, – писал Прокофий Акинфиевич сыновьям Акакию и Льву. – Мы и в жизни с ним часто собачились, а тут спорить будем вечно. Неважно, где тебя похоронят, важно, чтобы потомки твои помнили тебя, и дети их, и дети их детей…» А незадолго до смерти Прокофий Демидов пожелал, чтобы его похоронили на кладбище Донского монастыря, что и было исполнено. Могила Прокофия Демидова сохранилась до наших дней, а вот от его замечательного ботанического сада остались только память и каталог.

Старшие сыновья Прокофия Акинфиевича Акакий и Лев пытались заниматься коммерцией, но не преуспели на этом поприще. Младший сын Аммос пошел по военной стезе и дослужился до гвардейского полковника[30], то есть сделал карьеру. Старшую дочь Анну неразделенная любовь привела к постригу, а три дочери, рожденные второй женой Прокофия Акинфиевича Татьяной Семеновой, вышли замуж. Надо сказать, что к своей первой жене и рожденным ею детям Прокофий Акинфиевич большого расположения не выказывал, а второй его брак мог бы стать сюжетом для водевиля – в возрасте семидесяти четырех лет вдовый старец обвенчался со своей давней пассией Татьяной Семеновой, с которой прижил трех дочерей. Жена была моложе мужа на тридцать шесть лет, то есть практически наполовину, но возраст не может служить препятствием в любовных делах, разве не так? Сыновей своих Прокофий Акинфиевич при жизни держал, что называется, в черном теле, за что его не раз упрекали современники – швыряется деньгами налево и направо, а детям нормального содержания назначить не хочет! – но наследством никого не обделил.

Пожалуй, лучшую (и предельно емкую) характеристику Прокофию Демидову дал Пушкин, назвавший его в одной из своих записок к поэту Вяземскому «проказником Демидовым»[31]. Он и впрямь был проказник, единственный в своем роду и в своем роде. «Да, государь мой, смеются моей глупости, – писал Прокофий Акинфиевич зятю Марку Хозикову, – да есть ли хошь один человек, который бы в глупость не входил?»

Григорий Акинфиевич Демидов был средним сыном Акинфия Демидова не только по рождению, но и по характеру и положению. Он не достиг в фамильном деле того, чего достиг младший брат Никита Акинфиевич, не получил такой известности (пусть и скандальной), как старший брат Прокофий Акинфиевич, и вообще, жил скромно, стараясь не привлекать к себе внимания. Если собрать все были и небыли о Прокофии, то наберется на полновесную книгу, о Никите тоже несложно написать целый роман, а о Григории – ну разве что очерк. Не потому, что писать не о чем, а потому, что сведений не так уж и много.

Григорий родился в ноябре 1715 года, то есть был он на пять лет младше Прокофия. После домашнего обучения отец отправил двенадцатилетнего Григория в Саксонию изучать «железное дело». «Не рановато ли?» – могут подумать некоторые читатели. Может, и рановато, но основной целью поездки было обучение семнадцатилетнего Прокофия, а что бы заодно и младшего сына не отправить? Двумя годами позже братья отправились в село Красное, под Соликамск для знакомства с солеварнями.

В Красном, где, по свидетельству Прокофия Акинфиевича, «люди жили богатенько, а невест на любой вкус с избытком имелось», пятнадцатилетний Григорий влюбился в тринадцатилетнюю Наталью Суровцеву, дочь богатого местного соледобытчика, к тому времени уже умершего. По здешним меркам Наталья была богатой наследницей, но Акинфию Демидову совершенно не хотелось подобной невестки, да и рановато было Григорию жениться. Нужно отдать Григорию должное – он не уступил под нажимом отца, а бежал со своей невестой на дальнюю заимку, бежал «без гроша, даже хлеба себе не взяв», как пишет брат Прокофий. Разумеется, после такой выходки Акинфию Никитичу пришлось смириться с выбором сына. Единственным требованием его было крещение невестки, происходившей из староверов, по никонианскому обряду, отчего в истории супруга Григория Акиньфиевича фигурирует под двумя именами – и как Наталья, и как Анастасия. После женитьбы Григорию пришлось всерьез заняться изучением соляного дела, ведь по достижении восемнадцатилетнего возраста его жена получала четыре соляные варницы – половину отцовского наследства (другая половина отходила к ее сестре Федоре, но Григорий впоследствии выкупил и их).

Ранний брак, судя по всему, оказался счастливым – Наталья-Анастасия родила мужу троих сыновей и семерых дочерей, а вот соляное дело со временем захирело, к концу 1755 года сошло на нет и было продано наследниками. Но у Григория Акинфиевича, увлекшегося по примеру старшего брата ботаникой, было занятие и поинтереснее. В 1732 году он начинает создавать в Красном ботанический сад, который вскоре переносится в Соликамск.

Соликамский ботанический сад Григория Демидова стал первым частным ботаническим садом в Российской империи. Григорий Акинфиевич не только коллекционировал растения, но и занимался их систематизацией. «В намерении имею травы описать российскими именами, – сообщал он директору Московского аптекарского огорода Трауготту Герберу, – и которую траву россияне от какой болезни употребляют и в каких местах ростет и в которые месяцы цветет токмо весма трудно е произвеждать от того что наши ботаники сходно не говорят одну траву один тако а другой инако называет». Проводились в Соликамске и опыты по селекции растений, как же без этого.

Вот что писал о Григории Демидове в своем «Путешествии в Сибирь» ученый-энциклопедист Иоганн Георг Гмелин, исследователь сибирской флоры: «Нам было приятно общение с местными жителями, многие из которых привычны к тесному общению. Особенно нас привлекла вежливость и дружелюбие господина Демидова, одного из достойнейших сыновей статского советника господина Демидова. Его жена очень учтива. Воспитание детей в его доме особенно похвально. Подобное воспитание редко увидишь в этой стране. Дети от пяти до восьми лет выглядят учтивыми и благовоспитанными, как будто они намного старше. Они обучаются языкам и другим полезным наукам. Господин Демидов имеет прекрасную аптеку, в которой он знает каждое лекарство и его действие. Он также большой любитель естественных наук, особенно науки о растениях, большое количество которых он не только сушит в бумагах, но и содержит изящный сад, который стоит ему немалых расходов; и в котором для этой страны есть поистине королевская оранжерея. Многим местным жителям это непонятно. Но он сумел вырваться из предрассудков, и его не беспокоит мнение ни единого человека, кто бы сказал ему: к чему такие расходы? Какой от этого получается доход? Он знает, что ему позволено иметь это невидное удовольствие от божьих созданий»[32].

«Не было бы счастья, да несчастье помогло», – гласит известная народная мудрость. В 1739 году волею обстоятельств в Соликамске «застрял» адъюнкт Петербургской академии наук Георг Вильгельм Стеллер, принимавший участие во Второй Камчатской экспедиции Витуса Беринга[33]. За три месяца своего пребывания в доме Григория Демидова Стеллер завел в ботаническом саду настоящие научные порядки, начиная с табличек возле растений и заканчивая учетными книгами. По просьбе Стеллера Григорий Акинфиевич отправил посылку с образцами уральской флоры Карлу Линнею, внеся тем самым лепту в создание линнеевской системы классификации. В архиве Линнея сохранилось тринадцать писем от Григория Демидова, по которым можно судить о том, что общение на научные темы было полезным для обоих адресатов.

В 1747 году, спустя два года после смерти Акинфия Никитича, Григорий Акинфиевич переехал из Соликамска в Петербург, где у него было несколько домов. В одном из них после пожара в здании Кунсткамеры, случившегося в конце 1747 года, разместилась библиотека Кунсткамеры и Академии наук, получившая название Демидовской библиотеки. Эта библиотека действовала до 1766 года, когда Кунсткамера получила новое здание.

Неизвестно, насколько интересовало Григория Акинфиевича железное дело, но он не бросил его, подобно старшему брату, и даже приумножил полученное наследство, заложив в начале 1759 года на Урале два новых передельных завода – Тисовский и Бисертский. Большего он сделать не успел, поскольку скончался в ноябре 1761 года в возрасте сорока пяти лет.

До 1 апреля 1765 года сыновья Григория Демидова Александр, Павел и Петр владели отцовскими заводами совместно, а затем «для лучшего в экономии наблюдения согласно и полюбовно» разделили наследство.

Григорий Акинфиевич постарался дать своим сыновьям отличное образование – после домашнего обучения они отправились в десятилетнее научное путешествие по Европе, получая знания в различных учебных заведениях и на практике. Образовательный тур обошелся отцу в пятьдесят восемь тысяч рублей, но эти деньги стали, пожалуй, наиболее удачным его вложением. Все трое сыновей стали высокообразованными людьми, а одному из них – Павлу Григорьевичу – будет посвящена отдельная глава нашего повествования.

Александр Григорьевич при разделе получил три медеплавильных и два передельных завода, один из которых – Тульский – не работал. Вскоре после раздела Александр выкупил у среднего брата Павла два железных завода (один находился на стадии строительства), а затем выстроил еще два, и еще два получил после смерти своего бездетного дяди Никиты Никитича Демидова. Возможно, что Александру Григорьевичу удалось бы превзойти своего деда и создать Новую Демидовскую империю, но его заводы, как заводы его родичей, сильно пострадали во время пугачевского восстания. Тем не менее сын Александра Григорьевича, названный Григорием в честь деда, продолжал заниматься железным делом, а попутно сделал карьеру при дворе, дослужившись до гофмаршала[34]. Трое сыновей Григория поступили на военную службу, иначе говоря, «чистых» промышленников в этой ветви не было…

Младший сын Григория Акинфиевича Петр, получивший в наследство два железных завода, впоследствии приобрел еще один у брата Павла и один построил. С 1800 по 1805 год Петр Григорьевич был обер-директором Петербургского коммерческого училища, основанного его дядей Прокофием Акинфиевичем. Первоначально училище было в Москве, но затем его решили перевести в Северную столицу, и основная тяжесть хлопот по обустройству на новом месте легла на плечи Петра Григорьевича, весьма успешно справившегося с этой задачей. По свидетельству своего помощника барона Балтазара Кампенгаузена, Петр Демидов «делал все, что сделать во власти человека… он отдавал училищу все свои заботы, и если ему казалось что-либо полезным и не хватало на это денег, он, не колеблясь ни одной минуты, пополнял недостаток из собственных средств». Петр Григорьевич дослужился до тайного советника, а его сын Алексей – до полковника… Промышленников в «петровской» ветви тоже не было, и развитием отечественной металлургии никто из потомков Петра Григорьевича не занимался.

Две дочери Григория Акинфиевича, Ирина и Василиса, скончались в юном возрасте, не успев создать семью. Хиона, Мария, Пульхерия и Наталья составили хорошие партии, как было принято выражаться раньше, а сведения о седьмой дочери, Степаниде, отсутствуют.

Говоря о судьбах детей Григория Демидова, нельзя обойти вниманием Соликамский ботанический сад, к которому его основатель относился с той же заботой, что и к своим детям. Французский астроном и путешественник Жан Шапп д’Отрош, посетивший Соликамск в 1761 году, застал сад на пике его расцвета. Отрош упоминает в своих путевых заметках о двенадцати весьма красивых теплицах, в которых росли лимоны, апельсины, другие фруктовые деревья и прочие растения разных стран, а также о превосходно укомплектованной аптеке, которую Григорий Демидов устроил в своем доме ради пользы всех больных в округе. Удостоился похвалы француза и русский садовник, обладавший хорошими познаниями в науках.

При разделе наследства Григория Акинфиевича Соликамский ботанический сад, вместе с солеварнями, перешел к Александру Григорьевичу. Часть коллекций забрал в Москву Прокофий Демидов, а то, что осталось, было продано в 1772 году вместе со всем соляным делом и «прикрепленным» к нему селом Красное крупному уральскому солепромышленнику и горнозаводчику Алексею Федоровичу Турчанинову, давнему демидовскому конкуренту. Турчанинов гордился купленным садом и заботился о нем, но после его смерти, наступившей в 1787 году, сад стал приходить в упадок и в начале следующего века прекратил существование – среди турчаниновских наследников не нашлось энтузиаста, способного продолжить дело, начатое Григорием Демидовым.

Похоронили Григория Акинфиевича в Туле, внутри Николо-Зарецкой церкви. В этой родовой усыпальнице Демидовых, кроме Никиты Демидовича, Акинфия Никитича и Григория Акинфиевича, также были похоронены вторая жена Акинфия Никитича Евфимия Ивановна, жена Григория Акинфиевича Анастасия (Наталья) Павловна, вдова Никиты Демидовича Евдокия Федотовна и дочь Никиты Никитича Демидова Татьяна, в убийстве которой обвиняли отца. Прочие представители многочисленного демидовского клана обрели вечный покой в других местах.

«Эх, ничего не осталось от Григория Акинфиевича…» – могут вздохнуть с сожалением некоторые сентиментальные читатели. Не спешите расстраиваться – осталось! Еще как осталось! Если судьба занесет вас в славный город Ярославль, то не откажите себе в трудах дойти до Демидовского столпа на Вахромеевском бульваре и осмотреть хотя бы парочку из корпусов местного университета… Какая тут связь? В девятой главе вы обо всем узнаете. Читайте дальше!

Главной достопримечательностью уральской реки Чусовой являются так называемые камни – скалы, разбросанные по ее берегам. Большинство камней имеют названия. Есть среди них и Камень Писаный, протянувшийся на два километра. Известен он сохранившимися наскальными изображениями эпохи неолита, а еще тем, что напротив него родился Никита Акинфиевич Демидов. Об этом «знаменательном» событии напоминают два креста – каменный, что установлен на месте появления Никиты на свет, и высеченный на скале напротив и служащий указателем. «Против сего креста на другой стороне реки, на лугу, где поставлен каменный крест с надписью: 1724 года сентября 8 дня на сем месте родился у статского действительного советника Акинфия Никитича Демидова, что тогда был дворянином, сын Никита, статский советник и кавалер святаго Станислава, поставлен тот крест по желанию его 1779 года мая 31 числа». Кресты заметные, высота «главного» (вместе с постаментом) немногим более двух с половиной метров, а указующий крест – двухметровый.

По тому, как обстоятельно пятидесятипятилетний статский советник и кавалер ордена Святого Станислава увековечил место своего рождения, не забыв упомянуть о дворянском достоинстве отца, можно судить о его тщеславии. Кстати сказать, слова «тогда был дворянином» излишни, ведь действительный статский советник не мог принадлежать к иному сословию. Что же касается польского ордена Святого Станислава, который вошел в наградную систему Российской империи только в 1831 году, то он был пожалован Никите Демидову польским королем Станиславом Августом в апреле 1761 года за «украшающие его достоинства и добродетели». Скажем прямо – барону и статскому советнику хотелось «для полного комплекта» иметь какой-нибудь орден, вот он им и обзавелся.

Оба креста сохранились до наших дней. Каменный в богоборческие двадцатые годы прошлого века местные жители спрятали – повалили и укрыли валежником. Действовали они не из почтения к Никите Демидову, а из уважения к символу христианской веры. В наше время крест стоит на своем месте, повернутый надписью к реке, хотя прежде надпись была обращена к лесу, но подобные частности не имеют большого значения.

Из сыновей Акинфия Демидова Никита был единственным, кого всерьез интересовало фамильное дело. К пяти заводам, полученным при разделе отцовского наследства, Никита Акинфиевич добавил еще три – Нижнесалдинский, Верхнесалдинский и Висимо-Уткинский (все они были железоделательными). По объему выпускаемой продукции сыну удалось превзойти отца, несмотря на меньшее количество заводов, имевшихся в его распоряжении, – как тут не вспомнить слова Прокофия Демидова: «…славу нашу преумножать не числом заводов надо, а способностью оных к производству»? Короче говоря, легенда о том, что Акинфий Демидов собирался передать все свои заводы младшему сыну, выглядит вполне обоснованной – Никита Акинфиевич показал себя достойным преемником отца.

Никиту Третьего (а именно таким был его порядковый номер в демидовском клане) можно назвать заводчиком-новатором. Он не только добился высокой производительности своих предприятий, но и проявлял заботу о рабочих – строил за свой счет лазареты и заводские школы, что по тем временам было в диковинку. Нижнетагильская заводская школа со временем выросла в училище, в котором проходили обучение подростки с других демидовских заводов. Свой интерес Никита Акинфиевич блюл строго (в бизнесе без этого никак), но к рабочим относился гораздо мягче, чем отец и дед, – в цепи никого не заковывал, голодом не морил и расчеты старался вести по справедливости. Но при всем том периодически проявлялся крутой демидовский нрав – был Никита вспыльчив и скор на руку.

От старших братьев Никита Акинфиевич перенял склонность к благотворительности и ботанике, правда ботаникой он интересовался чисто с любительской точки зрения – завел у себя оранжерею, кроме растений, выписывал из-за границы редких птиц, услаждающих слух и взор, но никакой научной работы не вел. Зато в благотворительной деятельности проявлял сугубый практицизм – помогал не всем без разбору, а с умом, с образовательным, если так можно выразиться, уклоном. Никита Акинфиевич спонсировал строительство здания Московского университета, предоставлял стипендии одаренным художникам, учредил премию и медаль «За успехи в механике», ну а про устроенные им заводские школы уже было сказано выше. Но, пожалуй, главным хобби Никиты-третьего стало коллекционирование художественных ценностей, преимущественно картин. Подобно братьям, он совершил путешествие по Европе, но уже во взрослом возрасте (в 1771–1773 годах) и не столько с познавательной целью, сколько ради поправки здоровья третьей жены Александры Евтихиевны и для пополнения своей галереи.

Большие дела невозможно вести без покровительства власть имущих. В этом отношении Никита Акинфиевич следовал примеру своего отца и деда, заводивших связи на самом верху. Только вот обстоятельства его «романа» с властью складывались не самым лучшим образом. Изначально ставка была сделана на наследника престола, внука и тезку Петра Великого, племянника императрицы Елизаветы Петровны. Наследник был простоват, глуповат и доверчив – идеальный вариант для «олигарха». К тому же императрица назначила своему племяннику весьма скромное содержание, а кошель Никиты Демидова всегда был к услугам его высочества… Расположение наследника вылилось в пожалование Никите Акинфиевичу ордена Святой Анны, который тогда был еще гольштейнским[35]. Правда, пожалование сопровождалось оговоркой «возложить оную [орденскую ленту] на себя по кончине императрицы Елизаветы Петровны». Став императором, Петр-внук сильно изменился и лишил Никиту Акинфиевича своего расположения вместе с пожалованным ранее орденом. Неизвестно, какой поворот мог бы произойти в судьбе Никиты, но, к счастью для него, Петр Третий просидел на престоле недолго – в начале седьмого месяца царствования он был убит, и престол перешел к его жене, ставшей императрицей Екатериной Второй. С нею Никите Акинфиевичу удалось поладить настолько, что, помимо возвращенного ордена Святой Анны, ему был пожалован чин статского советника. Пожалование было сделано honoris causa[36], поскольку на государственной службе Никита Демидов не состоял, но разве управление железноделательными заводами не является государственной службой?

Просвещенному человеку, состоявшему в переписке с самим Вольтером[37] (да, именно так), полагалось иметь хорошую библиотеку. Библиотеку Никита Акинфиевич устроил в купленном им доме на Мясницкой улице в Москве, который стал его последним пристанищем. Точнее, то был не дом, а два стоявших впритык друг к другу владения, часть которых, в видоизмененном облике, сохранилась до наших дней и значится под сороковым номером как «Палаты Демидова». Не заметить их невозможно, поскольку перед палатами в августе 2017 года установили двух бронзовых амурских тигрят, играющих с ежом. Дом Никиты Демидова, по свидетельствам современников, напоминал гибрид дворца с музеем, поскольку царившая здесь роскошь отличалась художественной изысканностью.

Надо признать, что род Демидовых прогрессировал с поистине головокружительной скоростью. Внуки неграмотного кузнеца состояли в переписке с такими передовыми умами современности, как Вольтер и Карл Линней, основывали ботанические сады, издавали научные каталоги, жертвовали огромные суммы университетам… Сравнивая Никиту-третьего с Никитой-первым, впору зажмуриться и потрясти головой, отгоняя морок, – уж те ли это Демидовы? Те же, те же, только немножко другие…

Библиотеку Никиты Демидова можно было назвать академической, поскольку в ней были собраны издания разного рода, от сводов законов до географических атласов и сказок Левшина[38]. Правда вот открытого доступа в нее не было – при всей своей публичности в приватную жизнь Никита посторонних не допускал. «Напоказ» из трех Акинфиевичей жил только Прокофий, а Григорий с Никитой, как принято выражаться на Урале, «ворота нараспашку не открывали».

Было у Никиты Демидова и подмосковное имение в селе Петровское-Княжищево (ныне это село Петровское близ Наро-Фоминска). Купив усадьбу, построенную в первой половине XVIII века упоминавшимся выше бароном Шафировым, Никита Акинфиевич построил там дом, похожий на дворец, и разбил парк с оранжереями. «Трудно себе представить место более красивое и чудесное! – писала в своих воспоминаниях Екатерина Мещерская, жившая в Петровском на закате имперских времен. – Вся усадьба располагалась на возвышенности, отчего парк в двадцать семь десятин был всегда пронизан солнцем. Парк был разделен большой, главной аллеей, украшенной статуями, вывезенными из Флоренции и Рима. В конце главной аллеи на пригорке стояла огромной величины статуя Аполлона; его стройный торс из черновато-зеленой меди очень красиво оттеняли белоснежные лилии, окружавшие клумбой пьедестал греческого бога. Правая часть была строгим французским парком с прямыми перекрещивающимися аллеями из столетних разросшихся лип, цветение которых наполняло все вокруг медовым благоуханием. Левая часть парка (так называемая дикая) изобиловала таинственными тропинками, затерянными аллеями с уютными скамьями. Все там напоминало настоящий лес: был там и овраг с зарослями сладкой лесной малины, на склоне оврага бил чистый ключ… У пригорка, где стоял Аполлон, у его ног красиво извивалась речка – приток Десны. Вдоль ее берегов склонялись серебристые ивы, в береговых кустарниках всю ночь напролет заливались соловьи, а дальше, за поворотом реки, пряталась в деревьях купальня… Недаром Петровское названо уникальным: в центре его стоял редкой красоты дворец, сложенный из белого камня. Он был украшен шестнадцатью большими колоннами и – на своих четырех портиках – восемью малыми. Летом и зимой ослепительно сиял его купол, покрытый белой медью. К главному входу подводили с двух сторон широкие веерообразные лестницы. Их, точно стражи, охраняли фигуры сфинксов и разъяренных львов с поднятой лапой. Дворец был предназначен для балов и больших приемов. На первом этаже – бальный зал, наверху его в виде длинной ложи балкон для оркестра… Синие майоликовые печи, увенчанные такими же синими майоликовыми вазами, украшали комнаты петровского дворца. Одна из печей была такой величины, что в ней свободно могла поместиться танцующая пара. Вдоль всей печи тянулся длинный толстый вертел. На нем когда-то жарились подвешенные вниз головой туши диких кабанов и лосей. Отдушина печи сохраняла еще следы копоти тех дней, когда звуки рога созывали всех на царскую охоту. На втором этаже дворца в его двусветном зале располагался зрительный зал с просторной сценой. Главный вход в дом находился с северной стороны. Вход был оформлен нарядной наружной каменной лестницей, украшенной чугунными львами и сфинксами. Кроме того, имелся подъезд к дому и с западной стороны, где до нашего времени сохранились два обелиска от въездных ворот, от которых шла ограда овальной формы к углам флигелей».

Впечатляет, не правда ли?

Последним владельцем Петровского из рода Демидовых был Анатолий Николаевич, внук Никиты Акинфиевича. В советское время усадьбу разобрали на материалы для колхозного строительства, так что все, что есть в нашем распоряжении, – это фотографии да обстоятельное описание, данное Екатериной Мещерской.

Никита Акинфиевич в очередной раз доказал миру, что правильно поставленное дело не требует присутствия хозяина на заводах. Постоянный контроль обеспечивался при помощи переписки, а также посредством подбора надежных управляющих. Раз в неделю управляющие отправляли владельцу подробные реляции, а взамен получали распоряжения, раз в две недели Никита Акинфиевич получал финансовые ведомости – так и жили. И неплохо, надо признать, жили, раз уж при меньшем количестве заводов Никите удалось превзойти отца по объемам производства. Разумеется, нельзя было обойтись без хорошего знания дела – как руководить, если не понимаешь, чем руководишь?

В 1748 году двадцатичетырехлетний Никита Акинфиевич женился на шестнадцатилетней Наталье Яковлевне Евреиновой, дочери вице-президента Коммерц-коллегии Якова Матвеевича Евреинова, одного из петровских выдвиженцев. С деловой точки зрения брак был весьма и весьма удачным, поскольку укреплял репутацию молодого заводчика в предпринимательских кругах и позволял надеяться на многие блага, которые мог предоставить ему влиятельный тесть. Но мальчик и девочка, рожденные Натальей Яковлевной, умерли во младенчестве. После смерти Натальи Яковлевны Никита Акинфиевич женился на Марии Сверчковой, о которой нам не известно ничего, кроме имени и того, что она скончалась, не порадовав мужа наследниками.

Третьей женой Никиты Демидова стала купеческая дочь Александра Евтихиевна Сафонова, весьма симпатичная особа, если верить дошедшему до нас портрету работы известного шведского живописца Александра Рослина. Кстати говоря, дворец в Петровском устраивался мужем для нее, но она умерла еще до окончания строительства. Александра Евтихиевна страдала истерическими припадками, по поводу которых лекари посоветовали ей «ехать на воды». В марте 1771 года чета Демидовых отбыла за границу.

«Третьего октября [1771 года], по приглашению был у нас г. профессор Гоубиус для советования о состоянии Александры Евтиховны, – писал Никита Акинфиевич в дорожных записках, которые впоследствии были опубликованы[39]. – Он прежде никак не хотел прописать лекарства, покамест не узнает прямого источника ее болезни, почему приходил во всякое время поутру и ввечеру, примечая нашу пищу. Потом, как сведом был обо всем, и тогда еще не приступил к предписанию ей лекарства, но сперва, найдя в ней великую сухость, велел пить ишачье молоко для наведения тела. После, увидев, что она стала пред прежним полнее, дал он ей железные капли для утверждения нервов и надеялся, что как скоро укрепит их, то освободится она от прежестокой истерики, в чем действительно он и не ошибся, для того, что Александра Евтиховна с того времени почти совсем не имела тех припадков, кои у ней были доселе».

В сентябре 1772 года, когда путешественники находились в Париже, Александра Евтихиевна родила дочь, которую назвали Екатериной. Впоследствии Екатерина вышла замуж за Сергея Лаврентьевича Львова, героя Измаила[40] и первого россиянина, совершившего полет на воздушном шаре (дело было в 1803 году, а компанию Львову составил французский воздухоплаватель Андре-Жак Гарнерен). Домой Демидовы вернулись в ноябре 1773 года, и буквально накануне прибытия в Петербург Александра Евтихиевна родила сына Николая, которому было суждено стать единственным преемником отцовского дела. А в 1776 году у супругов родилась дочь Мария, вышедшая замуж за Дмитрия Николаевича Дурново, который начал военную службу при Екатерине Второй, при Александре Первом пребывал в опале, но дожил до воцарения Николая Первого, который пожаловал ему чин обер-гофмейстера, назначил президентом гоф-интендантской конторы[41] и наградил орденом Святого Александра Невского[42].

Чета Демидовых побывала в Германии, Франции, Британии и Италии. Пожалуй, из всей мемуаристики лучше всего проявляют ум человека путевые записки. На путешественника обрушивается множество новых впечатлений, оценивать которые можно по-разному – следуя модным тенденциям или же по своему усмотрению. Сами оценки бывают шаблонными или оригинальными, вдобавок еще и не каждому дано умение правильно распределять свое внимание между главным и второстепенным. «Журнал путешествия» Никиты Акинфиевича стал собранием наблюдений умного человека, проявляющего живой интерес ко всему увиденному за границей.

«Амстердам – первый город в Голландии. Он получил свое имя от дам, т. е. плотина, и Амстель-реки. Построен весь на сваях, каналы составляют множество островов… Великолепные здания суть следующие: городской дом, или ратуша, в коем мы были тринадцатого числа. Под сводом его находится славный Амстердамский банк, содержащий сокровища бесчисленные, а в верхних этажах, где присутствуют Генеральные штаты[43], стены все убраны белым мрамором с резною работою и славных живописцев картинами.

Здесь также есть и сиротский дом, на содержание которого… ежегодно исходит по шестьдесят тысяч гульденов. Здесь находятся многие стекляные заводы, театр, табачный торг, разные школы, магазейн Ост-Индийской компании[44] с корицею, гвоздикою и перцом, где мы и были.

Осмотрев все сие в городе, четырнадцатого ездили мы в Гарлем, расстоянием от Амстердама на полтора часа езды, или три мили. Оный стоит на реке Спаре, близ озера, Гарлем называемого. В нем лучше всех мест в Голландии ткут и белят полотна.

В соборной готической архитектуры церкве находятся самые лучшие в Голландии и во всей Европе органы, разные голоса живо изображающие, также флейтраверсы[45], гобои, трубы, а особливо человеческий голос столь естественно подведен, что обмануться можно, точно как бы пели многие хорошие певцы и соло. Мы даже не хотели и верить, но, взошед нарочно к ним, смотрели около и действительно нашли, что играют органы. Художник оных, конечно, учинил по себе память незабвенную, устроив вещь столь редкую. Под ними внизу находится барелиев [барельеф] из белого мрамору хорошо сделанный.

Шестнадцатого господин Вилкисон возил нас на яхте смотреть Сардам, одну деревню, славную великим числом строящихся кораблей и богатством жителей, на реке Саере. Там мы видели тот дом, где Петр Великий, пребывая, учился кораблестроению. В сем месте ели мы славное тутошнее кушанье, ватер соут называемое, для которого нарочно из Амстердама ездят. Возвратясь назад, ужинали у господина Вилкисона.

Между тем все время бытности нашей употребили на покупку разных нужных вещей, как-то: полотна, салфеток, скатертей, всяких индийских материй, платков, японских больших горшков, вазов разной величины и гротеских раковин [раковин для грота]… 29 сентября выехали из Амстердама в десять часов и чрез шесть часов были уже в Лейдене. Там… на другой день гуляли по городу, были также в саду славнейшего доктора Бургавена[46], и видели Arbor tulepifera или дерево, тюльпанные цветы на себе имеющее, толщиною более обхвата».

Никита Акинфиевич Демидов скончался в мае 1787 года на шестьдесят третьем году жизни. Похоронили его при усадебной церкви Святителя Петра в селе Петровском, рядом с Александрой Евтихиевной, скончавшейся девятью годами ранее. Там же была похоронена и их дочь Екатерина.

Девять отцовских заводов с приписанными к ним одиннадцатью с лишним тысячами крепостных душ унаследовал четырнадцатилетний Николай Никитич Демидов, с рождения записанный на службу[47] в лейб-гвардии Преображенский полк – Никита Акинфиевич желал, чтобы управление заводами его единственный наследник сочетал с государевой службой.

Николай Никитич Демидов стал владельцем огромного состояния в весьма юном возрасте, будучи сиротой. Опекунами его и сестер по выбору Никиты Акинфиевича стали два сенатора – генерал-аншеф Николай Дмитриевич Дурново и тайный советник Александр Васильевич Храповицкий (первый, кстати, женил своего сына на подопечной Марии Никитичне Демидовой).

Юный Николай тратил деньги не считая, опекуны его в этом упрекали, да и сам он признавал такой грех. «Кто в том виноват, – писал Николаю Никитичу Дурново, имея в виду более чем восьмисоттысячные долги ветреного юноши, – что вы в один год прожили вместо положенных вам ста двадцати тысяч рублей вчетверо больше». Вдобавок к долгам на демидовских заводах накопилось свыше ста тысяч недоимок, так что отрицательное сальдо приближалось к миллиону рублей. По причине легкомыслия Николая Никитича опека не была снята по достижении им двадцатиоднолетнего возраста, а продлилась до 1797 года с привлечением в попечители[48] генерал-прокурора Сената и действительного тайного советника графа Александра Николаевича Самойлова. Совершеннолетний подопечный письменно обязывался «жить определенною мне от них [опекунов и попечителя] суммою, не делать ни малейших займов, не давать расписок, ни векселей, ни обязательств и не подписывать никаких счетов, контрактов, закладных, купчих и всякого рода крепостей без ведома и общего подписания попечителя и опекунов».

Будучи под опекой, Николай Никитич женился на баронессе Елизавете Александровне Строгановой, представительнице другого славного рода промышленников. Свадьбу сыграли в декабре 1793 года, когда невесте было семнадцать лет, а жениху – двадцать. Брак оказался не очень-то счастливым – супруги не испытывали друг к другу большого расположения, мужу не нравилось ветреное легкомыслие жены, а жена находила мужа донельзя скучным. Тем не менее Елизавета Александровна родила мужу дочь Александру и троих сыновей – Павла, Николая и Анатолия, будущего князя Сан-Донато. До взрослых лет дожили только Павел и Анатолий, Николай умер во младенчестве, а Александра – на пятом году жизни.

Некоторые биографы пишут о том, что женитьба на Елизавете Александровне открыла Николаю Демидову вход в высшее общество, но это неверно – несмотря на свой баронский титул, Строгановы были такими же «скороспелыми» дворянами, как и Демидовы, разве что перешли в благородное сословие несколькими годами ранее, так что в глазах исконного столбового дворянства оба рода котировались одинаково невысоко. В материальном смысле Николай Никитич от женитьбы ничего не выиграл – отец Елизаветы, действительный тайный советник Александр Николаевич Строганов, дал дочери в приданое «бриллиантов, жемчугов, серебра в разных вещах и разного платья, белья, уборов и кружев» на тридцать восемь с небольшим тысяч рублей и каменный дом на Большой Морской улице в Петербурге (№ 23) стоимостью девяносто четыре тысячи рублей. Однако же в будущем Елизавета Александровна имела шансы оказаться наследницей огромного состояния, так что можно сказать, что «деньги шли к деньгам».

В 1797 году, когда Николаю Демидову предстояло наконец-то освободиться от опеки, состояние его дел было близко к плачевному. Еще немного, еще чуть-чуть – и все рухнет. Заводы остановятся, многочисленные кредиторы подадут ко взысканию, казна наложит арест на часть имущества, чтобы покрыть недоимки… Да, состояние у Николая Никитича было более чем солидным, но и бóльшие состояния уходили в тартарары, чертям на потеху… Изначально Николаю Никитичу предложили сделать заем у голландских банкиров под заклад заводов (начинали с четырехсот тысяч, а потом дошли до миллиона), но этот план был отклонен как рискованный. В свое время дядя Николая Прокофий Акинфиевич имел неосторожность связаться с иностранными кредитами и потерял на «возросшего куртажа и комиссии» едва ли не полмиллиона рублей. Вдобавок к совершению займов в Голландии не очень-то располагала текущая политическая обстановка, осложненная так называемой Войной первой коалиции 1792–1797 годов, в которой против революционной Французской республики воевали соседние монархии и Республика Соединенных провинций (так в то время называлась Голландия). В конечном итоге проблема была решена с помощью кредитов нового Вспомогательного банка для дворянства, учрежденного по воле императора Павла Первого, указом которого с Николая Демидова в августе 1797 года опека была снята.

Надо сказать, что затея с Вспомогательным банком была крайне полезной и хорошо продуманной. Вместо наличных денег банк выдавал заемщикам особые пятипроцентные билеты, которые можно было передавать из рук в руки по передаточным подписям и использовать для уплаты банковских долгов и налогов наряду с ассигнациями. Иначе говоря, эти банковские билеты, срок погашения которых составлял двадцать пять лет, невозможно было использовать для посторонних целей, не связанных с избавлением от долгов. Жаль только, что предоставленные банку государственные средства были исчерпаны уже к началу 1799 года, но тем не менее Николай Демидов успел воспользоваться этим «спасательным кругом». Примечательно, что, по просьбе Николая Никитича, его опекуны «за преклонными летами и полным доверием» были освобождены от составления отчетов по десятилетнему управлению демидовским имуществом.

Император Павел Первый был, что называется, сложным человеком, но Николаю Демидову он благоволил. Благоволил настолько, что в январе 1797 года назначил его «за оказанную его к службе нашей ревность и прилежность» камергером двора цесаревича Александра Павловича. А в 1800 году двадцатишестилетний Николай Никитич, с пеленок начавший службу в чине капрала, стал тайным советником и членом Камер-коллегии[49]. Вдобавок он был командором Мальтийского ордена[50], которому Павел Первый предоставил убежище в Санкт-Петербурге после захвата Мальты Наполеоном…

Начал Николай Никитич плохо – с больших долгов, зато закончил хорошо, можно даже сказать, блестяще, удвоив свое состояние посредством разумного управления, и это притом, что двадцать шесть из тридцати остававшихся ему лет жизни он провел за границей. С его вступлением в право распоряжения имуществом главная контора переместилась из Москвы в Петербург. В 1797 году Николай Никитич просил у императора годичный отпуск «с целью обозрения своих заводов», но Павел отказал, и в Нижний Тагил пришлось отправиться управляющему московской конторы, отставному подпоручику Григорию Матвееву, отец которого служил еще у Никиты Акинфиевича. Другим доверенным лицом на Урале стал один из демидовских крепостных Михаил Данилов, человек одаренный и энергичный. «Донесения Данилова, нахожу я совершенно справедливыми и нимало не пристрастными, – писал в одном из своих писем Николай Никитич, – чем и остаюсь весьма им доволен; желаю, если бы и оная контора так была справедлива и дела производила с такой же основательностью, как и он, Данилов». Николай Никитич взял за правило назначать на управленческие должности крепостных, «поелику сии последние, видя себя не свободными, не осмелятся сделать неприличного поступка». И, судя по всему, такая кадровая политика оправдывала себя. Другим полезным правилом стал личный контроль владельца за ответственными назначениями: «…бытие каждого [управленца] при должности должно зависеть единственно от собственной моей воли, а не по приказчичьим расположениям». Изначально Николай Никитич намеревался держать под контролем чуть ли не все должности в управленческом аппарате заводов, но жизнь показала невозможность этого. Владельцу пришлось ограничиться назначением заводских приказчиков, а они уже подбирали подчиненных по своему усмотрению. Приказчиков на каждом заводе было шестеро. Первому было поручено «все конторское письмоводство и дела до присутственных мест относящиеся», второй отвечал за снабжение завода топливом, третий ведал рудой, четвертый – производством, а пятому вменялось в обязанность «неослабное наблюдение» за работниками и «строгое взыскание» с провинившихся. Шестой приказчик был вроде запасного – он исполнял экстренные поручения и заменял при необходимости других приказчиков. Такое «разделение труда» ввел Николай Никитич, и надо признать, что было оно весьма удачным. С одной стороны, каждый управленец занимался своим делом, не разбрасываясь по сторонам, а с другой – ни в чьих руках не сосредотачивалось много полномочий, что не создавало предпосылок для злоупотреблений, да и приглядывали приказчики друг за другом. Идеальная модель для владельца, находящегося вдали от своих заводов и собиравшегося уехать еще дальше.

В 1801 году Николай Демидов вышел в отставку и отбыл с супругой в длительное заграничное путешествие. Одни биографы связывают отставку с воцарением Александра Первого, который не выказывал расположения к любимчикам своего отца, а другие – с семейной трагедией 1800 года, когда чета Демидовых потеряла единственную дочь Александру и второго сына Николая. Временное управление своим имуществом Николай Никитич передал светлейшему князю Петру Васильевичу Лопухину, на дочери которого Екатерине был женат его двоюродный племянник Григорий Александрович Демидов, внук Григория Акинфиевича. «По просьбе моей и благорасположению Вашей светлости ко мне, – говорилось в доверенности, выданной князю Лопухину 8 июня 1801 года, – соблаговолили в одолжение мне, по случаю моего отъезда в чужие края, до возвращения моего в Россию принять на себя попечение и распоряжение над всеми моими имениями… и, если случится надобность… то покорнейше прошу сделать мне одолжение и милость… на счет мой занимать… и поручительство на себя принимать». Однако в 1803 году князь Лопухин сам надолго отбыл за границу, передав управление доверенным имуществом троим служащим Петербургской домовой конторы Николая Демидова. К счастью, ущерба делу от смены управляющих не вышло и, вернувшись домой, Николай Никитич застал все, что оставил, в должном порядке.

Сначала вояжеры осели в Париже, тогдашней «столице мира». Елизавета Александровна была отчаянной галлофилкой, преклонявшейся перед всем французским, начиная с манер и заканчивая Наполеоном Бонапартом, которого она называла «богом Европы» (впрочем, поначалу в России Наполеон нравился многим). Граф Евграф Федотович Комаровский, участвовавший в Итальянском и Швейцарском походах Александра Суворова, вспоминал о «странном случае», произошедшем на одном из балов у французского министра иностранных дел Жана Батиста Шампаньи: «Я стоял подле жены Н. Н. Демидова; Наполеон, говоря прежде со многими, подходил к ней; она сделала пренизкий поклон и взяла веселый вид, ожидая от него какого-нибудь приятного приветствия; она знала его генералом Бонапарте, первым консулом и наконец видала уже императором. Наполеон, остановясь перед ней, довольно долго смотрел ей в лицо, переступая с одной ноги на другую, понюхал табаку, ибо в левой руке он держал всегда табакерку, наконец, спросил:

– Кто вы, сударыня?

Я взглянул на мою соседку и приметил, что она вся переменилась в лице и сквозь зубы сказала свою фамилию.

Потом он, обратившись к стоявшей на другой стороне Демидовой дочери Муравьева-Апостола, которая была с нею на бале, сказал:

– Это очень хорошенькая особа, которая служит вам здесь надзирательницей.

Надобно знать, что Наполеон почти никогда не дожидался ответа и, сказавши сии слова, отошел прочь. Демидова, насилу опомнившись от такого грубого вопроса, ей сделанного, сказала мне:

– Он имеет непостижимые странности и рассеянности, и оные еще более в нем увеличились с тех пор, как он стал императором. Я уверена, что он сие сделал потому, что занят был другою какою-нибудь мыслью; можно ли ему было меня не узнать? Я была в самом коротком знакомстве с его женою, когда она была просто m-me Bonaparte, и с ним очень часто видалась.

Это точно доказывало, что Наполеон не имел ни малейшего понятия о приличиях в обращении с дамами, а может быть, и не хотел его иметь».

Елизавета Александровна была особой порывистой, увлекающейся, любившей все красивое и изящное, в том числе и красивых мужчин. Блистать и очаровывать было смыслом ее жизни. По молодости Николай Никитич тоже понимал толк в развлечениях, но до супруги ему было далеко… Короче говоря, эти совершенно разные люди не были созданы для совместной жизни, да и потеря двоих детей тоже сказалась на отношениях. В Париже каждый из супругов жил сам по себе, поддерживая при этом видимость семейной жизни.

Ухудшение франко-российских отношений, вылившееся в Русско-австро-французскую войну 1805 года[51], вынудило Демидовых в 1806 году покинуть Париж и вернуться в Россию, где Николай Никитич совершил поездку на свои уральские заводы «единственно для того, дабы видеть лично как оные, равно познакомиться с людьми тамошнего края». Поездка оказалась крайне продуктивной. Николай Никитич упорядочил управление заводами, назначив своего верного помощника Михаила Данилова «первоприсутствующим». Чуть позже эта должность получила более понятное название «директор». Полномочное единоначалие Данилова оказалось весьма полезным новшеством. Также Николай Никитич учредил два учебных заведения – Выйское училище для детей служащих и художественную школу, распорядился о строительстве ряда новых зданий, разработал планы модернизации своих предприятий и заложил основы патерналистской политики по отношению к работникам. «Притеснять трудников не надобно, а держаться совершенной справедливости, ибо угнетение их более может послужить во вред мне, нежели им, от чего я теряю более, нежели они», – писал Николай Демидов, но одной лишь справедливостью ограничиваться не собирался. Будучи за границей, он обратил внимание на то, как усердно трудятся вольнонаемные работники. «Работники работают здесь поспешнейшим образом, ибо дело идет на деньгу, – пишет он в одном из своих парижских писем. – Люди гораздо слабее наших… телосложением и умом, но из-за денег начинают работать до света и нередко продолжают в ночное время со свечами». С подачи Николая Никитича на его заводах начали активно практиковать вольный наем, а также стимулировать крепостных работников различными премиями и наградами. Расходы окупались: «…с тех пор как я начал трудников награждать, выковка железа идет гораздо превосходнее».

С 1819 года Николай Демидов в день своего тезоименитства делал «подарки» заводским людям, ежегодно выделяя на это по двадцать пять тысяч рублей. Четверть этой значительной суммы Николай Никитич распределял между управленцами и священнослужителями, а три четверти заводская контора использовала для награждения отличившихся «трудников» по своему усмотрению. Повышение производительности труда сочеталось с постоянной модернизацией по образцу того, что Демидов видел в Европе. «Ежели где есть способ заменить руки своих трудников изобретением новой машины… то всегда сих случаев из виду не упускать», – было велено заводским приказчикам. Сам Николай Никитич, надо признать, в технических вопросах разбирался слабо, но умел разглядеть полезные новшества и полезные качества в людях. Приглашению специалистов со стороны Николай Никитич предпочитал взращивание собственных кадров. Он оплачивал обучение в России и за границей «способных и к наукам склонность имеющих из служительских детей или… из сирот». «Социальные лифты» на демидовских заводах работали в полную силу – одаренный крестьянский мальчик мог стать инженером или дослужиться до приказчика. В этом смысле Николая Никитича можно было сравнивать с Петром Первым, активно стимулировавшим «недорослей» к постижению наук, только император делал ставку на дворян, а Николай Демидов – на своих крепостных, к которым он относился с доверием, что было редкостью в те времена.

Старания Николая Демидова привели к тому, что он стал одним из богатейших людей своего времени и самым состоятельным представителем демидовского семейства, которого никому из потомков не удалось превзойти. Начав с больших долгов, Николай Никитич оставил своим детям вдвое больше того, что получил от отца. Склонность к мотовству к началу XIX века он утратил напрочь (можно сказать – «перебесился») и впредь если и разбрасывался деньгами, то только с благотворительной целью. По этой части он тоже превзошел всех своих родственников, и тех, что были до него, и тех, что будут после.

После вторжения в Россию наполеоновской армии Александр Первый издал манифест, предписывавший дворянам создавать ополченские формирования из своих крепостных и самим вступать в них. 12 июля 1812 года в московском Успенском соборе состоялся молебен, на котором присутствовал прибывший из Петербурга император. По окончании молебна Николай Никитич торжественно обязался создать на свои средства полк, получивший название Первого егерского, но более известный под названием Демидовского полка. Николай Никитич, ставший шефом полка, вместе с четырнадцатилетним старшим сыном Павлом, который был юнкером, принимали участие в Бородинской битве, где Первый егерский полк сражался на левом фланге русских войск при Утицком кургане. В представлении к наградам, поданном командующим Московскою военною силою (московским ополчением) графом Ираклием Морковым, говорилось: «Тайный советник ордена святого Иоанна Иерусалимского командор Демидов, в сражениях 26‐го августа командуя Первым егерским полком, 6 и 12 октября и 5 ноября находясь при генерале бароне Беннигсене, оказал примерную храбрость». За отличие фельдмаршал Кутузов «по поручению императора» письменно объявил монаршее благоволение Никите Никитичу Демидову. Зачитав письмо Кутузова своему полку, костяк которого составляли жители Нижнего Тагила, Демидов сказал: «Это не мне одному благодарность. Это благодарность всем ополченцам Нижнего Тагила, Туринска и других городов Урала и Сибири. Вы сражались за веру в своих прародителей и честь народную. Каждый из вас есть спаситель Отечества». Нужно ли уточнять, что до конца войны полк находился на полном содержании своего шефа?

«Первого егерского полка шеф, т.с. [тайный советник] Демидов с начала ополчения Московской военной силы, употребляя всевозможные способы к усовершенствованию вверенного ему полка, привел полк в две недели к окончанию и выступил к соединению с армиями, а 26‐го числа командовал резервом Московской военной силы, из коей большая часть людей откомандировалась или в подкрепление корпуса генерал-лейтенанта Тучкова или же для выносу раненых с места сражения, а потом до самого назначения сего полка в армию показал себя самым деятельным и исправным начальством…» – докладывал фельдмаршал Кутузов Александру Первому.

Граф Морков, скажем прямо, не очень-то щедрый на похвалу субъект, тоже хвалил Николая Демидова за деятельность и исправность. Подобно тому, как талантливый человек будет талантливым во всех своих начинаниях, деловой человек во всех начинаниях будет деловитым.

С осени 1807 года по июнь 1812 года Демидовы жили за границей, преимущественно в Париже. В апреле 1812 года Елизавета Александровна родила сына Анатолия. О том, кто был настоящим отцом последнего ребенка четы Демидовых, нам неизвестно, но слухов ходило великое множество. Наиболее популярным кандидатом считался красавец граф Ираклий Полиньяк, француз, состоявший на русской военной службе. Подозревали и всех молодых Анатолей, с которыми была знакома Елизавета Александровна, поскольку полагали, что имя дано ребенку в честь отца, а не святого Анатолия Константинопольского, как гласила официальная версия… Но не так уж и важно, в честь кого малютка получил имя, важно то, что Николай Никитич считал Анатолия своим сыном, а также то, что его не назвали Акинфием, как изначально хотелось «официальному» отцу. Можно представить, что высказала мужу по поводу подобного намерения Елизавета Александровна, ведь имя Акинфий было не просто plébéien[52], но и за версту отдавало «сермяжностью».

Кстати говоря, сам Анатолий Николаевич считал себя потомком Петра Первого, на которого он походил и чертами лица, и высоким ростом. Основанием для этого служил интерес, проявленный Петром к Евфимии Ивановне, второй жене Акинфия Никитича Демидова. Семейное предание гласило, что, будучи в гостях у Акинфия Никитича, государь обратил внимание на хозяйку, лично подносившую ему водку, и сделал ей комплимент… От комплиментов, как известно, дети не рождаются, но при желании любую ситуацию можно мысленно повернуть в нужном направлении и развить до нужного исхода…

Вскоре после рождения Анатолия супруги окончательно расстались. Младший сын остался с матерью, а старший – с отцом. В 1818 году, после смерти Елизаветы Александровны, которая скончалась в своем любимом Париже, Анатолий переехал во Флоренцию, где с 1815 года жил Николай Никитич, уехавший из России «по чрезвычайно расстроенному здоровью». Принято считать, что Николай Демидов состоял в должности российского посланника при Тосканском дворе, но с этим согласны не все историки. Так или иначе, следует признать, что должность эта была скорее синекурой[53], нежели дипломатической службой, поскольку отношения между российским и тосканским дворами носили сугубо формальный характер.

О том, какие причины на самом деле сподвигли Николая Демидова на эмиграцию, мы можем только догадываться, но в данном случае не так важны причины, как следствия. В 1820 году Николай Никитич приобрел участок в сорок два гектара в Полеросе близ Флоренции, где к концу 1822 года была выстроена роскошная «Вилла Демидофф», окончательное обустройство которой выпало на долю Анатолия Николаевича. На территории этой виллы, затмевавшей иные дворцы, были устроены несколько парков с прудами и огромный сад, в котором росло более пяти тысяч тутовых деревьев, обеспечивавших сырьем находившуюся здесь же шелковую фабрику. А в 1834 году, уже после смерти Николая Никитича, по усадьбе начал ходить… паровоз, и принято считать, что это был тот самый паровоз, который годом ранее создали на Выйском заводе демидовские крепостные Ефим Алексеевич и Мирон Ефимович Черепановы.

Устроив свой быт, Николай Никитич начал заботиться о благе общества. Он построил и обеспечил капиталом приют для престарелых и сирот, а также бесплатную начальную школу для мальчиков из бедных семей. Кроме того, Демидовым была основана благотворительная аптека, по сути – больница для бедняков. Флорентийцы отблагодарили Николая Никитича памятником, стоявшим на площади, названной в его честь. Правда, в наши дни можно увидеть другой памятник, который стоит на другой площади, тоже носящей имя Николая Демидова. Этот памятник, работы известного скульптора Лоренцо Бартолини, в 1871 году установили сыновья Николая Никитича Анатолий и Павел. Второй памятник во многом похож на первый – Николай Никитич изображен в виде древнеримского сенатора, обнимающего больного мальчика. В ногах Демидова расположена женская фигура с лавровым венком, олицетворяющая признательность флорентийцев, а по углам постамента располагаются четыре скульптуры, символизирующие природу, милосердие, искусство и Сибирь. Надпись на памятнике гласит: «Для того, чтобы жители Сан Никколо[54] всегда имели перед собой живую память о командоре Николае Демидове, неутомимом и щедром благотворителе, его сын князь Анатолий городу Флоренции этот памятник даровал в 1870 году». Памятник Демидову можно считать квинтэссенцией благотворительности – дети благотворителя даруют памятник отцу тем, кого он облагодетельствовал.

Вот несколько примеров благотворительной деятельности Николая Никитича, ставшей у Демидовых чем-то вроде семейного хобби. Во время пожара 1812 года, в числе прочего, сгорела естественно-научная коллекция, пожалованная Московскому университету Павлом Григорьевичем Демидовым, дядей Николая Никитича. Считая своим долгом следовать примеру старших, Николай Демидов взамен передал университету собственную богатую коллекцию, включавшую более тысячи двухсот минералов, двести пятьдесят чучел животных и около полутора тысяч экзотических раковин моллюсков. Всего же в коллекции было около шести тысяч экспонатов, и оценивалась она в пятьдесят тысяч рублей. За этим актом последовало строительство четырех чугунных мостов в Петербурге, а в 1824 году Николай Никитич дал пятьдесят тысяч рублей в помощь беднякам, пострадавшим при кошмарном наводнении в Северной столице, увековеченном Пушкиным в «Медном всаднике»:

Всего Комитетом о пособии разоренным наводнением Санкт-Петербурга было собрано около четырех миллионов рублей, и вклад тайного советника Демидова составил одну восьмидесятую долю от собранного. В следующем году Николай Никитич отдает свою московскую усадьбу на Яузе под Дом трудолюбия[55] вместе с капиталом в сто тысяч рублей. За это пожертвование Николай Первый наградил Демидова орденом Святого Владимира второй степени и табакеркой с портретом императрицы Александры Федоровны.

Иногда щедрую благотворительность Демидовых пытаются выставить вынужденной – мол, императоры ожидали от богатейших заводчиков «отдачи», и тем приходилось делиться. Да, разумеется, в определенные моменты власть может рассчитывать на помощь «столпов общества», а то и напрямую понуждать их к этому, как, например, сделал император Александр Первый в 1812 году, но благотворительность Демидовых выходила за подобные «принудительные» рамки как по частоте, так и по размерам вкладов. Это так, к слову.

Случались у нашего героя и промахи. Например, удачливый заводчик оказался неудачливым помещиком. В 1822 году Николай Демидов купил в Херсонской губернии восемнадцать тысяч десятин малонаселенной земли и переселил туда часть своих крепостных. Задумка была грандиозной – создать в Новороссии истинный сельскохозяйственный парадиз с образцовыми садами и элитными сельскохозяйственными животными. К сожалению, дело, что называется, не пошло – местные условия (климат и почвы) не оправдали надежд Николая Никитича, да и действовал он, надо признать, без той основательности, которую проявлял в заводском деле. По словам писателя и первого издателя журнала «Отечественные записки» Павла Петровича Свиньина, оставившего нам «Воспоминания о тайном советнике Николае Никитиче Демидове», «Демидов, обремененный недугами, во всех своих предприятиях имел, однако, пылкость юноши, а, может быть, и не надеясь достичь глубокой старости, торопился видеть плоды своих предположений, почему и в устройстве так называемых экономических своих заведений Херсонской губернии поступал с неимоверной поспешностью». В то же время Свиньин признает, что Николай Демидов «обладал качествами государственного человека и в особенности хозяина, он был дальновиден и предприимчив, бережлив и щедр, пылок и хладнокровен, строг и снисходителен, наконец, он одарен был в высшей степени умом порядка, с помощью которого во Флоренции он так искусно управлял кормилом обширных дел своих и сношений в Сибири, Петербурге и Одессе с Америкой, Англией и Францией». К слову будь сказано, Отечеству от демидовского вклада в освоение Новороссии вышла большая польза – пускай чаяния Николая Никитича и не сбылись, но в малонаселенных областях прибавилось людей, которые стали вести здесь хозяйство. Заселенные земли всяко лучше пустующих, разве не так?

Что же касается недугов, которыми был обременен Николай Никитич, то главным из них был паралич, случившийся с ним после удара, иначе говоря – инсульта, в 1826 году. Последние два года жизни Николай Демидов провел в инвалидной коляске. Можно представить, насколько тягостно было этому деятельному человеку ощущать свою беспомощность.

Двадцать пять тысяч рублей, ежегодно выдаваемых заводским работникам на протяжении девяти лет, составили один из крупнейших благотворительных вкладов Николая Демидова. Некоторые читатели могут сказать, что благотворительностью здесь и не пахло – имелся сугубый расчет. Но давайте признаем, положа руку на сердце, что стимулировать работников можно было и гораздо меньшими средствами – это первое. И второе – были на заводах Николая Никитича различные стимулирующие выплаты и помимо этого, «именинного» пожертвования.

На Урале жило много старообрядцев, бежавших из центральных районов страны во второй половине XVII века. Демидовы не делали различий между ними и православными. Многие из заводских управленцев происходили из ревнителей старой веры. Получив однажды донос на заводского комиссара Петра Семеновича Соловьева, Николай Никитич написал в ответ: «Нам совершенно безразлично, двумя перстами крестится Петр Соловьёв иль тремя, а важно, штоб он оными перстами наши деньги не загребал в свой карман».

Давайте посмотрим, чем к концу жизни владел самый богатый из Демидовых. Девять заводов Нижнетагильского округа с приписанными к ним 10 681 душами крепостных[56], тринадцать заводских деревень в Верхотурском уезде Пермской губернии, вотчины в восьми губерниях, две «экономии» в Новороссии, близ Одессы, четырнадцать домов в разных городах империи плюс флорентийская вилла-дворец и имение Лимони близ Ливорно, пять мореходных судов («один двухмачтовый бриг, изготовленный в Ливорно, и четыре выстроенных при Таганрогском порту»), а также около полутора миллионов рублей, данных взаймы разным особам (долгов сыновьям Николай Никитич не оставил). Общее количество крепостных Николая Демидова составляло около двадцати шести с половиной тысяч душ.

Николай Никитич Демидов скончался на своей флорентийской вилле 22 апреля 1828 года на пятьдесят пятом году жизни. Похоронили его в родовой усыпальнице Входо-Иерусалимской церкви при Тагильском заводе, согласно воле, высказанной еще в 1812 году. «Не было и года, чтобы Николай Никитич не заводил разговоров о фамильном склепе в Нижне-Тагильске, не настаивал на переносе туда праха предков своих из усадьбы в Петровском и детей из Троицкой лавры, – писал князь Владимир Петрович Мещерский, один из первых демидовских биографов. – Елизавета же Александровна, без ума влюбленная в Париж, всегда желала быть погребенной на Пер-Лашез и просила родственников после ее смерти перезахоронить ее детей Александру и Николя рядом с ней… Все эти странные разговоры о смерти и похоронах не раз заканчивались ссорами между супругами. В конце концов всё закончилось так, как хотел каждый из них: Елизавету Александровну в 1818‐м похоронили на Шаронском холме кладбища Пер-Лашез, а тело Николая Никитича десять лет спустя упокоилось под алтарем церкви в Нижне-Тагильске». В сентябре 1862 года останки Николая Никитича Демидова были перенесены в новый фамильный склеп, находившийся в выстроенной его сыновьями церкви Святых угодников Николая, Павла и Анатолия (она же – Выйско-Николаевская церковь). Впоследствии в этой усыпальнице были похоронены еще три представителя демидовского клана. До наших дней нижнетагильский склеп не сохранился – он был разорен в советское время, и вроде как останки Николая Никитича были зарыты в безымянной могиле на одном из местных кладбищ.

Имущество Николая Никитича унаследовали его сыновья – тридцатилетний Павел и пятнадцатилетний Анатолий. Согласно завещанию, составленному в 1824 году, Павел и муж его тетки Марии Никитичны Дмитрий Николаевич Дурново назначались опекунами Анатолия. Когда тому исполнился двадцать один год, братья подали императору Николаю Первому прошение о разделе между ними наследства. 11 октября 1834 года был составлен раздельный акт, по которому Нижнетагильские заводы вместе с домами в разных городах, за исключением Петербурга, оставались в совместном владении, так же как и новороссийские экономии и пять судов. Иначе говоря, не было разделено то, что нельзя было разделять или же невозможно было разделить поровну. Взять хотя бы дома, разбросанные по городам империи. В четырех из них находились заводские конторы, а прочие удобнее было сдавать в аренду и делить прибыль поровну. То же самое можно сказать и о судах… Флорентийскую виллу с тремястами тысячами франков на завершение ее обустройства и имение Лимони Николай Никитич подарил Анатолию, и Павел этого не оспаривал. Короче говоря, раздел наследства прошел достойным образом.

ПОСТСКРИПТУМ. Согласно широко известной (и совершенно не соответствующей действительности) легенде, земля для строительства флорентийской виллы была куплена Николаем Демидовым у аббатства Сан-Донато, в котором он оказался случайно во время катания по окрестностям Флоренции. Ночевка в монастыре подействовала на измученного давней бессонницей Николая Никитича настолько благотворно, что он решил поселиться в этом благословенном месте и сумел уговорить настоятеля продать ему часть монастырской земли. Для монахов русский богач оказался не самым лучшим соседом – роскошь его виллы и устраиваемые там шумные приемы отвлекали от размышлений о Боге и вводили в соблазн. Пытаясь избавиться от Демидова, монахи начали вредить окружавшим виллу растениям – ночами сыпали и лили отраву. Демидов, в свою очередь, попытался выкупить весь монастырь целиком, но получил отказ. Тогда он выстроил на своей земле, вплотную к монастырским постройкам, высоченную каменную стену, которая полностью перекрыла монахам солнечный свет. Оказавшись в безвыходном положении, монахи согласились на продажу своей обители, вместе с которой Николай Демидов получил титул князя Сан-Донато. На самом деле никакой стены Николай Никитич не строил, землю для строительства виллы он купил заброшенную, а титул князя Сан-Донато получил его сын Анатолий при обстоятельствах, о которых будет рассказано в одиннадцатой главе. Что же касается демидовской виллы, то до наших дней сохранилась лишь часть ее левого крыла.

Скептики могут сказать, что от Павла Григорьевича Демидова, скончавшегося в Москве 1 июля 1821 года в возрасте восьмидесяти трех лет, не осталось нам ничего – ни надгробного памятника на его могиле в Спасо-Андрониковом монастыре, ни столпа-памятника в Ярославле, сооруженного в 1829 году на средства местного дворянства, ни здания Высших наук училища, ставшего впоследствии Демидовским юридическим лицеем, да и потомства Павел Григорьевич тоже не оставил… Оптимисты же скажут, что память важнее материальных свидетельств, вспомнят о том, что пущенный в 1931 году на переплавку Демидовский столп был восстановлен в 2005 году, а также и о том, что духовным преемником Демидовского лицея стал Ярославский государственный университет, носящий имя Павла Григорьевича. Томский государственный университет, кстати, тоже появился не без участия Павла Григорьевича, пожертвовавшего на его строительство сто шестьдесят тысяч рублей, – изначально благотворитель дал сто тысяч на основание университета в Тобольске, но там университет не основали, и выросший капитал достался учебному заведению в Томске. Да и Московский университет не был обойден щедростью – Павел Григорьевич пожертвовал ему свой мюнцкабинет (нумизматическую коллекцию), библиотеку и «натуральный», то есть естественно-научный кабинет, а также «стандартные» сто тысяч рублей… А в Харькове, на Благовещенской улице, по сей день стоит здание бывшего Института благородных девиц, купленное на деньги Павла Григорьевича. Так что со словами «ничего не осталось» нужно быть поосторожнее!

И раз уж мы начали практически с конца, то нужно упомянуть о том, что память Павла Григорьевича Демидова, помимо прочего, была увековечена весьма оригинальным образом – известный отечественный естествоиспытатель Григорий Иванович Фишер фон Вальдгейм назвал в честь его самый маленький вид приматов семейства галаговых. Галаго Демидова обитает в Центральной Африке, этот вид можно встретить и в Анголе, и в Камеруне, и в Экваториальной Гвинее, и в Танзании…

Ну а теперь пойдем с начала. Павел был средним сыном хорошо нам знакомого Григория Акинфиевича Демидова. Годом рождения Павла указывают как 1738, так и 1739, поскольку по старому стилю он родился 29 декабря 1738 года, а по новому – 9 января 1739 года. Матерью его была Анастасия (Наталья) Павловна, урожденная Суровцева, единственная супруга Григория Акинфиевича.

В 1751 году тринадцатилетний Александр, двенадцатилетний Павел и одиннадцатилетний Петр отправились учиться за границу. Три года Павел проучился в Гёттингенском университете, один год провел во Фрайбергской горной академии и шесть лет разъезжал по Западной Европе, изучая горное и плавильное дело на практике и пополняя свои естественно-научные знания. В Россию он вернулся в сентябре 1761 года, за два месяца до смерти отца, от которого получил недостроенный Камбарский железный завод и два действующих железных завода – Рождественский и Уткинский. К заводскому делу Павел склонности не имел, его больше интересовали науки, нежели практика, поэтому довольно скоро заводы были проданы. Однако продажа заводов не означала окончательного разрыва с фамильным бизнесом – с теоретической точки зрения Павел Григорьевич продолжал интересоваться горным делом и считался авторитетным специалистом в этой области. В 1762 году «за обширные познания в натуральной истории и минералогии» Екатерина Вторая пожаловала Павлу Демидову чин советника Берг-коллегии, а десятью годами позже Вольное российское собрание при Московском университете избрало его своим действительным членом. Вольное российское собрание просуществовало недолго – с 1771 по 1787 год, и о нем мало кто помнит, но в свое время это литературно-научное общество пользовалось большим авторитетом, и членство в нем считалось весьма почетным, причем не в карьерном смысле, а в качестве признания заслуг.

В 1772 году Павел Григорьевич отправился во вторую заграничную поездку. Посетив Германию, Францию, Голландию и Швецию, он вернулся в Россию в 1773 году и подал в отставку, получив по выходе чин статского советника. Некоторые биографы удивляются тому, что тридцатичетырехлетний и полный сил мужчина вдруг оставляет государственную службу, на которой его, вне всякого сомнения, ждало большое будущее. Да и служба была интересной, связанной с научными исследованиями… Но давайте посмотрим на ситуацию с другой точки зрения. Средства у Павла Григорьевича имелись, как говорится – дай Бог каждому сотую долю того, что он имел. Науками можно было заниматься и вне службы, никаких препятствий к этому не было и быть не могло. А казенная служба, какой бы интересной она ни была, в определенной мере связывает, периодически вынуждает делать то, чего не особо и хочется. Опять же – личная жизнь Павла Григорьевича сложилась печальным образом. В 1763 году он женился (вроде как по любви) на Анне Николаевне, вдове одного из князей Сибирских[57]. Брак продлился недолго – в 1766 году сорокалетняя Анна Николаевна скончалась, и более Павел Григорьевич не женился.

Надо сказать, что щедрый благотворитель слыл в обществе невероятным скупердяем, которого непременно бы сравнивали с гоголевским Плюшкиным, если бы «Мертвые души» были бы написаны полувеком ранее. Обладатель крупного состояния тратил на стол… шесть или семь рублей в месяц, словно какой-нибудь конторский служащий. Званых обедов Павел Григорьевич не устраивал, да и вообще гостей не принимал. Завтракал он чашкой кофе или горячего шоколада. Обедал жидким бульоном, к которому прилагалась мясная котлетка, употребляемая оригинальным образом – из нее высасывался сок, а сама котлета не съедалась. Из напитков за обедом подавался чай, забеленный молоком, а зимой в рацион добавлялось несколько ложек простокваши… Лукулл бы пронзил себя мечом, увидев столь «роскошную» трапезу. И не надо думать (если кто подумал!) о патологической скупости. Патологические скупердяи, экономящие ради того, чтобы экономить, поскольку не экономить они не могут, не станут жертвовать многие тысячи рублей на благотворительные цели, болезненное состояние души не позволит им этого. Нет, судя по всему, Павел Григорьевич был психически здоров. Просто он находил, что не следует тратить на себя больше необходимого. Кстати говоря, денег он никому не одалживал тоже из принципа, поскольку был убежден в том, что «всякий должен довольствоваться тем, чем его благословил Бог».

Наиболее известным благотворительным проектом Павла Григорьевича Демидова стало основание училища высших наук в городе Ярославле. Примечательно, что Павел Григорьевич не спонсировал утвержденный свыше проект, а сам проявил инициативу. Посчитав, что город Ярославль заслуживает высшего учебного заведения, Павел Григорьевич обратился к Александру Первому с просьбой «назначенную в Ярославле гимназию возвысить в такое училище, которое бы имело одинаковую степень с университетом». Просьба, подкрепленная обязательством финансировать новое учебное заведение, была высказана в прошении, датированном 29 апреля 1803 года, а уже 18 июня вышел императорский указ, утверждавший «благотворительное распоряжение Статского Советника Демидова». На основание училища Павел Демидов передал сто тысяч рублей и свыше трех с половиной душ крепостных крестьян, стоимость которых составляла более миллиона рублей.

18 июня 1803 года считается датой основания училища, но официальное открытие его в пожалованном императором здании состоялось 11 мая 1805 года, а до тех пор занятия проводились в арендуемых помещениях. Первым преподавателем училища стал адъюнкт[58] философского факультета Московского университета Карл Иванович Яниш, начавший читать лекции в апреле 1804 года. «Императорский Московский университет, желая ревностно содействовать распространению наук и просвещения, через сие объявить честь имеет, что он поручил адъюнкту своему, доктору медицины г. Янишу открыть в Ярославле публичный курс физики, естественной истории и химии, – извещал горожан губернатор князь Михаил Николаевич Голицын. – Университет своими лекциями полагает первое основание ярославского училища высших наук, нового храма учености, которого единое наименование достаточно к воспоминанию блистательного действия патриотизма, отличающего сочлена благородного дворянства ярославского, г. статского советника и кавалера Павла Григорьевича Демидова».

Аттестаты, выдаваемые училищем, приравнивались к университетским. Двадцать студентов учились за счет Павла Григорьевича (кандидатов выбирал он сам), а остальные вносили плату за обучение. Плата была небольшой, да и жизнь в Ярославле обходилась гораздо дешевле, чем в обеих столицах, так что училище пользовалось большой популярностью у юношей из небогатых семей. С 1805 по 1833 год в Демидовском училище прошли обучение семьсот тридцать девять студентов из двадцати шести губерний.

Указом Николая Первого с 1 января 1834 года Демидовское училище высших наук было преобразовано в Демидовский лицей, а в 1868 году лицей сузил профиль – стал юридическим. «В Ярославль приезжало учиться студенчество со всех концов России, даже из Сибири, учитывая то обстоятельство, что в Ярославле можно было дешевле прожить, чем в Москве, Петербурге, Киеве, Варшаве, хотя там были университеты со всеми факультетами, в Ярославле же в университете был только один юридический факультет, – писал в своих воспоминаниях ярославец Сергей Дмитриев. – Может быть поэтому, то есть учитывая дешевую жизнь, в Ярославском лицее учились большей частью дети мелких чиновников, служащих, бывших семинаристов и других лиц, которые не могли тратить много на образование детей, но и не хотели их оставить без образования. Плата в лицее за учение была сорок рублей в год. Имелся при лицее интернат, но очень небольшой, кажется, человек на пятнадцать-двадцать». Это к тому, что благотворительный проект Павла Григорьевича действовал и пользовался популярностью вплоть до 1917 года, в котором гражданам стало не до учебы.

За свои заслуги перед обществом в июне 1803 года, одновременно с утверждением «благотворительного распоряжения», Павел Григорьевич получил от Александра Первого орден Святого Владимира первой степени. По статуту «первостепенным» Владимиром могли награждаться лица, состоящие в гражданских или военных чинах не ниже третьего класса по Табели о рангах, но для статского советника Демидова, имевшего чин пятого класса, было сделано исключение с учетом его заслуг. Также император удостоил щедрого благотворителя особого знака отличия – именной золотой медали с его портретом и надписью «За благотворение наукам». Подобные индивидуальные проявления высочайшего внимания ценились выше «стандартных» наград. Золотая медаль была вручена Павлу Григорьевичу в торжественной обстановке на общем собрании Сената. А в 1805 году Александр произвел Демидова в чин действительного статского советника. Человеку, покинувшему службу, повышение в чине никаких преимуществ не давало – производство стало очередным выражением высочайшего благоволения.

Поскольку Павел Григорьевич Демидов вел крайне скромный и уединенный, если не сказать отшельнический, образ жизни, о его личной жизни практически нечего рассказывать. Карьеру свою он оборвал рано, так что и тут поговорить не о чем. Как уже было сказано выше, умер Павел Григорьевич в Москве 1 июля 1821 года. То, что осталось от его состояния после финансирования благотворительных проектов, было поделено между родственниками.

В московском районе Ростокино, на северном берегу реки Яузы находится парк «Сад будущего», расположенный на месте подмосковной усадьбы Павла Григорьевича Демидова, которая находилась близ села Леоново. Саму усадьбу Павел Григорьевич купил у одного из князей Хованских, а вот приусадебный парк был разбит по его проекту.

На протяжении всей своей истории человечество борется с таким нехорошим явлением, как взяточничество, и всячески его осуждает. «Не извращай закона, не смотри на лица и не бери даров, ибо дары ослепляют глаза мудрых и превращают дело правых»[59], – сказано в Ветхом Завете. А в Новом Завете рассказывается о некоем волхве Симоне, который предлагал апостолам взятку за дар Святого Духа, «но Петр сказал ему: серебро твое да будет в погибель с тобою, потому что ты помыслил дар Божий получить за деньги»[60].

Однако «воз и ныне там», как говаривал дедушка Крылов. Несмотря ни на что, люди продолжают давать и брать взятки… А вот Павел, сын Николая Никитича Демидова, в бытность свою курским губернатором сумел искоренить взяточничество среди своих подчиненных, причем для этого ему не понадобилось заменять старых чиновников на новых… Как удалось такое? Читайте дальше и узнаете!

Павел Николаевич Демидов родился 6 августа 1798 года в Санкт-Петербурге. В 1800 году, после смерти старшей сестры Александры и младшего брата Николая, Павел стал единственным ребенком Николая Никитича и Елизаветы Александровны Демидовых и оставался таковым до появления на свет в 1812 году брата Анатолия.

Елизавета Александровна, преклонявшаяся перед всем французским, уговорила мужа устроить Павла в парижский Императорский лицей. Эти лицеи, создаваемые по указу Наполеона Бонапарта с 1802 года, были шестилетними учебными заведениями закрытого типа, в которых делался упор на латынь и математику, а естественные науки там начали преподавать лишь с 1821 года. Долго Павел в лицее не проучился – напряженная политическая обстановка вынудила Демидовых вернуться в Россию.

Классическая модель «ребенок в богатом семействе» подразумевает теплые отношения ребенка с матерью и определенную дистанцию в отношениях с вечно занятым делами отцом, однако в семье Демидовых отношения сложились противоположным образом. При всей своей занятости Николай Никитич не забывал о сыне, в то время как Елизавету Александровну интересовала лишь светская жизнь. Практически открытое сожительство Елизаветы Александровны с Ираклием Полиньяком окончательно оттолкнуло сына от матери… Но недаром же принято считать, что дочери бессознательно стремятся выбирать мужей, похожих на их отцов, а сыновья выбирают жен, похожих на матерей. В свое время Павел Николаевич женится на светской львице баронессе Авроре Шернваль, воспетой поэтом Евгением Баратынским (Елизавете Александровне никто из известных поэтов стихов не посвящал):

Совместная служба в Первом егерском полку, куда Павел был зачислен юнкером, способствовала еще более тесному сближению отца и сына. Вместе с отцом Павел участвовал в Бородинской битве. За отличие он был произведен в прапорщики и переведен в Перновский гренадерский полк.

Есть мнение, что Павел Демидов мог стать прототипом толстовского Пети Ростова. Впрочем, в прототипы Пети записывают всех юных офицеров, сражавшихся при Бородине. Но как знать? Хотя, если уж вдуматься, то у Павла Николаевича можно обнаружить гораздо больше общего с другим персонажем «Войны и мира» – Пьером Безуховым. Внешним сходством – высокий рост, полнота, очки – дело не ограничивалось. Подобно Пьеру, в детстве Павел Николаевич жил и воспитывался за границей, подобно Пьеру, он унаследовал после смерти отца солидное состояние и, подобно Пьеру, был женат на светской красавице, в которой очень скоро разочаровался… Ну а толстовская характеристика Пьера: «Он любил хорошо пообедать и выпить и, хотя и считал это безнравственным и унизительным, не мог воздержаться от увеселений холостых обществ, в которых он участвовал», – полностью подходит к Павлу Николаевичу, которому не было чуждо ничто человеческое. Правда, второго, счастливого брака у Павла Николаевича не было, не дожил…

По свидетельствам современников, Павел Демидов отличался служебным рвением, несмотря на то что служил исключительно ради чести – офицерское жалованье не могло сравниться с ежемесячным содержанием в три тысячи рублей, которое назначил ему отец. На военной службе Павел Николаевич пребывал до декабря 1826 года, до тех пор, пока, по настоянию отца, ему не пришлось подать в отставку в звании ротмистра[61]. Здоровье Николая Никитича к тому времени окончательно разладилось, он чувствовал, что близится конец, и торопился посвятить старшего сына в курс заводских дел. От военной службы Павел Николаевич был уволен с формулировкой «для определения к статским делам» с гражданским чином коллежского советника, соответствовавшим армейскому полковнику. Этот чин был на ступень выше гвардейского ротмистра, но повышение в чине при выходе в отставку было отечественной традицией.

Вообще-то Николай Никитич поощрял сына к продолжению военной службы. «При этом запрещаю тебе без моего позволения отнюдь выходить из военной службы – это одна кариера, где дворянину должно служить», – говорилось в одном из его писем Павлу. Но заводы, составлявшие основу семейного благосостояния, были гораздо важнее карьеры и чинов, так что Павлу Николаевичу пришлось снять кавалергардский мундир ради прохождения курса управления заводами под руководством отца. Николай Никитич начал приобщать Павла к решению заводских проблем еще в то время, пока тот служил в гвардии, давая ему отдельные поручения, среди которых на первом месте стояло наблюдение за деятельностью московской конторы. Полученная основа позволила Павлу за год с небольшим полностью войти в курс дела, усвоить все, что было необходимо для рационального управления заводами и прочим демидовским имуществом. Помимо этого на плечи Павла Николаевича легли заботы о младшем брате Анатолии.

Надо признать, что с ролью хозяина Павел Демидов справлялся весьма успешно. Если что и можно поставить ему в вину, так это чрезмерное доверие к людям. Так, например, выделив крепостным изобретателям Черепановым на «пароходную[62] затею» свыше десяти тысяч рублей, Павел не стал проверять расчеты, представленные ему управляющим заводами Александром Любимовым: «…раз сия паровая машина пошла, то учинять сыск представляется нам пустым». А брату Анатолию по этому же поводу было сказано, что «на нужное дело деньги всегда найдутся». При наличии жесткого, хорошо организованного управления заводами на местах владелец мог иногда позволять себе подобное «прекраснодушное легкомыслие» без ущерба для дела.

При Павле Николаевиче на демидовских заводах начали выплачивать пенсии, правда, только служащим, но все равно по тем временам это новшество было крайне прогрессивным. Уволенные по старости до конца дней своих получали половину былого оклада и могли существовать более-менее достойным образом без сторонней помощи. Попутно Павел Николаевич завел пособия, выплачиваемые увечным и немощным служителям и мастеровым, а также семьям жертв несчастных случаев. На эти цели ежегодно выделялось десять тысяч рублей. Половина этой суммы шла из конторских средств, а другая половина – из хозяйских доходов. Подобная политика давала демидовским работникам уверенность в завтрашнем дне, что было очень ценно. Разумеется, не стоит идеализировать заводскую обстановку – наряду с хорошим, там и плохого хватало, но в целом демидовским работникам жилось лучше прочих.

В 1829 году Павел Николаевич пожертвовал пятьсот (!) тысяч рублей в помощь тем, чьи мужья и отцы погибли во время русско-турецкой войны 1828–1829 годов. Николай Первый вознаградил благодетеля камергерским званием[63]. Изначально ежегодный процент с пятисот тысяч составлял двадцать пять тысяч рублей, но вскоре процентные ставки снизились с пяти процентов до четырех, и тогда Павел Николаевич увеличил внесенный капитал до шестисот двадцати пяти тысяч, чтобы вдовы и сироты продолжали бы получать вспомоществование в прежнем размере. Этот благотворительный акт был не первым в биографии нашего героя, первым стало открытие в 1820 году сельского приходского училища в отцовском имении, которое находилось в Касимовском уезде Рязанской губернии.

В октябре 1830 года Павел Николаевич делает пожертвование для учреждения в Императорской академии наук премий, целью которых было содействие «преуспеянию наук, словесности и промышленности в своем Отечестве». Демидов обязался ежегодно вносить «в счет Министерства народного просвещения сумму в двадцать тысяч рублей ассигнациями[64] для вознаграждения оной пяти тысячами рублей каждого, кто в течение года обогатит российскую словесность каковым либо новым сочинением… Таковыми же суммами награждать за подобные сочинения в особенности по части медицины, хирургии и изящности». Годом позже к двадцати тысячам добавилось еще пять «на издание увенчанных Академиею рукописных творений». Согласно воле Павла Николаевича эти премии, называемые Демидовскими, присуждались на протяжении всей его жизни и еще в течение двадцати пяти лет после его смерти. Всего же за тридцать четыре года существования премии ею было отмечено двести семьдесят пять произведений различной направленности, начиная с «Розыскания о финансах древней России» Юлия фон Гагемейстера и заканчивая «Китайской грамматикой» Иакинфа (Бичурина).

Составленное Павлом Николаевичем положение о порядке награждения премиями исключало из числа соискателей авторов художественных произведений, получавших гонорар за публикацию. В 1836 году, незадолго до отъезда за границу, Павел Николаевич смотрел на сцене гоголевского «Ревизора» и впечатлился настолько, что обратился в Петербургскую Академию с предложением присудить гоголевской пьесе Демидовскую премию, но получил отказ со ссылкой на правило, установленное им же самим.

За учреждение премий Павел Демидов был избран почетным членом Петербургской Императорской и Российской Академий наук, Вольного экономического общества, а также почетным членом Московского и Харьковского университетов. От императора Николая Демидов получил Владимира третьей степени и выражение особого благоволения. Вскоре после того Павел Николаевич был повышен в чине до статского советника и назначен на должность курского губернатора, которую он занимал с 1831 по 1834 год.

Вступление в должность совпало с эпидемией холеры. Павел Николаевич за свой счет построил четыре лазарета, а после того, как холера отступила, принялся за благоустройство Курска и наведение порядка в управлении губернией. Наиболее видным свершением нового губернатора стало благоустройство общественного Лазаретного сада, который, по свидетельству современников, «запущенностью своею более напоминал дикий лес». Разумеется, благоустройство пришлось оплачивать из своего кармана, но на хорошие дела денег было не жалко. Приведя сад в должное состояние, Павел Николаевич сделал вход в него бесплатным и общедоступным. Забота о малоимущих не ограничилась возможностью свободного посещения городского сада – губернатор сделал двадцатитысячный вклад, проценты с которого ежегодно должны были раздаваться неимущим. Были и другие добрые дела, но, как это часто бывает, вместо благодарностей в столицу посыпались жалобы на нового губернатора, которого обвиняли в различных злоупотреблениях, – далеко не всем Павел Николаевич пришелся по душе.

Более всего прочего местным дворянам не понравилась принципиальность, проявленная новым губернатором при расследовании обстоятельств смерти крепостной девушки Жмыревой, забитой насмерть помещиками Льговского уезда Луниными. Лунины подкупили уездного врача Лейдлова, который проводил освидетельствование тела. Причиной смерти была указана холера. Павел Николаевич добился увольнения Лейдлова от службы с последующим шестимесячным арестом. Местное дворянство, во главе со своим предводителем Ильей Александровичем Григорьевым, пыталось смягчить участь Лейдлова, который, с точки зрения большинства помещиков, ничего предосудительного не совершил. Но губернатор твердо стоял на своем. «При всем моем желании делать всё приятное для дворянства здешней губернии я, к сожалению, не нахожу возможным предпринять ходатайство о бывшем льговском уездном медике Лейдлове, – писал Демидов Григорьеву, – ибо произведенное им свидетельство мертвому телу крестьянской девушки Жмыревой, давшее случай сокрыть настоящую причину смерти ея, от побоев происшедшую, есть такое преступление, которое отнюдь не может быть оправдываемо никакими другими хорошими качествами».

В столице у Павла Николаевича тоже имелись недоброжелатели, осуждавшие «непродуманное» решение императора. В частности, николаевский фаворит граф Александр Христофорович Бенкендорф, занимавший должности шефа Отдельного корпуса жандармов и начальника Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии (политической полиции), писал в своих мемуарах: «Мы направились в Курск… В этой губернии уже несколько лет было плохо с управлением. Последний губернатор богач Демидов тратил, сколько мог из своих средств на нужды управления, но он не имел способностей заставить себе подчиняться и прекратить произвол и злоупотребления. Преемником его был господин Муравьев[65], человек деятельный и суровый, но его ненавидели за жестокое обращение и поспешность, с которой он пытался восстановить порядок. Дела в губернии пошли лучше, но нигде не были довольны его управлением».

В 1832 году для расследования жалоб в Курск прибыла столичная комиссия, которая усердно рыла-копала, но ничего серьезного накопать не смогла, и жалобы были признаны несостоятельными. Помимо прочего, комиссия отметила такой удивительный факт, как полное отсутствие мздоимства среди губернских чиновников. Оказалось, что губернатор ежемесячно выплачивал подчиненным из своего кармана премии, превышавшие то, что они могли заработать на взятках. К этому «прянику» в роли «кнута» прилагалось обещание суровых кар за малейшую провинность. Разумеется, при подобных раскладах чиновникам выгоднее было не пачкать рук. Правда, при преемниках Павла Николаевича все вернулось на круги своя, так что примененный им метод не следует считать «панацеей от коррупции».

Прогрессирующий ревматизм вынудил Павла Николаевича подать весной 1834 года в отставку. За усердие по службе он был награжден орденом Святого Станислава первой степени.

Куряне, привыкшие рассчитывать на демидовскую щедрость, изрядно докучали Павлу Николаевичу и в Петербурге. Надо сказать, что наш герой проявлял щедрость не только в больших делах, но и в повседневности. Так, например, во время своих вечерних прогулок по Курску он мог подать нищему трехрублевую платиновую монету[66]. Обилие просителей из Курска довело Павла Николаевича до того, что он распорядился вывесить на дверях своего особняка объявление: «Для курян меня дома нет!» Но не спешите думать, что после отставки Павла Николаевича обуяла жадность – он просто считал свои обязательства по отношению к ним полностью выполненными. Что же касается благотворительности, то вскоре после выхода в отставку Павел Николаевич жертвует сто тысяч рублей на строительство Николаевской детской больницы в Петербурге, а в 1834 году передает императрице Александре Федоровне «для использования на нужды общества» свою московскую загородную усадьбу Студенец стоимостью четыреста тысяч рублей. Здесь была открыта «с целью подготовки опытных садовников» школа садоводства, просуществовавшая до 1917 года (ныне на этом месте находится московский парк «Красная Пресня»). В том же 1834 году Павел Николаевич был пожалован в должность егермейстера высочайшего двора, налагавшую обязанность присутствия на придворных церемониях, но во всем остальном совершенно необременительную.

Возраст близился к сорока годам, и в обществе Павла Николаевича привыкли считать убежденным холостяком, но корни его одиночества крылись не в убеждениях, а в поисках идеала, который никак не удавалось найти… Впрочем, в молодости с Павлом Николаевичем, как было принято выражаться в то время, «вышел казус» – в 1820 году он хотел жениться на некоей Аннет Боден, отец которой был торговым партнером Демидовых в Лионе. И женился бы, но этому воспротивился Николай Никитич, которого не тронули ни мольбы сына, ни то, что младенца, рожденного Аннет, назвали в его честь Николаем. Бытует мнение, будто незаконнорожденный сын был усыновлен графом Ипполитом д’Эспеншалем, но достоверно известно лишь то, что Павел Николаевич вел с графом переговоры об этом. А по сохранившемуся до наших дней решению гражданского суда первой инстанции Департамента побережья Сены в Париже от 16 мая 1843 года за номером 32 о запрещении Николаю Дубовейеру, внебрачному сыну Павла Николаевича Демидова и Анны Боден, именовать себя Демидовым, можно судить, что усыновление не состоялось, иначе бы Николай был бы д’Эспеншалем, а не Дубовейером. По завещанию, составленному Павлом Николаевичем в 1835 году, Николаю причитался «капитал, могущий выручиться из продажи количества трехсот тринадцати тысяч пудов полосного железа Нижнетагильских заводов». Половину процентов с этого капитала должна была получать «французскоподданная госпожа Аннета Боден», официально значившаяся воспитательницей своего сына. Оцените предусмотрительность Павла Николаевича – он собирался жить долго, и потому указал капитал в железе, которое с течением времени росло в цене. Примечательно, что Павел Николаевич именовал в документах сына «воспитанник мой Николай Павлов сын Демидов», то есть не отказывал ему в праве носить родовую фамилию. Но недаром же говорится, что «жена за мужем и перерешит, и переделает». Законная супруга Павла Николаевича Аврора Карловна не желала, чтобы у ее сына Павла Павловича был старший брат, да и отдавать бастарду «капитал, могущий выручиться из продажи количества трехсот тринадцати тысяч пудов полосного железа», тоже не собиралась, несмотря на то что, в сравнении с мужниным наследством, этот капитал был что капля в море.

Громом среди ясного неба прозвучало весной 1836 года известие о том, что «заядлый холостяк Демидов» попросил руки первой красавицы Петербурга Авроры Шернваль, фрейлины императрицы Александры Федоровны. Отец Авроры, барон Карл Юхан Шернваль, происходивший из знатного шведского рода, в 1808 году попал в русский плен и вскоре решил перейти на русскую службу, где получил должность выборгского губернатора. У Авроры было много общего с матерью Павла Николаевича, разве что пиетета к французам она не испытывала.

По поводу грядущей женитьбы Павла Демидова известный сплетник граф Михаил Дмитриевич Бутурлин распустил слух о том, что Аврора Карловна должна залечить душевную рану, нанесенную Павлу Николаевичу дочерью короля Обеих Сицилий[67] Франциска Первого Каролиной, тоже известной в то время красавицей. Якобы принцесса Каролина не пожелала связывать свою жизнь с «тульским мужиком», вот и приходится отвергнутому возлюбленному искать утешения в объятиях Авроры. На самом же деле Павла Демидова связывали с Каролиной Неаполитанской исключительно деловые отношения – он приобрел у нее бриллиант «Санси»[68] весом в пятьдесят пять с лишним каратов, который был вставлен в жемчужное ожерелье, подаренное Авроре Карловне. Тем не менее вымысел Бутурлина пользовался широкой популярностью. Дамы жалели «несчастного Поля», а мужчины ему завидовали – меняет, бонвиван этакий, красавиц, словно перчатки.

Бракосочетание состоялось в Гельсингфорсе (Хельсинки) 9 ноября 1836 года. «Двора Его императорского Величества состоящий в должности Егермейстера Г. Действительный Статский Советник и кавалер Павел Николаевич Демидов, холостый с дочерью умершаго Выборгского ландлевдинга[69] Карла Шернваля, Двора Ея императорского Величества фрейлиною девицею Авророю Шернваль, с разрешения их императорских величеств, сочетались законным браком», – говорилось в официальном свидетельстве о браке.

Известно, что Аврора Карловна вышла за Павла Николаевича не по любви, а по принуждению – она дважды отказывала ему, но он сумел настоять на своем при помощи императрицы, которой фрейлина не смогла отказать. Павел Николаевич явно уповал на древний постулат «стерпится – слюбится», но как-то не слюбилось. Тем не менее в октябре 1839 года Аврора Карловна родила мужу сына Павла, единственного наследника. Пожалуй, самую яркую оценку этому браку дал камер-юнкер Владимир Алексеевич Муханов, брат которого Александр в 1834 году собирался жениться на Авроре Карловне, но умер от воспаления легких в день назначенного бракосочетания: «Эта женщина совершенство, она, кажется, обладает всем для счастья: умна, добра, чиста сердцем, красива, богата. Дай Бог ей со всеми этими преимуществами найти человека достойного ее и который сделал бы ее счастливой; она этого вполне заслуживает, и я надеюсь, что, за все выстраданное ею [в браке с Демидовым], судьба не замедлит вознаградить ее».

Александр Муханов умер в день свадьбы. Павел Демидов пробыл мужем Авроры Карловны менее четырех лет. Второй ее муж, Андрей Карамзин, старший сын историка и писателя Николая Карамзина, погиб в Крымскую войну на восьмом году супружеского счастья. После Карамзина был поляк Иосафат Огрызко, отношения с которым официально не оформлялись. За свою антигосударственную деятельность Огрызко в 1874 году был сослан и в 1890 году умер в Иркутске. Словосочетание «черная вдова» приходит на ум само собой… Но при всем том человеком Аврора Карловна была хорошим – ее стараниями на демидовских заводах открывались приюты, больницы и училища. По поводу приютов нужно сделать пояснение. Так назывались не только пристанища для тех, кому некуда было деться, но и аналоги наших детских садов, принимавших детей в возрасте от года до восьми на то время, пока их родители были заняты работой (речь шла о детях, имевших одного родителя, поскольку в полных семьях за детьми присматривали неработающие матери). «Как никто из владельцев до нее, она умела обращаться с людьми, – писал об Авроре Карловне Дмитрий Мамин-Сибиряк. – Она крестила детей рабочих, бывала посаженой матерью на свадьбах, дарила бедным невестам приданое, по ее инициативе построены богадельня, родильный дом, несколько школ и детский приют, стали выделять пособия при несчастных случаях».

Летом 1837 года супруги Демидовы уехали за границу, сначала в Карлсбад, а затем в Италию. Сама собой сложилась привычка проводить летние и осенние месяцы на немецких курортах, а зиму и весну – в Италии. Семейная жизнь Павла Николаевича «один в один» копировала семейную жизнь его отца – Аврора Карловна блистала в свете, совершенно не считаясь со своим мужем. Собственно, в браке никогда не бывает паритета чувств – одни любят, а другие позволяют себя любить, но в данном случае все было как-то слишком уж нехорошо… Периодически возникали слухи о том, что Демидов «наконец-то» расстался со своей ветреной супругой, но по прошествии некоторого времени становилось ясно, что до радикальных мер дело снова не дошло.

На фасаде флорентийского собора Санта-Мария дель Фьоре (Святой Марии с цветком), слева от портала, высечен демидовский герб. Павел Николаевич участвовал в финансировании отделки фасада, которая была сбита еще в 1587 году по приказу великого герцога Тосканы Франческо Первого Медичи. Герцог замыслил реконструкцию, но успел только разрушить то, что было, а нового взамен не создал. На протяжении четырех веков фасад кафедрального столичного собора пребывал в крайне неприглядном задрапированном виде, поскольку у городских властей вечно не хватало денег на его отделку. Павел Николаевич не дожил до того дня, когда собору было возвращено былое великолепие, но жители Флоренции не забыли о щедром жертвователе и увековечили его память на видном месте. И надо уточнить, что отделка собора была не единственным благодеянием Павла Демидова во Флоренции.

В Галерее современного искусства, которая находится во флорентийском палаццо Питти, есть Демидовский зал, в котором можно увидеть скульптурный портрет Павла Николаевича работы Джузеппе Джирометти, а также портрет Анатолия Николаевича, написанный Карлом Брюлловым. По выражению итальянского искусствоведа Умберто Бальдини, «Демидовы не просто жили во Флоренции, они вросли в нее и стали частью нашего славного города».

Зарубежная благотворительность Павла Демидова не ограничивалась одной лишь Флоренцией, он оставил о себе добрую память и в Париже, и в Берлине, и в Линце. Давайте вернемся к объявлению «Для курян меня дома нет!» ради того, чтобы уточнить одно важное обстоятельство. К благотворительной деятельности Павел Николаевич, как, впрочем, и все Демидовы, относился вдумчиво – не раздавал подачки налево и направо (милостыня не в счет), предпочитая вкладываться в масштабные проекты, дарующие благо многим людям. Иногда хотелось сделать доброе дело, но не было конкретики, и тогда Павел Николаевич делал распоряжения, если можно так выразиться, общего характера, например – о ежегодном переводе флорентийским властям определенной суммы «для какового-либо другого богоугодного заведения, по усмотрению тамошнего начальства».

Павел Николаевич Демидов скоропостижно скончался от сердечного приступа в городе Майнце по пути из Брюсселя во Франкфурт 23 марта 1840 года на сорок втором году жизни. «Павел Николаевич Демидов, егермейстер двора его императорского величества, владелец знаменитых Сибирских заводов, потомок незабвенного Н.А. Демидова, скончался в Майнце, 25‐го марта. Имя его, наряду с другими Демидовыми, основателем Воспитательного дома, благотворителем Московского университета и основателем Ярославского лицея, останется в памяти русских, – говорилось в статье, опубликованной в популярном журнале “Сын отечества”. – Как человек добродетельный и верный слуга царский, он памятен жителям Курска, где был несколько времени губернатором. Как гражданин, употреблявший на добро богатства, Богом ему дарованные, он останется в летописях благотворения и просвещения. Комитет инвалидов, детская больница, приют для бедных, премии академические, Общество садоводства были его жертвованиями означены. Да и где не участвовал Демидов, когда дело шло о добре и чести отечества, о страдании и утешении ближнего? Там, где другие, может быть, не менее его богатые, едва давали сотни рублей, Демидов жертвовал сотнями тысяч. Теперь, на могиле его, смело должен возвыситься сей отзыв благодарных соотечественников, с благословением памяти незабвенного согражданина, столь рано нами утраченного…»

Похоронили Павла Николаевича в Александро-Невской лавре. В 1875 году Павел Павлович Демидов перенес останки отца в Нижний Тагил. Впрочем, есть версия, согласно которой на закате своей долгой жизни Аврора Карловна Шернваль-Демидова-Карамзина пожелала быть похороненной рядом со своим первым мужем, и по ее распоряжению прах Павла Николаевича был тайно перевезен из Нижнего Тагила на виллу Хакасалми близ Хельсинки, где жила Аврора Карловна на закате жизни, а впоследствии захоронен на Старом кладбище Гельсингфорса, ныне называемом Хиетаниеми… Но ведь дело не в том, где покоятся останки человека, мир им и покой, а в том, какую память он о себе оставил, верно?

Полученного от отца наследства Павел Николаевич Демидов не приумножил нисколько – он только тратил. Пытался, правда, искать в Восточной Сибири золото, потратил на эту затею последние годы жизни и свыше двухсот тысяч рублей, но ничего не нашел – ни золота, ни каких-то других полезных ископаемых. Примечательно, что прибыль от новых рудников Павел Николаевич собирался использовать для улучшения быта ссыльнопоселенцев, среди которых было много декабристов. От верного слуги престола, обласканного двумя императорами, сложно было ожидать сочувствия к тем, кто пытался совершить переворот, однако же Павел Николаевич был милостив к падшим[70].

Завещания Павел Николаевич не оставил, но это обстоятельство не осложнило раздел его наследства. 10 июня 1842 года, после того как истек срок предъявления наследственных прав, Санкт-Петербургская палата гражданского суда утвердила наследниками Павла Демидова его вдову Аврору Карловну и сына Павла Николаевича, над которым по малолетству была установлена опека. Обязанности опекунов были возложены на Аврору Карловну и Анатолия Николаевича Демидова, но последний постоянно жил за границей и потому перепоручил опекунство графу Александру Григорьевичу Строганову, тому самому, в честь которого названо мясное блюдо бефстроганов[71]. Опекунские обязанности не должны передаваться «по собственному желанию» – если не можешь их исполнять, то просто сложи с себя. В мая 1843 года по предложению министра юстиции графа Виктора Никитича Панина Санкт-Петербургская дворянская опека вместо Анатолия Демидова назначила опекунами сенатора Дмитрия Петровича Бутурлина и камергера князя Григория Петровича Волконского, состоявшего в дальнем родстве с Демидовыми – его сестра была замужем за гофмейстером Павлом Дмитриевичем Дурново, сыном Марии Никитичны Демидовой и Дмитрия Николаевича Дурново.

Порой случалось так, что претензии на наследство предъявляли внебрачные дети, но по законам Российской империи внебрачные дети представителей привилегированных сословий не имели права наследовать статус и имущество своих родителей даже в тех случаях, когда были ими воспитаны. И вообще внебрачные дети могли наследовать отцам только в том случае, если были упомянуты в завещании, «автоматически» бастарды могли получать только имущество своих матерей. Недаром же известный юрист и публицист Константин Дмитриевич Кавелин писал в одном из своих очерков[72], что «относительно незаконнорожденных детей, правильнее сказать признанных незаконнорожденными, нет законодательства суровее и беспощаднее русского». Так что Николаю Дубовейеру светило получить только то, о чем в свое время распорядился Павел Николаевич, но стараниями Авроры Карловны он и этого не увидел. Кстати говоря, по законам того времени доля Авроры Карловны составляла одну седьмую часть недвижимого имущества, оставленного Павлом Николаевичем, а шесть седьмых частей (или восемьдесят шесть процентов) отходили Павлу Павловичу. Что же касается движимого имущества, то от него вдова получала четверть, а сын – три четверти.

Интересный факт. Ныне здравствующий принц Югославии и Сербии из династии Карагеоргиевичей Дмитрий, а также его брат-близнец Михаил и младший брат Сергей являются далекими потомками Павла Николаевича и Авроры Карловны Демидовых. Потомкам тульского кузнеца Демида удалось не только разбогатеть и стать дворянами, но и породниться с царствующим европейским домом (о чем будет рассказано в четырнадцатой главе). Более того – принц Димитрий имеет право первым наследовать российский престол в случае реставрации российской монархии. Вот как высоко вознесла судьба Демидовых! А начиналось все с ружей, которые понравились Петру Первому. «Отца отечества, Великого Петра положенны труды для общего добра…»[73]

Одним из наиболее ярких эпизодов федоровского «Каменного пояса» является сцена прибытия Анатолия Демидова в Нижний Тагил: «Анатолий сидел в экипаже с гордо поднятой головой, в зеленой альпийской шапочке с пером и в короткой, до колен, шотландской юбочке.

– Бабоньки, гляди, что за диво – мужик в юбке! – закричали в толпе озорные заводские женки.

Зрелище и в самом деле было невероятное в этих краях. Мужики ухмылялись в бороды. Кержаки, встречавшие барина хлебом-солью, остолбенели. Раскрыв в изумлении рты, они смущенно смотрели на барина.

Демидов сидел в экипаже, закинув ногу на ногу. Полные колени и икры сверкали белизной. Барин, щурясь, вытащил из грудного кармашка монокль и ловко вставил в глазницу. По толпе прошел ропот недовольства. Анатолию казалось за двадцать лет, лицо было румяное, на щеке большая бородавка. Он насмешливо посмотрел на стариков и спросил управляющего:

– Это что за бородатые чучела?

Любимов нахмурился, но учтиво пояснил:

– Верноподданное население по русскому обычаю встречает своего господина с хлебом-солью! Дозвольте ручку! – Он осторожно взял Анатолия под локоток и вывел из экипажа.

Барин отодвинул стариков с подносом.

– Отойдите, я черный хлеб не ем! А-а! – обвел он толпу своим моноклем. Женщины прыскали в ладонь, смеялись над барином, с изумлением разглядывая его коротенькую шерстяную юбочку. Самые смешливые молодки прятались за спины мужиков. Хотя те и стояли с подобающим приличием, но внутри все ходуном ходило. И смешно и стыдно стало за Демидова!»

Смешно, в самом деле. Но не стыдно. Автору художественного произведения, пускай и «написанного на основе реальных событий», не может быть стыдно за вымысел, особенно если тот оживляет повествование. Но в реальности невозможно представить, чтобы в России середины XIX века здравомыслящий человек позволил бы себе показаться на людях в подобном виде. Что с того, что шотландские нехристи разгуливают в юбках? В Африке вон вообще листьями срам прикрывают. Но здесь не Африка и не Шотландия, а Россия… Точно так же невозможно представить, чтобы человек, знакомый с русскими традициями, оттолкнул бы поднесенный ему хлеб-соль со словами: «Отойдите, я черный хлеб не ем». Императоры ели – и ничего!

Приведенный эпизод хорош не только своей яркостью, но и глубиной. Сразу же становится ясно, что перед нами – чванный дурак. Дополняет впечатление фраза: «…глаза хозяина тщетно отыскивали миловидное личико среди женщин». «Шалый! Как есть шалый!..» – выносят мужики приговор молодому хозяину. Такое мнение об Анатолии Николаевиче Демидове бытовало на протяжении всего советского периода и успело пустить глубокие корни – надо же, как «выродились» Демидовы за полторы сотни лет, потомки только и могут, что пускать по ветру состояние, нажитое предками.

Признаем честно, что тратить деньги Анатолий Николаевич умел и любил. А чего стесняться-то при миллионных годовых доходах? Но тратил Анатолий не только на себя, правда, его благотворительная деятельность находится словно бы в тени того, что было сделано другими Демидовыми. А ведь Анатолий Николаевич много сделал на благо общества. И блестяще начал, подав в марте 1830 года императрице Александре Федоровне прошение, в котором говорилось: «Отец мой и брат имели счастье от избытков своих принести в дар отечеству жертвования. И столь драгоценный пример внушает и мне мысль при вступлении в права совершеннолетия учредить в столице заведение, которое могло бы принести существенную пользу и остаться памятником желания моего не отстать от предшественников в делах благотворения и пользы общественной. В этом заведении бедные люди могли бы получать ежедневную работу и заработок, не прибегая к постоянному способу испрашивать подаяние».

На устройство Дома трудолюбия Анатолий пожертвовал пятьсот тысяч рублей и вдобавок ежегодно выплачивал по двенадцать тысяч рублей на текущие расходы. Солидно для семнадцатилетнего отрока, не так ли?

Дом трудолюбия был открыт в 1833 году, и вскоре после этого Анатолий Демидов снова напомнил о себе, подарив Николаю Первому масштабное полотно Карла Брюллова «Последний день Помпеи», которое в наши дни хранится в Государственном Русском музее. Картина обошлась Анатолию в сорок тысяч франков (десять тысяч рублей), но дело того стоило, ведь для заводчика нет ничего дороже благоволения императора – как говорится, «когда солнце греет, то и земля рóдит».

Анатолий Николаевич Демидов родился 17 апреля 1812 года, став последним ребенком Николая Никитича и Елизаветы Александровны Демидовых. В четырехлетнем возрасте Анатолий потерял мать и перешел на попечение отца. Старшего своего сына Николай Никитич пустил по военной стезе (точнее, Павел сам попал на нее волею обстоятельств), а младшего готовил к управлению заводами, на которых Анатолий впервые побывал в девятилетнем возрасте. «В те дни я понял, откуда берет свое начало источник нашего благосостояния, – писал на закате жизни Анатолий Николаевич своему племяннику и наследнику Павлу, – а отец взял с меня слово быть всегда в курсе заводских дел и всеми силами поддерживать их работоспособность. Кажется, тогда я понял, что мое беззаботное детство закончилось навсегда». В 1823 году Анатолий поступил в Инженерную школу в городе Меце, а после окончания двухлетнего курса продолжил обучение в парижской Школе горной промышленности, где, к слову, обучались стипендиаты с уральских демидовских заводов. Здесь юный «принц» сдружился с одним из своих крепостных Фотием Швецовым, будущим управляющим Тагильского металлургического завода и членом Петербургского Императорского минералогического общества. Дружба с крепостным наглядно свидетельствует об отсутствии у Анатолия Демидова такого порока, как чванство.

После смерти отца Анатолий Николаевич помогал старшему брату в управлении заводами. Вместе они составляли весьма гармоничный тандем. Павел по натуре был консерватором и, при всей своей прогрессивности, с недоверием относился к различным новшествам, предпочитая восхищаться ими только после апробации. А Анатолий был восприимчив ко всему новому, он словно жил завтрашним днем, глядел в будущее. Именно Анатолий уговорил брата финансировать черепановский проект по созданию паровых машин, которым предстояло прийти на смену водяным колесам. Если принципом Павла было «лучшее – враг хорошего», то Анатолий делал ставку на лучшее и видел выгоды там, где старший брат их не усматривал. Павел Николаевич, мечтавший найти золото в Восточной Сибири, не сильно обрадовался, когда в 1836 году на Рудянском медном руднике при Выйском заводе нашли малахитовую глыбу массой более двадцати тысяч пудов. А вот Анатолий Николаевич, оценивший находку по достоинству, сразу же приступил к созданию гранильных фабрик по обработке малахита, которые, по сути, представляли собой небольшие мастерские. Фабрики появились в Нижнем Тагиле, Екатеринбурге и обеих столицах. Анатолий Николаевич активно «продвигал» малахит как в России, так и за рубежом. Об успехе, которым увенчались его старания, нам напоминает Малахитовая гостиная Зимнего дворца, отделявшая парадные залы от личных покоев императрицы. Устройством гостиной руководил Александр Брюллов, старший брат живописца Карла Брюллова. «Войдя в этот храм богатства и вкуса, недоумеваешь, чему удивляться: роскоши материалов или роскоши мысли художника Брюллова», – писал литератор Александр Башуцкий. Не мешало бы заодно восхититься и щедростью братьев Демидовых, безвозмездно предоставивших Брюллову десятки пудов ценного материала. Ну а венцом «малахитовой эпопеи» стал фурор, который произвел в 1851 году на Всемирной выставке в Лондоне малахитовый кабинет, изготовленный на петербургской гранильной фабрике. Наградив кабинет медалью, Совет выставки признал его «наиболее достопамятным и необыкновенным явлением в истории промышленности».

«Ради своей выгоды старались Демидовы», – могут сказать некоторые. Да, разумеется, о выгоде своей представители этого славного семейства не забывали, но, одновременно с «продвижением» малахита, Анатолий Николаевич профинансировал совершенно альтруистический научный проект по исследованию природных и сырьевых ресурсов Новороссии, которой в свое время заинтересовался его отец. Речь шла не об изучении мест, прилегавших к демидовским экономиям близ Одессы, а об исследовании Приазовья и Крыма. К участию в экспедиции Анатолий Николаевич привлек более двадцати известных ученых, как отечественных, так и заграничных. Обошлась затея в четыреста пятьдесят тысяч рублей, но деньги явно были потрачены не напрасно – итогом проведенных работ стал четырехтомный отчет, опубликованный сначала на французском языке, а затем – на русском.

Анатолию Николаевичу было суждено стать первым князем в роду Демидовых. Титул ему принесла женитьба на племяннице Наполеона Бонапарта Матильде. Тем, кто сейчас в восхищении закатил глаза и подумал: «Ах! На племяннице самого Наполеона!» – предлагается выдохнуть и ознакомиться с обстоятельствами брака, который для Матильды и ее отца Жерома Бонапарта оказался гораздо более выгодным, нежели для Анатолия Демидова.

Начнем с Жерома Бонапарта. Если его старший брат Наполеон показал себя авантюристом высокого полета, то Жером до такого уровня недотягивал, он был обычным «искателем приключений на свою голову», причем – крайне беспринципным. В 1800 году шестнадцатилетний Жером начинает службу на флоте в звании лейтенанта, но вскоре оказывается в Соединенных Штатах Америки, где женится на дочери богатого балтиморского купца и в течение трех лет живет жизнью мирного обывателя. В 1805 году по требованию старшего брата Жером бросает жену и возвращается во Францию, где продолжает военную службу, но теперь уже на суше. Осенью 1812 года Жером был схвачен казаками генерала Матвея Ивановича Платова, основателя Новочеркасска. Платов было обрадовался тому, что сумел пленить самого Бонапарта, но Бонапарт оказался не тот да вдобавок имел неосторожность тыкать в глаза генералу полученным от старшего брата титулом короля Вестфалии[74]. Недолго думая, Платов приказал «выпороть плетьми короля Ерёму в назидание иным французишкам», после чего Жером был отпущен на свободу… Позор был изрядным, но выпоротый король сумел его пережить. В 1815 году король Людовик XVIII из вернувшейся к власти династии Бурбонов объявил амнистию всем сторонникам Наполеона. Жером Бонапарт присягнул на верность престолу одним из первых и был пожалован за это титулом графа де Монфор и владениями этого славного аристократического семейства. Только вот беда – первая же попытка выхода в свет с новым титулом обернулась для Жерома де Монфора публичным позором – парижская знать объявила бойкот новоиспеченному графу. Жерому с семейством пришлось переехать во Флоренцию, где бомонд был не столь щепетильным. Жил Жером на широкую ногу, как и подобало графу де Монфору, но при этом делам совершенно не уделял внимания и потому скоро прожился. Короче говоря, Матильда была дочерью малодостойного человека, возвысившегося только лишь благодаря покровительству старшего брата, да вдобавок еще и подчистую разорившегося. Король? Ага – король, поротый казацкими плетьми. Одна только слава, что Бонапарт…

Удивительно, что Анатолий Демидов, сын и брат людей, воевавших против наполеоновских солдат, вырос рьяным бонапартистом, мечтавшим о том, чтобы Бонапарты вернули себе власть. Но, как известно, пути Господни неисповедимы… Убеждения поспособствовали сближению Анатолия Николаевича с Жеромом Бонапартом, которому наш герой несколько раз передавал солидные суммы на бонапартистскую реставрацию (нужно ли уточнять, что полученные деньги Жером тратил на свои нужды?). То ли стараниями Жерома, то ли волею случая двадцативосьмилетний Анатолий обратил внимание на двадцатилетнюю Матильду, которая, если верить свидетельствам современников и портретам, была весьма недурна собой. Якобы уже во время третьей встречи с Анатолием Матильда сказала ему: «Друг мой, вам выгоднее будет жениться на мне, нежели потакать финансовым запросам моего отца», но, скорее всего, Анатолия Николаевича сподвигли к браку соображения романтического, а не делового характера.

Счастливый жених за миллион с лишним франков выкупает из заклада драгоценности Матильды, заложенные ее вечно нуждающимся папашей… По этому поводу есть один исторический анекдот. «Надеюсь, что вы хорошо осознаете все риски, связанные с выходом замуж за этого русского мужика», – сказал однажды Матильде ее кузен Луи-Наполеон, будущий император Наполеон Третий. «Этот русский мужик может купить всю Францию! – ответила Матильда. – А вы, Луи, не имеете даже той малости, которая нужна для выкупа моего приданого, заложенного отцом». Суть колкости станет более язвительной, если учесть, что Луи-Наполеон некоторое время считался женихом Матильды.

Анатолий Демидов не ограничился одним лишь выкупом драгоценностей из приданого Матильды, которое за их исключением оценивалось «всего-навсего» в двести девяносто тысяч франков или семьдесят две с половиной тысячи рублей. Он буквально осыпал Бонапартов деньгами, устроил умопомрачительную по роскоши свадьбу, а в марте 1842 года, на втором году своего первого и единственного супружества, составил завещание, которое, вследствие его краткости и содержательности, приведено здесь полностью, за исключением фамилий засвидетельствовавших его лиц.

«Я завещаю моей любимой супруге Матильде Бонапарт всё движимое имущество, которое будет существовать на момент моей смерти, и всю недвижимость, в которой я живу во Франции и в иных местах, так же как и недвижимость, которая мне принадлежит, находящуюся в Российской империи и других странах. Соответственно, я завещаю моей любимой супруге всё моё движимое имущество: бриллианты, украшения, золотые и серебряные вазы, предметы искусства и редкости, табакерки, ценные камни, картины, статуи, ренты и фонды, расположенные в разных городах Европы, или, точнее, активы в виде долей в обществах промышленности и торговли, активные кредиты, разные металлы и прибыль от моей недвижимости. Я также завещаю моей любимой супруге собственность в Сан-Донато, включая все вспомогательные помещения и движимое имущество, которое является неотъемлемой частью Сан-Донато, так же, как и всё недвижимое имущество, которое я приобрёл, так же, как и то, что я могу приобрести в дальнейшем в нескольких разных странах, где бы оно ни было и в чем бы оно ни состояло.

Настоящие распоряжения вступают в силу только в том единственном случае, что на день моей смерти в нашем браке не будет детей. Если же дети будут, то права моей любимой супруги будут определяться в соответствии с положениями нашего брачного договора, который был подписан 29 октября 1840 года, после которого следовал акт дарения, все привилегии и права, которыми я обладаю, перейдут к ней в необходимом объеме.

Во всех случаях, когда в нашем браке появятся дети, к моменту моей кончины моя супруга станет обладательницей свободной от обременения собственности, и я ей делаю завещательный дар без каких бы то ни было дополнительных условий:

1. Украшение из опала и с бриллиантами вокруг него, колье, пару сережек, две подвески и одну булавку для волос.

2. Украшение из сапфира и с бриллиантами, в комплект входят гребень, диадема, колье, пара серёжек и булавка для волос.

3. Украшение из изумрудов и с бриллиантами, в комплект входят гребень, диадема, колье, пара сережек, булавка для волос и брошь с красивым изумрудом, окруженным бриллиантами.

4. Украшение из кристаллов топаза и с бриллиантами, в комплект входят гребень, диадема, колье, пара сережек и две булавки для волос. Данные предметы, их характеристика, внешний вид представлены в пункте 5 нашего брачного договора.

5. Крест Командора Иерусалимского ордена, украшенный бриллиантами и маленькой розой, был помещен отдельно, а ранее хранился вместе с жемчужными украшениями, которые я передал Принцессе в соответствии с пунктом 6 нашего брачного договора.

6. Знак отличия имени Святого Джозепа Тосканского с бриллиантами.

7. Крест из Зальцбурга с бриллиантами.

Анатолий, сын Николая Демидова, служащего канцелярии его Превосходительства Императора».

Что же касается княжеского титула, данного по названию флорентийской демидовской виллы Сан-Донато, то его Анатолий Николаевич получил, точнее – купил за пожертвования, перед бракосочетанием у тосканского великого герцога Леопольда Второго. Будучи представительницей королевского дома (пусть и «липового»), Матильда Бонапарт имела статус принцессы, который утратила бы при выходе замуж за нетитулованного кандидата, так что жениху пришлось обзавестись титулом.

Сознательно или бессознательно, Анатолий Николаевич своим браком скопировал отцовский, правда, его расставание с Матильдой вышло не в пример громким. Идиллия продолжалась недолго – очень скоро у Матильды появились любовники, а Анатолий в ответ возобновил отношения со своей давней пассией Валентиной де Сен-Алдегонд, бывшей замужем за Александром Эдмоном де Талейран-Перигором, герцогом де Дино… Впрочем, согласно альтернативной версии, Анатолий Николаевич первым ступил на стезю супружеской неверности, возобновив отношения с Валентино, а Матильда наставила ему рога в отместку за это. Но, так или иначе, корабль семейного счастья дал трещину и после ряда громких скандалов затонул, подарив миру историю о свирепом русском moujik, вознамерившемся запороть насмерть свою ветреную жену-принцессу. Такая уж схожая выпала Жерому и Матильде планида – быть поротыми… Впрочем, не исключено, что молва сильно приукрасила реальность.

Канва такова. В апреле 1846 года, во время празднования своих именин, Анатолий Николаевич начал проявлять на публике чрезмерное внимание к своей обожаемой Валентине. Матильда вспылила и наговорила своей сопернице колкостей, за что получила от мужа две оплеухи (прилюдно, все было прилюдно). «Ты – презренный рогоносец, и все это знают!» – выкрикнула Матильда в лицо мужу. Окончательно выйдя из себя, Анатолий Николаевич уволок супругу в спальню, где привязал к кровати и от души «поучил уму-разуму» плетью… Были бы у Матильды косы, так он ее и за них, небось, бы оттаскал.

Что можно сказать по поводу этой расправы? В данные на публике пощечины верится легко, а вот в порку – как-то не очень. Об Анатолии Демидове современники оставили множество свидетельств, но никто не упоминает о его жестокости, а ведь это качество скрывать очень трудно, оно пытается проявиться при каждом удобном моменте. Опять же, наказуемая плетью Матильда должна была громко вопить, и слуги, а также гости вряд ли могли бы проигнорировать этот шум. Можно, конечно, и рот жертвы платком заткнуть, но все равно порка совершенно не укладывается в известный нам образ Анатолия Демидова (а вот в отношении его прадеда Акинфия такому спокойно можно поверить).

Далее события развивались следующим образом. Супруги расстались, по одной из версий Матильда в страхе бежала от мужа вместе со своим cher ami[75] графом Альфредом Эмильеном Ньёверкерке. С собой практичная дама прихватила драгоценности из приданого, выкупленные Анатолием Николаевичем и считавшиеся его собственностью.

Мать Матильды, принцесса Вюртембергская Екатерина, по отцу приходилась племянницей императрице Марии Федоровне, матери Александра Первого и Николая Первого. Соответственно, Матильда была двоюродной племянницей Николая, у которого Анатолий Демидов, несмотря на свои пожертвования и дары, вызывал недовольство – мало того что живет за границей и там спускает свои деньги, так еще и в князи тосканские вылез… Покровительство Николая Первого стало одним из факторов, помешавшим Анатолию Николаевичу оставить неверную супругу «при пиковом интересе», то есть – ни с чем. Другим обстоятельством, сыгравшим на руку Матильде, стала ее дружба с Авророй Карловной Демидовой-Карамзиной и участие, которое она проявляла по отношению к маленькому Павлу Павловичу, единственному (и весьма любимому) племяннику Анатолия Николаевича. В результате вместо пикового интереса Матильде выпал червовый [76]– она получила от осчастливленного рогами мужа пожизненное годовое содержание в размере двухсот тысяч франков, что было эквивалентно пятидесяти тысячам рублей серебром. Этого было достаточно для того, чтобы жить, не отказывая себе ни в чем привычном. Правда, прихваченные при бегстве от мужа драгоценности пришлось вернуть законному владельцу, но спустя несколько лет Анатолий Николаевич снова подарил их Матильде. Вновь обретенные драгоценности были проданы, и половину от вырученной суммы Матильда передала Павлу Павловичу Демидову, которого продолжала считать своим племянником, несмотря на разрыв с его дядей.

О чувствах, пришедших на смену любви, мы можем судить хотя бы по объяснениям, данным Анатолием Демидовым Николаю Первому: «Сия девица оказалась лгуньей и воровкой… была блудлива, в срамных утехах принимала мужчин и женщин, а также удовольствия имела от прочих престранных и богопротивных занятий, описать которые я не имею возможности ввиду своего воспитания…» Ого! Тем не менее, сталкиваясь в обществе друг с другом после разрыва, Анатолий с Матильдой «блюли политес» – с улыбками перебрасывались парой-тройкой дежурных фраз и расходились. А о том, насколько хваткой особой была Матильда, дают представление обстоятельства ее обращения за защитой имущественных интересов к Николаю. Царственный кузен вполне мог отмахнуться от Матильды – мало ли других дел! – поэтому, страховки ради, она известила о своем бедственном положении начальника Третьего отделения императорской канцелярии графа Алексея Федоровича Орлова, приходившегося племянником екатерининскому фавориту Алексею Григорьевичу Орлову-Чесменскому. Если вынести сор из избы, то обратно его уже не занести – на это и рассчитывала Матильда.

Развода как такового не было, речь шла о разрыве, после которого каждый из супругов был волен жить своей жизнью, но Матильда сохраняла определенные права на имущество своего мужа. Те, кому «презренные цифры» неинтересны, могут сразу же перейти к следующему абзацу, а остальным автор будет иметь честь сообщить следующее. Изначально Матильде было предложено на выбор два варианта. Первый: взамен того, что следовало ей по закону после смерти мужа «из заводского и всего недвижимого родового имущества в России», она могла получить миллион двести пятьдесят тысяч рублей серебром, а также все движимое и недвижимое имущество, которое находилось в личном владении Анатолия Демидова. Заодно Матильде полностью возвращалось приданое. Такая щедрость объяснялась надеждой Анатолия Николаевича на то, что супружескую жизнь удастся вернуть в прежнюю колею, или же он готов был простить Матильде все в обмен на наследников… Тем не менее Матильда выбрала второй вариант, вариант окончательного разрыва, по которому ей причиталось ежегодное содержание в двести тысяч франков. К слову будь сказано, пятую часть этой суммы должен был получать Жером Бонапарт, пользовавшийся щедротами своего зятя до конца жизни, наступившего в 1870 году. Но при этом, как следует из записи, составленной в июле 1847 года, Матильда оставляла за собой право после смерти мужа «или довольствоваться получением от наследников определенных на содержание пятидесяти тысяч рублей серебром, или же отказаться от сего содержания и взамен оного потребовать выдела указной вдовьей части». Но до выдела дело так и не дошло – проще было получать «падавшие с неба» деньги, чем отягощаться управлением имуществом. Заметим, что Матильда не ошиблась с выбором – она скончалась в начале 1904 года, в возрасте восьмидесяти трех лет, получив пятьдесят шесть пенсионных выплат, которые в целом составили два миллиона восемьсот тысяч рублей, и это с учетом того, что во второй половине XIX века заводские дела шли все хуже и хуже, а в начале ХХ века от былого демидовского могущества уже мало что оставалось.

Покинув навсегда Флоренцию, Матильда купила дом в центральной части Парижа на улице Кюрсель и жила там со своим любимым Эмильеном. Открытый ею литературный салон пользовался большой популярностью – при всех своих недостатках она была умной, хорошо образованной женщиной и имела вкус ко всему, начиная с жизни и заканчивая искусством. С приходом к власти в 1848 году ее кузена Луи-Наполеона, который сначала был президентом, а потом стал императором, влияние Матильды резко возросло, но основой ее благосостояния продолжало оставаться содержание, выплачиваемое сперва бывшим мужем, а после – его наследниками.

Неудачная женитьба начисто отбила у Анатолия Николаевича охоту к семейной жизни. Об этом можно судить хотя бы по тому, что вскоре после разрыва с Матильдой он составил новое завещание в пользу племянника, в котором не содержалось никаких оговорок в стиле «если у меня появятся дети». Таким образом, основное демидовское состояние[77], разделенное после смерти Николая Никитича Демидова, снова соединилось в руках его единственного внука, второго князя Сан Донато.

Скажем честно – звание камергера, пожалованное Анатолию Николаевичу в 1855 году недавно взошедшим на престол императором Александром Вторым, было гораздо почетнее титула, полученного от тосканского герцога, который Анатолий Николаевич в России использовать не мог. Николай Первый отказался признавать новоиспеченного князя в пределах своей империи. «Хочет быть князем? Пусть им и остается, но только там, – сказал однажды император. – Мне и своих князей хватает».

То, что происходило в Западной Европе, нашло отражение на Урале. В 1843 году на окраине Нижнего Тагила появилось «Матильдино предместье» – по распоряжению Анатолия Николаевича его управляющие нашли «живописное местечко близ завода и непременно у воды, для постройки жилого дома для жены и, случись такое, будущих детей». Невозможно представить, чтобы блистательная Матильда могла жить здесь с детьми (скорее уж можно вообразить Анатолия Николаевича, одетого в шотландский килт), но хотя бы раз ей было бы прилично посетить источник семейного благосостояния. Ну а сыновьям, если таковые появились бы на свет, предстояло более близкое знакомство с заводами, так что дом в живописном местечке был бы весьма кстати. Ну и вообще – пора, наконец, обзаводиться собственной резиденцией на заводах…

Увы, не сложилось. После разрыва с женой Анатолий Николаевич велел на заводах имя Матильды более не вспоминать, а участок отдал своему другу детства Фотию Ильичу Швецову, который к тому времени дорос до управляющего технической частью демидовских заводов, иначе говоря – до главного инженера. «Место сие будет весьма удобным для твоих, Фотий Ильич, пароходных изысканий… – писал Демидов Швецову, руководившему разработкой паровых двигателей. – Стройся, да живи. И мне будет удобнее заехать к тебе сюда, нежели на твой рудник, в грязь и бездорожье».

«Бог сохраняет всё; особенно – слова…»[78], – сказал поэт. Народная молва сохранила имя Матильды Бонапарт и, более того, наградила ее дачей, которую на самом деле построил для себя Фотий Швецов. Особо продвинутые экскурсоводы, показывая своим слушателям это недавно восстановленное здание, рассказывают о том, как любила бывать здесь Матильда… Так и предстает перед глазами картина вечерней прогулки супругов вдоль берега Тагильского пруда. Она – в модном платье и с кружевным зонтиком в руках, а он – в сюртуке и клетчатом килте… Нет, что ни говорите, а с килтом Евгений Федоров придумал замечательно!

При всем хорошем отношении Анатолия Николаевича к невестке и племяннику установленная над Павлом Павловичем опека доставляла ему изрядные неудобства, поскольку опекуны, действовавшие исключительно в интересах своего подопечного, затрудняли управление имуществом, находившимся в общем владении. В 1842 году Анатолий Николаевич обратился к министру финансов графу Егору Францевичу Канкрину с просьбой раздела. «Влияние опеки по свойству заводского действия, простирается и на мою половину… – писал Анатолий, – что нахожу я для себя весьма стеснительным». Он был согласен на любой вариант дележа – натуральный или с выплатой компенсации. В разделе было отказано на том основании, что это не пойдет на пользу ни самим заводам, ни их владельцам, ни казне. Надо признать, что отказ был обоснованным – раздел заводов, объединенных в единый производственный организм, неблагоприятным образом отразился бы на всем бизнесе. В свою очередь опекуны упрекали владельцев в отсутствии единомыслия и единого центра по управлению заводами, что тоже было справедливо. С течением времени изменились не только обстоятельства, но и взгляды. Первые Демидовы жили ради своих заводов, а их потомки жили за счет своих заводов, улавливаете разницу?

Кое-кто из исследователей пытается объяснить упадок демидовских заводов сложными экономическими обстоятельствами, возрастающей конкуренцией и прочими соображениями подобного рода. Но давайте сразу уточним, что конкуренция возрастала на фоне перманентно увеличивающейся потребности в железе, меди и других металлах. Демидовское дело имело стабильные и широкие перспективы. Кроме того, добыча железа или любых других полезных ископаемых определяется доступом к месторождениям. Грубо говоря, если ты владеешь рудниками, то всегда будешь «на коне», то есть при деле. Ну и последнее, из серии «лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать». Принадлежавший Демидовым Нижнетагильский железоделательный завод был не только самым крупным предприятием подобного рода в Европе, но и экспортером-монополистом, продукция которого пользовалась стабильным спросом за рубежом. Завод был не просто успешным предприятием, он, если можно так выразиться, был обречен на успех. Развитие Нижнетагильского завода продолжалось и после того, как Демидовы утратили контроль над ним. Что этот завод представляет собой сегодня, можно увидеть, если посетить Нижний Тагил. На то, чтобы обойти пешком завод по периметру, если вдруг возникнет такое желание, придется потратить не менее пяти часов…

В середине XIX века уральские заводы работали во всю мощь, исправно приносили прибыль, и казалось, что так будет всегда. Из переписки, которую Анатолий Демидов вел с заводами в то время, видно, что его преимущественно интересовало улучшение условий труда и жизни рабочих. «Желание и намерение мое побывать в Сибири, столько раз составленное и несостоявшееся по независящим от моей воли причинам, снова пробудилось во мне и исполнится, надеюсь, в скором времени, если Господу угодно будет… – писал Анатолий Николаевич в 1848 году управляющему заводами Дмитрию Васильевичу Белову. – Я уверен, что это путешествие будет сопровождено всеми благодетельными улучшениями, которых дети вправе ожидать от отца, ибо скажите и повторите нижнетагильским жителям, что я был и остаюсь для них заботливым отцом». Забота о людях – дело похвальное и нужное, но о деле тоже нужно постоянно заботиться. С одной стороны, опека, установленная над племянником-совладельцем, осложняла управление заводами, а с другой стороны, Анатолий Николаевич расслабился, начал, образно говоря, почивать на лаврах. Что же касается Авроры Карловны, то она в заводском деле практически не разбиралась, шла на поводу у управленцев, и всю свою энергию направляла на благотворительные цели. Второй муж Авроры Карловны Андрей Николаевич Карамзин, помогавший ей в управлении заводами, по образованию был правоведом. «Железное дело» Карамзин осваивал в силу необходимости и, при всех своих стараниях, не разбирался в нем так, как разбирался Анатолий Николаевич Демидов, получивший профильное образование и много перенявший у отца и старшего брата. Про опекунов, назначаемых Павлу Павловичу, вообще сказать нечего – они следили только за бухгалтерией, за тем, чтобы имущество их подопечного не расхищалось и не присваивалось. Да и вообще, при всем желании и при всем старании, о чужом имуществе человек никогда не станет заботиться так, как о собственном. «Своя рубашка ближе к телу» – это одна из мудрейших русских пословиц, ну а к месту можно вспомнить еще одну: «У семи нянек дитя без глаза». Выше было сказано о том, что со смертью Акинфия Никитича звезда династии Демидовых начала постепенно закатываться. Так оно и было – Николай Никитич при всех своих успехах не мог сравниться по могуществу и потенциалу с дедом. А Павел Павлович, несмотря на то что в его руках воссоединилось дело, не мог сравниться с Николаем Никитичем. Демидовы постепенно мельчали…

Прежде чем завершать рассказ о Анатолии Демидове, нужно упомянуть еще об одном важном и немалом демидовском пожертвовании. В 1834 году в Петербурге открылась первая в империи больница для «маленьких детей, подвергшихся различным прилипчивым и другим болезням, их возрасту свойственным». Павел и Анатолий Демидовы сделали самый крупный вклад на приобретение домов для больницы – двести тысяч рублей ассигнациями (что в пересчете на серебро составляло свыше пятидесяти тысяч). К двадцатипятилетию со дня основания больница была названа Николаевской в память Николая Первого, который, скажем честно, не имел к ней никакого отношения – инициаторами создания детской больницы выступали сенатор граф Александр Иванович Апраксин и лейб-медик[79] Николай Федорович Арендт, тот самый, что наблюдал Пушкина после роковой дуэли с Дантесом.

Анатолий Демидов скончался в Париже 16 апреля 1870 года в возрасте пятидесяти восьми лет. Насколько можно судить, причиной его смерти стало воспаление легких. Согласно собственному волеизъявлению, Анатолий Николаевич был похоронен рядом с матерью на самом крупном и самом известном парижском кладбище Пер-Лашез, так появилась еще одна демидовская усыпальница. «Похороны одного из самых богатых людей Европы прошли весьма скромно, в атмосфере общей скорби и печали, – вспоминал князь Владимир Мещерский. – Тело Анатолия Николаевича поместили в склеп, раздали по старой русской традиции денег нищим и попрошайкам и в молчании, без лишних слез, отправились в дом его бывшей жены на поминальный обед».

Павел Павлович Демидов, родившийся в октябре 1839 года, потерял отца в шестимесячном возрасте. Над принадлежавшим ему по закону имуществом, как уже было сказано выше, установили опеку, находившуюся под контролем верховной власти Российской империи. К слову будь сказано, услуги опекунов были вознаграждены весьма щедро – в совокупности за свои старания они получили около двухсот сорока тысяч рублей ассигнациями. По достижении совершеннолетия Павел Павлович Демидов признал услуги опекунов удовлетворительными и «с особым удовольствием» поблагодарил их за «достижение столь удовлетворительных результатов… и старание обеспечить сохранение моих интересов». Короче говоря, надзор опекунов прошел без каких-либо злоупотреблений.

О детских годах Павла Павловича известно немного. Характер у него был непосредственный (это мягкий синоним слова «вспыльчивый»), ум – живой, а натура – чувствительная. Типичный барчук, единственный сын у любящей матери. Мужским вниманием Аврора Карловна обделена не была, но детей, кроме Павла, не имела и всю свою материнскую любовь безраздельно отдала ему, отчего мальчик, честно говоря, вырос невероятно избалованным, но при таких капиталах это его нисколько не портило. Скорее даже украшало, ведь от набобов[80] окружающие ожидают какого-то необычного, изысканного поведения.

Согласно составленному еще 22 мая 1861 года раздельному акту, Павел Павлович получил двенадцать уральских заводов с двумя селами и шестнадцатью деревнями, площадь которых составляла более шестисот пятидесяти шести тысяч десятин, или свыше семисот тысяч гектаров. Число крепостных, проживавших в этих селах и деревнях, составляло двадцать пять с половиной тысяч душ. Ну и «по мелочи» – три дома в Петербурге, дом в Казани, экономии в Херсонской губернии и Крыму, а также Павловский золотой прииск в Якутской области. В дополнение к этому имуществу сын получил от матери принадлежавшую ей долю в двух домах в Петербурге, а дядя передал ему еще один дом в столице и имение в Касимовском уезде Рязанской губернии – двадцать пять тысяч десятин и около двух с половиной тысяч душ. Общая стоимость полученного имущества превышала восемь миллионов рублей серебром, что делало Павла Павловича одним из самых привлекательных женихов в империи после великих князей из дома Романовых.

Сохранились, к счастью, и сведения, касающиеся общей доходности демидовского имущества, находившегося в собственности трех владельцев, за шестнадцать с половиной лет опекунского управления – десять миллионов пятьсот шестьдесят тысяч рублей серебром, что равно шестистам шестидесяти тысячам в год, а в переводе на ассигнации можно умножать эту сумму на четыре. Для сравнения – служащие низшего разряда или же квалифицированные рабочие зарабатывали в то время около ста рублей в год и на эти деньги кормили свои семьи.

В определенном смысле Павла Павловича Демидова можно считать везунчиком. Он унаследовал огромное состояние, жил, катаясь словно сыр в масле, и умер в 1885 году, задолго до всех революционных потрясений и кризиса в делах. «Счастье – это не только родиться вовремя, но и вовремя умереть», как сказал однажды японский эстет Юкио Мисима.

Кстати говоря, Матильда Бонапарт, получавшая, по распоряжению ее супруга, пожизненное содержание из его имущества, бдительно следила за всем, что с этим имуществом происходило. В обеспечение ее содержания на одну седьмую того, чем владел Анатолий Демидов, был наложен запрет, иначе говоря, доходы от этой части в первую очередь должны были направляться на «пенсию» Матильды. Сразу же после вступления в право распоряжения наследством, полученным от отца и дяди, Павел Павлович захотел заложить принадлежавшие ему заводы, предпочитая «синицу в руке» парящему в небе «журавлю». Узнав об этом, Матильда тотчас же обратилась к министру финансов Александру Княжевичу с просьбой «не допустить снятия запрещения с имения, принадлежавшего мужу ее Анатолию Демидову и переданному ныне к племяннику его, так как запрещением этим обеспечивается право на получение доходов с означенного имения». Что бы делали Бонапарты без Демидовых? (Это, конечно же, шутка, но в ней кроется изрядная доля правды.)

Среднее, как тогда говорили – «гимназическое», образование Павел Павлович получил дома, под контролем своей матери. «Мать страстно любила сына и сама занималась его воспитанием, – писал в своем биографическом очерке ”Демидовы. Их жизнь и деятельность” Василий Васильевич Огарков, горный инженер, снискавший определенную известность в качестве писателя. – Правда, она не хотела допускать особых поблажек, желала быть даже строгою, но ведь известно, что такое строгость матери по отношению к единственному страстно любимому сыну». Определенное и, как принято считать, благотворное влияние на мальчика оказал его отчим и опекун Андрей Николаевич Карамзин, погибший в мае 1854 года в бою с османским кавалерийским отрядом у валашского[81] города Каракула.

В 1856 году Павел Павлович поступил на юридический факультет Санкт-Петербургского университета, где учился до 1860 года. Учеба в российском университете стала отступлением от семейных традиций, поскольку у Демидовых было принято учиться за рубежом. С другой стороны, владельцу заводов, находящихся в России, знакомство с тонкостями отечественного права много полезнее, нежели знание Кодекса Наполеона[82].

Впрочем, в учебе Павел, мягко говоря, особого усердия не выказывал, предпочитая библиотекам рестораны и прочие заведения, служившие местами развлечений золотой молодежи. Особо рассказывать об этом периоде, наполненном приятными событиями, нечего, достаточно сказать, что студент Демидов весело прожигал жизнь в компании таких же богатых бездельников, благо недостатка в средствах он не испытывал. Огарков отмечает, что молодой Павел Демидов «был настолько добр, ласков и участлив к товарищам, что его аристократизм даже в знаменитые бурные шестидесятые годы прощался ему; свои товарищеские связи по университету он сохранил и после, что, конечно, можно отметить в нем как симпатичную черту». Заводами Павел Павлович совершенно не интересовался, всеми делами, в меру своих способностей, занималась Аврора Карловна. В частности, строительство в 1875 году первого бессемеровского цеха на заводе в Нижней Салде, ставшее важным событием в истории отечественной металлургии, принято считать достижением Павла Павловича, хотя на самом деле решение о строительстве (по подсказке инженеров) приняла Аврора Карловна. Если кто не в курсе, то бессемерованием чугуна назывался устаревший в настоящее время метод превращения жидкого чугуна в сталь посредством продувки сквозь него сжатого воздуха, желательно обогащенного кислородом. Процесс получил название в честь своего создателя англичанина Генри Бессемера, который в 1856 году сконструировал первый конвертер для продувки. Основным преимуществом бессемеровского процесса перед мартеновским была его дешевизна. Но не надо думать, что все заводчики так вот сразу начали заменять домны конвертерами. Новый метод прокладывал себе дорогу постепенно, преодолевая косность и инерцию, и демидовский пример способствовал его внедрению по всей стране.

19 февраля 1861 года император Александр Второй издал манифест «О всемилостивейшем даровании крепостным людям прав свободных сельских обывателей». По этому манифесту крепостные крестьяне получили личную свободу и гражданские права. Отныне они могли свободно распоряжаться своей жизнью и имуществом. Земля оставалась в собственности помещиков – на неодушевленную собственность своих подданных император не покушался, но крестьянской общине должны были выделяться земельные наделы. За пользование этими наделами нужно было отрабатывать барщину или выплачивать оброк. Отныне помещики могли рассчитывать только на то, что они получали в уплату за арендуемую землю, бесплатному и принудительному рабскому труду настал конец. Но это только на словах и на бумаге, а на деле многое продолжало двигаться по старой колее. На демидовских заводах фактически сохранилась система приписки крестьян, но их труд отныне приходилось оплачивать (пусть и по грабительским расценкам, но все же оплачивать), и это отрицательно сказалось на прибыли.

Павел Павлович решил пойти по дипломатической стезе и в 1863 году стал сверхштатным секретарем русского посольства в Париже. Служба была для него очередным развлечением, способом борьбы со скукой, не более того. С жалованьем дело ясное, для владельца огромного состояния никакое жалованье ценности не представляло, ну а что касается чинов, то высокий чин можно было купить за крупное пожертвование. Не напрямую, конечно, а в приложение к ордену, пожалованному за заботу о благе общества. Орден Святого Равноапостольного князя Владимира, который был установлен «в награду подвигов, совершаемых на поприще государственной службы, и в воздаяние трудов, для пользы общественной подъемлемых», в первой степени приносил своему обладателю чин не ниже третьего класса, а во второй – не ниже четвертого. Но дороже любых чинов была возможность именоваться князем Сан-Донато в пределах Российской империи, пожалованная Павлу Павловичу в 1872 году императором Александром Вторым. Незадолго до того титул князя Сан-Донато подтвердил король только что образовавшейся Италии Виктор Эммануил – подтверждение понадобилось по причине прекращения существования Тосканского герцогства в качестве суверенного государства. Таким образом, Павла Павловича Демидова можно назвать «полноценным» князем, в отличие от его дяди Анатолия Николаевича, который в Европе был «Вашим сиятельством», а в России – всего-навсего «Вашим превосходительством»[83]. Оба государя – и итальянский, и российский, также подтвердили право передачи титула князя Сан-Донато по наследству, по праву первородства. Таким образом, при Павле Павловиче Демидовы утвердились в княжеском достоинстве, правда, ненадолго. В России титулов не стало после Октябрьской революции 1917 года, а в Италии – в 1946 году, после того как была провозглашена республика.

Никто из предков Павла Павловича не имел привычки сорить деньгами. Демидовы тратили много (Павел Григорьевич был исключением, подтверждавшим правило), но никогда не сорили деньгами в прямом смысле этого слова. Расточительство юного Николая Никитича, о котором упоминалось выше, во‐первых, было следствием неопытности, а во‐вторых, не шло ни в какое сравнение с расточительством Павла Павловича, который швырялся деньгами налево и направо без счета и вдобавок имел пагубную страсть к картам, которыми никто из его предков и близкой родни особо не увлекался. Сиживали, конечно, Демидовы за ломберными столами, без этого в светском обществе обойтись было нельзя, но играли в пристойные «коммерческие»[84] игры вроде виста или появившегося позже преферанса, а «азартных» игр, в которых выигрыш определялся одной лишь удачей, избегали. А Павел Павлович, если верить современникам, не брезговал и вульгарным штоссом, в котором выигрыш или проигрыш определялись тем, на какую сторону легла карта – налево или направо. Вдобавок ко всему Павел Павлович проявлял чрезмерную щедрость к своим друзьям из числа «сливок общества»: потомку простого тульского кузнеца льстило внимание Рюриковичей и Гедиминовичей[85], а те беззастенчиво этим пользовались. И если в Петербурге Авроре Карловне удавалось хоть отчасти контролировать поведение сына и его расходы, то в Париже, куда Павел Павлович переехал в 1863 года под предлогом службы в качестве сверхштатного секретаря при русском посольстве, он, что называется, слетел с катушек. Разумеется, Павел Павлович не мог жить в нанимаемом доме, это противоречило семейным традициям и ущемляло бы достоинство князя Сан-Донато. Он купил участок в центре французской столицы и начал спешно возводить на нем дворец, а в качестве загородного поместья приобрел виллу в Довиле, на побережье Ла-Манша.

Как по-вашему, почему в 1865 году Аврора Карловна продала бриллиант «Санси», который ей подарил первый муж наутро после свадьбы. Обстоятельства дарения и то, что даритель покинул наш бренный мир, придавали подарку некое сакральное значение, а кроме того, владеть таким бриллиантом было весьма престижно, но Аврора Карловна рассталась с ним за сто тысяч британских фунтов, что примерно соответствовало одному миллиону рублей. А что прикажете делать, если нужно оплачивать долги сына, не знающего счета деньгам? С целью контроля за Павлом Аврора Карловна на зиму переезжала в Париж, но мальчик вырос и уже не слушался матушку. Можно предположить, что уральские заводы представлялись Павлу Павловичу неким Эльдорадо, неиссякаемым источником золота. Что ж, когда-нибудь до этого должно было дойти – рано или поздно в любом богатом семействе появляются транжиры.

По сути, оплачивая долги сына, Аврора Карловна расплачивалась за свои ошибки, ведь это по ее вине Павел стал таким – слишком уж баловала в детстве, а когда спохватилась, то осталось только сокрушаться (недаром же в народе говорят, что учить, то есть пороть, ребенка следует, пока он лежит поперек лавки[86]).

«Его биографы говорят, что он хотел узнать нищету и бедствия: посещал больницы, тюрьмы и притоны в Париже, Лондоне, Петербурге и Киеве, – пишет Огарков. – Это нам представляется в особенности интересным и романтическим: “великолепный” Демидов в притонах нищеты и порока! Не представляло ли это симптома гуманной совести, сознавшейся в долге своем перед забитою и угнетенною нищетою? Или Сан-Донато делал это просто в припадках тоски, угнетавшей его частыми приступами среди невероятной окружающей роскоши?»

В 1865 году Павел Павлович за участие в скандальной дуэли, точнее говоря, не столько скандальной, сколько получившей широкую огласку, был переведен из Парижа на службу в Вену, где весной 1867 года познакомился с Марией, дочерью князя Элима Петровича Мещерского. Князь Мещерский, умерший в 1844 году, когда Марии не было еще и года, ничем не прославился, но его дочери было суждено стать первой (и, пожалуй, единственной) любовью Александра Александровича Романова, будущего императора Александра Третьего. Последняя обер-гофмейстерина[87] российского императорского двора Елизавета Нарышкина писала в своих мемуарах о том, что Мария Мещерская «была необычайно красива, дивно сложена, довольно высокого роста, ее черные глаза, глубокие и страстные, придавали ее изящному лицу из ряда вон выходящую прелесть; звук голоса ее был методичен, и на всем существе ее была наложена печать какого-то загадочно-сдержанного грустного чувства, очень обворожительного». Правда, дошедшие до нас фотографии не создают столь восторженного впечатления – изображенную на них женщину можно назвать не более чем «миловидной», но, возможно, Мария Элимовна просто не обладала фотогеничностью.

В 1862 году восемнадцатилетняя Мария Мещерская стала фрейлиной императрицы Марии Александровны, супруги Александра Второго и матери Александра Третьего. Очень скоро на нее обратил внимание великий князь Александр Александрович. Вспыхнувший роман грозил обернуться серьезными последствиями. «Я ее не на шутку люблю, и если бы был свободным человеком, то непременно бы женился, и уверен, что она была бы совершенно согласна… – писал о княжне Мещерской в своем дневнике будущий император. – Я только и думаю теперь о том, чтобы отказаться от моего тяжелого положения и, если будет возможность, жениться на милой М. Э. Я хочу отказаться от свадьбы с Dagmar[88], которую не могу любить и не хочу… Может быть, это будет лучше, если я откажусь от престола… Я не хочу другой жены, как М. Э.». Александр и впрямь был готов пожертвовать престолом ради любви, но император с императрицей не допустили подобного безумства, и в октябре 1866 года цесаревич женился на Дагмаре Датской, как того хотели его родители. Любовь к прекрасной княжне сохранилась в сердце Александра Третьего до конца его дней, о чем свидетельствуют некоторые дневниковые записи…

Александр женился на Дагмаре, а Мария в июне 1867 года вышла замуж за Павла Павловича Демидова. Судьбоносное решение было принято на третьем месяце знакомства – то ли Павел Павлович был настолько хорош, то ли Марии Элимовне не терпелось «утереть нос» тому, кто променял ее на корону. Надо признать, что брак благотворно подействовал на обоих супругов. Обожание, которым окружил жену Павел Павлович, способствовало лечению душевных ран – Мария Элимовна чувствовала себя сказочной царицей, все желания которой исполнялись словно бы по волшебству. В свою очередь, влияние Марии Элимовны побудило ее мужа остепениться и начать вести благопристойный образ жизни, оставив карты, кутежи и дуэли в прошлом.

Ангелы пели на небесах, радуясь счастью четы Демидовых, а дьявол, тем временем, плел свои козни… 25 июля 1868 года Мария Элимовна родила сына, а на следующий день скончалась от эклампсии. Это осложнение беременности считается опасным и в наши дни, а во второй половине XIX века с ним вообще не умели бороться… В утешение мужу осталось письмо, в котором Мария Элимовна благодарила его за все то, что он для нее сделал. Но при всем том на пороге смерти она сказала своей подруге Александре Васильевне Жуковской, дочери известного поэта, что никогда не любила никого, кроме цесаревича Александра.

Александр Третий провел на престоле тринадцать с половиной лет, немногим менее четвертой части всей своей жизни. Стоило ли жертвовать личным счастьем ради не очень-то долгого и не очень-то славного правления? Впрочем, не будем отвлекаться от нашей темы – жизни Павла Павловича Демидова. Внезапную кончину обожаемой супруги он переживал очень тяжело, настолько тяжело, что не хотел видеть своего первенца, считая его виновником смерти матери. Сын был назван Елимом (Элимом) в честь деда по матери. Выбор имени биографы объясняют двояко. То ли Павел Павлович желал почтить память покойной жены, назвав сына именем деда с материнской стороны, то ли имя сына было выражением почтения к семейству покойной супруги, в котором Павла Павловича не очень-то жаловали, поскольку при всей своей состоятельности он не мог сравниться с «упущенной партией» – императором Александром Третьим. Мещерские явно надеялись на то, что Александру удастся «и невинность соблюсти, и капитал приобрести», то есть жениться по любви, вопреки воле отца, сохранив при этом право наследования престола.

Ну а если бы вместо сына родилась дочь, то ее назвали бы Авророй. «С первого дня нашего знакомства с Павлом его матушка стала мне лучшей подругой и ангелом-хранителем, – писала Мария Элимовна одной из своих подруг незадолго до родов. – Она окружила меня своим сердечным вниманием и ненавязчивой заботой, и все, что я могу сделать в благодарность за все, так это лишь дать ее имя своей дочери. Но если по воле Божьей первенцем нашим окажется мальчик, то Павел предложил назвать его в честь моего батюшки, и был непреклонен в своем желании».

Заботы о маленьком Елиме взяла на себя Аврора Карловна, а когда мальчик подрос, к его воспитанию подключился троюродный брат Марии Элимовны Юрий Степанович Нечаев-Мальцов, крупный фабрикант и известный меценат, благодаря щедрости которого в Москве появился Музей изящных искусств имени императора Александра Третьего, известный ныне как Государственный музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина. «Бабушка заменила мне мать, а дядюшка – отца, – вспоминал Елим Павлович. – Хотя я не могу сказать, что mon papa не был со мной ласков или невнимателен к моим капризам, но не случись со мной рядом моего любезного дядюшки, не знаю, что бы получилось из меня в жизни».

Павел Павлович горевал долго. «Он затосковал, бросил дипломатическую службу, поселился в Каменец-Подольске, где принял скромное место советника губернского правления, – пишет о Павле Демидове Василий Огарков, – но эта служба была слишком плохим лекарством от его тоски, и он ее скоро оставил, переселившись в Киев. Наступившая пора оживления в общественной жизни разбудила и в его нервной душе желание послужить родине. Наиболее честною и почтенною службою представлялась ему служба по выборам, как знак доверия общества к избраннику. И вот мы видим его в Киеве почетным мировым судьею, а потом и городским головою. В 1871 году он женился во второй раз (на княжне Трубецкой) и устроился на постоянное житье в Киеве. Такие люди, как он, много пережившие и испытавшие даже в молодости, нередко прибегают к религии как к средству забыться от тоски, отдав на волю высшего Существа свою исковерканную жизнь, причем нередко религия представляет для них тихое пристанище, в котором они успокаиваются. И вот мы видим часто Павла Павловича в келии ректора духовной академии, архимандрита Филарета, беседующим о божественных предметах».

В память о Марии Элимовне Павел Павлович построил в Париже трудовой дом для женщин, в котором могли находиться до двухсот пансионерок. В целом благотворительная деятельность Павла Павловича сильно уступала по масштабам тому, что делали его предки, но лучше меньше, чем ничего, разве не так?

Виллу в Довиле и только что построенный дворец в Париже Павел Павлович продал еще до свадьбы для того, чтобы удовлетворить очередные требования своих кредиторов, а в Вене никакой недвижимостью обзавестись не успел, так что европейской демидовской «базой» продолжала оставаться флорентийская вилла Сан-Донато, унаследованная нашим героем от дядюшки. В 1873 году Павел Павлович добавил к ней имение Пратолино, купленное у наследников герцога Тосканского Леопольда Второго. Вилла Сан-Донато напоминала Павлу Павловичу об умершей жене, поэтому он пожелал жить в другом месте. Пратолино представляло собой запущенный участок земли, на котором когда-то стоял дворец, построенный во второй половине XVI века по заказу герцога Франческо Первого из дома Медичи. Павел выстроил здесь новый дом и в 1881 году переехал в него со своей второй женой и четырьмя детьми, а виллу Сан-Донато продал (надо сказать, что вилла Пратолино заметно уступает по роскоши и размерам вилле Сан-Донато).

Впрочем, мы снова забежали вперед и должны вернуться в 1871 год, когда Павел Павлович был избран киевским городским головой и женился вторично на княжне Елене Петровне Трубецкой, внучатой племяннице декабриста князя Сергея Трубецкого и княгини Зинаиды Волконской. Отец Елены, князь Петр Никитич Трубецкой, был из Гедиминовичей, а мать Елизавета Эсперовна происходила из семейства Белосельских-Белозерских, которые вели свой род от Рюрика. Трубецкие и Белосельские-Белозерские стояли выше Мещерских, происходивших от крымских беев. Можно сказать, что во втором браке Павел Павлович «повысил планку», точнее – поднял ее «выше некуда» (выше Трубецких и Белосельских-Белозерских стоял только правящий дом Романовых).

Городской голова возглавлял городскую управу, местный исполнительный орган, иначе говоря, был аналогом современного мэра. Он подчинялся генерал-губернатору, назначаемому императором. Скажем прямо – никаких талантов, способствовавших избранию на эту высокую должность (Киев был четвертым по величине городом Российской империи) Павел Павлович не проявлял. Его избрание было обусловлено его состоянием – киевляне, в первую очередь, надеялись на то, что такой богач и сам не будет брать взяток, и не позволит этого своим подчиненным, а во‐вторых, ожидали от Павла Павловича вложений в городское хозяйство (все помнили о том, как его отец губернаторствовал в Курске). До отца Павлу Павловичу было далеко во всех смыслах, но кое-что для киевлян он все же сделал, в частности – основал детскую больницу в память о сыне Никите, умершем в 1874 году в двухлетнем возрасте. Никита был первым ребенком Павла Павловича от Елены Трубецкой, кроме него она родила мужу сыновей Павла и Анатолия, а также дочерей Аврору, Марию и Елену. Все пятеро дожили до взрослого возраста.

Помимо строительства детской больницы в Киеве, Павел Павлович содержал ряд благотворительных заведений на уральских заводах, заботился о Демидовском доме трудолюбия и Николаевской детской больнице в Петербурге, открывал приюты и столовые для бедных во Флоренции… А после продажи виллы Сан-Донато он передал русской православной церкви во Флоренции церковную утварь, иконы, деревянный иконостас и трехметровые резные двери тонкой работы из домовой церкви Демидовых. «Храм сей своим благолепием обязан Павлу Павловичу Демидову, князю Сан-Донато и его супруге Елене Петровне, урожденной Трубецкой», – написано на висящей в церкви мемориальной доске.

Мы не можем с уверенностью судить о том, какие именно чувства испытывал Павел Павлович к Елене Петровне. Была ли любовь, или же к повторной женитьбе его склонили другие соображения?.. Но вот что писала в своих дневниках Александра Викторовна Богданович, жена генерала от инфантерии Евгения Васильевича Богдановича и хозяйка одного из известнейших светских салонов Санкт-Петербурга: «[1888] 22 января. Слышала много новостей из разных источников. Все скандалы. У Демидовой Сан-Донато, вдовы, родился ребенок в Киеве от второго викария киевской епархии… [1889] 28 мая. Были у архиерея Антония. Это – достойный монах, не чета киевскому викарию Иерониму, у которого ужасная репутация. Он открыто живет с Демидовой Сан-Донато, водворил к ней своих шестерых детей, которые с ним у нее ежедневно обедают. Гр. Владимир Бобринский говорил Е. В., что даже из-за этого перестал совсем ездить к Демидовой, где Иероним разыгрывает хозяина. Говорят, что он пленяет своими глазами». Уточним на всякий случай, что нет никаких свидетельств, указывающих на неприязненное отношение генеральши Богданович к Елене Петровне Демидовой.

О самом Павле Павловиче Богданович тоже кое-что сообщает: «29 декабря… Безродная нам говорила, что его вторая жена бросила его оттого, что он ее сводил с Демидовым Сан-Донато. Муж ей из-за этого сделался так противен, что она бежала к Демидову, с которым и оставалась до самой его смерти. Муравьев же в третий раз женился на своей первой жене, что по закону не дозволено, но он сумел обойти закон». Упомянутый Муравьев – это Николай Валерианович Муравьев, видный юрист, занимавший с 1894 по 1905 год посты министра юстиции и генерал-прокурора. Второй женой Муравьева была Екатерина Васильевна Слепцова, которая после развода с ним вышла замуж за Гвидо Хенкеля фон Доннерсмарка, представителя одного из богатейших германских родов. А упомянутая Александра Безродная была женой Александра Васильевича Безродного, занимавшего должности товарища (заместителя) прокурора Петербургского окружного суда и начальника сенатского архива.

Если верить генеральше Богданович, то выходит, что во втором браке Павел Павлович был несчастлив, да и супруга его не отличалась высокой нравственностью, раз после смерти мужа позволила себе открыто сожительствовать со священнослужителем, давшим монашеский обет[89]. Но хочется верить, что хотя бы в самом начале романа с молодой красавицей (Елена Петровна была на тринадцать лет младше мужа) Павел Павлович чувствовал себя счастливым…

С началом Русско-турецкой войны 1877–1878 годов Павел Демидов показал себя истинным патриотом – он вернулся в Киев из Пратолино и занял должность чрезвычайного уполномоченного Российского общества Красного Креста. Общество Красного Креста было одной из крупнейших общественных благотворительных организаций империи. В 1875 году в нем насчитывалось свыше десяти тысяч членов, причем членство было действительным – каждый состоящий в Обществе участвовал в спонсировании его деятельности, а многие еще и сотрудничали в его местных учреждениях. Павел Павлович мог ограничиться благотворительным вкладом и продолжать жить в Пратолино, занимаясь его восстановлением, но счел своим долгом вернуться на родину и принять личное участие в делах Общества, для которого Русско-турецкая война стала первым серьезным испытанием (Общество Красного Креста было основано в 1867 году). Более года Павел Павлович провел в Киеве. «Он неутомимо работал, организуя перевозку больных и раненых с места военных действий и устраивая помещения для их размещения, щедро расходовал собственные средства, – пишет Василий Огарков. – Он был главным деятелем в деле снабжения солдат всем необходимым и во временных бараках, и в санитарных поездах, и при отправлении воинов на родину. Демидов сам лично, и днем и ночью, встречал и провожал санитарные и пассажирские наскоро переделанные поезда с больными и ранеными, вникая во все детали. Многие оценивали это как ”широкий подвиг благотворительности истинного гражданина”». Другой современник заметил по этому поводу: «Эта война, напрягшая все силы общества, заставила и князя Сан-Донато усердно работать. Обладая громадными средствами, он не щадил их. И было бы, конечно, непростительным эгоизмом жалеть деньги там, где тысячи жертвовали жизнью».

За свою деятельность на благо Отечества Павел Павлович был награжден орденами Святой Анны второй степени и Святого Станислава первой степени и получил чин статского советника с последующим повышением до действительного статского советника. Но высшим из отличий Павла Павловича было звание егермейстера двора Его Величества, пожалованное императором Александром Вторым в 1873 году. К слову, до Русско-турецкой войны Павел Демидов был награжден орденом Святого Владимира третьей степени, орденом Святого Станислава третьей степени и орденом Святой Анны третьей степени. Имелись у Павла Павловича и иностранные награды, самой почетной из которых был итальянский орден святых Маврикия и Лазаря первой степени.

Павел Павлович Демидов скончался 17 января 1885 года в возрасте сорока пяти лет от абсцесса печени. Похоронили его в Нижнем Тагиле.

«Ни одна семья не остается очень богатой или очень бедной дольше трех поколений», – говорят китайцы. Демидовым повезло – в золоте купались пять поколений (если не считать Никиту Демидовича), да и шестое, в целом, не бедствовало. Не иначе как колдун Демид наворожил счастья своим потомкам…

Имущество, оставшееся после Павла Павловича, было поделено на тысячу пятьдесят долей, которые были распределены между членами семьи следующим образом. Елим получил двести восемьдесят долей, Анатолий – двести пятьдесят пять, Павел – триста, Аврора – пятьдесят, а Мария с Еленой – по сто. Елена Петровна Демидова отказалась причитавшейся ей части наследства в пользу детей. Было решено, что заводы станут находиться в совместном управлении, хотя уместнее было бы сказать – «в совместном неуправлении».

Имя Елим, или Элим, чаще всего считают произошедшим от древнееврейского слова «элэм» – «немота», но, скажите на милость, какому родителю захочется называть своего сына «немым»? Скорее всего, распространенное мнение ошибочно и гораздо приятнее назвать сына в честь троянца Элима (Гелема), упомянутого в вергилиевской «Энеиде»:

Елим Демидов (так уж сложилось, что его имя, в отличие от имени деда, писалось с буквой «е») родился в 1868 году. Как уже было сказано выше, его воспитанием занимались бабушка Аврора Карловна и ее троюродный брат Юрий Степанович Нечаев-Мальцов. Учился Елим сначала дома, а с 1884 года – в Александровском лицее, бывшем Царскосельском, курс обучения в котором составлял шесть лет. Лицейское образование считалось высшим и ценилось выше университетского по той причине, что в лицее могли учиться только представители знатных семейств, crème de la crème светского общества, к которому по материнской линии принадлежали дети Павла Павловича Демидова. Род ведется по отцу, но происхождение матери тоже имеет важное значение, как и прилагающиеся к нему связи.

В 1890 году Елим окончил лицей и поступил на службу в Министерство иностранных дел. Товарищ министра граф Владимир Николаевич Ламсдорф в дневниковой записи от 1 апреля 1894 года сообщает о разговоре, состоявшемся между ним и вице-директором канцелярии министерства Платоном Львовичем Вакселем. Говорили они о Елиме Демидове следующее: «Сей мальчуган, весьма богатый зять министра двора, легкомысленно относится к служебным обязанностям, подавая деморализующий пример своим коллегам, – пишет Ламсдорф. – Службу он начал с того, что без всякого разрешения четыре дня пропадал на охоте. Ваксель рассказывает, что с первых же дней пребывания на работе Демидов счел уместным сказать сослуживцам, с которыми только-только познакомился: “У нас замечательный директор – деревянный человечек со стеклянными глазами”. Такое высказывание многообещающе! В свое время я уклонялся от назначения подобных субъектов; на месте Оболенского[91] я бы сделал все от меня зависящее, чтобы сбыть с рук этого ни на что не годного бездельника, хотя бы прикомандировав к одному из наших посольств».

Вскоре после описанных событий Елим Демидов получил назначение на сверхштатную секретарскую должность в российском посольстве в Лондоне.

Вот любопытный факт – в архиве Александра Захарьевича Мышлаевского, недолго занимавшего в 1909 году должность начальника Главного управления Генерального штаба, отыскалась бумага, в которой говорится о том, что «г-н Демидов, кн. Сан-Донато, помимо своих прямых обязанностей, выполнял поручения ГУГШ Е. И. В. секретного характера». О характере этих поручений ничего не известно, но сценаристы могут обратить внимание на Елима Демидова, богача, красавца, дипломата и секретного агента, да вдобавок – близкого ко двору… Это же идеальный герой!

В 1891 году Елим Павлович побывал в Нижнем Тагиле. Поездка носила сугубо экскурсионный характер: Елим не собирался знакомиться с постановкой дела и учиться управлять им, не проявлял почти никакого интереса к заводским делам. Об этом он и сам неоднократно говорил и писал. «Я выбрал дипломатическую службу, как раз в силу того, что фамильное дело более интересовало моих братьев – Анатолия и Павла – а мне сие занятие казалось непосильным, – писал Елим Павлович Юрию Нечаеву-Мальцеву в 1909 году. – Но после кончины Павла Анатолий заявил нам, что более не имеет интереса к родительским предприятиям, чем поставил нас всех в затруднительное положение…» Но если уж говорить начистоту, то нужно сказать, что никто из детей Павла Павловича заводами толком не занимался, переложив эту скучную задачу на плечи управляющих. Если потусторонний мир существует и пребывающие в нем могут наблюдать за происходящим в нашем мире, то можно только посочувствовать Николаю Никитичу Демидову – грустно смотреть на то, как правнуки своей нерадивостью губят дело, в которое ты вложил столько сил. Ну а об Акинфии Никитиче и говорить нечего…

«Как-то летом Елим приехал в Тагил, – вспоминал один из заводских работников. – В то время я собирал на заводе воздуходувные машины. Демидов ходил по всему заводу, во все цеха заглянул. Вообще нужно сказать, что в роду Демидовых принято выкидывать разные такие штуки. Вот однажды утром, часов так в девять, Елим вышел из своей квартиры на площадь, где тогда был собор. На Елиме тогда была светлая летняя пара, низенькая шляпа. Увидал, что мимо едет на таратайке рабочий. Подозвал его к себе. Тот подъехал к Демидову. Все-таки знал, что хозяин. Елим начал спрашивать рабочего, откуда и куда он едет. Тот сказал, что едет с рудника к новому мосту домой.

– Давай, вези меня…

А таратайка на двух колесах, вся испачкана рудой. Рабочий и говорит Елиму:

– Да куда вы сядете, ваше сиятельство! Видите, как вся испачкана.

– Ничего не значит!

И Демидов сел в эту таратайку.

Елим расспросил рабочего, как он живет, сколько зарабатывает, какое семейство.

Когда подъехали к дому рабочего, Елим слез и подал ему пятьдесят рублей. Сказал при этом:

– Одень семейство как следует. Водки много не пей, а только в праздник.

Ну, мужик редко с лошадью зарабатывает такую сумму в месяц. Был, конечно, очень доволен, поправил свои дела, семью одел. Елим, весь перепачканный, так и отправился к себе обратно».

Инженер-металлург Владимир Ефимович Грум-Гржимайло, начинавший свою карьеру на уральских заводах, говорил о Елиме Демидове: «Глупый, ничтожный человек, съедающий результаты работы многих тысяч людей. И, тем не менее, мы усердно работали на этого паразита. Но вред его был не только в том, что поедал барыши. Это еще не так страшно. Вред его был в окружающей его публике, управлявшей заводами от его имени… Анекдотов о Демидовых в заводах была масса. Анекдоты эти передавались из уст в уста. Мы смеялись над Демидовыми, над их “дырявыми шелковыми карманами” и служили им. Работали на совесть от мала до велика. Для чего мы работали? Мы смотрели так: Демидовы, барыши, которые мы им давали, – это была жертва Молоху. Заводы работали, заводы процветали. Кормилось семьдесят тысяч рабочих. Это – главное и существенное, а Демидовы – неизбежное зло, на которое мы смотрели иронически. Эта философия помогла нам очень благожелательно относиться к населению заводов. Мы никогда не были жестокими, никогда не жали пота. Люди должны были достаточно зарабатывать для приличной жизни, остальное шло Демидову… Что же касается рабочих, то они считали заводы своими и барина Демидова своим. Его содержали, а сами кормились».

Сам же Елим Павлович вспоминал о знакомстве с заводами так: «Это было ужасно! Везде грязь, копоть. В цехах темень, невыносимые запахи и грохот. Жонес[92] повез нас на рудник, в шахту, куда спускался сам государь, но по дороге, слава Богу, экипаж сломался…» Помимо Нижнетагильского завода, были запланированы посещения Антоновского, Черноисточинского, Висимского и Нижнесалдинского заводов, но Елим избежал этого «ужаса», сказавшись больным.

18 апреля 1893 года в Исаакиевском соборе состоялось венчание Елима Павловича Демидова с Софьей Илларионовной Воронцовой-Дашковой, дочери министр Императорского двора и уделов Иллариона Ивановича Воронцова. Жениху шел двадцать пятый год, а невесте – двадцать третий.

Одним из поручителей со стороны невесты был великий князь Сергей Михайлович, двоюродный брат императора Александра Третьего, с которым граф Воронцов-Дашков был, что называется, на короткой ноге – дружили семьями.

Рюриковичи, князья Дашковы, объединились с графским родом Воронцовых, происходившим из мелкопоместного дворянства, в 1759 году, когда подруга императрицы Екатерины Второй Екатерина Романовна Воронцова вышла замуж за князя Михаила Ивановича Дашкова. Их сын Павел, не имевший прямых наследников, завещал свое имущество графу Ивану Илларионовичу Воронцову, который приходился его матери внучатым племянником. За пресечением рода князей Дашковых император Александр Первый в 1807 году позволил Ивану Илларионовичу Воронцову именоваться графом Воронцовым-Дашковым. Воронцовы-Дашковы считались одними из крупнейших землевладельцев империи, так что о браке Елима и Софьи можно сказать «деньги к деньгам».

В 1901 году по протекции тестя Елим Павлович был назначен егермейстером Императорского двора. Обратите внимание – «был назначен», то есть поступил на придворную службу, а не просто получил звание в виде награды. В рамках своих обязанностей Елим Демидов, в частности, организовал охотничий заказник в богатом дичью Лагодехском ущелье. Говорят, что на улице Важи Пшавелы в городе Лагодехи сохранился охотничий домик, служивший резиденцией Елима во время его редких приездов в заказник. А император Николай Второй, для которого все и создавалось, сюда так ни разу и не выбрался. Но это не так уж и важно, важно то, что природоохранный режим, введенный в императорском заказнике, поспособствовал сохранению местной фауны и флоры.

У Елима Павловича было два увлечения – охота и шахматы. Тагильчанин Василий Дмитриевич Белов, некоторое время занимавший должность управляющего главной демидовской конторой в Петербурге и хорошо знавший Демидовых, отзывался об увлечении Елима охотой довольно снисходительно: «Несмотря на то что охотничьи экспедиции Елима Павловича готовились очень тщательно и результат порою был великолепен, все это больше походило на игру взрослого человека, впавшего в детство, нежели на серьезное научное предприятие. Все шесть книг, изданные им, скорее можно было отнести к жанру дворянской мемуаристики, которая в те годы стала невероятно популярной в провинциях Империи». Впрочем, эта «мемуаристика», издававшаяся в Лондоне на английском языке и дополненная большим количеством интересных фотографий, была полезна тем, что расширяла представление иностранцев о России и о ее природных богатствах, выражаясь современным языком, работала на имидж страны.

Интерес к шахматам привил Елиму дядюшка Юрий Степанович. Надо сказать, что если бы Елим Демидов уделял своим заводам столько же внимания, сколько он уделял шахматам, то вместо упадка на заводах наблюдался бы прогресс (правда, в 1918 году все закончилось бы той же национализацией, поскольку император Николай Второй по части управления полученным от отца наследством сильно походил на Елима).

Елим изучал теорию шахмат, для чего собрал большую тематическую библиотеку, участвовал в турнирах, многие из которых сам и спонсировал, писал статьи на шахматные темы, переписывался с известными гроссмейстерами… «С господином Демидовым меня познакомил Бертольд[93] на одном благотворительном турнире в Париже, – вспоминал Эмануил Ласкер, второй чемпион мира по шахматам, сохранявший это звание на протяжении двадцати семи лет. – Он весьма хорошо играл сам, но большим удовольствием было беседовать с ним о теории шахмат и перспективах их развития. Мы расстались как добрые друзья, а через полгода или чуть больше я получил от него письмо, в котором содержалось приглашение в Санкт-Петербург… Уже в России мне сообщили, что наше размещение и передвижение было полностью оплачено князем. Он же выступил соучредителем призового фонда». Благотворительность Елима Демидова не ограничивалась одним лишь спонсированием турниров. Он оказывал материальную поддержку талантливым шахматистам, помогал нуждающимся. Так, например, узнав о бедственном положении вдовы и детей умершего в нищете первого чемпиона мира Вильгельма Стейница, Елим Павлович назначил вдове содержание и оплатил обучение детей.

Знание шахматной теории и умение хорошо играть в эту мудрейшую из игр предполагает наличие глубокого ума, но сохранившиеся путевые записки Елима Демидова никакой глубины не обнаруживают – одно лишь простое изложение фактов, без выводов и обобщений, к которым так располагают путешествия. Судите сами.

«13 мая мы выехали из Петербурга – я, жена, доктор и мой лакей Кристо и на следующее утро были в Москве, где на вокзале встретились с нашим переводчиком Джозефом.

Мы позавтракали в Славянском базаре с Литлделем и его женой и обсудили вопросы предстоящего путешествия. У них был слуга Габриэль, с которым они раньше ездили на Кавказ.

Мы решили отплыть на пароходе из Нижнего, в то время как наш багаж, составлявший целую тонну, плыл на другом пароходе – до Тагила, где было наше фамильное имение и где мы хотели отдохнуть перед путешествием на Алтай.

15 мая были в Нижнем и видели, как велись приготовления к открытию ярмарки.

Мы сели на пароход «Екатеринбург» и поплыли по Волге.

18 мая мы были в Перми. Сели там на поезд.

Приехали в Тагил. Посетили заводы.

Наш специальный вагон прибыл в Тагил 26‐го мая.

Я нанял повара, которого звали Василий.

28‐го мая мы доехали до Оби. Нас встречал генерал Ломачевский, томский губернатор. Также – генерал В.К. Болдырев, начальник Алтайского горного округа из Барнаула. Они нам объяснили, что будет очень трудно ехать Чуйской долиной до Кош-Агача, так как дорога очень узкая…»

Похоже на отчет о командировке, написанный для руководства, не так ли?

В этом путешествии Демидовых сопровождали английские друзья – натуралист Джордж Литлдел и его супруга. Литлдел в своих мемуарах, помимо прочего, описал случай, произошедший в Барнауле во время посещения местного музея: «Когда мы закончили осмотр, нас попросили оставить запись в книге посетителей, что мы и сделали. Но смотритель музея попросил Демидова подписаться еще и титулом. Елим смутился и ответил, что ему не кажется это уместным… Софи [Софии Илларионовне] пришлось уговаривать его…» О скромности Елима упоминали и знавшие его шахматисты. Так, например, во время петербургского турнира 1909 года, посвященного памяти Михаила Ивановича Чигорина, Елим Павлович в последний момент отказался от участия, поскольку стеснялся играть с такими корифеями, как Эмануэль Ласкер или Рихард Тейхман, автор известного выражения «Шахматы на девяносто девять процентов состоят из тактики».

Скончавшийся в 1909 году Павел Павлович завещал свои «триста долей» Елиму, что сделало того крупнейшим совладельцем семейного дела. Волей-неволей Елиму Павловичу пришлось вникать в состояние дел на заводах. При этом он продолжал службу в Министерстве иностранных дел, правда, с перерывом – оставил должность первого секретаря русского посольства в Вене в 1908 году, а назначение на должность советника посольства в Париже получил в 1911 году. К числу достижений Елима Демидова относят строительство железнодорожной ветки до Алапаевска и открытие шахты «Софья» в Егоршине[94], но на самом деле оба события, можно сказать, были предопределены, произошли бы и без его участия. Только шахта называлась бы иначе, а не именем супруги Елима Павловича. Попытки раздобыть средства на модернизацию завода успеха не имели, а выделенных правительством семисот пятидесяти тысяч и миллиона, который Елим собирался взять из наследства дядюшки Нечаева-Мальцева, для этого было недостаточно.

Говоря об упадке демидовских заводов при последних владельцах, нужно понимать, что упадок наступил не сразу. Первые пятнадцать лет, прошедших после смерти Павла Павловича, были относительно благополучными. Один только Нижнесалдинский завод, который выпускал железнодорожные рельсы и считался наиболее прибыльным демидовским предприятием, в девяностых годах XIX века ежегодно приносил более миллиона рублей чистой прибыли. Согласно сорок шестому параграфу Положения об управлении имением наследников действительного статского советника Павла Павловича Демидова, прибыль должна была распределяться следующим образом: двадцать пять процентов шло на составление капитала погашения, по десять процентов отводилось на образование запасного и оборотного капиталов, пять процентов шло на вознаграждение членов правления, а половина прибыли выдавалась владельцам, причем такой порядок был установлен только в неблагополучном 1906 году, а до этого доход владельцев составлял семьдесят пять процентов от прибыли. И нужно отметить, что порядок постоянно нарушался. Правдами и неправдами, «не мытьем, так катаньем», владельцы ежегодно вытягивали из заводов больше того, что им полагалось, и совершенно не думали о том, что любое дело требует регулярных вложений.

Вот еще один фрагмент из воспоминаний Грум-Гржимайло, демонстрирующий отношение последних Демидовых к своим заводам: «Строение промышленного предприятия, его жизнь были совершенно недоступны пониманию Демидовых. Помню, меня вызвали в Выйский завод по вопросу о мехах. Я сделал визит Жонесу и Демидову, кажется, Павлу Павловичу. Они спросили меня, каким ветром меня занесло в Нижний Тагил, куда я выезжал очень редко. Я сказал, что вожусь с Выйскими мехами и что придется скоро потребовать денег на новую машину, потому что с таким хламом, как в Тагиле, много не наработаешь.

– Ну, ну, не все же хлам! – вступился Жонес. – В Тагиле недавно поставлена новая паровая машина, стоящая пятнадцать тысяч рублей.

– А сколько Вы взяли за это время с Тагила, Анатолий Октавич?

– Взяли – это наше дело!

– А сколько Вы нам дали?

– Вам все мало, молодой человек! – рассмеялся Жонес.

Наша пикировка поставила в тупик Демидова, и он спросил:

– Я все-таки не понимаю. Ведь пятнадцать тысяч – хорошие деньги, почему Вы еще недовольны?

Я объяснил ему, что заводам нельзя не давать денег, заводы нельзя не поддерживать, и тот, кто давать денег не будет, с заводов ничего не получит. Недоуменные взгляды Демидова ясно показали, что для него это было откровением, и неприятным откровением. Он привык думать, что благодетельствует заводам, соглашаясь на затрату средств. Жонес заметил, что эта тема не по зубам Демидову, и переменил разговор, а я заключил, что сказал то, что говорить при этом ребенке не следовало бы. Пусть спит пока… Зачем его тревожить вопросами, которых он боится и решить которые он не в силах все равно…»

В 1899 году по инициативе выдающегося химика Дмитрия Ивановича Менделеева и при поддержке министра финансов Сергея Юльевича Витте была создана комиссия по изучению кризисного состояния уральской промышленности. Итогом работы комиссии стал отчет «Уральская железная промышленность в 1899 году», согласно которому развитию промышленности препятствовали следующие факторы: чрезмерное сосредоточение больших площадей земли в руках одних владельцев, сохранение остатков крепостной системы в виде приписки крестьян к заводам, использование владельцами только собственного леса, плохая развитость путей сообщения и недостаточная предприимчивость владельцев. Собственно, предприимчивость проявляли только управляющие, которым в виде премий перепадали крохи от хозяйских доходов, а сами владельцы даже при большом желании ничего толкового предпринять не могли, поскольку не разбирались в делах. Единственное, на что они были способны, так это «выбить» очередной кредит.

Один из членов менделеевской комиссии, профессор Константин Николаевич Егоров, составил после осмотра Нижнетагильского завода двоякое впечатление: «Мы видели хорошо оборудованные и находящиеся в прекрасных помещениях механический цех и фабрику рельсовых креплений с паровыми машинами, мощными электрокранами, электрическим освещением. А рядом – домны, расположенные в полутемных помещениях с железными решетками на окнах, с саженными стенами; мрачные, тесные закоулки, старинная воздуходувка, действующая от балансирной машины Уатта; деревянные краны, водяной ларь, кричные горны и сталетомильные печи – все остатки древности, грузные, прочные, исправные и все же требующие замены, как не отвечающие современным представлениям о быстроте, точности и экономичности действия».

До 1902 года заводские дела шли хорошо, однако проблемы постепенно накапливались (пока не достигли критического уровня) и возникающие «дыры» затыкались ссудами, получаемыми от правительства и частных банков. Но, как известно, охотно кредитуют лишь тех, кто крепко стоит на ногах… В 1902/03 финансовом году демидовские заводы вместо прибыли принесли около четырехсот тысяч убытков, и в мае 1903 года правление было извещено о прекращении финансирования со стороны Государственного банка и Министерства финансов. Частные банки тоже «зажались». С трудом удалось получить семь миллионов рублей от Нижегородско-Самарского банка, но ссуда не помогла выправить положение – дырявое ведро невозможно наполнить водой, сколько ее ни лей, пока не будут запаяны дыры.

К 1908 году заводские дела разладились окончательно.

В 1909 году главный начальник уральских горных заводов Павел Петрович Боклевский сообщит в ответ на запрос депутатов Государственной думы, что «не имея нисколько оборотного капитала, заводы давно уже жили только залогом металлов и полупродуктов в Государственном и частных банках, все более и более запутывая свои денежные дела и расчеты». А председатель Совета министров Петр Аркадьевич Столыпин доложит императору Николаю Второму о том, что «некогда прочно поставленное горнозаводское предприятие Демидовых давно уже находится в состоянии полного упадка. Заводы ведутся крайне нехозяйственно, чрезвычайно задолжали, запущены в смысле технического оборудования и дезорганизованы в отношении управления. Рудники затоплены, плотина расхищается на глазах у заводоуправления в невероятном количестве». Сами владельцы заводов, стараясь извлечь возможно больше доходов, использовали их «на посторонние предприятиям цели».

А ведь еще в 1863 году Нижнетагильские заводы, по мнению известного экономиста-статистика, действительного статского советника Владимира Павловича Безобразова, представляли собой «самый видный центр всей частной горной промышленности на Урале». Безобразову можно верить, ведь в своей области он считался наиболее компетентным экспертом, и, к слову будь сказано, преподавал политическую экономию и финансовое право великим князьям Алексею Александровичу, Николаю Константиновичу, Сергею Александровичу и Константину Константиновичу.

В марте 1909 года печи Нижнетагильского и Нижнесалдинского заводов были «приостановлены на неопределенное время». Следом остановились Висимо-Уткинский, Висимо-Шайтанский, Лайский, Черноисточинский и Антоновский заводы, а также были прекращены работы на Высокогорском руднике.

Всерьез обсуждался вопрос о продаже заводов иностранным компаниям. Разумеется, правительство не могло позволить, чтобы столь важные для государства заводы с прилагавшимися к ним месторождениями попали в руки иностранцев. Демидовы получили правительственную ссуду в семьсот пятьдесят миллионов рублей, и столько же удалось получить от французской Платиново-промышленной компании на условиях, которые правильнее было бы назвать не «плохими», а «кабальными». Финансовые вливания не поправили дела. Лайский завод так и не возобновил работу, а в 1911 году был законсервирован «до лучших времен» Висимо-Уткинский завод.

Начавшаяся в августе 1914 года мировая война не улучшила, а ухудшила положение демидовских заводов. С одной стороны, посыпались военные заказы, а с другой – мобилизация вызвала критический дефицит рабочей силы и начались проблемы с сырьем. В 1915 году пришлось закрыть Висимо-Шайтанский завод и остановить доменные печи на Нижнетагильском заводе… В марте 1917 года был подписан устав «Акционерного общества Нижнетагильских и Луньевских горных и механических заводов наследников П. П. Демидова, князя Сан-Донато», созданного при участии Русского для внешней торговли банка, которому Демидовы задолжали более шестнадцати миллионов рублей. Согласно записи, сделанной в Екатеринбургской нотариальной конторе относительно продажи банку Нижнетагильского и Луньевского горных округов, условия сделки были следующими: «Продажно-покупная сделка за все имения выражается в семнадцать миллионов тридцать семь руб., из коих переводятся девять миллионов двести девяносто шесть тыс. рублей и остальная сумма – семь миллионов семьсот сорок одна тысяча – получена продавцами акциями общества, соответственно уступленными ими долями участия в общем имении…»

1917 год выдался бурным, и в условиях возникшей неопределенности люди охотно вкладывались в казавшееся таким надежным дело: железные заводы – это вам не шутки! Около четверти пакета акций досталось бывшим владельцам, а остальные разошлись по рукам… Радость от удачного вложения средств оказалась недолгой – 28 января 1918 года вышел декрет Совета народных комиссаров РСФСР о национализации всех промышленных предприятий «Акционерного общества Нижнетагильских заводов и рудников наследников П. П. Демидова». В июне того же года частный декрет был подкреплен общим – декретом «О национализации крупнейших предприятий по горной, металлургической и металлообрабатывающей, текстильной, электротехнической, лесопильной и деревообделочной, табачной, стекольной и керамической, кожевенной, цементной и прочим отраслям промышленности, паровых мельниц, предприятий по местному благоустройству и предприятий в области железнодорожного транспорта».

С 1912 года Елим Демидов занимал должность чрезвычайного посланника в Греции, где он в 1913 году был произведен в действительные статские советники. Февральская и Октябрьская революции застали Елима Павловича в Афинах, где он продолжал жить до конца своих дней. В 1920 году Елим Демидов представлял в Европе интересы генерала Петра Николаевича Врангеля, Правителя Юга России, а затем некоторое время был почетным атташе Югославии в Греции. Эту должность он получил благодаря родственным связям с югославским двором – Аврора Павловна Демидова в 1892 году вышла замуж за принца Арсена Карагеоргиевича и до развода, последовавшего четырьмя годами позже, успела родить ему сына Павла, который с 1934 по 1941 год был регентом при своем несовершеннолетнем племяннике – короле Петре Втором, иначе говоря – являлся фактическим правителем Югославии. В начале двадцатых годов Елим Павлович поспособствовал устройству брака между Павлом Карагеоргиевичем и принцессой Ольгой, старшей дочерью Греческого Николая.

Елим Павлович Демидов скончался в 1943 году в Афинах и был похоронен там же, у Троицкой посольской церкви. Рядом с ним похоронена София Илларионовна, пережившая мужа на десять лет. Поскольку детей у них не было, титул князя Сан-Донато перешел к младшему брату Елима Анатолию, которому было суждено стать четвертым и последним князем Сан-Донато.

У Демидовых Сан-Донато пушкинское «Зимнее утро» имело особое, свое значение. Аврора Павловна Демидова, старшая дочь Павла Павловича и Елены Петровны Демидовых, словно бы «явилась навстречу» своей бабке Авроре Карловне, в честь которой ее и назвали. Родилась Аврора-вторая в ноябре 1873 года, когда Аврора-первая была еще жива, и бабушке, конечно же, было лестно такое внимание, особенно с учетом того, что она сделала для своего обожаемого сына – и заводы пыталась контролировать, и с бриллиантом «Санси» рассталась ради уплаты его долгов, и внуку Елиму заменила не только трагически ушедшую мать, но и отца, надолго впавшего в меланхолию. В определенный момент каждый человек начинает задумываться о том, что он оставит после себя, и чем быстрее жизнь клонится к закату, тем чаще посещают такие мысли. Приятно же сознавать, что «передаешь эстафету» внучке, Авроре Демидовой – второй, и хочется, чтобы она во всем превзошла тебя и слава ее сверкала бы ярче твоей (это допущение автор сделал по своему усмотрению, в дневниках Аврора Карловна о «передаче эстафеты» ничего не писала, но каждый, у кого есть внуки, пожалуй, согласится с тем, что допущение верно).

«Бойтесь своих желаний, они имеют свойство сбываться, даже самые заветные», – говорил герой романа «Мастер и Маргарита» Воланд. Это предупреждение настолько глубоко, что его часто приписывают Конфуцию, но реальным автором является Михаил Афанасьевич Булгаков, который, к слову будь сказано, родился там же, где и Аврора Павловна, – в Киеве, только на семнадцать с половиной лет позже.

Желание, если таковое наличествовало, сбылось, и внучка превзошла бабушку. Срок Авроре-второй был отпущен недолгий – всего тридцать лет, но жила она ярко, даже очень. Пожалуй, на рубеже XIX и XX веков в российском великосветском обществе не было другой столь же яркой звезды. «На землю златокудрая Аврора спускается с небесной высоты…»[95]

Портреты и фотографии Авроры Павловны Демидовой, будем уж говорить начистоту, не производят впечатления сногсшибательной красоты, а на самой известной фотографии, где Аврора снята со спины вполоборота… Впрочем, на вкус и цвет, как известно, товарищей нет, у каждого времени свои стандарты красоты, многие люди на изображениях выглядят гораздо хуже, чем в реальности, да и про блеск богатства тоже нельзя забывать – миллионы придают изрядного шарма. Как бы то ни было, в обществе Аврора Павловна считалась такой же признанной красавицей, как и ее бабка Аврора Карловна. Происхождение тоже играло на руку: Аврора Павловна была дочерью княгини Трубецкой, в жилах которой текла кровь Рюриковичей и Гедиминовичей, в то время как ее бабка происходила из неродовитого шведского дворянства.

Воспитанием Авроры занималась мать Елена Петровна. Впрочем, правильнее было бы сказать, что Аврора находилась на попечении своей матери, а уж о том, какую воспитательную роль та играла, можно только строить предположения. Но пример, в любом случае, был перед глазами, пример светской львицы, не привыкшей отказывать себе в удовольствиях романтического толка. Надо отметить, что при всех своих достоинствах и недостатках Елена Петровна была по характеру спокойной, даже немного флегматичной, а вот Аврора унаследовала характер от отца, настоящий демидовский характер, наиболее ярко проявившийся у Акинфия Никитича Демидова, человека с весьма крутым нравом.

Все было у Демидовых Сан-Донато – и богатство, и княжеский титул, и слава, и почет, и возможность блистать в высшем обществе… Для полного счастья недоставало только одного – породниться с каким-нибудь правящим домом. Разумеется, на родство с домом Романовых «не стоило и в мыслях замахиваться», но, к счастью, имелись варианты и попроще, например – правившая в Сербии династия Карагеоргиевичей.

Основателем династии Карагеоргиевичей был руководитель Первого сербского восстания против османского ига Георгий Петрович, прозванный за внешность и суровость Карагеоргием, что переводится с турецкого как «Черный Георгий». Не надо удивляться тому, что один из наиболее выдающихся сербских национальных героев носил прозвище, данное ему турками, ведь оно выглядело почетным – вот как боятся меня потомки Османа! Карагеоргий, родившийся в 1762 году, был сыном бедного крестьянина. Сам он до восшествия на престол не дожил – был убит в середине 1817 года людьми своего конкурента Милоша Обреновича, которому гибель Карагеоргия открыла дорогу к власти. Но в 1842 году правивший в то время князь Михаил, младший сын Милоша Обреновича, был свергнут, и сербская скупщина[96] избрала новым князем сына Карагеоргия Александра. Таким образом, 1842 год стал годом рождения правящего дома Карагеоргиевичей. Вспомним, что демидовскими заводами в то время владели Анатолий Николаевич и Павел Павлович Демидовы.

Престол под князем Александром Карагеоргиевичем сильно шатался – популярности в народе он не снискал, поскольку вверг Сербию в экономический кризис (к месту можно вспомнить выражение небезызвестного отечественного политика: «Хотели как лучше, а получилось как всегда»). В конце 1858 года Александр Карагеоргиевич был свергут, и скупщина признала все его потомство лишенным прав на сербский престол. Княжеский престол вновь занял Милош Обренович… По обвинению в участии в убийстве князя Михаила Обреновича Александр Карагеоргиевич провел восемь лет в венгерской тюрьме, а после освобождения жил в городе Темешваре (ныне это румынская Тимишоара), где и умер в 1885 году. Его старший сын Петр скитался по Европе, а младший Арсений (Арсен), набравшись опыта во французском Иностранном легионе, в конце 1886 года поступил на службу в Кавалергардский полк. Приняли его рядовым, иначе говоря, никакого уважения к происхождению не проявили, но уже в середине 1888 года, после сдачи экстерном офицерского экзамена, произвели в корнеты, а в 1892 году – в поручики (не забываем, что чины в гвардии были на два класса выше чинов в сухопутных войсках).

Подведем итог. Кое-какое состояние у Арсения Карагеоргиевича имелось – не зря же, в конце концов, его отец на протяжении шестнадцати лет правил Сербией. Однако же с тем, что получила после смерти отца Аврора Павловна, это состояние не шло ни в какое сравнение. Арсений Карагеоргиевич считался принцем, поскольку был сыном правившего монарха. Но при этом дед его был крестьянским сыном, а сам Арсений и его старший брат Петр были официально лишены права на занятие сербского престола, и их перспективы на правление были весьма туманными. Но все же, все же, все же Аврора Павловна Демидова вышла замуж за принца. Только вот неизвестно, на каком коне ездил этот принц – белом или какой-то другой масти. Принц был хорош собой – высокий, стройный, с решительным выражением лица. Короче говоря – подходящая партия. Надо сказать, что по части доблести у Арсения Александровича тоже все было в порядке. За отличия на фронтах Русско-японской и Первой мировой войны он получил орден Святого Владимира четвертой степени с мечами и бантом, орден Святого Станислава второй степени с мечами, орден Святого Георгия четвертой степени, а вдобавок был награжден золотой шашкой с бриллиантами и надписью «За храбрость». К наградам прилагались звания. Русско-японскую войну Арсений Александрович закончил подполковником, а в конце 1914 года получил звание генерал-майора. Для человека, которому при дворе «ничья бабушка не ворожила», такая карьера была впечатляющей. Правда, был у Арсения один недостаток – чрезмерное пристрастие к картам, но в светском обществе это в укор не ставили до тех пор, пока игрок платил свои долги. Вспомним, что и отец Авроры Павловны тоже любил испытать удачу за ломберным столом.

Венчание Арсения Карагеоргиевича и Авроры Демидовой состоялось в 1 мая 1892 года в Гельсингфорсе, где в то время жила бабка невесты Аврора Карловна. Очень скоро выяснилось, что взгляды супругов на семейную жизнь кардинально расходятся. Арсений, несмотря на весь свой светский лоск, придерживался патриархального канона (крестьянский внук, как-никак), согласно которому жена должна уделять все свое внимание дому и семье, а Аврора Павловна имела по этому поводу совершенно иное мнение и не считала, что брак налагает на нее какие-либо ограничения… Короче говоря, коса нашла на камень, и обе стороны твердо стояли на своем. Возможно, со временем супругам и удалось бы прийти к консенсусу, но, родив в апреле 1893 года сына, названного Павлом в честь ее отца, молодая жена, что называется, пустилась во все тяжкие и закрутила бурный роман с бароном Эрнстом Андреасом фон Мантейфелем. В фон Мантейфеля Аврора влюбилась настолько сильно, что начала подумывать о новом замужестве, но барон не собирался обременять себя браком, несмотря на то что в 1895 году любовница «осчастливила» его близнецами Николаем и Сергеем…

Арсений Александрович к тому времени успел «по домашним обстоятельствам» выйти в отставку в звании гвардейского штабс-ротмистра и уехать в Париж. Делить ложе со своей ветреной супругой он давно перестал, поэтому крайне негативно воспринял ее попытку записать новорожденных бастардов Карагеоргиевичами. Ну а что было делать несчастной женщине, на которой любовник наотрез отказался жениться? Надо же дать детям какую-то фамилию…

Можно порадоваться только тому, что официальный развод, утвердивший давно сложившийся статус, происходил не на глазах маленького Павла, который в годовалом возрасте был оправлен матерью в Женеву на попечение дяди Петра Карагеоргиевича – ребенок мешал Авроре Павловне вести светскую жизнь. Правда, незадолго до расставания с сыном, которого ей предстояло увидеть еще два раза – в 1898 и в 1900 годах, Аврора Павловна сфотографировалась с ним на память в лучших традициях того времени. Поддерживаемый матерью Павел стоит на перилах, сам он смотрит куда-то в сторону, а взгляд матери устремлен на него, жаль только, что ракурс не позволяет «прочесть» чувства, таившиеся в этом взгляде. Но то, что взгляд самого Павла направлен в сторону от матери, выглядит очень метафорично…

В конце 1896 года Аврора Павловна получила свободу. На ее попечении находилось двое детей, которых некому было спихнуть, несмотря на то что оба были записаны Арсениевичами. Но к тому времени у Авроры Павловны появился новый «вариант» – итальянский граф Никколо Джованни Мария ди Ногера, который был на два года моложе своей обже[97] и с самого начала отношений находился у нее «под каблуком»…

Сценаристы, ау! Когда же, наконец, выйдет сериал «Несравненная Аврора»? Чем вы там занимаетесь, в конце концов?

В 1896 году, незадолго до окончательного оформления развода с Арсением Александровичем, Аврора родила от Никколо мальчика, которого назвали Альбертом. Отцом ребенка в записи о рождении был указан граф ди Ногера, а матерью его была «неизвестная женщина». Ничего удивительного, ведь записать Альберта Карагеоргиевичем было невозможно, а ни от кого, кроме супруга, приличная замужняя женщина забеременеть не может. Да, разумеется, все всё знают и от общества ничего нельзя утаить, но тем не менее существуют определенные правила, которые ни в коем случае нельзя нарушать, иначе прослывешь проституткой. Ну а этого Аврора Павловна себе позволить никак не могла.

«В любви не бывает все просто и гладко, в любви не решает всего красота, должна быть в женщине какая-то загадка, должна быть в женщине какая-то загадка, должна быть тайна в ней какая-то»[98], – пелось в одном старом фильме. В Авроре Павловне определенно была какая-то загадка, суть которой фотографии с портретами передать не в состоянии. В ноябре 1897 года граф ди Ногера и Аврора Павловна сочетались браком в Генуе, на родине Христофора Колумба и Никколо Паганини. Следом за Альбертом Аврора, теперь уже на законных основаниях, родила мужу дочь Елену и очередных сыновей-близнецов Джованни и Амедео. Впрочем, по поводу того, кто именно был отцом Джованни и Амедео, ничего определенного сказать нельзя, поскольку к 1902 году, когда они появились на свет, отношения между Никколо и Авророй окончательно разладились. Аврора полностью устраивала Никколо как любовница, но жена из нее была, мягко говоря, не лучшая, поскольку понятия супружеской верности для нее не существовало. Да и материнских чувств ни к кому из семерых своих детей Аврора Демидова – вторая не испытывала. Доказательством этого может служить хотя бы то, что под впечатлением от разрыва с Никколо ди Ногера Аврора наложила на себя руки, оставив своих детей «на произвол судьбы», которая оказалась благосклонной далеко не к каждому из них, но это уже другая история, не имеющая отношения к нашей.

2 июня 1904 года Аврора ди Ногера скончалась в итальянском городе Турине. В качестве официальной причины смерти молодой и здоровой тридцатилетней женщины было указано заражение крови после случайного укола о шипы розового куста, но более достоверной в этом случае выглядит неофициальная версия, согласно которой брошенная мужем женщина в приступе отчаяния отравилась мышьяком. Похоронили ее на миланском Монументальном кладбище.

Заботы о детях Авроры Павловны (за исключением Павла) взяла на себя ее бездетная младшая сестра Мария, с 1897 года состоявшая в браке с одним из богатейших промышленников Российской империи Семеном Семеновичем Абамелек-Лазаревым.

К тому времени сербский престол вернулся к Карагеоргиевичам после того, как в июне 1903 года заговорщиками был убит король Александр Обренович. Его преемником стал старший брат Арсения Карагеоргиевича Петр, известный как король Петр Первый. Таким образом Павел Карагеоргиевич стал племянником короля, который не делал различия между ним и своими сыновьями Георгием и Александром.

Жена Елима Павловича Софья Илларионовна, относившаяся к Авроре Павловне с симпатией и участием, отзывалась о ней как о доброй женщине, которой выпала несчастливая судьба… «Вы счастливы? – Не скажете! Едва ли! И лучше – пусть! Вы слишком многих, мнится, целовали, отсюда грусть…»[99]

Анатолий Павлович Демидов родился 31 октября 1874 года на пока еще остававшейся в собственности семьи вилле Сан-Донато. Крестным отцом новорожденного малютки стал шталмейстер [100]Высочайшего двора граф Григорий Александрович Строганов, а крестной матерью – принцесса Матильда, вдова Анатолия Николаевича Демидова. Никого не смущало, что крестной матерью младенца, вступающего в православную веру, является католичка. Соображения престижа – ах, она же племянница самого Наполеона Бонапарта! – стояли выше конфессиональных условностей.

О детских годах Анатолия Демидова известно очень мало. Первое впечатление о нем формируется на основании переписки между Елимом Демидовым и Петром Петровичем Кузьминым, которому было поручено ведение дел Анатолия, готовившегося в то время к поступлению на военную службу. «Анатолий Павлович по-прежнему занимается, по временам продолжает увлекаться цыганским хором и преподносит корзины цветов цыганкам, что нередко вызывает спор со мной, так как я отказываюсь платить за эти корзины (по сто пятьдесят рублей), а карманных денег у него не хватает. Согласно Вашему разговору с П. П. Дурново[101], денежные дела Анатолия приводятся в порядок; Анатолий постоянно говорит об экзаменах, вполне уверен, что выдержит их, но никак не может решить, в какой полк поступать – в лейб-гусарский или в гродненские гусары (в Варшаву) или же в Нижегородские драгуны на Кавказе».

«Вопрос об экзаменах Анатолию наконец решен, – сообщает Кузьмин в следующем письме, – то есть удалось устроить… чтобы Анатолию назначили при Первом Кадетском корпусе, так как ни при каком другом он не выдержал бы их. Страшно только одно, как бы Анатолий не отказался ехать на экзамены, так как последнее время он занят цыганкою; денег на нее и из-за нее потратил массу (думаю, около тысяч тридцати). Я теперь узнал, как он добывает деньги: он, как и обещал Вам, ни одного векселя не подписал, но берет в разных магазинах вещи (преимущественно бриллианты) и отдает их цыганке, а при необходимости иметь наличные деньги закладывает эти вещи через своих милых товарищей… Разумеется, экзамены его будут одна лишь комедия».

Подготовить «экзамены» было только половиной задачи, стоявшей перед Кузьминым, следовало еще и обеспечить присутствие Анатолия. «Все приготовлено так, чтобы экзамены прошли благополучно, лишь бы Анатолий не отказался ехать на них и отвечать хотя бы что-нибудь на экзамене… – пишет Кузьмин 25 апреля 1895 года. – Конечно, вся эта проделка будет стоить довольно больших денег, да делать нечего… От пьянства у Анатолия нехорошие нервные припадки и сердцебиение… Сердце у него демидовское – доброе, но уж очень он безалаберен. Он крайне самоуверен и убежден, что умнее, логичнее и опытнее его нет человека на свете».

По свидетельству Владимира Грум-Гржимайло, Анатолий в молодости проводил в Нижнем Тагиле довольно много времени, но не столько занимался изучением дела, сколько катался на парусной лодке по Тагильскому пруду в компании своего лакея. Для Демидовых Тагил был своеобразным «местом силы». В Петербурге они были «одними из…», а здесь пользовались безраздельной властью и чувствовали себя равными богам.

Успешно «сдав» экзамены, Анатолий Демидов поступил в лейб-гвардии Гродненский гусарский полк, в котором когда-то служил Михаил Лермонтов, принятый сюда благодаря стараниям своей бабушки Елизаветы Алексеевны Арсеньевой, урожденной Столыпиной. Полк был прославленным, шефом его в то время состоял великий князь Павел Александрович, шестой сын императора Александра Второго, но в лейб-гвардейской иерархии он занимал одно из нижних мест. Иначе говоря, Анатолию для службы досталось почетное, но не высшее место. Впрочем, на службе он долго не задержался, скоро вышел в отставку…

К моменту поступления на службу Анатолий Павлович уже был женат на Евгении Подменер, дочери Клементия Григорьевича Подменера, купца первой гильдии, директора Русского для внешней торговли банка. Этому банку предстояло ненадолго стать владельцем демидовских заводов, но кто в 1894 году, когда заключался этот брак, мог подумать о том, что семейное дело, основы которого были заложены Никитой Демидовичем, перейдет в чужие руки? Воистину tempora mutantur, et nos mutamur in illis[102].

Видимо, под влиянием деловитого тестя (больше было некому) Анатолий Павлович начал проявлять интерес к заводским делам, о чем, в частности, упоминал в своей переписке его старший брат Елим. Но у всех последних Демидовых интерес этот был однобоким. Они думали не о том, как развивать фамильный бизнес, а о том, как бы получить от него больше прибыли. Ну и потом – что ценного может сделать человек, не имеющий профильного образования, да вдобавок еще и не блещущий умом и усердием, человек, которого буквально за уши пришлось вытягивать в офицеры? Ровным счетом ничего! Можно с уверенностью предположить, что интерес, который проявляли к делам Анатолий и его младший брат Павел, для них служил средством повышения самооценки, а для Елима Павловича – предлогом, позволяющим игнорировать управление заводами, – зачем мне вмешиваться, если об этом думают братья?

В сравнении с браками брата Елима и сестры Авроры женитьба на купеческой дочке выглядела тускло, но вполне возможно, что этот брак помог Анатолию Павловичу избежать неприятностей, связанных с установлением советской власти. Частью приданого Евгении Клементьевны была скромная (по демидовским меркам) одноэтажная вилла в Ваммельсуу близ Терийоки[103]. Анатолий любил здесь бывать, и после провозглашения независимости Финляндии в декабре 1917 года «сам собой» оказался за границей вместе с супругой и тремя дочерями – Еленой, Евгенией и Авророй. Аврора, родившаяся в 1909 году, была названа в честь сестры, к которой Анатолий питал весьма теплые чувства и сильно переживал ее смерть.

Жизнь Анатолия Демидова в эмиграции была банальным существованием на оставшиеся у него средства. Он нигде не служил, не участвовал в общественной деятельности и вообще никак не напоминал о себе до марта 1943 года, когда получил от умершего старшего брата титул князя Сан-Донато, который носил на протяжении шести с небольшим месяцев. 27 октября 1943 года Анатолий Демидов скончался в Марселе (все три дочери вышли замуж за французов, и потому Анатолию Павловичу и Евгении Клементьевне было удобно жить во Франции).

История, начавшаяся когда-то в Туле, закончилась в Марселе – так было угодно провидению, если ему вообще что-то угодно.

Все проходит, но бесследно не проходит ничего.

Дело, заложенное Никитой Демидовым, продолжает жить и процветать при других владельцах.

В Нижнем Тагиле на сегодняшний день проживают более трехсот тысяч человек.

Нижнетагильский металлургический комбинат является одним из крупнейших металлургических комплексов России. В состав ОАО «Нижнетагильский металлургический комбинат» входит Нижнесалдинский металлургический завод.

Невьянский машиностроительный завод известен в наше время как производитель вилочных погрузчиков и другой не менее востребованной продукции.

В Ярославском государственном университете, носящем имя Павла Григорьевича Демидова, на десяти факультетах обучаются более семи тысяч студентов.

В двух тысячах восьмистах километров от Демидовского столпа, установленного в Ярославле в честь Павла Григорьевича, стоит барнаульский Демидовский столп-обелиск, установленный в честь столетия горного дела на Алтае.

Одним из украшений Большой Морской улицы Санкт-Петербурга является здание под номером сорок три, известное как «Дом Павла Николаевича Демидова». Соседнее здание, которое называют «Домом княгини Гагариной», тоже принадлежало Павлу Николаевичу.

Наследие Демидовых продолжает оказывать влияние на российскую экономику и промышленность, и, кроме того, оно оставило глубокий след в культурной жизни страны. Нельзя сказать, что «без Демидовых не было бы России», но той России, в которой мы живем сейчас, без Демидовых однозначно бы не было, настолько велик вклад представителей этого семейства в развитие нашей страны.

«Лицом к лицу лица не увидать, большое видится на расстоянье»[104], – сказал поэт. Отдельные представители семейства могут выглядеть не очень-то импозантно, а иногда и совсем непривлекательно, но если перестать вглядываться в лица, отойти подальше и окинуть взором Дело, то впечатление будет сильным и глубоким.

Хочется закончить эту книгу тем, с чего она начиналась, – словами Павла Петровича Бажова, ибо умное не грех и повторить: «Немаловажным положительным фактом приходится, по-моему, считать и то, что Демидовы ставили металлургию без иноземной помощи. Эта сторона дела у нас как-то вовсе забывается, а она ведь очень интересна и одна может поставить вопрос о Демидовых совершенно по-новому. Благодаря энергии Демидовых наша страна в короткий срок освободилась от импорта железа и сама стала экспортировать железо… Пора оценить деяния – именно деяния! – в том числе и колонизационные, с государственной точки зрения и показать первых Демидовых как сподвижников Петра. Причем надо еще подумать, найдутся ли среди этих сподвижников такие, кто мог бы встать в плечо с Никитой и Акинфием Демидовыми».

Деяния благодарными потомками оценены сполна. Пожалуй, на этом можно и закончить…

Неизвестный художник. Портрет Никиты Демидовича Антюфеева (Демидова). XVIII век

Готфрид Кнеллер. Портрет Петра I. 1698

Алексей Кившенко. Военные игры потешных войск Петра I под селом Кожухово. 1882

Георг Кристоф Гроот. Портрет Акинфия Никитича Демидова. 1741–1745

Неизвестный художник. Портрет Василия Никитича Татищева. XVIII век

Башня Демидовых. Невьянск

© Gavrilov S.A.

Александр Головин. Нескучный сад. 1910

Федор Рокотов. Портрет Никиты Акинфиевича Демидова. 1760-е

Река Чусовая. Памятный крест на месте рождения Никиты Акинфиевича Демидова

© Витольд Муратов

Неизвестный художник. Портрет Григория Акинфиевича Демидова. Середина XVIII века

Панорама Соликамского ботанического сада

© EvSol

Неизвестный художник. Портрет Николая Никитича Демидова

Лоренцо Бартолини. Памятник Николаю Демидову. 1871

© G.dallorto

Владимир Горячев. Портрет Павла Григорьевича Демидова

Восстановленный памятный столб Павлу Григорьевичу Демидову в Ярославле

© Cherttod

Здание Демидовского юридического лицея в Ярославле на почтовой открытке

Павел Веденский. Портрет Павла Николаевича Демидова. 1841

Лаура де Леомениль. Портрет Авроры Карловны Демидовой с сыном. Первая половина 1840-х

Чертеж «паровой машины», которую изобрели Черепановы – крепостные рабочие Демидовых

Фасад флорентийского собора Санта-Мария дель Фьоре (Святой Марии с цветком)

© Jebulon

Джузеппе Джирометти. Cкульптурный портрет Павла Николаевича Демидова. Галерея современного искусства, палаццо Питти, Флоренция

Карл Брюллов. Портрет Анатолия Николаевича Демидова,

князя Сан-Донато. 1831

Франсуа Паскаль Симон Жерар. Портрет Жерома Бонапарта, короля Вестфалии. 1811

Луи-Эдуард Дюбюф. Портрет Матильды Бонапарт. 1861

Вилла Сан-Донато

© Sailko

Дача Демидовых в «Матильдином предместье». Нижний Тагил

© Вячеслав Бухаров

К. Бергамаско. Мария Элимовна Мещерская. 1865

Луи Гюстав Рикар. Портрет Павла Демидова, князя Сан-Донато. 1859

Елим Павлович Демидов. 1890-е

Джон Сингер Сарджент. Софья Илларионовна Демидова, княгиня Сан-Донато. 1895–1896

Елим Павлович Демидов (слева), Анатолий Павлович Демидов (справа) и их доверенное лицо Анатолий Октавович Жонес де Спонвиль (в центре). Конец XIX века

Аврора Павловна Демидова. 1892

Аврора Павловна Карагеоргиевич

с сыном Павлом. 1896

Вениамин Метенков. Салдинский завод. Начало ХХ века

Невьянский завод. Вид с колокольни Спасо-Преображенского собора. Начало ХХ века

Из письма Павла Петровича Бажова поэту и публицисту Алексею Александровичу Суркову, написанного в 1945 году в связи с выходом книги Евгения Федорова «Каменный пояс».

Николай Петрович Николев, «Рондо. Блаженныя памяти государю Петру Первому»: «Петр Велик!.. твои все кедры! Здесь проникнув горны недры, ты драгой металл извлек». – Здесь и далее все примечания сделаны автором.

Crème de la crème (в переводе с французского – «сливки из сливок») – идиома, означающая «лучший из лучших».

В наше время Оружейная палата является музеем-сокровищницей, но изначально эта палата была хранилищем царского оружия, а позже стала ведать его производством и обеспечением армии оружием и амуницией. Хранились здесь и некоторые ценности, но функционировать исключительно как хранилище ценностей Оружейная палата начала лишь с 1728 года.

Даты приводятся по старому стилю (юлианскому календарю).

Полное название этого труда – «Описание Тульского оружейного завода в историческом и техническом отношении».

Целью Азовских походов, предпринятых Петром Первым в 1695 и 1696 годах в рамках русско-турецкой войны 1686–1700 годов, был захват турецкой крепости Азов, запиравшей выход к Азовскому и, соответственно, Черному морю.

Кухенройтеры (Kuchenreuter) – династия немецких оружейных мастеров, которая с 1640 года выпускала охотничьи ружья и кремневые пистолеты, пользовавшиеся большим спросом.

Имеется в виду полка (поддон) для небольшого количества пороха, находящегося в замке, взрыв которого воспламеняет тот порох, что насыпается непосредственно в ствол и при взрыве выталкивает пулю.

Коллежский асессор – гражданский чин восьмого класса Табели о рангах, соответствовавший в разное время майорскому или капитанскому армейскому чину.

«Фузеями» назывались заряжавшиеся с дула гладкоствольные ружья, снабженные кремневым замком, в котором искры для воспламенения порохового заряда образовывались при ударе кремня по кресалу.

Стрелецким бунтом 1698 года называется восстание четырех московских стрелецких полков, целью которого было возвращение власти старшей сестре Петра Первого царевне Софье Алексеевне, находившейся в заточении в Новодевичьем монастыре. Сам Петр в тот момент пребывал в Западной Европе и вернулся в Россию уже после подавления бунта.

Гефест – бог огня в древнегреческой мифологии, непревзойденный кузнец, покровитель кузнечного ремесла.

Дети или сыны боярские – сословие, существовавшее на Руси с конца XIV по начало XVIII века. Сыны боярские получали свои земельные владения в обмен на обязательство несения военной или административной службы. В ходе реформ Петра Первого сыны боярские вместе со всеми служилыми людьми были объединены в дворянское сословие. Выражение «сын боярский» нужно было понимать как «благородный человек», сыновья же бояр, старорусской элиты, считались, как и их отцы, боярами.

Речь идет о медной петровской полушке, равной одной четверти медной копейки. Нормативная масса первой медной полушки, введенной в обиход в 1700 году, составляла 3,2 грамма – из пуда меди чеканили полушек на 12 рублей 80 копеек. С 1701 по 1703 год чеканились полушки массой 2,67 грамма (15 рублей 44 копейки из пуда), а затем, до середины 1713 года, чеканили полушки массой 2,13 грамма (19 рублей 20 копеек из пуда). Если считать в полушках 1704–1713 годов, то получается, что доля Никиты Демидова составляла чуть больше грамма меди с каждого выплавленного пуда.

Подлинное название этого документа – «О порядке наследования в движимых и недвижимых имуществах».

Вышний суд был высшим звеном в реформированной судебной системе Российской империи с февраля 1723 года по март 1726 года.

Не на всех демидовских железных заводах плавили чугун, были и такие, которые только производили из чугуна железо.

Коммерц-коллегия была правительственным учреждением, созданным Петром Первым в 1715 году для развития торговли.

Подклетом называется нижний, цокольный, этаж здания.

Генерал-берг-директориум в 1736–1742 годах руководил горно-металлургической промышленностью Российской империи в качестве преемника упраздненной Берг-коллегии.

Любителям вникать в цифры автор рекомендует труд видного советского историка Бернгарда Борисовича Кафенгауза «История хозяйства Демидовых в XVIII–XIX вв.: Опыт исследования по истории уральской металлургии», вышедший в Издательстве Академии наук СССР в 1949 году.

Вогулами в старину называли финно-угорский народ манси.

Так проходит слава мирская (лат.).

Несмотря на инфляцию, которой сопровождалось правление Екатерины Второй, это была весьма внушительная сумма. Для сравнения – пуд хлеба в начале шестидесятых годов XVIII века стоил около рубля.

Под Скопихиным подразумевался тот самый Савва Яковлев (Собакин), который купил ряд заводов, принадлежавших Прокофию Демидову. Савва был крестьянским сыном, пришедшим в Петербург пешком из родного Осташкова «с полтиною в кармане и родительским благословением» и разбогатевшим благодаря покровительству императрицы Елизаветы Петровны, которая назначила его поставщиком провизии для дворцовой кухни. В «Объяснениях» к своим сочинениям Державин писал: «Под именем Скопихина разумеется Собакин, миллионщик, но весьма скупой, который по крайней мере неизвестен публике, не сделал никакого народного благодеяния, хотя прочие, несравненно меньше его имения имущие, оказали себя полезными бедным людям разными добрыми учреждениями». В качестве примера скупости Скопихина обычно приводили случай, якобы произошедший во время празднования воцарения Екатерины Второй, когда Скопихин отказался бесплатно поить ликующую публику. На самом деле поить он не отказывался, но после представил ко двору счет, в котором значилось невероятное количество израсходованной водки, которого невозможно было собрать со всех складов столицы. Императрица сильно гневалась, но щедрой раздачей пожертвований Яковлеву-Собакину удалось добиться ее расположения, правда слава скупердяя осталась за ним пожизненно.

Бархатная книга представляла собой собрание родословных наиболее знатных боярских и дворянских российских фамилий.

Речь идет о Марке Ивановиче Хозикове, муже младшей дочери Прокофия Акинфиевича Анастасии.

Карл Линней (1707–1778) – выдающийся шведский естествоиспытатель, создатель единой системы классификации растительного и животного мира.

Чин полковника гвардии соответствовал чину армейского генерал-лейтенанта.

«Вот тебе опять Сумароковщина, дело его с проказником Демидовым. Ив. Ив. Дм[итриев] полагает, что со стороны Демидова все это была шутка – очень любопытно и хорошо. Как идет мой Онегин?» (записка датируется второй половиной марта – апрелем 1830 года).

Перевод с немецкого Дины Федоровны Криворучко.

Вторая Камчатская экспедиция была предпринята известным мореплавателем Витусом Берингом в 1737–1742 годах. Целью экспедиции было изучение и описание арктического побережья Сибири.

С 1742 года чин гофмаршала состоял в третьем классе Табели о рангах, соответствуя гражданскому чину тайного советника или армейскому чину генерал-лейтенанта.

Императорский орден Святой Анны был учрежден в 1735 году в качестве династической награды герцогства Гольштейн-Готторпского в память дочери Петра Великого Анны, выданной за Гольштейн-Готторпского герцога Карла Фридриха, отца императора Петра Третьего (Анна Петровна умерла на третьем году брака, вскоре после того, как родила сына). В апреле 1797 года указом императора Павла Первого орден Святой Анны был введен в наградную систему Российской империи «для отличия духовных лиц, военных, гражданских и придворных чинов, а также иностранцев». До 1831 года орден Святой Анны стоял на ступень ниже ордена Святого Владимира и был самым младшим в иерархии орденов Российской империи, а с 1831 года стал вторым по старшинству после того, как нижнюю ступень в иерархии занял орден Святого Станислава. Высшим же орденом Российской империи с 1698 по 1917 год был орден Святого апостола Андрея Первозванного, которого никто из Демидовых не удостоился.

Ради почета (лат.). Выражение honoris causa обычно употребляется в тех случаях, когда докторская научная степень присуждается на основании значительных заслуг соискателя без защиты диссертации.

Вольтер (Франсуа-Мари Аруэ; 1694–1778) – знаменитый французский писатель и философ, один из главных просветителей XVIII века.

Василий Алексеевич Левшин (1746–1826) – издатель и литератор, автор многочисленных наставлений и руководств практического характера, а также «сказок», представлявших собой волшебно-приключенческие повести.

«Журнал путешествия его высокородия господина статскаго советника, и ордена святаго Станислава кавалера Никиты Акинфиевича Демидова. По иностранным государствам с начала выезда его из Санкт-Петербурга 17 марта 1771 года по возвращению в Россию, ноября 22 дня 1773 года». Москва, Типография Ф. Гиппиуса, 1786.

Имеется в виду осада и штурм в 1790 году турецкой крепости Измаил русскими войсками под командованием генерал-аншефа А. В. Суворова. Измаильские события были частью русско-турецкой войны 1787–1791 годов, закончившейся победой Российской империи и заключением Ясского мира.

Гоф-интендантская контора была частью Министерства Императорского Двора Российской империи, ведавшей всеми строительно-хозяйственными вопросами императорского двора.

Орден Святого Благоверного князя Александра Невского, учрежденный Екатериной Первой, был третьим по старшинству в иерархии орденов Российской империи.

Генеральными штатами назывался парламент Соединенных провинций Нидерландов.

Голландская Ост-Индская компания была образована в 1602 году для осуществления торговых операций в дальних странах. Акватория, охваченная деятельностью Ост-Индской компании, простиралась от мыса Доброй Надежды на западе до Магелланова пролива на востоке. Компания просуществовала до 1798 года.

Флейтраверс – деревянный духовой музыкальный инструмент, так называемая поперечная флейта.

Герман Бургаве (1668–1738) – голландский врач и химик, один из знаменитейших врачей своего времени.

Практика зачисления дворянских сыновей в полки сразу после рождения, упомянутая А. С. Пушкиным в «Капитанской дочке», получила широкое распространение в правление Екатерины Второй. Будучи записанными рядовыми или нижними чинами, к моменту достижения совершеннолетия они «дослуживались» до офицерских чинов. Сын Екатерины император Павел Первый положил конец такой «липовой» службе.

В данном случае попечитель надзирал за действиями опекунов, то есть был кем-то вроде главного опекуна.

В то время Камер-коллегия заведовала подрядами и откупами.

Мальтийский орден (Суверенный военный странноприимный орден Святого Иоанна, Иерусалима, Родоса и Мальты) – старейший в мире рыцарский религиозный орден Римско-католической церкви, основанный в XI веке в Иерусалиме в качестве странноприимного дома и госпиталя для христиан-паломников. За оказанное ордену покровительство Павел Первый был избран его великим магистром, так что командорство Николая Демидова сближало его с императором.

Русско-австро-французская война 1805 года, она же Война Третьей коалиции – война между Францией, Испанией, Баварией и Италией с одной стороны и Третьей антифранцузской коалицией, в которую входили Австрийская империя, Россия, Великобритания, Швеция и Неаполитанское королевство, – с другой.

Плебейским (франц.).

Синекурой (от латинского sine cura animarum – «без попечения о душах») в средневековой католической церкви называли административную должность, не связанную с пастырской деятельностью, с заботой о душах прихожан. Позднее слово «синекура» стало употребляться в переносном смысле для характеристики необременительных должностей.

Район Флоренции, получивший свое название от Башни Святого Николая, сохранившейся части средневековой крепостной стены.

В Дома трудолюбия принимались бедные бесприютные девицы свободных состояний, которых содержали и обучали до двадцатилетнего возраста.

Следует уточнить, что учет крепостных крестьян велся в так называемых ревизских душах, единицах ревизского учета лиц мужского пола (без различения возраста), входивших в податные сословия, женщины при счете не учитывались, так что на самом деле крепостных у помещиков было больше, чем по спискам.

Титул князя Сибирского носили потомки сибирского хана Кучума, происходившего от Шибана, пятого сына Джучи, который был старшим сыном Чингисхана. Иван Грозный дал потомкам Кучума титул «царевичей» (ордынский хан по достоинству приравнивался к царю), но царевич Василий, отец мужа Анны Николаевны, имел неосторожность выступить на стороне царевича Алексея против Петра Первого, за что был сослан в Архангельск, где вел себя весьма дерзко. Разгневанный Петр лишил потомков Василия титула царевичей, но дал взамен княжеский титул. Так в Российской империи появились князья Сибирские, не имевшие наследственных владений в Сибири.

Адъюнкт исполнял обязанности помощника ординарного профессора кафедры с правом читать собственный университетский курс в рамках кафедры. Избрание на должность адъюнкта осуществлялось тайным голосованием на заседании университетского совета.

Втор. 16:19.

Деян. 8:18–20.

Чин ротмистра в кавалерии соответствовал капитанскому чину в других родах войск.

Поначалу паровозы назывались «пароходами», что увековечено в «Попутной песне» Нестора Кукольника, написанной на музыку Михаила Глинки:

Александр Первый указом от 3 апреля 1809 года прекратил присвоение камергерского чина, введенного Петром Первым. В дальнейшем пожалование в камергеры стало присвоением почетного звания, которое давало своему обладателю ряд привилегий.

Бесконтрольная эмиссия бумажных ассигнаций, введенных в Российской империи в 1769 году, привела к тому, что с 1817 года один ассигнационный рубль стоил двадцать пять копеек серебром.

Речь идет о Михаиле Николаевиче Муравьеве (1796–1866), которого патриоты заслуженно считали гениальным государственником, а либералы и прочие враги отечества называли «Муравьевым-вешателем» и «Муравьевым-палачом» за решительные действия по подавлению Польского восстания 1863–1864 годов. «На гробовой его покров мы, вместо всех венков, кладем слова простые: “Не много было б у него врагов, когда бы не твои, Россия”», – написал Федор Иванович Тютчев в стихотворении, посвященном памяти М. Н. Муравьева.

Трехрублевые монеты из платины с надписью «3 рубли на серебро» чеканились Санкт-Петербургским монетным двором с 1828 по 1845 год.

Королевство обеих Сицилий было образовано в 1816 году при объединении Неаполитанского и Сицилийского королевств. В 1861 году Королевство обеих Сицилий стало частью Королевства Италия.

Бледно-желтый бриллиант каплевидной формы «Санси», считающийся одним из легендарных драгоценных камней в истории, в наше время можно увидеть в галерее Аполлона в Лувре. Те, кто читал повесть Анатолия Рыбакова «Бронзовая птица» или смотрел поставленный по ней телевизионный фильм, могут вспомнить о том, что там упоминается алмаз «Санси», который Павел Демидов якобы приобрел для того, чтобы преподнести императору Николаю Первому («В общем, его долго перепродавали, пока наконец, в 1835 году, Павел Демидов не купил его для Николая Первого… Вот какая история»). Но на деле Николай Первый никогда не владел алмазом «Санси». В 1865 году Аврора Карловна продала алмаз индийскому баронету Джиджибою Джамсетджи за сто тысяч британских фунтов, затем алмаз переходил из рук в руки, пока не оказался в Лувре.

Губернатора ланда (округа).

«И долго буду тем любезен я народу, что чувства добрые я лирой пробуждал, что в мой жестокий век восславил я Свободу и милость к падшим призывал» (А. С. Пушкин. Памятник).

Bœuf Stroganoff – «говядина по-строгановски» (франц.).

Кавелин К.Д. «Очерк юридических отношений, возникающих из семейного союза». СПб.: Типография Правительствующего Сената, 1884.

М.В. Ломоносов. «Надпись на день восшествия на престол Ее Величества [Елизаветы Петровны] 1754 года…» («Отца отечества, Великого Петра положенны труды для общего добра: ужасные врагам полки вооруженны и флотами моря велики покровенны…»).

Марионеточное королевство Вестфалия было создано Наполеоном Бонапартом в 1807 году на территории Нижней Саксонии. Просуществовало оно недолго – до 1813 года.

Милый друг (франц.).

У гадателей пики считаются неблагоприятной мастью, сулящей всяческие несчастья (отсюда и «пиковый интерес»), а черви – хорошей, счастливой мастью.

Помимо состояния, унаследованного Николаем Никитичем Демидовым от отца и включавшего в себя главные уральские предприятия, у других представителей фамилии тоже были свои состояния, происходившие от нажитого в свое время Акинфием Никитичем Демидовым.

«Страницу и огонь, зерно и жернова, секиры острие и усеченный волос – Бог сохраняет всё; особенно – слова прощенья и любви, как собственный свой голос» (И. А. Бродский. На столетие Анны Ахматовой).

Лейб-медики занимались лечением членов императорского дома и состояли в штате придворных. Лейб-медиков следует отличать от гоф-медиков, также служивших при дворе, но оказывавших медицинскую помощь придворным чинам и служителям.

Набоб – титул местных правителей в империи Великих Моголов. В переносном смысле – невероятно богатый человек.

Валахия – историческая область, расположенная на юге современной Румынии, между Южными Карпатами и Дунаем.

Кодекс Наполеона (он же Гражданский кодекс) был разработан в начале XIX века по инициативе Наполеона Бонапарта, бывшего в то время Первым консулом Французской республики. Этот кодекс действует и по сей день, разумеется, с поправками и дополнениями.

Князья, не принадлежавшие к царствующему дому, титуловались «Ваше сиятельство», а к действительным статским советникам (этот чин имел Анатолий Демидов) обращались «Ваше превосходительство». «Ваше сиятельство» было вершиной того, на что могли рассчитывать люди, не состоявшие в родстве с монархами.

«Коммерческими» эти игры назывались вследствие того, что для победы над соперниками требовался расчет, совсем как в коммерции.

Потомки легендарного варяга Рюрика, считающегося первым правителем Руси, занимали главенствующее положение в иерархии аристократических родов Российской империи. Большинство правителей Киевской Руси и образовавшихся после ее распада русских княжеств вели свой род от Рюрика. Великий князь московский и всея Руси Иван Четвертый, прозванный Грозным, тоже происходил из Рюриковичей, ниже которых, на второй иерархической ступени, стояли потомки литовского князя Гедимина, правившего Великим княжеством Литовским с 1316 по 1341 год. От Гедимина вели свой род, в частности, князья Голицыны, Куракины, Хованские и Трубецкие, а князья Барятинские, Толстые или, к примеру, Гагарины считались потомками Рюрика.

Автор считает нужным уточнить, что данное упоминание о порке никоим образом не является призывом к использованию физических мер воздействия в воспитательных целях.

Обер-гофмейстерина – высший женский придворный чин. Гофмейстерины заведовали придворным дамским штатом, а также канцеляриями императриц и великих княгинь.

Имеется в виду датская принцесса Дагмара, будущая императрица Мария Федоровна, супруга Александра Третьего и мать последнего российского императора Николая Второго.

Викарий – помощник правящего епархией архиерея, имеющий епископский сан.

Перевод А. С. Ошерова под редакцией Ф. А. Петровского.

Князь Валериан Сергеевич Оболенский-Нелединский-Мелецкий на тот момент был директором канцелярии министерства иностранных дел, а в 1900 году, когда граф Ламсдорф был назначен министром, занял освободившуюся должность товарища министра.

Горный инженер Анатолий Октавович Жонес-Спонвиль поступил на службу в Главную контору Демидовых в Петербурге в 1852 году, а в 1868 году он был назначен на должность главного уполномоченного в Нижнетагильском горном округе, которую занимал более тридцати лет. Профессионализм у Жонес-Спонвиля сочетался с управленческими способностями и умением находить общий язык с рабочими.

Бертольд Ласкер, брат Эмануила Ласкера.

Старое название города Артемовский Свердловской области.

Франческо Петрарка «На землю златокудрая Аврора…» (Перевод Е. М. Солоновича).

Скупщина – название парламента в ряде балканских стран.

Обже (от французского objet – «объект [внимания]») – возлюбленная, предмет страсти.

Л. П. Дербенев. Загадка женщины.

Марина Цветаева. «Вы счастливы? – Не скажете! Едва ли!..»

Шталмейстер (в дословном переводе с немецкого – «начальник конюшни») изначально ведал придворными конюхами, царскими лошадьми и имениями, отведенными под их содержание. Впоследствии чин шталмейстера (третий класс Табели о рангах) утратил свой прямой смысл и стал одним из высших придворных чинов без каких-либо конкретных обязанностей. Условно «поздних» шталмейстеров можно определить как чиновников для особых поручений при императорской чете.

Петр Павлович Дурново (1835–1919) – российский государственный и военный деятель, генерал от инфантерии. Занимал должности управляющего Департаментом уделов (1882–1884), харьковского (1866–1870) и московского (1872–1878) губернаторов, московского генерал-губернатора (1905), был членом Государственного совета Российской империи. Состоял в родстве с Демидовыми.

Времена меняются, и мы меняемся в них (вместе с ними) (лат.).

В наше время это поселок Серово близ Зеленогорска, находящегося в составе Курортного района Санкт-Петербурга.

С. А. Есенин. Письмо к женщине.