После войны, когда Феликс Керстен хотел поселиться с женой и тремя сыновьями в Швеции и стать ее подданным, возникли трудности из-за того, что раньше он работал личным массажистом Генриха Гиммлера. Шведы и без того были вынуждены оправдываться за нейтралитет во время войны, когда страна извлекала из деловых связей с Германией выгоду и оказывала Третьему рейху услуги. Они не горели желанием давать гражданство человеку, тесно связанному с нацистской элитой.

Спешную публикацию мемуаров Керстена и заметок о военном времени на разных языках, претерпевших значительную редактуру, следует читать именно в этом свете. Особенно сбивают с толку существенные расхождения в этих его рассказах. Мемуары Керстена, впервые опубликованные в Соединенных Штатах в 1947 году, выглядят как серия коротких эссе о характере Гиммлера и его неприязни к евреям и гомосексуалам. Прочее содержание книги в основном состоит из рассказов о героическом участии Керстена в судьбе политических заключенных, голландского населения, скандинавов и евреев. Шведский перевод похож, но содержит множество разнообразных противоречий. Немецкое издание умалчивает о самом триумфальном достижении (триумфальном, но вовсе не обязательно правдивом): как он отговорил Гиммлера (а значит, и самого Гитлера) от плана депортации всего голландского населения в Польшу в 1941 году. Гиммлер (как заверяет нас Керстен) был готов отказаться от этого масштабного и, безусловно, убийственного проекта, если только Керстен магией своих целительных рук облегчит его невыносимую боль в желудке. Этот рассказ, разумеется, содержится в голландском издании 1948 года, он называется «Клерк и мясник» (Klerk en beul), его редактировал и исправлял молодой человек, работавший на подпольную прессу Сопротивления во время войны, иными словами, «хороший». Этот юноша, Йоп ден Ойл, однажды станет премьер-министром Нидерландов от социалистической партии.

Детство Керстена, как оно описано в голландском издании (в других подробности его юности опускаются), представляется идиллическим, едва ли не сказкой о «хорошем» человеке, который любил представителей всех рас и верований. Он родился в 1898 году в Юрьеве (современный Тарту в Эстонии), городе, который находился когда-то под властью шведского короля, а потом – Российской империи. В XVI веке предки Керстена по отцовской линии переехали из Голландии в Германию, где занимались фермерским хозяйством, пока дед Керстена не погиб от нападения разъяренного быка. После этого его вдова поселилась в огромной баронской усадьбе Лифляндии, где ее сын Фридрих Керстен познакомился с русской женщиной по имени Ольга Стуббинг, чьей семье принадлежали довольно обширные земли. Они жили припеваючи, Ольга родила Феликса, которого его крестный отец, посол Франции в Санкт-Петербурге, назвал в честь французского президента Феликса Фора. Семья не прогадала.

Керстен описывает сонную атмосферу своего детства как космополитический рай, культурный перекресток, где пересекалось все лучшее: скандинавский индивидуализм, российское величие, европейский гуманизм и просвещение. В его кругу в основном говорили по-немецки, но его видение Германии, как заверяет сам Керстен своих читателей, не имело ничего общего с прусским милитаризмом. Его больше влекла земля Гете с ее культурой «свободы, образования, универсальности и любви»[2]. В школе он дружил с балтийскими немцами, такими же, как и он сам, а также с русскими и финнами. Все они прекрасно ладили. А «еврейской проблемы» не существовало и в помине. Керстен очень тепло вспоминает живших в его городе еврейских шляпников и кузнецов. Он до сих пор помнил замечательный вкус мацы, которой делились его друзья-евреи во время Песаха. Он часто размышлял уже позже, почему во всей Европе не может царить такой мир, как в чудесной лифляндской деревне его детства.

В этом чересчур идиллическом изображении его балтийского райского сада умалчивается о некоторых фактах, которые раскрываются в восторженном рассказе о жизни Керстена под названием «Человек с чудотворными руками» (Les mains du miracle) Жозефа Кесселя, тоже примечательного персонажа. Еврей, участник французского Сопротивления во время войны, он написал, помимо прочих книг, «Дневную красавицу», по которой Луис Бунюэль снял один из своих величайших фильмов. Кессель, несмотря на скепсис вначале, поверил Керстену, многие из рассказов которого слышал от него самого. Это доверие, на первый взгляд, вызывает вопросы. Кессель явно не был наивен. Наверное, образ Керстена совпал с его романтическими представлениями. Кессель любил сказки о героях. Помимо «Дневной красавицы» он написал одну из лучших книг о французском Сопротивлении во время Второй мировой войны, «Армию теней» (L'armée des ombres). В отличие от написанной позже книги о Керстене она задумывалась как вымышленный рассказ по мотивам подлинных событий. Книгу издали в Лондоне еще до конца войны. Превосходному журналисту отлично удавалась художественная литература. «Армия теней» тоже легла в основу киношедевра, который в 1969 году снял Жан-Пьер Мельвиль, великий режиссер французского гангстерского кино.

Кессель рисует Лифляндию юного Керстена гоголевским форпостом Российской империи, где, лишь завидев на дороге семью ранга Керстенов, крестьяне падали на колени. Привыкший к довольству Керстен, пишет его биограф, не задумывался о нищете окружавших его людей. Кессель также упоминает, что на благотворительных вечерах мать Керстена Ольга прекрасно пела, ее даже называли «лифляндским соловьем». Другим ее талантом был массаж. Говорили, что руками она могла исцелить от любых недугов, и этот дар унаследовал ее сын.

Смуты начала XX века уничтожили эту идиллию. После начала Первой мировой войны родители Керстена лишились собственности и были сосланы в далекую деревню на Каспийском море. Керстен писал, что армии разных стран принесли на его родину гибель и разрушение, а правители посеяли вражду между народами. Во время Первой мировой войны Лифляндия была важной базой российской армии, и поначалу эстонцы воевали на стороне России. После свержения царского режима в 1917 году эстонские националисты попытались установить независимую Эстонскую Республику. Им противостояли эстонские большевики, которые хотели объединиться со своими русскими товарищами, и балтийские немцы, которые пытались учредить здесь Балтийское герцогство под эгидой Германии.

Сам Керстен в начале войны был в Германии. В школе он учился посредственно. Ленивый избалованный юноша под крылом во всем потакавшей ему матери больше всего любил предаваться обжорству. С раннего возраста он заслужил репутацию гурмана. В отрочестве он ей уже вполне соответствовал внешне и вел себя подобающе. Его отец решил, что сыну не хватает строгости, поэтому сначала отправил его в рижский пансион, где мальчик никаких особых талантов не проявил. После этого Керстен-старший решил отправить его в Германию изучать сельское хозяйство. Юношу это тоже не увлекло, но, оказавшись в разлуке с семьей из-за войны, он кое-как доучился и устроился работать на большой усадьбе на востоке страны, в Анхальте.

О том, что произошло с Керстеном дальше, данные весьма противоречивы. По версии Кесселя, его призвали в армию кайзера, потому что балтийских немцев власти Германии считали своими подданными – то же было и во время Второй мировой войны. В другой книге упоминается, что Керстена якобы наградили Железным крестом за битву при Вердене[3]. Автор полагает, что Керстен сам выдумал эту награду, чтобы упростить себе переход в финскую армию. По третьей версии, принадлежащей немецкому писателю Ахиму Бесгену[4], Керстен стал солдатом лишь после того, как германская армия под руководством генерала Рюдигера фон дер Гольца вступила в Финляндию, чтобы помочь финнам в борьбе с Россией. Возможно, он входил в финский полк германской армии или просто служил в финской армии.

Так Керстен впервые столкнулся с сумбуром лояльностей и коллаборационизмом. Как балтийский немец, он был на стороне Германии, как подданный царя – на стороне России, как эстонец – в разные периоды мог выступать против обеих держав. Как бы то ни было, он действительно принял какое-то участие в борьбе Финляндии и балтийских государств за независимость. Сотрудничество с Германией наверняка было оптимально в борьбе с общим врагом, Россией. Но все было не так просто. Финляндия, как и Эстония, входила в состав Российской империи и о независимости заявила лишь в 1917 году, после Октябрьской революции. «Красные» финны при поддержке русских вели тогда гражданскую войну с «белыми», которым помогала Германия. Оказавшись в Финляндии и странах Балтии офицером финской армии, Керстен не просто сражался за независимость от России, он был еще и союзником Германии в борьбе с коммунизмом. Этим принципам он остался верен и после поражения Германской империи в 1918 году.

В армии Керстен не задержался. После проведенной на ледяных северных болотах зимы 1918 года его ноги сковал ревматизм. Несколько месяцев он пролежал в хельсинкском госпитале. «На новую родину я ступил на костылях», – пишет он. О том, как он покинул армию, информация опять-таки противоречива: по его словам, он сделал это по собственной воле, а в финских рапортах говорилось, что его отправили в отставку за подделку документов с целью получить повышение. Так или иначе, теперь он был гражданином Финляндии и умирал от скуки. Лежа в кровати, Керстен смотрел на врачей, ухаживавших за ранеными, и, как писал впоследствии, к нему вернулись детские воспоминания о беспомощных раненых. Он хотел им помочь. Так он обозначит свою миссию в жизни – помогать страждущим и раненым.

В то время массаж был популярной формой терапии, а одним из лучших специалистов считался майор финской армии и руководитель госпиталя в Хельсинки доктор Экман. По словам самого Керстена, майору Экману хватило лишь одного взгляда на его крупные, мощные руки, чтобы отметить, что они дорогого стоят. В книге Жозефа Кесселя эта история, как ни странно, рассказана с чуть меньшим пафосом. По его версии, Керстен сообщил Экману, что хочет стать хирургом. Экман ответил: «На учебу уйдут годы». Усердием Керстен не отличался. «Нет, – сказал Экман, схватив мясистую ладонь Керстена, – эти руки идеальны для массажа, а не для операций».

Фридрих (Фрек) Вайнреб открыто признает, что его мемуары субъективны и что стремление к фактической точности не передаст сути событий. Он говорит читателям: «Если вы хотите услышать историю моей жизни или определенного ее периода, придется принять за правду весьма странные события. Как бы их ни истолковали вы, для меня они истинны»[5].

Началось все в Лемберге (как его называли на немецком языке), Львове (на польском) или нынешнем Львiве (на украинском), где Вайнреб родился в 1910 году. Этот город был оживленным культурным центром галицийской части Австро-Венгерской империи. «Маленький Париж» с оперным театром в стиле модерн, роскошными кафе, архитектурой Венского неоренессанса, польскими университетами, газетами на идише, украинскими храмами и прекрасными еврейскими музыкантами служил образцом космополитизма. Чаще всего здесь звучала немецкая и польская речь. В ходу – хотя не в самых образованных кругах – были также идиш и украинский.

Шлягер 1930-х «Только во Львове!» («Tylko we Lwowie!») знали все поляки: «Где еще чувствуешь себя так привольно, как тут? / Только во Львове…» Песню исполнял дуэт радиокомиков Щепко и Тонько. Под псевдонимом Тонько скрывался еврей Хенрик Фогельфенгер, юрист, бежавший потом в Лондон, где он стал Генри Баркером. Мой друг, британский журналист Энтони Баркер, вспоминает, как ребенком удивлялся в лондонском клубе «Польский очаг», когда дамы среднего возраста приходили в восторг при виде его отца, который напоминал им об утраченном довоенном Львове.

Около 30 % населения Львова составляли евреи – до появления немцев в 1941 году. В последующие годы почти все евреи были убиты либо в концлагере Белжец на территории Польши, либо в Яновском – на окраине Львова, где музыкантам Национального оперного театра приказали сопровождать аккомпанементом пытки и массовые расстрелы до тех пор, пока их не расстреляли самих. Есть фотографии, где лагерь в 1941 или 1942 году посещает Генрих Гиммлер. Радушно улыбаясь, одетый в дождевик Гиммлер жмет руку коменданту лагеря Фрицу Кацману, автору официального рапорта по «Решению еврейского вопроса в дистрикте Галиция», датированного июнем 1943 года. К моменту окончания службы Кацмана в лагере было уничтожено 434 329 евреев. Когда Львов стал judenrein, «был очищен от евреев», Гиммлер приказал находившимся там эсэсовцам уничтожить все следы массовых убийств.

Свое детство Фридрих Вайнреб вспоминает как «потерянный рай». Из всего, что было утрачено, когда в 1914 году его родители решили бежать из Львова, после того как русская армия изгнала австро-венгерскую и население опасалось погромов, одно представление Вайнреб позже отметал как опасную иллюзию: будто светские либеральные евреи способны ассимилироваться в гуманном мире разума и просвещения. Его райское детство проходило в благополучном районе, в просторном, комфортабельном, хорошо обставленном доме, где редко можно было услышать идиш и увидеть бородатых еврейских нищих. Фактически в детском сознании Вайнреба понятия о евреях не существовало вообще, как и о прочих различиях, основанных на происхождении и этносе. Его родители считали, что в этом и заключается суть современной европейской цивилизации. В доме Вайнребов говорили исключительно по-немецки. Его отец Давид, изучавший предпринимательство в Черновцах – другом многонациональном, мультикультурном, многоязычном, многоконфессиональном габсбургском городе, который лишился большинства исконного населения, – очень старался заменить родной идиш языком «высокой культуры», а им мог быть только немецкий. Мать Вайнреба Гермина Штернхель выросла неподалеку от Черновцов в Вижнице, где евреи когда-то составляли до 90 % населения. При этом она никогда не сомневалась, что они носители культуры Германии, которую Феликс Керстен вспоминал как землю свободы, образования, универсальности и любви. Причастные к германской культуре, эти образованные евреи-идеалисты могли относиться свысока к украинским крестьянам, не говоря уже о непросвещенных бедных религиозных евреях.

У Вайнреба сохранились яркие воспоминания о том дне, когда его детский мир рухнул. Он был на каникулах с матерью в Яремче, очаровательном карпатском курорте со златоглавыми православными храмами и милыми деревянными домиками. Аромат соснового леса, нежное пение птиц и шум водопада были незабываемы, как вкус мацы на Песах в воспоминаниях Керстена о Лифляндии.

После неторопливого пикника в лесу они с матерью вернулись на повозке в уютную маленькую гостиницу, принадлежавшую его тетке. Там-то он и услышал впервые слова «война» и «мобилизация». Русские приближались. Мужчин призывали в армию. Могут начаться погромы. Повсюду царила паника. Семьи бежали на запряженных лошадьми телегах, нагруженных всем, что можно было увезти. Отец Вайнреба внезапно приехал из Львова со страшными рассказами о стрелявших на улицах солдатах. Семья нашла место в составе, ехавшем к венгерской границе. Так началась жизнь в изгнании и переездах из одной захудалой гостиницы в другую. Так они стали нежеланными гостями, которым приходилось осваивать коды новых культур и взирать на прошлое сквозь густой туман ностальгии. Мать винила во всем русских и трусливых французов. Она все еще верила в австрийского кайзера и культурное влияние Германии. По словам Вайнреба, тогда он впервые понял, как холоден, жесток и глуп мир.

Ёсико Кавасима – она же Дунчжэнь, как ее называли в детстве, – была четырнадцатой дочерью Айсинь Гьоро Шаньци, или принца Су, принадлежавшего к маньчжурской императорской династии эпохи Цин, правившей Китаем более 250 лет. Ёсико тоже смутно помнила окружавший ее очарованный мир, который рухнул, когда она была еще маленьким ребенком. То, чего она не помнила (а в таком возрасте многого она не могла запомнить), она впитала по мере взросления как семейную легенду.

Разрозненные воспоминания о раннем детстве Кавасимы запечатлены в ее мемуарах «В тени хаоса» (Doran no kage ni), опубликованных в Японии в 1937 году, когда императорская армия Японии оккупировала крупные города Китая, совершая там одни из страшнейших преступлений в истории. Она начинает повествование с подробного рассказа о своем отце, принце Су, и японце, который станет потом ее приемным отцом, Наниве Кавасиме. Она внезапно просит прощения у читателей за пространный рассказ о своих двух отцах, но, по ее словам, он нужен, чтобы поведать о том, как ее идиллический мир был потрясен «восстаниями, мятежами, революциями и контрреволюциями»[6]. На самом же деле это способ объяснить, с чего начался ее коллаборационизм с Японией и кто подтолкнул ее на этот путь.

Маленький, плотный, круглолицый принц Су когда-то занимал видное положение при дворе императора. Его резиденция в Пекине подчеркивала его высокий статус. Вместе с женой, тридцатью восемью детьми и четырьмя наложницами он жил во дворце, где было 200 комнат, многие из которых были оформлены во французском стиле: тяжелые люстры, мебель в духе Людовика XV, орган. Дворец дополняли несколько живописных садов с прекрасными фонтанами, отличная конюшня и частный театр. Дом был оборудован собственной системой водо- и электроснабжения. Как у всех знатных маньчжурских вельмож, ведущих свой род от вождей племен, которые населяли унылые северо-восточные равнины, где летом зной и пыль, а зимой бушуют суровые сибирские ветры, у принца Су элементы маньчжурского наследия сочетались с высокой китайской культурой. По маньчжурской традиции, когда-то навязанной ханьцам – к их вящему неудовольствию, он продолжал носить косичку, романтически любил верховую езду и соколиную охоту, но при этом был горячим ценителем Пекинской оперы, представления которой регулярно проходили в его частном театре.

Одну за другой принц занимал видные должности, несколько раз возглавлял налоговую службу, полицию и министерство внутренних дел. Он придерживался традиционных взглядов, но реакционером не был даже в свои лучшие годы. На посту министра внутренних дел он пытался улучшить санитарные условия в столице. Благодаря ему там появились общественные туалеты. Когда в 1910 году из Маньчжурии в Пекин пришла чума, он распорядился о кремации тел и остановил торговлю белыми мышами, которые, вероятно, были переносчиками заболевания.

Хотя Китаем и прежде правили династии, происходившие из варваров, живших когда-то за Великой стеной, маньчжуров презирали как вульгарных выскочек с самого их прихода к власти в 1644 году. Лоялисты предыдущей империи Мин противостояли Цин в XVII веке и мечтали о восстановлении исконно китайского правления. Восстание тайпинов в середине XIX века под предводительством «мессии», считавшего себя братом Иисуса Христа и обещавшего привести китайский народ в Небесное царство великого благоденствия, было пропитано ненавистью ханьцев к «загнивающим» маньчжурам. Мятеж подавили, около 30 миллионов людей погибли, многие в ужасных муках. Ханьский шовинизм подогревал активистов и в начале XX века. Их вдохновляли западные идеалы нации, революции, дарвинистской борьбы за выживание народа. Эти современные идеи они впитали главным образом в Японии, куда ездили учиться многие китайские националисты.

В 1905 году Сунь Ятсен, прославленный как «отец нации» и адепт христианства, организовал среди китайских студентов в Токио революционное движение. Его организацию поддерживали японцы, мечтавшие очистить азиатский континент от западных колониальных держав и вернуть его азиатам. Некоторые из них страстно любили Китай и были паназиатами-романтиками с фашистскими идеалами. Сунь Ятсен разработал размытые принципы из смеси национализма, демократии и социализма, которые воплощали его видение будущего Китая.

Причиной любви китайских революционеров к Японии было успешное превращение страны из квазифеодальной самурайской хунты в современное национальное государство. Азиаты ликовали, когда в Русско-японской войне 1904–1905 годов Япония стала первой за века азиатской страной, одержавшей верх над западной державой. Российская государственная пропаганда описывала эту войну как столкновение христиан с буддистами. Пацифист Лев Толстой придерживался иной точки зрения. Японцы, жаловался он, слишком хорошо усвоили уроки ненасытных современных западных государств, которые утратили свое духовное начало.

Многих китайцев в начале XX века вдохновляла Япония эпохи Мэйдзи и ее интерпретация западной культуры. Их идеалы во многом были «прогрессивны». Женщины настаивали на качественном образовании и отказывались бинтовать ноги (до тех пор лишь маньчжурки избежали этой участи, из-за чего китайские консерваторы брезговали их «крупными ступнями»). Одна из женщин, вступивших в революционную организацию Сунь Ятсена, бежала в Японию от несчастного договорного брака. Ее звали Цю Цзинь. Она любила носить мужское платье, ее привлекало военное искусство и эксперименты по изготовлению бомб. Вернувшись в Китай, она исповедовала радикальные взгляды, устроилась учительницей в школу и вошла в запутанный мир тайных обществ, которые замышляли свергнуть власть императора. Ее поймали, пытали и казнили за подстрекательство к мятежу.

Равнялась ли Ёсико Кавасима на Цю, неизвестно, в своих книгах она никогда о ней не упоминала, да и борьбу вела по другую сторону баррикад, но в том, как складывалась их жизнь, было много общего, в том числе в любви к мужской одежде и военному делу. Ёсико родилась в 1907 году, и когда цинскую династию свергли, ей было всего четыре года. Но в ее сознании ancien régime продолжал существовать в мифах, которые подкрепляло ее окружение, и не в последнюю очередь два отца, маньчжур и японец, мечтавшие однажды этот режим воскресить. Всю жизнь это не давало ей покоя. С тех пор, как она себя помнила, она слышала разговоры о том, как маньчжурская династия вернет положение и состояние благодаря Японии. Принц Су был частью того самого режима, который стремились свергнуть единомышленники Цю Цзинь. При этом он так же, как они, восхищался современной Японией, не столько какими-то прогрессивными идеалами, хотя с некоторыми из них он был солидарен, сколько растущим влиянием этой страны. Как и японские сторонники Тунмэнхой (Союзной лиги) – революционной организации, созданной Сунь Ятсеном, принц тоже, несмотря на подозрительную тягу к роскоши французского рококо, хотел избавить Азию от западного господства, но при этом не разрушив, а упрочив империю Цин.

Увы, стремительный крах империи начался в конце осени 1911 года. Все началось со случайного взрыва в Ухане, где на территории российской концессии революционеры-агитаторы испытывали свои бомбы. Последовал бунт: маньчжурских чиновников убивали, революционеры захватывали города, военные все чаще переходили на сторону мятежников.

Принц Су, как и многие свергнутые маньчжурские аристократы, покинул Пекин в феврале 1912 года. Переодевшись бедным китайским торговцем, он вместе с капитаном японской армии в похожем наряде бежал в порт Шаньхайгуань. Там он сел на борт японского военного корабля, направлявшегося в Порт-Артур, бывшую российскую военную базу в Маньчжурии, которая теперь находилась под японским контролем. Прошло чуть больше недели, и вся политическая власть перешла от императорского двора Цин к Китайской Республике.

Другие маньчжурские чиновники бежали в разные части Китая, но никто, кроме принца Су, не захотел жить на территории, которую контролировали японцы. Принц витиевато объяснял свое решение. Он планировал добраться до Мукдена (ныне Шэньян, где изначально располагался императорский двор) и обратиться за помощью к влиятельному местному военачальнику. Вместе им должно было хватить военных, чтобы свергнуть новую республику. Но до Мукдена ему добраться не дали, возможно по приказу японцев, и у него не оставалось иного выбора, кроме как отправиться в Порт-Артур. Это объяснение не очень похоже на правду. Вероятно, его привлекали японцы, потому что он рассчитывал получить их поддержку в борьбе с Китайской Республикой. К этому заблуждению его подтолкнули японские друзья, разжигавшие его реваншистские фантазии. Еще больше усложняет рассказ то, что среди этих друзей были активисты в Токио, поддерживавшие проект революции Сунь Ятсена. Одним из них был Нанива Кавасима, паназиат, любитель авантюр, который в конце концов удочерит дочь принца Су. Именно так Дунчжэнь станет Ёсико Кавасимой[7].

Принц Су так и не отказался от своей мечты воскрешения империи и поклялся, что ступит на территорию республики лишь под знаменами Цин. Его дети, в том числе Дунчжэнь/Ёсико, вслед за отцом добрались до Порт-Артура на другом японском корабле в окружении рыдающих домочадцев. Такова была пропитанная интригами и предательством атмосфера, где они выросли, тоскуя по навсегда утраченному миру.

В 1915 году Вайнребы переехали из Венгрии в Вену. За два года до этого город покинул Гитлер. Художник-неудачник, живший в ночлежке и кое-как сводивший концы с концами рисованием аляповатых открыток с туристическими видами Вены, Гитлер называл ее «расовым Вавилоном». И это не было комплиментом. Одиозный мэр Вены Карл Люгер, кумир молодого Гитлера, был демагогом-антисемитом, который годами разглагольствал о том, что прессу, высшее образование, искусство и т. д. «захватили евреи».

В 1915 году Вена все еще была столицей великой империи, но империи умирающей, где злополучный император Франц Иосиф стремительно терял контроль над чехами, венграми, поляками, немцами, сербами и другими этническими группами, призывавшими к национальной независимости. Одним евреям, если не считать далекой мечты о Сионе, было не за что агитировать, и лишь поэтому они оставались последними и самыми верными подданными Франца Иосифа. Так в антисемитских кругах распространилось мнение, будто император попал под пагубное еврейское влияние, как говорили тогда, «объевреился».

Выдающийся еврейский писатель Йозеф Рот, который родился в небольшом городке под Львовом, увлекся в Вене французской культурой и умер от алкоголизма в Париже, прекрасно писал о том, что такое «быть своим»: «У евреев нет родины, но родные могилы – на каждом кладбище»[8]. У чехов, словенцев, немцев, венгров есть своя земля. У евреев нет. Поэтому, исходя из анализа Рота, им было бы намного лучше, если бы относительно доброжелательная космополитичная империя Франца Иосифа не распалась. Лучший роман Рота «Марш Радецкого» – дань имперскому строю, k. und k., kaiserlich und königlich, императорскому и королевскому, который называли еще Каканией. Конец империи стал для евреев катастрофой.

Они потоком хлынули на Северный вокзал Вены, часто с поддельными документами, придумывали новые имена, чтобы облегчить взаимодействие с иммиграционными службами, или истории, где при ближайшем рассмотрении не сходились концы с концами. Но, как писал в воспоминаниях о своей юности Фридрих Вайнреб: «Удостоверения личности неприкосновенны, священны, они – табу»[9]. Тех, кому не повезло, отправляли восвояси, но они возвращались с новым набором документов. Те, кому, повезло, селились в бедных районах Вены, многодетные семьи ютились в одной комнате тесных грязных квартирок, зарабатывали шитьем, обменом валют, мелкой торговлей или проституцией. Эти бедные евреи и шокировали Гитлера по приезде в «расовый Вавилон». Они составляли еврейский пролетариат, обломки рушившейся империи. Они были нежеланными гостями, которые явились без приглашения, которых презирала венская нееврейская буржуазия и менее зажиточные христиане, и – возможно, даже больше – богатые горожане-евреи. Им было стыдно за этих Ostjuden – обнищавших эмигрантов из Восточной и Центральной Европы, бородатых, одетых в захудалые лапсердаки, потрепанные костюмы, черные шляпы, – их присутствие мешало и раздражало.

Несмотря на демагогию Карла Люгера, высшее еврейское сословие в Вене – состоятельное, светское, самодовольное, ассимилировавшееся, занимающее куда лучшее положение, чем переехавший в новую страну еврейский пролетариат, все еще процветало. Зигмунд Фрейд читал лекции по психоанализу; Артур Шницлер писал пьесы об эротических перипетиях элиты; Карл Краус был самым почитаемым венским журналистом, а экспериментировавший с атональной музыкой Арнольд Шёнберг поклялся показать загнивающим французам подлинный немецкий дух – какой парадокс в свете грядущих событий, что немцы будут называть его музыку образцом «еврейского вырождения». Шницлер и Шёнберг родились в венском Леопольдштадте, где проживало много евреев. Фрейд и Краус были родом из небольших городов Моравии и Богемии.

В 1922 году, после войны и распада империи, Гуго Беттауэр написал невероятно популярный роман «Город без евреев» (Die Stadt ohne Juden). Два года спустя по нему сняли экспрессионистский фильм. Город Утопия на самом деле воплощал Вену. Антисемитское правительство решает, что евреи сосредоточили в своих руках слишком большое влияние и их следует изгнать. Но без них жизнь и культура оказываются настолько скучными и посредственными, что их просят вернуться. Роман о желаемом и несбыточном. Вскоре после выхода фильма Беттауэра убил зубной техник по фамилии Ротшток, член НСДАП, который жаждал спасти немецкую культуру от еврейского влияния. Убийцу, гордившегося тем, что он прикончил «мерзкую жидовскую свинью», отправили на принудительное лечение в психиатрическую клинику. Спустя год с небольшим врачи заявили, что он «выздоровел», и после выписки он решил перебраться в Германию.

Когда семья Вайнреба прибыла на Северный вокзал, не зная ни где они оставят на хранение чемоданы, ни на что будут жить, в Вене из почти двух миллионов жителей около 10 % составляли евреи. Какое место могли занять Вайнребы в местной иерархии, трудно было понять, наверное, даже им самим. Раньше они жили во Львове, но не были ни поляками, ни тем более украинцами. Они не были ни сионистами, ни религиозными иудеями. Дружелюбная аскеза местечковой культуры была им недоступна. Когда Какания умирала, они были верноподданными «императорского и королевского». Госпожа Вайнреб до конца верила в благодетельность императора Франца Иосифа. Что-то из того, что Йозеф Рот писал об иллюзиях восточноевропейских евреев насчет Запада, обетованной земли свободы, возможностей и справедливости, было созвучно и чете Вайнребов. Для восточных евреев, писал Рот, «Германия до сих пор остается страной Гете и Шиллера, немецких поэтов, которых всякий любознательный еврейский мальчик знает лучше, чем наш украшенный свастикой гимназист»[10].

Фридриху Вайнребу, чье полное еврейское имя звучало как Эфраим Фишль Иехошуа Вайнреб, было тогда всего пять лет, и он не понимал, куда попал, или просто писал так в воспоминаниях. Он «повис в воздухе». Его родители «были представителями разочарованного западного идеализма и питали какие-то смутные надежды»[11]. На что именно они надеялись, ясно не говорится. Буквально лишившись своего статуса, материального комфорта и дома, Вайнребы были деклассированными элементами, не относившимися ни к пролетариату, ни к благоустроенному среднему классу Вены, и бесконечно далекими от ее высшего сословия. Писатель Карл Краус, рьяный обличитель антисемитов, который и сам заигрывал с антисемитскими мотивами, наверняка посмеялся бы над претенциозной страстью Гермины Вайнреб к Германии, ее до боли уязвимой готовностью ассимилироваться во что бы то ни стало, – но ни она, ни ее муж не обладали ни могуществом, ни влиянием, чтобы Краус удостоил их своими колкостями.

Когда они еще ютились в мрачном доме на Одеонгассе в Леопольдштадте, где дети все время плакали от голода, а женщины рыдали, получив вести о гибели мужа или брата на войне, на маленького Вайнреба снизошло озарение. По крайней мере так он это описывает сам. Давида, его отца, человека нервного и уже больного, призвали в австрийскую армию, но вскоре комиссовали и отправили в санаторий.

Не по годам развитый ребенок как раз задавался вопросом о своем месте в жизни, когда их навестил его дед по материнской линии Нозен Яменфельд. Яменфельдом он был не всегда. Эта фамилия вышла из-под ленивого пера клерка иммиграционной службы. Так Беньямин Фельд стал просто Яменфельдом. Яменфельд-Фельд приехал из «мира грез», о котором Вайнреб и не догадывался: старого мира, который так часто становился объектом сентиментальной ностальгии (живопись Шагала, «Скрипач на крыше» и пр.), почтенных знатоков Торы, бережного соблюдения традиций и хасидских танцев. Когда дед рассказывал о выдающихся предках и раввинах-чудотворцах, у Вайнреба, по его словам, впервые возникло чувство защищенности посреди сумятицы и хаоса. Возможно, пишет он, «крах того мира, о котором мечтали мои родители, воскресил связи с миром их родителей»[12].

От деда Вайнреб наслушался рассказов о чудесах и тайнах, которые передавались мудрецами из поколения в поколение. Его бабушка Ханна говорила, что в ее семье было сто двадцать семь знаменитых мудрецов, старшин и ученых. Прадед Авреймель был столь эрудирован, что в далекую Буковину к нему приезжали ученые из самого Иерусалима. Семья гордилась также родственными узами с Шаулем Валем Каценелебогеном, евреем, по преданию в 1587 году одну ночь занимавшим трон Речи Посполитой, потому что шляхта никак не могла определиться с кандидатом на престол. Говорили, что одним из их далеких предков был сам царь Давид. В мемуарах, в странном, но вполне характерном для него полете фантазии Вайнреб задается вопросом, не в нем ли одном сосредоточилась сила всех этих выдающихся предков.

Однако один вопрос Вайнреба озадачивает. Как семья матери, сплошь состоявшая из набожных мудрецов и ученых, позволила ей выйти замуж за простого человека вроде его отца, бесконечно далекого от всего духовного? Дед Яменфельд мог просветить мальчика и в этом вопросе. Пусть Давид Вайнреб и простой делец, но родом он из семьи знаменитого бродячего проповедника, Магида из Надворной, города великих хасидских династий. Этот толкователь сакральных историй обладал древними текстами с невероятно сложными и глубокими трактовками священных книг, которые могли принадлежать лишь самому пророку Илии. Пусть отцу Вайнреба эти откровения не будут доступны никогда, однако его сын вполне может удостоиться посвящения в их тайны.

В эти тяжелые годы в Вене у Вайнреба появилась еще одна мечта. Оказавшись среди людей, которые горевали о гибели близких на войне, он мечтал, как возьмет их за руку и приведет в прекрасный сад, где они воссоединятся с погибшими мужьями и братьями. Тем временем, сотворив чудо, их благодетель растворится в пространстве. Со слезами радости на глазах женщины обратят к нему взоры, но он уже исчезнет.

Когда-то Порт-Артур был тихой рыбацкой деревней на краю Ляодунского полуострова, похожего на кинжал, который Корея нацелила через пролив на Китай. Китайцы называют его Люйшунь, японцы – Рёдзюн. На Западе в XIX веке его в честь инспектора британского флота Уильяма К. Артура, пришвартовавшегося здесь во время Второй опиумной войны, назвали Порт-Артур. В 1880-х правительство императора заказало немецкому производителю оружия Круппу, уже поставлявшему в Китай тяжелую артиллерию, укрепить деревню и сделать из нее военно-морскую базу.

Во время Японо-китайской войны в 1895 году японские военные, пробившись в Люйшунь-Рёдзюн в ходе сражения, обнаружили там насаженные на колья головы японских военнопленных. В ответ последовала жестокая оргия мести: японские солдаты вырезали и расстреляли тысячи китайцев, что стало мрачным предвестием резни, устроенной ими спустя несколько десятилетий в Шанхае и особенно в печально известном Нанкине.

В люйшуньской ссылке семья принца Су жила в двухэтажной усадьбе из красного кирпича, бывшей русской гостинице, где от царской эпохи остались только архитектурные элементы ампира и барокко. Русские не оказались бы в Люйшуне, если бы под давлением западных держав Япония не отказалась от своих претензий на город, захватив его в войне против Китая. Европейские державы вынудили китайское правительство передать Ляодунский полуостров вместе с Порт-Артуром Российской империи. Японцы, все еще негодуя из-за нанесенного оскорбления, вновь захватили Порт-Артур в 1904 году в ходе Русско-японской войны в битве, где полегло 60 тысяч их солдат и почти вдвое меньше русских. Холмистый пейзаж цвета хаки рядом с военно-морской базой был усыпан трупами людей, скошенных гаубицами и пулеметными очередями. Когда осада закончилась, русский флот был потоплен, а японцы торжествовали; следующая цель была расширить японское влияние над остальной частью Монголии, а также над Внутренней Монголией. Япония жаждала, чтобы эти земли стали буфером от России, источником угля, железа, меди, вольфрама и прочих природных ресурсов для ее промышленности, а в дальнейшем – Lebensraum, жизненным пространством для японских фермеров, учителей, военных, бизнесменов, архитекторов, инженеров, проституток, шпионов и разных сомнительных авантюристов, желавших вырваться за тесные островные границы Японского архипелага.

Так, едва семья обустроилась в бывшем российском отеле в Люйшуне, принц Су решил приобщать своих тридцать восемь детей от жены и наложниц не только к классической китайской культуре, но и к элементам маньчжурских традиций, например верховой езде, делая при этом упор на современное японское образование. Есть фотография маленькой Дунчжэнь-Ёсико, сделанная, по-видимому, вскоре после вынужденного отъезда семьи из Пекина. В традиционном китайском вышитом шелковом халате она выглядит очень торжественно. Но люди помнили, что в школу дети принца Су ходили в японской форме. К ним пригласили японских учителей, которые преподавали им язык, литературу и математику. Быт был выстроен как режим в японской казарме: каждый день гимнастика, холодная ванна, бег в горку и с горки по глубоким сугробам. Вскоре старших детей отправили в местную японскую школу, куда они неизменно ходили в кимоно. Их научили каждое утро кланяться портрету японского императора.

Семье, привыкшей к тому, что за все отвечает прислуга, наверняка приходилось нелегко. Как и Вайнребы в Вене, они лишились своего положения и цеплялись за воспоминания об идеализированном прошлом. Вопрос национальной принадлежности невероятно осложнился. Маньчжуры не просто лишились власти, они перестали быть единым суверенным народом. Они стали обычными гражданами Китайской Республики, к которой не испытывали никакой лояльности. Но Ёсико вспоминает в мемуарах, как ее отец пытался обернуть невзгоды в преимущество. «Заботясь о себе сами, вы укрепите свой дух». Такие наставления обычно звучали в столовой, где все дети собирались после гонга. Девочке запомнилась одна духоподъемная история, рассказ о том, как глубоко маньчжуры впитали китайскую историю и культуру.

Принц Су напомнил детям о ханьском императоре Гао-цзу (256–195 до н. э.), более известном по имени Лю Бан, которого китайцы до сих пор почитают как легендарного героического воина. Выходец из крестьянской семьи, Гао-цзу возглавлял банду в духе Робин Гуда и как-то раз в знак протеста против чванливого высшего сословия помочился в шляпу одного изысканного вельможи. Некогда, сражаясь против императора государства Цинь, Гао-цзу, окруженный страшными врагами, был вынужден питаться подножным кормом, пить воду из реки и есть жито. Однако он одержал верх, одолел армию Цинь и основал империю Хань, чье имя китайские этнические националисты до сих пор вспоминают, чтобы отделить себя от таких «меньшинств» в Китае, как маньчжуры. Если дети проникнутся духом Гао-цзу, убеждал их принц Су, Китай вновь окажется в их руках.

День и ночь принца Су и всю его большую семью охраняли японские военные. Принц не мог пойти один даже на рыбалку. Японцы предпочитали называть это «протекцией», только такая протекция была навязчивой и угнетающей и в дальнейшем распространится на всю Маньчжурию, когда та станет марионеточным государством с беспомощными титулованными китайскими вельможами во главе под пристальным надзором японцев, которым принадлежала вся власть.

Как бы то ни было, принц Су смирился с этим режимом, потому что до сих пор считал, что с помощью Японии сможет воплотить мечту о возвращении Китая под знамена династии Цин. Северо-восточная Маньчжурия и монгольские части бывшей империи Цин напоминали страны Балтии после Октябрьской революции в России. Прогрессивные принцы, многие из которых получили образование в Японии и возлагали большие надежды на независимость Маньчжурии и Монголии, сражались с другими аристократами, желавшими остаться в составе Китая. Большевики сражались с белогвардейцами во Внешней Монголии, которая в тот момент была теократическим тибетско-буддистским государством; японцы, китайцы и русские боролись за эти обломки империи, и порой их столкновения приводили к невероятно кровопролитным последствиям.

Под протекцией Японии дом в Люйшуне стал магнитом для разных заговорщиков, контрабандистов и политических авантюристов. Одним из прогрессивных монгольских аристократов в окружении принца Су был Гунсаннорбу, князь харачин, муж одной из сестер принца Су. Когда-то племя харачин было традиционным поставщиком кумыса при маньчжурском императорском дворе. Князь неизменно поддерживал правительство Цин. Но, как и его зять-маньчжур, был модернистом и во время учебы в Японии проникся прогрессивными идеями. Например, учредить в Монголии школы для девочек, где японские учителя давали бы им современное образование. Он также открыл первую газету Внутренней Монголии и наладил эффективную почту. Это опять-таки доказывало, что Япония одновременно служила и источником современного прогресса, и питательной средой для брутального милитаристского экспансионизма, который вскоре частично охватит Монголию и Маньчжурию под маской паназиатского идеализма.

Японских авантюристов, испытывавших свою судьбу на диких границах с Китаем, называли тайрику ронин, буквально – континентальными ронинами. Ронины были самураями без господина, которые странствовали когда-то по всей Японии, почти как ковбои в американских вестернах, десперадо, готовые сражаться за деньги. Маньчжурия была японским Диким Западом. Одним из таких континентальных ронинов был Нанива Кавасима. Ростом всего метр пятьдесят, с узким костлявым лицом, в детстве он был робким и нервным ребенком, легкой добычей для школьных хулиганов в своем родном провинциальном городке Мацумото, расположенном высоко в японских Альпах. Кавасима родился в 1865 году и принадлежал к сословию бывших самураев, которые лишились привилегий в эпоху реставрации Мэйдзи в 1868 году, когда сословные различия были упразднены. Эти люди часто презирали меркантильный, вестернизированный образ жизни эпохи Мэйдзи, казавшийся им изнеженным, презренным и материалистическим. Они стремились к феодальному порядку, который напоминал скорее фашизм в восточном духе, нежели возвращение к прежней Японии.

Героем и наставником Кавасимы был офицер Ясумаса Фукусима. Он родился в том же горном регионе и прославился в Японии тем, что верхом проехал от Берлина до Владивостока. Еще более знаменитым подобным авантюристом был Кэндзи Доихара, армейский офицер, который свободно владел китайским и несколькими его диалектами. Как один из специалистов японской императорской армии по Китаю, он провел значительную часть своей военной карьеры на севере страны и в Маньчжурии. Приземистый улыбчивый прохвост с гитлеровскими усиками, Доихара был романтическим персонажем, которого в западной и японской прессе называли Лоуренсом Маньчжурским. Отсюда можно предположить, что, как и Томас Э. Лоуренс, знаменитый британец, сражавшийся на стороне арабов во время Первой мировой войны, он был мечтателем, который жаждал освободить коренные народы. Но это было не так. Доихара был орудием их подавления, убийцей, шантажистом, заговорщиком, ключевой фигурой в торговле опиумом и проституции. Доихару будут судить на Токийском процессе и в 1948 году приговорят к повешению за военные преступления.

В отличие от Фукусимы, который, по слухам, говорил на десяти языках, Кавасима отказывался учить английский и любые другие европейские языки. Зато он учил китайский, задавшись целью прославиться на континенте в роли спасителя Азии. Бросив учебу в языковой школе в Осаке, Кавасима сел на корабль до Шанхая, где вскоре заработал репутацию безумного эксцентрика, склонного к приступам ярости. Его часто приходилось останавливать, чтобы он не убил злополучных местных проводников и любого, кто действовал ему на нервы. В Китае этот прежде робкий юноша вел себя как суровый мужчина. В костюме китайского кули с фальшивой косичкой, но с самурайским мечом наготове, он отправлялся на разведку с разными японскими военными попутчиками, налаживал связи с местными военачальниками и бандитами, которые однажды смогут пригодиться Японии. На одной из таких вылазок он упал с лошади; кто-то связывал его раннюю глухоту с этим несчастным случаем. Или же глухоту вызвал приступ малярии, которому Кавасима не придал значения, отправившись в очередную поездку по малопригодному для жизни региону Китая.

Кавасима сошелся с членами одного из самых радикальных японских тайных обществ того времени, Гэнъёся, «Обществом черного океана». Это была террористическая группа из недовольных бывших самураев вроде Кавасимы; возглавлял ее идеолог Мицуру Тояма, бородатый «гуру», который агитировал за возрождение Азии под эгидой Японии. Позже он создал столь же экстремистскую группировку «Общество черного дракона». Гэнъёся тоже притягивало всевозможных темных личностей, бандитов и, разумеется, множество континентальных ронинов. Убийство политических врагов было излюбленной тактикой этих головорезов, в этом они видели подлинный японский (самурайский) дух. Тояма, сам связанный с организованной преступностью, поддерживал революцию Сунь Ятсена, но его организация постепенно создала эффективную шпионскую сеть все более милитаристского японского государства, зарабатывая при этом на проституции, вымогательстве и прочей преступной деятельности.

Во время Ихэтуаньского (Боксерского) восстания в 1900 году против иностранных миссий в Пекине Кавасиме наконец выпал шанс совершить свой подвиг, который окутан ореолом легенды. Когда иностранные войска собирались разбомбить Запретный город и уничтожить его сокровища, если Китай откажется капитулировать, Кавасима, выступая в роли переводчика для японских военных, якобы призвал: «Оставьте Запретный город мне!»[13] Перекрикиваясь по-китайски через дворцовые ворота со стражами цинского императора, он убедил их выйти с миром. Принца Су настолько поразило мужество этого маленького японца, что он попросил познакомить его с ним.

Они были почти ровесниками и подружились. В мемуарах Ёсико вспоминает страстную привязанность отца к ее будущему приемному отцу, что-то, что, по ее словам, «выходило далеко за рамки личных интересов». Их, пишет она, «вдохновляли взаимные чувства любви и искренности, они стали назваными братьями»[14]. Возможно, так и было. Но эта маньчжурско-японская дружба была глубоко завязана на политике – зачастую довольно грязной.

После Ихэтуаньского восстания принц Су попросил Кавасиму, у которого не могло быть никакого опыта в подобных делах, помочь ему организовать современную полицию в Пекине. Он, по-видимому, предположил, что раз его новый друг – японец, он наверняка мастер во всех современных делах. Но в первую очередь этих двух людей связывал общий идеал Азии для азиатов. Загнивающий Китай надлежало спасти от самого себя. И движущей силой станет Япония. Она вышвырнет из Азии одиозные белые державы. В этом они были заодно.

После изгнания принца Су Нанива Кавасима часто гостил в Люйшуне, останавливаясь там подолгу со своей женой Фуку, печальной женщиной, которая страдала от недостатка внимания и впоследствии впала в тяжелую депрессию. Кавасима был одним из заговорщиков, крутившихся вокруг семьи Су. В ходе борьбы с Китайской Республикой он помимо прочего участвовал в контрабанде оружия в Монголию. В представлении многих правых японских пропагандистов в расовом и культурном отношении монголы и маньчжуры были ближе к японцам, чем к китайцам, а значит, Китай не имел права претендовать на их территории. Возможно, Кавасима искренне верил в это, возможно – нет. Быть может, так считал принц Су. Но на самом деле это не важно, ведь сколько бы они ни заявляли о своей братской любви, их союз зиждился на оппортунизме. Принц считал независимость Маньчжурии важнейшей вехой на пути к возвращению власти над Китаем, а Кавасима стремился распространить влияние Японии в рамках паназиатской идеологии.

В итоге из этого ничего не вышло. Японское правительство решило, по крайней мере на некоторое время, поддержать Китайскую Республику. Бывший наставник Кавасимы Фукусима сказал, чтобы тот сворачивал свои маньчжурско-монгольские планы. В Японию он вернулся в глубоком разочаровании. Его мечта о спасении Азии потерпела крах.

Однако принц Су все еще был готов по-братски поддержать японского ронина – и весьма необычным образом. Существуют разногласия о том, когда именно это произошло. В 1915 году? Или годом ранее? Как бы то ни было, один из сыновей принца навестил Кавасиму в Токио. Тот не находил себе места и был одержим мечтами о новых заговорах в Маньчжурии. Его жена Фуку переживала очередной приступ депрессии. Детей у них не было, и они казались ужасно одинокими.

Если считать мемуары Ёсико надежным источником, что, разумеется, не так, однажды в столовой дома в Люйшуне разыгралась следующая сцена. «Отец опустил голову, погрузившись в раздумья. Потом поднял взгляд и сказал мне: „Ты бы хотела стать дочерью дяди Кавасимы?“ Моих братьев и сестер это ошеломило, а я сразу ответила, что буду рада стать его дочерью». Принц Су отправил другу письмо следующего содержания: «Я подарю тебе игрушку. Что ты на это скажешь? Надеюсь, ты будешь холить ее и лелеять»[15]. Мать девочки беззвучно рыдала.

Почему он преподнес своему другу такой подарок, до конца не ясно. Кавасиму связывали с принцем Су мутные финансовые дела. Лоялистам Цин деньги до сих пор поставлялись через японцев. Большую часть дохода семья принца получала с местного рынка, где, как известно, торговали краденым. Этим «воровским рынком» управлял Кавасима, которого в дальнейшем родня принца Су обвиняла в присвоении основной доли прибыли. Принц, наверное, просто желал укрепить свои связи с Японией, чтобы вновь попытаться вернуть состояние цинской династии. Но в 1922 году принц скончался, и эти мечты канули в Лету. О причинах его смерти нет единого мнения. По данным доклада американского правительства в 1945 году, он умер, проглотив раствор какого-то металла[16]. Его похоронили со всеми почестями, подобавшими принцу Маньчжурии. Его четвертая наложница, мать Ёсико, умерла вскоре после него. Есть версия, что она тоже покончила с собой. Или погибла от лекарств, которые приняла, чтобы прервать одиннадцатую беременность.

Если Ёсико и сожалела о том, что ее отправили «подарком» в Японию, публично она об этом не высказывалась. Но ее старший брат Сяньли, чьи слова приводит Филлис Бирнбаум в своей биографии принцессы, рассказывает об этом мрачном событии иначе[17]. По его воспоминаниям, она отказывалась ехать в Японию и разрыдалась.

Так, ей было шесть или семь лет, когда началась ее необыкновенная история – игрушки, предмета, который передали от одного мужчины другому. Вскоре она не только научится приукрашивать факты собственной жизни, но и станет своеобразным полотном, на которое другие будут проецировать свои фантазии.

Когда она прибыла в порт Симоносэки, ее отвезли на традиционный постоялый двор, где переодели в японское кимоно, постригли на японский манер, оставив ровную челку до глаз. Хотя официально ее так и не удочерили, а имя не включили в семейные архивы Кавасимы, фактически Дунчжэнь стала дочерью Нанивы Кавасимы и его жены Фуку, которую ей теперь надлежало называть мамой. Есть ее фотография, где она с серьезным видом позирует в пышном японском одеянии с веером в руках. Слева от фотографии нацарапано ее новое имя – Ёсико Кавасима.

Как и Вайнреб, Феликс Керстен ощущал себя избранным, хотя в несколько ином смысле, и уж точно вне всякой связи с древней родословной.

После того как доктор Экман в Финляндии сказал Керстену, что его крупные мягкие руки могут принести ему состояние, тот освоил техники финского массажа у врача по фамилии Колландер в хельсинкском военном госпитале. Там в 1921 году он получил свой диплом. Скандинавия славилась древней традицией массажа спины и конечностей, который улучшал кровообращение. В Финляндии, к примеру, массаж – неотъемлемая часть народной культуры, наряду с сауной и самобичеванием березовыми вениками. Керстен так хорошо делал массаж, что вскоре военные в госпитале доктора Колландера стали обращаться к нему, чтобы он облегчил их страдания. Пытаясь свести концы с концами, Керстен мыл посуду в ресторанах. Крупный мужчина, он подрабатывал еще и грузчиком в хельсинкском порту. Когда он получил диплом, преподаватель посоветовал ему продолжить учебу в Берлине, который тоже славился в Европе традициями массажа.

В Германии высоко ценили не только самые разнообразные медицинские исследования и практики. Местное общество состояло из любителей природы и пеших прогулок по горам, нудистов, гимнастов и прочих сторонников физического и духовного спорта. Одним из известных поборников современного немецкого национализма был Фридрих Людвиг Ян (1778–1852), известный как «отец гимнастики», Turnvater. Клубы гимнастики по всей Германии, а также в немецких сообществах за границей, в том числе в США, были среди излюбленных каналов пропаганды «здорового немецкого духа».

Однако в межвоенный период, когда Керстен приехал в Берлин, Германия переживала травму, она была деморализована поражением, рухнувшей экономикой и крайней нищетой. Столкновения между левыми революционерами и правыми радикалами выливались в уличные бои с кровопролитием с обеих сторон. Германская империя пала; кайзер Вильгельм II бежал в Голландию и там, сидя за столом в седле для верховой езды, строил планы о возвращении к власти; в воздухе нависала угроза инфляции и революции. Двумя символами Берлина Веймарского периода стали проститутка и побирающийся искалеченный или слепой ветеран. Керстен писал, что увидел и хорошую, и дурную сторону немецкого народа. Последняя приведет к нацизму, а Керстен всегда вставал на сторону его жертв. Или же просто говорил так после войны.

Социальный разлад в Веймарской Германии приводил не только к росту преступности, коррупции, числа самоубийств, появлению смелых художественных экспериментов, кабаре, мюзик-холлов, повальной проституции независимо от пола, возраста и вида, но и к увлечению оккультными теориями и экзотической медициной. «В этот период ужасающей политической и экономической нестабильности процветали всевозможные формы гипноза, месмеризма и ясновидения»[18]. Автор этих строк, Вильгельм Вульф, сам профессиональный астролог, вскоре познакомится с Керстеном в составе свиты Генриха Гиммлера. (Гиммлеру, как и Гитлеру, требовались консультации с астрологом, когда он планировал дальнейшие действия – часто в битвах со своими соперниками в окружении фюрера.)

Керстен снова был вынужден зарабатывать мытьем посуды, но в остальном, похоже, наслаждался светской жизнью. Неуклюжий, полный, бледный, внешне он был не слишком привлекателен, но, судя по рассказам, обладал спокойным нравом, обаянием и был всегда готов развлечься. Одна женщина несколько старше Керстена, очевидно, по уши влюбилась в него. Элизабет Любен жила со своей овдовевшей матерью, подругой родителей Керстена. Он разместился в их уютном доме в Берлине, что несколько скрасило его довольно бедное существование. Отношения с Элизабет, похоже, носили не сексуальный, а скорее семейный характер. На протяжении всей их жизни она выполняла роль матери: стирала и штопала его одежду, готовила ужин, вообще всячески о нем заботилась. Элизабет осталась в доме Керстена как его экономка и наперсница даже после его женитьбы и рождения детей. За советом и утешением он обращался к Элизабет.

Главным наставником Керстена в Берлине был доктор Август Бир, хирург, который стал известен благодаря нескольким нововведениям. Он первым начал вводить кокаин пациентам в позвоночник в качестве местной анестезии. Но прославился он еще и по другой причине. Он участвовал в разработке Stahlhelm, немецкой военной каски, которая защищала затылок благодаря характерной форме ведерка для угля. Доктор Бир был также активным сторонником немецкой гимнастики, любил деревья и практиковал гомеопатию – сейчас она считается шарлатанством, но в то время пользовалась популярностью.

Как ни странно, доктора Бира Керстен в мемуарах не упоминает, хотя, по-видимому, рассказывал о нем своему французскому биографу Жозефу Кесселю, так как тот пишет о нем довольно подробно. Зато Керстен вспоминает других видных профессоров, например Отто Бинзвангера, невролога, который специализировался в лечении эпилепсии и неврастении. Вероятно, отчасти так получилось потому, что Бир с воодушевлением поддерживал нацистов и был осыпан почестями от Гитлера, а Бинзвангер тихо умер в 1929 году до начала всех бедствий.

Однако самым важным учителем для Керстена, судя по всему, был вовсе не немец, а китаец, которого звали доктор Б. Ко. По словам самого Керстена, их познакомил Бинзвангер. По рассказу Кесселя – Бир. Ни мне, ни кому бы то ни было другому не удалось обнаружить о докторе Ко никаких данных. В берлинской телефонной книге того времени его имени нет. Это вовсе не говорит о том, что он выдуманная фигура, но его существование трудно подтвердить документально. Возможно также, что Керстен описывает его очень точно, но без фантастических деталей не обошлось. Слишком уж он напоминает восточного мудреца из довоенных комиксов.

В представлении западного человека древневосточная мудрость ассоциируется с Тибетом, страной левитирующих лам и божественных реинкарнаций. Как следует из рассказа Кесселя, доктор Ко родился в Китае, но воспитывался в тибетском монастыре, где овладел тайнами китайской и тибетской медицины, а также техникой тибетского массажа, которую буддистские монахи передавали из поколения в поколение. Едва он освоил эти навыки в совершенстве, к вящему удовольствию своих наставников, доктора Ко отправили на Запад, чтобы он познакомил европейцев с восточной премудростью. Перед переездом в Берлин после Первой мировой войны он якобы получил диплом врача в Лондоне.

Хотя подтвердить существование доктора Ко трудно, семена его тибетских познаний могли дать свои плоды на благодатной почве Веймарского Берлина, где увлечение азиатскими религиями было в моде не только среди чудаковатых сторонников здорового образа жизни и любителей мистического благоденствия, но и в кругах нацистов. Теософия спиритуалистки мадам Блаватской, утверждавшей, что при помощи интуиции и медитации можно получить доступ к «глубинной реальности», пользовалась в то время большим успехом. Как и Керстен, Блаватская родилась в семье российских немцев. В 1849 году она путешествовала по Азии, где, по ее собственным – возможно выдуманным – рассказам, познакомилась с «учителями древней мудрости», которые поддержали ее погружение в духовную сферу и предложили пожить в тибетском монастыре.

Исторически Германия была центром санскритологии. Однако в 1920–1930-е годы наука эта подверглась вульгаризации со стороны экстравагантных исследователей-любителей, в том числе Генриха Гиммлера, у которого, говорят, всегда был при себе томик Бхагават-Гиты. Профессора санскрита Вальтера Вюста он назначил руководителем Аненербе, своеобразного мозгового центра СС, занимавшегося изучением индийских корней так называемой арийской расы. Как раз из этой галиматьи родилась идея использовать в нацистском движении древний индуистский и буддистский символ – свастику.

Другие нацисты считали Гиммлера чудаком, но в его интересе к ряду аспектов индуизма – кастовой системе, аскетам-воинам и т. д. – не было ничего из ряда вон выходящего. В Германии межвоенного периода йога была повсеместно распространенной практикой. Немецко-австралийский оккультист и учитель йоги Эрнст Исбернер-Халдейн проповедовал «арийскую йогу». Член и основатель так называемого Клуба свастики, где собирались правые оккультисты, Исбернер был яростным антисемитом, завсегдатаем излюбленных эзотерических групп Гиммлера. Вильгельм Вульф также состоял в Клубе свастики и взялся учить санскрит, чтобы сделать карьеру в астрологии. Гиммлер в дальнейшем распорядится, чтобы Вульф занялся изучением дзен-буддизма, рассчитывая привить в СС японский дух самоотверженности в бою.

Так, доктор Ко – или, по крайней мере, доктор Ко по версии Керстена – пришелся весьма кстати в Берлине 1920-х годов. Утверждается, что, когда то ли Бинзвангер, то ли Бир познакомил Керстена с китайским массажистом, тот в свойственной восточному человеку манере лишь молча улыбнулся. Финский массаж в исполнении Керстена доктора Ко не впечатлил. У молодого человека были хорошие задатки, но ему предстояло освоить все заново.

По тому, как Керстен описывает технику доктора Ко, ее легко определить: это был вид массажа шиацу, который состоит в надавливании определенных точек на теле для снятия напряжения после прощупывания нервов, считавшихся причиной таких недугов, как мигрень и неврастения. Керстен же сообщает своим читателям, что объяснять свое ремесло для него было бы как поэту или художнику – рассказывать о создании произведения искусства. В его деле требовалась как минимум невероятная тактильная чувствительность, которой он, похоже, был наделен от природы.

Доктор Ко – по рассказу Кесселя – с первого же взгляда на Керстена понял, что сбылось предсказание астрологической карты, составленной, когда Ко еще был послушником в буддистском монастыре в Тибете. В ней предсказывалось, что в 1922 году он познакомится с молодым человеком, который ничего не знает, но способен учиться. Этим молодым человеком оказался Керстен. Его избрали для миссии. Среди прочего доктор Ко поведал своему ученику, что прощупывание нужных нервов под кожей человека – лишь начало. Врачеватель должен словно проникнуть в организм человека, что возможно, только если он как следует сосредоточится. Керстен называл это «мануальной терапией», но она была еще и духовным учением.

Учеба Керстена у доктора Ко завершилась так же таинственно, как и началась. Спустя четыре года, в течение которых он обучал Керстена техникам массажа и правилам жизни, а также кормил изысканнейшими китайскими блюдами, доктор Ко внезапно объявил, что возвращается в свой монастырь в Тибет готовиться к смерти, которая ждет его через восемь лет. Он это знает, потому что так предсказано в его гороскопе. О своей смерти буддистский монах говорил с умиротворением и улыбкой.

В первый день учебы в Токио Ёсико наверняка произвела на одноклассников странное впечатление. Все они были в унылой темно-синей школьной форме. Она же появилась в пышном пурпурном дамастовом одеянии, подвязанном широкой белой лентой. В те дни иностранцы в японских школах встречались еще реже, чем в наши дни. Дети окружили странную гостью, спрашивая, откуда она. Не зная, что ответить, Ёсико выпалила: «Из маминого живота»[19].

Ее все равно называли Чанкоро, «китаеза». Из-за того, что приемный отец не вписал ее имя в семейную книгу, гражданкой Японии она так и не стала. Непонятно, почему Нанива Кавасима не довел процедуру удочерения до конца. Возможно, девочка должна была стать пешкой в его мечте о воскрешении империи Цин, и японское гражданство тогда было бы не слишком уместно.

Как у иммигрантки, у Ёсико было несколько вариантов борьбы с издевательствами: максимально подстроиться под местные нравы и обычаи и подвергаться только бо́льшим нападкам за излишнее усердие и тривиальные промахи – или же подчеркнуть внешность и повадки экзотической чужачки, как Бенджамин Дизраэли, сын иммигранта, который вел себя как еврейский денди-аристократ и щеголял в мрачной викторианской Британии в золотых перстнях и бархатных нарядах. Ёсико совместит в своей стратегии и то и другое. Она придумала себе немыслимый образ, списанный с японских мачо-националистов, гостивших в доме ее приемного отца. Когда все окончательно запуталось, она вспоминала, как во время долгих нотаций за обедом в Люйшуне отец-маньчжур внушал ей: «Ты не китаянка и не японка. Ты станешь связующим звеном между Китаем и Японией»[20].

©The Asahi Shimbun/Getty Images

О чем Ёсико не забывала, так это о своем благородном происхождении. Японские школьники относились к учителям с огромным почтением: когда те входили в класс, дети вскакивали, вытягивались по стойке смирно и кланялись. Юная Ёсико обращалась к учителям надменно, не как к сэнсэям, а как к официантам и прислуге: «Эй, ты!..»

Неудивительно, что свое поверхностное образование она получила преимущественно дома. Японская школьная дисциплина была не для нее. На несколько лет ее «домом» в Токио стала разросшаяся в разные стороны традиционная деревянная усадьба Кавасимы, которая утопала в тени вековых дубов. Гувернанткой Ёсико была удивительная женщина по имени Акабанэ Мацуэ, в свое время по собственной инициативе отправившаяся на учебу в Колумбийский университет в Нью-Йорке. Вернувшись в Японию, она брала учеников из разных уголков Азии. В доме Кавасимы, где часто собирались ультранационалисты, ее прогрессивные методы наверняка казались странными. Но опять же, модернизм и радикальный национализм не всегда шли вразрез друг с другом. Члены скандально известного «Общества черного дракона», к которому теперь прибился Нанива Кавасима, были ярыми шовинистами, поставившими перед собой задачу объединить Азию под эгидой Японской империи. И врагами западного колониализма. Япония должна была «освободить» и «модернизировать» отсталых азиатов.

Взгляды Кавасимы и его друзей не доминировали в японском обществе. Как и Берлин эпохи Веймарской республики, Токио переживал свой неоновый джазовый век. Современные девушки (мога) стриглись под каре, красили губы красной помадой а-ля Клара Боу[21] и носили короткие юбки. Современные юноши (мобо), которых иногда называли «мальчиками Маркса», ходили в бабочках, белых парусиновых брюках и очках а-ля Гарольд Ллойд. Они танцевали чарльстон под Hot Peppers Фумио Нанри, читали Ницше и Карла Маркса, говорили в кафе о женской эмансипации. «Демократия Тайсё», несовершенная многопартийная система, носившая название эпохи правления Тайсё (1912–1926), была либеральнее всех предыдущих эпох и двух последующих десятилетий. Реакционная, зачастую милитаристская политика восхваления императора в 1930-х годах в некоторой мере стала реакцией нативистов на вольномыслие эпохи Тайсё. Увлечение западной культурой интеллектуалы-консерваторы и крайние радикалы считали унижением, которое необходимо преодолеть. План ультранационалистов убить Чарли Чаплина во время его визита в Токио в 1932 году обладал в этом смысле своей безумной логикой.

Нанива Кавасима еще не отказался от своих планов добиться независимости Маньчжурии и Монголии от Китайской Республики; 1915 год открывал радужные перспективы. Пока европейцы убивали друг друга на изрытых воронками снарядов полях Фландрии, японцы давили на квази-имперское китайское правительство Юань Шикая, чтобы оно передало им контроль над отдельными районами Северного Китая и Маньчжурией.

Под влиянием Кавасимы принц Су потратил большую часть своего значительного состояния на финансирование антикитайского восстания в Монголии и Маньчжурии. В ящиках с тофу и маринованным хреном японские агенты передавали во Внутреннюю Монголию местным активистам оружие и снаряжение. Их финансировали единомышленники, например, торговец оружием и коллекционер азиатских древностей барон Кихачиро Окура, табличка с именем которого до сих пор висит на фасаде одного из роскошных отелей в Токио. Тем временем Кавасима лично заботился о сыновьях прояпонского монгольского генерала, оплачивая их образование в японской военной академии.

В декабре 1915 года Юань Шикай короновал себя новым императором Китая. Увы для него, это бесславное правление продлилось всего полгода. Он нажил слишком мало друзей и слишком много врагов, среди которых были сторонники Китайской Республики, южнокитайские военачальники, британцы, японцы и множество простых китайцев. В июне 1916 года Юань лишился престола и вскоре после этого умер. Одни говорили, что от нервного расстройства у него отказали почки. Другие – что он умер от потрясения. Некоторые верили, что здесь не обошлось без темных сил.

Как бы то ни было, полуподпольное движение во имя «помощи Цин и борьбы с Юанем» утратило смысл. Япония уже даже негласно не поддерживала идею независимости Маньчжурии и Монголии. Надежды принца Су и Кавасимы на воскрешение Цин снова рухнули. Возможно, это разочарование сократило и дни самого принца Су: шесть лет спустя он умер. На Кавасиму это подействовало так же, как на многих японских континентальных мечтателей: энтузиазм по отношению ко всему китайскому сменился презрением. Чтобы пресечь загнивание Китая и вытеснить оттуда белые державы, Японии нужны более радикальные меры.

Возможно, чтобы утешить принца Су или разобраться в их сложных финансовых делах, осенью 1916 года Кавасима отправился на пароме из Симоносэки в Люйшунь в гости к своему старому другу. Ёсико поехала с ним. Что именно произошло в Люйшуне, неизвестно. Ёсико, по-видимому, вошла к отцу в кимоно. Она прилежно спела японскую военную песню и повторяла речи о славном будущем империи Цин, которые, несомненно, были заучены под руководством Кавасимы и написаны, чтобы порадовать ее отца. Так, по крайней мере, вспоминал это событие ее брат Сяньли. Более тревожный эпизод произошел вечером, опять же по рассказу брата: когда Ёсико, уже в ночной сорочке, на глазах у своих родителей делала Кавасиме массаж. Ее мать рыдала, шепча мужу, что, возможно, им следует забрать дочь домой. Принц Су помотал головой и назвал это «необходимой жертвой ради воскрешения Цин»[22]. В своих воспоминаниях Ёсико не упоминает этого удручающего эпизода – и неудивительно, учитывая, что ее тщательно отредактированные мемуары были написаны для японского читателя в 1937 году, когда наступил самый кровопролитный этап войны с Китаем. Нежелательно было все, что бросало тень на японцев в стране, даже на такого авантюриста, как Кавасима. Однако факты, которые она тем не менее описывает в книге, свидетельствуют о многом. Она утверждает, что забыла родной язык. Среди братьев и сестер ощущала себя чужой. Теперь она понимала, почему «иходзин», как японцы называли чужаков, «стало синонимом одиночества»[23]. (Впоследствии она вспомнит китайский язык, пусть и не в совершенстве. Впрочем, японским она тоже владела не идеально.) Стоило ей освоиться дома, пишет Ёсико, как Кавасима увез ее обратно в Японию. Эта история, безусловно, должна была вызывать у японских читателей слезы сочувствия, но это не значит, что она писала неискренне.

Стремительно теряя слух и приходя в отчаяние, Кавасима решил перебраться из Токио в заснеженные горы родного Нагано. Летом это живописное, довольно отдаленное место утопает в зелени, а зимой – в снегу. Черный дворец Мацумото пережил не одну реставрацию. Вид на него открывается с многочисленных горячих серных источников, чьи воды славятся разнообразными целебными свойствами. Дом Кавасимы благоухал сосной и кипарисом. Он стоял на склоне горы с видом на кристально-синее озеро Нодзири, где летом отдыхающие развлекались катанием на лодках.

В начале переходного возраста Ёсико, судя по рассказам, была одиноким ребенком, тихо напевала себе под нос китайские песни и впадала то в игривое, то в надменное настроение. За ней замечали некоторые причуды. Например, в школу она приезжала верхом на гнедой кобыле и привязывала ее к дереву сакуры. Она перенимала мужскую речь, предпочитая слова, которые использовали исключительно мальчики и мужчины, что вызывало шок в стране, где речь мужчин и женщин существенно различается.

Школу Ёсико посещала нерегулярно. Она приходила и уходила, когда заблагорассудится. Возможно, поэтому новый директор решил, что лучше ей продолжить обучение на дому. В мемуарах Ёсико приводила это как типичный пример антикитайских предрассудков. Сколько бы она ни усердствовала в изучении японского языка, обычаев, манер и того, что тогда воспевалось как национальный дух, к ней все равно относились как к чужеземке (иходзин). Как бы то ни было, Ёсико явно не вписывалась в уклад жизни японской деревни. Жена Кавасимы не проявляла к ней почти никакого участия, поэтому он взял воспитание Ёсико в свои руки, прибегая к жесткой армейской дисциплине, которая обычно на девочек-подростков не распространялась и включала физические наказания. Кавасима также назначил ее своим секретарем. Поскольку он уже почти не слышал, что ему говорят, она должна была все записывать и записи передавать ему.

Их отношения почти безусловно носили зависимый и, возможно, даже извращенный характер. Ёсико спала с ним в одной спальне, что в японском доме было в порядке вещей, но есть мнение, что он принуждал ее к близости. В 1925 году ей было восемнадцать, а ему – шестьдесят. Самый дотошный биограф Ёсико Камисака Фуюко отметает подозрения в сексуальном насилии, ссылаясь на солидную разницу в возрасте. Ее американский биограф Филлис Бирнбаум менее наивна. Рассматривая разные версии, она не приходит к однозначному выводу. Поскольку никаких безусловных доказательств нет, Бирнбаум вряд ли могла поступить иначе. Зато брат Ёсико, который гостил в то время в доме Кавасимы, утверждал, что как-то вечером она разрыдалась и рассказала, что приемный отец ее изнасиловал. Сяньли также вспоминал один шокирующий случай, произошедший еще в Люйшуне, где Кавасима якобы сказал, что, раз он наделен мужеством, а принц Су – добродушием, то их с Ёсико ребенок совместит достоинства обоих. Самый жуткий случай описан в художественной биографии Ёсико «Красавица в мужском костюме» (Danso no reijin)[24]. Ее написал в 1932 году светский лев и знаток злачных заведений в Китае Сёфу Мурамацу по просьбе самой Ёсико, когда они жили в одной квартире в Шанхае. Небылиц в ней много, но, судя по всему, правдивых рассказов тоже хватает. Героиню романа Марико насилует ее приемный отец. Эта версия, правда она или ложь, повторялась в послевоенных китайских фильмах и книгах о Ёсико, где она предстает не только предательницей, но и жертвой японской агрессии.

После смерти принца Су в 1922 году Кавасима стал официальным опекуном всех его детей. Но вел он себя словно был настоящим главой семьи и состоянием распоряжался по собственному усмотрению. Большую его часть Кавасима растратил на разные неудавшиеся деловые авантюры, в том числе попытку использовать воду из источников в Мацумото для производства яблочного игристого вина, которое так и не нашло своего покупателя. Большую же часть времени в своем доме в горах Кавасима проводил, развлекая начинающих континентальных ронинов и правых головорезов, уже замеченных в революционном терроризме. С такими людьми Ёсико росла с момента переезда из Люйшуня. Они напивались, пели грубые армейские песни и хвастались кровавыми подвигами. Один юный борец с коммунистами участвовал в покушении на бывшего японского губернатора Тайваня, потому что тот был недостаточно беспощаден к русским. Другой – Айносукэ Ивата – был причастен к смертельному ножевому ранению чиновника японского МИДа – с ним расквитались за нерешительность в отношении Китая. Ивата был председателем Общества патриотов, террористической группировки, виновной в убийстве либерального премьер-министра в 1930 году. Некоторые из этих молодых террористов, в том числе Ивата, были тесно связаны с офицерами японской армии.

В обязанности Ёсико, как правило, входило записывать все, что говорилось на этих собраниях, чтобы Кавасима был в курсе событий. Даже в процессе работы ее приемный отец смертельно боялся, что она спутается с одним из его неотесанных единомышленников. Он велел ей держаться от них подальше. Только те не отступали. Столкнувшись с их грубыми домогательствами, с одной стороны, и приступами гнева приемного отца – с другой, она как минимум дважды пыталась покончить с собой.

©The Asahi Shimbun/Getty Images

В первый раз она приняла огромную дозу морфина. По словам Филлис Бирнбаум, один из ухажеров высосал наркотик с ее губ[25]. Во второй раз это было связано с Иватой, который сделал ей предложение. Вновь попав в безвыходное положение, она сказала, что скорее умрет, чем согласится. Как говорил потом Ивата, он думал, что она блефует. Он дал ей свой пистолет. Она выстрелила себе в грудь, но, видимо, не слишком решительно, так как осталась в живых, не причинив себе значительного вреда.

Были у нее и другие ухажеры. Тору Ямага – очаровательный любитель Китая, в дальнейшем причастный к японской кинопропаганде в Маньчжурии и работавший при этом агентом тайной полиции. К Кавасиме он приходил, чтобы попрактиковаться в китайском с Ёсико. В местной газете опубликовали слухи об их назревающем романе. Кавасима был в ярости. Ямага немедленно дистанцировался.

Тогда Ёсико пошла на крайние меры. Сфотографировавшись в знак «прощания с женским образом» в ярком кимоно и с густыми черными волосами, уложенными в традиционную японскую прическу, она обрила голову и надела школьную форму своего брата. Есть фотография, где она позирует рядом с приемным отцом, который будто бы старательно делает хорошую мину при плохой игре. Она выглядит нелепо, но при этом весьма довольна собой в форме брата и с армейской стрижкой.

Однозначного ответа на вопрос, почему она так поступила, нет. Она всегда любила мужской язык и занятия, сегодня ее бы назвали трансгендером. Она бы, безусловно, поняла концепцию небинарности. Ее японский биограф Камисака считает, что причина состояла в насилии со стороны мужчин. Бирнбаум приводит высказывание Ёсико: «Все неприятности у меня были из-за того, что я женщина»[26]. И еще одно: «Я родилась с тем, что врачи называют склонностью к третьему полу». В мемуарах Ёсико обвиняет приемного отца в стремлении уберечь ее от молодых людей. Пока она была пацанкой, скакавшей верхом и стрелявшей из ружья, он был спокоен. Это звучит не слишком убедительно.

Очевидно, что между Ёсико и ее приемным отцом были серьезные трения. Но Кавасима оказал на нее свое влияние. Бирнбаум цитирует его слова: «Ёсико интересуют проблемы в Китае и Азии, она стремится стать как эта мужеподобная Жанна д'Арк на Западе»[27].

То же повторяется и в рассказе самой Ёсико. Кроме того, что влачить женское существование досадно, она пишет: «Героическая мечта о восстановлении империи Цин заставила меня отказаться от женской участи и стать мужчиной»[28]. Возможно. Психологические обоснования сексуальной идентичности непросты. Ёсико признавалась, что с детства мечтала стать «азиатской Жанной д'Арк». Прочитав книгу о французской героине, она пришла в школу в Мацумото «и вела себя как Жанна д'Арк, говорила что-то вроде: „Будь у меня три тысячи солдат, я бы захватила Китай“»[29]. Но для обоснования стремления к мужской идентичности (непостоянного – бывало, что она играла женскую роль) этого, кажется, недостаточно. По крайней мере, можно сказать, что в мужском облике она стала идеальным воплощением грез, навязанных ей главами семьи.

С середины XIX века пригород Гааги Схевенинген был типичным североевропейским приморским курортом – не шикарным, как Остенд или Брайтон, но более фешенебельным, чем Рамсгит или, скажем, Дьепп. Для фланеров имеется широкий променад: из тех, кто отважился выдержать порывы ветра с Северного моря, кто-то даже позволяет себе одеться полегче; есть пирс с ресторанами и галереей, построенный в 1959 году – его предшественник, прелестное сооружение в стиле ар-деко с индийскими элементами 1901 года постройки, был разрушен немцами во время войны. Здесь расположен спроектированный двумя немецкими архитекторами в 1884 году отель «Курхаус», который напоминает свадебный торт в стиле модерн. В нем останавливался Уинстон Черчилль. Местный концерт Rolling Stones в 1964 году закончился массовыми беспорядками. Школьником я с трудом пережил тут выпускной бал, организованный нашим учителем танцев, который наблюдал, как мы неуклюже вальсируем и исполняем фокстрот в зеркальном танцевальном зале.

Почти весь год дождевые тучи придают пепельно-серому морю мрачноватое очарование, но летом, если повезет, выпадает пара солнечных дней. До войны, особенно в 1920-е и 1930-е годы, в Курхаусе проводили лето немецкие промышленники и аристократы: эрцгерцог Карл Александр Саксен-Веймар-Эйзенахский или Макс Баденский. В этих кругах Фридрих Вайнреб находил своих клиентов и потому купил в Схевенингене дом.

В городе были и менее престижные районы. Из живописных деталей: рыбаки до сих пор выходят в море и возвращаются с полными лодками сельди. До середины 1960-х их жены носили традиционные местные наряды: накрахмаленные кружевные чепцы с серебряными завязками, шерстяные шали пастельных цветов и длинные черные юбки. За набережной с ее летними павильонами и шикарными отелями располагались более дешевые улицы с мрачными гостиницами, сомнительными барами и ветхими пансионами для тех, кто не мог позволить себе жилья подороже. Семьи рыбаков жили преимущественно в стоявших тесными рядами маленьких кирпичных домиках с террасами, которые теперь считаются вполне престижными. Чуть подальше от обветренных дюн, где во время войны немцы казнили участников Сопротивления, рядом с большой тюрьмой из красного кирпича расположены пригородные районы для респектабельного среднего класса – двухэтажные дома, где даже по ночам редко бывают зашторены окна, чтобы неусыпно бдительные соседи, как типичные кальвинисты, могли удостовериться, что в доме не творится ничего неблагопристойного.

Покинув Вену в 1916 году, семья Вайнреба обосновалась как раз в таком районе. Им позволили уехать из рушащейся Австро-Венгерской империи, потому что пошатнувшееся здоровье Давида Вайнреба не позволяло ему продолжать службу в армии: помимо прочих недугов у него было еще и слабое сердце. Голландский морской курорт и рыбацкая деревня, возможно, не самое подходящее место для семьи из Львова. На самом деле они оказались в относительно многочисленной еврейской общине из 1100 человек, в числе которых были даже владельцы отелей и ресторанов. Их семьи жили на улице, где находился снесенный впоследствии Павильон Риш, куда в 1920-е годы модная публика приходила потанцевать.

В Схевенингене оказались портные из Кракова, торговцы алмазами из Антверпена, раввины из Санкт-Петербурга, резники и пекари, поставлявшие продукцию для гостей-иудеев, преимущественно приезжавших из Германии. Одни евреи бежали от войны в России или Галиции и других регионов Австро-Венгерской империи. Другие были вынуждены переехать в Голландию из Антверпена во время Первой мировой войны, потому что Бельгия решила выселить центральноевропейских евреев – граждан таких вражеских государств, как Австрия и Германия. В 1930-е годы немецкие и австрийские евреи приезжали беженцами из тех же стран, которые теперь оказались во власти нацистов.

Еврейская община Схевенингена была одновременно и сплоченной, и разрозненной. Сплоченной – потому что в большинстве своем состояла из иностранцев, которые уехали на чужбину. По словам Вайнреба, у его родителей могли быть друзья-гои во Львове или космополитичной Вене, но в Схевенингене они застряли с такими же эмигрантами, многие почти не владели голландским и теперь горько сетовали, что они лишены удобств и культуры немецкоязычных стран. В одних семьях говорили на идише, в других – на немецком; первые редко общались со вторыми, так же как хасиды избегали общения с либеральными евреями, хотя их синагоги находились в том же бывшем казино, но на разных этажах.

Вайнребы были либералами и до сих пор говорили дома по-немецки. Как и многие евреи их класса из Австро-Венгерской империи, Голландию они считали временным пристанищем. Они все еще надеялись вернуться однажды домой. Некоторые мечтали о другом возвращении – в землю обетованную. Сионизм был светской верой еврейских иммигрантов, которые мечтали о национальной родине. Мало того, что они не хотели становится голландцами, но – за исключением некоторых огранщиков алмазов, ездивших из Амстердама в Схевенинген и обратно, – голландские евреи тоже не жаждали иметь ничего общего с восточноевропейскими евреями. Родители Вайнреба не были сионистами. Его мать все еще надеялась на императора Франца Иосифа, а больной отец, работавший представителем немецких и австрийских компаний, сохранил веру в просвещенное всемирное братство людей.

Юного Вайнреба – по его собственным словам, которые не подкрепляются фактами, но отражают склад характера, – отличал невероятный ум и разлад с родительским окружением. Он хвастается, что в пять лет уже умел читать и писать и выводил сводки о фронтах Первой мировой во Франции и Центральной Европе. В школе в Схевенингене он увлекся немецкой философией, пока одноклассники бились с основами арифметики. Его раннее развитие особенно восхищало мать: она сравнивала его со своим отцом, Фишлем, набожным мудрецом из Вижницы, и его предками, чей род восходил к самому царю Давиду.

Если не считать года учебы в частной немецкой школе, где Вайнребу понравилось, он учился в голландских школах, которые ненавидел, а в старших классах занимался не гуманитарными науками, а естественными, которые готовили к инженерному делу и экономике. В школе ему было скучно. Оценки, к великой досаде его родителей, оставляли желать лучшего. Вайнреба возмущало – и, если верить ему, глубоко тревожило – полное отсутствие у учителей интереса к глубинным жизненным вопросам: «зачем мы здесь?» и т. д.

Родители Вайнреба были светскими людьми, но хотели, чтобы основы культуры предков ребенок знал. Даже учителей иврита обескураживал, а потом нервировал мальчик, который засыпал их вопросами о смысле жизни. Пусть просто учится читать на иврите. Один из преподавателей был сионистом и вскоре переехал в Палестину. Другой – человек более традиционных взглядов – говорил преимущественно на идише и пах селедкой с луком. Он тоже не мог просветить Вайнреба в вопросах бытия.

Друзья родителей приводили Вайнреба в ужас. Их, вспоминал он позже, интересовали лишь материальные дела. Мужчины говорили о бизнесе, женщины – еще и о моде. Он описывает свое отвращение, когда заметил, как встревожились эти люди из-за окончания Первой мировой. Война приносила бизнесу выгоду, женщины могли покупать жемчуг и ценные меха, а теперь добрые времена заканчивались. Кто-то даже рыдал.

Возможно, это правда, по крайней мере, в кругу деловых приятелей его отца. Возможно, он утрировал. Если так, то это отражает едва ли не антисемитское презрение Вайнреба к людям, с которыми он рос, к тем, кто утверждал, что верит в разум и универсальные ценности или что в первую очередь следует заниматься практическими вопросами, а не тревожиться о том, что лучше всего предоставить решать Богу – да и то, если Он существует.

Двенадцатилетний Вайнреб взбунтовался, обратившись к тому, от чего отвернулись его родители, – к ортодоксальному иудаизму. Первые признаки этого перехода наметились еще в Вене, когда он внимал словам древних мудрецов в пересказе деда. В Голландии Вайнреба вдохновил один из преподавателей иврита, любавичский хасид Монносон из Санкт-Петербурга. Не то чтобы этот Монносон делал вид, будто знает ответы на философские вопросы Вайнреба. Однако мальчик отмечал уважение учителя к священным текстам, его почтительное отношение к книгам, его стремление всегда класть Тору сверху, над псалмами и Талмудом. Монносон научил Вайнреба, что слова следует почитать: они содержат ключи к таинствам жизни, хотя откроются они лишь немногим усердным ученым, можно сказать, избранным.

Вайнреб решил, что одного чтения мало – верой нужно жить. Он стал посещать хасидскую синагогу, ту, что располагалась на другом этаже того же здания, где и либеральная, куда по большим религиозным праздникам приходили его родители. У набожных евреев тоже не было ответов на все вопросы. Хасидов Вайнреб считал порой слабыми и узколобыми людьми. Но, несмотря на их нелепую наивность, он все равно остался с ними. Ведь, по крайней мере, по словам Вайнреба, они «жили с Богом… знали об ангелах, добрых делах и самопожертвовании»[30].

Религиозное рвение Вайнреба потрясло его родителей и возмутило многих их друзей так, словно он предал свой класс, что отчасти и произошло. Можно также предположить, что одноклассникам он казался чудаком и легко мог стать жертвой нападок. Школу – свои годы «мученичества» – он ненавидел, но утверждает, что к его новым религиозным привычкам там отнеслись с удивительной терпимостью. По его словам, он был спортивен, что могло сыграть свою роль, а незаурядный ум позволил ему без лишних усилий справиться с экзаменами. Разумеется, он казался чудаком и среди евреев, и среди гоев. Он будет делать на это упор, стремясь к образу гуру, чудотворца, удивительного раввина из Схевенингена.

Как и с большинством видов подросткового мятежа, в религиозности Вайнреб, растерянный изгой, явно увидел способ обрести идентичность – так же как Ёсико, когда подражала мужчинам. При этом его увлечение было созвучно и ряду направлений в европейской культуре, которые крепли в атмосфере разочарования и отчаяния после разрушительной мировой войны. Повальное увлечение в веймарском Берлине – и не только там – астрологией, дилетантски понятым индуизмом, восточными культами, прочими заигрываниями с иррациональным ощущали повсеместно – его чувствовал даже умный еврейский школьник-иммигрант в смятении, который жил на голландском морском курорте.

Что было общего у юного Вайнреба с Гитлером (а также с Томасом Манном, чтобы никто не подумал, что этого конька седлали только нацисты), это увлечение философией Шопенгауэра. Из всех великих немецких мыслителей XIX века Артур Шопенгауэр был наиболее открыт восточной религиозной и философской мысли. Его пессимизм особенно отзывался у людей, которые жили на военных руинах. Но он подчеркивал и силу человеческой воли. Реальность каждого человека формируется его или ее волей. Чем эта мысль привлекла Гитлера, вполне очевидно. Вайнреб, разумеется, диктатором-убийцей не был, но ему импонировала идея силы, с помощью которой можно управлять действительностью. Представление Вайнреба, что жизнь человека не только подвержена мистическим силам, но является еще и плодом воображения, его отношение к собственной жизни словно к хасидской волшебной сказке – все это влияние Шопенгауэра.

В воспоминаниях о детстве и переходе в ортодоксию Вайнреб рассказывает странную историю и как будто бестолково бахвалится связями. На самом деле не так уж и бестолково. Однажды в 1930 году двадцатилетний Вайнреб, переживая из-за неудачных попыток разгадать таинство жизни даже среди других хасидов, гулял в одиночестве по Схевенингену. Во время прогулки он встретил старика с девочкой. Старик спросил у него по-немецки, как куда-то пройти. Они тут же перешли к разговору о литературе. Старик спрашивал, читал ли Вайнреб символистские пьесы бельгийского писателя Мориса Метерлинка. Да, ответил Вайнреб, читал. А не хотел бы он познакомиться с этим великим человеком? Да, хотел бы. Старик дружески взял Вайнреба за руку и привел его к знаменитому писателю, который был где-то неподалеку.

Метерлинк, в самых популярных пьесах которого, например в «Пеллеасе и Мелизанде», звучат глубокие мистические мотивы, занимался изучением оккультизма. Шопенгауэр оказал свое влияние и на него. Его попытки понять смысл жизни через символическое выражение уже вышли из моды, но в свое время пользовались большой популярностью.

Встреча Вайнреба с Метерлинком в Схевенингене – если она действительно имела место, а у нас нет доказательств ни этого, ни обратного – стала для юноши откровением. Слушая драматурга, Вайнреб почувствовал, что наконец видит мир, который раньше воспринимал лишь интуитивно. Он «осознал в себе иную реальность»[31]. Метерлинк почувствовал, что юноша прекрасно понимает его. В то место, где они встретились, он попал случайно. Почему-то, словно под воздействием какой-то мистической силы, Метерлинка туда влекло, словно он знал, что встретит родственную душу. И снова, в точности как в Вене, где ему открылось его особое семейное наследие, Вайнреб понял, что он – избранный.

Приблизительно с 1925 года, когда доктор Ко вернулся в Тибет в ожидании предреченной смерти в умиротворенной атмосфере буддистского монастыря, до 1940-го, когда Гитлер начал блицкриг, Феликс Керстен был счастливейшим из людей. От своего китайского наставника он унаследовал обширную клиентуру, многих из этих людей Керстен лечил еще в ученичестве. Его пациенты по большей части были весьма состоятельными мужчинами и женщинами (судя по всему, мужчины все же преобладали), и о своем балтийском чудо-целителе они рассказывали друзьям и родственникам по всей Европе. Очередь к нему занимали порой за несколько месяцев вперед. По словам самого Керстена, желая попасть к нему, некоторые пациенты приезжали аж из самой Индии.

Вскоре он разбогател уже настолько, что смог позволить себе роскошную квартиру в престижном берлинском районе Фриденау, которую обставил по-бюргерски дорого и вычурно: мебель из дуба и красного дерева, хрустальные люстры и пейзажи старых голландских мастеров. Керстен работал не покладая рук, а верная компаньонка Элизабет Любен взяла на себя все его домашние дела. В двух слабостях он никогда себе не отказывал: еде и женщинах. Возраст, типаж и семейное положение дам значения не имели.

Использование изображений согласовано в переписке

На фотографии 1920-х годов Керстен заснят в белом галстуке, с кудрявым хохолком на широкой круглой голове, с ухмылкой водевильного прохвоста. В нескольких книгах упоминается его романтическая связь с королевой Румынии Марией, внучкой королевы Виктории, женой Фердинанда, предпоследнего румынского короля. Правда, она была старше Керстена на двадцать лет, скорбела по покойному мужу и не запятнала свою честь даже намеком на скандал. Более вероятно, что его любовницей была принцесса Мария Румынская, светская красавица, муж которой, король Югославии Александр I, убитый в 1934 году болгарским революционером, лечился у Керстена. Не суть. Главное, что у Керстена были прекрасные связи.

Одним из его главных проводников в мир герцогов, баронов и принцев был герцог Адольф Фридрих фон Мекленбург-Шверинский, известный также как герцог Африканский. В 1918 году, во время попытки немецких аристократов в Балтии установить на родине Керстена Балтийское герцогство, Мекленбурга избрали главой государства. На великолепном фотопортрете герцог предстает во всем своем блеске: в белой военной форме, увешанный медалями, с пышными кайзеровскими усами. Увы, никто, кроме германского кайзера, нового государства не признал, и герцог так и не занял свой пост. Перед этой неудавшейся авантюрой он исследовал Африку и был последним губернатором германского протектората Тоголенда, почему его и прозвали Африканским герцогом. Позже он стал столпом Олимпийского комитета Германии, одним из тех достопочтенных людей, которые после долгих ужинов с выпивкой разглагольствовали о спортивном духе и честной игре. В немецкой статье о герцоге в Википедии его отношение к нацизму характеризуется как «непредвзятое». За научный интерес к тропическим странам в его честь назвали вид ящериц – адольфус.

В тоненькой брошюре 1929 года о своей технике массажа Керстен, не называя герцога по имени[32], описывает пациента-аристократа с таким слабым сердцем, что тот едва мог передвигаться пешком. После тридцати сеансов с Керстеном он, судя по всему, полностью восстановился. Благодарный герцог познакомил Керстена со своим братом, принцем Генрихом (или – по-голландски – Хендриком), недалеким, распутным мужем королевы Нидерландов Вильгельмины. Принц Хендрик, высокий крепкий гурман, как и Керстен, постоянно попадал в позорные конфузы. Любовницы у него были повсюду. Рассказывали и до сих пор рассказывают, как во время полицейской облавы в мужском публичном доме в Гааге выяснилось, что он был одним из его постоянных посетителей. Он был официальным покровителем скаутского движения в Нидерландах, и, говорят, в его ненасытные лапы попадались даже самые юные скауты. Эти рассказы, возможно, порождены скорее дурной репутацией принца и к правде не имеют никакого отношения. Однако, чтобы уберечь непокорного мужа от беды, королева Вильгельмина часто отправляла его в Дорн, поместье, где после поражения Германии в 1918 году уединился кайзер Вильгельм II. Там разочарованный кайзер дни и ночи не давал покоя гостям, в том числе принцу Хендрику, вынуждая выслушивать неизменно пространные речи о еврейском заговоре, коварстве немецких республиканцев и других актуальных вопросах мировой политики. Зато, пока принц гостил у кайзера, он не мог опорочить королеву.

Принц Хендрик был так доволен услугами Керстена, что назначил его своим личным массажистом. В письме к нему, написанном в октябре 1928 года, принц писал, что чувствует себя «на много лет моложе» благодаря массажу и будет рад дать ему личные рекомендации, кому бы они ни потребовались. Королева тоже была довольна массажистом, который вскоре стал доверенным придворным при голландской королевской семье. Его даже попросили сопровождать принца в регулярных поездках в Берлин, где вдали от глаз королевы они в свободное от охоты и стрельбы время вместе наведывались в лучшие столичные бордели.

По словам Керстена, в Нидерландах он тут же почувствовал себя как дома. Ему нравились расчерченные узкими каналами просторы зеленых полей, он обожал королевскую семью, покупал голландскую живопись, восхищался отсутствием «провинциальной узколобости», которая отличала многих немцев. Голландия, писал он, напоминала ему родную Лифляндию. Как и эта балтийская страна, говорил он, Голландия находилась на культурном перекрестке между романской и германской цивилизацией. Он писал это, чтобы снискать расположение своих голландских читателей, когда в Швеции после войны на него легла тень подозрения в коллаборационизме. Однако причин сомневаться в его симпатии к земле предков по линии отца нет, пусть они и покинули ее пятью веками ранее. Идентичность – явление многогранное. Почему бы гражданину Финляндии, уроженцу Балтии, чьим родным языком был немецкий, не испытывать любви и к Голландии?

Вскоре Керстен приобрел в Схевенингене прекрасный дом на тенистой улице, застроенной внушительными особняками в стиле модерн, многие из которых были куплены на деньги, заработанные в колониях Голландской Ост-Индии. Дом, как и его берлинская квартира, обставленный громоздкой мебелью и увешанный картинами старых мастеров, находился всего в десяти минутах ходьбы от более скромной, но вполне респектабельной улицы, где жил Фридрих Вайнреб. Однако существовали они в разных мирах, которые никогда не могли пересечься. Керстен вращался в кругу богатых промышленников, торговцев искусством, генералов и аристократов, занимавшихся бизнесом и встречавшихся друг с другом в фешенебельных столицах и курортах Европы. А Вайнреб до сих пор был ограничен узкой средой еврейских иммигрантов.

С 1928 по 1940 год в Голландии Керстен развернул такую же обширную деятельность, как в Берлине. И тут, и там, как и в других местах, например в Риме, он специализировался на клиентуре из влиятельной публики, чьи недуги, как он считал, вызывало напряжение от усердной работы и излишние амбиции. В стремлении к большему благополучию и власти они, по его словам, утратили связь с «первичными душевными функциями». Традиционная медицина никак не могла исцелить эти душевные терзания, от которых люди мучились коликами в желудке и невыносимыми головными болями. Как облегчить их страдания, знал лишь Керстен. И получал за это щедрое вознаграждение.

Ни Керстен, ни его биографы почти ничего не пишут ни о политике 1930-х годов, ни о том, как на нем отразился приход Гитлера к власти. В его собственных воспоминаниях драматические события 1933 года – когда Гитлер объявил о создании Третьего рейха, начались гонения на евреев, утвердилась беспощадная власть гестапо и были построены первые концлагеря – упоминаются лишь мимоходом. Керстен «не интересовался политикой», как после поражения Гитлера говорили многие немцы, делая вид, что ничего не знали о происходившем. Он не читал газет. Все было хорошо, от женщин не было отбоя, стол ломился от изобилия, деньги текли рекой, светская жизнь все так же била ключом. По словам Жозефа Кесселя, он был «гурманом счастья».

Однако Керстен осознавал происходившие события даже раньше 1933 года. Как он позже писал: «Появилась новая сила. Она еще не показала своего лица, но уже было слышно, как маршируют на улицах и поют на заводах»[33]. Вот как описывает обстановку, в которой существовал Керстен, Жозеф Кессель: «У его пациентов – интеллектуалов, представителей высшего класса, а также простых людей, с которых он не брал платы, – нацизм вызывал преимущественно страх, стыд или отвращение. Керстен разделял их настроения. Его инстинктивное стремление к справедливости, глубокая природная доброта, терпимость, порядочность и чувство меры – все в нем восставало, страдало, возмущалось отвратительной дерзостью, расовыми предрассудками, тиранией полиции, фанатичным преклонением перед фюрером»[34].

Нам следует воздержаться от скоропалительных нравственных оценок даже таких скользких личностей, как Керстен. Однако Кессель почти наверняка лукавит. Нет никаких доказательств, даже в мемуарах Керстена, что приход нацистов к власти мучил или возмущал его. Возможно, особой симпатии он к ним не питал и даже не одобрял их, но, как и большинство его состоятельных клиентов, он довольно легко с ними смирился. Мягко говоря, он был непредвзят, как герцог Мекленбург-Шверинский.

Для человека, «не интересовавшегося политикой», Керстен вполне трезво оценивал ситуацию в Германии. Он рассказывает в мемуарах, что влиятельные промышленники и бизнесмены среди его пациентов уступили требованиям нацистского руководства, потому что левых они опасались больше и полагали, что смогут подчинить Гитлера своей воле. В этом Керстен был, безусловно, прав. Однако историки до сих пор спорят, в какой степени нацисты вынудили консервативную немецкую деловую элиту встать на свою сторону. В отдельных случаях так и происходило. Однако некоторые промышленники сочувствовали нацизму больше, чем признавались в дальнейшем. Другие же, заявляя об «отсутствии интереса к политике», как Керстен, увидели здесь огромные возможности для бизнеса, пусть и считая, что Гитлер грубоват, и не веря в чушь о превосходящей все прочие арийской расе.

20 февраля 1933 года в официальной резиденции Германа Геринга в Берлине прошла тайная встреча двух десятков немецких промышленников с Гитлером. Кое-кто из этих влиятельных людей уже подписал годом ранее петицию, призывавшую старого и стремительно слабеющего президента Пауля фон Гинденбурга назначить Гитлера канцлером Германии. Они были членами «Кружка Кеплера», названного так в честь одного из первых членов нацистской партии и главных советников Гитлера по экономике Вильгельма Кеплера. В 1933 году круг стал известен под названием «Друзья Генриха Гиммлера». Глава СС выступал в роли покровителя сочувствующих нацизму представителей крупного бизнеса. В дальнейшем они жертвовали деньги на некоторые из его любимых проектов, например на евгенистическое исследование способов укрепления «арийской расы».

На том судьбоносном собрании Гитлер пообещал собравшимся представителям бизнеса уничтожить марксистского врага и упразднить демократию. Он также заверил их, что частная собственность будет под защитой (если только она не принадлежит евреям). Однако, чтобы добиться этой цели, нацистам требуется абсолютное большинство на предстоящих выборах. Как выразился Гитлер: «Мы должны сперва добиться тотальной власти, если хотим наголову сокрушить противника». Неплохо было бы пожертвовать 3 миллиона рейхсмарок (что сегодня составляло бы свыше 10 миллионов долларов). Производитель стали и оружия Густав Крупп поблагодарил фюрера. Геринг сказал что-то вроде «господа, доставайте бумажники». 2 миллиона рейхсмарок нацисты раздобыли прямо на месте.

По меньшей мере трое из присутствовавших на этой встрече лечились у Керстена, а двое состояли в обществе «Друзья Генриха Гиммлера». Одним был Фридрих Флик, стальной и угольный магнат, которого после войны осудили за военные преступления, в том числе эксплуатацию рабского труда заключенных концлагерей, расхищение имущества евреев и членство в СС. Керстен описывает этого «друга Гиммлера» в мемуарах как вполне приличного господина, который ненавидел нацистов и в 1940 году мог быть арестован Гиммлером. История весьма сомнительная, но Флик выкладывал Керстену за массаж огромные деньги – по 25 тысяч марок в год.

Другим «другом Гиммлера» и участником встречи в феврале 1933 года был Август Ростерг. Его предприятия производили нефть, газ и калий, который использовался для изготовления бомб. Сын шахтера, он стал одним из самых состоятельных магнатов Германии межвоенного периода. Жозеф Кессель рассказывает трогательную историю, как Керстен лечил Ростерга от бессонницы и невыносимых приступов мигрени. Массажист брал с него обычную плату – 5 тысяч марок. Но Ростерг в порыве благодарности вручил ему чек на 100 тысяч марок. Эта необыкновенная щедрость – опять же, по словам Кесселя, – позволила Керстену купить славную, но обветшалую усадьбу Харцвальде в Бранденбурге, к северу от Берлина, в 1934 году. Керстен рассказывает в мемуарах, что купил этот дом, потому что не мог тратить немецкие деньги за границей. Как бы то ни было, он полностью отреставрировал усадьбу, оборудовал ее самыми современными технологиями, заказал мебель в деревенском стиле, «подходящем этой загородной идиллии». До 1945 года Харцвальде будет его пасторальным убежищем. После 1940 года заключенные (свидетели Иеговы) из соседнего концлагеря Равенсбрюк сделали его жизнь еще комфортнее, благоустроив участок вокруг дома. Нет никаких свидетельств жестокого обращения Керстена с этими работниками. По его словам, он был их защитником. Это вероятно. В Третьем рейхе в протекции нуждались все.

Август Ростерг ненавидел профсоюзы и панически боялся большевизма. Вальтер Функ, гитлеровский министр экономики, на Нюрнбергском процессе обвинял его как одного из самых ярых сторонников нацизма среди промышленников. Добывающие компании Ростерга нещадно эксплуатировали рабский труд пленников Бухенвальда. Зато Керстен утверждает, что этот «человек, который сам всего добился», после начала войны желал лишь одного – бежать из нацистской Германии и просил его, Керстена, помочь ему в этом в 1944 году, когда Ростерг переехал в Швецию. В этом может быть доля правды: массажист имел неплохие связи в Швеции. Однако побег в Швецию, возможно, был продиктован не столько неприязнью к нацистам, сколько желанием поскорее покинуть тонущий корабль. Ростерг умер в 1945 году.

Наибольший интерес в этой группе представляет друг и коллега Ростерга, управлявший калиевым синдикатом, Август Дин, человек, по словам Жозефа Кесселя, «огромной интеллектуальной и нравственной силы»[35]. Керстен называет Дина не просто пациентом, а близким другом; он был ему как отец. По его описанию, он был повидавшим мир космополитом, немцем по рождению и образованию, которого при этом считали своим и в высших кругах Лондона, Нью-Йорка и Парижа. Он всячески пытался отговорить Гитлера от войны, утверждал Керстен.

Возможно, так и было. Однако в 1931 году Дин уже оказывал Гитлеру финансовую помощь. Он присутствовал на встрече с Гитлером в 1933 году и входил в тесный круг промышленников, которые сотрудничали с министерством пропаганды под началом Йозефа Геббельса. В СС Дин получил звание, сопоставимое с бригадным генералом. После 1940 года, по словам Керстена, Дин рекомендовал массажисту выбираться из Германии, но если он останется, оказывать влияние на Гиммлера и стараться творить побольше добра. Проверить, действительно ли он говорил нечто подобное, невозможно, потому что Дин умер в 1942 году. Эта история, разумеется, рисует самого Керстена в наилучшем свете.

Говорят, что Дин был незаконнорожденным братом принца Хендрика. Как сам принц-консорт относился к Гитлеру, неизвестно: он умер в 1934 году. Существуют рассказы о его дружеских связях в конце 1920-х годов с Обществом Туле, компанией обскурантистов-антисемитов, которые регулярно обсуждали расовые теории за обедом в гранд-отеле Мюнхена. Союз этот призывал в том числе «сохранять чистоту крови». Если принц и принимал участие в этих жутких сборищах, то скорее ради еды и компании, нежели из интереса к «ариософским» идеям. Он вообще не был силен по части идей.

Однако многие клиенты Керстена из числа европейской элиты (одним из них был граф Галеаццо Чиано, зять Муссолини и министр иностранных дел в фашистской Италии) были вполне готовы сотрудничать с нацистами, кто как единомышленник, кто как оппортунист. Возможно, некоторые зажимали от снобизма нос. (Чиано говорил Керстену, что ненавидит немцев.) Едва стало очевидно, что Третий рейх рушится, эти люди немедленно продумали, как подстроиться к новым переменам во власти. Однако можно с уверенностью предположить, что мало кто из ближайшего окружения Керстена испытывал отвращение к нацистскому режиму или стыдился его. Скорее напротив.

В какой-то момент даже неисправимый ловелас может ощутить потребность жениться, как все приличные люди, и в 1937 году Керстен подыскал себе подходящую жену. На тот момент ему исполнилось тридцать восемь лет. Неизменно верная Элизабет Любен, что бы она сама ни думала, никогда не была кандидаткой на эту роль. Если верить чарующему рассказу Кесселя, Керстен однажды игриво пошутил, что женится исключительно от радости, если его угостят супом, который готовила его мать и который невозможно найти нигде в Берлине, – рассольником. Однажды их с Элизабет пригласили на обед в дом отставного немецкого полковника и его жены родом из Балтии. К ним присоединилась скромная дочь друга семьи Ирмгард Нойшаффер. Она была юна, белокура, сияла здоровьем, а ее дед занимал должность главного лесника великого герцога Гессен-Дармштадского. Керстена поразило, что угощали их рассольником. Он тут же попросил руки Ирмгард. Спустя четыре месяца и пару пламенных писем они поженились.

К концу 1938 года, после вступления немецких войск в Австрию и Чехословакию, после Хрустальной ночи, когда коричневорубашечников и ликующую толпу натравили на еврейских граждан и их имущество, названый отец Керстена Август Дин попросил его об услуге. Не мог бы он заняться лечением его близкого друга? Он человек весьма влиятельный и страдает от хронических спазмов в желудке. Опять же существует несколько расходящихся версий того, что за этим последовало. По словам Жозефа Кесселя, Дин так волновался, что едва мог произнести имя этого влиятельного человека, который, разумеется, был Генрихом Гиммлером. Как пишет Кессель, Дин опасался, что Гиммлер национализирует его промышленную империю. Фактических свидетельств этому нет. Керстен упоминает лишь, что у немецких промышленников были с Гиммлером «натянутые отношения».

В то, что у самого Дина были какие-то трения с Гиммлером в 1939 году, верится с трудом. Однако вполне возможно, он и другие «друзья Гиммлера», в том числе Ростерг, считали, что, избавляя Гиммлера от спазмов, Керстен станет «своим человеком» в свите главы СС и сможет продвигать их интересы. Как и парикмахерам, придворным шутам, барменам – массажистам легко было втереться в доверие к влиятельным людям, тем более если они могли облегчить их невыносимые страдания. Керстен хорошо объясняет этот феномен: «В ходе моей практики я вновь и вновь убеждался, что можно завоевать доверие людей, занимающих руководящие позиции, причем со стороны оно будет казаться чрезмерным. Поскольку лидеры окружены корыстными людьми, они всегда начеку. Зато спокойно расслабляются на приеме у врачей, которым не впервой видеть их в уязвимом положении»[36].

Так Феликс Керстен оказался в великолепном кабинете Генриха Гиммлера в роскошной штаб-квартире гестапо на Принц-Альбрехт-штрассе в Берлине на их первом сеансе мануальной терапии.

Если кого и можно было бы назвать жертвой исторических перипетий, то моего дальнего родственника Фрица Кормиса, бледного, худощавого, с сильным немецким акцентом отпускавшего саркастические ремарки о превратностях судьбы. Фриц был скульптором, знаменитым в первую очередь своими бронзовыми портретными медальонами – Черчилля, Чаплина, короля Эдуарда VIII и некоторых моих дядюшек и тетушек. Он родился во Франкфурте в 1897 году. Когда великие европейские державы вступили в войну, он изучал искусство во Франкфуртской школе искусств, где одним из его преподавателей был Макс Бекман. Фриц был призван в австро-венгерскую армию и отправлен на Восточный фронт. Получив ранение, он попал в плен к русским и сидел в ужасных условиях в Сибири. «О ближнем многое узнаешь, когда, кроме подштанников, у тебя нет ничего» – так он резюмировал этот суровый опыт в одной нашей беседе. Ему удалось бежать по поддельному швейцарскому паспорту. Даже если он делился со мной какими-то подробностями, я уже забыл их. Вернувшись во Франкфурт, Фриц зарабатывал скульптурными портретами, но в 1933 году судьба вновь сыграла с ним злую шутку. Он и его жена Рахель, оба евреи, сразу поняли, что в Третьем рейхе им места нет, и переехали в Голландию.

Там они не задержались. По словам Фрица, голландцы восприняли приход Гитлера к власти в соседней стране с невозмутимостью и простодушием. Они не думали, что им грозит какая-то беда. В Первую мировую Нидерландам удалось сохранить нейтралитет и, разумеется, в случае новой войны – крайне маловероятном – они сделают то же самое. Несмотря на то, что в азиатских владениях своей империи – нынешней Индонезии – их голландские колониалисты проявляли невероятную жестокость, сами голландцы считали себя мирной нацией торговцев и лавочников. С чего бы кто-то стал на них нападать?

Так, в 1934 году Фриц и Рахель добрались на пароме из Хука в Лондон, где уже находились их родственники. Фриц стал Фредом, и до конца своих дней они жили рядом со стадионом для крикета в Сент-Джонс-Вуд с барельефами спортсменов на стене. «Встретимся у барельефа», – говорил Фриц, назначая встречу.

Фриц был совершенно прав. После вторжения Германии в 1940 году в Голландии будет уже небезопасно. Из Германии, Австрии и разных стран Восточной Европы туда бежали около 35 тысяч евреев. Но уже в конце 1930-х годов голландские власти, как и власти других западноевропейских стран, решили, что всему есть предел, и начали высылать беженцев обратно в лапы режима, который вскоре примется их уничтожать. Другие мои родственники, Шустеры, застряли в оккупированной Голландии. Немцы забирали их по одному. Последним арестовали и убили прикованного к инвалидному креслу младшего сына этой семьи.

Немецких евреев в Голландии не слишком жаловали ни гои, ни голландские евреи. Пусть немецких евреев и вынудили покинуть Германию в результате преследований, унижений, захвата собственности, здесь их считали чванливыми: якобы в Германии все лучше, пуховые перины мягче, и, главное, там была «культура», а Голландия по сравнению с ней казалась неотесанной и провинциальной.

Даже голландские нацисты представлялись немцам kleinstädtisch, местечковыми. Как бы они ни старались подражать напыщенным манерам своих немецких товарищей и устраивать массовые зрелища в их духе, голландские нацисты все равно выглядели убого. Их «лидер» Антон Мюссерт, низенький, полный, румяный инженер, в своих сапогах для верховой езды и нелепой черной форме внушал скорее смех, чем ужас. Возможно, он был развратником, фанатиком и жаждал власти, но – не прирожденным убийцей. Когда гиммлеровские отряды СС в 1934 году устроили чистку в нацистских рядах, убив лидеров штурмовиков (СА) в баварском отеле и в тот же день расправившись с другими политическими противниками, Мюссерт был настолько потрясен таким «непорядочным поведением», что летом 1935 года отказался встречаться с Гиммлером. Пока во время немецкой оккупации ему не указали на его промахи, Мюссерт позволял даже некоторым евреям вступать в нацистское движение, если те были его искренними сторонниками. Неудивительно, что Гитлер всегда презирал голландского лидера, считая его скучным мещанским националистом.

Фридрих Вайнреб отчасти разделял это мнение о голландцах. Но в своем презрении он не делал разграничений. Он также презирал большинство евреев, особенно светских.

Из довольно невнятных воспоминаний о его юности может показаться, что молодой Вайнреб был столь же равнодушен к политике, как Феликс Керстен, который жил всего в нескольких улицах от него. Больше всего его интересовало духовное «путешествие» по мистическим граням ортодоксального хасидизма. Возможно, это отражает эпоху, когда книга была написана, 1980-е годы, в то время ее автор прекрасно зарабатывал в Швейцарии в роли духовного гуру и посвящал своих последователей в тайные коды Библии. Мы знаем, что практическая жилка у него тоже имелась.

Едва набрав достаточное количество баллов на школьных выпускных экзаменах, Вайнреб поступил в бизнес-школу в Роттердаме. Он бы предпочел изучать философию или литературу, но его отец счел, что бизнес – более надежная сфера, а отец, несмотря на слабое здоровье, всегда настаивал на своем. Поскольку снимать комнату в Роттердаме он себе позволить не мог, Вайнреб ездил на учебу из Схевенингена. Однокурсники вспоминали, что он всегда ходил в обносках и держался особняком.

Катастрофа случилась в 1931 году: отец Вайнреба умер от сердечного приступа. После смерти матери в том же году Вайнреб и его брат Эдмонд остались без средств к существованию. Эдмонду пришлось бросить школу и занять отцовскую должность агента немецкой табачной компании. Фридриху продолжить учебу помог его профессор в Роттердаме: он устроил его на работу в экономический исследовательский институт. Об Эдмонде практически ничего больше не известно. Вайнреб его почти не упоминает. Видимо, они не слишком ладили. Эдмонд увлекся сионизмом, что его старший брат, разумеется, презирал. В 1942 году Эдмонд был среди первых евреев, которых арестовали нацисты. Он погиб в австрийском Маутхаузене, одном из самых страшных концлагерей, где надзиратели СС развлекались, сбрасывая истощенных заключенных в глубокий каменный карьер.

В мемуарах Вайнреб изображает себя luftmensch, мечтателем, человеком не от мира сего. Опять же по его собственному рассказу, из-за нехватки круга общения он был глубоко несчастлив. Гои и светские евреи не понимали его религиозного рвения и даже смеялись над ним. Ортодоксы в Схевенингене были слишком узколобы и спорили о бытовой стороне религиозной жизни. Вайнреб везде ощущал себя чужаком.

Он исчерпал терпение даже тех, кто симпатизировал ему, как его профессор Ян Тинберген, который впоследствии станет первым лауреатом Нобелевской премии по экономике. Тинберген уговаривал его защитить диссертацию в Роттердаме. Вайнреб все тянул, отговариваясь, будто заканчивает. Работу он так и не написал: то рукопись у него украли, то она сгорела, то вдруг потерялась.

Понимал угрюмого студента лишь дед по материнской линии, который переехал к родне в Схевенинген из Вены и жил с ними, пока и его не депортировали во время войны и не убили в Треблинке. По словам восхищавшегося им внука, дед Фишль понимал, что, кроме материального, существует другой, куда более важный мир, который невозможно анализировать научными методами и измерить экономической статистикой. Вайнреб заглянул в эту иную реальность на пути из Роттердама в Вену, а оттуда в Польшу. Он действительно ездил туда где-то в середине 1930-х годов. Но самые невероятные происшествия во время этой поездки, по-видимому, порождены исключительно его воображением. Не суть, главное, что они отражают иллюзорную действительность человека, жившего сплошными фантазиями. В конце концов, его интересовала именно эта, непознаваемая действительность.

Вайнреб томился от одиночества в поезде, который медленно тащился в Варшаву мимо маленьких городков, где до сих пор жили евреи, многие носили лапсердаки и штраймлы. Одно из таких местечек особенно приглянулось Вайнребу. Необъяснимая высшая сила велела ему сойти с поезда, однако путь преградил кондуктор, и поезд тронулся дальше в Варшаву. Потом по какой-то неясной причине он вернулся назад и снова остановился в этом городке. На этот раз Вайнребу удалось выйти. Он блуждал по городу в поисках места для ночлега, как вдруг его радостно окликнул человек в темном костюме. Юношу ожидает у себя местный раввин. Вайнреб решил, что это какая-то ошибка.

Но нет, никакой ошибки. Раввин давно знал, что из Голландии и Вены к нему приедет юный родственник таинственного гостя, который много лет назад оставил у него кипу тайных религиозных бумаг. Ребе не верил в магию. Он не был вундерребе. Он просто знал, что пути Господни неисповедимы. Постепенно Вайнребу все открылось: «Мне казалось, будто я попал в другой мир, словно устроился в удобной кровати и погрузился в сон»[37].

Раввин ждал Вайнреба, чтобы вместе изучать тайны Торы. Вайнреб станет gelernter, ученым. Не ученым-экономистом, не математиком, а знатоком древних текстов, в которых сокрыты тайны иного бытия. До сих пор Вайнреб ощущал себя чужаком в этом мире, но теперь он не был одинок. Ребе поручил ему миссию, стать gelernter. Дух Израиля вызволит евреев из изгнания и прольет свет на мир эгоизма и глупости.

Под Израилем он не подразумевал страну, которую тогда называли Палестиной. Вайнреб считал сионизм глупым и даже грешным недоразумением. С его ультраортодоксальных позиций, рукотворное создание политического государства Израиль было бы кощунством. Лишь появление мессии приведет народ в духовное государство Израиль.

Однако боролся Вайнреб с человеческой глупостью – лейтмотив всех его книг – не только духовными средствами. Он видел себя не только как gelernter, но и chochem, или на голландском варианте идиша goochem, то есть умным. Одно из ранних его воспоминаний – как он стоит на столе в окружении родни, которая рукоплещет ему за очередное толковое суждение. Он гордился, что он goochem. Много позже в Схевенингене, уже став ортодоксальным иудеем, друзей и родственников своих родителей, преимущественно сионистов, которых интересовал лишь материальный мир, он называл «паразитами, шутами, идиотами»[38].

Так же он будет относиться и к нацистам, разумеется, самым бестолковым в мире. Нацизм глуп. Цель Вайнреба – перехитрить нацистов, не как gelernter, а как goochem.

Не то чтобы Вайнреб ничего не знал о политической обстановке. Хотя исторические события – приход Гитлера к власти в 1933 году, Нюрнбергские расовые законы 1935 года, Хрустальная ночь 1938 года – в его книгах не фигурируют, Вайнреб упоминает беженцев из нацистской Германии. Среди них был некий Рабинов, gelernter, отчаянно искавший работу в Схевенингене или любом другом городе учителем в религиозной школе. И лишь Вайнреб (по его собственным словам), до сих пор бедный студент, вызвался ему помочь.

По экономике Вайнреб писал на практические темы, которые становились все более и более актуальными: как накормить население в военное время, каковы последствия аннексии Австрии Гитлером и т. д. Даже будучи участником религиозного движения «Агудат Исраэль», ныне ставшего ультраортодоксальной партией в Израиле, Вайнреб был не просто luftmensch. «Агудат Исраэль» возникло в 1912 году в Силезии среди ультраортодоксов как ответ на светский сионизм. Они стремились к царству Божию. Тем временем евреи спасались бегством от нацистов, и с каждым днем найти убежище было все труднее. Вайнреб надеялся обрести пристанище в Южной Америке, например в Колумбии, Эквадоре или Перу, где евреи могли бы жить религиозной общиной. Этот выход был скорее фантастическим, чем вероятным, но Вайнреб лучше многих понимал, что́ им грозит.

В 1936 году он женился на Эстер Гутвирт, дочери ортодоксальных евреев, которые переехали в Схевенинген из Антверпена. У них родилось трое детей. Войну переживут только двое.

Япония начала войну в Азии с оккупации Маньчжурии в 1931 году, за восемь лет до начала войны в Европе.

Японское военное вторжение началось с фарса, аферы, известной как Мукденский инцидент. Вечером 18 сентября 1931 года лейтенант японской армии заложил динамит рядом с принадлежащей Японии Южно-Маньчжурской железной дорогой на подступах к городу Мукден, ныне Шэньян. Взрыв не вызвал почти никаких повреждений. Так и было задумано. Спустя несколько минут по взорванным рельсам из Чанчуня в Далянь беспрепятственно прошел поезд.

В этом и состоял план группы старших офицеров японской императорской армии. Они хотели создать предлог для войны в Маньчжурии, которой правительство и военная верхушка в Токио стремились избежать. Все лидеры Японии, гражданские и военные, признавали важность расширения интересов страны в Маньчжурии. Завладев Южно-Маньчжурской железной дорогой после Русско-Японской войны 1904–1905 годов, Япония стала контролировать и прилежащие к ней территории. Это вызвало серьезный конфликт с китайским правительством, которое считало Маньчжурию своей территорией. Японское правительство рассчитывало добиться своего не насилием, а дипломатией. Однако горячие головы из военных среднего звена настроились на более радикальные методы. Имена наиболее видных заговорщиков оказались у всех на устах и воспевались японскими СМИ того времени: Кэндзи Доихара по прозвищу Лоуренс Маньчжурский, воинственный мошенник с континента; Кандзи Исивара, заговорщик-полиглот, буддист-фанатик (такие люди были и есть до сих пор); и Сэйсиро Итагаки, дослужившийся до генеральского чина и повешенный потом за военные преступления.

В инциденте на железной дороге обвинили китайских подрывников. На следующий день японские войска напали на плохо экипированный китайский гарнизон, которым руководил Чжан Сюэлян, самый влиятельный военачальник на Северо-Востоке. Стройный, щеголеватый, выглядевший в изысканной военной форме как в смокинге, Чжан был прекрасным танцовщиком и страдал от опиумной зависимости. Он вступил в союз с Чан Кайши в борьбе против Японии, и японцам требовалось от него избавиться. И это было не просто нападение злобных японских милитаристов на свободолюбивого демократа. Известный по прозвищу Молодой Маршал, Чжан был жестоким военачальником, который симпатизировал фашизму, особенно его итальянской версии. Что не помешало ему наставить рога римскому пациенту Феликса Керстена графу Чиано, служившему в Шанхае итальянским консулом. У жены Чиано Эдды, дочери Муссолини, закрутился с Чжаном роман. (Еще одним ухажером Эдды был Генрих Гиммлер. Когда ее мужа казнили в 1944 году за попытку свергнуть Муссолини, Эдда быстро утешилась романом с каким-то коммунистом.)

Чан Кайши, как и Молодой Маршал (который умер в преклонном возрасте в Гонолулу под именем Питер Х. Л. Чан), понимал, что его войска не имеют против японской армии никаких шансов, и решил отступать с северо-востока, где Квантунская армия, маньчжурская группировка Императорской армии Японии, заняла все ключевые города. Это дерзкое выступление непокорных военных застало гражданские власти Японии, даже самого императора Хирохито, врасплох, но, как и руководство Китая, они понимали, что силы не равны, и вскоре приняли статус-кво.

Во время Мукденского инцидента Ёсико Кавасима жила в Шанхае. Жить с приемным отцом в Японии было невыносимо, и она решила попытать счастья в Китае. Перед переездом, однако, по ее собственным словам, она стала «очень странной женой». Она вышла замуж за высокого красавца-монгола по имени Ганжуржаб. Великолепная свадьба, куда пригласили всю верхушку Квантунской армии, состоялась в отеле «Ямато» в Люйшуне. Как и со всеми прочими событиями жизни Ёсико, этот маньчжурско-монгольский союз 1927 года трактуется по-разному. Ёсико утверждала потом, что ее вынудили выйти замуж и она согласилась лишь при условии, что между ними не будет никакой физической близости. По ее словам, она отличалась от других женщин. Однако приняла этот фиктивный брак ради борьбы, на которую уповали оба ее отца, – за независимость Маньчжурии и Монголии. Другие, в том числе ее брат Сяньли, говорили, что на самом деле она искренне увлеклась Ганжуржабом, которого знала еще со школы в Токио, и радовалась свадьбе. Нравилось ли ей жить среди морозных монгольских степей с семьей мужа, это уже другой вопрос.

При любом раскладе японцам этот брак был выгоден. Ганжуржаб окончил главную военную академию Японии. Его отец был генералом, который воевал на стороне японцев с китайскими националистами. Принудили ли Ёсико к этому браку или она согласилась на него, чтобы освободиться из когтей насильника – приемного отца, мы никогда не узнаем. Последнее, по крайней мере, вероятно: Ёсико предостерегала от него свою младшую сестру, когда Нанива Кавасима взял ту себе в помощницы.

Брак – по-видимому, неизбежно – вскоре развалился. Ёсико не выносила жизни при феодальном дворе Монголии, где за каждым ее шагом неусыпно следила подозрительная свекровь. Безумно скучая, принцесса бродила по ночам по местным деревням, где, по ее словам, стала легендой: «Эти монголы, – писала она, – любят выдумывать, обо мне они выдумали небылицу почище сказок из „Тысячи и одной ночи“». Ей это, безусловно, льстило, и она поощряла эти выдумки. Так она ощущала себя избранной, легендарной личностью.

Одну историю выдумал Сёфу Мурамацу, автор художественной биографии Ёсико «Красавица в мужском костюме»: в ней на пару молодоженов во время путешествия по монгольской степи нападают китайские «бандиты». Ёсико, точнее ее вымышленное альтер эго Марико, проявив невероятное мужество, отстреливается от них, но получает ранение в плечо. Это пулевое ранение упоминается в следующих историях о ней. Однако оно – такая же выдумка, как рассказы о ее боевых подвигах «маньчжурской Жанны д'Арк».

Увы, маньчжурско-монгольский союз не заладился с самого утра после первой брачной ночи, когда на белом наматраснике, который по монгольскому обычаю нужно было предъявить как символ удачного брака, не оказалось крови. Спустя три года после грандиозного приема в Люйшуне Ёсико бежала в соседний более крупный город-порт Далянь, где будоражила любопытство японской желтой прессы своими появлениями на самых модных дансингах, причем зачастую в компании блестящих японских военных. Пара развелась. По словам Ёсико: «Мы с мужем снова были свободны, добившись взаимопонимания между маньчжурами и монголами»[39].

Ганжуржаб печально окончил свои дни. После войны китайские коммунисты посадили его в тюрьму за измену родине. В годы культурной революции свыше 16 тысяч монголов были казнены без суда и замучены до смерти за то, что они «наследники Чингисхана». Ганжуржаб и правда поклонялся Чингисхану. Культ монгольского воина поддерживали японцы, находя в нем сходство со своей самурайской традицией, которая противопоставлялась загнивающей китайской культуре. Китайские коммунисты впоследствии сожалели о массовых убийствах монголов. Как и многое другое, что произошло в ходе культурной революции, это было прискорбной «ошибкой».

Одна из фикций японской пропаганды в Китае состояла в том, что японцы будут отстаивать независимость маньчжуров и монголов и защищать их от нелегитимной китайской власти, отсюда и брак Ёсико, и более масштабные политические события, в которых она так или иначе довольно непосредственно участвовала.

Захватив обширную территорию между Кореей, Россией и Китаем, следующим этапом Япония взялась за новый миф – основание вновь независимого государства Маньчжоу-го, буквально – «Страны маньчжуров». Главой этого государства станет последний цинский император Пу И, живший тогда в японской концессии Тяньцзинь. Под дружественным покровительством Японии Маньчжоу-го станет не только независимой (миф), но и самой прогрессивной (отчасти правда) моделью многоэтничного, мультикультурного и многоконфессионального согласия (миф почти на 100 %).

После изгнания из Запретного города в Пекине Пу И вел в Тяньцзине образ жизни плейбоя-эмигранта с утонченной, невероятно скучающей и раздосадованной женой Ваньжун, знатной маньчжурской аристократкой, которую иностранцы называли Элизабет. Пу И любил играть в теннис или танцевать в отеле «Астор-хаус», а затем обедать в тяньцзиньском загородном клубе (лишь в качестве гостя, китайцам доступ в члены клуба был закрыт). Всегда безукоризненно одетый во время праздных прогулок по городу – в твидовых брюках для гольфа или в английских костюмах, с красной гвоздикой в петлице, – Пу И был постоянным героем светских колонок в эмигрантской прессе Тяньцзиня.

Ваньжун-Элизабет получила отличное образование, свободно владела английским, прекрасно играла на пианино, но была несчастна в неполноценном браке с флегматичным и, скорее всего, гомосексуальным мужем. Жизнь в павильоне Цзин с жестким регламентом, услужливыми, но докучливыми прислужниками-евнухами и постоянными визитами японских военных и прочих зануд международного, но провинциального высшего света, стала невыносимой. Она нашла утешение в курении опиума и уколах морфия. Когда именно императрица познакомилась с Ёсико, не ясно, но та показалась ей занятной. То, что Ёсико сыграла свою роль в следующем этапе жизни Ваньжун, несомненно. Все прочее, что связано с ней, окутано плотным туманом ее мифа.

Военным японской квантунской армии не пришлось уговаривать Пу И занять кресло правителя Маньчжоу-го, или, как вскоре станет понятно, стать их марионеткой. Ёсико, по ее собственным словам, всячески старалась помочь японцам в этом предприятии. Поэтому, опять же по ее рассказу, она мчалась в Тяньцзинь из Шанхая на «Голубом экспрессе», шикарном французском поезде. Японские военные, уговорившие Пу И принять их предложение, были теми самыми заговорщиками, которые устроили Мукденский инцидент. Один из них – особенно таинственная фигура, Масахико Амакасу. Лысеющий человек в очках, он напоминал банковского клерка или чем-то даже Генриха Гиммлера. На самом деле он был убийцей. Его некоторое время подозревали в том, что он до смерти избил двух анархистов и шестилетнего мальчика после землетрясения в Токио в 1923 году, а потом сбросил их тела в колодец. Вскоре, однако, он перешел к более масштабным преступлениям на континенте, где под руководством Лоуренса Маньчжурского контролировал торговлю опиумом.

Чтобы подтолкнуть Пу И к решению, Амакасу с Доихарой разыграли несколько покушений в Тяньцзине, якобы организованных китайскими террористами. Официальная версия, которую Ёсико повторяет в мемуарах, гласила, что националисты Чан Кайши отправили в Тяньцзинь террористов, чтобы те подогревали среди населения ненависть к Японии. Однажды бывший император Китая получил корзину фруктов, где среди персиков и гранатов были спрятаны ручные гранаты. Японцы сказали Пу И, что гораздо безопаснее ему будет под их протекцией в Маньчжоу-го.

То ли он так опасался за свою жизнь, то ли так увлекся иллюзией, будто воскрешение маньчжурского престола на земле его предков приведет к полному возвращению цинской династии в Китае, но в конце концов Пу И согласился отправиться на корабле из Тяньцзиня в Маньчжоу-го. Он колебался, надеть ему голубовато-серый костюм «принц уэльский» или такому случаю подобает нечто другое. Опекуны нарядили его в шинель японского генерала.

Для отвлечения внимания Доихара (он же Лоуренс) заплатил китайским наемникам, чтобы те устроили перестрелку в китайском квартале. И тут, если верить ее версии, откуда ни возьмись выскочила Ёсико в мужском костюме и охотничьей кепке. Кто бы ни был автором ее мемуаров (ее японский до такого уровня явно не дотягивал), он рассчитывал на эффект бульварного чтива. Ёсико «на головокружительной скорости» помчала Пу И по темным улицам Тяньцзиня, выключив фары, не боясь пулеметных очередей и китайских патрулей. Резко остановившись на набережной, Ёсико удостоверилась, что Пу И благополучно сел на японский пароход, следовавший на северо-восток. Японцы поселили бывшего императора в доме покойного принца Су, отца Ёсико, где он находился под постоянным надзором.

Это вымысел чистой воды. Ёсико не была даже близко к Тяньцзиню, когда Пу И тайно вывезли из города. Несколько ближе к истине история, которую рассказал в «Красавице в мужском костюме» Сёфу Мурамацу. Здесь героиня (Марико), тоже одетая в темный костюм и охотничью кепку, везет знатного пассажира по опасным улицам Тяньцзиня. Только не Пу И, покинувшего город несколькими днями ранее, а его жену Ваньжун. В книге Мурамацу в последний момент возникает заминка, когда Ваньжун понимает, что забыла свою любимую итальянскую собачку, и за ней приходится вернуться. Кто знает, произошло ли это на самом деле? Мурамацу писал свою книгу в 1932 году, тогда же, когда имели место описанные события. В книге Ёсико, которая написана пятью годами позже, история из романа повторяется едва ли не дословно, только на месте Ваньжун оказывается Пу И.

Достоверно неизвестно даже, она ли была тем лихим водителем в охотничьей кепке. Но японская тайная полиция в Шанхае отправила Ёсико в Тяньцзинь уговорить упиравшуюся императрицу последовать за мужем в Маньчжоу-го. То, что Ёсико помогала японцам в этих авантюрах, не выдумки. Почему она это делала, уже не так ясно. Она, безусловно, считала, что китайцы – ни националисты, ни коммунисты – не поддерживают Маньчжурию в ее борьбе за независимость, и часто называла себя «маньчжурской Жанной д'Арк». Или же так она хотела воплотить свой идеал героини, переодетой в мужской костюм.

Отделить факты от вымысла в жизни Ёсико трудно, потому что ее патологическая ложь слилась с пропагандой, которую транслировали японские СМИ и еще больше приукрасил Мурамацу в заказанном ею романе. Японцы, несомненно, пользовались ее высоким статусом маньчжурской принцессы, чтобы представить военное вторжение в Китай благородным освобождением маньчжуров и монголов от свирепой китайской военщины, а потом и освобождением всех азиатов – от нечестивых западных империалистов.

Устав от провинциальности Даляня, в 1931 году Ёсико переехала в Шанхай, где производила фурор, танцуя в мужских вечерних костюмах в дансингах и ночных клубах. Вот она получает первый приз на конкурсе вальса в отеле «Астор-хаус», а вот налаживает связи в отеле «Катай» на Бунде с международными агентами и политическими игроками – из Китая, России, Японии. Она часто не спала всю ночь в окружении небольшой свиты из женской прислуги, не скупясь на чаевые, которые доставала из толстых пачек купюр, развлекалась на полную катушку с русскими куртизанками, китайскими танцовщицами «напрокат» и японскими военными в разных заведениях вроде «Блюбёрд» на улице Сичжан. В ее квартире все было уставлено куклами и увешано изображениями японских красавиц, по утрам она просила прислугу будить ее «Лунной сонатой» Бетховена, а потом включать джаз. Чтобы проникнуться ее атмосферой для вдохновения, Мурамацу несколько месяцев жил с Ёсико, отбиваясь от ее сексуальных поползновений – по крайней мере, по его словам. Его роман хотя бы искусно написан. История же самой Ёсико о ее шанхайской жизни напоминает нелепое бульварное чтиво. События вращаются вокруг вымышленного ночного клуба под названием «Романси», сложенного из первых слогов трех стран – России, Маньчжурии и Китая, – откуда приехали его владельцы. По описанию они напоминают карикатуры из японской пропаганды: белый русский офицер, который ненавидит коммунистов; маньчжур, который ненавидит китайских националистов; и китаец, который ненавидит полевых командиров. Всех их объединяет благородный японец, отвергший прежние левацкие идеалы. И все сходятся в том, что Япония – единственная страна, способная принести в Азию мир и процветание.

Когда именно и как Ёсико начала активно работать на японскую разведку, не ясно. После войны она отрицала любые обвинения в шпионаже и все истории, которые они так старательно распространяли на пару с ее шанхайским биографом. Никто тем не менее не опровергает ее страстных взаимоотношений (с его стороны – несомненно) с руководителем японской агентуры и военным заговорщиком Рюкити Танакой.

Человек с нестабильной психикой и длинным послужным списком мимолетных романтических интрижек, одна из которых едва не завершилась двойным самоубийством, Танака был карикатурным образом японского военного преступника: коренастый, с бычьей шеей, круглым лицом, узкими тонкими губами и подозрительными глазками. Когда он давал показания военному суду в Токио, один американский журнал назвал его Монстром. Мурамацу говорил, что тот «чуть не в себе», и старался не попадаться ему на глаза. Он считал, что те самые толстые пачки денег, которые носила с собой Ёсико, давал ей Танаку. По его же словам, у него на глазах разворачивались сцены, когда мазохист-Монстр на коленях ползал у ног переодетой в мужчину «госпожи», пока та бранила его за какие-то прегрешения.

Танака с гордостью появлялся в свете в компании маньчжурской принцессы и, возможно, поэтому был готов потакать ее прихотям. Однако он также считал ее полезным для Японии агентом. Ёсико оплачивали уроки китайского и английского, чтобы она лучше использовала связи в Шанхае и снабжала японцев секретными данными. Как и многие патологические лжецы, Ёсико бахвалилась знакомством с влиятельными людьми. Кого-то она действительно знала. Дансинги Шанхая были идеальным местом применения ее коммуникативных талантов. Вероятно, она передавала информацию о нескольких лидерах Китайской националистической партии (Гоминьдана). Когда китайское руководство узнало об утечках, Ёсико помогла нескольким своим информаторам выбраться из Шанхая. За эти достижения в японских военных и журналистских кругах она получила свое новое прозвище – «восточная Мата Хари».

Подробности шпионской деятельности Ёсико до сих пор окутаны туманом. Однако большинство тех, кто изучал ее биографию, утверждают, что она сыграла серьезную роль в таком отвратительном эпизоде, как Шанхайский инцидент. События произошли в 1932 году, спустя четыре месяца после Мукденского инцидента. Танака получил телеграмму из штаб-квартиры Квантунской армии. В Маньчжурии дела обстоят хорошо, говорилось в сообщении, но, как и ожидалось, Мукденский инцидент вызвал нежелательную международную критику и антияпонские протесты в Китае. Пора принять какие-то меры. Ради независимости Маньчжоу-го следует отвлечь внимание мировой общественности, например, громким инцидентом в Шанхае.

Известно следующее: 18 января группа воинственных японских буддийских монахов прошли маршем с барабанами по китайскому рабочему кварталу, где рядом с фабрикой «Санью», производившей полотенца и считавшейся цитаделью коммунистов, на них напали хулиганы. Двух монахов тяжело ранили, один погиб. В отместку группировка японских боевиков подожгла фабрику. Китайцы в других районах города вышли на массовые демонстрации, призывая к бойкоту японской продукции. Японцы обнародовали ультиматум Шанхайскому муниципальному совету, требуя полной компенсации ущерба японской собственности, публичного осуждения китайской агрессии и активных шагов по предотвращению дальнейшей эскалации антияпонских протестов. Совет согласился. Но десять дней спустя, якобы во имя безопасности японских граждан, самолеты, взлетавшие со стоящего в заливе японского авианосца, стали бомбить густонаселенные китайские жилые кварталы. Иностранные жители города наблюдали эти бомбардировки с балконов своих офисов и отелей на Бунде. Это был первый случай террористических бомбардировок, стратегия, первоначально использованная в Китае, потом в Европе и, наконец, при ядерной бомбардировке двух японских городов в 1945 году. Город наводнили тысячи японских солдат. Армия Чан Кайши оказывала сопротивление. В ответ появлялось японское подкрепление. В конце концов было объявлено перемирие, но вторая Японо-китайская война началась всерьез.

Менее известно, что японцы предположительно отправили Ёсико на фабрику «Санью», чтобы она подстрекала рабочих напасть на марширующих монахов. Именно она заплатила японским наемникам, чтобы те подожгли фабрику, в результате чего погибло множество людей. Проблема состоит в том, что единственным источником этих рассказов являются сумбурные свидетельства Танаки. В послевоенных мемуарах он хвастался, что Ёсико стала идеальной шпионкой, получила данные о позициях китайской армии на подступах к Шанхаю и передавала японцам секретную информацию. Мурамацу утверждал после войны, что все шпионские истории были выдуманы, чтобы скормить общественности миф о Ёсико.

Однако в книге Мурамацу представлено вполне правдоподобное объяснение ее мотивов. Разумеется, правдоподобие не делает его истиной. Его героиня говорит: «Я не просто шпионка… Я не японка. Я маньчжурка. [Что касается борьбы с Чан Кайши,] я на стороне Японии. Пока наши интересы совпадают, я буду сотрудничать с Японией. Мне неприятно, что меня считают японской шпионкой»[40]. Это слова Марико, вымышленного альтер эго маньчжурской принцессы. Гипотетически сама Ёсико тоже могла такое сказать.

Некоторые шанхайские события описаны в мемуарах самой Ёсико, но нехотя и уклончиво: противники японцев напали на монахов; антияпонские протесты вышли из-под контроля; японцы были вынуждены восстановить порядок, применив радикальные меры. При этом она с гордостью вспоминает, как наладила общение с китайскими солдатами и ополченцами. И как быстро она поняла, что китайские военные представляют наибольшую угрозу не только независимости Манчжоу-го, но миру в самом Китае. Сама же Ёсико стремилась исключительно к миру. Хотя она была маньчжуркой, в ней текла китайская кровь, а душа была пропитана японским духом. Эта позиция вызывала восхищение у русских, маньчжурских, китайских и японских друзей в клубе «Романси», о которых она пишет в мемуарах. Ее невероятное мужество и находчивость приводили их в восторг.

Все остальное – настоящее шанхайское бульварное чтиво. Ее друзей похищают вооруженные пулеметами китайские гангстеры в темных очках. Ёсико добивается освобождения заложников. Как и положено во всех байках о старом Шанхае, появляется Ду Юэшэн, он же Большеухий Ду, король шанхайского преступного мира. Сам Ду, главарь Зеленой банды, которая контролировала проституцию, игорные заведения, крышевала бизнес, – фигура вполне реальная. В роскошном особняке в западном стиле во французской концессии, где он жил с десятками наложниц, сейчас расположился отель. Жесткий консерватор, как и большинство главарей банд, патриот Китая, Ду был близким союзником Чан Кайши. Он внушал ужас всем, кроме Ёсико, которая, вызвав его на разговор в его же собственном доме, призывает Ду перестать бороться с японцами в Шанхае, чтобы в городе восстановился мир и порядок. Пораженный ее отвагой и искренностью, закоренелый гангстер смиренно обещает выполнить ее просьбу.

История маловероятная. Неопровержимо лишь, что кровавый Шанхайский инцидент, о котором писали газеты по всему миру, отвлек международное внимание от другого «инцидента», в Мукдене. Маньчжурия оказалась в крепких японских руках. Основание марионеточного государства Маньчжоу-го было не за горами. И Ёсико сыграла здесь свою роль.

Один из самых ярых защитников Фридриха Вайнреба после войны сравнивал его с Тилем Уленшпигелем, немецким средневековым пройдохой, который разоблачал своими неуместными проделками человеческую жадность и другие пороки. Уистен Оден писал, что, разыгрывая других, люди мнят себя богами: шутник манипулирует жертвой незаметно для нее самой. Когда же Вайнреб возомнил себя богом?

Немцы вторглись в Нидерланды 10 мая 1940 года. Поначалу большинство голландцев не воспринимали нацистскую оккупацию, пусть унизительную и вызывавшую сильное негодование, как кошмар. Немецкие солдаты в целом соблюдали приличия – или просто хорошо скрывали свои бесчинства. В отличие от жителей Польши и других стран Центральной и Восточной Европы, к голландцам подобало относиться как к братскому германскому народу. Чтобы не вызывать лишнего беспокойства, поначалу щадили даже евреев. Венгерский режиссер Петер Форгач нашел домашние кинозаписи семьи голландских евреев, сделанные в первые два года войны. Он использовал их в уникальном документальном фильме «Мальстрем» (1997). В радостных кадрах дней рождения, празднований бар-мицвы, свадеб ничто не предвещает того, что ждало улыбающихся на экране мужчин, женщин и детей; почти все они погибнут в газовых камерах вскоре после 1942 года, когда пленки резко обрываются.

Поскольку многие голландские евреи – особенно состоятельные – неплохо ассимилировались в обществе, первым делом немцам предстояло изолировать их, загнать в гетто, обособить так, чтобы максимально упростить депортацию и уничтожение. Меры вводились настолько постепенно, что многие, в том числе и сами евреи, не могли представить себе кошмарных последствий. Благодаря тесному общению в 1930-е годы с еврейскими беженцами из Восточной Европы и Германии Вайнреб меньше прочих тешил себя иллюзиями. Разумеется, он не мог предсказать Освенцима и Треблинки. В 1940 году Треблинки еще не существовало. Но цели нацистов он представлял себе вполне трезво.

Пока голландское правительство находилось в изгнании в Лондоне, Нидерланды стали нацистским полицейским государством под руководством рейхскомиссара, бывшего венского адвоката Артура Зейсс-Инкварта. Он был весьма неглуп, но ограничен. Внешне совершенно невзрачный, в очках с толстыми линзами, заметно хромающий, он скорее напоминал юриста-бюрократа, чем головореза. Те, кто симпатизировал ему, отмечали в нем характерное венское обаяние. На самом деле он был фанатично предан Гитлеру, люто ненавидел евреев и разделял бредовые убеждения Гиммлера о тибетских корнях арийской расы. Как и еврейское семейство в фильме Форгача, он тоже был кинолюбителем. На знаменитых кадрах, которые мы видим в «Мальстреме», рейхскомиссар играет в теннис с Гиммлером, в то время как евреев – героев своих собственных домашних архивов депортируют в вагонах для перевозки скота «на восток». Но в первый год оккупации в публичных речах Зейсс-Инкварт ни словом не упомянул евреев.

Первые меры в отношении евреев казались столь невинными, что лишь больше расположили население к нацистам. С июля 1940 года евреям запрещалось вступать в гражданские отряды противовоздушной обороны. Поскольку евреи в целом не то чтобы стремились защищать воздушное пространство от самолетов союзников, вряд ли для них это стало серьезным ударом. Но это был первый шажок к полной сегрегации. Далее последовал указ не принимать на государственные должности евреев и полукровок. Следом всем государственным служащим приказали подписать декларацию о своем «арийском» происхождении. Затем уволили всех евреев, остававшихся на госслужбе, в том числе судей и университетских профессоров. Вайнреб лишился своей должности в институте экономических исследований в Роттердаме в конце 1941 года. Время от времени вспыхивали протесты. Рудольф Клеверинга, профессор права Лейденского университета, произнес знаменитую речь в защиту уволенного во время чисток коллеги, выдающегося правоведа Эдуарда Мейерса («этого благородного и верного сына нашего народа» – имелся в виду голландский народ). Клеверинга уже упаковал вещи, готовясь к неизбежному аресту. А голландский Верховный суд даже не пикнул, когда уволили его председателя-еврея Людвика Виссера. Евреям приказали переехать в специальные «еврейские районы» Амстердама (формально гетто в Голландии не существовало). Им запретили делать покупки в «арийских» магазинах, ходить в кино, парки, бассейны и прочие места с табличкой «Евреям вход воспрещен». Безработных евреев отправляли в трудовые лагеря. В апреле 1942 года всех евреев обязали носить на одежде слева желтую звезду Давида с черной надписью «Jood»; неповиновение грозило арестом и депортацией. Дальше, с точки зрения немцев, все было просто – настолько просто, что Адольф Эйхман, высокопоставленный нацистский чиновник, руководивший геноцидом евреев, якобы назвал быстрое выдворение голландских евреев «приятным зрелищем».

Машина преследования работала почти безупречно в том числе потому, что Нидерланды были хорошо организованным обществом преимущественно законопослушных граждан, лишенным свежего исторического опыта неповиновения, в отличие от французов или даже бельгийцев. Они не могли себе представить, что власти способны действовать с дурным умыслом – не говоря уже о плане массового уничтожения. Характерно следующее высказывание главного раввина Амстердама в мае 1940 года: «Главное – сохранять спокойствие и с достоинством выполнять требования властей. Подчиняясь всем постановлениям, мы должны доказать, что мы законопослушные граждане»[41]. Каждое новое правило, все сильнее затягивавшее петлю на шее, казалось очередной административной мерой, бюрократической волокитой, с которой просто придется свыкнуться: стопки документов, печатей, подписей, списков и бесконечные очереди к столам скучающих чиновников, понуро постукивающих на своих печатных машинках.

Одни из самых душераздирающих снимков начала уничтожения голландских евреев изображают не то, как люди в форме подло избивают ногами лежащих ничком на улицах Амстердама жертв; в своем роде гораздо страшнее снимки, где встревоженные мужчины и женщины стараются приободриться, ожидая своей очереди получить штамп на документы, которые станут потом их смертным приговором.

Главным и наиболее порицаемым символом гражданского повиновения был так называемый юденрат. Повсюду, от Амстердама до Минска, выполняя свой план уничтожения, немцы учреждали еврейский совет, который упрощал им бюрократические хлопоты и выполнял одиозные приказы. Юденрат раздавал звезды Давида, юденрат рекомендовал безработным подписываться на принудительные работы, юденрат готовил списки тех, кого отправлять в польские концлагеря. Эти советы состояли преимущественно из уважаемых в своем кругу людей – профессоров, врачей, раввинов, бухгалтеров, юристов, – руководствовавшихся наилучшими побуждениями. Среди них были сионисты и не только, религиозные и не только. Оглядываясь назад, легко осуждать их за то, что они выполняли работу нацистов или как минимум облегчали труд немецким оккупантам[42]. Тем не менее многие из них верили, что это смягчит тяготы преследований или хотя бы в какой-то мере облегчит страдания. Кто-то, конечно не все, в первую очередь старался защитить свою семью – почти всегда тщетно. Не в силах остановить систематическое уничтожение, они и сами, за весьма немногими исключениями, становились жертвами.

Вайнреб презирал покорные голландские власти, в том числе амстердамскую полицию, которая активно помогала немцам выдворять евреев из их домов. Он презирал евреев, которые отказывались признавать нависшую над ними угрозу. Он презирал граждан-неевреев, продолжавших жить своей жизнью, отворачиваясь от неприглядных зрелищ вроде очередей из бледных от ужаса, увешанных чемоданами евреев, которых вталкивали в трамваи и поезда и везли в неизвестном направлении. В воскресенье днем по-прежнему проходили футбольные матчи. За столиками кафе смеялись и болтали посетители. В залах театров и кабаре, несмотря на исчезновение некоторых популярных артистов-евреев, были аншлаги.

Но больше всех Вайнреб презирал юденрат. Отчасти его презрение было продиктовано классовой ненавистью, возмущением восточноевропейского иммигранта тем, что часто – и не то чтобы необоснованно – виделось высокомерной отстраненностью местной еврейской элиты. В мемуарах Вайнреб часто разглагольствует о «безмозглых подлизах», «охочих до власти» снобах, которых «так потрясла оккупация, что они пытались компенсировать шок, слившись с немецкой полицией, с властью»[43].

Это несправедливо, но в точности суммирует то, чему, по его собственным словам, Вайнреб противостоял. Он будет вести себя умнее тупых нацистов, не менее тупого юденрата и толпы безмозглых голландцев. Настало время отказаться от старых норм, уважения к законам и правилам. Он узнал, как трудно убедить людей пойти «против закона». Большинство, понял он, «предпочтут до самой смерти оставаться законопослушными»[44]. По его словам, юденрат был типичным воплощением голландского бюрократизма. Людям не хватает фантазии пойти наперекор. В непредсказуемом мире нацистской оккупации все – правила, указы, новости, информация – было опасным лицемерием. «Административный партизан» – вот кем следовало стать и к чему стремился Вайнреб. В ответ на преследование надо было нарушать правила и даже врать без зазрения совести. Или, как он писал: «В некоторых обстоятельствах правда разрушительна, а дотошное заполнение бланков – глупость»[45].

Интуиция Вайнреба не обманывала. Он не ошибался, говоря об уязвимости законопослушных людей перед лицом исключительно безжалостного врага. Только его карьера чиновника-партизана и попытки перехитрить немцев, якобы участвуя в их же игре и составляя воображаемые списки евреев, избавленных от депортации, началась еще до формирования юденратов и первых депортаций. И приступил он к своей деятельности с обмана представителей своего же народа.

Проблема с Вайнребом, как и с Керстеном и Ёсико Кавасимой, в том, что правда утопает в потоке фантазий. (В насчитывающих свыше тысячи страниц мемуарах Вайнреба и правда легко захлебнуться.) Тем не менее именно в его случае нам достаточно много известно из исчерпывающего отчета о его деятельности во время войны, который был опубликован в 1976 году Нидерландским институтом исследований войны (ныне NIOD, Нидерландский институт исследований войны, холокоста и геноцида)[46], а также из подробного анализа дела Вайнреба и его последствий, написанного в 1997 году Региной Грютер[47].

С чего именно Вайнреб начинал, до сих пор покрыто схевенингенским туманом. По его собственным словам, к нему обратился знакомый юноша по фамилии Штиль, которому грозила ссылка в трудовой лагерь. Произошло это где-то в конце 1941 года. К Вайнребу обращались за советом, потому что он был образованным человеком, экономистом и набожным иудеем. Тогда-то он, согласно его рассказу, и стал чиновником-партизаном. Он позвонил в местную службу трудоустройства и, подражая лающей манере речи нацистов, сказал, что господина Штиля нельзя отправлять в трудовой лагерь из-за запрета немецких военных. У Штиля, по его словам, были сбережения за границей. В замешательстве чиновник на том конце провода попросил Вайнреба выслать ему документы, официально подтверждавшие освобождение от трудовой повинности. Как утверждал потом Вайнреб, так у него возникла идея составлять похожие на официальные документы списки евреев, которых он таким образом не только избавит от депортации, но и – в обмен на неустановленные суммы денег от богатых евреев – добьется для них разрешения выехать на специальных поездах во Францию, а оттуда – в безопасные страны, Швейцарию или Португалию. У этого плана был очень высокопоставленный спонсор – генерал-лейтенант немецкой армии Герберт Йоахим фон Шуман. Вайнреб познакомился с генералом случайно в Гааге, когда спас ему жизнь, в последний момент оттащив от мчавшегося на него трамвая. Имеется еще одна версия, которая объясняет щедрую помощь генерала фон Шумана его высокой оценкой исследования Вайнреба на тему военной экономики. В доказательство поддержки генерала у Вайнреба имелось даже официальное письмо фон Шумана, написанное на солидном бланке с символикой вермахта.

То, что генерал фон Шуман был вымышленным персонажем, а его письмо Вайнреб подделал, не доказывает, что лжив и сам рассказ о начале махинаций. Проблема скорее в датах. До начала 1942 года в трудовые лагеря никого не отправляли. В 1941 году у Штиля не было повода обращаться к нему за помощью – уж точно не ради избавления его от каторги. Согласно выводам авторов официального отчета по делу Вайнреба, рассказ о звонках в бюро занятости – тоже выдумка. Разумеется, это не значит, что во второй год нацистской оккупации в Голландии все было в полном порядке.

Эскалация гонений на евреев началась в первые месяцы 1941 года. Как и Шанхайский инцидент, они начались с умышленной провокации. Несмотря на то, что жители еврейских районов были чрезвычайно напуганы и бессильны, нацисты предостерегали о еврейских мятежах. Когда голландские амбалы-чернорубашечники из коллаборационистского ополчения ради забавы стали нападать на случайно попадавшихся под руку евреев – то громя витрины еврейских лавок, то избивая невинных прохожих на улице, – кое-кто из молодых евреев решил дать сдачи. Один из чернорубашечников умер от полученных травм. Немцы только такого предлога и ждали. Более трехсот евреев-мужчин согнали вместе, избили, подвергли издевательствам, которые нацисты называли «спортом», и отправили в Бухенвальд, а потом и в еще более трагично известный Маутхаузен. Всех их постигла ужасная смерть, некоторые погибли в первых испытаниях газовых камер. Одной из жертв стал брат Вайнреба Эдмонд, которого задержали по неустановленным причинам годом ранее. Задолго до того, как стало известно об Освенциме, ни одно слово не вызывало у евреев такого леденящего ужаса, как название Маутхаузен.

25 февраля 1941 года, отчасти в знак протеста против депортаций, коммунистическая партия провела всеобщую забастовку. Фабрики, доки, трамваи, поезда – все остановилось, сначала в Амстердаме, а потом и в соседних городах. Февральская забастовка дала евреям ощущение, что их не бросили на произвол судьбы. По словам израильского историка Тома Сегева, который слышал об этом в детстве, этот акт голландского неповиновения стал мерцающей свечкой в мире, погруженном в полную тьму. За два дня немцы жестко подавили забастовку. Но благодаря отважному сопротивлению Нидерланды заработали себе репутацию, в которой израильтяне не сомневаются до сих пор. Когда в своем выступлении в Кнессете в 1995 году королева Беатрикс назвала активно помогавших евреям голландцев исключением из правила, ее слова встретили с некоторым неодобрением.

После февральской забастовки не осталось никаких иллюзий о намерениях немцев. Зейсс-Инкварт впервые публично заявил о «еврейском вопросе» в старинном здании амстердамского филармонического оркестра, Консертгебау. «Мы не считаем евреев голландцами, – заявил он. – Они враги, с которыми невозможно ни перемирие, ни мир. Мы нанесем по ним удар, где бы они ни были, а их единомышленники ответят за помощь им». В том же месяце был учрежден юденрат. С мая появится указ о ношении желтой звезды. Но семья Анны Франк еще не ушла в укрытие. Мало кто скрывался. Массовые депортации «на восток» начались год спустя.

О своих завизированных генералом фон Шуманом чудо-списках Вайнреб рассказывал людям задолго до этого. В обмен на сотню гульденов за человека – а в то время это была значительная сумма – и даже бо́льшую плату с тех, кто мог себе это позволить, он обещал отправить людей поездом в безопасные страны, точнее тремя поездами. Дети до восемнадцати лет ехали бесплатно, как, в принципе, и те, у кого не было денег выкупить свою свободу. На самом же деле всего несколько человек оказались в списках, не заплатив. В то время, получив заявки от тысяч евреев, Вайнреб заработал 350 тысяч гульденов, что сегодня составляло бы примерно 3 миллиона долларов. Как распорядились этими деньгами Вайнреб и его помощники, неясно. Значительную долю наличных он хранил в блюде для фруктов у себя в гостиной. Возможно, их и правда потратили на то, чтобы уберечь людей от ареста и обеспечить их убежищем, как утверждал Вайнреб. Но разумеется, на это ушли далеко не все деньги.

Вайнреб не был единственным, кто составлял списки людей, которых можно уберечь от насильственной смерти. Угроза депортации открывала бездну возможностей для разнообразных местных гангстеров: они обещали вывезти людей из страны в обмен на деньги, собственность и драгоценности. Успешно заключив сделку, преступники вновь наживались, когда сдавали своих жертв нацистской полиции.

Не все, кто обладал абсолютной властью над беспомощными людьми, непременно ею злоупотребляли. Среди них попадались и чиновники с добрыми намерениями, которым удавалось спасти чью-то жизнь. В оккупационных властях вопросами депортации занимался немецкий юрист Ханс Георг Кальмайер. Он определял, кто еврей полностью, а кто только частично, решая таким образом вопрос жизни и смерти. На многие явно поддельные документы он, очевидно, закрывал глаза. В других же случаях, однако, исполнял свои должностные обязанности, отправляя людей на гибель. Кто-то до сих пор считает его героем. В иерусалимском мемориальном комплексе истории холокоста Яд Вашем он упомянут как «праведник народов мира». Но и он был важным винтиком в машине систематических убийств. Вайнреб таким винтиком не был. Его власть над судьбой других людей была выдумкой.

Чтобы список на свободу выглядел правдоподобно, потребовалось много времени, сил и смекалки. Вайнреб просил «клиентов» заполнять сложные бланки, потом добавлял новые, требовал приложить фотографии на паспорт. Строгие правила предписывали, какую одежду надлежит взять с собой (ночные рубашки, никаких пижам). Он также настаивал на предварительном медосмотре. Сам Вайнреб утверждал, что эти проверки проводились по просьбе жаждавших попасть в список. Они полагали, что справки о здоровье – обычное требование для эмиграции. Первые осмотры проводил студент-медик по фамилии Ван Лир. Но чем дальше, тем чаще Вайнреб брал эту обязанность на себя, утверждая, что он профессиональный врач и получил свой диплом в Вене. В доказательство он мог предъявить даже письмо от профессора медицины. И диплом, и письмо были такой же фальшивкой, как обещанные поезда и немецкий генерал.

Мужчин Вайнреб осматривал бегло. Женщины же подвергались гораздо более тщательному осмотру, часто болезненным гинекологическим проверкам с пальпацией и ненужными уколами. В поисках молодых кандидаток на роль медсестер и учительниц, которые бы сопровождали детей в «поездах счастья», Вайнреб создал даже отдельный список для девушек, которым надлежало пройти осмотр либо у него дома, либо по разным адресам в Гааге, Роттердаме или Амстердаме.

В связи с подобной практикой – только уже в отношении учениц, которых он наставлял в вопросах религии, – у Вайнреба много лет спустя возникнут неприятности. Он даже сам признавал, что он человек непростой – в интеллектуальном, философском, духовном и сексуальном отношении. Однако видеть в замыслах Вайнреба исключительно жажду денег или сексуальные домогательства было бы чрезвычайным упрощением. Он руководствовался чем-то еще. Он был не только goochem, умным, и gelernter, набожным ученым, но и macher, дельцом, человеком, добивающимся целей, человеком со связями. Нет оснований сомневаться в том, что он пишет о своей новой роли macher: «Я словно прорвался сквозь эту отвратительную пассивность, это ощущение, что в самых обычных жизненных вопросах все „невозможно“. Я чувствовал, что вступил в бой. И этот бой раскрепощает»[48].

Тем не менее людям он предлагал одни иллюзии. Никаких поездов, никакого выхода не существовало. В интервью 1976 года Вайнреб признавался: «Все обещания были мыльным пузырем. На продажу можно было выставить только мыльные пузыри. Тогда существовала одна правда: немцы хотят уничтожить евреев. Вопрос состоял лишь в том, когда этот пузырь лопнет»[49].

Кто-то относился к Вайнребу с недоверием и дистанцировался от него. Однако многие были ему безмерно благодарны. Вайнреб просто купался в этой благодарности. Он писал, что одна женщина сказала ему: «Вы malech [ангел]. Вам это зачтется»[50]. Приветствуя его со слезами на глазах, люди называли его чудотворцем. Опять же по словам Вайнреба, мужья отправляли к нему жен, поощряли их, чтобы они шли на все, «забывали обо всех рамках приличий», лишь бы уговорить его включить их в списки. Возможно, так и было. К лету 1942 года даже те евреи, которые надеялись, что все как-нибудь обойдется, признавали грозившую им смертельную опасность.

Впоследствии Вайнреб отстаивал свою аферу, заявляя, что, даруя людям надежду, пусть она и была лишь мыльным пузырем, он давал им чуть больше времени спастись – укрыться в убежище или держаться до последнего, пока Германия не падет. Некоторые люди верят, что спаслись именно благодаря спискам Вайнреба. Однако таких мало. Из приблизительно 4 тысяч евреев, которые числились в его списках, выживших можно сосчитать по пальцам. Из более 140 тысяч евреев, живших в Нидерландах в 1940 году, спустя пять лет осталось лишь около 30 тысяч. Вайнреб был прав, что голландцы-неевреи – из безразличия ли, солидарности с нацистами, страха или злобы – не бежали на помощь своим еврейским соотечественникам, а уж беженцам-иностранцам и подавно. Тем не менее это не значит, что его списки принесли хоть какую-то пользу, кроме той, что люди раскошеливались за тщетную надежду, безосновательно испытывали благодарность, предлагали сексуальные услуги и создавали Вайнребу репутацию дельца и чудотворца.

Психологию афериста выдает в Вайнребе то, как он упоминает других людей, которые обнадеживали его клиентов. В конце 1940 года, когда перед депортацией в Германию Эдмонда Вайнреба арестовали и посадили в схевенингенскую тюрьму, его брат обратился за помощью к одному уважаемому гаагскому адвокату. Тот обещал помочь за внушительную сумму в пять сотен гульденов (около 4 тысяч современных долларов). Вайнреб рассказывает, что без промедления заплатил адвокату. Увы, его обещания оказались лишь пустыми словами. Ничего не произошло. Брат был обречен. Вот как Вайнреб описывает еще одну бесполезную встречу, на сей раз с владельцем пекарни:

Этот рассказ о пекаре – идеальный пример того, что последователи Фрейда называют проекцией. Вайнреб не мог дать более емкого и точного описания самого себя. Наиболее удивительно, что, похоже, сам он этого не осознавал. Возможно, как это часто бывает, патологический лжец сам уверовал в собственную ложь. Как он писал: «До чего же просто вселить в человека отвагу и уверенность. Я сам поверил в силу собственных писем»[52].

Так Вайнреб начал составлять свои списки и быстро собрал несколько десятков клиентов, и нет сомнений, что к лету 1942 года многие уже отчаянно обивали его порог. Чтобы список казался правдоподобнее, Вайнреб воспользовался тем же приемом, что и многие мошенники до и после него, – заверением в эксклюзивности, в том, что люди окажутся в числе избранных. Так в 1980-е годы нью-йоркский брокер Бернард Мэдофф завоевывал доверие, убеждая жертв вкладывать деньги в финансовую пирамиду. Занимая видное положение в еврейских общинах Нью-Йорка и Майами, он излучал респектабельность и надежность. Отказы потенциальным клиентам, которые умоляли его принять их, лишь подчеркивали его неподкупность. Вайнреб замечает в мемуарах, что присутствие в его списках считалось «знаком статуса» и вызывало зависть. Он тоже отказывал некоторым, и кому-то это даже спасло жизнь.

Как и Мэдофф, Вайнреб начал с тех, кто был к нему ближе, преимущественно с восточноевропейских евреев-иммигрантов в Схевенингене и Гааге. Многие восхищались им, гордились, что рядом с ними оказался gelernter. Некоторые же знали его слишком близко. Соратник по ультраортодоксальному движению с самого начала раскусил его, после того как в конце 1930-х годов Вайнреб бахвалился близким знакомством с министрами в правительстве и членами королевской семьи. Популярная афера, сколь бы уникальна она ни была, неизбежно порождает слухи. По мере того как все больше людей отчаянно стремились попасть в списки Вайнреба, слухи дошли до опасных инстанций, например до вселявшей ужас Sicherheitsdienst, СД, службы безопасности рейхсфюрера СС. Ее контора и пыточные камеры размещались на вилле, спроектированной в 1920-е годы архитектором – поклонником Франка Ллойда Райта. Вилла Виндекинд, как ее называют, находилась на той же улице, что и дом Феликса Керстена, и в нескольких шагах от более скромного жилища Вайнреба[53]. 11 сентября 1942 года Вайнреб был арестован.

Феликс Керстен, по-видимому, обладал удивительным даром свыкаться со скукой. Когда Гиммлер стал его пациентом, Керстен был вынужден проводить время с главой СС, его женой и дочерью в их загородном доме у озера в баварской коммуне Гмунд-ам-Тегернзее. Там Гиммлер, семейный человек на отдыхе в белых гольфах и кожаных баварских шортах (ледерхозе) за обедом и ужином разглагольствовал на свои любимые темы, например сравнивая себя с Генрихом Птицеловом, королем X века, сражавшимся с датчанами, славянами, мадьярами, которого часто называют первым германским монархом. По словам Керстена, Гиммлер отличался «типично немецкой слабостью – необычайной склонностью строить иллюзии»[54]. По всем свидетельствам, в том числе Керстена, Гиммлер обладал обаянием педантичного мелкобуржуазного школьного учителя с теми же пошлыми предрассудками, что можно было встретить в тысячах провинциальных пивных. Некоторые из них Керстен расписывает с утомительной дотошностью.

Общественное здравоохранение было одним из любимых коньков Гиммлера. Современные врачи и прочие так называемые эксперты несут чушь. Здоровье немецкого народа поддержит не наука и не лекарства, а народная медицина. Рейхсфюрер особенно увлекался горячими и холодными водными процедурами, которые придумал в XIX веке баварский священник Себастьян Кнайп. В питании Гиммлер тоже был невыносимо педантичен. Он обожал мед. Еще одним его увлечением, которое он хотел популяризировать на национальном уровне, была финская баня. Итальянский журналист Курцио Малапарте дал незабываемое описание похода Гиммлера в сауну в окружении голых офицеров СС: «Он стоял перед нами (ноги плоские, с пальцами большими и странно приподнятыми), его короткие руки висели вдоль тела. Пот стекал с кончиков его пальцев, словно ручеек. <…> Вокруг его дряблых грудей росли две небольшие волосяные короны, два ореола светло-русого руна. Из сосков пот истекал, как молоко»[55]. Когда эсэсовцы начали хлестать его вениками, как положено по финской методике, Гиммлер с визгом удрал в березовый лес.

©Нидерландский институт исследований войны, холокоста и геноцида (NIOD)

Далее шли тирады против гомосексуалов, которых он клялся искоренить «полностью»[56], потому что они представляют «угрозу для здоровья нации». В ходе одной из таких бесед с Керстеном в 1940 году Гиммлер даже захотел назначить массажиста «особым советником в гомосексуальных вопросах». Гитлерюгенд, по его словам, уже разработал программу борьбы с нездоровыми сексуальными наклонностями, но «еще ничего не было сделано для коренного решения проблемы»[57]. К счастью, Керстену удалось откреститься от этого предложения.

Взгляды Гиммлера на «жидомасонский заговор» были столь же шаблонными и скучными, сколь и безумными. «Высокопоставленные масоны, – считал он, – идентичны внутреннему кругу сионских мудрецов. Так еврейские правители мира пользуются масонством специально для камуфляжа собственной интернациональной власти»[58]. По его мнению, «еврейская империя» высасывала из всех других наций богатство, силы и влияние. Керстен в мемуарах делает вид, будто спорил с Гиммлером о евреях и прочих смертельных врагах здоровой германской нации. Если учесть, что Керстен не проявлял к политике никакого интереса, а Гиммлер бы не потерпел несогласия в ключевых вопросах, тут есть повод сомневаться в его словах. Но вот пример диалога, который якобы у них состоялся:

Керстен: Вы берете свои аргументы из эпохи, отстоящей от нас на семьсот лет. Наука и всемирная торговля уже давно превратили ваше идейное поле в нечто совсем иное.

Гиммлер: Я дам вам очень простой ответ. Несмотря на всемирную науку и торговлю, мне противно видеть евреев, разгуливающих по баварским горам в кожаных шортах. Я же не разгуливаю в кафтане и с пейсами. С точки зрения расовых чувств мы принадлежим к двум разным мирам[59].

Это мнение в Германии, да и во многих других странах Европы, было отнюдь не редкостью. При всей своей радикальности даже идеи о взращивании высшей арийской расы, как будто люди – собаки или куры, не вполне выходили за пределы того, что тогда считалось допустимым в медицине; в конце концов, сторонников евгеники хватало во многих странах, в том числе в США, даже среди тех, кто отнюдь не симпатизировал нацистам. По словам Керстена, более эксцентричных взглядов Гиммлер придерживался на кровавые виды спорта с участием животных; эксцентричных, скажем, для немца, который гордился крутым мужским характером. Охоту Гиммлер ненавидел: «Можете ли вы получить удовольствие, господин Керстен, от стрельбы из укрытия по бедным существам, пасущимся на лесных опушках, – невинным, беззащитным и ничего не подозревающим?»[60]

Пока война не началась в Польше 1 сентября 1939 года, а потом – что значительно больше сказалось на судьбе Керстена – в Голландии 10 мая 1940 года, Гиммлер был всего лишь одним из многочисленных влиятельных пациентов Керстена. Жозеф Кессель пишет, что и верная компаньонка Керстена Элизабет Любен, и его жена Ирмгард настойчиво советовали ему дистанцироваться от Гиммлера после вторжения Германии в Польшу. Возможно. Как бы то ни было, он этого не сделал. С более серьезной дилеммой он столкнулся после капитуляции Голландии. Гиммлер сказал Керстену, чтобы тот не возвращался в свой гаагский дом. Предположительно Гиммлер предупредил Керстена, что голландские нацисты будут преследовать его из-за известных связей с голландской королевской семьей. Его могут даже убить. Поскольку лидер голландских нацистов Антон Мюссерт отказался осудить королеву Вильгельмину и ее семью даже после их бегства в Лондон, а Керстен вряд ли был одной из главных мишеней в списке врагов голландских нацистов (если вообще там значился), история сомнительная.

Существуют самые разные объяснения – как самого Керстена, так и других, – почему он согласился стать личным массажистом Гиммлера. Керстен с семьей застряли в Германии, и ему оставалось лишь подчиняться; отказ был чреват арестом и концлагерем. Однако нет никаких доказательств реальности этой угрозы. Как гражданин Финляндии, которая на тот момент еще не враждовала с Германией, Керстен мог перебраться туда, чтобы не попадаться Гиммлеру под руку. Обратившись за советом в финское посольство в Берлине, массажист, очевидно, получил рекомендации не отдаляться от Гиммлера и передавать финнам полезную информацию. Это могло быть правдой. Но скорее всего, согласие Керстена объясняется банальнейшим образом. Он припеваючи жил в Берлине и своем загородном поместье Харцвальде. Пусть он и заявлял, что Гиммлер никогда не платил ему, от других немецких пациентов, в том числе от промышленника Фридриха Флика и некоторых высокопоставленных нацистов, Керстен получал щедрое вознаграждение. Карл Вольф, начальник личного штаба Гиммлера, рассказывал после войны, что Гиммлер платил Керстену до 50 тысяч марок в год. Свою карьеру Керстен делал, облегчая страдания самых богатых и влиятельных людей, где бы он ни находился; и в нацистской Германии такими людьми были Гиммлер, министр иностранных дел Йоахим фон Риббентроп, гауляйтер и руководитель Германского трудового фронта Роберт Лей, заместитель фюрера Рудольф Гесс – все они прошли через целительные руки Керстена.

Значительная часть военных архивов Керстена – письма, записки, дневники – была утрачена в конце войны. Почти все сохранившиеся на данный момент документы – копии. К тому же он переписал свои дневники в Стокгольме после войны и почти наверняка подделал некоторые из писем, которые якобы писал Гиммлеру и другим. Поэтому истину установить трудно. Но благодаря копии одного письма многие поверили, что Керстен с самого начала был героем-антинацистом. Гиммлер предложил Керстену звание штандартенфюрера в СС – разумеется, лишь после того, как удостоверился в его расовой чистоте. Исходя из документов, Керстен всячески содействовал в этом расследовании, рекомендовал Гиммлеру людей, которые могли поручиться за чистоту его арийской крови. Это было в мае 1939 года, за несколько месяцев до вторжения Германии в Польшу. При этом письмо, якобы доказывающее искренность антинацистских настроений Керстена, было написано 11 мая 1940 года, спустя день после вторжения Германии в Нидерланды. Керстен написал Гиммлеру, что не будет иметь отношения ни к какой политической организации, будь то СС или любая другая нацистская институция. Он патриот Финляндии и ощущает глубокую связь с голландским народом, а Голландия – его второй дом. Поэтому он лишь продолжит лечить Гиммлера в частном порядке.

Если он действительно написал такое письмо, есть и другое, которое ему противоречит: оно датировано августом 1942 года и адресовано министру иностранных дел Финляндии. Керстен объясняет, что Гиммлер предложил ему поступить в боевое подразделение СС, Ваффен-СС, и массажист интересовался, лишится ли он в случае согласия финского гражданства. В ответном письме неделю спустя министр заверил его, что Керстен останется гражданином Финляндии, даже если решит вступить в ряды СС. На службу в Ваффен-СС Керстен не поступил и немецкую военную форму не носил. На всех фотографиях военного времени он одет либо в элегантный костюм, либо в белый медицинский халат. То, что он так и не вступил в ряды НСДАП, вызывало недоверие к Керстену у других высокопоставленных нацистов, например у руководителя гестапо и организатора «окончательного решения еврейского вопроса» Рейнхарда Гейдриха. Другие поводы тоже имелись. Как и все деспотии, режим Гитлера состоял из множества соперничающих дворов, где на каждом шагу все шпионили за всеми, предавали других и вели беспощадные бюрократические бои. Никто не доверял никому. В борьбе за власть ценилась любая крупица информации о противниках. Все, начиная с Гитлера, должны были постоянно остерегаться предателей. Эту ядовитую атмосферу с набирающими обороты предательствами и политическими убийствами Шекспир прекрасно отразил в «Ричарде III». Возможно, поэтому «придворные» здесь так часто страдали от хронических головных болей, бессонницы, спазмов желудка – недугов, часто связанных со стрессом. Ли Чжисуй, личный врач председателя Мао, называл подобные недомогания в свите Мао «удивительной болезнью коммунистов, результатом попадания в систему, из которой нет выхода»[61].

Разумеется, этот недуг свойствен не только коммунистам, а любой диктатуре. Гитлер страдал от желудочных болей и проблем с кишечником. Риббентроп мучился страшными головными болями и спазмами желудка. Роберт Лей беспробудно пил и лечил поджелудочную. У Рудольфа Гесса болел желудок и желчный пузырь. Над кроватью Гесса, окруженного разномастными шарлатанами, предсказателями, астрологами, висел огромный магнит, который, как он надеялся, вытянет боль из его организма. Гиммлер хотел, чтобы Керстен продолжал лечение каждого из них и сделал массаж Гитлеру. Если верить массажисту, лечить самого фюрера он почему-то отказался.

Однако Гиммлер обращался к Керстену с просьбой лечить других нацистов не по доброте душевной и не из сострадания. Как массажист, пользовавшийся полным доверием рейхсфюрера СС, Керстен был идеальным шпионом. Его задача состояла в том, чтобы выведать, что думают другие нацистские начальники, а Гиммлер мог бы использовать эту информацию против них, когда ему это будет на руку. Гиммлер на дух не переносил Риббентропа. Презирал Лея. Испытывал неприязнь к Гессу. Не вполне доверял даже своему одиозному заместителю Гейдриху. А бандиту Эрнсту Кальтенбруннеру, который пришел Гейдриху на смену, – еще меньше.

Поэтому Керстен, как и его коллеги – поставщики духовных и медицинских услуг, стали придворными, которых, как и в пьесах Шекспира о королях-тиранах, начальство использовало в своих интересах против влиятельных соперников. Возможно, Керстен «политикой не интересовался», но гордился своими коммуникативными навыками льстеца, интригана, влиятельного человека, «махера». Интриговать в этой среде было очень опасно. Но Керстен знал, что, пока он полезен Гиммлеру, у него есть протекция.

Протекция понадобилась ему после того, как Рудольф Гесс, человек психически неуравновешенный даже в лучшие времена, в мае 1941 года решил лететь в Шотландию на своем двухместном самолете. У него возникла безумная затея убедить герцога Гамильтона, который, как и он, увлекался авиацией, надавить на короля Георга VI и помириться с Гитлером. Миссия, разумеется, провалилась. Герцог Гамильтон не был противником войны, как полагал Гесс, который никогда лично с ним не встречался. А король не мог заключить такую сделку, даже если бы хотел. Но среди нацистского руководства полет Гесса вызвал огромный переполох. Гейдрих приказал арестовать астрологов, которых обвинили в оказании влияния на Гесса: в их число входил и Вильгельм Вульф, которого Керстен потом вернет в окружение Гиммлера. Гейдрих готов был арестовать и Керстена, но тогда вмешался Гиммлер.

Керстен утверждал, что в свите Гиммлера у него было несколько союзников, что вполне возможно. Главными были личный секретарь Гиммлера Рудольф Брандт, руководитель разведки Вальтер Шелленберг и генерал СС Готтлоб Бергер. Возможно, каждый из них действительно по-своему помог Керстену в его разнообразных интригах – хотя бы из корыстных интересов. Но так же, как Керстен приукрасил – или даже выдумал – документы, доказывающие антинацистские позиции его довоенных пациентов из Германии, после войны он продолжил представлять своих союзников в СС в неправдоподобно розовых тонах. Генерал Бергер был одним из «умеренных» эсэсовцев, за грубой наружностью которого скрывалось «золотое сердце»[62]. Шелленберг, мало того что был порядочным человеком, так еще и испытывал стыд за перегибы нацистов, которым не смог помешать. И даже если бы попытался, его бы самого арестовали. Брандт – «идеалист»[63], который «страстно любил свою работу», – был глубоко разочарован «коррупцией в нацистской партии и СС» и всячески старался «вырваться из системы».

Обладатель «золотого сердца» генерал Бергер на самом деле был яростным антисемитом и, перед тем как возглавить Ваффен-СС, состоял в штурмовых отрядах. Помимо прочего он нес ответственность за массовые убийства на Восточном фронте и похищение 50 тысяч детей из Восточной Европы в рабство. В числе его ближайших соратников был Оскар Дирлевангер, психопат, руководивший расстрельным отделом из бывших заключенных, один из самых беспощадных убийц евреев и других мирных жителей Польши и Белоруссии. После войны Бергера осудили как военного преступника. Дирлевангер умер в лагере для военнопленных, что для него было милостью – ему точно грозила виселица.

«Идеалиста» Рудольфа Брандта повесили в 1948 году за военные преступления и преступления против человечества. Заместитель президента института Аненербе, гиммлеровского мозгового центра по вопросам расовой чистоты, Брандт отвечал за страшные медицинские эксперименты на заключенных концлагерей. Он также участвовал в «исследовании», связанном с убийством восьмидесяти шести русских евреев, чьи скелеты отправили как «образцы» врачу СС в Страсбург. Эксперименты на заключенных проводились, в частности, в Дахау. Американская журналистка Марта Гелхорн в 1945 году разговаривала с польским врачом, который был там заключенным. Он рассказывал: «Немцы проводили здесь какие-то странные опыты. […] Они хотели понять, сколько летчик продержится без кислорода, на какую высоту способен подняться. Это смерть быстрая. […] Не больше пятнадцати минут, но тяжелая. В ходе этого эксперимента они убили не так много человек, всего восемьсот»[64].

Брандт, маленький, щуплый, в очках, до самого конца был верным членом штаба Гиммлера. Он славился своими стенографическими навыками. В показаниях на Нюрнбергском процессе Вальтер Шелленберг назвал его «человеком – печатной машинкой».

Из трех лучших друзей Керстена в СС Шелленберг был самым непростым. Скорее ловкий манипулятор с располагающей улыбкой, чем чванливый громила, Шелленберг был убежденным нацистом, который поднялся по служебной лестнице в СС. Репутацию он заработал беспощадностью в так называемом инциденте в Венло. В ноябре 1939 года, притворившись немецким офицером – противником Гитлера, Шелленберг вступил в переговоры с двумя агентами британской разведки в нейтральной Голландии, после чего по приказу Гейдриха сотрудники СС их похитили и отправили в немецкие концлагеря. Шелленберг убедил Гитлера, что эти агенты совместно с голландской разведкой замышляли убийство фюрера. Это послужило предлогом для вторжения в Нидерланды. Тем не менее Керстен настаивал, что Шелленберг – «приличный человек», «жаждавший вырваться из щупальцев нацистской системы»[65].

Если так, то эту свою жажду Шелленберг прекрасно скрывал. Ему доверяли и Гейдрих, и Гиммлер, он играл ведущую роль во многих задачах СС. В 1941 году он организовал необходимую транспортную поддержку немецкой армии в Польше и странах Балтии, чтобы помогать эскадронам смерти (айнзацгруппам) уничтожать евреев.

Не вполне ясно, почему Керстен упорно настаивал, что все они порядочные люди, которым, как и ему, претили действия нацистов. Разумеется, когда поражение Германии казалось уже неизбежным, они были связаны с тайными попытками вступить в переговоры с союзниками, и Гиммлер знал об этих попытках. Вероятнее всего, заговорщики, включая и самого Керстена, были взаимно заинтересованы в сокрытии неприглядных подробностей своего прошлого.

В отличие от Брандта, Шелленберга и Бергера Керстен не нес ответственности за массовые убийства. Как минимум, однако, он значительно облегчал жизнь главного массового убийцы. Летом и осенью 1940 года он сопровождал Гиммлера в поездках по Европе, часто сидя взаперти в роскошном частном поезде начальника СС, выслушивая его бесконечные монологи о чистоте расы и поисках арийской религии, которая придет на смену христианству. Поскольку в том, что касалось избавления от болей в желудке, Гиммлер всецело полагался на своего массажиста, Керстен еще более утвердился в роли его главного доверенного лица. Пользуясь этим положением, он мог помогать некоторым людям. Например, промышленник Август Ростерг, клиент и благодетель Керстена, попросил того вмешаться, когда одного из его сотрудников, бывшего социал-демократа, арестовали за политическую неблагонадежность. По словам Керстена, это был его первый опыт с такой своеобразной формой манипуляции во всех смыслах этого слова. Порой Керстен обращался к Гиммлеру за особым одолжением. Изнемогая от боли, начальник СС мог согласиться почти на все что угодно, кроме снисходительности к евреям, ибо это было дело принципа. Но с освобождением сотрудника Ростерга не должно было возникнуть проблем, если Керстен избавит Гиммлера от боли[66].

В марте 1941 года Керстен наконец получил разрешение поехать в Нидерланды – продать дом и забрать личные вещи. Одним из главных своих достижений после войны он считал то, что поддерживал связь с участниками голландского Сопротивления: свои письма они адресовали на безопасный личный ящик при частной экспедиции Гиммлера. Керстен делал вид, будто так он тайно общается со своими многочисленными любовницами. Гиммлер, «человек светский», все понимал. Так что никто не мог сунуть туда свой нос.

Керстен действительно поддерживал в Голландии связи, но вряд ли его корреспондентов можно назвать участниками Сопротивления. Главным его информатором был некий Якоб Ньивенхёйс, сомнительный персонаж, который вступил в голландскую нацистскую партию (НСБ) до войны в Голландской Ост-Индии (ныне Индонезии). Керстен призывал его поближе сойтись с НСБ в оккупированной Голландии. Насколько полезен был Ньивенхёйс как информатор, оценить невозможно. Очевидно, человек довольно беспардонный, он со временем рассорился со всеми: и с голландскими нацистами, и с немцами, подозревавшими его в шпионаже. Ближе к концу войны Керстен помогал ему перебраться в Швецию. На пути возникли официальные препоны: голландское посольство в Стокгольме не желало иметь с коллаборационистом ничего общего.

Еще одним подозрительным корреспондентом в Гааге был торговец искусством Чарльз Бигнелл, глава аукционного дома «Ван Марле и Бигнелл». Керстен рассказывает в мемуарах, как добился от Гиммлера освобождения Бигнелла после того, как гестапо арестовало его по подозрению в сотрудничестве с Сопротивлением. Главой СС в Нидерландах был свирепый верзила Ханс Раутер. Керстен, как нам известно из его собственного рассказа, унизил Раутера, подозвав Гиммлера к телефону, чтобы тот отменил меры, принятые против предполагаемого участника Сопротивления Бигнелла.

Ребенком я слышал о Бигнелле в Гааге. Его внук, школьный хулиган, ходил со мной в одну начальную школу. Хотя Бигнелл до сих пор был довольно видным человеком в гаагском обществе, люди шепотом поговаривали о его небезупречной репутации; да, только шепотом, ведь о неприятных событиях прошлого в обществе, как правило, не говорили. Все-таки Бигнелл был джентльменом. А на самом деле – подлецом. Во время оккупации он весьма преуспел, выставляя на аукционы изъятые у евреев предметы искусства. Их и другие ценности он продавал немецким нацистам, а также Феликсу Керстену, который до самой своей смерти в 1960 году оставался его клиентом. С немецкими властями Бигнелл поддерживал отличные отношения. Никаким участником Сопротивления он не был – после войны его приговорили к пяти годам заключения за коллаборационизм.

Как и Ростерг, Дин и Ньивенхёйс, Бигнелл тоже входил в огромный круг непростых клиентов и знакомых Керстена, которые с выгодой оседлали опасную волну эпохи, а после развала рейха вынуждены были спасать репутацию. Керстен был вечным придворным, отсюда и его похвальные отзывы о прежних знакомых: так он проявлял своего рода верность, но верность весьма корыстную.

Послевоенный статус Керстена как героического сторонника Сопротивления, и особенно его славу в Нидерландах, упрочил рассказ, который можно назвать и наиболее впечатляющим: это история о том, как он собственноручно спасал всех голландцев от депортации в Польшу в 1941 году.

Поскольку изначально немцы планировали относиться к голландцам в оккупированных Нидерландах как к арийцам и не делать ничего, что бы чересчур огорчило местных жителей, описание первого года войны Жозефа Кесселя как нельзя более расходится с реальностью. Он пишет, что в письмах, которые получал Керстен, открывался «кошмар» о «депортациях», «голоде», «пытках» и «повальных арестах». Все это будет происходить позже, но точно не в 1940 году. Сам Керстен рассказывает, что Гиммлер считал голландцев братским народом. Гиммлер также восхищался британским высшим сословием – кстати, как и Гитлер, который больше всего на частных просмотрах в Берлине любил фильм «Жизнь бенгальского улана» с Гэри Купером в главной роли об отважных британских офицерах-колониалистах, сражающихся с мятежными аборигенами. На других страницах мемуаров Керстен вспоминает, что Гиммлер выражал весьма неоднозначные позиции: мол, голландцы и британцы всегда были заклятыми врагами рейха. Возможно, в этом случае путался сам Гиммлер, а не его массажист.

Верно, правда, что после февральской забастовки в 1941 году немцы чувствовали, будто братья-арийцы их «предали», и приготовились немного ужесточить меры. И тут Керстен утверждает, что узнал о плане мести – отправить голландцев в Польшу. Нет никаких подтверждающих это документов; лишь слова Керстена, подкрепленные после войны смутными, часто противоречивыми заявлениями кого-то из бывших эсэсовцев, в том числе Рудольфа Брандта, у которого был свой интерес снискать расположение одного из немногих свидетелей, способных поручиться за его добрый нрав на суде о военных преступлениях.

Керстен предлагал различные версии этой истории в мемуарах, записках, интервью и в изложении Кесселя, его восторженного французского биографа, который, как очень часто бывает, представляет все в самой драматичной форме. Так, Кессель пишет, что 1 марта Керстен, уплетая торт со сливками в столовой эсэсовцев в Берлине, увидел, как Рейнхард Гейдрих и Ханс Раутер вошли в зал, невозмутимо проигнорировав щелчки каблуков, взлетающие руки и приветственные выкрики «Хайль Гитлер!». До Керстена долетел последовавший далее разговор, который, очевидно, привел его в ужас. Раутер жаловался, что голландские мерзавцы швырялись булыжниками в двух его подчиненных. Но, по его словам, скоро их проучат так, что они этого не забудут. Тонкие губы Гейдриха изобразили некоторое подобие радости. «Они окоченеют в Польше насмерть», – усмехнулся он. Гитлер только что выпустил указания по массовой депортации.

В шоке Керстен спросил у Брандта о подробностях. На свой страх и риск тот показал массажисту сверхсекретный документ о грядущем выселении голландского и фламандского населения в Польшу. Раз эти двуличные голландцы продолжают оказывать сопротивление, пощады им не будет. 3 миллиона человек погонят в Польшу пешком через Германию. Около 9 миллионов оставшихся перевезут поездами и кораблями, а потом бросят посреди ледяных озер и темных лесов рядом с Люблином. Голландских евреев тоже вывезут на восток, но с помощью некоторых мер добьются, чтобы до места назначения они так и не добрались. Сам Керстен рассказывает в мемуарах, что об этом чрезвычайном плане Гитлер собирался объявить в свой день рождения. (На самом деле у Гитлера никогда не было привычки выступать в свой день рождения с публичными заявлениями.)

Примерно то же самое Керстен рассказывает в своих мемуарах на голландском – за исключением торта со сливками и разговора Гейдриха с Раутером. В интервью с голландским военным историком Лу де Йонгом в 1947 году Керстен признался, что из диалога двух эсэсовцев не слышал ни слова. (В действительности он вообще не мог видеть Раутера в Берлине, так как тогда тот находился в Голландии.) В других версиях, в том числе Брандта, упоминается о плане депортировать только часть голландского населения. В «Меморандуме о моих полезных делах с 1940 по 1945», написанном в Стокгольме в июне 1945 года, Керстен ни словом не упоминает план депортации. Эту историю он добавил в приложении к меморандуму, которое написал три месяца спустя.

Но дальше история закручивается еще невероятнее. Керстен понял, что он один может спасти свой любимый голландский народ. Он сделал все, чтобы убедить Гиммлера, что этот план – безумие. Гиммлер твердо стоял на своем. Голландцы – проклятые предатели, говорил он. Да и в любом случае так решил Гитлер, а как он пойдет против фюрера? Все уже готово. Лояльные немецкие фермеры поселятся в Нидерландах и будут обрабатывать освободившуюся голландскую землю. Разъезжая с Гиммлером на его частном поезде по Германии и Балканам, Керстен переживал, какая страшная судьба ждет народ его второй родины. Жизнь стала невыносимой. Его мучила бессонница. Он умолял, умолял, но Гиммлер был непреклонен.

К счастью для голландцев, Керстен припас козырь в рукаве. Гиммлер больше обычного страдал желудком. Неудивительно, сказал Керстен, при таком напряжении на работе. Перевезти 9 миллионов людей из одной страны в другую – огромное предприятие. При этом войска СС реорганизовывали, в Германии шла мобилизация – до Керстена уже дошли слухи о скором вторжении в Советский Союз. Если Гиммлер продолжит заниматься всем этим одновременно, его здоровье не выдержит, и даже чудотворные руки Керстена тут не помогут. Разумеется, депортация голландцев подождет до победы в войне. Страдая от невыносимых болей, Гиммлер наконец в отчаянии согласился поговорить с Гитлером. («Я сделаю все, что захотите, – воскликнул Гиммлер, – только остановите эти колики!») Керстен сделал ему успокаивающий массаж. Спазмы утихли. Гитлер смягчился. Депортации можно отложить. Это чудо Керстен отметил, поставив вазу цветов из своего загородного сада перед фотографией королевы Вильгельмины и ее мужа, своего бывшего пациента и приятеля, принца Хендрика[67].

Эта потрясающая история о том, как финский массажист спас голландский народ, стала жемчужиной в легенде Керстена (а после войны принесла ему престижную голландскую награду, которую приколол к его лацкану принц Бернард, рожденный в Германии зять королевы Вильгельмины, который сам предпочитал не распространяться о довоенной службе в конной бригаде СС, но это уже другая история). С тех пор рассказ о героизме Керстена кочевал по всем книгам и статьям, историки пели ему дифирамбы, как, например, знаменитый британский исследователь Третьего рейха Хью Тревор-Ропер. Потом, в 1972 году, после исчерпывающего расследования, Лу де Йонг нашел в рассказе массу лакун. Документальных свидетельств о плане депортации голландцев не существует. В послевоенных записях Керстена множество ошибок, касающихся мест и дат. Даже Брандт, стремившийся поддержать массажиста, не мог вспомнить, что за секретный документ он якобы показывал ему в 1941 году. Как бы то ни было, весьма маловероятно, что о таком кошмаре с транспортировкой действительно могли размышлять всерьез, как раз когда Германия готовилась к масштабному вторжению в Советский Союз. Рассказ Керстена, возможно, строился на других планах, которые обсуждались в разные периоды: о переселении части голландских фермеров на территорию Украины или об угрозе Артура Зейсс-Инкварта после февральской забастовки в 1941 году принять «жесткие меры» против участников голландского Сопротивления.

Де Йонг признавал, что Керстен действительно мог оказывать кому-то услуги, пользуясь страданиями Гиммлера. Он мог уговорить Гиммлера отменить смертные приговоры обвиненному в шпионаже голландскому генералу и дочери голландского промышленника за участие в Сопротивлении. Но вывод де Йонга о том, спас ли Керстен голландский народ в 1941 году, предельно однозначен и лаконичен: свой рассказ массажист выдумал от начала до конца. Это просто одна из его баек.

В первый год существования новой республики Маньчжоу-го, в 1932-м, Ёсико Кавасима все наслаждалась светской жизнью в дансингах и кабаре Шанхая, соря деньгами направо и налево и старательно создавая свою легенду. Некоторые из ее выдуманных от начала до конца историй (о ее героических подвигах летчицы-аса, о том, что она якобы последняя дочь китайского императора, о том, что она пережила клиническую смерть после пулевого ранения во время боев в Шанхае) попали в книгу доверчивой американки – любительницы восточной экзотики Уиллы Лу Вудз, студентки по обмену из города Уэнатчи, штат Вашингтон. Эта книга баек называлась «Принцесса Цзинь, „восточная Жанна д'Арк“»[68].

Домашняя жизнь Ёсико была непростой, и напряжение в ней только росло. Она поддерживала садомазохистские отношения с Рюкити Танакой, японским офицером, который платил ей за шпионаж и сексуальные услуги. Без него мотовству Ёсико немедленно пришел бы конец. В то же время ее компаньонкой и универсальной прислугой была молодая японка по имени Тидзуко. Ёсико называла ее «моей прекрасной женой». В биографической книге Филлис Бирнбаум есть фотография, где запечатлен визит Ёсико к приемному отцу в Японии. У нее короткая стрижка. Слева скромно сидит похожая на птицу Тидзуко, почти дитя, в китайском шелковом цветастом одеянии.

©The Asahi Shimbun/Getty Images

Сотрудничая с Танакой, Ёсико приносила японским военным в Шанхае пользу, но при этом и доставляла им неприятности. Ее ссоры с Танакой часто оборачивались насилием. После ее словесных нападок он часто чувствовал себя униженным. Как минимум однажды Танака приказал убить ее, а потом рыдал в раскаянии, стоя перед ней на коленях, и слезы стекали по его пухлым щекам. Ёсико распускала не всегда безобидные сплетни: особенно вывело из себя Танаку, когда их связь с принцессой во всех похабных деталях попала на страницы «Красавицы в мужском костюме», ее художественной биографии, написанной Сёфу Мурамацу.

Ёсико настроила своих друзей в императорском флоте Японии против Танаки. Соперничество между японскими вооруженными силами могло быть смертельно опасно. Важную роль тут играли легенды «бидан», что буквально означало прекрасные сказки о героических подвигах. Солдаты воспринимали их всерьез. Можно сказать, эти истории были частью их коллективной идентичности. Одному контр-адмиралу Ёсико рассказала, что Танака принижал роль флота в Шанхайском инциденте в январе 1932 года, хотя флот обстреливал город после того, как Ёсико якобы разожгла китайский мятеж. Флот особенно гордился прекрасной историей о трех отважных морских офицерах-смертниках, которые погибли в нападении на китайских неприятелей, подорвавшись на бомбе. После доблестной гибели их официально возвели в ранг «божественных воинов». Ёсико рассказала своему другу из ВМФ, что Танака высмеял этот «бидан», а взрыв назвал глупым несчастным случаем. Контр-адмирала это так разъярило, что он приказал своим людям убить Танаку. Жизнь тому спасли лишь покаянные извинения.

Пребывание Ёсико в Шанхае явно стало невозможным. Летом 1932 года японские военные власти отправили ее в Маньчжоу-го, где она была бы куда полезнее и вряд ли попала бы в неприятности. Руководство Квантунской армии решило, что Ёсико стоит назначить главной придворной дамой во дворце Пу И в изгнании, где последний китайский император возмущался тем, что японцы до сих пор не присвоили ему императорский титул, и ему приходилось довольствоваться положением верховного правителя республики Маньчжоу-го. К вящему его недовольству, к нему подобало обращаться не «ваше императорское величество», а «ваше превосходительство». На новой должности Ёсико не продержалась и месяца. Ваньжун (Элизабет) была счастлива встрече со старой подругой, которую Пу И не выносил. В Шанхай, однако, Ёсико не вернулась. Зато ее собственный «бидан» стал частью прекрасной истории Маньчжоу-го.

В Маньчжоу-го, простиравшемся от границ с Россией на севере до Корейского полуострова на юге, с ожиданиями расходилось почти все. Это была фальшивая республика, основанная в марте 1932 года, и фальшивая империя, основанная спустя два года с пышной и одновременно пошлой коронацией Пу И императором. Маньчжоу-го было не независимым государством и не империей, а японской колонией. Китайцы до сих пор называют ее wei Manzhou, фальшивая Маньчжурия. Управлял ею не император со своими маньчжурскими придворными, часть которых прислуживала ему, еще когда он был мальчиком-императором в Пекине, не китайцы с высокопарными титулами, входившие в состав государственного совета, а японские «вице-министры» и офицеры японской Квантунской армии. Императорский дворец был вовсе не дворцом, а бывшей конторой по сбору соляного налога. Национальный флаг Маньчжоу-го был желтый с черными, белыми, красными и синими полосами, означающими «пять рас» – маньчжуров (желтый), монголов (белый), китайцев (синий), японцев (красный) и корейцев (черный), – сосуществовавших в идеальной гармонии и равенстве.

Ни идеальной гармонии, ни намека на равенство здесь не было и в помине. Японцы, как азиатская Herrenvolk[69], вели себя покровительственно по отношению к небольшому количеству маньчжуров, монголов и корейцев и гораздо большему числу китайцев. Маньчжоу-го, несмотря на отдельные элементы поразительной современности – помимо прочих технологических достижений, здесь пустили самый скорый экспресс в Азии и создали лучшую, современнейшую киностудию, – отличалась суровыми порядками: местные рабочие, едва ли не рабы, добывали уголь, железо и другое сырье для японской промышленности, часто в ужасных условиях; китайских крестьян лишали земель, чтобы освободить их для японских иммигрантов. К востоку от Монголии большую часть страны занимала равнина, где летом жарко, а зимой все замерзает под толстым слоем снега. По сравнению с тесной Японией, однако, пейзаж создавал впечатление бесконечных просторов и величия. До недавнего времени многие японцы старшего поколения с глубокой ностальгией вспоминали акацию в Даляне и катки в Харбине.

После прибытия в Маньчжурию в конце 1931 года несчастный Пу И, заточенный то в бывших семейных владениях Ёсико в Люйшуне, то в японских пристанционных гостиницах, страшно маялся от скуки: здесь не устраивалось ни балов, как в иностранных концессиях в Тяньцзине, ни коктейлей у теннисных кортов. Ваньжун, чьи «крошечные ручки», по словам двух британских воздыхателей, были «хрупкими, как ракушки»[70], все больше пропадала в опиумном дурмане, который ей поставляли японские кураторы.

Поэтому, когда в марте 1932 года Пу И и его свите сказали перебираться в новую столицу республики, он воодушевился. Этот унылый город раньше носил – и сейчас носит – название Чанчунь, а переименовывали его в Синьцзин, или по-японски Синкё, что буквально означало «новая столица». Ожидая повышения своего официального статуса, Пу И сел со свитой на «Азиатский экспресс», гордость Южно-Маньчжурской железнодорожной компании; на вокзале в Синкё их встретила колонна черных бронированных лимузинов, которые промчали их по пустым бульварам новенького центра города, где до сих пор стоял запах краски и штукатурки.

Существование Пу И вновь омрачила скука; он не мог пройтись дальше пустого бассейна на территории резиденции, чтобы японская охрана не приказала ему вернуться в штаб-квартиру. Целых два года ему пришлось ждать повышения с титула верховного правителя до императора. Британцы – восторженные ценители рук Элизабет – писали об этом славном событии с характерным пафосом: «Японцы спланировали коронацию Пу И императором Маньчжоу-го с тонким пониманием китайского характера. Церемония, состоявшаяся 1 марта, была проведена с соблюдением всех древних традиций»[71].

Скажем, и да, и нет. Пу И все еще рассчитывал вернуться к былой роскоши великого императора Цин. Он представлял, как сидит на троне в желтом шелковом императорском одеянии с изысканной вышивкой в виде драконов с пятью когтями. Это оправдало бы его сотрудничество с японцами. Но Сэйсиро Итагаки, на тот момент заместитель командующего Квантунской армией, сообщил ему, что это будет неуместно. Пу И надлежало надеть форму главнокомандующего вооруженными силами Маньчжоу-го. На фотографиях с коронации несчастный Пу И в темных очках одет как игрушечный солдатик XIX века – в синюю двубортную шинель до колен с гирляндой крупных серебряных и золотых медалей, узкие плечи ссутулились под гнетом увесистых позолоченных эполет, на маленькой голове высится шлем, с которого на затылок ниспадает бледный плюмаж. Вокруг стоят его придворные и министры в китайской форме, японские чиновники в шелковых цилиндрах бок о бок с облаченными в грязно-серую форму офицерами Квантунской армии. Пу И провезли по главной улице Синкё в кабриолете мимо ликующих школьников, которые размахивали флагами Японии и Маньчжоу-го; на фоне здоровенного японского «посла» генерала Такаси Хисикари его миниатюрная фигура выглядела совсем крошечной.

В одном японцы пошли Пу И навстречу. Рано утром перед официальной церемонией ему позволили надеть его облачение с драконом, чтобы он почтил предков ритуальным жертвоприношением во временном храме Неба, который соорудили специально по случаю. Пока император молился на коленях, обратив лицо к солнцу, священник перерезал белому теленку горло под рев японских военных самолетов в небе.

В коронации Пу И было что-то от популярной комической оперы «Микадо» Гилберта и Салливана: хлипкие декорации храма Неба, руританская форма, солдаты Маньчжоу-го верхом на крошечных осликах, ритуалы, совершаемые в окружении ухмыляющихся японских офицеров. После завершения церемонии император вернулся в свой «дворец», где горнисты возвестили прибытие принца Титибу, брата японского императора, за которым последовали генерал Хисикари и полковник Итагаки, оба в парадных мундирах и шлемах с плюмажем. Ваньжун на церемонии не появилась. Ее печальный облик до сих пор можно увидеть в старом соляном дворце, ныне Музее марионеточной империи, где ее восковая фигура изображена с атрибутами для курения опиума.

Одной из странностей всего этого квази-традиционного театра было его расположение. На периферии Синкё до сих пор оставались грязные китайские кварталы, зато новый центр, по задумке японских градостроителей и инженеров, служил образцом современности, как хваленый «Азиатский экспресс». Технократы Маньчжоу-го были одержимы общественной гигиеной. Синкё стал первым в Азии городом, где в новых жилых домах и офисных зданиях появились туалеты со сливом – неслыханная инновация в большинстве городов Японии, не говоря уже о Китае. Хотя японцы настаивали, что Маньчжоу-го – не колония, а независимое государство, они все равно стремились таким образом показать западным державам, что японская империя нисколько им не уступает. Современность в Азии до сих пор подразумевала вестернизацию, даже в умышленно «азиатской» колонии. Синкё выглядел более европейским городом, чем значительная часть Токио. За образец взяли Париж Османа с его просторными бульварами, геометрической планировкой улиц и пышной муниципальной архитектурой. Многочисленные парки, аллеи, пруды, кустарниковые сады и прекрасно укомплектованный зоопарк были созданы по образцу британского «города-сада» Эбенизера Говарда. Как и стандартные двухэтажные дома с красными крышами, выглядевшие так, словно их перенесли сюда из пригорода Манчестера или Балтимора.

Поскольку местные подданные императора Маньчжоу-го были весьма ограничены в правах, это было идеальное место для японских инженеров, архитекторов, промышленников, предпринимателей, урбанистов, кинематографистов, социологов, даже социалистов, мечтавших о некапиталистическом, многорасовом равенстве. Здесь они могли проводить эксперименты, которые в Японии были бы невозможны из-за законов, правил и общественного мнения. Маньчжоу-го привлекало не только авантюристов вроде приемного отца Ёсико Нанивы Кавасимы, рассчитывавших воплотить там свои фантазии. Сюда как магнитом тянуло сотни тысяч японцев, желавших испытать вкус жизни за пределами своего тесного архипелага, в стране восхитительно экзотической, но при этом находившейся под надежным контролем Японии.

Чтобы прикрыть грубую силу высокими идеалами, не хватало еще одного театрального штриха, «бидана» о Маньчжоу-го. Японские СМИ обожали истории о бесстрашных первопроходцах, самоотверженных воинах и патриотичных сорвиголовах, строивших Новую Азию для азиатов, освобожденных от ига продажных расистов из западных империй. Это одинаково привлекало как интеллектуалов-марксистов в Японии, так и праворадикалов Квантунской армии. Ради этого японские газеты состязались друг с другом, публикуя прекрасные истории о славных подвигах на диком азиатском континенте. И тут на сцене вновь появляется Ёсико в одном из своих самых экстравагантных образов. Она придала японской колониальной авантюре аристократического китайского шика, выступая по большей части вымышленной героиней серии прекрасных сказок о Маньжоу-го. Легенда о «шанхайской Мате Хари» сменилась легендой о Жанне д'Арк из Маньжоу-го.

Здесь, опять же, имеются разные версии. Во-первых, ее собственный рассказ: Ёсико жила в Синкё со своей компаньонкой Тидзуко и китайской служанкой. Не вполне ясно, где она брала средства, чтобы поддерживать привычный стиль жизни и посещать шикарные ночные заведения с названиями вроде «Кафе Барон» или «Салон Токио». Очевидно, одним из тех, к кому она периодически обращалась за помощью, был полковник Итагаки. Кроме того, она завязала новое знакомство с одним из самых интересных офицеров японской армии в Маньчжоу-го – генералом Хаяо Тада, старшим советником Квантунской армии. Его задачей было создание армии Маньчжоу-го. Интересен он не только как знаток Китая, но и тем, что симпатизировал китайцам.

Судя по всему, он искренне верил в «гармонию пяти рас». По его словам, самой могущественной расе подобало быть скромной и учитывать положение более слабых народов. Позднее он вступил в конфликт с более шовинистически настроенным японским военным руководством, а после атаки на Перл-Харбор в 1941 году его военная карьера практически закончилась.

Тада, подтянутый мужчина с тонкими подвижными чертами исполнителя женских ролей в театре кабуки, познакомился с Ёсико, когда ему было за пятьдесят. Ее связи с маньчжурской аристократией наверняка приятно щекотали его синофильский снобизм. Брата Ёсико Сяньли их страстные встречи ставили в неловкое положение. Даже в его собственном доме, писал он, они забывали обо всех приличиях. Правда, Сяньли всегда с некоторым осуждением относился к своей скандально известной сестре. Неизвестно, сколько страсти вкладывала в эти отношения Ёсико. Однако ей нужны были деньги и близость к японскому руководству.

Квантунская армия контролировала главные города вдоль Южно-Маньчжурской железной дороги. Тем не менее китайские «бандиты» до сих пор бесчинствовали в сельской местности, а несколько мятежных военачальников доставляли неприятности в приграничных районах Маньчжоу-го. Одним из них был командующий китайских националистов в горной части Внутренней Монголии Су Бинвэнь. Когда Квантунская армия стала агрессивно вытеснять мятежников, генерал Су объединил силы с другим китайским генералом и решил дать отпор японцам в городе Цицикаре, провинциальном форпосте с огромной железнодорожной гостиницей, построенном при цинской династии в качестве военного бастиона против вторжений России. Войска генерала Су взяли в заложники более двухсот японских граждан.

Генерал Су освобождать заложников отказался. Как и идти на переговоры. Ёсико решила, что исправить положение сможет только она. Она все уладит благодаря своим связям. Как Вайнреб и Керстен, она полагалась на свои таланты «махера». С генералом она была неплохо знакома: они несколько раз ужинали вместе в Мукдене. Она не могла смириться с мыслью, что его, «мятежника», придется подавлять силой. В конце концов, по ее словам, в их жилах текла одна и та же маньчжурская кровь. Ёсико не просила денег за свою помощь. Ее не заботила личная безопасность. Ей нужен был лишь шанс убедить Су прекратить мятеж и признать «рассвет Маньчжоу-го». Она считала, что это залог «будущего мира в Азии»[72]. Она умоляла генерала Тада, чтобы он позволил ей десантироваться с парашютом в Цицикар. Для этого ей требовался лишь самолет.

Тада поначалу отнесся к плану скептически. Это совсем не женское дело. Но она «проявила железную волю», и ей разрешили тренироваться в прыжках с парашютом. Все было готово. Но внезапно о себе дало знать давнее нервное расстройство. Ёсико едва могла пошевелить ногами. А генерал Су не подавал никаких признаков готовности к переговорам. К сожалению, парашютную авантюру пришлось отменить.

В японской прессе об этом, однако, писали не так. Появились фотографии Ёсико, где она красовалась в летных очках и форме цвета хаки, словно только что выпрыгнула из самолета. Писались истории о ее бесстрашных попытках предотвратить восстание против доброжелательного правительства Маньчжоу-го. Имя Жанны д'Арк упоминалось почти в каждой статье на эту тему. Это было первое появление Ёсико в «бидане» о Маньчжоу-го.

На самом деле все было куда более прозаично. Вероятнее, это не Ёсико умоляла своего любовника позволить ей десантироваться на вражескую территорию, а Тада сам попросил ее связаться с генералом Су, только без парашюта. Ее дипломатические шаги будут уместнее, чем демонстрация силы Японией, особенно если учесть лавину международной критики, которая обрушилась на японцев за вторжение в Маньчжурию. Им бы очень пригодился герой королевской маньчжурской крови, который встал на их сторону. У Тада мог быть и эротический интерес переодевать любовницу в военную форму, но тут он просто потакал ее собственным пристрастиям. Однако роль Ёсико была исключительно показной. Когда переговоры провалились, 14-я японская дивизия атаковала позиции мятежников. Генерал Су был вынужден бежать через границу в Советский Союз. Оставшиеся повстанцы переместились южнее, в Жэхэ (ныне Чэндэ), что стало поводом для еще одной японской «кампании умиротворения» и еще одного «бидана» с Ёсико в главной роли. На этот раз она была одета в брюки для верховой езды, высокие черные кожаные сапоги, портупею и меховую шапку.

Главный город Жэхэ теперь называется Чэндэ, он расположен в северокитайской провинции Хэбэй, живописно утопая в долине с буддийскими пагодами и впечатляющим тибетским монастырем. В Жэхэ китайские императоры останавливались в сезон охоты. Их охотничий домик в прелестном парке, где водилось множество оленей, стал потом штаб-квартирой жестокого военачальника Тан Юлиня. В 1920-е годы он командовал регионом как представитель китайского националистического правительства. Существует знаменитый снимок Тана, где он, грузный, усатый, держит на коленях ружье, оседлав свирепого на вид тигра. Невероятно продажный и очень богатый, Тан часть времени жил в особняке в стиле итальянского Возрождения в Тяньцзине, неподалеку от места, где Пу И находился перед переездом в Маньчжурию. Тан сколотил состояние, облагая своих монгольских подданных огромным налогом и продавая ценный антиквариат иностранцам в Китае. Но львиную долю дохода он получал от торговли опиумом, основным продуктом, который выращивался в Жэхэ. Армия генерала Тана держалась не на еде, утверждает Ёсико в мемуарах, а на опиуме.

На Внутреннюю Монголию японцы положили глаз уже давно. Теперь им выпал шанс ее захватить. Квантунская армия решила расширить границы Маньчжоу-го за счет богатого опиумом Жэхэ. Тан выступал с отважными заявлениями, что будет сражаться с японцами до последнего. Но, несмотря на метели и высокие горные перевалы, японцы оказались куда сильнее солдат Тана, большинство из которых были вооружены только винтовками, гранатами и традиционными китайскими мечами. А у японцев в распоряжении имелись бомбардировщики и танки. Пока кто-то из офицеров Тана спешно перебегал на сторону врага, Тан реквизировал армейские грузовики, чтобы перевезти свои сокровища, и бежал на юг. Он мирно скончался в 1937 году в своем итальянском особняке в Тяньцзине, окруженный коллекцией китайского искусства.

«Бидан» Ёсико об участии в битве за Жэхэ записан в ее мемуарах. Как-то зимой в 1933 году в ее квартире в Синкё появился молодой человек по имени Фан Ёнчан. Когда-то этот маньчжурский бандит командовал тысячами людей. Он рассказал Ёсико весьма необычную историю. Он подчинялся знаменитому гангстеру и военачальнику Чжану Цзунчану, известному также как генерал Собачье Мясо. Генерал Чжан, чей гарем состоял из такого количества наложниц, что вместо имен он давал им номера, был опиумным наркоманом и подстрекателем, который сражался сначала на стороне китайских националистов, потом против китайских националистов и, наконец, нашел убежище в Японии, где поселился с несколькими наложницами на курорте с горячими источниками и застрелил одного из братьев Ёсико из револьвера. По ее словам, это был несчастный случай. Вероятнее всего, они повздорили из-за женщины. По словам Фана, генерал и его приближенные переживали из-за убийства. Три года спустя самого генерала застрелил в Китае один из его многочисленных врагов. Теперь банда осталась без главаря. Фан умолял Ёсико возглавить ее. Они поклялись служить ей, чтобы искупить вину за убийство ее брата. Отныне она была не Ёсико Кавасима, а командир – Цзинь Дунчжэнь.

Церемония, узаконившая ее командование, прошла в грязном отеле в китайском квартале Мукдена. В присутствии японского корреспондента одного ежемесячного журнала Фан трижды поклонился командиру Цзинь, которая была одета в причудливую армейскую форму, поэтому, по словам репортера, напоминала «солдата из китайской оперы»[73]. Рядом стояли двадцать восемь «офицеров» ее нового добровольческого корпуса, который называли Национальной армией, Армией мирной нации или Силами самообороны Жэхэ. На самом деле они были шайкой отчаянных бандитов в китайских обносках, у одних на руках не хватало пальцев, у других были обезображены лица. Пав к черным кавалерийским сапогам Ёсико, мужчины поклялись умереть за командира Цзинь и мир в Азии. Командир Цзинь не участвовала в их шумной попойке в гостинице у вокзала.

Слухи о «мирной армии» разлетелись быстро. По словам Ёсико, из тридцати человек корпус вырос до 3 тысяч. Если ей верить, полились деньги из различных патриотических китайских обществ (предположительно верных маньчжурской династии), а также необходимые ресурсы: грузовики, униформа и верблюды. Командование Квантунской армии больше не могло игнорировать командира Цзинь и ее шайку. Как писала Ёсико: «Мы с моим добровольческим корпусом получили свои роли в бою»[74].

Что именно это были за роли и как они исполнялись, если исполнялись, в рассказе Ёсико не упоминается. Нет никаких точных сведений, что ее Национальная армия вообще принимала участие в каких-либо боях, хотя сама она рассказывала в интервью о боевых ранениях. Она написала статью для главного японского женского журнала, «Фудзин Корон», где рассказывала, как вела войска в бой, как ее провожали восторженные толпы, как ее солдаты отважно сражались на линиях фронта, как она думала об одном лишь счастье народа Жэхэ. Она также горячо клялась в любви к Японии и к своей родине. Даже если она и видела тут противоречие, то, разумеется, и словом об этом не обмолвилась. Но, по крайней мере, одно правдивое утверждение в ее истории было: «Я носилась по всему Жэхэ, но, как ни стыдно в этом признаться, пропаганда была в десять раз важнее всех моих усилий»[75].

Ёсико, безусловно, была права. Но правда едва ли имела значение. Куда важнее японцам была легенда, «бидан». 22 февраля 1933 года газета «Асахи Симбун» опубликовала фотографию Ёсико, где, словно бывалый боец в мужской военной форме и кавалерийских сапогах, она опиралась на длинный самурайский меч. Ёсико Кавасима, «красавица в мужском костюме», была готова «отправиться в бой» командиром Национальной армии «и всячески помогать генералу, который всеми силами старается объединить вооруженные силы Маньчжурии».

Этим генералом был, само собой, любовник Ёсико Хаяо Тада, который, скорее всего, и снабжал ее частную армию деньгами, а не какие-то неведомые китайские патриотические общества. Эта восторженная статья о доблести Ёсико появилась на той же странице, что и маленькая заметка о смерти в токийском полицейском участке известного левого писателя Такидзи Кобаяси: он погиб как политический диссидент от пыток в одиозном специальном отделе полиции. Об этом в заметке сказано не было.

Звезда Ёсико в японской прессе засияла еще ярче с публикацией в 1933 году художественной биографии Мурамацу. Отныне она стала популярной гостьей радиопередач, агитировала за дело Маньчжоу-го, поддерживала свою экзотическую легенду, исполняя популярные песни, причем некоторые из них она писала сама с пассажами на ломаном монгольском и названиями вроде «Звон каравана» и «Монгольская песня». В дальнейшем она, правда, умерила восторг по поводу освобождения Японией ее родины, позволяя себе нежелательные замечания о бедности маньчжурских крестьян и грубом обращении с ними японских головорезов. Возможно, она страдала от остаточных угрызений совести. Если и так, то слишком поздно. Легенду уже сложили. Она стала продуктом своего собственного «бидана». Ее снисходительный биограф Фуюко Камисака отмечает, что она была лишь марионеткой, которая плясала в руках японских кукловодов. Если и так, то обычно сама эта марионетка была вполне не прочь поплясать.

СД, служба безопасности рейхсфюрера СС, выпускала годовой рапорт о состоянии дел в оккупированных странах. Эти подробные ежегодные отчеты, написанные неподъемным казенным языком, предназначались исключительно для ограниченного круга лиц. Генрих Гиммлер их внимательно изучал.

В отчете 1942 года о Нидерландах сообщалось о значительном прогрессе. В помощь немецким властям в их усилиях по «эвакуации» евреев был создан юденрат. СД взяла под контроль концлагерь Вестерборк недалеко от границы с Германией. Официально он был транзитным лагерем (Durchgangslager). С июля до конца 1942 года сорок два поезда из Вестерборка доставили 38 606 евреев в польские лагеря смерти. «Разумеется», говорилось далее в отчете, евреи оказывали некоторое сопротивление. Больше хлопот доставляли «непонимание и дружелюбное отношение к евреям обычных голландских граждан, что мешало нашим действиям». Тем не менее «вопреки этим трудностям избавление от евреев [здесь применялось слово entjudung, „деюдизация“, как будто речь шла об обработке от паразитов] прошло гладко и без промедлений. Из 140 тысяч евреев, проживавших здесь изначально, около 50 тысяч покинули страну в результате эвакуации или эмиграции. Тысячи содержатся в лагерях под руководством СД. Все готово к запланированной на первые месяцы 1943 года транспортировке больных евреев из домов и больниц»[76].

«Эвакуация», «эмиграция», «транспортировка» – все эти кропотливо напечатанные казенные слова подразумевали массовое уничтожение.

Фридрих Вайнреб был арестован СД в сентябре 1942 года, спустя два месяца после начала депортаций (в Гааге первые массовые высылки начались в августе). Через три дня он вновь оказался на свободе – прецедент крайне редкий. Как только еврей попадал в руки СД, спастись от смертоносной бюрократии было невозможно. Что именно произошло в те несколько дней, достоверно мы не узнаем никогда. С одной стороны, у нас имеется представление о вероятном развитии событий. С другой – «бидан» Вайнреба.

Так, Вайнреб описывает свою прекрасную историю, начиная с кануна Рош ха-Шана, иудейского Нового года. Вместе с его секретарем Коэном де Врисом – простофилей, как он называет его, – их отвезли в большую тюрьму в Схевенингене. Из-за того, что там до тех пор, пока их не казнили в дюнах по соседству, содержались многие участники голландского Сопротивления, ее в честь Оранской королевской династии патриотично прозвали «Оранским отелем». На следующий день Вайнреба отвезли на виллу Виндекинд, один из одиозных штабов СД, в погребах которого находились пыточные камеры. Допрашивал его Фриц Кох, высокий, одутловатый, простоватый, на вид скорее болезненно-бледный бухгалтер, чем садист, но, безусловно, не понаслышке знакомый с «усиленной процедурой допроса» (verschärfte Vernehmung).

Вайнреба не пытали. Кох был на удивление дружелюбен, возможно, из-за предполагаемых связей Вайнреба с важным немецким генералом. Генерал фон Шуман, полагал Вайнреб, не был лишь плодом его богатой фантазии. На самом деле «даже не я сам его выдумал. Думайте что хотите. Но, по-моему, Бог создал этого генерала и направил мне»[77].

Кох рассказал Вайнребу, что в кинотеатре с поддельным удостоверением личности схватили молодую еврейку Беп Турксму. На допросе СД Турксма якобы заявила, что получила эти бумаги от Вайнреба. Она также упомянула список Вайнреба, где фигурировало ее имя. Хуже того, она рассказала, что в серьезной афере может быть замешан немецкий генерал фон Шуман. Не мог бы Вайнреб пролить свет на это дело? Вайнреб ответил, что это клевета чистой воды. Как мог он, простой еврей, вовлечь немецкого генерала в такую подлую авантюру?

Кох согласился, что вообразить такое и правда трудно. Эта Турксма, очевидно, несла от отчаяния какую-то чушь. В голосе офицера СД не звучало ни намека на угрозу. Напротив, казалось, он уважает Вайнреба за проницательный ум. Как приятно, сказал он, поговорить с ученым человеком широких взглядов. Они даже обсудили семейные дела. Кох показал фотографии своих детей в Германии, прослезившись от того, как он по ним соскучился. Однако мягкостью ничего не добьешься. Долг превыше любых сантиментов. Вайнреб так ему понравился, что ему не верилось, что этот крупный сильный мужчина – еврей.

Еврейка Беп Турксма существовала на самом деле. Но в кинотеатре ее не задерживали. И Вайнреба она немцам не выдавала. В его списках ее имя не фигурировало. Она даже не была с ним знакома. Просто их арест случайно совпал, став удобным поводом для СД, или для Вайнреба, или для всех, который бы объяснял кратковременность его задержания. Заключения о том, почему Вайнреба арестовали, не последовало. Кто-то полагал, что на тот момент он уже некоторое время сотрудничал с СД. Опять же – этому нет никаких доказательств.

История самой Беп Турксмы заслуживает внимания. Задержали ее не потому, что она еврейка, как рассказал Вайнреб, а за участие в студенческом Сопротивлении. После «Оранского отеля» и виллы Виндекинд, где ее, в отличие от Вайнреба, жестоко избили, ее увезли в Вестерборк. Там она работала ночной медсестрой, сбежала, некоторое время скрывалась и вскоре по двум мишленовским картам добралась до Бельгии и Франции, рассчитывая дальше перебраться в Англию. Ее дважды задерживали: сперва во Франции, где ее отправили в местный концлагерь, откуда ей удалось бежать; а потом, после изнуряющей поездки через Пиренеи, в Испании. В конце концов она добралась до Лондона и работала там на голландское правительство в изгнании. Ее брат погиб в газовой камере Освенцима, а мать – в Собиборе.

После войны Турксма тихо работала секретарем в разных голландских посольствах. Когда Вайнреб написал о ее «предательстве» в первом томе мемуаров в 1969 году, ее имя впервые оказалось предано огласке. Попытки обелить репутацию от этой клеветы привели ее в отчаяние. Она оправдала свою честь лишь в 1976 году, после публикации Нидерландским институтом исследований войны официального доклада о Вайнребе.

Вайнреб опасался, что история о генерале фон Шумане не выдержит даже беглой элементарной проверки. Что и произошло. Из запросов в Берлине следовало, что никакого генерала фон Шумана не существует и в помине. Тем не менее дарованный свыше вымышленный генерал пока что продолжал служить Вайнребу прикрытием: Кох пришел к неожиданному выводу. Кто-то – возможно, в рядах немецкой армии – явно не только саботирует важные меры борьбы против евреев, но еще и разработал схему, чтобы вытягивать из них деньги. Вайнреб – очевидно, человек чести, которого эти вымогатели используют. Скоро СД выведет всех на чистую воду – и тут как раз пригодится Вайнреб.

На позиции Коха могло сказаться соперничество между СС и германской армией. Офицеров вермахта часто подозревали в недостаточной приверженности нацистским идеалам. Кох был наслышан о голландских и немецких преступниках, которые в обмен на деньги обещали протекцию, а за новую плату сдавали своих жертв немцам. Что евреев обирают, немецкие власти не заботило; они просто не одобряли независимых предпринимателей, которые вели деятельность без их надзора. Главное – порядок, а немецкие власти хотели монополизировать отъем еврейских сокровищ.

Как бы то ни было, Вайнреб был вполне доволен своей находчивостью. Но теперь, чтобы избежать опасности, ему требовалось на месте сочинить правдоподобное развитие всех выдуманных им историй. Генерала фон Шумана он видел всего один раз, рассказал он Коху. Он даже вспомнил, что генерал или тот, кто выдавал себя за него, носил Железный крест. «Подлец! – воскликнул Кох. – Но ведь не рыцарский?» Нет, не рыцарский, заверил полицейского Вайнреб. Это и правда казалось бы перебором. Размышлять Вайнребу было некогда. Он на ходу выдумал новых персонажей своей легенды. Хотя о местонахождении самого генерала он ничего не знал, связь с ним он постоянно поддерживал через двух посредников: немца фон Рата и голландского аристократа Сикса, наследника знаменитого рода, чьего славного предка написал Рембрандт, рассказал он. Возможно, для пущей аристократичности Вайнреб добавил одну деталь: Сикс имел обыкновение сильно душиться. Ну, решил Кох, скоро СД накроет эту шайку бандитов, подрывников и гомосексуалов. Вайнреба можно отпустить, только он должен еженедельно отчитываться Коху и договориться о встрече со своими связными, чтобы их можно было поскорее задержать. Тем временем Кох проследит, чтобы Вайнреба и его семьи не коснулись никакие меры борьбы с евреями.

Здесь выдумано не все. С момента освобождения явно появилось понимание, что Вайнреб поможет Коху задержать воображаемую банду. Была еще одна услуга, о которой он, однако, в книге не упоминает. Продолжая работу над списком людей, не подлежащих депортации, Вайнреб, возможно, помогал немецкой полиции выманивать евреев, которые скрывались от нацистов. Доказательств, что эта уловка действовала, нет. Вайнреб всегда утверждал, что советовал людям искать укрытие – «залечь на дно», по-голландски – onderduiken. Возникает вопрос, почему Вайнреб не пытался скрыться со своей семьей. Почему не залег на дно сам?

Ни одно из его объяснений не звучит вполне убедительно. По его словам, если бы он скрылся, он бы подверг опасности своего секретаря Коэна де Вриса. Но Врис вскоре тоже вышел на свободу. (Его арестовали снова в 1943 году и вместе с семьей убили в Собиборе.) Вайнреб также заявлял, что не может скрыться, потому что должен защищать людей, числящихся в его списке. Поскольку список был выдуманным и Вайнреб никак не мог защитить этих людей, это тоже звучит маловероятно. Вайнреб подчеркивал, как трудно скрываться среди гоев. Спрятать более одного человека было крайне проблематично, писал он. Евреев, которые находили себе укрытие, часто обворовывали, нередко даже насиловали, а потом выдавали немцам. До поражения Германии надежно спрятаться было почти невозможно. На каждом шагу их подстерегали ловушки. Тем не менее Вайнреб утверждал, будто спас множество жизней, еще и помогая людям найти укрытие.

Правдоподобнее выглядит другое объяснение, почему Вайнреб не прекратил свою деятельность: он был убежден, что у него все под контролем и немцев из СД он перехитрит своим блестящим изворотливым умом. Пока он вешает Коху лапшу на уши, он находится под защитой немецкой полиции, казалось Вайнребу. Он действительно вспоминал месяцы после своего ареста и быстрого освобождения как «славное время»[78]. Странное выражение для периода, когда столько голландских евреев принудили к «эвакуации», вернулись из которой лишь единицы. Тем не менее, что бы мы ни думали о фантазиях Вайнреба, нельзя забывать, что и над ним самим постоянно нависала угроза смерти, и не из-за мошенничества, а просто потому, что он родился евреем.

Описание Вайнребом немецких антиеврейских «мер» и правда представляет огромный интерес. О самом себе он лгал, преувеличивал, распускал бесконечные легенды, но его внимание к деталям, особенно к особой атмосфере времени, до сих пор придает его рассказу атмосферу правдоподобия. Повседневная сцена из множества подобных: ноябрь, холод, зеваки собираются у дома в центре Гааги. Агенты СД тащат по лестнице за ногу больного старика в пижаме. Он кричит от боли. Брутального вида человек со стеклянным глазом уводит его на другую сторону тротуара. Зеваки немного расступаются. Мимо проходит священник и велит людям разойтись по домам. Нечего тут глазеть, говорит он. Но никто не двигается. Вайнреб слышит, как кто-то из женщин хихикает. «Ну, – вспоминает он с привычным сарказмом, – пижама же – презабавное зрелище. Особенно зимой на оживленной улице»[79].

Своей болтовней Вайнреб избавил себя от смертельной опасности на вилле Виндекинд, но продолжить работу над списками он сможет, лишь сохранив доверие евреев, которые уже настолько отчаялись, что готовы были выложить последние сбережения, лишь бы в них попасть. Аресту Вайнреба и его чудесному освобождению нужно было придумать правдоподобное объяснение. И тут его рассказ о том, как он рассказывал байки, сам превратился в новую байку.

Выход Вайнреба на свободу не только не вызвал подозрений, по крайней мере у большинства его знакомых, – они встретили его с огромным облегчением. Столь скорое освобождение представлялось доказательством, что СД всецело поддерживает схему генерала фон Шумана. Друг детства Вайнреба Герберт Крускал описывал потом[80], как дом в Схевенингене осаждали желавшие попасть в список. В их глазах он стал еще большим чудотворцем.

Даже в беседах с Крускалом Вайнреб не мог не приукрашивать важность своего краткого тюремного заключения. Даже в «Оранском отеле» он был «махером». По его словам, он поддерживал связи с людьми из высшего эшелона немецких властей. Сам Фердинанд аус дер Фюнтен, высший чиновник СС, ответственный за депортацию евреев, приехал к нему на допрос аж из Амстердама.

Список Вайнреба разросся, несмотря на уловку с отказом некоторым людям, чтобы документ выглядел эксклюзивнее. Тысячи людей возлагали на него свои надежды. Он брал все больше и больше денег от евреев, которые, казалось, могли себе это позволить, очевидно, чтобы помочь более бедным евреям бежать, почти Робин Гуд. Кто-то платил баснословные суммы, чтобы оказаться в начале очереди. Опять же: какая часть этих денег оказалась в карманах Вайнреба и сколько он потратил на помощь нуждающимся, остается загадкой. Он обещал не один, а целых три поезда, которые отправятся на юг в декабре. Были розданы тщательные указания, анонсировано время отправки, проводились тайные встречи с обсуждением обустройства в Португалии и Испании. Кропотливо отбирались молодые женщины, которые возьмут на себя заботу о детях. Некоторые из девушек подверглись любительскому медицинскому осмотру Вайнреба. Были распределены места. Но все эти договоренности обернулись горьким разочарованием, когда в самый последний момент по «техническим причинам» спасительные поезда не смогли отправиться с вокзала. Вайнреб также подчеркивал – вполне обоснованно, – что бегство через Францию режима Виши невозможно после того, как 11 ноября 1942 года немцы оккупировали всю страну. Но, разумеется, поезда изначально были исключительно плодом воображения Вайнреба.

Доверяли Вайнребу не все. Его невестка Лили Гутвирт, останавливавшаяся на время в его доме, почуяла неладное и предостерегала людей. Дома это привело к ужасным скандалам. Он угрожал родственнице, что сдаст ее немцам, и обвинял в краже. Ее схватили позже, и Вайнреб, по всей видимости, был тут ни при чем. Она погибла в лагере смерти. Еврею – беженцу из Германии по имени И. Г. Ланге Вайнреб рассказывал о том, как он встречался с фон Шуманом в небольшом отеле в Амстердаме. Генерал якобы возмутился, что Вайнреба не пускают в отель по очевидной причине – что он еврей. Вайнреб радостно докладывал тем не менее, что генерал поговорил «по душам» с гауптштурмфюрером Фюнтеном. И без того сомневаясь в правдивости слов Вайнреба, Ланге навел кое-какие справки. Разумеется, ни о каком генерале фон Шумане в отеле никогда не слышали.

Тем не менее доверявших было куда больше, чем сомневающихся. Вопрос состоял в том, как долго Вайнребу удастся водить Коха за нос. Раз в неделю они встречались на вилле Виндекинд, за Вайнребом пристально следили. И почему-то любые попытки загнать в угол помощников фон Шумана Сикса и фон Рата проваливались. Что-то всегда мешало. После войны поклонники Вайнреба восхищались тем, как он морочил голову СД, видя в этом особенно хитрый пример пассивного сопротивления, особенно учитывая его слова, что он помогал скрывающимся евреям деньгами и поддельными талонами на еду. То, что Вайнреб помог якобы десяткам людей скрываться – этот подвиг он противопоставляет трусливому, низкому, подлому поведению снобов из еврейского совета, – вызывает сомнения. Вероятно, нескольким людям он помог. В декабре 1942 года его даже ненадолго арестовали за ношение незаконных документов, но звонок Коху его вызволил.

Как минимум дважды Вайнреб на радость Коху выдал членов Сопротивления. Один его участник, бухгалтер Рингелинг, предложил Вайнребу пустые удостоверения личности. Второй, Ван Вальт ван Праг, однажды поставил Вайнребу поддельные документы. Рингелинга СД арестовала в его конторе во время встречи с Вайнребом. В случае с ван Прагом сотрудники службы безопасности уже находились в доме Вайнреба и схватили подозреваемого при выходе оттуда.

Такие выходки Вайнреб не мог позволять себе бесконечно: новые аресты по его наводке неизбежно навлекли бы на него подозрения. Тем не менее он должен был выдать СД что-то весомое. Он выдумал новую уловку, чтобы немцы продолжали верить в его прекрасные небылицы.

Вайнреб увлекался древнееврейскими легендами. Одна из них – знаменитая история о пражском раввине XVI века Иехуде Лёве бен Бецалеле, который вылепил из глины фигуру. При помощи мудреных ритуалов в эту фигуру, Голема, вдохнули жизнь: так, в рот ему вложили обрывок бумаги, где было написано имя Бога. Голем, создание одновременно конструктивное и деструктивное, должен был отвратить погромы против пражских евреев. В некоторых вариантах легенды Голем выходит из-под контроля и впадает в неистовство, как монстр Франкенштейна. Когда создатель усмирил Голема, его глиняное тело сохранили на чердаке синагоги. Согласно одной легенде военного времени, некий нацистский офицер отправился на поиски этого тела в оккупированной Праге. Пытаясь уничтожить Голема на чердаке, этот нацист умер при невыясненных обстоятельствах.

Вайнреб создаст собственного Голема. Персонаж его собственной легенды будет реалистичным, из плоти и крови. Кому-то предстояло сыграть роль аристократа Сикса: попасть в лапы СД, подтвердить, что его тоже якобы надула шайка подлых немцев, а потом – по плану – выйти на свободу, чтобы Вайнреб выиграл побольше времени. В поисках кандидата на столь опасную роль он обратился к миру мелких, а порой не таких уж и мелких, уголовников, из числа которых немецкие оккупанты вербовали самых безжалостных коллаборационистов. Ворам, спекулянтам, вымогателям платили за выслеживание скрывающихся евреев. Кого-то из них нанимали на грязную работу в тюрьмах гестапо и других местах, где пытали евреев, коммунистов и участников Сопротивления.

В перевернутом с ног на голову мире нацистской оккупации преступность, разумеется, была понятием размытым. Профессиональные уголовники, помогавшие немцам убивать невинных мирных граждан, в понимании нацистов действовали «легально», а Сопротивление подрывало законы оккупантов актами саботажа, подделкой документов, публикацией нелегальных газет и так далее. В редких случаях преступный мир помогал Сопротивлению. Уловки, фальшивые имена, подсадные утки – вот методы, которые применяли и нацисты, и те, кто с ними боролся. Об этом повествует один из великих классических романов голландской послевоенной литературы, «Темная комната Дамокла» (De donkere kamer van Damokles, 1958): герои Сопротивления и коллаборационисты выдают себя за других, здесь нет ничего однозначного. В истории Фридриха Вайнреба автор романа, Виллем Фредерик Херманс, однажды сыграет очень важную роль.

Вайнреб всегда утверждал, что евреям, чтобы выжить, приходилось играть не по правилам. И он был прав. Поэтому, если оставить за скобками его обиды на снобизм евреев высшего класса, он так презирал юденрат: они цеплялись за правила, рискуя собственной жизнью и жизнью всех евреев. Поэтому Вайнреб выдумал собственные правила, которые – по крайней мере для некоторых – были ничуть не безопаснее. Он искал существо, которое он создаст «собственными руками и которое будет слепо выполнять мои указания. Только Голем исполнит роль Сикса. Только Голем будет делать то, что я скажу»[81].

Один знакомый торговец произведениями искусства познакомил Вайнреба с мелким аферистом Соттенсом, который промышлял подделками и поставлял Сопротивлению фальшивые документы. Он жил на одной из небезопасных темных улиц в Амстердаме недалеко от доков, на чердаке. Вайнреб огорошил Соттенса своими привычными небылицами. Нужен человек, который отвлечет немцев от генерала фон Шумана. Он выступит в роли одного из его помощников, голландского аристократа Сикса. «Сиксу» придется провести какое-то время в тюрьме, но здесь есть свои плюсы: ему хорошо заплатят и не заставят работать в Германии, в отличие от других голландцев в возрасте от восемнадцати до тридцати пяти. Там он будет выполнять подробные указания Вайнреба и направит немцев по ложному следу, упомянув ряд вымышленных членов шайки генерала. Так генерал сможет продолжить свое благородное дело.

Мошенник, никогда не сомневавшийся в существовании генерала фон Шумана, похвалил Вайнреба за необыкновенную смекалку: «Вы придумали все это сами? Даже наши до такого бы не догадались. Признаться, прекрасный план»[82]. Он считал, что у него есть нужный человек на примете.

До войны взломщика Хендрика Котте неоднократно задерживали за грабежи и лжесвидетельство. Помятый бывший заключенный с пунцовым носом, Котте не слишком напоминал аристократа, но за весьма щедрое вознаграждение в 10 тысяч гульденов готов был взяться за дело. Риск его, похоже, не волновал. Как писал Вайнреб, он «сидел там, как марионетка. Если бы я искал кого-то на роль Голема в фильме, мой выбор пал бы на него. Ему даже играть не придется»[83]. Котте говорил странно приглушенным голосом, словно делился признаниями в тюремном дворе.

Вайнреб по три-четыре раза в неделю навещал тесный чердак Соттенса в Амстердаме, чтобы превратить своего Голема из мелкого мошенника в аристократа. Он учил Котте манерам высшего света, как говорить со светским шиком – как вдруг Вайнреб стал экспертом по этим вопросам, загадка; наверное, с голландским высшим классом он был знаком лучше, чем Котте, но ненамного. И преображение его Голема, наверное, было не столь успешным, как он в дальнейшем вспоминал. Они репетировали допросы, где Вайнреб выступал в роли Коха. О деталях костюма генерала фон Шумана отрабатывались сложные истории. Спустя несколько недель Вайнреб был почти доволен результатом, и Котте мог сойти за утонченного джентльмена.

Но что-то в этой шараде пугало его, словно Вайнреб боялся застрять в собственной паутине. Опять же невозможно сказать, говорил ли он правду, но Вайнреб захватывающе описывает свою тревогу: «Я боялся по необъяснимой причине, как будто нахожусь в доме с привидениями, мороз пробегал у меня по коже, хотя все окна и двери были закрыты. Боялся ли я собственной затеи с Големом?.. Почему я боялся? Разве не я повелитель Голема? Ведь создал его в этой роли я. Я вдохнул в него жизнь»[84].

СД расставила тщательно подготовленную театральную ловушку. Вайнреб встретит Сикса на остановке трамвая в центре Гааги, а люди Коха немедленно его арестуют. При первой попытке что-то пошло не так. Котте не появился. Он запаниковал. Вайнребу вновь пришлось ехать в Амстердам и убеждать его, что все будет в порядке. Как только в СД поймут, что он и сам жертва вермахтских дельцов, они точно отпустят его.

Во второй раз все шло по плану. Котте нарядили в дорогой костюм с карманным платком, шелковые носки и по-королевски, пожалуй даже слишком, надушили. Агенты СД набросились на мужчин на трамвайной остановке. Обоих доставили в тюрьму. Котте увели от Вайнреба на допрос. Кох сиял от удовольствия: «Поздравляю, Вайнреб, это было великолепно». А потом вновь, по словам Вайнреба: «Кох дрожал от эмоций. Голос его не слушался. Я видел, как капли пота стекают у него со лба»[85].

Возможно, Кох не отличался большим умом, как говорил Вайнреб. Но не настолько же. Даже самый бестолковый офицер гестапо вскоре бы понял, что мелкий голландский мошенник никакой не благородный потомок гранда с портрета кисти Рембрандта. 19 января 1943 года Вайнреб приехал в штаб СД на регулярную встречу с Кохом – прежде эти встречи проходили так душевно. Но не в этот раз. Кох схватил его за лацканы пиджака с криком: «Театр закончился!» Вайнреба арестовали.

Спустя неделю после его ареста жену и детей Вайнреба отправили в Вестерборк. После чего их ждала неминуемая гибель. Котте после десяти месяцев заключения в тюрьме сначала депортировали в нацистский концлагерь в Нидерландах. Вугт был не самым приятным местом. В 1944 году его перевели в Дахау, что было гораздо хуже. Он умер там в январе 1945 года.

26 октября 1941 года[86] гости Йоахима фон Риббентропа, министра иностранных дел нацистской Германии, убили 2400 фазанов, 260 кроликов, 20 ворон и одну косулю. Замок Риббентропа, который Гитлер подарил ему в 1939 году, высился среди пейзажа, любимого немецкими романтиками: синие озера, густые леса, туманные горы. Собрались знатные гости. Гиммлер принимал участие, но, как всегда, выражал недовольство из-за убийства невинных живых созданий. Феликс Керстен охотился с азартом. Как и граф Галеаццо Чиано, зять Муссолини, министр иностранных дел Италии и бывший пациент Керстена.

Риббентроп и Гиммлер недолюбливали друг друга. Министр иностранных дел не понимал, почему глава СС постоянно промахивается мимо проносящихся прямо над головой фазанов. «Ему следует показать, на что он способен, – глумился Риббентроп. – Вероятно, ему мешают соображения гуманности». А вот умелое обращение с оружием своего итальянского коллеги он одобрял. «Ну разве эта охота не символична! – воскликнул Риббентроп, обращаясь к Чиано. – Как мы объединились, чтобы стрелять фазанов, так же мы объединимся для победы над врагами Германии!»

Эту сцену Керстен описывает в мемуарах. Возможно, так все и было. Мы никогда не узнаем.

Хорошо известно – и подробно документировано – то, что произошло три месяца спустя, 20 января 1942 года, в очаровательной неоклассической вилле на озере Ванзее недалеко от Берлина, где высокопоставленные нацистские чиновники собрались обсудить логистические трудности воплощения плана по уничтожению всех евреев Европы. Адольф Эйхман, эсэсовец, отвественный за решение этих задач, старательно подготовил все вопросы для обсуждения. В дальнейшем он свидетельствовал, что участники конференции выражались прямо, без бюрократических эвфемизмов. Возможно, за бокалами бренди перед мраморным камином так и было, но не в официальных протоколах, которые сохранились у Эйхмана. Председатель конференции Рейнхард Гейдрих обратился к собравшимся: «Как ранее постановил фюрер, на смену эмиграции пришла эвакуация евреев на восток в рамках дальнейшего решения»[87]. Это, однако, было лишь следующим шагом к «окончательному решению еврейского вопроса». Гейдрих позвонил Гиммлеру на следующий день, чтобы держать его в курсе происходящего.

Сколько знал об этом массажист и предполагаемый конфидент Гиммлера – и как он использовал свои знания? Как всегда в спорных рассказах о Феликсе Керстене, его потрясающий, но льстивый биограф Жозеф Кессель предлагает самый фантастический вариант. 11 ноября 1941 года, за два месяца до рокового собрания на вилле Ванзее, Гиммлер был в ужасном состоянии. Он жаловался массажисту, что никто не способен ему помочь. Керстен умолял своего подопечного излить душу. Ладно, сказал Гиммлер, раз Керстен – его единственный друг, он ему откроется.

Вот что так удручало Гиммлера: Гитлер убежден, что, пока существует еврейский народ, мира на земле не будет. Так, сказал Керстен, и что дальше? Бледные, тонкие руки Гиммлера лежали неподвижно, словно их парализовал какой-то леденящий ужас. «А дальше, – сказал он, – он приказал мне уничтожить их расу полностью и навеки».

В ужасе Керстен попросил Гиммлера подумать, как мир будет смотреть на Германию, если этот кошмар претворят в жизнь. Гиммлер ответил, что «ступать по трупам – проклятие величия»[88]. Как мог Гиммлер, находясь в здравом рассудке, совершить нечто подобное? Гиммлер повторял, что это прямой приказ фюрера. Поначалу он отреагировал «как идиот», убеждая Гитлера, что он и СС готовы умереть ради него, но «пожалуйста, не просите меня заниматься этой миссией». Гитлер закричал в ярости, схватил Гиммлера за воротник и обозвал предателем. Гиммлер задыхался, рассказывая Керстену об этом жутком испытании. Он выглядел жалко, как «побитая собака», и умолял войти в его положение.

Керстен был безутешен: Гитлер явно лишился рассудка. Но что мог сделать Керстен? Ему уже удалось спасти голландцев от депортации в Польшу. Подобные чудеса просто так не повторяются. Даже если он продолжит использовать колики Гиммлера, даже если рейхсфюрер не осуществит этот ужасный план, потому что Керстен откажется его лечить, Гитлер найдет другого исполнителя. Поскольку Керстен никак не мог предотвратить массовое убийство евреев, он сделает все возможное, чтобы спасти как можно больше людей.

Если эта версия, написанная евреем и бывшим участником французского Сопротивления, верна, то Гиммлер предстает человеком, не лишенным угрызений совести, Гитлер – единственным ответственным за геноцид, Керстен – борцом за правое дело, а то, что он продолжал лечить исполнителя «окончательного решения», можно было оправдать.

В своих воспоминаниях Керстен утверждает, что Гиммлер никогда не выступал за убийство евреев, только за их «эвакуацию» – к примеру, на Мадагаскар. К представлению, что холокост был безумным замыслом одного Гитлера, Керстен добавляет несостоятельную теорию, что изначально все задумал министр пропаганды Йозеф Геббельс. Он распорядился сжигать синагоги и преследовать евреев во время Хрустальной ночи в 1938 году. По мнению Гиммлера, как пишет Керстен, Геббельс убедил Гитлера, что все евреи подлежат уничтожению. И именно Геббельс уговорил Гитлера доверить это неприятное, но необходимое задание СС. Гиммлер якобы заявил, что он «очень возмущен»[89], но ничего не может поделать.

Его читателям эта история казалась убедительной по той же причине, по которой Керстен утверждал, что большинство знакомых ему эсэсовцев, как и он сам, были в ужасе от убийств, а люди в окружении Гиммлера, такие как генерал СС Готтлоб Бергер и личный секретарь Гиммлера Рудольф Брандт, были честными «идеалистами» с «золотым сердцем». Так сопричастие, никак не связанное с убийствами, выглядело гораздо менее чудовищным. Он был хорошим человеком в окружении других в целом достойных людей, которых заставляли выполнять приказы безумца. В каком-то смысле кто-то бы назвал Бергера и других, даже – с некоторой натяжкой – самого Гиммлера, жертвами безумного фюрера.

Известные факты бросают иной свет на деятельность Гиммлера весной 1941 года, задолго до охоты в поместье Риббентропа и последующего «признания» рейхсфюрера Керстену. В тот год Гиммлер разъезжал по завоеванным территориям Польши, Советского Союза и Балтии на своем частном бронированном поезде, организуя оперативные группы для уничтожения предполагаемых коммунистов, партизан и евреев. Гиммлер отдал указания этим особым войскам, созданным из разных отделов СС, что все евреи – по определению партизаны. Бесконечное множество людей пытали до смерти, вешали, а чаще всего расстреливали у могил, которые жертвы рыли сами. Кто-то из палачей был пьян, кто-то наслаждался работой, а кто-то просто боялся ослушаться вышестоящих офицеров. Как писал Кристофер Браунинг в своей удивительной книге «Обычные люди»[90], большинство убийц были конформистами и не желали выделяться из общей массы.

Независимо от личного отношения Гиммлера к евреям, которым он поделился со своим массажистом, за организацию их уничтожения он взялся с исключительным рвением, в том числе чтобы укрепить авторитет СС. Его людям, и исключительно им, должно быть поручено истребление еврейской расы. Армия, разумеется, могла помогать, что она и делала, но приказы отдавал Гиммлер.

Одним из главных его сообщников был прусский офицер по имени Эрих фон Бах-Зелевски. Этот человек в очках руководил зондеркомандами в 1941 году, годом ранее участвовал в создании концлагеря в Освенциме, а в 1944-м уничтожил около 200 тысяч поляков во время Варшавского восстания (правда, он сохранил забальзамированное сердце Фредерика Шопена из мемориала композитору и впоследствии «великодушно» вернул его «польскому народу»). В своих показаниях после войны Бах-Зелевски говорил, что Гиммлер сообщил ему на встрече в июне 1941 года о необходимости уничтожения 30 миллионов человек в Советском Союзе ради создания достойного Lebensraum, где высшие нордические расы смогут расправить крылья.

В июле 1941 года после встречи с Бахом-Зелевски в Белоруссии Гиммлер отдал СС следующий приказ: «Все евреи [мужчины] подлежат расстрелу. Всех женщин загнать в болота»[91]. (Когда выяснилось, что болота слишком мелкие, женщин тоже расстреляли.) После очередной встречи с тем же чиновником в Риге евреев уничтожили во всей Латвии. В ноябре того же года, примерно в то время, когда Гиммлер якобы жаловался Керстену, как невыносим ему этот приказ, на глазах начальника СС расстреляли евреев-мужчин, женщин и детей в Минске, что было запечатлено на пленке Вальтером Френцем («кинооператором Гитлера»). Гиммлер не только с интересом наблюдал за происходящим, он отдавал убийцам указания расстреливать людей, которые еще подавали признаки жизни среди груды трупов в канаве, ставшей их братской могилой. В дневнике он писал: «Ужинал в поезде. Хроника и фильм из Минска»[92].

Все это произошло еще до того, как решение об уничтожении евреев было официально принято на конференции в Ванзее в 1942 году. Бесконечное множество академических исследований и книг написано о том, кто несет ответственность за холокост. Решение стереть евреев с лица земли принял Гитлер? Если да, то письменного приказа он не оставил. Или его верные сатрапы знали, чего он хочет, и «работали на фюрера», как писал выдающийся британский историк Ян Кершоу? Объяснялась ли их «работа на фюрера» идеологическим фанатизмом или бюрократической борьбой за влияние и власть? Или и тем и другим? То, что Гиммлер не останавливался ни перед чем, очевидно следует из его заявления генералам вермахта (даже не своим доверенным эсэсовцам) пару лет спустя: «Я считал, что не вправе – что касается еврейских детей и женщин – дать детям вырасти и стать мстителями, которые убьют наших отцов и внуков. Я бы счел это трусостью. В итоге вопрос был решен бескомпромиссно»[93].

Что же делал Керстен, пока Гиммлер разъезжал на своем поезде по завоеванным территориям? Он путешествовал вместе с нервным рейхсфюрером СС, обеспечивая его комфорт и облегчая страдания. Эти успокоительные сеансы обычно происходили по утрам, чтобы Гиммлер приступал к работе в бодром состоянии. Жизнь во временной штаб-квартире Гиммлера в Восточной Пруссии не была лишена комфорта. В поезде был приличный ресторан. Для Гиммлера и его людей обустроили кинотеатр. По словам Жозефа Кесселя, эти немногие избранные могли смотреть и запрещенные голливудские фильмы, и более унылые немецкие картины. Из-за полноты Керстен не помещался в узкие деревянные сиденья, поэтому для него сделали специальное кресло побольше. Остальное время он собирал грибы в соседнем лесу, сушил их в хлебной печи и отправлял в свой загородный дом в Харцвальде.

Конечно, Керстен был очень занят сбором грибов и кинопросмотрами, но чтобы человек, столь близкий к Гиммлеру, ничего не слышал о планах своего начальника летом и осенью 1941 года, представляется весьма маловероятным. Либо Керстен врал об этом после войны, либо был патологически туп. Он утверждает в мемуарах, что обычные немцы не имели никакого представления о происходящем – и он не исключение. Только обычные немцы не разъезжали по Восточной Европе на частном поезде Гиммлера.

Фридрих Кельнер был довольно обычным немцем, чиновником среднего ранга из Лаубаха в Гессене. Бывший социал-демократ, ненавидевший нацистов, Кельнер вел военный дневник, которому дал название Mein Widerstand (его можно перевести как «Моя оппозиция» или «Мое сопротивление»). 28 октября 1941-го: «Находящийся в отпуске солдат рассказывает, как стал свидетелем чудовищных расправ над мирным населением в оккупированной Польше. Он видел, как голых евреев и евреек выстроили на краю длинного, глубокого рва. Затем по приказу СС украинцы стреляли им в затылок. Люди падали в ров, после чего ров закапывали. При этом из него зачастую еще доносились крики»[94].

Эти зверства происходили за два дня до охоты у Риббентропа, когда Гиммлер брезговал стрелять в фазанов. А как же концлагеря, построенные в Германии еще в 1933 году? Дахау под Мюнхеном еще задолго до войны пользовался в Германии такой страшной славой, что в ходу была песня: «Боже, сделай меня немым, чтобы меня не сослали в Дахау… Глухой, немой и слепой, я стану любимцем Адольфа».

Керстен точно знал по крайней мере об одном концлагере, так как он находился совсем недалеко от его загородного дома в Бранденбурге. Равенсбрюк построили по приказу Гиммлера в 1938 году как лагерь для женщин. Из более 130 тысяч женщин, оказавшихся в этом лагере с 1939 года до конца войны, около 50 тысяч были убиты или умерли в невыносимых условиях. Немногим более одного процента заключенных составляли свидетели Иеговы. Их «преступление» состояло в отказе примкнуть к нацистам и брать в руки оружие ради защиты своей страны. Они были гражданами Царства Божьего и жили по его законам. Твердости их веры, непоколебимой ни под каким террором, поражались даже надзиратели. Свидетели Иеговы славились абсолютной честностью и покорностью, поэтому им можно было доверить работать в поле или помогать по дому за пределами лагеря: они бы ни за что не убежали.

Так, в июле 1942 года в поместье Керстена появились десять свидетелей Иеговы. Он попросил потом еще нескольких, в том числе мужчин. Если верить Вильгельму Вульфу, который позже благодаря Керстену станет личным астрологом Гиммлера, массажист сделал это из своекорыстных интересов, ведь заключенные фактически были рабами. Вульф называл Харцвальде, поместье Керстена, «филиалом» Равенсбрюка. Но он, вероятно, был предвзят. Керстен ему не нравился, он считал его эгоистичным манипулятором с «жадными маленькими глазками»[95], одержимым деньгами и властью. Жена Керстена Ирмгард была Вульфу симпатичнее, но его рассказ, будто она терпеть не могла Гиммлера, потому что однажды он якобы приказал своим людям раздеть свидетелей Иеговы и высечь их ради забавы, тоже не слишком похож на правду. Все-таки в массовых убийствах Гиммлер был педантом.

Керстен всегда утверждал, что обращался со своими работниками-рабами крайне гуманно, берег их от лагеря, превратил свое поместье в «убежище для угнетенных и преследуемых»[96]. Жозеф Кессель не ограничивается даже этим: по его словам, Харцвальде было раем для заключенных, а Керстен – «вестником ангелов»[97], который вызволил их из преисподней. Вполне возможно, что Керстен с женой действительно хорошо обращались со свидетелями Иеговы, пусть и извлекая выгоду из их трудов. Как показала более громкая история Оскара Шиндлера, оппортунизм сострадания не исключает. Несомненно, жизнь в Харцвальде была куда лучше страданий в Равенсбрюке.

Керстен утверждает, что впервые услышал о зверских условиях в гиммлеровских лагерях от заключенных, которые работали в его поместье. Верится в это с трудом, но не исключено. Как многие люди в Германии, Керстен наверняка предпочитал не знать о том, что его огорчит. Однако в разговоре с голландской правительственной исследовательской комиссией после войны Керстен рассказал несколько иную историю. О том, что происходило в концлагерях, он услышал в 1942 году[98] от офицеров СС, которых угощал выпивкой. Даже собственный секретарь Гиммлера ничего об этом не знал. А он, Керстен, просветил его. Это, на мой взгляд, совершенно исключено.

Как бы то ни было, Керстен, по его же словам, решил поговорить непосредственно с Гиммлером. Правда ли то, что он слышал о пытках и других издевательствах в лагерях? Он выбрал момент, когда рейхсфюрер СС был уязвим и страдал от сильного приступа колик. Гиммлер попытался отшутиться, посоветовав массажисту не обращать внимания на вражескую пропаганду: «Мы, немцы, не такие плохие»[99]. Керстен настаивал, что в финском посольстве ему показали ужасающие фотографии. Это он выдумал, не желая бросать тень подозрения на своих работников, чтобы их не обвинили в распространении слухов. Гиммлер замер при упоминании фотографий и признал, что где-то могли быть перегибы. После разговора с Гиммлером Керстен пытался разузнать побольше от других офицеров СС. Почти все были встревожены не меньше его, но винили во всем Гитлера. Конечно, голландской исследовательской комиссии он рассказал не это.

Жозеф Кессель вновь либо вторит Керстену, либо сам выдумал эту историю, преподнося ее еще более красочно. Гиммлер якобы сказал[100], что Керстен со своим «финским менталитетом» и «интеллектуальными замашками», которых он понабрался в «голландской демократии», не поймет необходимости строгой дисциплины. Как бы то ни было, сказал он, «вы прекрасно знаете, что я не способен никому причинить вред своими руками». После этого Гиммлер достал из бумажника какой-то документ. На нем стояло тисненное золотом имя Гитлера и его подпись. В документе утверждалось, что Гитлер берет на себя полную ответственность за любые приказы по истреблению евреев и других заключенных лагерей. Снова можно поразиться доверчивости бывшего участника Сопротивления – Кесселя. Но, быть может, он не был ни доверчив, ни наивен, а просто любил увлекательные истории, как бы маловероятно они ни звучали. Даже услышав впервые об ужасах нацистской власти, Керстен якобы поддерживал тесную связь с голландским Сопротивлением, отправляя тайные сообщения через личный почтовый ящик Гиммлера. Если так и было, то его неведение о происходившем в концлагерях представляется еще более необъяснимым. Как нам известно из мемуаров Вайнреба, уже в начале 1941 года в Голландии концлагерь Маутхаузен стал синонимом зверских издевательств и смерти.

В рассказе Керстена и его французского биографа много внимания уделяется его столкновениям с Рейнхардом Гейдрихом, самым зловещим из убийц-технократов в свите Гиммлера. Керстена, по его словам, в какой-то момент даже арестовали. Возможно, так и было. В змеином логове гиммлеровской свиты, где все подозревали всех в махинациях, вполне вероятно, что Гейдрих не доверял Керстену как человеку, слишком близкому к Гиммлеру, и подозревал, что тот оказывает на его начальника слишком большое влияние. Однако мысль Керстена, будто Гейдрих заподозрил его в спасении голландского населения от депортации, – безусловно, выдумка. Такого плана не существовало. Возможно, как утверждает Керстен, Гейдрих действительно считал, что Керстен причастен к странному одиночному полету Рудольфа Гесса в Шотландию. Легко также представить, что Гейдрих пытался подговорить Керстена шпионить за его соперниками в СС.

Тем не менее, по версии Керстена, он был как никогда тверд в решимости уберечь как можно больше людей от гитлеровских палачей, несмотря на недружелюбное внимание Гейдриха. Первый такой шанс представился в приютившей его Финляндии.

Несмотря на официальный нейтралитет Финляндии до атаки советских бомбардировщиков 25 июня 1941 года, спустя три дня после нападения Германии на Советский Союз, финны тесно сотрудничали с немцами. Им выдали вооружение, был сформирован финский батальон войск СС. Не столько потому, что финны были нацистами: их президент Ристо Рюти был англофилом и масоном; но помощь Германии требовалась им, чтобы отомстить за потери в Советско-финской войне 1939–1940 годов. После вторжения немцев в СССР финны стали военными союзниками Германии против советских войск. Этот союз по расчету длился до сентября 1944 года, когда стало очевидно, что Германия проигрывает войну, и финны, к большому сожалению немцев, положили конец этому зыбкому партнерству, заключив сепаратный мир со Сталиным.

Керстен часто хвастался своими финскими наградами. Он якобы уговорил Гиммлера поставить Финляндии зерно, в котором она так нуждалась, за что в 1942 году финское правительство наградило его орденом Белой розы. Тут уместен некоторый скепсис. В письме в голландское министерство иностранных дел в 1948 году представитель Голландии в Хельсинки докладывал, что финны не слишком доверяли Керстену. Его утверждению, будто он «спас финский народ»[101] в Советско-финской войне, убедив немцев вмешаться на стороне Финляндии в 1940 году, верить не следует.

Что правда: в июле 1942 года Керстен ухаживал за Гиммлером в его полевой штаб-квартире в Украине, как раз когда организованное убийство евреев подходило к своей ужасной кульминации. Гиммлер решил, что следовало бы посетить Финляндию, предположительно проинспектировать финский батальон Ваффен-СС, а также немного отдохнуть и расслабиться после нескольких месяцев напряженной работы. По словам Керстена, Гиммлера Гитлер отправил в Хельсинки, чтобы финны сдали Германии около 2 тысяч ассимилировавшихся в стране евреев, которых бы сразу отправили в польский лагерь смерти Майданек. Если финское правительство выполнит это требование, Германия обещала поставить Финляндии больше зерна.

Керстен прибыл в Хельсинки с Гиммлером и его начальником личного штаба Карлом Вольфом, которого Керстен характеризует как «готового помочь и неизменно дружелюбного». После войны Вольфа осудят как военного преступника. Он находился с Гиммлером, когда на их глазах расстреливали евреев в Минске. Помимо прочего одной из его кровавых обязанностей было руководить истреблением евреев в Варшавском гетто вместе с одиозным Бахом-Зелевски.

Как только все разместились в гостинице, у Гиммлера начались судороги. Керстен воспользовался шансом отговорить рейхсфюрера, чтобы он не настаивал на выдаче финских евреев. Тот, страдая от страшных болей, согласился обсудить этот вопрос с финским руководством. Поскольку ему все еще нездоровилось, Гиммлер отказался от организованного в его честь ужина у президента Рюти. Керстен улучил момент обсудить еврейский вопрос с министром иностранных дел Финляндии Рольфом Виттингом. Они пришли к выводу, что лучшая тактика – тянуть время. Виттинг скажет Гиммлеру, что вопрос о выселении евреев должен рассмотреть парламент, а парламент в данный момент не заседает. Керстен убедил Гиммлера на следующий день, что игнорировать пожелания финской стороны было бы неблагоразумно. Гиммлер позвонил Гитлеру, и фюрер согласился отложить решение еврейского вопроса в Финляндии.

Более общеизвестная версия о предпринятой Гиммлером попытке переговоров в Финляндии состоит в том, что он поднял этот вопрос в беседе с премьер-министром Йоханом Вильгельмом Рангеллом. Они встретились в Петяйсе, курорте на озере, где Керстен рекомендовал Гиммлеру принимать солнечные ванны. «Магнетическое оздоровление» под северным солнцем окажет благотворное воздействие. Рангелл ответил, что в Финляндии никакого «еврейского вопроса» нет. И на этом разговор был окончен. Какую роль сыграл тут Керстен, неясно. Но по меньшей мере 2 тысячи финских евреев были в безопасности. Гиммлер отправился инспектировать войска в Лапландию. Тогда как раз произошла знаменитая сцена, которую так живо описал итальянский писатель Курцио Малапарте в книге «Капут», когда Гиммлера в сауне отстегали вениками его адъютанты. В этой же поездке Керстен поинтересовался у министра иностранных дел Финляндии, лишится ли он финского паспорта, если вступит в СС.

Так родилась легенда: мало того, что Керстен спас голландцев от депортации в Польшу, он еще и уберег финских евреев от неминуемой смерти в Майданеке. Все это после того, как он спас финнов от поглощения Советским Союзом в 1940 году. Однако он сделал больше. Еще один подвиг из его легенды состоялся в 1943 году. Во-первых, предположительно он вернул голландской королевской семье долг за их покровительство до войны – спас своего бывшего пациента герцога Адольфа Фридриха Мекленбург-Шверинского, деверя голландской королевы, от возмездия нацистов. Версия такова: Йозеф Геббельс негодовал из-за бегства Вильгельмины в Лондон и старался отыграться на родственниках ее мужа в Германии. Когда над герцогом Адольфом Фридрихом якобы нависла угроза, Керстен написал Гиммлеру подобострастное письмо. «Как великий германский вождь»[102], писал он, Гиммлер всегда уважительно относился «к своим врагам». И разумеется, он не захочет марать их клеветой, «в отличие от тех, кто не разделяет его взгляды».

Подозрительно это письмо по ряду причин. Весьма маловероятно, чтобы массажист, пусть и такой, которому пациент безгранично доверял, позволял себе открыто критиковать столь высокопоставленного представителя нацистской элиты, как Геббельс. Однако основной повод для сомнений продиктован тем фактом, что герцог Адольф Фридрих, человек, выполнявший поручения германского режима в Африке и состоявший в переписке с Гитлером, имел с нацистским руководством прекрасные отношения. Его племянника Георга Александра, который родился в России у русской матери, гестапо действительно арестовало в 1944 году по подозрению в укрывательстве дома врагов рейха, только к деверю голландской королевы это не имело никакого отношения. Другой ее близкий родственник, Фридрих Франц, был активным членом Ваффен-СС. Некоторые историки считают, что Керстен написал это письмо Гиммлеру уже после войны, добиваясь милости от своих покровителей из королевской семьи.

Заступничество Керстена за аристократа с прекрасными связями – ерунда по сравнению с другими приписанными ему заслугами. Он уберег французский, бельгийский и голландский народ от запланированного массового голода. Удивительно, что историю об этом подвиге рассказывает Жозеф Кессель, а не сам Керстен – ни в его английских, ни в голландских мемуарах она не фигурирует. Массажист упоминает лишь нацистский план уничтожения Франции и учреждения нового нацистского Бургундского свободного государства, руководить которым должен был лидер бельгийских нацистов Леон Дегрель. Рассказ Кесселя весьма примечателен. В августе 1942 года секретарь Гиммлера Рудольф Брандт рассказал Керстену о плане принудительного вывоза большей части продовольствия из Франции, Бельгии и Голландии и скупки всех его остатков на черном рынке. Люди в этих странах, конечно, умрут от голода, но Гиммлера это не волновало, он заявил массажисту, что будет рад увидеть, как те подыхают. «Это же дьявольский замысел! – вскричал Керстен. – А как же французская культура, ее великие художники и писатели, а их великая история?» «Мой дорогой Керстен, – ответил Гиммлер, – вы чересчур гуманист. В войне на истребление все методы хороши. Почему эти люди боролись с нами? Всего-то нужно было перейти на нашу сторону»[103].

В начале 1943 года Керстену выпал шанс что-то сделать. Гиммлер не просто страдал от невыносимых болей, он был подавлен. Бесконечные переезды на поезде расшатали его нервы. Ему было одиноко. Гейдриха убили, немцам дали отпор в Сталинграде, на Сицилии высадились союзники. Этим моментом слабости Керстен и воспользовался, чтобы спасти миллионы людей. Если только Гиммлер откажется от своего плана уморить голодом народы трех европейских стран, «великодушие великого германского вождя» будут «восхвалять тысячу лет». Каким-то образом Керстену удалось достучаться до сентиментального начала и тщеславия своего пациента. Гиммлер расчувствовался. На его глазах выступили слезы. «Мой дорогой Керстен, – сказал он, – мой волшебный Будда, вы абсолютно правы. Я немедленно поговорю с фюрером и сделаю все, чтобы разубедить его»[104].

Кессель как будто совместил здесь два разных плана нацистов. Так называемый «План голода» (нем. Der Hungerplan) действительно существовал, цель его, однако, была заморить голодом граждан Советского Союза и Польши, чтобы продовольствия хватило армии и немецкому народу. В итоге миллионы советских военнопленных, евреев и представителей других народов погибли от истощения. Кроме того, из Франции, Бельгии и Голландии системно вывозилось продовольствие и другие товары, но плана довести их население до голодной смерти не было.

К концу 1943 года Керстен понимал, что Третий рейх не продержится больше года-двух, не то что тысячу лет. Он знал, что отношения Германии с Финляндией стремительно портятся. Гиммлер и Риббентроп возмущались вероломством финнов. И, по словам Керстена: «Мне казалось, что в связи с тем, как развивались события в отношениях Финляндии и Германии, разумнее для меня было постепенно и не привлекая лишнего внимания дистанцироваться от Германии»[105].

К тому времени большинство евреев – жертв нацистского геноцида уже были уничтожены. Более миллиона человек были убиты осенью 1942 года. Со времени охоты у Риббентропа прошел всего год.

Вторая мировая война официально началась в Европе с вторжения Германии в Польшу 1 сентября 1939 года. Немцы создали casus belli, инсценировав ночью 31 августа нападение на немецкую радиостанцию в Гляйвице на границе с Польшей. Его совершили немцы, переодетые в польскую форму. На месте они бросили труп свежей жертвы гестапо. Он играл роль польского диверсанта. Автором этой роковой шарады, причудливо окрещенной «Бабушка умерла», но гораздо больше известной как Гляйвицкий инцидент, был Рейнхард Гейдрих.

Однако для многих западных европейцев война началась не раньше мая 1940 года, когда на Францию, Бельгию и Нидерланды обрушился немецкий блицкриг, или месяцем раньше – с нападения Германии на Данию и Норвегию.

Определить точную дату начала войны в Азии труднее. Мукденский инцидент 1931 года? Шанхайский инцидент 1932 года? Оба события указывают как возможную точку отсчета. Но 7 июля 1937 года стало первым днем полномасштабной войны, в результате которой в одной только Азии погибнут свыше 25 миллионов человек, большинство из них – мирные жители. Непосредственным поводом стало скорее непонимание, чем обман. Всего в десяти милях от центра Пекина находится арочный мост Лугоу. Путешествуя здесь когда-то, на мост обратил внимание Марко Поло, поэтому на Западе его называют мостом Марко Поло. 7 июля одного японского рядового отправили патрулировать этот район. (Согласно другой версии, он просто отлучился по нужде.) Когда в оговоренное время он не вернулся, его командир встревожился и потребовал доступа в соседний город. Китайцы отказали. Солдат вскоре вернулся на базу. Однако переговоры сорвались, начались бои, и вскоре Пекин и Тяньцзинь были в руках у японцев.

В том же году Ёсико написала мемуары «В тени хаоса» (Doran no kage ni). В развязывании войны она винила китайского националиста-генералиссимуса Чан Кайши. Он «подстрекал антияпонские настроения среди китайского народа»[106], – писала она. Ее книга была нацелена на японскую аудиторию. Так звучала официальная версия в 1937 году. Летом того года Ёсико давала японской прессе интервью, оправляясь от старой раны, которая причиняла ей ужасные боли в спине. Она романтически объясняла это тем, что до сих пор страдает от пулевого ранения, полученного в бою с «бандитами» в монгольской пустыне.

Начавшиеся в августе бои в Шанхае оказались куда более кровопролитными, чем у моста Лугоу или даже во время Шанхайского инцидента 1932 года. Один японский офицер попытался проникнуть на местный аэродром и был застрелен китайским охранником. Японцы потребовали вывести китайские войска из города. Китайцы не увидели оснований выполнять эти требования. Тогда Шанхай подвергся обстрелам, бомбардировкам и штурму. Целые районы были объяты пламенем. Потоки беженцев устремились в иностранные концессии, которые тоже не были защищены от бомбовых ударов. Японцы обладали более тяжелым вооружением, мощными линкорами и бо́льшим флотом бомбардировщиков. Солдат у китайцев было больше, но зачастую оружия им, если не считать пулеметов, ручных гранат и немногих гаубиц, не хватало. Тем не менее Чан Кайши решил держать оборону в Шанхае в напрасной надежде на скорую помощь западных держав. Он отказался от переговоров и пообещал «войну сопротивления до конца»[107]. Его патриотизм был достоин восхищения, но это решение оказалось опрометчивым. Китайским солдатам приказали сражаться до последнего, часто отправляя их на верное самоубийство. В Шанхае и соседних городах шли настолько ожесточенные бои, что не хватало времени хоронить убитых. К концу Шанхайского сражения погибло около 300 тысяч человек, в том числе многие офицеры Чана.

Привыкнув считать китайцев трусливым народом, японцы были потрясены мощью их сопротивления. От досады, недостатка дисциплины, засилия беспринципных офицеров и жесткой армейской подготовки японцы проявляли все большее остервенение. В ноябре японское верховное командование решило наступать на столицу националистов Нанкин, где разыграется одно из самых страшных военных преступлений Второй мировой войны. До сих пор неясно, были ли убийства, грабежи и изнасилования в городах и селениях на пути к Нанкину умышленной политикой «шока и трепета», чтобы устрашить китайцев и принудить их к подчинению, или способом дать голодным, уставшим, ожесточенным солдатам возможность выплеснуть агрессию. Японская армия вела себя так, как часто ведут себя иностранные солдаты, окруженные враждебным противником в незнакомой местности, – и не важно, военный он или мирный житель. Убивали всех, кто мог теоретически представлять угрозу. Сомневаешься – стреляй.

Китайско-японские отношения до сих пор омрачает память о кровавой бойне, последовавшей после того, как толстые стены Нанкина были пробиты, а офицерский корпус Чан Кайши покинул город, оставив там лишь рядовых, которые спешно переоблачились в гражданскую одежду. Арестовывали и убивали всех, кто мог быть солдатом китайской армии. Одних расстреливали из пулеметов, других рубили мечами, некоторых использовали для тренировок со штыками в жуткой пародии на армейские учения. Групповым изнасилованиям подверглись многие тысячи женщин, и чаще всего это была лишь прелюдия к убийству. Здания поджигали; дома, музеи и магазины разграбляли, при этом офицеры часто забирали себе лучший антиквариат и прочие ценности. Эта оргия насилия длилась шесть недель, начиная с 13 декабря. Точное число погибших и жертв изнасилований никогда не будет установлено. Официальная цифра в китайских учебниках истории – 300 тысяч, и это символическая приблизительная оценка. В некоторых японских подсчетах указывают значительно меньшее число. Но преступления такого масштаба не сводятся только к статистике. После войны на Токийском процессе проводились параллели с Освенцимом. Пусть и неточные, сравнения отражали, насколько эти преступления шокировали общественное мнение.

Что думала о резне в Нанкине Ёсико, неизвестно. Она не упоминает об этом ни в своей книге, ни в опубликованных статьях. После нашумевших авантюр в качестве командующей Цзинь в Маньчжоу-го в 1933 году она вернулась в Японию, где стала знаменитостью и вела себя соответственно, часто доставляя окружающим изрядные хлопоты. Метания между Китаем и Японией до тех пор, пока ее пребывание в одной из стран не становилось нежелательным, вошли у нее в привычку. Она быстро теряла ко всему интерес. Ее частную армию расформировали, предположительно потому, что Ёсико не желала следовать примеру китайских милитаристов: она считала, что их сопротивление японской экспансии лишь усугубило положение в Китае. Здесь она была последовательна. Как бы ужасно ни вели себя японцы на материке, главными врагами Ёсико оставались Чан Кайши и его националисты. Поскольку во время резни в Нанкине она находилась в Токио, то, вероятно, не знала о масштабе японской жестокости, не говоря уже обо всех кровавых подробностях. Падение китайской столицы описывалось в японской прессе как великая победа. Все, что происходило после, подвергалось строгой цензуре. Ёсико до сих пор хвасталась своими неустанными стараниями «построить рай в Маньчжоу-го»[108], но, по-видимому, понимала, что в Китае ситуация вышла из-под контроля, и порой публично критиковала политику Японии. В ее словах, возможно, звучали нотки морального возмущения, но и явная досада из-за того, что погибших в Китае японских солдат почитали в военных храмах Японии как героев, а маньчжуров хоронили в безымянных могилах в пустыне. В ее заявления о готовности сотрудничать с японской стороной все чаще просачивалось чувство уязвленной гордости, даже негодования, выливаясь в напряженность, которая так и не нашла выхода. Возможно, это усугубило зависимость Ёсико от опиатов.

За три месяца до начала варварской Японо-китайской войны у моста Марко Поло Ёсико произнесла одну из своих самых впечатляющих речей. Ее пригласили на встречу выпускников школы в Мацумото. Мероприятие проходило вечером в здании городской ратуши. Было холодно. От порывов ветра с соседних гор становилось еще более промозгло. Огромная толпа собралась снаружи, чтобы хоть мельком увидеть знаменитую Ёсико. Внутри едва хватало стоячих мест. Ёсико осунулась и выглядела изможденной. Она регулярно делала уколы морфия, окружающие были в шоке, когда она на глазах у всех задирала кимоно и втыкала в бедро иглу. Ей потребовалась помощь ассистента, чтобы взойти на трибуну, где ее представил мэр Мацумото. Ей совсем недавно исполнилось тридцать, но выглядела она намного старше.

Она начала речь со слов о том, как благодарны были бы ее соотечественники в Китае и Маньчжоу-го, если бы получили хоть долю того тепла, с которым ее принимала в тот вечер японская аудитория. Увы, продолжала она, Китай и Маньчжурия оказались в руках жадных японских головорезов, которые «терроризируют китайский народ». Японские дипломаты и военные зря рассказывают о китайско-японской дружбе, инициатива примирения должна идти снизу. Японская внешняя политика – сущая катастрофа. Она сказала: «Каждую войну я рискую жизнью и делаю все возможное, чтобы поскорее наступил мир… Я стала командиром не для того, чтобы воевать; я продолжила использовать всю свою власть командира, чтобы остановить боевые действия»[109].

Хотя Япония еще не стала тоталитарным обществом (ситуация значительно ухудшилась после начала войны в Китае), в 1937 году такая речь требовала большой смелости. Вся ее критика, пусть и завуалированная привычным мечтательным самолюбованием, все равно звучала очень едко. По каким бы причинам японским военным в Китае ни хотелось избавиться от нее, последнее, что им было нужно, это чтобы Ёсико поливала грязью японскую политику или привлекала внимание к страданиям китайцев. Не арестовали ее, возможно, потому, что она была очень знаменита в Японии и время от времени выступала от лица японской пропаганды. Она была обузой, но обузой полезной.

Ее славу подогрело опубликованное в 1933 году художественное описание ее жизни пера Сёфу Мурамацу, которое вскоре экранизировали (и неоднократно, в последний раз – на телевидении в 2008 году). Она давала интервью, писала популярные песни и никогда не упускала шанса выступить на радио. Есть довольно печальный ее снимок, где осунувшаяся Ёсико сидит у микрофона в белом мужском пиджаке и галстуке-бабочке. Ее коротко стриженные волосы зачесаны назад, на густо напудренном белом лице выделяются грустные глаза с накрашенными тушью ресницами.

Использование изображения согласовано в переписке

У Ёсико была сбивающая с толку манера перемежать рассказы о японских головорезах и их провальной политике с пропагандой о героических стараниях Японии в строительстве Новой Азии и коварных китайских военачальниках, которые стоят на пути этого высокого идеала. Вот что она рассказывает в мемуарах. Спектакль ее жизни, когда она, облаченная то в мужское китайское шелковое одеяние, то в женское японское кимоно, проповедовала о благостной расовой гармонии в Маньчжоу-го, был броской рекламой воинственных стратегий, которые и называли китайско-японской дружбой. По требованию она до сих пор могла в совершенстве исполнять свою роль.

После переезда из Маньчжоу-го, задолго до непосредственного вторжения в Китай, первым ее пристанищем в Токио было посольство Маньчжоу-го. Очередным спутником Ёсико был писатель, оратор, мошенник, биржевой спекулянт и светский лев по имени Ханни Ито. Они колесили по Токио в его лимузине «бьюик», ходили по ночным клубам, которые процветали в Японии до войны с Китаем и особенно до нападения на Перл-Харбор, которое положило конец этим «легкомысленным развлечениям» наряду с голливудскими фильмами, джазом и прочими формами «вражеской культуры». (Великий гимн американской демократии «Мистер Смит едет в Вашингтон» показывали в токийских кинотеатрах до самого нападения на Перл-Харбор.)

Ито, изящно сложенный, с набриолиненной прической, как у исполнителя шлягеров, сколотил состояние, скупая задешево акции после биржевого краха на Уолл-стрит. В своих финансовых махинациях он прислушивался к личному астрологу – так, по крайней мере, он говорил. Через группу друзей-астрологов он познакомился с разными чудаками из литературных и политических кругов. Благодаря умелой саморекламе и щедрым пожертвованиям в пользу Японской императорской армии, помимо прочих достойных начинаний, он стал публичной фигурой и частым героем колонок светских сплетен в популярных журналах.

Ито написал несколько неудачных романов и заигрывал с политикой, поначалу занимаясь поддержкой «популярного суверенитета», как он это называл. Он основал издание «Японский народ» (Nihon kokumin). Продвигал он весьма своеобразную концепцию суверенитета, основанную на идеалах дружбы, труда и любви, под влиянием австрийского духовного гуру и основателя антропософии Рудольфа Штайнера. Очевидно, к этому его тоже подтолкнул астролог. Еще больше Ито прославился, гастролируя по Японии в роли мотивационного оратора. Одного из своих верных последователей он сподвигнул написать роман, где тот по не вполне очевидным причинам сравнивал его с графом Монте-Кристо.

Авантюра с журналом, к сожалению, провалилась. Деньги закончились. И Ито решил отправиться на поиски новых приключений в Китай, где на дансинге он и познакомился с Ёсико. Поездка в Китай вдохновила его на новые политические фантазии, даже более изощренные, чем его идеалы народного суверенитета. Он назвал их «Новый азиатизм». Япония захватит Азию, изгнав оттуда западные державы. Следующие мысли он высказал в одной из своих речей: «Настанет день, когда Япония взлетит над Тихим океаном, как ласточка, чтобы объединить мир… Японский народ должен помнить, что мир будет един, вдохновленный тысячелетиями восходящего солнца и нашими горами, лесами, птицами, бездонным океаном, полным прекрасной рыбы, японским рисом, рисовыми полями, тихим снегом, нашим традиционным боевым духом и текущим в наших венах аристократизмом»[110].

Дух «нового азиатизма» Ито лаконичнее выразил в тексте к популярной мелодии, которую впервые поставил на фонографе для группы офицеров из штаба японской армии на вечеринке с гейшами. Они с Ёсико продемонстрировали новый танец, где партнеры прижимались друг к другу, импровизируя па. Это называлось «ходячим танцем». Слова звучали так же загадочно, как его политические речи, но экспансионистская природа национализма все равно проглядывала:

Указывая на новый Восток, мы умрем в Пекинском дворце.Ах, пурпурное солнце, ах, Тихий океан, ах, континент!

Ито с Ёсико подходили друг другу. В прессе поговаривали о возможном браке. Оба они в значительной мере придумали свои образы. В действительности его даже звали иначе. Настоящее его имя было Масанао Мацуо. И он, и Ёсико обожали ночную жизнь. Оба существовали в вымышленном мире, опасно пересекавшемся с миром военных и политических деятелей, людей более прагматичных и открыто воинственных, но зачастую не менее эксцентричных. Как всегда в своих любовных связях, Ёсико могла позволить себе раскидываться деньгами. Она переехала к Ито в 1934 году, покинув посольство Маньчжоу-го. Пара жила в большой квартире в Токио. На двери спальни Ёсико висела табличка «Командирская комната».

Светская жизнь Ёсико в Японии отражала ее невнятные политические взгляды. Она бывала на чемпионате по сумо в Токио с Мицуро Тоямой, идейным гангстером, основавшим ультранационалистическое «Общество черного дракона». Взгляды Тоямы на роль Японии в Азии отражали самую радикальную версию политики, которая теперь просачивалась в мейнстрим. Другой ее давний друг, Айносукэ Ивата, был праворадикальным террористом, это он когда-то предложил Ёсико пистолет, когда она грозилась покончить с собой. Иногда на светские мероприятия она наряжалась гейшей и делала традиционную японскую прическу. На вечеринки к ней заходили и солдаты ее расформированной частной армии, добавляя экзотики, когда они преклонялись перед ней на татами, словно придворные в Запретном городе в Пекине.

Ёсико никогда надолго не оставалась с одним мужчиной. Ее отношения с Ито закончились в 1935 году, когда его арестовали за мошенничество на бирже. Его выпустили под залог, когда, как говорили, после заключения и избиений в тюрьме он сошел с ума. С расшатанным здоровьем, в стесненных финансовых обстоятельствах, видя, как ее мечты о возвращении на континент становятся все нереальнее, Ёсико казалась все более растерянной. Возможно, ее критическая речь в Мацумото стала результатом этого замешательства. Она пыталась показать несовместимые стороны своего публичного образа, который и без того был калейдоскопом из маньчжурских корней, радикально правого окружения приемного отца, разнообразных влиятельных японских любовников, все более шовинистической японской прессы, которая жаждала сенсационных сплетен и патриотических «биданов», а также ее собственной богатой фантазии.

В 1937 году Ёсико не арестовали, но ее присутствие снова стало мешать японским властям, поэтому она вернулась в Китай, обустроилась в доме в Пекине, все так же в обществе своей верной японской компаньонки Тидзуко, бывших военных своей частной армии и нескольких охранников, которых она наряжала в вычурную форму. Большую часть своего времени осенью того года, когда японская армия наступала с боями на Нанкин, Ёсико посвящала руководству китайским рестораном в Тяньцзине, который славился жарким с ягнятиной в горшочке по-монгольски. Ресторан назывался «Токоро».

Он располагался в японской концессии в большой вилле с множеством комнат и красивым китайским садом. Гостям подавали чай с рисовым пирожным, а также более изысканные китайские блюда. Можно было принять даже горячую ванну. Кому не по средствам были роскошные услуги, мог просто перекусить во дворе. На чьи деньги заведение существовало, не очень понятно. Многие считали, что здесь не обошлось без помощи бывшего любовника Ёсико в Маньчжоу-го генерала Хаяо Тада. В штате ресторана состояло около пятидесяти молодых мужчин, все они когда-то были причастны к частной армии Ёсико. Как она рассказывает в мемуарах, из-за растущей враждебности к японцам среди местного населения оставаться в Маньчжоу-го для них стало небезопасно.

Клиентами «Токоро» были преимущественно военные японской армии. Так было задумано. Ёсико хотела отблагодарить отважных японских солдат, «предлагая утешение направлявшимся на фронт офицерам и мужчинам, возвращавшимся из внутреннего Китая»[111]. Ее ресторан помогал «объединить китайский и японский народ». Банкеты в «Токоро» посещали, однако, не только японские офицеры, но и китайская знать. Одним из таких людей был Пань Югуй, мэр-коллаборационист тяньцзиньских иностранных концессий. Его сопровождала семнадцатилетняя студентка из Пекина, одетая в простую студенческую форму. Ее звали Пань Сюхуа, в честь мэра-крестного. Был у нее и сценический псевдоним, Ли Сянлань, или по-японски Ри Коран, после того как она прославилась исполнением китайских, русских и японских песен на радио в родном Маньчжоу-го. По-настоящему же ее звали Ёсико Ямагути. Родители ее были японцы. Отец, по имени Фумио, был незадачливым китаистом, который преподавал китайский язык японским сотрудникам Южноманьчжурской железнодорожной компании и проигрывал все, что зарабатывал, поэтому дочь его временно приютил его друг-китаец Пань Югуй.

Пань-Ли-Ри-Ямагути вспоминает, как впервые увидела Ёсико Кавасиму в ресторане. Одетая в черный шелковый китайский халат, та показалась девушке прекрасным переодетым мужчиной. Ее лицо и руки были «мертвенно бледными», губы подкрашены помадой, а брови – тушью. Она развлекала группу обожателей шутками на грани дозволенного. Когда мэр познакомил ее со своей юной крестной дочерью, Ёсико окинула ее медленным взглядом с головы до ног. «Ах, – прошептала она по-китайски, – так ты японка… Любопытно. К тому же мы тезки»[112]. Она попросила вторую Ёсико называть ее «старшим братом».

Пока Ямагути была в Тяньцзине, окунаясь с головой в пьянящую атмосферу взрослой жизни в иностранных концессиях, она постоянно сопровождала Ёсико в ее загулах по ночным заведениям. Две Ёсико продолжили встречаться и в Пекине, пусть китайский крестный эту дружбу и не одобрял. Готовая к танцам, Ёсико Кавасима заявлялась к ним поздней ночью в компании нескольких охранников в форме.

Они представляли собой весьма своеобразную китайско-японскую пару. Еще более странно этот дуэт выглядел, когда руководитель японской военной пропаганды Масахико Амакасу открыл в Маньчжоу-го киностудию, выпускавшую прояпонские фильмы. Это произошло в том же роковом 1937 году. Не найдя на кинообразы Новой Азии китайских актрис, владевших японским, Амакасу решил, что Ёсико Ямагути идеально подойдет на роли юных китаянок, влюбляющихся в героических японских солдат. С тех пор она станет известна как Ли Сянлань, или Ри Коран, а настоящая Ёсико Ямагути останется под покровом тайны. В то время как японские военные чинили кровавые расправы в Китае, оставляя после себя сотни тысяч убитых, на домашнем фронте разразился бум псевдокитайской экзотики с Ри Коран. Ее история тоже была мифом, завернутым в многослойный вымысел.

Обе Ёсико, юная экзотическая актриса и ее «старший брат», одна – японка, играющая роль китайской коллаборационистки, вторая – маньчжурка, получившая образование в Японии и носившая японскую военную форму, чтобы сражаться с китайскими националистами, были воплощением сентиментальной пропаганды, направленной на поддержку брутального империализма. Они воплощали собой и нечто иное, более порочное. Будучи объектами эротического фетиша, они являли женский образ экзотического Востока, подчинившегося японскому мужчине-завоевателю. О конкретной природе их многочисленных романов с японскими солдатами, полицейскими, политиками, руководителями студий и кинозвездами достоверно ничего не известно, но они пробуждали множество фантазий о власти и подчинении, фантазий, которые были не чужды и им самим.

Отношения между женщинами вскоре разладились. По словам Ри Коран, она не могла угнаться за Ёсико, которая просыпалась уже днем и развлекалась всю ночь напролет. Ее крестный-китаец, так же, как и многочисленные японские покровители, предостерегали, чтобы она держалась подальше от столь неподходящей компании. Несмотря на старательно наигранный образ инженю, Ри Коран вполне была способна на расчетливость. «Я поняла, – пишет она в мемуарах о своей старшей подруге, – что в роли командира Цзинь она себя исчерпала». Прошли славные дни «восточной Маты Хари» и «азиатской Жанны д'Арк»: «Ее отвергла и японская, и маньчжурская армия. Даже правые ронины на материке не хотели иметь с ней ничего общего»[113]. Возможно, как это неизбежно бывает, тут не обошлось без мужчины.

Одним из японских покровителей Ри Коран был лейтенант Тору Ямага, впервые фигурировавший в этой истории как ухажер Ёсико в Мацумото в 1920-е годы. После их прервавшегося романа она говорила, что жалеет, что она не мужчина. Ямага был лишь очередным энтузиастом идеи японского Китая, который оказался в Маньчжоу-го в поисках приключений. Частый гость в доме Ямагути, он знал Ри Коран еще маленькой девочкой. Добродушный бонвиван и волокита, он «ассимилировался», бегло говорил по-китайски, крутил романы с китайскими актрисами, пристрастился к китайскому опиуму и то и дело возмущался тем, как японские господа обращаются с китайцами. Если он не был одет в белый костюм из плотной ткани, то носил китайские шелковые халаты. По-китайски его звали Ван Цзяхэн.

Ямага-Ван был не просто любителем китайской культуры, а подсадной уткой в военном истеблишменте Маньчжоу-го, по крайней мере так продолжалось некоторое время, пока его пристрастия к Китаю не вызвали подозрений в неверности. Он должен был следить за китайскими культурными деятелями как агент японской секретной службы под прикрытием и идеально подходил для этой роли. Именно он предложил Амакасу кандидатуру Ри Коран в качестве идеального двигателя японской кинопропаганды. Ри всегда клялась, что ее отношения с Ямагой были исключительно целомудренными. Доказательств, что Ямага был одним из многочисленных любовников Ри, нет, но Ёсико, которая возобновила бурный роман с ним в Пекине, разумеется, считала иначе.

В приступе ревности она сообщила японской военной полиции кэмпэйтай, чьи беспощадные пытки всем внушали ужас, что Ямага – двойной агент. Поначалу ей не поверили. Но после депортации в Японию в 1943 году Ямагу арестовали как предателя. Возможно, Ёсико или кто-то из его ревнивых китайских любовниц распространял еще более пагубные слухи. Ри Коран видела его однажды после войны, когда он появился на пороге ее квартиры в Токио с просьбой одолжить ему денег.

Она едва узнала в нем прежнего денди. Изможденный, небритый, он был одет в лохмотья. Вскоре после этого он привязал себя к сосне вместе со своей молодой женой. Они приняли большую дозу снотворного. Их растерзанные дикими собаками тела обнаружили несколько дней спустя. В Токио он сказал Ри Коран на прощание: «Месть китаянки ужасна»[114].

В борьбе за расположение лейтенанта Ямаги Ёсико сама едва не оказалась на смертном одре. Ее рассказ пропитан мелодрамой. Она дружила с некоей мадам Ван, сестрой маньчжурского военачальника Су Бинвэня, с которым должна была вступить в переговоры после десантирования в его крепости во Внутренней Монголии. Мадам Ван только что прекратила связь с участником антияпонского Сопротивления. Тяньцзинь в те дни был небезопасным местом, где на каждом углу скрывались «террористы» и японские агенты. Ван подверглась жестокому нападению товарищей своего бывшего любовника. Женщина слишком много знала, и ей нужно было заткнуть рот.

Услышав, что ее подруга умирает в тяньцзиньской больнице, Ёсико помчалась к ней. Она сжимала руку умирающей в больничной палате, когда туда, размахивая топорами, ворвались трое «китайских бандитов» в масках. Ёсико попыталась дать им отпор. Нападавших было трое, и возможности безоружной женщины были ограничены. Она едва не лишилась безымянного пальца на левой руке и получила сильный удар по затылку. Ван размозжили череп, ее подушка утопала в крови.

Японские газеты, всегда радостно подхватывавшие все скандалы, связанные с Ёсико Кавасимой, объявили о ее трагической кончине в смертельной схватке с китайскими бандитами. На самом деле, как она пишет в мемуарах, она чудом пережила это испытание и поклялась посвятить остаток своей драгоценной жизни «строительству великой Азии» с новыми силами. Вымысел это или правда? Кто знает. История Ёсико обрастала все более странными деталями, но все же не такими, как репортажи японских газет из Нанкина несколькими месяцами ранее, в разгар массовой резни. В «Асахи Симбун» 21 декабря 1937 года писали: «Сначала [китайцы] прятались в тень всякий раз при виде японца. Однако вскоре они подружились с японскими солдатами, с улыбкой предлагая им свои услуги».

А вот реклама в журнале, приложении к той же газете парой дней ранее: «Все заиграло яркими красками в Северном Китае. И это вскоре после того, как Шанхай и Нанкин оказались в наших руках! Наши отношения с Китаем будут становиться со временем все крепче и крепче. Мы, японцы, должны понимать, что отныне нужно стремиться к большему пониманию Китая и китайского народа».

Нацистская полиция называла своих помощников в штатском V-Mann, что было сокращением от Vertrauensmann, «доверенное лицо». В мемуарах Фридриха Вайнреба есть емкое описание V-Mann. Чтобы быть V-Mann, пишет он, нужно «быть провокатором, полицейским шпионом, осведомителем»[115]. Он знал одного такого человека, который внедрился в группу Сопротивления и сдал гестапо ее участников. Странно, по словам Вайнреба, было то, что этому V-Mann «удалось разыгрывать свой спектакль так долго и никто не предупредил о нем раньше».

Фриц Кох, офицер СД, который дважды арестовывал Вайнреба, называл его «превосходным V-Mann». Он «выдал множество семей, я даже не помню сколько… Он выкладывал нам все и действительно старался как мог. Он делал все это, чтобы защитить себя и свою семью»[116].

Кох рассказал это после войны. Доверять признаниям бывшего нацистского офицера было бы глупо. Однако есть и другие сведения о действиях Вайнреба в 1943 году – не только от нацистов, но и от их жертв, которые подтверждают слова Коха. Вопрос в том, когда именно Вайнреб стал V-Mann. Заявления, будто он контактировал со штаб-квартирой СД на вилле Виндекинд еще до своего первого ареста, так и остались без доказательств. Рассказы о том, что произошло после его второго ареста 19 января 1943 года, когда его посадили в «Оранский отель» в Схевенингене, чрезвычайно противоречивы.

Сам Вайнреб многословно, во всех подробностях расписывает, как его пытали. Он пытался убедить Коха, что это он, Вайнреб, все выдумал, что этот надуманный список должен был дать евреям надежду, что никакого генерала фон Шумана не существовало в помине и вообще никакой немецкий офицер не поддерживал его вымышленного плана. Кох не верил. Он был убежден, что где-то в немецкой армии кроется заговор и из Вайнреба можно выбить правду. Когда перешли к жестким методам, Кох тактично вышел из кабинета для допросов. Он был брезглив в этих делах. Вайнреба били по лицу, лупили ногами, топтали до тех пор, пока он едва мог ходить или сидеть. Одним из его мучителей был немецкий громила со стеклянным глазом, Лемке. Однако голландцы из СД были даже беспощаднее немцев. Пытки не прекращались несколько дней, а то и недель. Вайнреб упорно настаивал, что он просто ловкий выдумщик, но допрашивавших это не убеждало. Возможно, профессиональную гордость Коха слишком ущемляла мысль о том, что его облапошили. Поэтому избиения и истязания продолжались. Вайнреб утешал себя, что «им не позволят избить меня до смерти, потому что так они лишатся заговорщиков. Сперва Коху нужно докопаться до источника предполагаемого заговора»[117].

Как обычно в историях Вайнреба, даже будучи жертвой пыток, он не может удержаться от комментариев о том, как им восхищались. «Кох прошипел: „Да он кремень. Наверное, его как следует натренировали. Он куда опаснее, чем мы думали. Интересно, правда ли он еврей. Вдруг это очередная маска“»[118].

Говорил ли Кох это на самом деле? Если Вайнреба действительно пытали, то, что бы он ни рассказал на допросах, его не следует судить слишком строго. Мы не знаем, сколько сами выдержали бы нестерпимую физическую боль. Но Вайнреб утверждает, что выдержал. Вопрос в том, подвергали ли его таким испытаниям.

Голландская коллаборационистка Крийна Перен, работавшая в СД временным секретарем Коха, утверждала после войны, что присутствовала на допросах Вайнреба. Тот нервничал и был как на иголках, но Перен настаивала, что никто его и пальцем не тронул. Он говорил без умолку, развлекая сотрудников СД байками, рассказывала она. Она заметила, что он называл имена евреев[119] и адреса будто невзначай, словно не желал казаться информатором.

Опять же, возможно, она не самый надежный свидетель. Однако некоторые события, которые произошли, пока Вайнреб находился в тюрьме, сомнений не вызывают. Кого-то из тех, кто поддерживал с ним контакт, распределяя деньги и талоны на питание для скрывавшихся евреев, вскоре арестовали, как и тех, кто познакомил его с мелким уголовником, исполнившим роль его воображаемого партнера-аристократа Сикса.

Потом в Гааге произошла печально знаменитая облава на улице Райнкенстрат, где двадцать четыре еврея были арестованы, пока Вайнреб сидел в тюрьме. Некоторые из них заплатили, чтобы попасть в его список. Их укрывала у себя женщина невероятного мужества Сара Вальбеем, медсестра-евразийка, всегда готовая прийти на помощь. Вскоре она приютила в своей квартире столько людей, что это было уже небезопасно. Кто-то спал на полу, кто-то – в ванне. Все время приходилось соблюдать тишину, по дому ходили на цыпочках, в носках. Даже спуск воды в туалете мог привлечь лишнее внимание соседей. Пока однажды ночью в марте в дверь не забарабанили сотрудники СД под началом Фрица Коха и не арестовали всех. Вальбеем выжила в заключении, но после пыток здоровье ее так и не восстановилось. Все, кого она прятала, погибли в газовых камерах в Собиборе. Самым младшим из них был полугодовалый младенец. Кох утверждал, что о том, где скрываются евреи, ему рассказал Вайнреб. Он уточнил, что помощь в этом и других вопросах[120] давала Вайнребу и его семье гарантию, что их самих не отправят в Польшу.

Мы знаем, что мемуарам Вайнреба доверять нельзя. Представляют интерес некоторые подробные описания – даже слишком подробные, ведь его хвастливые истории тянутся и тянутся, пока от них не становится дурно. Однако какие-то его рассказы могут быть вполне правдивыми и говорят о нем гораздо больше, чем он сам того желал, особенно когда речь заходит о его сложном отношении к еврейству. Есть причудливая история о его соседе по камере Шеллевисе, беспокойном молодом еврее, который все время дрожал, словно постоянно ожидая побоев. Шеллевиса совершенно случайно задержал в Амстердаме немец, который привел его к себе домой и держал там как пса. Он приказывал юноше лаять, ходить на четвереньках, вылизывать из миски остатки его еды. Когда у него бывали гости, рослые мужчины в форме СС или голландской полиции, Шеллевис залезал под стол, чтобы его могли использовать как подставку для ног. Юношу поражало, что люди вели себя так, словно держать в доме человека-собаку в порядке вещей.

Другим его сокамерником был амстердамский еврей из рабочего класса по фамилии Блик. Он знал о Вайнребе все и говорил, что никогда не верил в его так называемые списки. Как могли немцы поверить таким небылицам? А теперь сам великий Вайнреб сидел с ним в тюрьме, ну что ж… Нет, затея изначально была сомнительной.

Вайнреб был глубоко оскорблен. Вот, думал он, «подлинный глас народа». Когда есть шанс заработать, тебе улыбаются в лицо, а теперь злорадствуют из-за неудачи: «Вот ради кого я так старался, рисковал жизнью своей семьи, своего родного деда. И все ради этих торгашей, этих подлых созданий. Теперь они рады, что были правы, насмехаются над моей судьбой»[121].

Обе истории звучат вполне правдоподобно.

В мае Кох решил, что Вайнреб ему больше не нужен. Он исчерпал свою пользу для СД. Или, как говорил сам Вайнреб, его мучители не заставили его изменить показания и просто сдались. Как бы то ни было, его отправили в Вестерборк с пометой S, Strafe, «наказание». Это означало, что к нему будут относиться как к последнему отребью, а скорая отправка в Аушвиц или Собибор – решенное дело.

Вестерборк построили в 1939 году как лагерь для евреев – беженцев из Германии, с 1933 года границу пересекли около 50 тысяч евреев. Он расположен в одном из самых унылых районов Нидерландов, холодном, сыром, где дуют сильные ветры, из-за которых лагерь заносило грязью с болот. От дождя тропинки между хлипкими деревянными бараками превращались в моря грязи. Главную дорогу заключенные называли «бульваром Горя». Летом повсюду роились мухи – они залетали в глаза, в нос, в открытые раны, кишели в еде, в кроватях, в запасах воды.

Летом 1942 года в лагерь, рассчитанный менее чем на тысячу беженцев, втиснули свыше 10 тысяч голландских евреев. Теснота была катастрофическая. Евреев из Амстердама, Гааги и других мест свозили сюда в битком набитых поездах. Об их прибытии и отправлении возвещал пронзительный свисток. Над голодными, растерянными, грязными заключенными, многих из которых схватили посреди ночи в одной пижаме, издевалась голландская военная полиция, немецкая «зеленая полиция» (она так называлась из-за цвета формы) и еврейская полиция лагеря, которую отобрали, чтобы она поддерживала строгую дисциплину среди таких же евреев-заключенных, как и они сами.

В Вестерборке царили безнадега и теснота, но те, кого ссылали сюда на несколько дней, недель, месяцев, а порой и лет, молились, чтобы им выпал шанс задержаться здесь хоть немного. Пусть они и не знали достоверно, что ожидает их в Польше, их знаний хватало, чтобы находиться в постоянном ужасе. Утром по вторникам на восток, как часы, отправлялись сначала обычные поезда третьего класса, потом товарные вагоны, после того как накануне ночью объявлялись списки депортируемых, известных как «транспортный материал». В каждом отправлении должно было быть до тысячи человек всех возрастов, в том числе больные и немощные.

Списки, бесконечные списки, из-за которых нужно было отстоять очередь, расписаться, заплатить, чтобы в них не попасть, заплатить, чтобы в них попасть, – это если у вас оставались какие-то деньги, после того как нацистский банк присвоил все сбережения заключенных. Был так называемый палестинский список, для евреев-сионистов, которым в обмен на немецких заключенных могут разрешить уехать в Палестину. Никто из них до Палестины не добрался. Большинство оказались в Польше или в Берген-Бельзене, лагере, где Анна Франк, находившаяся перед этим в Вестерборке, умрет от тифа. Был список Кальмайера, по фамилии немецкого юриста Ганса Георга Кальмайера, определявшего, кто еврей целиком, кто наполовину, а кто только на четверть. Были еще списки Вайнреба, которые добрались до Вестерборка. Пока они существовали, у кого-то оставался шанс, что их депортацию хотя бы отложат. Большинство людей из этих списков все равно в итоге были убиты.

Комендант Вестерборка Альберт Конрад Геммекер был абсолютным владыкой своего маленького феодального владения. Всегда безупречно одетый, Геммекер, до войны младший офицер гестапо, считал себя джентльменом, который знал к «своим евреям» подход. Красивый, с напыщенными манерами героя немецких оперетт, он редко повышал голос, часто улыбался и любил ходить на представления, которые устраивали «его евреи»: среди них встречались звезды довоенных немецких и голландских театров и концертных залов. Через этот лагерь прошли некоторые из лучших берлинских комиков и артистов варьете и ведущие музыканты амстердамского оркестра Консертгебау. В честь отправки сорокатысячного еврея в Польшу в лагере устроили специальный гала-вечер с музыкой и театральными выступлениями.

Геммекер гордился образцовым порядком в лагере. Загружая до 100 тысяч евреев в поезда, которые отправлялись на восток, он стремился к максимальной эффективности при минимальной шумихе. Вестерборк был таким же фальшивым и фантастическим предприятием, как идеальное многорасовое марионеточное Маньчжоу-го, – только более смертоносным. В этом последнем пункте перед массовым уничтожением, которое, разумеется, называлось не массовым уничтожением, а Arbeitseinsatz – буквально «нарядом на работу», – царила квазинормальность. Евреев отправляли в Польшу якобы на работу. В Вестерборке проводились футбольные матчи, концерты, были прекрасные зубные врачи, цеха, почта, школы, йешива и даже синагога. Этти Гиллесум, которая написала знаменитый дневник о Вестерборке, там познакомилась с Вайнребом и отзывалась о нем вполне положительно, писала в письмах, что многие девочки-подростки были даже тайно влюблены в Геммекера, улыбчивого «джентльмена-преступника»[122].

Гиллесум выехала из лагеря в сентябре 1943 года. Дети пели, когда садились на поезд, махали на прощание родным и друзьям, которые почти все должны были вскоре последовать за ними. Через два месяца Гиллесум погибла в Освенциме.

Как большинство тех, кто обладает безграничной властью над другими людьми, Геммекер бывал непредсказуем. Но эти капризы были вообще свойственны странной фикции, составлявшей значительную часть нацистской машины убийств. Он любил выставлять напоказ свою любовь к маленьким детям. Когда мать новорожденного Махиэля втолкнули в товарняк, а едва дышавший младенец остался в лагере, Геммекер попросил знаменитого еврея-педиатра Симона ван Кревельда сделать все возможное, чтобы спасти ребенка. Для этого из Гронингена специально заказали инкубатор. Геммекер ежедневно навещал мальчика, чтобы удостовериться, что тот идет на поправку. Он отдал свой лучший «Хеннеси» для приготовления лекарства, которое предложил ван Кревельд. Наконец, ко всеобщему облегчению, младенец начал набирать вес. Когда он весил шесть фунтов, Геммекер решил, что Махиэль готов к наряду на работу. Следующим поездом его отправили в Освенцим. Когда я читал про Махиэля, фамилия ван Кревельда показалась мне знакомой. Потом я понял, что это близкий друг моего деда, тоже педиатра, что придавало этой гротескной истории леденящее ощущение близости.

Вайнребу повезло, когда он прибыл в Вестерборк как заключенный с пометой S. Вряд ли заключенные приветствовали его как героя, как он пишет. Многие утратили к нему доверие после того, как немцы уничтожили его первый список, это называлось geplatzt, когда что-то «лопается», как мыльный пузырь. Дети в лагере пели такую песню:

К счастью, жене Вайнреба Эстер удалось получить в лагере работу. Наличие работы, пусть даже номинальной, но с должностью, подразумевало временную отсрочку депортации. Те, кому позволяло здоровье, готовы были на все, лишь бы получить работу, что открывало всевозможные пути для коррупции. Благодаря полезным знакомствам среди влиятельных людей в Вестерборке Эстер добилась, чтобы мужа перевели из карцера в госпиталь, что позволило аннулировать его статус S. Судя по всему, в Вестерборке медицина была на превосходном уровне, ведь среди заключенных были многие из лучших голландских и немецких врачей, в том числе доктор Шпаньер, который лечил и Геммекера. (Оба были из Дюссельдорфа. Доктор Шпаньер пережил войну и продолжил лечить Геммекера в их родном городе, после того как бывшего коменданта освободили из заключения.) Лечение тех, кто приговорен к смерти, – еще одна особенность нацистской фикции в Вестерборке. Вайнреб утверждал, что кормили в больничном бараке хорошо.

Выписавшись из госпиталя, Вайнреб стал довольно внимательно наблюдать за своими сокамерниками. То, что его с женой и детьми еще не отправили в Польшу, по-видимому, было заслугой связей Эстер: как и все остальные отвратительные задачи, списки депортируемых должны были составлять сами заключенные. Это создавало враждебную иерархию в лагере, которую Вайнреб со своим природным социальным чутьем мог описать как никто другой. Верхушку пирамиды составляла элита из немецких евреев, большинство из которых находились в лагере с 1939 года. Вайнребу они представлялись надменными, упивающимися своей ограниченной властью, почти как юденрат. Немецкие евреи, в свою очередь, смотрели сверху вниз на бескультурных евреев-пролетариев из Восточной Европы и Голландии. У некоторых бедняков было хоть какое-то представление об иудаизме. По мнению немецких евреев, у образованных голландских евреев не было ни традиций, ни утонченности их соплеменников из соседней Германии. В известном смысле, кто-то вроде доктора Шпаньера, вероятно, казался ближе к коменданту лагеря, чем говорившие на идише амстердамские евреи, торговавшие на рынке по воскресеньям солеными огурцами. Социальный статус Вайнреба трудно было классифицировать. Родом из Восточной Европы, он скорее отдавал предпочтение немецким, нежели голландским евреям. В конце концов, самого себя он считал человеком высокой культуры. Его оценка местной лагерной элиты звучит довольно справедливо: «Немцам было комфортнее с теми, кого они понимали, кто знал в лагере каждый уголок, кто создал администрацию и руководил ею. По-человечески немцы не были ни лучше, ни хуже голландцев. Они просто иначе разговаривали»[124]. Но это не мешало голландским евреям считать немецких евреев заносчивыми сторонниками немецкой дисциплины.

Вайнреб не был бы Вайнребом, если бы не стал вскоре закадычным другом самого коменданта, по крайней мере судя по его собственным воспоминаниям. Он действительно мог раз или два видеть его. Геммекер заявлял после войны, что слышал это имя, но не помнил никаких продолжительных бесед с Вайнребом. Их встреча действительно могла произойти в июне. Как раз тогда один из приспешников Коха, голландский коллаборационист Болланд, появился в лагере вместе с одноглазым амбалом-немцем Лемке, чтобы увезти Вайнреба обратно в Гаагу. По словам Вайнреба, передача состоялась в кабинете Геммекера. Комендант весьма учтиво представился, пожал руку своему заключенному и сказал: «Так вы Вайнреб, тот самый Вайнреб»[125].

Это могло произойти, хотя Геммекер не имел обыкновения говорить напрямую с евреями, за исключением своего врача и, возможно, отдельных знаменитых актеров или музыкантов из Германии. Как бы то ни было, Вайнреб вскоре вернулся в «Оранский отель» в Схевенингене, оставив жену с детьми заложниками в Вестерборке (один их сын, Давид, умер там от воспаления легких, невзирая на все старания врача). Вернувшись в свою прежнюю камеру, Вайнреб ожидал худшего. Он думал, что его расстреляют в дюнах за тюремными стенами. Зачем же еще было вызывать его из Вестерборка?

Тем не менее вскоре он напишет жене письмо о том, как хорошо с ним обращаются в тюрьме. Ему подавали особую еду, что ему очень нравилось. «Может, еда и не самое главное в жизни, – писал он, – но хорошей сытной пищей пренебрегать нельзя. Особенно сейчас. Я соскучился по сладкому. Но это подождет»[126].

Через несколько месяцев, в ноябре, Эстер с детьми освободили из Вестерборка, и семья переехала в новый, хорошо, даже шикарно обставленный дом в центре Гааги. Они могли приходить и уходить когда вздумается, от них не требовали даже носить страшную желтую звезду. Чем же можно объяснить это чудесное превращение, неслыханное в оккупированной стране, где свыше семидесяти процентов еврейского населения так и не вернулись из лагерей? Версии, опять же, очень сильно расходятся. То, что произошло, не просто предмет для интерпретации, но и вопрос, кому верить: Вайнребу или практически всем остальным.

Версия Вайнреба – длинная, подробная и странная. От этого она не становится непременно неправдоподобной. В то время творилось много странного. Вайнреб начинает с описания своего путешествия на поезде из Вестерборка в Гаагу с Болландом и Лемке. Болланд был одним из тех продажных голландских громил, которые были бы обычными бандитами, если бы их не наняли немцы. Вайнреб был удивлен новыми нотками вежливости, даже дружелюбия у его конвоиров из СД. От вызывающей дерзости не осталось и следа. Они даже купили себе билеты, вместо того чтобы потребовать их у какого-нибудь несчастного станционного служащего. Вайнреб связал это со все более мрачными перспективами Германии в войне. «С января и до нынешнего момента произошел Сталинград»[127], – писал он, также «шли бои на Сицилии. Русские продвигались вперед, бомбардировки в Германии происходили все чаще и разрушительнее». Болланд намекал, что появились новые схемы, благодаря которым Вайнреб сможет искупить вину за то, что обманул СД. Что за угрозу скрывало это дружелюбие?

Что предлагал Кох: Вайнреб, очевидно, пользовался доверием в обширной сети еврейского подполья. Он обладал знаниями и незаурядным интеллектом, чтобы просочиться в эту сеть, сдать СД ее руководителей, и вскоре все евреи будут арестованы. Взамен Вайнреба и его семью избавят от депортации в Польшу. Им позволят выжить в относительной безопасности в Терезиенштадте, чехословацком лагере, куда отправляли привилегированных евреев (многих из них потом уничтожили в Освенциме). Теперь, разумеется, если Вайнреб не выполнит обязательств, его с семьей отправят прямиком в Польшу. «Не забывайте, – сказал Кох, – что вы все евреи!»[128]

Вайнреб прекрасно знал, что никакой сети еврейского Сопротивления не существует и этот план – сущий абсурд, но решил выиграть время, пока не придумает какой-то альтернативы. После Сталинграда немцы, казалось, охотнее шли на сделки. Были разговоры об обмене заключенных, по большей части надуманные. Предлагалось позволить евреям уехать в Южную Америку в обмен на немцев, содержавшихся в местных тюрьмах. Так у Вайнреба возникла в голове замысловатая схема, как облапошить немцев – и евреев, – но ради благих целей. Он придумал то, что показалось бы немцам вполне правдоподобным: будто у евреев остаются горы денег и бриллиантов. И он составит второй список, который якобы даст скрывавшимся до сих пор богатым евреям возможность бежать в Южную Америку. Они, безусловно, будут рады передать свое состояние СД в обмен на жизнь. Спонсором аферы на этот раз будет не вымышленный немецкий генерал, а реально существующий генерал вермахта по фамилии фон Кляйст. Это убедит богатых евреев в надежности плана, даже если сам генерал будет оставаться в тени.

Поскольку СД не могла организовать безопасный переезд в Южную Америку, на самом деле богатых евреев отправят в Терезиенштадт. Вайнреб особенно настаивал на последнем пункте. Он хотел поступить правильно.

На Коха это произвело неизгладимое впечатление. «Гениально! – подумал он. – Вы так умны. Жаль только, что еврей. Черт, неужели правда еврей?»[129] Однако его служба ненасытна. СД требовалось 10 тысяч евреев.

Чтобы облегчить подготовку второго списка и показать потенциальным «клиентам», что он пользуется доверием немецких властей, Вайнреб получил офис в Вестерборке. Он мог уходить из лагеря и возвращаться по собственному усмотрению. Пусть многие евреи теперь держались от него подальше, считая аферистом, другие отчаялись настолько, что пошли бы на что угодно, лишь бы избежать депортации. В итоге это никак им не помогло, поскольку машина убийств не щадила никого, независимо от списков. Однако и вреда никакого это им не причинило. И Вайнреб был убежден, что тем евреям, которые до сих пор скрываются, хватит ума не выходить из убежищ ради попадания в список.

После войны Вайнреб заявлял в числе прочего, что ему удалось добиться, чтобы в декабре Геммекер остановил поезда в Освенцим. Будучи предположительно на дружеской ноге с комендантом, он держал его в курсе того, как пополняется список. Для одной отправки Геммекеру требовалась тысяча человек «транспортного материала». Но Вайнреб все тянул время. Перед тем как закончить свой список исключений, он ждал подтверждения от СД в Гааге. И это подтверждение все время задерживали. Геммекеру приходилось отправлять обратно пустые поезда.

То, что поезда в Освенцим на несколько недель в декабре остановились, было правдой, только не по той причине, которую называл Вайнреб. В Вестерборке случилась эпидемия детского полиомиелита. Лагерь некоторое время находился на карантине, после чего поезда смерти снова неумолимо и регулярно стали ходить на восток.

В том, что произошло в Гааге и Вестерборке летом 1943 года, было гораздо меньше героизма, чем в рассказе Вайнреба, – и гораздо больше мерзости. Опять же нельзя забывать, что над Вайнребом и его семьей постоянно нависала смертельная угроза. А неопровержимых доказательств мало. Однако следующий рассказ удалось восстановить благодаря внимательному анализу военного дела Вайнреба в Нидерландском институте исследований войны (NIOD)[130]. В Гаагу он так и не вернулся, чтобы «просочиться» в несуществующую сеть еврейского Сопротивления. Все было гораздо прозаичнее. Болланд, голландский сотрудник СД, только что вернулся с учений с СС в Италии, где получил травму при падении с танка. Ему дали новое задание – обнаружить последних евреев, которые до сих пор скрывались от властей. Поскольку Вайнреб в прошлом уже зарекомендовал себя в качестве полезного V-Mann, в СД посчитали, что он может пригодиться в новом деле. Второй список действительно существовал, но цель его была не столько присвоить бриллианты и деньги, сколько выманить из укрытий остававшихся евреев.

Однако сначала Вайнребу предстояло доказать свою пользу иначе. И Болланд, и Лемке, и Кох после войны рассказывали о том, чем именно им помогал Вайнреб. Заключенных евреев сажали в его камеру, а он втирался к ним в доверие, разыгрывая роль участника Сопротивления. Все, что ему удавалось узнать, он передавал агентам СД, которые использовали эту информацию при допросе заключенных. Согласно выводам в докладе Нидерландского института исследований войны, из-за донесений Вайнреба погибли по меньшей мере двадцать два человека. В качестве мрачной иллюстрации можно привести один случай. Врача по имени Йозеф Калкер арестовали в июле вместе с другими скрывавшимися евреями. Его жена, пережив войну, рассказывала, что мужа жестоко пытали, но он выдержал и не выдал никаких имен и адресов. После этого доктор Калкер провел пару-тройку дней в камере Вайнреба. Немедленно после этого были арестованы несколько человек, которые прятали Калкера и снабжали евреев провизией и деньгами. Вайнреб впоследствии заявлял, что Калкер попал к нему в камеру в несколько растерянном, быть может, даже пьяном состоянии. Однако в письме из тюрьмы своей жене Эстер Вайнреб ни опьянения, ни растерянности Калкера ни словом не упоминает. На самом деле угрозы убить Вайнреба зазвучали только после ареста бывших благодетелей Калкера, а стало быть, он точно знал, кто его предал. Сам Калкер не мог дать никаких показаний, потому что в тот же год погиб в Освенциме.

Болланд заявлял после войны, что «не сомневался, что в СД Вайнреба использовали, чтобы выуживать информацию из других заключенных. Я могу утверждать с абсолютной уверенностью, что СД это принесло результаты. Я также уверен, что Вайнреб выдал многих скрывавшихся евреев»[131]. Опять же – Болланд был головорезом. Однако авторы доклада Института исследований войны были убеждены, что он говорит правду.

Вайнребу предстояло выполнить еще одно задание СД. Благодаря жене, которая была родом из Антверпена, Вайнреб был знаком с еврейским сообществом в Бельгии. Кох посылал его несколько раз в Антверпен с другим голландским коллаборационистом СД, Кромом. Идея состояла в том, чтобы проверить, купятся ли на второй список Вайнреба в Бельгии. Поскольку Вайнреба в этой стране не знали, он вызовет меньше подозрений, и евреев будет проще выманить из укрытий. На самом деле в Антверпене осталось мало евреев. Большинство уже арестовали. Однако Вайнреб обещал СД бриллианты и деньги (в его версии событий), поэтому ему нужно было изыскать способ получить какие-то деньги, чтобы уверить немцев, что он делает все необходимое. Далее следует столь неправдоподобный рассказ, что непонятно, как он мог кого-то убедить. Сотрудники СД ждали на улице, пока Вайнреб разыскивал Менделя Ландау, зажиточного родственника жены, который жил в роскошном особняке в Антверпене. Дом выглядел так же, был дорого обставлен и украшен превосходными персидскими коврами. Однако сам Ландау давно уже исчез. В доме располагалась теперь контора немецкого флота. Вайнреба впустил вежливый немецкий офицер. Когда Вайнреб спросил, где находится Ландау, офицер тут же все понял и сказал, что сожалеет о том, как его страна относится к евреям. Германия все равно проиграет войну. Вдруг он может быть чем-то полезен? Вайнреб попросил у него денег. Разумеется, без проблем, сказал благородный офицер и вручил Вайнребу пачку в 10 тысяч бельгийских франков. «Все было как в сказке», – пишет Вайнреб в мемуарах. Сотрудники СД были поражены тем, с какой легкостью Вайнребу удалось получить деньги у богатых евреев.

Вайнреб вспоминает с теплотой и другие приключения из этой поездки: как он убедил брюссельский отдел СД освободить одного выдающегося врача-еврея, какие приятные встречи у него были с фламандской полицией, куда более учтивой, в отличие от их неотесанных голландских коллег. Около двух сотен бельгийских евреев заплатили каждый по пять сотен франков, чтобы попасть во второй список Вайнреба. Однако, кроме предполагаемых 10 тысяч франков от дружелюбного офицера морского флота, никаких особых достижений не было. Вайнреб, очевидно, все еще старался выиграть время.

Но этим дело не ограничивается. Несколько человек заявляли, что видели, как Вайнреб участвовал в облаве, которую немцы проводили в одном из бельгийских укрытий евреев. Если это правда, то это один из самых вопиющих примеров его предательства. Рейд состоялся 16 октября. Его тщательно подготовил Кром, голландский агент СД. Он убедил голландских участников Сопротивления, что он сотрудник полиции, который всецело им сочувствует и находится на их стороне. Они рассказали ему об операции по переправке евреев-беженцев в Бельгию. Кром знал о том, что в пригороде Антверпена скрывается еврейка Нанни Мари Виейра с двумя маленькими детьми. Ее муж уже находился в Вестерборке. Кром часто навещал укрытие Нанни Виейры, чтобы выяснить, где скрываются другие евреи, и вымогать у нее деньги. Во время ее ареста его там не было. В рейде участвовали Болланд, Лемке, Кох в зимнем зеленом шерстяном пальто и Вайнреб, которому велели присмотреть за семьей, пока те втроем рыскали по дому в поисках ценностей. Нашли они только шубу госпожи Виейры. Во время рейда присутствовало несколько свидетелей, в том числе сын владельца дома и врач, который ухаживал за одним из детей Виейры. Оба помнили, что видели, как Вайнреб расхаживал там, будто сам был офицером гестапо. Сын даже вспомнил, что Вайнреб размахивал оружием. Болланд подтверждал это. Врач не был уверен насчет оружия. Однако если когда-либо существовал пример того, как беглец переходит на сторону тех, кто за ним гонится, это был он.

Поездка прошла «удачно» по другой причине. Пока семью Виейры отправляли в Вестерборк, где они воссоединились с Антони Виейрой, отцом семейства, а вскоре были депортированы в Освенцим, Вайнреб ездил в Брюссель. Он добился встречи с женой Франца Фишера, офицера СС в Голландии, который с таким рвением преследовал евреев, что его прозвали Judenfischer (нем. «ловец евреев»). Почему она должна была испытывать сочувствие к Вайнребу, не говорится, однако, судя по всему, ей удалось убедить мужа освободить семью Вайнреба из Вестерборка. Возможно, причина такой необычайной «щедрости» – в том, что за работу на СД Вайнребу оказали ответную услугу.

Однако, если он хотел спасти семью от гибели, Вайнреб все еще должен был доказать немцам, что его второй список принесет желаемые плоды. Тут возникали трудности. Поскольку доверие он утратил, скрывавшиеся евреи не хотели выходить из укрытий ради попадания в его список. Только в Вестерборке до сих пор выстраивалась к нему в очередь за этой сомнительной привилегией, но даже несмотря на то, что многие цеплялись за список Вайнреба как за последнюю надежду, его репутация в лагере становилась все хуже и хуже. Последней каплей стал момент, когда заключенные увидели, как он с семьей покидает лагерь. Это подтверждало, что он предатель.

Вайнреб пишет об этой враждебности в мемуарах, но списывает ее на зависть или на предубеждения голландских евреев против еврея из Польши. Он цитирует слова одного заключенного в лагере, который сказал ему: «Есть голландские евреи, которые не выносят немецких евреев, но польских они ненавидят еще больше. А вы для них – польский еврей. Они считают, что все польские евреи – мошенники и обманщики. Им ничего бы не стоило забить вас до смерти»[132].

Опять же, правда это или нет, но Вайнреб задел больную точку. Как любой успешный аферист, он зорко подмечал слабости людей. И утешал себя заблуждениями и самодовольством. Мол, убедить Геммекера остановить поезда в Освенцим было невероятным достижением. Задабривать СД, обещая им огромную наживу, было гениально. Даже Кох называл операции Вайнреба в Бельгии «шедевром». И у него до сих пор оставались настоящие друзья даже в Вестерборке, которые благодарили его «со слезами на глазах и называли волшебником»[133]. Он должен был продолжать свою деятельность, пусть список и спасет всего несколько жизней. «Я убежден, что должен держаться, – писал он. – Это мое произведение искусства. Лишь тот, кто живет в мире нашего врага, в реальности нашего врага, назовет мое произведение искусства ложью или аферой. Такие люди считают меня врагом их мира»[134].

Это лучший ключ к тому, чтобы понять Вайнреба. Он гордился тем, что создал альтернативную реальность, как художник. Но даже художник должен отличать свой вымысел от окружающего мира. Произведение искусства может отражать реальный мир, служить комментарием к нему, находить форму выражения для него, но принимать его за реальность – безусловная ошибка, чреватая опасными последствиями.

Вайнреб и сам, возможно, порой это чувствовал. Несмотря на всю свою ложь, он четко описывает свое душевное состояние, и здесь видятся проблески правды. Он знал, что второй список в любой момент обернется прахом. Терпение его кураторов из СД в Гааге заканчивалось. И однажды в декабре, как раз когда он, по его словам, остановил поезд в Освенцим, убедив Геммекера, что список ждет одобрения высших властей, Вайнреб бродил по «бульвару Горя» в Вестерборке: «У меня кружится голова. Не верится, что все это правда. Обман раздулся до таких масштабов, что страшно даже подумать. Придется привыкнуть жить так, словно все в моем обмане – правда. Но и это невозможно. Меня знобит. Как будто у меня жар»[135].

Летом 1943 года смену обстановки после сокрушительного поражения немцев в Сталинградской битве заметил не только Вайнреб. Ощущение, что Германия может проиграть войну, сказывалось повсюду, не в последнюю очередь в нейтральной Швеции. Отказ от участия в войне и при этом помощь нацистской Германии имели свою цену, и некоторые шведские чиновники не на шутку забеспокоились.

Шведское коалиционное правительство из либералов, левых и консерваторов под руководством премьер-министра социал-демократа нельзя было назвать пронацистским. Но многие шведские политики и бизнесмены больше опасались Советского Союза, чем гитлеровской Германии. Поэтому уже давно существовало соглашение: Швеция сохраняет нейтралитет, но при этом поставляет Германии железную руду и позволяет невооруженным немецким войскам пересекать страну на пути в оккупированную Норвегию и обратно. В 1941 году Швеция нарушила правила нейтралитета, расширив эти привилегии и на вооруженных немецких солдат. При этом границы Швеции были закрыты для евреев, которые пытались бежать из Германии и соседних скандинавских стран до конца 1942 года, то есть буквально до момента, когда немецкий план потерпел неудачу.

Не все в Швеции были рады сближению с Третьим рейхом. Тщательно соблюдая формальный нейтралитет, правительство старательно следило, чтобы общественное мнение не обратилось против Германии. Статьи о преступлениях нацистов – «пропаганда жестокости» – подвергались цензуре. Газеты левого толка, печатавшие истории о пытках и убийствах, которые совершали немцы в Норвегии, конфисковывались. Изъяты были также тиражи опубликованной осенью 1942 года книги «Муки Польши» (Polens martyrium), где подробно описывались ужасы, обрушившиеся на эту страну[136].

О кошмарах в Польше рассказывали несколько отважных шведских бизнесменов, живших в Варшаве. В ужасе от увиденного они сотрудничали с польским Сопротивлением, ввозя в страну деньги и вывозя информацию. Семерых из них немцы арестовали летом 1942 года. Четверо получили смертный приговор.

На сцену вновь выходит Феликс Керстен. Он утверждает, что о помощи его попросил берлинский адвокат Карл Лангбен, вызвавшийся добровольно защищать «варшавских шведов» в суде. Лангбен был одним из пациентов Керстена. Весьма обеспеченный, консерватор, член нацистской партии с 1933 года, Лангбен подружился с Гиммлером в середине 1930-х годов; их дочери учились в одном классе в Берлине. Несмотря на дружбу с главой СС, жестокость нацистского режима вызывала у Лангбена беспокойство. Колеблясь между свитой Гиммлера и диссидентами среди нацистских бюрократов и военных, Лангбен в последние годы войны предпринял несколько попыток понять, можно ли убедить британцев и американцев перейти к переговорам о взаимовыгодных условиях мирного соглашения. Гиммлер об этих попытках знал, но не брал на себя никаких обязательств. Лангбен поплатится за это позже.

После разговора с Керстеном о варшавских шведах Лангбен отказался браться за это дело. Шведами интересовался также Вальтер Шелленберг, хитроумный начальник разведки Гиммлера. Он стремился угодить шведскому правительству, отчасти чтобы гарантировать непрерывность поставок железной руды, отчасти потому, что он, как и Лангбен, уже думал о том, как добиться мирного соглашения с союзниками так, чтобы это пошло на пользу Германии, Гиммлеру и ему самому. Заявление Керстена, что Шелленберг, преданный офицер СС с 1933 года, «искренне выступал против нацистской системы», представляется плодом фантазии Керстена, но фанатиком он не был, он просто хотел выжить.

Керстен принимал участие в ряде таких попыток, как он сам рассказывает, в одной из главных ролей, а в глазах других действующих лиц вроде Шелленберга – просто как посредник. У Керстена были свои причины проявлять в этом деле инициативу. Ему нужно было создать в Швеции базу, обеспечить себе и семье безопасное укрытие в случае поражения Германии. Так началась новая фаза его коллаборационизма. Шведам нужно было дистанцироваться от немцев. Шведы требовались Керстену для протекции. Керстен Шелленбергу – для знакомств. И оба не могли обойтись без Гиммлера, который бы спасал их от когтей других нацистских боссов, например Эрнста Кальтенбруннера, который возглавил Главное управление имперской безопасности после убийства Рейнхарда Гейдриха. Кальтенбруннер, суровый австриец с боевыми шрамами на лошадином лице, с огромным подозрением относился к ловким международным дельцам вроде Шелленберга и Керстена, чье влияние на Гиммлера он осуждал. Любая попытка заключить мир с союзниками отдавала «пораженчеством». Многих приговаривали к виселице и за меньшие проступки.

На самом деле Кальтенбруннер тоже готов был осторожно прощупать почву на предмет мирного соглашения, только в его случае с Советским Союзом, рассчитывая посеять вражду между русскими и их западными союзниками. Гиммлер же ненавидел русских почти так же люто, как евреев. Если предстояло заключать соглашение, то с «англосаксонскими расами», чью кровь он уважал. Судя по всему, он даже говорил Керстену, что при смешении немецкой и англосаксонской крови может возникнуть более великая арийская раса. Но Гитлер был непреклонно настроен сражаться до последнего, а Гиммлер не собирался ему перечить, по крайней мере не в данный момент.

Отчасти Керстен повлиял на согласие Гиммлера спасти четырех варшавских шведов от казни. Связано ли его решение с тем, что золотые руки Керстена делали жизнь рейхсфюрера более сносной, или с тем, что он не хотел беспричинно портить отношения со шведами, не ясно. Как бы то ни было, шведское правительство было благодарно Керстену за содействие. А Керстен получил отличное вознаграждение от работодателя варшавских шведов: тот заплатил за его услуги 55 тысяч шведских крон[137]. Этот большой начальник Якоб Валленберг был еще одним влиятельным человеком в жизни Керстена. Глава крупнейшего банка и многочисленных компаний в Швеции, Валленберг поддерживал тесные связи с рядом нацистских руководителей, в том числе с Германом Герингом. Его банк делал бизнес на награбленном нацистами золоте. Валленберг занимал прогерманскую позицию, но, как и Карл Лангбен, поддерживал связи с консервативными антинацистскими диссидентами в Германии[138].

По прибытии в Стокгольм в сентябре 1943 года Керстена встретил Кристиан Гюнтер, консервативный министр иностранных дел. Он сказал Керстену, что нужно как следует постараться и добиться у Германии освобождения скандинавских заключенных из тюрем и концлагерей. В мемуарах Керстен списывает это на «шведские традиции гуманности и нейтралитета»[139]. Возможно, но если так, почему же Швеция закрывала границы для отчаявшихся еврейских беженцев до 1942 года? Редкий случай, когда более подробный рассказ, изложенный доверчивым французским биографом Керстена Жозефом Кесселем, звучит более правдоподобно. По версии Кесселя, Гюнтер пожаловался, что союзники настаивают, чтобы Швеция вступила в войну на их стороне. Он считал, что для страны это обернется катастрофой. А вдруг Стокгольм разбомбят так же, как Роттердам и Варшаву? Возможно, союзников удовлетворят гуманитарные шаги. Швеция попытается вызволить из лагерей как можно больше заключенных, в первую очередь скандинавов, а в дальнейшем, возможно, и других. Потом Шведский Красный Крест доставит их в Швецию. Вице-президентом организации был племянник шведского короля граф Фольке Бернадот. Он считал, что влияние Керстена на Гиммлера может помочь в этом предприятии.

Керстен обрадовался возможности стать посредником шведских властей в обмен на право жить и работать в Стокгольме, но столкнулся с серьезной проблемой. Чтобы убедить Гиммлера, что он вернется в Германию и продолжит лечить его от болей в желудке, Керстен был вынужден оставить жену и детей – а также верную Элизабет Любен – в Харцвальде, их бранденбургском загородном особняке. Но он нашел выход из положения. Ему требовалась безопасная телефонная линия для переговоров со шведами – без прослушки гестапо. После войны Керстен утверждал, что эту легенду ему помогли придумать в финском посольстве. Финская армия призовет его на службу, что фактически положит конец его работе массажистом. Однако финны оставят его в покое, если он согласится лечить раненых финских солдат в Швеции. Так он сможет продолжить оказывать услуги Гиммлеру, при этом перевезя свое семейство в Стокгольм. Гиммлер на это согласился. Как ни удивительно, он согласился даже на частную телефонную линию из Харцвальде в Стокгольм без прослушки.

Жозеф Кессель упоминает и еще более необычную уступку: поместью Керстена предоставили экстерриториальные права. История о том, как Керстен этого добился, звучит совершенно невероятно, но слишком увлекательна, чтобы оставить ее без внимания. Поскольку продукты в Германии строго нормировались, убой животных для личного потребления был под тотальным запретом. Керстен до ужаса боялся, что гестапо под руководством Кальтенбруннера узнает, что все колбасы и свинина, которую он потреблял в огромных количествах, производятся из его собственных свиней. Однажды в начале 1944 года в Берлине Керстен заявился в кабинет Гиммлера с огромным куском ветчины. Хотя Гиммлер воздерживался от потребления мяса из-за любви к живым созданиям, он был рад угоститься кусочком отличной немецкой ветчины. Как вкусно, воскликнул он, но как же, черт возьми, Керстену удалось раздобыть столько мяса? Массажист рассказал ему всю правду. Гиммлер побледнел. Рейхсфюрер СС нарушил одно из строжайших правил нацистской Германии. Теперь у Гиммлера есть выбор, сказал Керстен: либо его арестуют за нарушение закона, либо он будет молчать и предоставит Харцвальде экстерриториальные права. Гиммлер пристыженно склонил голову и выполнил просьбу Керстена. Неплохая история, но… возможно, Гиммлер и был ярым сторонником правил, но сама мысль, будто главу СС могли арестовать за то, что он съел кусок ветчины, просто нелепа. Возможно, кстати, это произошло примерно тогда же, когда Гиммлер гордо объявил немецким генералам, что «еврейский вопрос» «решен бескомпромиссно, как подобает в виду борьбы, которую мы ведем во имя существования нашей нации, во имя сохранения нашей крови»[140].

Менее абсурдно, но все еще нереалистично выглядят дальнейшие маневры Керстена в Стокгольме в качестве посредника или переговорщика – в зависимости от того, кому мы предпочитаем верить. Якоб Валленберг познакомил его с новым пациентом, мучившимся от болей в спине. Звали его Абрам Стивенс Хьюитт, очевидно, бизнесмен из Америки. Керстен называет его «специальным представителем Рузвельта в Стокгольме». Поскольку Керстен не говорил по-английски, а Хьюитт владел лишь азами немецкого, возможно, они не вполне поняли друг друга. У Хьюитта было множество важных знакомых в политике и бизнесе, но в Швеции он находился вовсе не как представитель президента США, а собирал разведданные для Управления стратегических служб, разведслужбы, которая позднее будет преобразована в ЦРУ. Знакомство Керстена с Гиммлером и его окружением, однако, наверняка весьма заинтересовало Хьюитта. Керстен почувствовал, что у него есть шанс сыграть роль важного дипломата[141].

Хьюитт и Керстен обсуждали возможные способы завершения ужасной войны. Когда американец рассказал массажисту, что союзники вряд ли заключат с Гитлером мирное соглашение, Керстен ответил, что, возможно, ему удастся найти альтернативное решение. Он поговорит с Гиммлером. Поскольку Гиммлер опасался, что Германия и Европа попадут в руки русских варваров, он, возможно, будет готов прийти к соглашению с англосаксами. Быть может, Хьюитт хочет и сам посетить Германию? Хьюитт отказался, но, похоже, у него возник план для мирного соглашения. Режим Гитлера должен был отречься от власти. Оккупированные страны должны быть освобождены. Нацистских лидеров будут судить как военных преступников. Керстен считал, что Гиммлер способен принять эти условия, если для него сделают исключение. Он прилежно записал все пункты и, по его словам, отправил их Гиммлеру.

В этих «переговорах» американского шпиона с финским массажистом, ни один из которых не обладал никакими правами вести переговоры, не говоря уже об определении какой-либо официальной политики, было что-то нелепое. Если верить Керстену, он улетел обратно в Германию и встретился с Гиммлером в Хохвальде, его штаб-квартире у советского фронта. В дневниковой записи от 4 декабря 1943 года (воссозданной после войны, оригинал предположительно был утрачен) Керстен пишет: «Сегодня утром я пытался убедить Гиммлера, что ему пора принять решение о моих переговорах в Стокгольме… Я сказал ему: „Ни одна страна в Европе не получит ничего от этой войны; пора ее остановить“. Гиммлер ответил: „Ах, не мучайте меня, дайте время. Я не могу избавиться от фюрера, которому всем обязан“»[142].

В том, что Гиммлер испытывал благоговейный ужас перед фюрером, не может быть никаких сомнений. Но из дневника самого Гиммлера следует, что в тот день он находился не в Хохвальде, а в Берлине, и ни о какой встрече с Керстеном он не упоминает. На самом деле, когда Шелленберг, который несколько раз наводил о Хьюитте справки, после того как Керстен их познакомил, попытался уговорить Гиммлера рассмотреть соглашение с американцами, тот не проявил интереса, зато сказал, что не хочет, чтобы его массажист лез в какие-либо дипломатические инициативы.

Все это представляется довольно далеким от действительности. Союзники не собирались вести переговоры ни с Гитлером, ни с Гиммлером. Они настаивали на безоговорочной капитуляции. И если должен был состояться военный трибунал, Гиммлер первым предстанет перед судом. Однако действительно предпринимались попытки, с ведома Гиммлера или без него, понять, что́ можно спасти при предстоящем крахе Третьего рейха. Некоторые из этих маневров были откровенно странными. В операции «Модельхут», например, Шелленберг пытался наладить связь с Уинстоном Черчиллем через кутюрье Коко Шанель, которая жила в Париже со своим любовником, офицером немецкой военной разведки. (С Черчиллем она была знакома благодаря своему продолжительному роману с герцогом Вестминстерским.) Затем друг Гиммлера Карл Лангбен разговаривал с Алленом Даллесом, оперативным сотрудником УСС в Швейцарии, о том, как можно избежать безоговорочной капитуляции. Лангбен познакомил с Гиммлером человека по имени Йоханнес Попиц, и этот бывший прусский министр финансов предложил, чтобы Гиммлер устроил против фюрера переворот. Ранее Шелленберг уже делал рейхсфюреру подобное предложение. А Лангбен сам несколько раз ездил в Стокгольм, чтобы понять, о каком мирном соглашении можно договориться от лица Гиммлера.

У Попица и Лангбена, как и у Шелленберга, были связи с растущей оппозицией в кругах военной элиты. Эти люди действительно искали выход из гитлеровского сумасшедшего дома ввиду неминуемого краха Германии. Тем же самым по-своему занимался и Керстен. После войны он представлял это так, будто все они руководствовались ненавистью к Третьему рейху. В большинстве случаев причины для сопротивления были намного сложнее. И благодаря им можно понять и объяснить действия, которые кажутся нам невероятными. Когда Шелленберга допрашивали после войны, он утверждал, что Хьюитт, его стокгольмский собеседник, «особенно подчеркивал огромную опасность большевизации масс в Германии и считал необходимым укрепить СС как стабилизирующий фактор в стране и на Восточном фронте»[143]. До самого окончания войны некоторые нацисты, в том числе Гиммлер, не оставляли надежды, что западные союзники вдруг очнутся и осознают, что воюют не с тем противником. Они должны сражаться бок о бок с немцами против азиатской орды.

Джон Г. Уоллер, бывший офицер ЦРУ и автор книги о Керстене, пишет, что «вероятно, изложенная [предположительно Хьюиттом] позиция, по сути, принадлежит Шелленбергу, а не Хьюитту»[144]. Вполне возможно. Хотя эти настроения не были редкостью и среди союзников (генерал Джордж Паттон после войны высказывал похожие идеи), о них мало говорили в Вашингтоне и Лондоне, поэтому попытки достичь компромиссного мирного соглашения в Стокгольме, Париже или Швейцарии ни к чему не привели. К тому моменту, когда Гиммлер заинтересовался тем, что предлагал Хьюитт, тот уже уехал в Соединенные Штаты. Рейхсфюрер, безусловно, до сих пор рассчитывал на руководящую роль в постгитлеровской Германии. Возможно, эту надежду подогревали такие шведские консерваторы, как Якоб Валленберг.

А что же сам Керстен? Он стремился к хорошей жизни, к шикарной жизни, обеспечивая комфорт богатых и влиятельных людей. Вероятно, политика его не интересовала совсем. Но у него имелись свои симпатии и антипатии. Одной из сквозных тем была ненависть к русским. Он действительно боялся большевизма, что объясняется его лифляндским и финским опытом. Эти страхи разделяли многие его пациенты, в том числе нацистские руководители, которых он и долгое время после войны защищал как порядочных людей.

Многие несогласные, желавшие избавиться от Гитлера, действительно были порядочными и отважными людьми, стоит назвать хотя бы Карла Гёрделера, Людвига Бека, Ганса фон Донаньи. Большинство из них были консерваторами-аристократами и при Гитлере служили военными или чиновниками. Они боялись за судьбу своей страны, а порой и своего класса. Керстен упоминает, как Гиммлер ненавидел монархов, аристократов и высший свет. Во время краткого визита в Голландию в начале 1944 года Гиммлер постоянно жаловался, что голландская элита не лояльна великому германскому делу, и готов был отправить нескольких богатых бизнесменов в Дахау. По словам Керстена, спасти их ему удалось, потому что Гиммлер чрезвычайно нуждался в очередном массаже. В мемуарах Керстен упоминает нескольких крупнейших коллекционеров искусства в Голландии. Героями Сопротивления их не назовешь; один из них продал картины Герману Герингу за солидную сумму. Они, безусловно, оказали Керстену большую помощь после окончания войны.

20 июля 1944 года, когда покушение на Гитлера при помощи взрывчатки провалилось, оппозиционное движение быстро распалось. То, что фюрер выжил, Гиммлер считал проявлением божественного провидения и поклялся арестовать всю «шайку реакционеров» и уничтожить всех. Руководителей действительно арестовали, пытали, выставляли с позором на показательном судебном процессе, вешали на крюках для мясных туш. И не только самих руководителей. Гиммлер решил, что членов семей некоторых из них тоже следует посадить за решетку. Среди убитых по приказу Гиммлера были Йоханнес Попиц и старый друг рейхсфюрера СС Карл Лангбен. Гиммлер как будто с яростью компенсировал неспособность предотвратить покушение на жизнь своего фюрера. Возможно, он пытался компенсировать нечто большее.

Проблема Гиммлера состояла в том, что он находился слишком близко к заговору, пусть и косвенно. Человеку уровня Лангбена было известно слишком многое. Гиммлер слышал предположения Шелленберга и других, что смерть Гитлера могла бы быть полезна. По словам Керстена, он говорил Гиммлеру, что лучше бы заговор удался (маловероятная история). Кессель пишет, что Гиммлер запаниковал и приказал Керстену уничтожить всю их корреспонденцию из Стокгольма (опять же маловероятно). Вильгельм Вульф, которого Керстен познакомил с Гиммлером, чтобы он читал его астрологические карты, рассказывает, что Керстен был чрезвычайно взволнован, когда позвонил ему. Он хотел, чтобы астролог прочитал по звездам, не грозит ли Гиммлеру – и самому Керстену – опасность.

Ни одному из этих рассказов нельзя верить. Однако они показывают в интересном свете ту безумную комнату кривых зеркал, в которую превратилась свита Гиммлера – и нацистский режим в целом. Теперь мы знаем, что Третий рейх никогда не был действенной, отлаженной бюрократической машиной, как многие когда-то считали. Однако рассказы второстепенных персонажей вроде Керстена и Вульфа дают поразительное представление о том, что это был за рассадник паранойи и ожесточенной конкуренции. Все это происходило между людьми, которые стремительно утрачивали связь с реальностью. Рассказы астролога и массажиста отчасти могут быть фикцией, но бредовая атмосфера, которую они описывают, похожа на правду.

По словам Петера Лонгериха, автора научных биографий Гитлера, Геббельса и Гиммлера, после событий 1944 года в руках рейхсфюрера сосредоточилось больше власти, чем раньше. Гитлер уволил генералов вермахта, из рядов которого вышли многие заговорщики, и поставил Гиммлера, человека с весьма ограниченным военным опытом (если учитывать не убийства безоружных мирных жителей, а армейский боевой опыт), во главе Резервной армии. Однако уверенности это Гиммлеру не придало. То, что он попросил астролога применить тайные знания и дать ему совет о военных стратегиях, показывает, насколько обезумел его двор. Всегда ли он прислушивался к советам Вульфа, это уже другой вопрос. Астролог, как и массажист, должен был шпионить за нацистскими чинами и оказывать на них влияние.

Послевоенные замечания Вульфа нужно воспринимать с той же долей скепсиса, что и рассказы Керстена, но в проницательности ему не откажешь. Шелленберг, считал Вульф, знал о политике и военных стратегиях иностранных держав больше Гиммлера. Это, безусловно, так и было. По словам Вульфа, Шелленберг пытался «предотвратить или смягчить ряд крайностей»[145], которые допустили нацистские лидеры. Вульф добавляет: «До какой степени им руководили гуманистические порывы, а до какой – желание обеспечить себе алиби на будущее, трудно сказать». Последнее кажется более вероятным. Жалоба, что Керстен «использовал [мои] астрологические познания, чтобы казаться интереснее Гиммлеру и Вальтеру Шелленбергу», отдает мелочной злобой, но тоже может быть правдой.

Дело в том, что, едва почуяв приближение конца, нацистские руководители либо отодвигали эту мысль подальше, фантазируя о чудо-оружии, внезапных победах и непревзойденном боевом духе немцев, либо пускались во все тяжкие, стараясь утянуть за собой как можно больше людей и при этом усиливая свою зависимость от мошенников, астрологов, врачей и массажистов, которые своими волшебными гороскопами, чудодейственными снадобьями и золотыми руками предоставляли им временное утешение. Работать в этом безумии всегда было небезопасно. То, что Керстену удалось использовать неуверенность Гиммлера и добиться освобождения кого-то из-за решетки, делает ему честь. Среди этих людей был бывший бургомистр Вены социалист Карл Зейц.

Если Кальтенбруннер и так с подозрением относился к Керстену, то после июльских событий и ходатайства за таких, как Зейц, его паранойя только усугубилась. В мемуарах Керстен воспроизводит письмо от Шелленберга, которое он получил 2 августа 1944 года. В этом «секретном и конфиденциальном» письме Шелленберг предупреждает, что Кальтенбруннер охотится на него из-за «дела Лангбена». Документы в этом деле, касавшиеся предполагаемой причастности Лангбена к июльскому заговору, должны были доказать, что Керстен сотрудничает с британскими секретными службами. С тех пор как массажист уехал в Швецию и перевез семью в Стокгольм, по словам Шелленберга, гестапо хотело убить его. Керстену следует поговорить с Гиммлером, носить с собой оружие и немедленно уничтожить это письмо. Письмо написано не на официальном бланке. Либо Керстен его не уничтожил, либо написал его сам после войны.

И Керстен, и его биограф Кессель упоминают еще одно письмо Шелленберга, тоже датированное 2 августа, где тот предупреждает, что его планируют убить на пути из Харцвальде в Берлин. Копии этого письма в мемуарах Керстена нет. Однако массажист утверждает, что поехал в Берлин в объезд. А потом сообщил Гиммлеру, как едва спасся от гибели. Рейхсфюрер СС был в ярости. Кальтенбруннера немедленно вызвали в частный поезд Гиммлера. Керстен и Готтлоб Бергер, «порядочный человек», по словам массажиста, тоже присутствовали на встрече. Бергер в то время занимался консолидацией сил Ваффен-СС на Восточном фронте. Кальтенбруннер вежливо осведомился у Керстена, как тот поживает. Не лучшим образом, ответил Керстен, так как только что лишился работы. Несколько лет ишачил на британскую разведку, сказал он, да так и не сумел убить Гиммлера. Кальтенбруннер от потрясения лишился дара речи. Гиммлер был в восторге от этой шутки и заявил, что, если с его массажистом что-то случится, Кальтенбруннер поплатится за это жизнью.

Как часто бывает с рассказами Керстена, может, этот эпизод имел место, а может, и нет. По крайней мере, история отражает его живое воображение. Он выжил, но война еще не закончилась. Гиммлер до сих пор распоряжался жизнью и смертью миллионов. 9 августа СС и полиция начали ликвидировать гетто в Лодзи и депортировали в Освенцим 60 тысяч евреев. С августа по октябрь СС под началом Готтлоба Бергера подавило восстание в Словакии и вывезло свыше 12 тысяч словацких евреев в Освенцим. 30 октября последний поезд отправился из Терезиенштадта в Освенцим, и 18 тысяч евреев были уничтожены в газовых камерах, большинство сразу по прибытии. 25 ноября Гиммлер, рассчитывая уничтожить все следы своих систематических массовых убийств, приказал уничтожить в Освенциме газовые камеры и крематории. Последний поезд из Вестерборка отправился в Освенцим с двумястами семидесятью девятью людьми 13 сентября. За неделю до этого пассажиркой такого же поезда была Анна Франк.

Активное участие Ёсико Кавасимы в японской войне закончилось фактически перед нападением на Перл-Харбор. К тому времени как поражение Японии стало неизбежно, рвение Ёсико исполнять свою, пусть и фиктивную, роль вдохновительницы японских военных усилий сменилось чувством покинутости. Предав свою родную страну, она теперь считала, что ее предали мужчины, которые использовали ее ради собственного удовольствия и для того, чтобы представить вторжение в Китай как героическое предприятие. Она не стеснялась выражать эти чувства и тем самым подвергала себя огромному риску.

В 1940 году, укрываясь в отеле с горячими источниками на японском острове Кюсю и упиваясь жалостью к себе, однажды в лобби Ёсико столкнулась с киноактрисой Ри Коран. Ри направлялась в Шанхай после съемок «Китайских ночей», где сыграла молодую китаянку, которая налаживает отношения между Китаем и Японией, полюбив отважного японского капитана. Едва заприметив Ри, Ёсико подобрала подол своего кимоно и показала ей синий рубец на ляжке и следы от игл: «Вот как я страдала. При всем, что я сделала ради японской армии, этот шрам – доказательство моей ужасной судьбы».

Ёсико уже злоупотребляла гостеприимством на Кюсю: она обвинила владельца отеля в том, что он обсчитал ее, когда выставил счет, а директора больницы – в сексуальных домогательствах, еще она вызвала полицию по ложной жалобе о краже часов с бриллиантами. Ее верная секретарша списывала эти выходки на одиночество Ёсико. Однако один из полицейских из ее свиты объяснял их иначе. Он считал, что ей нравилось выставлять японских чиновников дураками, потому что она «затаила обиду на Японию»[146]. Четче всего она выразила свое отношение в письме, которое просунула под дверь номера Ри. Обращаясь к Ри по ее настоящему имени, она писала:

В письме многовато жалости к себе, но ее слова, написанные на мужском варианте японского языка, звучат искренне. Ёсико Кавасима попала в капкан собственного мифа. Ей было некуда деваться. Поэтому она все глубже и глубже погружалась в фантазии, столь же противоречивые, как и ее политическая лояльность и романы с мужчинами, которые ею пользовались. Один из них был почти в полном смысле настоящим японским фашистом.

Рёити Сасакава, сын сакэвара, нечистый на руку делец и политический деятель, разбогател в 1930-х годах, спекулируя на рисовом рынке, и потом за счет нескольких мошеннических схем расширил сферу деятельности. Он был одним из тех крайне правых посредников, связывавших криминальное подполье с политиками и вооруженными силами. Свое частное войско с эскадрильей самолетов он предоставил в распоряжение армии императора. В Шанхае и Маньчжоу-го он сколотил состояние, вымогая деньги у китайских торговцев и поставляя японским военным полезные ископаемые и алмазы, а также оказывая другие услуги, в том числе предположительно занимаясь весьма выгодной торговлей опиумом. Его головорезам поручали особо подлые задания, которыми брезговала императорская армия, – например, политические убийства. Порой даже власти Японии официально осуждали методы Сасакавы. В 1935 году его арестовали за шантаж, но позже за недостаточностью доказательств отпустили. Большой поклонник Муссолини, к которому он приезжал в Рим в 1939 году, Сасакава наряжал членов своей Народной патриотической партии в черную форму в итальянском стиле.

Несмотря на то, что американцы посадили его в тюрьму как военного преступника класса «А», обвинений Сасакаве так и не предъявили. Как и многие другие представители крайне правых, тесно связанные с гангстерами и консервативными политиками, во время холодной войны он преуспел и оказался полезен благодаря непримиримой антикоммунистической позиции. Он баснословно разбогател, сделав выигрышную ставку в гонках на моторных лодках. Сасакава называл себя «богатейшим фашистом мира»[148] – и, видимо, шутил при этом лишь отчасти. Его компания Nippon Foundation пожертвовала солидные суммы ООН и ряду благотворительных организаций. Он мечтал о Нобелевской премии мира, но эта честь его миновала до самой его смерти в 1995 году.

В июне 1940 года Сасакава был задействован в плане убийства Ёсико. Он летал в Маньчжоу-го на своем частном самолете «Патриот», потом в Пекин, где его встретил в отеле бригадный генерал Юри из военной полиции кэмпэйтай. Юри хотел поговорить с ним о своей «головной боли». Генерал Хаяо Тада приказал Юри «разобраться» с Ёсико. Тот же Тада, разумеется, был ее любовником, покровителем и источником денег. Юри сочувствовал Ёсико, ведь она так много сделала ради Японии. Но теперь превратилась в столь серьезную обузу, что Тада захотел от нее избавиться. Тем не менее Юри не смог заставить себя ее убить. Кэмпэйтай трудно назвать сентиментальной организацией, однако это задание шло вразрез с его моральными принципами.

О том, как Сасакава поступил дальше, мы знаем от его биографа, Сохати Ямаоки. Правда, книга его выдержана в таком льстивом тоне[149], что ее трудно считать надежным источником. При этом Филлис Бирнбаум часто цитирует ее в своей биографии Кавасимы. Пусть книга и напоминает житие святого, Бирнбаум считает, что портрет Ёсико автору удался. Сасакава сказал Юри, что сам возьмется за это малоприятное дело, и немедленно отправился к пекинскому дому Ёсико, где за ней неусыпно следили несколько офицеров кэмпэйтай. Бледная, изможденная, она пребывала в глубокой меланхолии. Это все «папа», то есть Тада, сказала она. Вот как они обращаются с ней за все, что она сделала ради Японии, как с какой-то преступницей. Она сыпала обвинениями в адрес Тады и Рюкити Танаки, своего бывшего любовника в Шанхае, называя их «ничтожными генералишками»[150] и «неблагодарными подонками», которым нужно было лишь ее тело, а потом они избавились от нее, как от «старого тряпья».

Ёсико вполне могла сказать нечто подобное. По нескольким свидетельствам, она часто писала военному министру, министру иностранных дел и другим японским чиновникам жалобы на генерала Таду и японских военных из-за их поведения в Китае. Ёсико стала уже не просто обузой. Она представляла прямую угрозу для генерала, у которого и без того хватало врагов в военном руководстве, в их числе был и министр армии Хидэки Тодзё. В свете вызывающей антияпонской критики Ёсико на радио и общественных выступлениях история о провокационных письмах звучит вполне правдоподобно.

Бригадный генерал Юри, возможно, был не первым кандидатом в убийцы Ёсико. Как минимум еще одному человеку поручали такое же задание – лейтенанту Тору Ямаге, бывшему любовнику Ёсико и наставнику Ри Коран. Об этой предполагаемой миссии упоминается в мемуарах Ри. Какая изощренная жестокость – получить приказ убить собственную бывшую любовницу. Но это не повод сбрасывать такую вероятность со счетов. Возможно, так Тада хотел испытать лояльность Ямаги Японии. Возможно, считал его соперником в любви. А возможно, этого не происходило вовсе.

В любом случае Ямага не убил Ёсико. Можно предположить, что она действительно стала, как говорят японцы, «бельмом на глазу» военных властей Японии. Так или иначе – то ли от досады из-за поведения любовников, то ли от угрызений совести из-за собственного предательства, то ли от остаточного чувства патриотизма, то ли от всего этого разом, – она все чаще открыто осуждала войну Японии с Китаем. Почему же в таком случае она искала утешения и защиты в объятиях ультраправого японского националиста-преступника Сасакавы? Возможно, вопрос звучит наивно. Ведь в ее жизни, как во все более и более мрачной опере, звучал один лейтмотив. Даже испытывая неприязнь к доминирующей роли Японии, Ёсико все равно тянулась к ней, ища унижения от ее карающей любви.

Трудно понять истинную природу ее отношений с Сасакавой. Ёсико называла его «старшим братом». Как он сам описывает их первую встречу в ее доме в Пекине, умоляя его о помощи, она разрыдалась. Чтобы уберечь ее от неприятностей в Китае, он спровадил ее сперва в Далянь, где жила ее семья, а потом в крупнейший город Кюсю, Фукуоку. Хотя в более солидном возрасте Сасакава предпочитал трогательный образ преданного сына, который носит престарелую мать на своей спине, – таким он представал в платной рекламе на телевидении, – он все равно гордился, что в молодости был донжуаном с множеством любовниц. Ёсико, по-видимому, была к нему глубоко привязана и неотступно следовала за ним, куда бы он ни ездил, из Фукуоки в Токио и из Токио в Осаку. Она не отпускала его ни на шаг. Едва он хотел выйти куда-то один, она задерживала его на всю ночь, утопая в слезах. «Обними меня, – якобы плакала она как-то ночью, – я хочу, чтобы меня обнял настоящий японец»[151]. Сасакава вспоминает, что его поразило, как прилежно она складывает по вечерам его штаны от кимоно, хакаму: «Мало какая женщина умеет в наше время правильно складывать хакаму»[152].

Как и в большинстве ее интимных связей, отношения Ёсико с Сасакавой были окрашены ее политическими фантазиями. Одной из них была мечта, чтобы Ри Коран снялась в главной роли в кинобиографии Ёсико. Она также представляла себя в роли посланницы мира у Чан Кайши, с которым бы она встретилась в его военной столице Чунцине. Сасакава получил письмо, где она излагала эти намерения. В своей высокопарной манере она советовала Сасакаве связать его патриотическую партию с судьбой Китая: «Я, твоя маленькая Ёси, планирую отправиться на встречу с Чан Кайши. Время истекает. Пожалуйста, приезжай, чтобы мы это обсудили. После разговора с Мацуокой [министром иностранных дел] мы должны отправиться в Чунцин»[153].

Помимо эротических интересов у Сасакавы имелись и другие причины некоторое время потакать Ёсико. Она все еще была знаменитой публичной личностью в Японии, которая могла увеличить состояние его фашистской партии. Поддержка маньчжурской принцессы могла добавить блеска его сомнительным предприятиям в Китае и Японии. Она снова превратилась в занятную игрушку в руках очередного влиятельного мужчины. Однако как Ёсико могла упрочить его общественные связи, если на нее невозможно было положиться? Когда ее просили выступить, она не появлялась, или уходила посреди мероприятия, или позволяла себе неуместные замечания, не предусмотренные сценарием. Большую часть суток она проводила в постели. И все больше нуждалась в деньгах.

Как всегда в жизни Ёсико, неясно, кто кого больше эксплуатировал: хозяин рабыню или наоборот. Биограф Сасакавы считает, что его герой так долго поддерживал ее, потому что его «сердце глубоко тронула чистая страсть Ёсико к ее невоплощенной мечте об империи, на которую она поставила всю свою жизнь»[154]. Вопрос, о какой империи идет речь: Цин или Японии? Как бы то ни было, в долгосрочные планы Сасакавы Ёсико не вписывалась. И он ее бросил.

Ёсико в итоге выбралась с Кюсю. По-видимому, определенную роль здесь сыграл министр иностранных дел Ёсукэ Мацуока. Она встретила его в аэропорту Фукуоки, когда он возвращался из Берлина в Токио, довольный, что ему удалось подписать пакт с нацистской Германией и фашистской Италией, о чем он впоследствии глубоко сожалел. Они обнялись, что на публике в Китае и Японии совершенно не принято. Так или иначе, расположения Мацуоки было достаточно, чтобы Ёсико позволили переехать в Токио. Там она купила трех обезьян и поселилась с ними в отеле «Санно», где в 1936 году молодые военные экстремисты затевали провалившийся в результате государственный переворот, чтобы построить фашистское государство во главе с императором в качестве божественного диктатора.

Как раз там, слушая радио с устроившимися у нее на плечах обезьянками, она узнала, что Япония напала на Перл-Харбор. Многие японцы, в том числе некоторые либералы, восприняли эту новость с огромным облегчением. По крайней мере, теперь их страна ведет благородную войну против своих истинных врагов – западных империалистических держав. Война в Китае была отвратительным позором. Маньчжоу-го стала местом ссылки для обедневших японских фермеров. Теперь, когда все это оказалось прелюдией к настоящей войне против «английских и американских агрессоров», Ёсико оказалась ненужной в борьбе за азиатские амбиции Японии. В соседнем номере отеля «Санно» жил высокий усатый мужчина по имени Чарльз Кусенс, майор австралийской армии, которого японцы захватили в плен в Сингапуре. Его привезли в Японию – очевидно, против его воли – как опытного специалиста по радиовещанию, чтобы он выпускал пропагандистскую радиопередачу для армий союзников. Звездой его шоу стала Ива Тогури, дочь японских иммигрантов из Калифорнии. Прославилась она – и стала объектом порицания – как Токийская Роза, или «токийская Мата Хари».

В этой истории тоже полно вымысла. Никакой Токийской Розы не существовало. Это был миф: так называли нескольких женщин-радиоведущих с соблазнительными голосами, чья задача состояла в том, чтобы подорвать боевой дух вражеских войск. Тогури стала жертвой обстоятельств, оказавшись в ловушке между двумя воюющими странами.

Во время нападения на Перл-Харбор Тогури навещала родственников в Японии и в одночасье превратилась во врага. По-японски она не говорила. С трудом пользовалась палочками для еды. Как американке ей не было дозволено оставаться у японской родни, а родители находились в США в лагере для интернированных. Оказавшись без денег и без крыши над головой, Тогури зарабатывала на жизнь, выступая под именем Сиротка Энни на английском языке на японской радиостанции. Она не распространяла никаких политических сообщений. И она, и Кусенс утверждали, что специально приправляли рискованными шутками передачи, где в основном звучала музыка и комические скетчи.

Тем не менее миф о Токийской Розе прочно прижился. После войны американцам требовался козел отпущения. Пусть ни министерство юстиции США, ни американские военные не считали, что она причинила какой-то вред, Тогури все равно судили в США по обвинению в государственной измене. Суд проходил при крайне спорных обстоятельствах: присяжные заявляли, что на них оказывалось давление, чтобы они вынесли обвинительный приговор. Тогури приговорили к десяти годам заключения и лишили американского гражданства. Вот у кого действительно не было дома. В 1977 году, узнав из докладов, что приговор изначально был вынесен необоснованно, президент Джеральд Форд наконец подписал ей полное и безусловное помилование. В шестьдесят лет Тогури вновь стала американкой.

Тем временем Ёсико вновь переехала из Японии в Китай и остаток войны провела в Пекине, скучая, ведя праздный образ жизни в окружении трех обезьян при стремительно ухудшающемся здоровье. В отличие от «токийской Маты Хари», однако, став обвиняемой в послевоенных процессах по делам о государственной измене, она не останется в живых.

В 1944-м, вскоре после Нового года, Фридрих Вайнреб понял, что долго его афера не продержится. После его донесений немцы арестовали еще какое-то количество евреев, которых вскоре ждала гибель в Восточной Европе. Но этого было мало. Этим невозможно было усмирить жажду крови СС. Отговорки Вайнреба по поводу призрачного второго списка богатых евреев чиновникам СД в Гааге уже изрядно надоели. Вайнреб был прав. Людям хватало ума не выходить из укрытия лишь ради того, чтобы попасть в его список. От тех, кто записался в Вестерборке, немцам было мало толку, эти люди и без того уже считались «транспортным материалом».

Вайнреб пишет в мемуарах, что обходительный комендант лагеря Альберт Конрад Геммекер все еще был с ним любезен, но в его голосе появились новые нотки, какая-то натянутость, даже легкая подозрительность. Немцы, на его взгляд, были плохими актерами.

Вайнреб подумывал уйти в подполье, к чему он был прекрасно подготовлен. По его словам, удержало его лишь то, что он не хотел подвести тех, кто был в его списке. Он все еще пытался выиграть время. Разумеется, вот-вот появятся войска союзников-освободителей, и все смогут вернуться домой. Он говорил, что беспокоился о судьбе подписантов, если список «раскроют» до этого счастливого момента. Чтобы расправа их миновала, Вайнреб решил уничтожить все документы, где фигурировали их имена, – документы, которые на самом деле по большей части существовали лишь в его собственном воображении. Список, как и следовало ожидать, действительно раскрыли в феврале. Наконец Вайнребу с семьей пришло время уйти в подполье.

Тем не менее перед этими роковыми переменами Вайнреб получил еще одно задание. Оно звучит как бред, но логично вписывается в череду выдуманных эпизодов его личной одиссеи. На одной из регулярных встреч с агентами СД в Гааге Вайнреб выразил интерес к тому, как немцы выслеживают своих жертв. Как они узнают, где скрываются евреи? Фриц Кох и его голландские помощники убедили Вайнреба, что осведомители играли здесь лишь второстепенную роль. Данные они получали преимущественно из доносов, которые отправляли по почте обычные голландцы самых разных профессий – врачи, учителя, домохозяйки, бизнесмены и т. д. Возможно, предложили сотрудники СД, Вайнребу стоило бы как следует изучить этот интересный феномен. Он же, в конце концов, блестящий ученый. Подробное исследование о выявлении евреев со всеми фактами и цифрами – идеальный вариант для него, который немецкие власти будут приветствовать.

Вайнреб согласился на это задание и получил доступ к досье гестапо. Он нашел там именно то, о чем говорили чиновники СД: письма, некоторые на безупречном немецком, от высокообразованных бюргеров, которым требовались какие-то услуги, а взамен они готовы были сообщить, где скрываются евреи. Другим мешали докучливые беглецы, которые слишком шумели, живя под полом или в чулане над ванной. Были среди доносчиков бизнесмены, желавшие избавиться от бывших партнеров, чтобы те ничего не требовали от них после войны. Особенно поразило Вайнреба письмо набожного христианина, утверждавшего, что Господь велел ему донести на убийц Христа.

Вайнреб пытался показать, что голландцы ничем не лучше немцев. А осведомители значительной роли не играли, что снимало с него гнет ответственности. Холокост не был бы возможен без мелкобуржуазного ханжества, одержимости порядком, жадности и конформизма. Он писал об этом в конце 1960-х годов, когда протестовавшие против авторитаризма студенты и интеллектуалы левого толка, вдохновленные председателем Мао, французским философом Жан-Полем Сартром и социологом Гербертом Маркузе, выступали против «истеблишмента» во всех его классовых проявлениях. Новые историки активно «демифологизировали» традиционный нарратив о героическом Сопротивлении во время войны, разоблачая – или даже утрируя – размах коллаборационизма голландцев. На повестке дня было ниспровержение институтов власти. История Вайнреба идеально вписывалась в эпоху. Даже если его «исследовательский проект» не имел никакого отношения к действительности, а все примеры коллаборационизма были выдумкой, аргумент Вайнреба все равно попадал в яблочко. Нацистские оккупанты успешно использовали покорность в целом законопослушного населения, а также самые низменные инстинкты некоторых людей. Нет сомнений, что гестапо в его конвейере убийств значительно способствовали доносы обычных граждан, которыми двигала жадность, трусость или злоба. В Нидерландах, как и во Франции и других оккупированных нацистами странах, гестапо получило столько анонимных писем, что не знало, как с ними быть. Даже в своих корыстных выдумках Вайнреб умел давить на самые больные точки.

Для человека, гордившегося умом и способностями, Вайнреб проявлял порой удивительную тупость – или только притворялся. Он уверяет, что лишь в 1944 году узнал о систематическом уничтожении евреев в газовых камерах. Анне Франк об этом стало известно из радиопередачи Би-би-си в 1942 году. Но не Вайнребу. Он утверждает, что эти ужасные новости сообщил ему в Гааге женатый на еврейке немецкий чиновник. Хуже всего, с точки зрения этого человека, было то, что такие люди, как Геммекер или агенты СД, просто продолжали свою работу как ни в чем не бывало. Никто не ощущал своей ответственности.

Второй список Вайнреба исчез после 3 февраля 1944 года. Терпение немцев лопнуло. Правда о списке наконец выяснилась. Вайнреб с женой и детьми стремительно покинули свой гаагский дом и нашли пристанище в сельской местности. Им помогли старые друзья, немецкие евреи по фамилии Бирнбаум. Уриэль Бирнбаум был живописцем и изображал религиозные мистические сцены (он также сделал отличные иллюстрации к «Алисе в Зазеркалье» Льюиса Кэрролла). Его сестра Мириам встретила Вайнребов на местной железнодорожной станции. Даже скрываясь, что было ужасной пыткой для большинства беглецов, Вайнреб сохранял особое положение. «Нас приняли так радушно, – вспоминает он в мемуарах, – что мы сразу почувствовали себя как дома. Здесь светло… Мы улыбаемся друг другу на свету. Хорошо вместе. Но снаружи до сих пор ночь»[155].

Вайнребам помогала и другая удивительная еврейская семья по фамилии Дурлахер, все члены которой участвовали в Сопротивлении. Етти Дурлахер в мемуарах Вайнреба предстает как «маленькая крестьянка» – так он называл ее из-за непримечательной внешности. Она занималась поиском укрытий для евреев. Один из ее сыновей, Эван, готовил фальшивые удостоверения личности. Сразу после войны этого еврея из Сопротивления отправили солдатом в Голландскую Ост-Индию вместе с довольно многими другими участниками антифашистского подполья. В результате этой кошмарной смены ролей им надлежало подавить мятеж индонезийцев против голландского колониального господства.

С Вайнребом Дурлахеры познакомились через брата Эвана Лео. Лео арестовали и отправили в Вестерборк в 1942 году после того, как его задержали за езду на велосипеде без положенного заднего света. (Подобные мелкие нарушения могли иметь чудовищные последствия в системе, где органы власти привыкли действовать как им заблагорассудится.) Могло быть и хуже. Полиция могла узнать, что Лео помогал одному британскому пилоту вернуться в Англию. Г-жа Дурлахер, «маленькая крестьянка», попросила Вайнреба включить Лео в список. Он выполнил просьбу. Лео и его мать были убеждены, что именно список спас его от депортации и гибели. У Лео тогда поднялась опасно высокая температура после приема таблеток, которые тайно передал в лагерь его брат Эван. После того как его перевели в госпиталь вне территории лагеря, ему удалось бежать. Скрываясь вместе, Лео и Вайнреб проводили дни и отчасти ночи за теологическими беседами. Даже после войны Вайнреб мог рассчитывать на Дурлахеров как на своих самых верных сторонников.

Голландию целиком освободили в мае 1945 года, по большей части силами канадцев. Юго-восточные области страны были освобождены британскими, американскими и польскими войсками летом 1944 года. Семья Вайнреба пряталась на ферме. Перед возвращением в Гаагу Вайнреб решил, что не мешало бы узнать, как его там примут. У него наверняка возникнут неприятности из-за прежних связей с СД, вне зависимости от его намерений. Первым делом он проконсультировался в Гааге с адвокатом-евреем по фамилии Хес, который с пониманием выслушал россказни Вайнреба о генерале фон Шумане и других военных эскападах. Вайнреб, как ни странно, не упомянул, что генерал был вымышленным персонажем. На самом деле в первую очередь его интересовало, не фигурирует ли он в списках разыскиваемых лиц. Хес не мог его уверенно обнадежить. В небольшой книге, которую Вайнреб написал в 1988 году совсем незадолго до своей смерти в Швейцарии, он описывает, как его арестовали за сотрудничество с нацистами. Как и мемуары за двадцать лет до этого, книгу он написал исключительно из корыстных интересов: там было много вымысла и преувеличений. Однако его картина недавно освобожденной страны, где праздные молодые люди внезапно стали героями Сопротивления, а острая жажда мщения порой затмевала здравый смысл, в чем-то весьма точна. Здесь ему вновь удалось задеть больной нерв голландцев[156].

Гаага в его воспоминаниях была «Диким Западом». Подозреваемых в коллаборационизме расстреливали прямо на улицах. Голландские садисты-головорезы запугивали и унижали своих жертв так же, как нацисты до этого. Первый же голландский полицейский, у которого Вайнреб спросил, как пройти к штабу канадцев, оказался яростным антисемитом и сказал, чтобы тот возвращался к себе в Польшу. Почему его не отправили в газовую камеру вместе с такими же, как он? Не исключено, что Вайнреб действительно столкнулся с таким полицейским. Но эта история слишком уж точно вписывается в его карикатурное изображение страны сплошных трусов и антисемитов. Действительно, возвращению евреев, переживших концлагеря, не всегда радовались, особенно когда те пытались предъявлять права на собственность, которой лишились. Послевоенная бюрократия проявляла порой невероятную черствость: с депортированных, которые чудом пережили ужасы Освенцима или Берген-Бельзена, могли требовать оплатить накопившиеся налоговые задолженности или арендную плату за недвижимость, которой уже не было и в помине. Опустевшие дома в Амстердаме, где они когда-то жили, разорили, растащив все на дрова лютой зимой 1945 года. К семьям вроде Бирнбаумов и Дурлахеров, которые бежали из Германии или Австрии в 1930-е годы и так и не получили голландских паспортов, относились как к враждебным чужакам. Одним из наиболее пагубных последствий нацистской оккупации был намертво въевшийся, как грязь, антисемитизм. Возможно, тут сыграло свою роль неловкое чувство вины за то, что люди старались игнорировать происходившее или, хуже того, сами были участниками событий. Более вероятное объяснение состоит в том, что ядовитые пары пропаганды имеют свойство застаиваться.

В любом случае Гаага летом 1945 года вовсе не была Диким Западом. Скорее более умеренной версией того же, что происходило в других регионах освобожденной от оккупации Европы. Женщинам, которые спали с немецкими солдатами, обрезали волосы, а потом под издевки и плевки толпы волокли по улицам. Подозреваемых в коллаборационизме сажали в тюрьмы и лагеря, которые только что освободили СС. Зачастую с ними плохо обращались. Но по сравнению с Францией и Бельгией, не говоря уже о Польше или Чехословакии с их многочисленным немецкоговорящим населением, голландскую мстительность быстро удалось взять под контроль. Здесь не было никаких самосудов, подобных «диким чисткам» во Франции конца 1944 года, когда были убиты тысячи мужчин и женщин – зачастую членами коммунистической партии, которые использовали хаос освобождения как шанс избавиться от политических оппонентов. Голландский антисемитизм при всей его одиозности ни разу не оборачивался насилием, что, впрочем, не слишком показательно. Одной из проблем послевоенного времени было решение властей, что дела евреев особого рассмотрения не требуют: они голландские граждане, к которым следует относиться так же, как и ко всем остальным. До нацистской оккупации это был единственный разумный подход; но после всего, что происходило в предшествующие пять лет, это было по меньшей мере легкомысленно.

Вайнреб сначала зашел к канадским военным властям, но они не слишком заинтересовались его рассказами о списках и немецких генералах. Следующей остановкой стала бывшая школа для девочек, где расположилась штаб-квартира BS, Внутренних вооруженных сил, голландского аналога Свободных французских сил. Рассказ Вайнреба о том, что произошло там, значительно расходится с другими свидетельствами. Его версия куда более драматична. Командир BS, Ван Масвейк, хитроватый парень в очках в роговой оправе, хотел выяснить, что Вайнреб делал в офисе гестапо в Брюсселе в конце 1943 года. Недоумевая, как этот человек вообще узнал о его визите в столицу Бельгии, Вайнреб вдруг понял, что уже видел его раньше – в брюссельском офисе гестапо, где тот явно строил какие-то зловещие планы.

Ван Масвейк спросил, рассказал ли Вайнреб канадцам что-то о Брюсселе. Вайнреб ответил «нет» и собрался было уходить, как командир пронзительно завизжал: «Этот человек погубил своих родных в Освенциме! Он украл у людей все их деньги! Скорее, сюда! Он подлежит немедленному наказанию. У нас нет времени на суд. Это редкостный мошенник!» Вот он, Дикий Запад во всей красе. «Нацистские методы, – думал Вайнреб, – зло заразительно». Ему казалось, что «эти люди всегда завидовали [нацистам], а теперь могли быть в точности как они». Вайнреба развернули лицом к стене, приставив к спине пистолет. Он утверждал, что члены его семьи целы и невредимы. «Лжец! – орал командир. – Мы теперь главные. Нам решать, что правда»[157].

Последняя фраза звучала особенно зловеще. Действительно ли командир ее произнес или Вайнреб ее выдумал, в каком-то смысле даже не важно. Вайнреб понимал природу авторитаризма. Его форма сопротивления тирании – вполне реальной во время войны и мнимой после нее – заключалась в том, чтобы самому занять такую же позицию по отношению к истине.

Далее последовало обсуждение, что надлежит делать с заключенным. Следует ли его казнить на месте? Вайнребу было очевидно, что Ван Масвейк хочет избавиться от свидетеля собственных темных делишек с нацистами. Если его расстреляют, никто и слова не скажет. Эти «простые покорные граждане» просто отвернутся в другую сторону, точно так же как тогда, когда евреев выволакивали из домов. Ничего не изменилось. Рассвет сразу после тьмы не наступает. Вайнреб вспомнил немецкое понятие Gotterdämmerung, сумерки богов. В сумерки кого-то нужно принести в жертву. И себя он видел жертвенным ягненком, «корбаном» на иврите. Хотя само понятие скорее ближе христианству, к Иисусу Христу, чем к Исааку.

В докладе Нидерландского института исследований войны по делу Вайнреба эта история предстает совершенно иначе. Вайнреба действительно арестовали в штаб-квартире Внутренних вооруженных сил, которая располагалась в гаагской школе для девочек. Задержавшего его командира звали, однако, не Ван Масвейк, а Й. К. ван Хекелом, и этот юрист никогда не бывал в брюссельском штабе гестапо. Вайнреба арестовали не по внезапной прихоти, а потому, что несколько человек подали против него жалобы. Бывший партнер из довоенного экономического бюро, Г. Л. Сварт, обвинил его в «мошенничестве крупных масштабов». Вайнреб говорил гестапо, что деньги, полученные от евреев из его списка, ушли Сварту, что было неправдой. В результате предательства Вайнреба Сварт провел год в одном из самых страшных концлагерей. Другая жалоба поступила от Д. Келдера, бывшего участника Сопротивления; он был пекарем и даже в моем гаагском детстве все еще славился своими изысканными ореховыми тартами. Будучи сокамерником Вайнреба в «Оранском отеле», он ему доверял и рассказал о нескольких местах, где укрывались евреи. Офицеры СД вскоре наведались туда с облавами. Ни один из тех, кто там скрывался, не выжил.

Летом 1945 года Вайнреб вновь оказался в знакомой обстановке «Оранского отеля», только на сей раз в качестве ответчика на так называемом Особом суде. Эти суды были учреждены после войны специально, чтобы рассматривать дела по обвинениям в измене и коллаборационизме. Адвокатов защиты нанимали преимущественно из молодых членов палаты. Опытных адвокатов подобные дела мало интересовали, они были ниже их достоинства. Мой отец, недавний выпускник юридического факультета, был одним из защитников, которые набивали руку в Особых судах. Благодаря этому опыту он всю жизнь ставил под сомнение любые скоропалительные моральные суждения. Он видел слишком много неоднозначного, чтобы считать, будто всегда можно с легкостью отличить свет от мрака, а добро от зла. Что можно сказать о молодом голландце (одном из его клиентов), который родился у матери-немки и отца-голландца и был завербован в немецкую армию? Он действительно предатель? Большинство людей, от владельцев заводов до градостроителей и полицейских-регулировщиков, так или иначе сотрудничали с немецкими оккупантами. Установить уголовную ответственность не всегда было просто. Некоторым прокурорам не чужда была и мстительность. В какой-то момент в 1945 году в тюрьмах сидело около 150 тысяч подозреваемых в коллаборационизме, солидная цифра для такой небольшой страны.

То, что Вайнреб был евреем, лишь еще больше все усложнило. Хотя в общественной жизни проявлений антисемитизма хватало, нет никаких указаний, что существовало какое-то организованное стремление отыграться на немногих выживших евреях за перенесенные от нацистов унижения. Однако суд над евреем, который едва избежал смерти, представлял дополнительный уровень сложности. Вина в этой ситуации была понятием с опасным содержанием. Фигуранткой другого знаменитого дела о еврейском коллаборационизме была Анс ван Дейк, мельничиха-лесбиянка из Амстердама. Она была единственной женщиной, чье дело рассматривалось на Особом суде. Отказываясь носить желтую звезду, ван Дейк первые несколько лет войны помогала людям найти укрытие. После ареста СД в 1943 году у нее не осталось выбора: либо она будет сотрудничать с немецкой полицией, либо ее отправят в Восточную Европу. Она согласилась помогать. Притворяясь, будто продолжает свое прежнее дело, она предлагала евреям места, где те могли спрятаться, а потом сдала сто сорок пять человек в руки СД. Одним из этих несчастных был ее собственный брат. Ван Дейк призналась в своих преступлениях Особому суду. Приняв в последний момент католичество, на рассвете 14 января 1948 года она была расстреляна. Можно лишь гадать, почему еврейка-лесбиянка стала единственной женщиной, которая получила столь суровое наказание. Суд приговорил к смерти считаных коллаборационистов, пощадив при этом ряд высокопоставленных нацистов, ответственных за массовые убийства. Первый прокурор Вайнреба, Ф. Холландер, сам был евреем. Его также знали как человека либеральных взглядов, который обычно щадил мелких коллаборационистов. Мстительностью он не отличался. Фигурантом одного из его дел был относительно известный живописец, член нацистской партии и нацистской палаты культуры, не замаравший свои руки ничьей кровью. Его оправдали. Холландеру было интереснее вести дела против более влиятельных фигур, людей, которые обогатились на бизнесе с оккупантами. При этом Вайнреб так яростно возражал против Холландера, что назначили другого прокурора. Холландер знал Вайнреба и сказал, что, будучи евреем, пережил из-за него неприятный опыт во время войны.

Поначалу процесс Вайнреба в Особом суде не привлек особого общественного внимания. К тому же он долго тянулся. Из-за смены прокурора процедуры застопорились. Новый прокурор долго готовился к делу, а адвокат Вайнреба, К. Смит, смог прочитать его досье лишь в 1946 году. Смит просил Вайнреба изложить свою версию истории на бумаге – даже дважды. Его клиент с радостью ухватился за эту возможность. Как и в написанных позже мемуарах, Вайнреб делал главный упор на антисемитских, как он считал, предубеждениях своих обвинителей. Он, мол, был жертвой голландского истеблишмента, который сотрудничал с немцами и т. д. Он даже сравнивал Особый суд с гнусной нацистской антисемитской газетой Der Stürmer.

Моральное давление в его защите использовалось и иначе. Вайнреб угрожал раскрыть имена известных голландцев, которые тайно сотрудничали с немцами. Это так называемое «мавританское досье» (почему именно мавританское, не вполне ясно, возможно, это отсылало к берберским королям Мавритании, ставшим вассалами древних римлян в 25 году до нашей эры) предположительно было плодом исследований Вайнреба в гестаповских архивах. Досье так и не было опубликовано. Скорее всего, его никогда и не существовало.

Тем не менее Вайнреб так убедительно изложил свое дело, что Смит выстроил всю защиту на страстном и красноречивом рассказе клиента. Адвокат поверил в историю Вайнреба: будто он героический спаситель жизней тысяч евреев, который бескорыстно рисковал своей жизнью, а деньги, которые получал, тратил, чтобы помогать беглецам выживать, пока они скрываются. Обвинений в сексуальных домогательствах во время «медицинских осмотров» Вайнреба не прозвучало. Как и обвинения, что Вайнреб предположительно донес СД о двадцати четырех евреях, скрывавшихся в одной гаагской квартире. Обвинения, что он шпионил за сокамерниками по заказу СД, были упомянуты, но Смит решительно отверг их как мстительные выдумки. Зато прокурор П. С. Де Грюйтер столкнулся с проблемой.

Наиболее компрометирующие свидетельства о сотрудничестве Вайнреба с СД поступали от самих бывших агентов службы. К сожалению для прокурора, одного из них, Болланда, признали невменяемым и отправили в психиатрическую лечебницу. Показания Фрица Коха, немецкого чиновника СД в Гааге, звучали туманно, и он рассказывал, что значительную часть работы оставлял своим голландским подчиненным. Оставался Кром, зловещий персонаж, сопровождавший Вайнреба в поездках в Бельгию. Но Кром отказался от своих изобличающих показаний в 1946 году в обмен на положительную характеристику о нем Вайнреба[158].

Поэтому в начале слушаний обвинение предпочло сосредоточиться преимущественно на попытках Вайнреба обмануть евреев, когда он брал с них деньги в обмен на ложные обещания. Прокурор пошел на это за неимением лучшего, но ряд свидетелей-евреев убедил его, что афера Вайнреба не сводилась лишь к схеме собственного обогащения. Его мошенничество, по словам прокурора, стоило многих человеческих жизней: люди доверяли ему и потому не искали других способов спасения. За это, а также за шпионаж и предательство Де Грюйтер просил суд приговорить его к десяти годам тюремного заключения.

Судьи были не столь однозначны в своих взглядах, как прокурор. Взвешенность их вердикта 1947 года граничила со снисходительностью. Вайнребу выносили приговор лишь за преступления, которые могли быть доказаны вне сомнений. То есть по двум делам о шпионаже за сокамерником, по одному делу об измене родине, четырем делам о передаче информации СД под давлением и по делу о вымогательстве денег у евреев с целью собственного обогащения. Однако судьи готовы были рассмотреть возможность, что обвиняемый верил, будто предлагает жертвам реальный шанс отсрочить депортацию. Они также полагали, что некоторые люди выиграли от этой паузы и нашли другие способы спасти свою жизнь. Вайнреба приговорили к трем с половиной годам тюремного заключения и пожизненному лишению избирательных прав.

Стало быть, все же не совсем Дикий Запад. Но то, как Вайнреб и его верные сторонники решили представить его процесс, невероятно красноречиво, особенно после того, как прокурор, расстроенный снисхождением суда, подал апелляцию в суд высшей инстанции. Самыми страстными сторонниками Вайнреба были его соратники по укрытию – Етти Дурлахер и живописец Уриэль Бирнбаум. Бирнбаум, как и сам Вайнреб, был убежден, что его друг пал жертвой заговора. Еврейского героя клеймили как предателя, чтобы отвлечь внимание общественности от малодушия и даже позорного коллаборационизма голландских чиновников во время войны. Дурлахер создала Комитет Вайнреба для сбора средств и мобилизации общественности в защиту своего друга. В главной еврейской газете было опубликовано письмо, в котором Вайнреб представал как человек, наверное, «чересчур импульсивный по степенным голландским стандартам», но, безусловно, не аферист[159].

Уриэль Бирнбаум этим не удовлетворился. Он сделал все, чтобы превратить местный процесс в громкое международное дело, а точнее, во всемирно известный еврейский процесс. В 1946 году Бирнбаум написал на немецком страстное обращение под названием «Дело Вайнреба, процесс над голландским Дрейфусом». Вайнреб, по его словам, однозначно стал жертвой антисемитов. Называть его предателем означало продолжать нацистскую пропаганду о подлости евреев: «Приговор Вайнреба распространит на всех евреев ярлык изменников, преступников, людей низшего сорта»[160]. Бирнбаум был убежден в невиновности Вайнреба: «Мир будет ему судьей, потому что он невиновен. Ведь благодаря всему, что он на самом деле сделал, он стал бы еврейским героем, и это служит еще одним основанием, чтобы изобразить его еврейским предателем и массовым убийцей».

Бирнбаум мобилизовал своих нью-йоркских друзей, чтобы они рассылали письма во Всемирный еврейский конгресс, который потом связался с посольством Голландии в Вашингтоне, чтобы те вмешались в это дело. Международная лига прав человека, базировавшаяся в Нью-Йорке, обещала отправить на процесс своего наблюдателя. Либеральная ежедневная нью-йоркская газета PM писала о «голландском Дрейфусе».

Готовясь к суду, Вайнреб некоторое время делил камеру с журналистом Виллемом ван ден Хаутом, который потом станет успешным автором детских приключенческих книг. До войны он написал сатиру о Голливуде. Во время войны стал пропагандистом в нацистской прессе. Очевидно, рассказ сокамерника убедил и его, и он предложил свои услуги опытного журналиста и специалиста по связям с общественностью. Он написал статью для американской аудитории[161] под заголовком «Знаменитого врага гестапо, спасшего сотни евреев от депортации, до сих пор держат в тюрьме голландские нацистские коллаборационисты. Скрытый антисемитизм в Голландии».

Несмотря на все старания Бирнбаума и адвоката Вайнреба Смита, статью так и не опубликовали. Однако история голландского Дрейфуса никуда не делась. Все, что Вайнреб писал в дальнейшем, следует читать в этом ключе. От наказания она его не спасла, но однажды получила судьбоносную вторую жизнь.

После того как прокурор подал апелляцию, дело Вайнреба слушалось снова, на этот раз в Особом кассационном суде. Его команда юристов говорила все то же самое, что и Вайнреб и его сторонники: голландские власти ведут на Вайнреба такую охоту, «что дали бы фору СД во время войны». Судья попросил Смита держаться в рамках приличий: аналогия неуместна. «Конечно, уместна, – отвечал Смит. – Это дело давно пора заканчивать. Учитывая меры, которые были приняты в США, это уже вопрос престижа».

Очевидно, Смит имел в виду престиж Голландии. Обвинение в официальном антисемитизме давало свои плоды. Смит напомнил суду, что «почти все евреи в Голландии – как и многие за ее пределами – до сих пор ведут ожесточенную борьбу. И не только ортодоксальные евреи… и ортодоксальные, и либеральные. Все испытывают одно и то же: TUA RES AGITUR [это дело касается и тебя]»[162].

Возник риск, что дело разрастется и коснется всех евреев, а Вайнреб станет козлом отпущения или жертвенным агнцем. Новый прокурор В. П. Бакховен заметил, что те, кто кричал в зале суда и за его пределами об антисемитизме, забывали об одной детали: свидетелями обвинения в деле против Вайнреба выступали евреи. Его судили не за то, что он обманывал немцев, не за его выдумки, а за обман других евреев в смертельно опасных обстоятельствах. Г. Дрион, профессор права и судья Верховного суда, позже выдвинул еще более пронзительный аргумент против выставления Вайнреба жертвой антисемитизма. Он поставил под сомнение предположение о коллективной вине. Если все евреи должны считать дело Вайнреба нападкой на всех евреев, как ортодоксальных, так и либеральных, из этого следует, что все неевреи, считающие его виновным, должны быть антисемитами. Дрион опасался, что подобное коллективное мышление чревато последствиями и может только усугубить распространение антисемитизма: «Если одной коллективной вине противопоставить другую, жертвой падет меньшинство. Этот риск вполне реален, даже если меньшинство трагически малочисленно, как еврейское меньшинство в послевоенных Нидерландах»[163].

Даже несмотря на то, что на втором процессе рассматривались лишь те обвинения, которые фигурировали в первом, прокуратура представила показания новых свидетелей и новые данные против Вайнреба. Поэтому обвинение критиковали за чрезмерное рвение. Однако Вайнреб тоже вел себя весьма странно. Чтобы заручиться свидетельскими показаниями в свою пользу, он сам составлял заявления и просил разных людей их подписать. Одни соглашались, другие отказывались. Рассказ об облаве, в результате которой были задержаны двадцать четыре еврея, прятавшиеся в квартире на Райнкерстраат, пусть и не фигурировал в первом приговоре, все равно мог негативно сказаться на деле Вайнреба. К Саре Вальбеем, женщине, которая спрятала тех евреев в своей квартире, пришла жена Вайнреба и кто-то из его друзей. Больше шести часов они настаивали, чтобы она подписала заявление, что ни один из скрывавшихся у нее людей никак не был связан ни с Вайнребом, ни с его списками. Они угрожали, умоляли, плакали. Она отказалась.

Ни международная кампания, ни давление на свидетелей в итоге Вайнребу не помогли. Суд вынес более суровый вердикт, чем суд первой инстанции. Судьи утверждали, что Вайнреба ослепила его «высокомерная уверенность в собственном интеллекте» и самонадеянный расчет, что он воплотит свой «грандиозный план». В результате он «пожертвовал отдельными людьми ради спасения себя, своей семьи, а также других людей, чью судьбу он уже взял в свои руки и считал, что может отвечать за них и дальше, несмотря на связанные с этим громадные риски»[164].

Независимо от того, насколько точными были конкретные обвинения против Вайнреба, если судить по всему, что нам о нем известно, прокурор Бакхофен весьма верно оценил его. Он охарактеризовал Вайнреба как

Кто-то, возможно, пришел и к более суровому заключению. Суд приговорил Вайнреба к шести годам тюрьмы. Но ему вновь повезло. В честь пятидесятилетия своего правления королева Вильгельмина помиловала некоторых заключенных. Адвокаты Вайнреба обратились к ней с прошением о помиловании. И оно было удовлетворено. Вайнреб вышел на свободу. Прошение адвоката еврейки-изменницы Анс ван Дейк о смягчении смертного приговора было отклонено.

Итого в целом Вайнреб провел в тюрьме около трех лет. Альберт Конрад Геммекер, комендант Вестерборка, отправивший около 100 тысяч евреев в лагеря смерти, получил десять лет, всего на четыре года больше Вайнреба. Он легко отделался, утверждая, что не имел понятия о судьбе, которая ждала «его евреев», когда выполнял свои обязанности и грузил их на поезда в Вестерборке. Суд не смог доказать вне разумных сомнений, что на самом деле Геммекер все знал. Некоторые до сих пор считают, что Вайнребу вынесли слишком суровый приговор. Тех, кто полагает, что приговор Геммекера был недостаточно суров, гораздо больше.

Ёсико Кавасима привычно дремала в постели в три часа дня, когда на пороге появился полицейский Китайского националистического правительства. Это произошло 11 октября 1945 года, спустя два месяца после того, как император Японии объявил о капитуляции страны вычурным слогом, который большинство его подданных не понимали. Полицейский приказал Цзинь Бихуэй (так ее звали по-китайски) встать. Босую, все еще в голубой пижаме, ее заковали в наручники, завязали ей глаза и затолкнули в ждавшую на улице машину. Все вещи, в том числе украшения, которые принадлежали когда-то ее матери, были конфискованы. В том числе часы с бриллиантами, нефритовое ожерелье, золотая заколка и несколько драгоценных фигурок на платиновых подставках.

Ярость из-за подобного обращения Ёсико изливала в дневник. Ее рассказы порой бессвязны, но аристократическое презрение к тюремщикам ощущается вполне явно. Она обращалась к ним свысока, как к японским учителям в начальной школе. Полицейский «напоминал кули», писала она. В участке она потребовала сигарету и приказала охраннику дать ей прикурить. Увидев орудия пыток, применявшиеся для более строгих допросов, она вздохнула, возмутившись их устаревшим видом: «Ах, Китай»[166].

Не то чтобы ее не предупреждали. Ближе к концу войны знакомая японская предсказательница посоветовала Ёсико бежать в Монголию. Но та отличалась упрямством. Она бездомная полукитаянка-полуяпонка, говорила она, но сердце ее принадлежит китайскому народу. Поэтому она осталась в своем доме в Пекине с тремя любимыми обезьянками и проводила большую часть времени, слушая, как слепой музыкант играет на лютне печальные японские мелодии.

Перед арестом Ёсико советские солдаты уже схватили императора Маньчжоу-го при попытке бежать в Японию. После перенесенных в оккупации унижений население мстило жестоко – и везде непредсказуемо. Однако в отдельных местах дела обстояли куда хуже, чем в других. В бывшем Маньчжоу-го, снова ставшем частью Китая, чинили особенно жестокие расправы. После того как руководство японской Квантунской армии, прихватив награбленное, отправилось на комфортных последних поездах к побережью, сотни тысяч японских граждан, которые, поверив многолетней императорской государственной пропаганде, поселились в Маньчжоу-го и теперь в одночасье обнищали, приняли на себя основной удар народной ярости от тех, кому когда-то сулили «гармонию пяти рас» и оставили ни с чем. Японцев нередко грабили или убивали разгневанные китайцы. Но по сравнению с ■■■■■■■■■■■■-■■■■■■■■■■■■■■■, ■■■■■■■ ■■■■ ■■■■ ■■■ ■■, ■■■ ■■ ■■■■■ ■ ■■■■■■■■ ■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■, ■■■■■■■ ■■■ ■■■■■■■ ■■■■ ■ ■■■■■. ■■■■■■■ ■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■ ■■■. ■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■ ■■ ■■■■■■■■ ■■■■. ■■■ ■ ■ ■■■■■■, ■■■■■■■■ ■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■: ■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■. ■■■■■■■■, ■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■ ■■ ■■■■ ■■■■■■■, ■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■, ■■■■ ■■■-■■ ■■■■■■ ■■■■■■ ■■ ■■■■■■■. ■■ ■■ ■■■■■ ■■■■■■■ ■■■ ■ ■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■.

Одним из самых страшных японских военных преступников был генерал Ясудзи Окамура. В 1942 году он руководил жестокой операцией по очистке Северного Китая от партизан-коммунистов. Его стратегию, которая называлась «Санко Сакусэн», что обычно переводится как «политика трех всех» – «убить все, сжечь все, ограбить все», – разработал генерал-майор Рюкити Танака, бывший шанхайский любовник Ёсико. Более масштабная цель состояла в том, чтобы подавить партизанские силы, уничтожив всех мужчин, которых «подозревали как врагов». Крестьян сгоняли в принудительные трудовые бригады. Деревни сжигали дотла. Зерно и прочие жизненно важные продукты конфисковывали, скот убивали, чтобы у партизан не оставалось никакого провианта. По данным некоторых историков, в результате политики «трех всех» погибли 2,7 миллиона мирных китайцев[167].

Даже когда Ёсико арестовали по подозрению в измене и шпионаже, военный трибунал признал генерала Окамуру невиновным, и он стал военным советником Чан Кайши. Это было не произвольное и даже не сентиментальное решение, продиктованное лишь тем, что сам Чан и некоторые его генералы учились в японских военных академиях, и его личным знакомством с Окамурой. Как только Япония потерпела поражение, гражданская война между националистами Чан Кайши и коммунистами Мао Цзэдуна, постоянно назревавшая за фасадом антияпонского альянса, переросла в яростные столкновения. Поскольку Чан стремился получить поддержку Японии, перед китайским военным трибуналом предстали относительно немногие японцы, в отличие от других регионов Азии, например, от Сингапура и Голландской Вест-Индии. Официальная линия состояла в том, что врагами Китая были не японский народ и даже не японские солдаты, а лишь несколько самых высокопоставленных милитаристов.

Тем не менее китайцы понесли гораздо большие потери, чем любой другой народ в Азии. До 20 миллионов китайцев погибли из-за японского вторжения. Поэтому, даже несмотря на то, что военные преступники отделались слишком легко, общественности нужно было предъявить какие-то карательные меры. В Европе после краха Третьего рейха женщин часто использовали как главный символ национального унижения, поэтому во Франции и других странах так чудовищно обращались с теми, кто вступал в интимные связи с немецкими оккупантами. Нечто подобное происходило и в Китае. По всей стране появились плакаты, осуждающие трех знаменитых изменниц, сотрудничавших с японцами: Ли Сянлань, Токийскую Розу и Ёсико Кавасиму. Ли Сянлань (она же Ри Коран или Ёсико Ямагути) обвиняли в шпионаже и коллаборационизме. Кавасиму Ёсико обвиняли не только в шпионаже, но и в содействии нападению японцев на Китай, предательстве собственной страны и многочисленных сексуальных связях с главными японскими военными преступниками. В письме своему японскому секретарю Ёсико писала, что китайские газеты выставляют ее «на всеобщее обозрение»[168], чтобы «дать бедноте хоть какое-то утешение».

К несчастью, Ёсико сделала все, чтобы усугубить свое тяжелое положение. На допросах в полиции она либо вела себя надменно, либо устраивала фанфаронаду, хвастаясь невероятными подвигами, благодаря которым она стала легендой в Японии, при этом больше половины из них даже не были правдой. Она рассказала старую историю о том, как десантировалась в Цицикар, чтобы добиться капитуляции от антияпонского военачальника, хотя в своей же собственной книге признавалась, что в действительности этого не было. Она пересказывала невероятные байки из японских журналов военного времени. Приукрашала свои военные подвиги, которые и без того были не более чем нелепым маскарадом. Возможно, она призналась во всем этом под давлением, как вскоре заявила сама. Не исключено, что в тюрьме она и правда столкнулась с травлей и унижением. Заключенные прозвали ее «чокнутой сестрицей» или «безумным братцем». Но в первую очередь она была жертвой собственной легенды.

Тем временем Ри Коран, еще одна распространительница японских военных мифов, находилась под домашними арестом в Шанхае вместе со своим любовником – знаменитым японским кинопродюсером. Однажды на ее пороге появился китайский генерал и попросил ее выступить на вечере в честь офицеров Союзных войск. Американцы мечтали услышать, как «лучшая певица Китая»[169] исполняет китайские песни. Она возражала, что уже давно никакая не китайская кинозвезда, а обычная японка по имени Ёсико Ямагути.

В 1945 году обеим Ёсико жизненно важно было доказать, что они не китаянки. Ведь японок Китай не смог бы обвинить в предательстве родины. Женщинам требовались документы, подтверждающие японское гражданство. Каждый японский подданный должен был быть вписан в семейную метрику. Ямагути повезло. Один русский приятель достал копию семейного реестра у ее родителей, которые жили в Пекине.

Использование изображения согласовано в переписке

Второй Ёсико так не посчастливилось. Притворившись, будто не понимает китайского, она попросила в тюрьме японского переводчика. Но ее приемный отец Нанива Кавасима так и не вписал ее в их семейный реестр. Официально она оставалась гражданкой Китая. Сколько бы писем она ни отправляла ему из тюрьмы, умоляя прислать документы, которые бы подтверждали ее японское подданство, даже если их придется подделать, ее судьба уже была предрешена. Ее будут судить с максимальной публичной оглаской как Цзинь Бихуэй, предательницу Китая.

Процесс над «шпионкой» начался в октябре 1947 года и привлек огромный интерес публики, зачастую подогреваемый в прессе пикантными подробностями. Она была «красавицей в мужском костюме, которой поклонялись юные девушки при милитаристском режиме». Она была «ядовитым чертополохом, танцующим на волнах агрессивной войны». Японская газета «Асахи» сообщала, что небольшое здание суда, где проходил процесс, столкнулось с таким напором толпы желавших хоть одним глазком взглянуть на «восточную Мату Хари», что там чудом уцелели окна и мебель.

Наконец 15 октября Ёсико предстала перед судьями в саду здания суда, где 5 тысяч человек выкручивали шеи, чтобы мельком на нее посмотреть. Список предъявляемых ей обвинений был длинным: она организовала собственную армию для завоевания китайских территорий в Маньчжурии; она помогала посадить императора Пу И на трон марионеточного государства; она планировала захват Китая; она содействовала развязыванию Шанхайского сражения; она передавала врагу китайские военные тайны; она распространяла японскую пропаганду; она хотела воскресить империю Цин; она предала родину, поддерживая китайских коллаборационистов; она выдавала себя за мужчину – героя войны и была развращена «самурайским духом», вступая в интимные отношения с японскими милитаристами. Ёсико слушала обвинения с безмятежной улыбкой.

В этих обвинениях не было ничего удивительного. Поражала природа доказательств. Прокуратура утверждала, что все преступления Ёсико красочно описаны в книге «Красавица в мужском костюме», вымышленном повествовании Сёфу Мурамацу о ее приключениях в Шанхае. Аналогичным образом доказательство ее государственной измены обнаружили в пропагандистском фильме «Закат в Маньчжурии», основанном якобы на этой книге и поставленном великим кинорежиссером Кэндзи Мидзогути с Ри Коран в главной роли. Такой фильм действительно существовал, но в главной роли там снималась не Ри Коран, и он не был основан на «Красавице в мужском костюме», да и вообще к жизни Ёсико не имел никакого отношения. Фильм был дешевой агиткой, выпущенной в честь основания Маньчжоу-го. Но если не считать этих промахов, предъявление художественных произведений в качестве доказательств само по себе нарушало все стандарты. Запутавшись в собственных мифах, Ёсико обрекла себя на гибель.

Одну легенду она безусловно пропагандировала – строительство рая в Маньчжоу-го. Крах этого столь любимого японцами предприятия символизировал конец Масахико Амакасу, офицера Квантунской армии, который отвечал за пропаганду, безликого убийцы, человека, превратившего Ри Коран в звезду киностудии Маньчжоу-го. На третий день после капитуляции Японии в августе 1945 года он смотрел, как заходит солнце над киностудиями в Синкё. Он рассказывал партнеру о своих попытках «дать мирному народу этой великой земли повод улыбнуться»[170]. Он говорил: «Построенная нами, японцами, Маньчжурия падет, но их улыбки останутся навсегда». На следующий день Амакасу, надев форму Общества расовой гармонии, удалился в свой кабинет и принял капсулу с цианидом.

Кончина Ёсико была куда страшнее. Она ждала своей участи в одиночестве в тесной камере. На стене висела фотография Ри Коран. Репортеру агентства Associated Press Спенсеру Мусе позволили взять у нее последнее интервью. Он писал: «Она уже не похожа на восточную сирену, использовавшую свои чары, чтобы помогать Японии в войне. В тридцать три года у нее нет верхних зубов, волосы подстрижены под боб, как у мужчины, она носит серую стеганую куртку и штаны, которые зрительно увеличивают ее миниатюрную фигуру». Мусе она сказала, что не любит мужчин. «От них у женщин одни только неприятности»[171]. Я уверен, что она действительно так считала. Но даже в самом конце своей жизни она не могла обойтись без фантазий. Она родилась в Токио, когда ее родители находились в изгнании, сказала она. Она также сообщила Мусе, что ни разу не была замужем, забыв упомянуть своего монгольского супруга. Как и Вайнреб, она отказывалась отречься от реальности, которую сама же для себя и создала.

Ёсико попросила, чтобы ее казнили вдали от посторонних глаз в белом японском кимоно. Первую ее просьбу удовлетворили, вторую – нет. Газета «Ёмиури» писала, что 25 марта 1948 года Ёсико приказали встать на колени и подтвердить, что ее зовут Цзинь Бихуэй. Она получила один выстрел в затылок. «По словам китайского охранника, она умерла не дрогнув, как истинная леди»[172].

К тому времени, как лидеры США, СССР и Великобритании собрались в Ялте в феврале 1945 года решать судьбу мира после неотвратимого поражения Германии, Генрих Гиммлер – рейхсфюрер СС, рейхсминистр внутренних дел, командующий резервной армией и главнокомандующий группы армий «Верхний Рейн» – настолько отчаялся, что советовался с массажистом и астрологом о том, как свергнуть Гитлера. Франция, Бельгия и частично Нидерланды уже были освобождены. Советские войска вели обстрелы ракетной артиллерией из «сталинских орга́нов», как по-немецки назывались «катюши», на подступах к Берлину. Они находились уже ближе чем в сорока милях от города. Один за другим бывшие союзники, включая Финляндию, подданным которой был Феликс Керстен, обратились против Третьего рейха. Большинство крупнейших городов Германии лежали в руинах после ночных британских и дневных американских бомбежек. Астролог Гиммлера Вильгельм Вульф настоятельно советовал своему боссу избавиться от фюрера. К концу этой тирады, по словам Вульфа, Гиммлер, «человек, которого боялись миллионы, сказал тихо и едва ли не жалостно: „Должен признаться вам, господа, это просто не в моих силах“»[173].

Возможно, Гиммлер этого не говорил. Возможно, этого странного разговора вовсе не было. Вульф, не меньше Керстена мастер выдумывать байки и приукрашивать, – не самый надежный свидетель. Но это могло произойти. Возможно, Гиммлер так и сказал. Мы знаем, что с осени 1944 года он то впадал в полное отчаяние, то вдруг бывал безрассудно убежден в чудесной победе Германии благодаря гению Гитлера или разрушительному «секретному оружию». Мы также знаем, что он искал способы спасти себя, зондируя с помощью посредников почву для мирного соглашения с западными союзниками, которые, безусловно, осознают, что им стоит вступить в альянс с Гиммлером в войне против русских. Чтобы выжить как германский вождь, новый полноправный Генрих Птицелов, Гиммлер был вполне готов поторговаться жизнями нескольких евреев. Именно с этой целью в Терезиенштадте держали выдающихся евреев; Берген-Бельзен тоже был задуман как пересыльный пункт для «обменных евреев», которых туда свозили из разных лагерей, из Вестерборка в том числе. Однако даже глава СС был вынужден действовать осторожно, понимая, что Гитлер никогда не допустит подобных циничных маневров. Фюрер вел против евреев тотальную войну.

Шведским властям возможность спасти хоть несколько жизней путем переговоров с Гиммлером давала оптимальный шанс примкнуть к победителям и оказаться на правильной стороне истории. То же самое можно сказать и о Керстене. Возможность представилась зимой и в начале весны 1945 года. Даже если Керстен переоценил свою роль в спасении тысяч человек – скандинавов, голландцев, французов, поляков, из которых многие были евреи, – чудом выживших под плетью Гиммлера, он все равно сделал больше многих, даже рискуя собой. По словам Вульфа, все это Керстен делал исключительно ради денег. Он утверждал, что и его, и Гиммлера Керстен использовал, чтобы продвигать «свои эгоистичные планы по заключению деловых соглашений в Швеции»[174]. Возможно, и так. Однако вероятнее, что Керстен готовился к тому миру, где его роль личного массажиста Гиммлера была не лучшей строчкой в резюме для начала новой жизни. Ему всегда нравилось ощущать свою значимость. И все же не стоит исключать возможность, что этому бонвивану была свойственна и толика порядочности.

В гиммлеровскую торговлю жизнью евреев Керстен оказался вовлечен в августе 1944 года. Один бывший пациент обратился к нему с просьбой поддержать план по спасению 20 тысяч евреев, которых Швейцарский Красный Крест должен был доставить в безопасное место. Может быть, он мог бы поговорить с Гиммлером, чтобы убедить его? В мемуарах Керстен довольно расплывчато упоминает детали этой схемы, но вскоре он понял, что Гиммлер – а точнее, его начальник разведки Вальтер Шелленберг – уже вступил в переговоры с другими швейцарцами о похожем плане. Нам известно, о ком шла речь – об ортодоксальной супружеской паре Рэхе и Ицхаке Стернбух. Рэха – отважная женщина, делавшая начиная с 1930-х годов все возможное, чтобы спасти евреев. Как и Вайнреб, она состояла в ортодоксальной организации «Агудат Исраэль», но на этом сходство заканчивалось. Она использовала свои религиозные связи, чтобы помогать всем преследуемым евреям, как верующим, так и нет. Даже беременная, она скрывалась в лесах на швейцарской границе, помогая тем, кто бежал из Австрии и Германии. Гостиницу в Санкт-Галлене они с мужем переоборудовали в дом для беженцев – кто-то из них попадал в страну нелегально, кого-то удавалось выкупить. Религиозные привычки ортодоксальных евреев шокировали местных жителей, которые приходили поглазеть на этих экзотических созданий в их молитвенных покрывалах и черных шляпах.

Летом 1944 года Стернбухи попросили бывшего президента Швейцарской конфедерации Жана-Мари Мюзи встретиться с Гиммлером, с которым тот был немного знаком. Гиммлер и Шелленберг надеялись, что Мюзи может открыть дверь к закулисным переговорам с западными союзниками. Мюзи и его сын Бенуа поехали в Германию, провели много часов с Гиммлером в его личном поезде и заключили с ним сделку. Гиммлер согласился освободить заключенных из Терезиенштадта в обмен на деньги. За каждую ежемесячную отправку из лагеря тысячи двухсот человек на счет в швейцарском банке должны были поступать 5 миллионов швейцарских франков. Деньги предназначались для обеспечения немецкой армии тракторами и грузовиками.

Этот странный обмен евреев на грузовики не был первым в своем роде. В мае 1944 года Адольф Эйхман, главный организатор еврейского геноцида у Гиммлера, предложил аналогичную сделку представителю евреев в Венгрии: жизнь миллиона евреев в обмен на грузовики, какао, чай и мыло. «Кровь за товары» (Blut gegen waren) – так Эйхман назвал эти договоренности.

Керстен утверждает в мемуарах, что высказал Гиммлеру в лицо все, что думал о его омерзительной финансовой операции. Как можно обменивать человеческую жизнь на деньги? Его имя, якобы заявил Керстен Гиммлеру, «будет навеки запятнано в книгах по истории»[175]. Готтлоб Бергер, который в то время формировал новые силы Ваффен-СС на Восточном фронте и с особой жестокостью подавлял восстание в Словакии, по словам Керстена, твердо занял его сторону. Если это и так, то вряд ли из соображений гуманности или брезгливости от того, что они торгуют жизнями людей. Как только словацкое сопротивление против новых депортаций евреев было сломлено, эшелоны с евреями вновь потянулись в Освенцим. Тем не менее, по рассказу Керстена, они с Бергером настояли на своем. Гиммлер отступил.

На самом деле нет. Деньги и правда были заплачены, и 1210 евреев – а не 2700, как ошибочно указывает Керстен в своей книге, – попали в Швейцарию через сельскую местность Чехии и Баварии. Однако сделка сорвалась, потому что сообщения о том, что евреев обменивают на технику для немецкой армии, встревожили американских евреев и возмутили Гитлера, который не только положил конец подобным обменам, но и угрожал уничтожить всех евреев, которые оставались в Германии, и всех немцев, которые помогали евреям бежать. Сделку Эйхмана в Будапеште постигла та же участь: британцы расценили ее как уловку с целью заключить тайное соглашение с западными союзниками и вбить клин между ними и Советским Союзом.

Британцы, кстати, держались подальше от любых тайных сделок с Гиммлером, доверяя все подобные предприятия шведским и еврейским посредникам. К Керстену они относились с огромным подозрением. Сэр Виктор Маллет, британский посол в Швеции, докладывал Министерству иностранных дел, что считает Керстена «нацистом и человеком дурным до мозга костей»[176].

На этом обмен людьми не закончился. Керстен утверждает, что «с того момента я получил средства и связи, позволявшие оказывать реальную помощь евреям»[177]. Тут все правда. В феврале 1945 года Керстен познакомился с очередным делягой – такие периодически появлялись в его профессиональной и общественной жизни, – Оттокаром фон Книримом, главой Дрезденского банка в Стокгольме. Он тоже был пациентом Керстена. После войны его подозревали в причастности к разнообразным нечистоплотным операциям нацистов в интересах богатых шведских промышленников и немецких военных. Поскольку он участвовал в попытках немцев достигнуть выгодного соглашения с союзниками как на Западном, так и на Восточном фронте, неудивительно, что именно он познакомил Керстена с представителем Всемирного еврейского конгресса в Стокгольме Гилелем Шторхом.

Шторх, литовский еврей, бежал в Швецию в 1940 году. Помимо Всемирного еврейского конгресса, он работал также на сионистское Еврейское агентство. Ему удалось спасти нескольких польских и норвежских евреев, которые потом нашли пристанище в Швеции. Эти усилия отнюдь не всеми в Швеции поддерживались; некоторые видные шведские евреи беспокоились, что это вызовет вспышку антисемитизма в их стране. Однако шведское правительство было готово даже на большее.

Главным организатором спасательных операций в Швеции перед окончанием войны был граф Фольке Бернадот. Эдакий аристократ-бойскаут, любитель формы и строевой подготовки, он был президентом шведских скаутов и вице-президентом Шведского Красного Креста. Когда Гиммлер пытался связаться с Уинстоном Черчиллем, чтобы понять, можно ли заключить мир за спиной у Гитлера, он обратился к Бернадоту – но безуспешно. Как бы то ни было, Бернадот сообщил Шторху, что Гиммлер освободил евреев из Терезиенштадта в 1944 году, и предположил, что тот, возможно, готов пойти на новые уступки. Однако, столкнувшись с давлением со стороны норвежских и датских представителей в Швеции, Бернадот сделал своим приоритетом освобождение скандинавов.

Поскольку роли Бернадота и Керстена в переговорах с Гиммлером не ясны, а их соперничество могло иметь роковые последствия, важно отметить, что шведский аристократ впервые встретился с Гиммлером в феврале 1945 года. Гиммлер согласился, чтобы тысячи скандинавских заключенных поместили в лагерь под надзором Красного Креста. Бернадот нашел его на удивление приятным собеседником, он в самом деле казался «любезным… и с удовольствием шутил, чтобы немножко разрядить обстановку»[178].

Этот образ любезного Гиммлера, желающего разрядить атмосферу, вероятно, соответствовал действительности. В отличие от гневного фюрера, готового скорее сгореть дотла, чем пойти на компромисс, особенно если это касалось жизни евреев, Гиммлер готов был сотрудничать, если это могло ему помочь. Как бы то ни было, размышления Керстена, записанные в его дневнике 21 марта 1945 года, что Гиммлер, понимая, что дело нацистов проиграно, возможно, уже не считает себя «обязанным исполнять чудовищную задачу по ликвидации евреев» и теперь «может вернуться к своим прежним идеям»[179] о том, как решить «еврейский вопрос» деликатнее, звучат крайне неправдоподобно. Как и уверенность Керстена, что Брандт и Шелленберг помогали его усилиям по спасению людей, потому что были «преданы благому делу»[180]. Учитывая, какому делу они служили последние примерно десять лет, это маловероятно.

Зная, что Керстен имеет прямой доступ к Гиммлеру, Гилель Шторх жаждал с ним встретиться. Гитлер только что объявил, что все концлагеря взорвут, а всех заключенных убьют, как только к ним приблизятся войска союзников. Поскольку выполнить этот чудовищный приказ предстояло Гиммлеру, необходимо было сделать все, чтобы отговорить его. Керстен пообещал сделать все возможное и вылетел из Стокгольма в Германию в свое загородное имение.

Вероятно, в марте Гиммлер действительно о чем-то договаривался с Керстеном. О чем именно шла речь, что именно было обещано, непонятно. Дневник Керстена был восстановлен после войны. Его французский биограф Жозеф Кессель приводит наиболее драматичную версию событий, подчеркивая, что решающую роль сыграли золотые руки Керстена, когда Гиммлер в очередной раз страдал от невыносимой боли. Гиммлер, пишет Кессель, «развалился на своей металлической кровати, лицо его покраснело, покрылось потом, щеки впали»[181]. Избавив Гиммлера от самой острой боли, массажист спросил, правда ли, что концлагеря взорвут, как только к ним подойдут союзники. Гиммлер подтвердил это. Если Германия погибнет, ее враги погибнут вместе с ней, весьма решительно заявил он.

Тогда Керстен прибегнул к своему привычному приему – подхалимажу. Разумеется, сказал он, великие немецкие вожди прошлого никогда бы так чудовищно не поступили. Гиммлер – величайший германский вождь своего времени, даже более влиятельный, чем сам Гитлер. Прояви он хоть толику сострадания, он навсегда останется в истории славным спасителем 800 тысяч человек.

Дни тянулись в колебаниях, сомнениях и заверениях Гиммлера о том, что он беспомощен перед устрашающей волей Гитлера. Но наконец в присутствии Брандта рейхсфюрер составил документ, в котором обещал не взрывать концлагеря и не эвакуировать их ценой человеческих жизней, а передать в установленном порядке союзникам, остановить уничтожение евреев и разрешить доставку продовольственных посылок. Керстен писал, что ощущал себя «представителем невидимой силы, превосходящей все иные силы на земле». Он подписал документ словами «во имя гуманности»[182]. Брандт, отметил он, наблюдая это, «был ошеломлен».

Керстен на этом не остановился. Он убедил Гиммлера освободить французских заключенных из женского концлагеря Равенсбрюк, ведь Францию все равно уже освободили; позволить еврейским узникам выехать из Берген-Бельзена в Швецию; а позже – собрать всех евреев в лагере под руководством Красного Креста. Он представил Гиммлеру списки, составленные шведским правительством, с категориями евреев, которых надлежало отправить в Швецию или Швейцарию. Он даже отговорил Гиммлера от плана взорвать Гаагу, чтобы отомстить голландскому народу за предательство. Гитлер лично отдал этот приказ, говорил рейхсфюрер. Но неужели Гиммлер не мог ослушаться приказа во имя человечества? Неужели он хотел нести ответственность за уничтожение великого германского города? Ладно, сказал Гиммлер, он пощадит германский город Гаагу, пусть голландцы этого и не заслужили. Керстен поблагодарил его «от имени истории за этот благородный поступок, который сохранит столько жизней»[183].

Если подобный план действительно существовал, никаких подтверждающих это документов не сохранилось. Поскольку именно в Гааге немцы разместили установки для запуска ракет V-2, чтобы нанести Лондону наибольший ущерб, это вызывает сомнения.

Тем не менее попытка добиться от Гиммлера освобождения еврейских и других узников была реальной и рискованной. Керстен играл свою роль с апломбом. Немного смущает в этой истории то, что граф Бернадот в мемуарах утверждал, что примерно в то же время пришел с Гиммлером к таким же договоренностям[184]. По меньшей мере Бернадот добился от Гиммлера согласия отпустить скандинавских узников из нескольких лагерей под эгидой Красного Креста. А Гиммлер позже пообещал отпустить заключенных, в том числе евреев, из Равенсбрюка.

Спасательная операция началась в марте, когда Бернадот возглавил колонну перекрашенных в белый цвет автобусов с красными крестами и шведскими флагами, которая направлялась в несколько концлагерей, в том числе Дахау, Маутхаузен и Равенсбрюк. Несмотря на опознавательные знаки, колонну несколько раз атаковала авиация союзников, приняв их за немецкий транспорт. Бернадоту самому пришлось не раз укрываться от обстрелов в окопах. За рулем некоторых автобусов сидели канадские военнопленные. Въезд на территорию концлагерей был запрещен, чтобы иностранцы не увидели, что натворили там немцы, однако спустя несколько недель за ворота вывели более 20 тысяч человек. Многие были настолько истощены, что едва могли идти. Зачастую узникам приходилось по несколько миль тащиться до автобусов. Многие в итоге доехали до Дании и Швеции. Из всех эвакуированных около 8 тысяч были норвежцами и датчанами. Остальные – из разных стран, в том числе несколько тысяч евреев. Операция не афишировалась. Любая публичность могла вызвать ярость Гитлера и сорвать всю миссию.

Насколько операции поспособствовали переговоры Керстена, а насколько – Бернадота, трудно сказать. Если верить Вильгельму Вульфу, он слышал от Шелленберга, что Гиммлера с Бернадотом познакомил Керстен. Похоже, поначалу Бернадот сосредоточился на освобождении исключительно скандинавов. В своих мемуарах евреев он почти не упоминает. Однако потом он вел переговоры как представитель Шведского Красного Креста. А Керстена о переговорах с Гиммлером просил Всемирный еврейский конгресс.

21 марта Гиммлер написал Керстену письмо настолько лицемерное, что оно кажется дьявольской издевкой. Возможно, это не так. Гиммлер мог искренне верить в этот пугающий бред. Он был рад сообщить Керстену, что 2700 евреев – мужчин, женщин и детей – освободили. Таково, писал он далее, всегда было его намерение, пока этому не помешала «война и вызванное ею безумие». Он был уверен, что, как только «демагогия и поверхностные суждения» окажутся в прошлом, «несмотря на кровоточащие раны с обеих сторон, мудрость и разум возобладают, как и человечность и готовность помочь»[185].

Перед возвращением в Стокгольм Керстену удалось выжать из Гиммлера еще одну уступку. Он предположил, что неплохо бы главе СС лично встретиться с представителем Всемирного еврейского конгресса. Гиммлер поначалу не поверил своим ушам. А вдруг об этом узнает фюрер? Керстен ответил, что никто не должен об этом знать, кроме самого Гиммлера, Шелленберга и Брандта. Так, Гиммлер, до сих пор надеясь на сделку с Черчиллем или Эйзенхауэром, согласился встретиться с Гилелем Шторхом в загородном поместье Керстена.

Вернувшись в Швецию, Керстен, как он сам пишет, купался в похвалах. Кристиан Гюнтер, министр иностранных дел Швеции, называл усилия Керстена «политическим событием мирового значения»[186], а Шторх говорил, что «евреи всего мира будут вам вечно благодарны». Жозеф Кессель рассказывает эту историю с особым пафосом. В его книге Гюнтер, узнав, что Гиммлер согласился на встречу с представителем еврейской организации, воскликнул: «Боже мой! Это неслыханно, не может быть! Я знаю, что вы чародей, но такое, кажется, даже вам не под силу»[187].

В этих переговорах в последнюю минуту между представителем еврейского народа и человеком, пытавшимся стереть евреев с лица земли, и правда было нечто сюрреалистичное. Поскольку Гиммлеру ни в коем случае нельзя было доверять, это было еще и опасно. Имеются некоторые сомнения, существовал ли на самом деле документ, который Гиммлер якобы подписал с Керстеном, изложив в нем обещание положить конец уничтожению евреев и передать в установленном порядке лагеря союзникам. Сохранилась лишь копия без подписей. Но даже если Гиммлер и давал эти обещания, письменно или на словах, он их не сдержал.

Берген-Бельзен действительно передали британцам 15 апреля, но лишь потому, что из-за эпидемии тифа перевозить заключенных было слишком рискованно. За несколько недель до этого Гиммлер приказал вывести десятки тысяч заключенных Бухенвальда и Дора-Миттельбау на марши смерти в лохмотьях, без еды и воды. Всех, кто от изнеможения не мог идти, расстреливали. Гиммлер также приказал комендантам Дахау и Флоссенбурга[188], чтобы ни один заключенный не попал в руки врага. Бернадот упоминал, что после появления американцев в Бухенвальде видел горы обугленных трупов. Гиммлер объяснил, что якобы после танкового обстрела американцев в лагере случился пожар.

Шторх, человек без гражданства, без шведского паспорта, который обеспечил бы ему хоть какую-то защиту, разумно решил, что доверять свою судьбу гиммлеровскому СС небезопасно. Вместо него с Керстеном на встречу в Харцвальде отправится другой представитель Всемирного еврейского конгресса – Норберт Мазур. Немецкий еврей Мазур переехал в Швецию до войны. Он вспоминал, что ощущал перед посадкой в самолет, вылетавший в Берлин 19 апреля: «Как еврей, я испытывал бурю эмоций из-за того, что окажусь через несколько часов с глазу на глаз с человеком, на котором лежит основная ответственность за уничтожение нескольких миллионов человек»[189].

В самолете Керстен крепко спал. Мазур, видимо, нет. Его описание поездки на встречу с Гиммлером представляет собой один из самых нестандартных документов Второй мировой войны. В Темпельхофе, модернистском аэропорту в центре Берлина, полицейские встретили их криками «Хайль Гитлер!». Мазур, приподняв шляпу, учтиво пожелал им доброго вечера.

Город казался опустевшим. На самом деле от города почти ничего не осталось. Машина СС везла их в темноте с приглушенными фарами через километры руин с КПП и противотанковыми заграждениями, что еще больше затрудняло поездку. Они проехали по пригороду Берлина, мимо Заксенхаузена, одного из первых концлагерей в нацистской Германии. Мазур содрогнулся от этого названия. Некоторые его родственники пережили там все кошмары заключения. Выехав за пределы города, машина остановилась, и пассажиры с изумлением наблюдали, как прожектора прочесывают небо в поисках вражеских бомбардировщиков. Оставшиеся от Берлина руины «представляли поразительное в своем ужасе зрелище. Со всех сторон до нас доносился гул самолетов. Шофер сказал, что это русские. Разноцветные осветительные бомбы медленно опускались и, как ковер, стелились над городом. Мы видели самолеты в лучах прожекторов, но зенитной артиллерии слышно не было. Шофер объяснил, что все зенитные батареи перебросили на Восточный фронт».

До Харцвальде они добрались около полуночи. Шелленберг прибыл двумя часами позже. Его «несколько женоподобная внешность» была безмерно далека от образа «жесткого нациста», каким Мазур себе его представлял. Шелленберга удручала мысль о будущем Германии, он признался Мазуру, что до сих пор Гитлер выступал категорически против более гуманного обращения с евреями. Мазур вновь плохо спал – не из-за бесконечного шума пролетавших над ними бомбардировщиков, а от волнения перед предстоящей встречей с массовым убийцей.

На следующий день, 20 апреля, в день рождения Гитлера, Гиммлер будет на праздничном ужине в Берлине. Он обещал приехать в Харцвальде прямиком из бункера фюрера. Мазур был как на иголках. А вдруг Гиммлер внезапно передумает? А вдруг вернуться в Швецию не получится? После завтрака он прогуливался по саду, слушая рассказы о зверствах от свидетелей Иеговы, работавших в поместье Керстена. Там было также несколько немецких беженцев из Пруссии и других регионов, теперь оказавшихся под контролем советской армии.

Ранним утром Гиммлер наконец прибыл. Мазур был удивлен его спокойствием. Руководитель СС предстал перед ним в форме и вел разговор вежливо. Тогда предположительно Гиммлер произнес свою знаменитую фразу: «Я хочу зарыть топор войны между нами и евреями. Если бы от меня что-то зависело, многое было бы сделано по-другому». Керстен писал в своем восстановленном дневнике[190], что Гиммлер обратился с этими словами к нему, а не к Мазуру. Это возможно, и лишь чуть менее гротескно, чем если бы Гиммлер сказал это непосредственно представителю еврейского народа.

Гиммлер, Шелленберг, Брандт, Керстен и Мазур сели пить кофе с пирожными. Потом Гиммлер привычно начал разглагольствовать об исторической необходимости Германии решить раз и навсегда ее еврейский вопрос. Он упомянул проблемы, возникавшие у немцев с евреями из Восточной Европы из-за того, что все те якобы заражены опасными болезнями. Поэтому, объяснял он Мазуру, который держал себя в руках, несмотря на нараставшую ярость, в лагерях были крематории – чтобы сжигать тела евреев, умерших от тифа. Гиммлер распалялся все больше. И за это, восклицал он, немцев вешали! Вопиющая несправедливость! Лагеря, кстати, надо называть не концентрационными, а учебными. Нацисты весьма успешно боролись там с преступностью путем перевоспитания. И, между прочим, евреи все только усугубили, открывая стрельбу по немецким солдатам из своих гетто. Тем не менее Гиммлеру хотелось произвести впечатление на собеседника великодушием: в Будапеште он «оставил 450 тысяч евреев». О том, что к тому времени произошло с остальными 430 тысячами венгерских евреев, исчезнувших (в Освенциме) летом 1944 года, он деликатно умолчал.

Мазуру в какой-то момент удалось перебить Гиммлера. Нет смысла копаться в прошлом, сказал он, «сейчас нам нужно убедиться, что все евреи в Германии и оккупированных ею странах еще живы». Разговор мог закончиться на этих словах, так как Гиммлер ясно дал понять, что фюрер ни за что не согласится освободить еще евреев. Тут Керстен предложил Гиммлеру взглянуть на списки заключенных, составленные шведским правительством. Гиммлер согласился, но только без Мазура, которого попросили выйти из комнаты. Когда ему позволили вернуться и возобновить переговоры, Гиммлер заявил, что готов отпустить скандинавских, голландских и французских узников из шведского списка, а также тысячу евреек из Равенсбрюка. Это, полагал Гиммлер, несомненно обрадует Мазура. Но пойдет он на это при единственном условии: все женщины должны быть записаны польками, а не еврейками.

К пяти утра, когда Гиммлер уезжал, разговор длился два с половиной часа. Садясь в машину, рейхсфюрер сказал Керстену: «С нами погибнут лучшие из немцев. До остальных нам дела нет». Он также со слезами на глазах поблагодарил Керстена: «Что бы ни случилось, не думайте обо мне дурно. Пожалуйста, окажите помощь моей несчастной семье, если сможете»[191].

Возвращаясь в Берлин, где они пытались – безуспешно – найти графа Бернадота, Мазур увидел нечто, что запомнилось ему на всю жизнь: «расу господ», Herrenvolk, на дорогах. Его потряс вид этой «массы человеческих страданий, погруженных в бесконечную вереницу телег с наспех спасенными пожитками. Они удалялись от фронта сквозь ветер и дождь, переезжали из города в город, нигде не задерживаясь… Эти образы разрухи мы видели на фотоснимках или в нашем воображении, так выглядели французы, поляки, русские и евреи, вынужденные бежать от немецких солдат, эти образы приветствовал немецкий народ. Теперь, наконец, немцы переживают то же, на что обрекли других».

Керстена тоже тронуло прощание с Германией и любимым Харцвальде. Он задумался о своем прошлом, о том, как впервые открыл целебную силу своих рук в финском полевом госпитале. «Такова была моя судьба, – размышлял он, – лечить людей, помогать им, где бы они ни оказались в системе насилия. Я был благодарен Всевышнему, который позволил мне это осуществить»[192]. Что он думал о своих пациентах, которые творили это насилие, он не сказал.

Переписывание истории – непрерывный процесс. Значительную часть знаний о прошлом мы черпаем из художественной литературы, романов, фильмов, мюзиклов или комиксов. Мифология порой и вовсе не соприкасается с историей, заявляя, что ничего никогда не заканчивалось, что герой, например, вовсе не умер. Вспоминается история воскресения Христа – разве что его смерть никто не отрицал. Он воскрес подобно тому, как весной на деревьях после бесплодной зимы появляются новые листья. Его история – не столько миф, сколько притча о круговороте жизни и смерти.

Мифология, о которой я говорю, существует в культурах всего мира. Например, вера в то, что Элвис Пресли не умер и его, как НЛО, видели то в Каламазу, штат Мичиган, то в Карлсбаде, штат Калифорния. В Японии лучшая иллюстрация подобных фантазий – это история о герое XII века Минамото-но Ёсицунэ, непревзойденном фехтовальщике, который помог выиграть эпическую войну против враждебного клана. В конце концов легендарного воина одолел его честолюбивый сводный брат Ёримото, и герой вынужден был покончить с собой, вспоров себе по самурайскому обычаю живот. Его отрубленную голову, законсервированную в спирте, демонстрировали при дворе брата. Однако, как и Элвис, Ёсицунэ продолжал жить в умах веривших в него людей. Они были убеждены, что он отплыл в Маньчжурию и потом вернулся в образе Чингисхана.

Историю Чингисхана написали спустя много веков после смерти Ёсицунэ. О необыкновенном спасении Ёсико Кавасимы заговорили вскоре после ее казни. По одной версии, безработная семья по фамилии Лю предложила, чтобы одну из их дочерей казнили вместо Ёсико. По-видимому, женщины были похожи. За эту жертву семья Лю потребовала десять золотых слитков. Получив лишь четыре, старший брат подал жалобу. Адреса он не оставил, поэтому никаких дальнейших разбирательств не последовало. К тому времени Ёсико якобы добралась до Маньчжурии под покровительством китайского генерала-коммуниста, и с тех пор больше о ней ничего не слышали.

Ее японский биограф Фуюко Камисака приводит другую версию со слов старшего брата Ёсико Сяньли. Согласно ей, один региональный командир китайских националистов, женатый на маньчжурской аристократке, вызвался спасти жизнь Ёсико. За подмену тела он потребовал сто золотых слитков. Поскольку советское правительство рассчитывало использовать Ёсико как информантку (предположительно по японским вопросам), два советских самолета готовы были перевезти ее к границе Монголии и России. Кто именно должен был выплатить все это золото, из этих рассказов не вполне понятно: русские? Китайский генерал-коммунист? Как генерал связан с СССР?

Как бы то ни было, вскоре после ее казни в китайской и японской прессе появлялись рассказы, будто «восточная Мата Хари» жива и здорова. Приемный отец Ёсико Нанива Кавасима, к тому времени совершенно глухой старик, тоже считал, что в смерти его дочери было что-то подозрительное. В письме одному другу он обращал внимание, что на фотографии ее трупа, опубликованной в китайских газетах, изображена длинноволосая женщина, а Ёсико всегда носила короткую стрижку. Кроме того, по словам японского буддистского священника, который забирал ее тело, поскольку родственники Ёсико не приехали (они опасались, что на них ляжет тень ее преступлений), прошедшая насквозь пуля настолько изуродовала ее лицо, что ее было трудно опознать.

Священник тем не менее был убежден, что доставил в Японию тело Ёсико, потому что у нее в кармане он обнаружил стихи, написанные ее рукой. Оригинал записки хранится в Национальных архивах США. Не слишком удачный английский перевод был сделан сотрудником американской оккупационной администрации в Японии. Вот его текст:

Это очень похоже на настоящую Ёсико.

В 2003 году одна китайская участница викторины на японском телевидении заявила, будто она дочь Ёсико. Она говорила, что ее мать вышла замуж за японца. Другая китаянка появилась в 2008 году. По ее словам, Ёсико укрывалась в здании бывшей японской полицейской академии в Синьцзине, ныне Чанчунь. Затем она тихо жила в маленькой деревеньке, раз за разом заводя пластинку с записью одного из шлягеров Ри Коран, «Ноктюрн Сучжоу».

Так что, даже если Ёсико и умерла в 1948 году, ее легенда продолжала жить. Она до сих пор сохранилась в поп-культуре. Беглого взгляда в японскую Википедию достаточно, чтобы увидеть, что она стала героиней тринадцати документальных книг, четырех романов, одиннадцати пьес, восьми кинофильмов, пяти телевизионных постановок, четырех манга, одного мюзикла и одной видеоигры. Совсем недавно, в 2009 году, в японском телешоу «Красавица в мужском костюме: Ёсико Кавасима до сих пор жива!» (Danso no reijin: Kawashima Yoshiko wa ikiteita!) была экранизирована версия о подмене тел. Первый послевоенный фильм о Ёсико, «Шанхай в огне», сняли в 1954 году. Он стал экранизацией одноименной книги Сёфу Мурамацу, которая появилась годом ранее. Мурамацу, автор художественной версии приключений Ёсико в 1933 году, был, очевидно, уверен, что эта история себя еще не исчерпала.

Этот фильм – вымысел на основе вымысла, с глубокой ноткой нуарной меланхолии, возможно, неизбежной в 1950-х годах, когда японскую войну трудно было представить с героическим пафосом. События происходят в Шанхае, где «азиатская Мата Хари», стремясь возродить империю Цин, вступает в любовные связи с японскими офицерами, чтобы добиться своей цели. После многочисленных приключений, в том числе с участием китайского любовника в антияпонском Сопротивлении и корейского террориста, она понимает, что все это время японская армия ее использовала, и, разочарованная, возвращается в Монголию. Из этого морального мрака никто не выходит незапятнанным.

Второй фильм появился через три года. «Тучи войны: королева Азии» больше напоминает классическую приключенческую эпопею, китчевого предшественника «Лоуренса Аравийского». В отличие от мрачной фантазии о распущенном Шанхае, это рассказ о героизме и браваде, еще более фантастическая версия военного мифа о Ёсико. Несмотря на любовь к японскому офицеру, Ёсико выходит замуж за монгольского принца (что, разумеется, произошло и в действительности). Свадебную церемонию прерывает шайка бандитов (чего, разумеется, в действительности не происходило). Принца убивают, а Ёсико отстригает волосы и берет командование в свои руки как королева Монголии, которая великолепно смотрится верхом в генеральском мундире.

Политика в фильме напрочь лишена смысла. Сюжет трещит по швам. История не имеет почти никакого отношения к действительности. Чего там нет, в отличие от предыдущего фильма, так это намека на антивоенный посыл. Ёсико уже не печальная жертва истории, а героическая фигура, какой она была в японской пропаганде военного времени. Возможно, смена настроения отражала постепенные перемены в японском обществе, в том числе во взгляде на недавнее прошлое. Начало 1950-х годов было временем серьезной национальной интроспекции – зачастую в левых кругах. В популярной культуре это не прижилось.

Люди, знакомые с Ёсико, возмущались, что ее образ в фильмах не имеет ничего общего с действительностью. По словам Хисако Сёдзи, секретаря японского приемного отца Ёсико, она не была манипулятором и не использовала людей в своих целях. Верно скорее обратное: влиятельные люди в японской армии и правительстве использовали ее. Что фильмы, с точки зрения Сёдзи, не смогли передать, так это глубокого одиночества Ёсико: она видела, как каждую ночь та рыдала в своем доме в Даляне.

Идея жертвенности, идеалов мира, преданных злобными милитаристами, пала на благодатную почву. В гораздо большей степени, чем истории о героизме, этот нарратив стал типичным в послевоенной Японии. Японцев, исполненных благих намерений, во главе с миролюбивым императором, который их воплощал, сбили с пути милитаристы. В эту концепцию идеально вписывается постановка «Ри Коран, мюзикл», где Ёсико Кавасима в элегантной военной форме выступает в роли рассказчицы.

«Ри Коран, мюзикл» впервые поставили в Токио в 1991 году в театральной труппе «Сики» под руководством Асари Кэйты, одного из самых выдающихся современных японских театральных продюсеров. Труппа уже прославилась шикарными постановками таких бродвейских хитов, как «Кошки», «Вестсайдская история» и «Иисус Христос – суперзвезда». Асари не был националистом правого толка, который стремился представить Японию в лучшем свете или оправдать ее действия во время войны. Но он работал в сфере развлечений и не хотел задевать ничьих чувств, в том числе и самой Ри Коран – Ёсико Ямагути, которая до сих пор вела активную деятельность. Она ушла из кинематографа, став телеведущей, а потом занялась политикой, вступив в консервативную Либерально-демократическую партию. Я был с ней немного знаком в 1990-е годы, когда она на смеси китайского и японского языков повторяла легенды о своей жизни. Это была миниатюрная элегантная дама за семьдесят с угольно-черными волосами и без единой морщинки на идеально ухоженном лице.

Мюзикл начинается драматично – с танцевального номера, действие происходит в Шанхае сразу после войны. Толпа китайцев требует крови предателей. «Убить! Убить!» – поет хор. «Убить коллаборационистов, продавших нашу родину ненавистным японцам. Убить! Убить! Убить!» Потом на сцене появляется Ёсико Кавасима в великолепной белой форме и рассказывает историю Ри Коран, как она попала под колеса истории и как сама Ёсико стала жертвой тех же трагических событий.

Мы видим Ри перед китайским военным трибуналом. Она тихо поет: «Я любила Китай. Я любила Японию. Я лишь хотела объединить две страны в мире и согласии». И тут судья произносит, что на ненависть нельзя отвечать ненавистью и пришло время примирения.

Ужасы войны не оставлены без внимания. За спиной Ёсико Кавасимы солдаты Квантунской армии исполняют зловещий танец, расстреливая из винтовок мирных китайцев. По всей сцене валяются тела. Мы видим, как император Пу И падает со своего фиктивного трона. Мы видим, как простые японцы страдают от милитаристской политики в стране, а их сыновья вынуждены погибать на войне, обреченной на провал. В другой сцене, срывающей зрительские аплодисменты, мы видим Пу И, которого окружили люди в китайских костюмах, их руки воздеты к небу, в глазах экстаз, они размахивают знаменами пяти рас, существующих в полном согласии, и распевают «Маньчжурскую мечту».

Шоу ставили не ради воскрешения пропаганды Маньчжоу-го. Правых националистов негативное изображение Японии военного времени раздражало. Однако в самом сюжете отчетливо ощущается трагедия, безвозвратно утраченная мечта. Никто в Японии, даже в кругах правых радикалов, не идеализировал вторжение в Китай. Кто-то до сих пор утверждает – отчасти справедливо, – что война в Юго-Восточной Азии была кровавым конфликтом с европейскими колониальными угнетателями и – уже менее справедливо – что японцы сражались за освобождение Азии. Кто-то до сих пор утверждает, будто Соединенные Штаты и другие империалистические державы вынудили Японию вступить в войну. О Шанхайском сражении, не говоря уже о Нанкинской резне, трудно было бы написать песню или поставить танцевальный номер, как и о нападении на Перл-Харбор. А вот Маньчжоу-го сохраняло свой романтический ореол.

Мифы о Ёсико Кавасиме, «жаждавшей мира в Азии», и Ри Коран, «любившей Китай и Японию», до сих пор заигрывают с фантазиями многих японцев. Ни к милитаризму, ни к колониальной ностальгии по даляньским акациям это не имеет никакого отношения. На кону тут нечто более глубинное. Противоречивость идентичности обеих Ёсико по-своему отражает противоречивость идентичности самой Японии. Одна – японка, воспитанная в Китае, вторая – маньчжурка, воспитанная в Японии; обе играли свои роли в поддержке жестокого имперского проекта, обе оказались между Японией и Китаем.

На протяжении большей части своей истории Япония оставалась на периферии, ориентируясь на Китай как на центр цивилизации. Когда унизительные Опиумные войны с Британией в середине XIX века выявили слабость Китая, Япония, пытаясь избежать участи многих азиатских стран, оказавшихся в колониальной зависимости, обратилась к Западу как к новому центру цивилизации. «Покинуть Азию» (Datsu-A) – так звучал лозунг великого либерального мыслителя Юкити Фукудзавы в конце XIX века. Фукудзава восхищался европейским Просвещением. Япония должна была стать могущественной современной и просвещенной нацией, как можно скорее и тщательнее вестернизироваться: западная одежда, западная культура, западная архитектура, западная военная организация – и, конечно, колониальная империя западного типа в Корее, на Тайване и в южной части Тихого океана.

Тем не менее западной страной Япония так и не стала. Покинуть Азию не означало попасть на Запад. Когда в 1919 году Япония, гордый член Лиги Наций, попросила включить принцип расового равенства (не для всех, а для участников Лиги), Австралия и Соединенные Штаты ответили отказом. С этой пощечины началось постепенное переосмысление отношения японцев к Западу. Националисты отвергали символы вестернизации: голливудские фильмы, джаз, политический либерализм. Популяризировалось возрожденное чувство «японскости», зачастую в авторитарном и милитаристском ключе. И оно будет вновь связано с Азией. Но теперь Япония будет уже не периферийной державой, которая платит дань «Срединному государству». Избавив континент от злостных западных империалистов, она станет новым хозяином Азии.

В этом воинственном национализме ощущалась глубокая противоречивость. Несмотря на то, что Япония хотела вернуть Азию азиатам, ее политики и дипломаты все равно мечтали произвести впечатление на западные державы своими современными достижениями и завоевать их доверие как равных. Маньчжоу-го должно было стать образцом азиатской современности, с расовым равенством и новейшими технологиями. Этот колониальный эксперимент, маскирующийся под антиколониализм, должен был положить конец изоляции японского архипелага. Японцы вновь будут азиатами, могущественными носителями передовой культуры, стремящимися к интернационализму, вызывающими восхищение не только у других азиатов, которые должны были быть благодарны им за руководство, но и у западных держав.

Однако азиаты в большинстве своем были так же не готовы принять Японию на ее условиях, как американцы и австралийцы – считать японцев равными в расовом отношении. Некоторые лидеры в Азии готовы были видеть в лице Японии союзника, помогающего освободиться от колониальных захватчиков, но отнюдь не нового хозяина-колонизатора.

Поэтому после 1945 года идентичность японского народа оставалась столь же неопределенной, как и прежде. Потерпев поражение от Запада, получив афронт от других азиатских стран, столкнувшись с особой ненавистью со стороны Китая, Япония до сих пор не нашла своего законного места. Некоторые японцы видели в новой попытке «покинуть Азию» лучший способ обеспечить будущее нации. Под руководством американских оккупационных властей Япония должна была копировать американские модели в политике, образовании, культуре и общественной морали. Япония должна была стать максимально похожей на американский штат на краю Азиатского континента – насколько это было возможно для суверенного государства. Другие – как левые, так и правые – пытались установить тесные связи с азиатскими странами, зачастую выстраивая их на враждебности и презрении к американской культуре.

Роль Ри Коран, или скорее Ёсико Ямагути, в политике состояла именно в этом – восстановить связи с Азией. Ее отправляли в Китай, в Северную Корею и прочие незападные страны, чтобы она налаживала контакты и выражала покаяние за исторические преступления, которым сама когда-то содействовала. Эта Ёсико не только стала символом трудного прошлого Японии, но и сыграла важную роль в созданиии последнего японского проекта паназиатской идентичности, призванного нести мир, гармонию и свободу.

Другой Ёсико так и не выдалось шанса раскаяться, стать связующим звеном между культурами или символом искупления. Просьба похоронить ее в японском кимоно и признание в любви к Китаю отражают ту же растерянность перед неминуемой смертью, которую она ощущала всю жизнь. Как и Ри Коран, она навсегда останется в сознании японцев образом невоплощенной мечты о Маньчжоу-го. Вспоминают ли ее как блистательную героиню или трагическую жертву, она навсегда останется экзотической континентальной принцессой, бившейся на стороне Японии за азиатскую утопию.

Для большинства японцев моложе шестидесяти Маньчжоу-го – просто название из учебников истории, если они вообще его слышали. Отношения Японии с Азией до сих пор не налажены, но именно эта мечта канула в Лету. Маньчжурии уже не существует, это лишь несколько северо-восточных провинций Китайской Народной Республики. Что же до возрождения маньчжуров или новой империи Цин, в помине нет даже такой фантазии – ни в Японии, ни в Китае, ни где бы то ни было еще.

Тем не менее легенда о Ёсико сохраняется – в самых неожиданных формах. Ее последнее воплощение в популярной культуре появилось в форме манги в 2020 году. На обложке комикса для подростков она предстает в образе молодой женщины, которая целится из пистолета. Она полуодета в японскую военную форму, из-под которой аппетитно торчат голые ноги и белое нижнее белье. Книга является частью серии женской манги художника Хосаны Танаки. Называется она «Ёсико Кавасима хочет быть мужчиной» (Kawashima Yoshiko otoko ni naritai). Описание на обложке гласит: «Девушка едет в Шанхай исполнить свою мечту. Ее зовут Ёсико Кавасима. Ей семнадцать. В городе безграничных возможностей она мечтает лишь об одном – стать мужчиной!.. В Шанхае героиня станет героем. Вот первое издание ее грандиозных приключений в борьбе за свою страну».

В семнадцать лет Ёсико, разумеется, находилась не в Шанхае. Но манга нацелена на молодую аудиторию, особенно на любителей андрогинных героинь. Этот особый жанр японской манги сложился уже давно и нравится поклонникам «Такарадзука Ревью», женской театральной труппы, знаменитой своими постановками «Унесенных ветром» и других музыкальных спектаклей. Особое восхищение вызывают актрисы, исполняющие мужские роли. Реальная Ёсико никогда не говорила, что хотела бы быть мужчиной. Что она действительно говорила – что от мужчин у женщин одни неприятности. Она также говорила, что хочет «заниматься тем же, чем занимаются мальчики». И что «она родилась, как называют это врачи, со склонностью к третьему полу». Если в своем последнем манга-воплощении она представлена еще не вполне трансгендером, Кавасима – идеальная героиня гендерно небинарного поколения.

На ее могиле в небольшом буддистском храме в Мацумото, недалеко от того места, где она когда-то проезжала верхом на пути в школу, выгравировано ее японское имя, Ёсико, и имя ее приемного отца, Нанива, который назван просто «патриотом». Сама себя Ёсико тоже называла патриоткой. Как говорится в манге, она сражалась за свою родину. Остается только вопрос: за какую?

После краха Третьего рейха Феликс Керстен отчаянно пытался закрепиться в Швеции, желательно обзаведясь шведским паспортом. Формально он до сих пор оставался подданным Финляндии, но, будучи ярым противником коммунизма, который обслуживал нацистскую верхушку, у границы с Советским Союзом он вряд ли ощущал бы себя в безопасности. Вернуться в Харцвальде он тоже не мог: поместье находилось в той части Германии, которая оказалась под контролем СССР. Кристиан Гюнтер, министр иностранных дел Швеции, был на стороне Керстена и поддержал его заявление о гражданстве, но массажисту это не помогло. В любом случае в конце 1945 года Гюнтер лишился своего поста. К власти пришли социал-демократы, которые относились к Керстену с недоверием.

Массажист оказался в непривычном уязвимом положении, без денег и протекции влиятельных людей – такого с ним не бывало уже давно. Гиммлер проглотил капсулу с цианидом, когда неподалеку от Берген-Бельзена его, переодетого в сержантскую форму, схватили британские солдаты. Готтлоб Бергер сдался 101-й воздушно-десантной дивизии под Зальцбургом. Бывший секретарь Гиммлера Рудольф Брандт был военнопленным в том же лагере, где покончил с собой его начальник. Другие нацистские лидеры, которых лечил Керстен, в том числе Риббентроп и Гесс, должны были предстать перед трибуналом за военные преступления. Роберт Лей, гауляйтер и руководитель Германского трудового фронта, тоже покончил с собой – повесился в камере на веревке, скрученной из туалетной бумаги.

Возможно, в гражданстве Керстену отказали из-за того, что он недостаточно долго прожил в Швеции. Вероятнее все же, что у него были влиятельные враги. И один из самых видных – граф Фольке Бернадот.

Военным преступником Керстен не был, но чтобы выжить в лихорадочной обстановке послевоенной Европы, ему надлежало избавиться от любых порочащих следов сотрудничества с нацистами. Впрочем, как и шведам. И героический рассказ о том, как на белых автобусах Бернадота людей спасали из ужаснейших нацистских лагерей смерти, просто идеально подходил, чтобы обелить репутацию Швеции. В Стокгольме никто не горел желанием усложнять рассказ об этом подвиге запутанными историями об участии финского массажиста Гиммлера. В течение нескольких месяцев после окончания войны была опубликована книга Slutet, или «Конец», под авторством Бернадота. (В США книгу выпустили под заглавием «Занавес падает».) Этот небольшой томик представляет собой восторженный рассказ о встречах Бернадота с Гиммлером, о том, как графу удалось запугать рейхсфюрера СС, вынудив его освободить узников, о приключениях с белыми автобусами и так далее. Текст изобилует напыщенными штампами: «Перчатки сброшены. Битва началась»[193] и т. п. Бернадот также дает меткие словесные портреты нацистского руководства. Риббентроп – «человек весьма скудоумный и, более того, довольно нелепый», а Кальтенбруннер – «коварный». Разумеется, главный герой этой истории – сам Бернадот. А его лучший помощник – Вальтер Шелленберг, своего рода «хороший нацист». Бернадот всегда «мог рассчитывать на Шелленберга», человека, который «пытался бороться со зверствами гестапо». Он останется «навсегда благодарен»[194] ему за «неоценимую помощь». Автоагиография Бернадота даже заканчивается личным рассказом Шелленберга о героических спасительных операциях шведов.

Во всем этом нет ничего особенно удивительного, потому что на самом деле книгу написал Шелленберг. Ему тоже требовалась протекция шведов. Он взялся за свою легенду и легенду Бернадота, когда они с графом были в Стокгольме. До некоторых пор все шло по плану. Несмотря на то, что вскоре Шелленберга арестовали британцы, тяжкого приговора он избежал, дав показания против СС на Нюрнбергском процессе. Он провел в тюрьме всего два года и написал мемуары под названием «Лабиринт». Отчет ЦРУ о книге дает автору меткую характеристику: «„Лабиринт“ выявляет одну выдающуюся особенность характера Шелленберга – его исключительное умение манипулировать группировками в руководстве нацистской партии, ни в одну из них не вступая»[195].

Сразу после войны Шелленберг с радостью ухватился за возможность использовать Бернадота и дать графу использовать себя. Одна из самых странных особенностей его книги: в ней нет ни одного упоминания о Феликсе Керстене. Как будто его и вовсе не существовало. По вполне понятным причинам Керстен был раздосадован, что от его роли в событиях 1945 года не оставили и следа. Но Бернадот постарался, чтобы Керстен не поднимал шума. Цитируют его слова, что, если Керстен «позволит себе критические высказывания или комментарии [о книге], его вместе семьей вышлют обратно в Финляндию»[196]. Возможно, в шведском гражданстве Керстену отказали не поэтому, но пользы это не принесло. Как и ряд сочувствующих Бернадоту, которые продолжали настаивать, что Керстен был нацистом. И это несмотря на выражения благодарности Керстену от Всемирного еврейского конгресса.

Перед тем как предстать перед обществом в героическом свете, Керстен попытался получить искупление, обратившись к своим голландским знакомым. Его главным связным в дипломатических кругах был барон Й. Э. Х. ван Нагелл, которого он знал с 1943 года. Он охотно встретился с Керстеном во время войны, даже когда голландское посольство отказывалось от встречи. Барон сделал все возможное, чтобы представить Керстена в лучшем свете в высших голландских кругах, где у некоторых были личные основания благодарить массажиста за вмешательство. Одним из представителей этой голландской элиты был Мариус де Бофор, видная фигура в сфере судоходства и банковского дела. Его дочь – одна из узниц, которых освободили из Равенсбрюка в 1945 году. Де Бофор говорил с министром иностранных дел Голландии бароном Пимом ван Бутзеларом ван Остерхаутом. Тот обратился к королеве Вильгельмине с предложением предоставить Керстену голландское гражданство. Королева наверняка помнила, как Керстен до войны заботился о ее покойном муже принце Хендрике. Ее зять принц Бернард был убежден, что Керстен спас его мать и брата – убежденных нацистов – от преследования Геббельса. Как упоминалось ранее, Керстен всегда утверждал, что Геббельс хотел покарать немецких родственников принца Бернарда после того, как голландская королевская семья бежала в 1940 году в Лондон, и что Керстен убедил Гиммлера взять их под свою защиту.

Некоторые считают барона ван Нагелла безупречным источником сведений о военных подвигах Керстена. Так это или не так, но, очевидно, он прекрасно налаживал связи в голландской элите. Однако у ряда его коллег имелись насчет Керстена и самого дипломата некоторые сомнения. Ван Нагелл был очередным консерватором в окружении Керстена, у которого были основания скрывать свое прошлое. В 1941 году его сняли с поста посла Голландии в Швеции из-за подозрений, что он не поддерживает борьбу с нацизмом. Его речь 1940 года, где он превозносил немцев, «наших великих соседей», вызвала негативную реакцию. Репутацию ван Нагелла тоже не мешало немного отполировать.

В письме из голландского посольства в Стокгольм дипломат, занимавшийся разведкой, не рекомендовал предоставлять Керстену голландское подданство. Он считал, что Керстену нельзя доверять. Спустя три года после войны, несмотря на активные старания ван Нагелла, у Керстена так и не было надежного паспорта. По его словам, он бедствовал. Тогда он решил сам написать книгу. Первое издание на голландском языке Klerk en beul явно написано, чтобы представить голландскому читателю его версию событий. Текст полон лестных отзывов о голландцах, рассказов об их необычайных страданиях и стойком сопротивлении. Немало говорится о том, как Керстену удалось разубедить Гиммлера депортировать все голландское население в Польшу в 1941 году, что неудивительно. Немало рассказывается и о сенсационном вмешательстве Керстена, когда Гиммлер якобы угрожал взорвать Гаагу или когда немцы собирались вывезти из Голландии шедевры местного искусства.

Главный историк Нидерландов периода Второй мировой войны Лу де Йонг убедительно развенчал миф о депортации в 1972 году. Он считал, что дневники Керстена, на английском языке опубликованные под названием «Мемуары Керстена», а также другие документы были подделаны после войны. Нам известно – не в последнюю очередь из рассказа барона ван Нагелла, – что значительную часть архива Керстена уничтожила его верная помощница Элизабет Любен, когда советская армия подходила к Харцвальде. Назвать книгу Керстена аферой было бы преувеличением, но автор обладал даром афериста рассказывать своим жертвам то, что они хотели услышать. Де Йонг сделал вывод, что Керстен совершил несколько достойных гуманитарных поступков, но что касается истории, он был «совершенно ненадежным свидетелем»[197].

О том же говорится в письме А. Й. Т. ван дер Влюгта, голландского посла в Хельсинки, который писал, что финны не доверяют Керстену. «Если не учитывать того, что он талантливый массажист, – писал он, – здесь Керстена считают алчным фантазером. А его книгу – грандиозной саморекламой и важным источником дохода»[198]. Если верить тому, что Керстен, как говорят, добивался экранизации своей книги, эта точка зрения звучит вполне правдоподобно. Но на этом этапе репутация, вероятно, заботила его больше, чем легкие деньги.

Тем не менее в 1948 году рассказам Керстена верили – поначалу в Нидерландах, где принц Бернард лично приколол ему к лацкану голландскую медаль Красного Креста. Поговаривали, что обсуждалось даже его выдвижение на Нобелевскую премию. Однако до этого была как минимум одна попытка удостовериться в его правдивости. В 1949 году была сформирована комиссия, чтобы установить истинность бесконечных заявлений Керстена о том, что он спас голландцев от депортации, их страну от уничтожения, а их сокровища – от мародерства. Комиссию возглавил историк-экономист Н. В. Постхюмюс. В ней состояли еще два дипломата и один историк. Основным источником их информации, судя во всему, был барон ван Нагелл. Постхюмюс счел заявления Керстена по сути своей истинными. Возможно, Керстен был не единственным, кто помешал Гиммлеру депортировать голландцев в Польшу, но по крайней мере его влияние сочли весомым фактором. Поскольку документы Керстена были в высшей степени подробны, участники комиссии заключили, что «трудно заподозрить, что они выдумка, если только не посчитав Керстена исключительным выдумщиком, что комиссия делать отказывается»[199].

©Нидерландский институт исследований войны, холокоста и геноцида (NIOD)

Звучали предположения, что Постхюмюс был отнюдь не объективен в своем расследовании, так как его что-то связывало с Керстеном. Возможно, он даже одолжил у него деньги или ему посчастливилось получить сеанс его успокоительного массажа. Тем не менее голландские власти приняли результаты изысканий комиссии, и принц Бернард вновь с радостью удостоил Керстена одной из величайших похвал для голландцев, заявив, что «трудно выразить в словах, сколько всего вы сделали ради голландского народа». Вскоре после этого Керстен купил дом в Схевенингене, недалеко от места, где ему так счастливо жилось до войны, в нескольких шагах от виллы Виндекинд, где пытали евреев, а Вайнреб пытался перехитрить СД. Жена Керстена до сих пор была в Стокгольме, а сыновей они отправили в школу-интернат в Германии – довольно эксцентричное решение. Керстен верил в добротное немецкое образование даже среди руин проигравшей войну страны.

Еще одной неожиданной удачей для Керстена стала гибель в 1948 году его противника, Бернадота. В мае того года графа назначили посредником в мирных переговорах между евреями и палестинцами в недавно основанном государстве Израиль. Некоторые его предложения не пришлись по нраву ряду израильтян, которые считали его арабским засланцем. 17 сентября, когда его кортеж проезжал по центру Иерусалима, Бернадота застрелили участники радикальной группировки «Лехи», более известной как банда Штерна, которую возглавлял будущий премьер-министр Израиля Ицхак Шамир.

Это обеспечило Керстену преимущество в споре за версии недавней истории. Голландцы, а также Всемирный еврейский конгресс уже были на его стороне. Зато шведы до сих пор отказывались предоставить ему гражданство, подозрения в том, что он сочувствовал нацистам, никуда не исчезли, особенно в левых кругах Швеции. Керстен доверил свои невзгоды весьма необычной наперснице, голландской христианской целительнице, лечившей «наложением рук», по имени Грет Хофманс. Эта женщина была убеждена, что, помимо прочих голосов из высших сфер, через нее говорит Иисус.

У Хофманс с Керстеном было что-то общее. Оба находили клиентов среди зажиточных и влиятельных людей. Оба заявляли, что физические и психологические проблемы влиятельных людей связаны со стрессом и огромной ответственностью, а они, массажист и целительница, обладают редким даром и могут помочь им. Как и основательница теософии XIX века мадам Блаватская, Хофманс вступала в связь с духами умерших. Ее приглашали в королевский дворец в 1948 году, когда у одной из принцесс была серьезная проблема с глазом. Королева Юлиана, взошедшая на трон после отречения от престола ее матери Вильгельмины, увлекалась всякой духовной чушью. В данном случае даже чересчур. Влияние Хофманс на королеву вызывало такую тревогу, что едва не разрушило ее брак с принцем Бернардом и, возможно, саму монархию. Хофманс очень сочувствовала Керстену. Помогали ли ему ее советы, неизвестно. В одном письме ему она писала, что некоторые люди никогда не забудут «зверства»[200] недавнего прошлого. Разумеется, такие люди будут мешать его «реабилитации». Но он должен не обращать на это внимание и «ориентироваться лишь на Иисуса Христа, спасителя человечества».

В 1953 году дело Керстена укрепило еще одно удачное обстоятельство: откуда ни возьмись появилось сенсационное письмо, по-видимому, написанное графом Бернадотом Гиммлеру 10 марта 1945 года. Содержание его подрывало репутацию графа и весьма льстило Керстену. Рассказывая об узниках, которых должны были освободить, Бернадот настаивал, что «евреи так же нежелательны в Швеции, как и в Германии»[201]. Керстен, писал он, рассказал ему, что Гиммлер согласился отпустить 5 тысяч евреев в Швецию. Это крайне досадно, потому что граф «не желал перевозить в Швецию евреев». Керстен, продолжал он, не был «уполномочен вести переговоры об освобождении евреев. Он сделал это по собственной инициативе». Более того, писал Бернадот в одном из самых компрометирующих предложений, немецкие ракеты наносили удары по неверным целям в Лондоне. Он, Бернадот, «предоставит чертеж с указанием военных целей в Британии».

Столь чудесное (или ужасное) совпадение едва ли могло быть правдой. Шведам, безусловно, теперь пришлось бы поверить всему, что говорил Керстен. Однако шведское министерство иностранных дел решило, что письмо – фальшивка. Так косноязычно граф Бернадот, аристократ, писать не мог. Кроме того, мы знаем, что Бернадот просил Гиммлера передать евреев Красному Кресту в марте. Главным свидетелем, утверждавшим, что письмо – подлинник, был Готтлоб Бергер. Он заявлял, что Бернадот ненавидел евреев, которых он, Бергер, изо всех сил старался спасти. И мало того, Керстен единственный помогал Бергеру в этой спасательной операции. Поскольку Бергер активно участвовал в геноциде евреев, за что был осужден как военный преступник, его слова звучали не слишком убедительно. А учитывая, что Керстен помог ему на суде за военные преступления, дав свидетельские показания в его пользу и рассказав о его прекрасном характере, Бергер оставался у массажиста в долгу.

Постхюмюс решил отправить письмо Бернадота выдающемуся британскому историку Хью Тревор-Роперу, позднее – барону Дакру из Глантона. В 1947 году Тревор-Ропер, во время войны офицер контрразведки, выпустил невероятно успешную книгу «Последние дни Гитлера». Он также всю свою жизнь изучал разных фальсификаторов, фантазеров и хронических лжецов. Он написал прекрасную книгу «Пекинский отшельник» о примечательной жизни сэра Эдмунда Бэкхауса, мастера, который производил подделки китайского классического искусства. Тревор-Ропер называл своего героя «мошенником, которому не было равных». Исследователя завораживало политическое влияние медиков, возможно потому, что его отец тоже был врачом. Он был идеальным ученым, который мог досконально разобраться в деле Керстена.

Тревор-Роперу не хватало оснований, чтобы установить подлинность письма Бернадота Гиммлеру. Что тоже было хорошо, так как шведы оказались правы. Письмо действительно появилось слишком удачно, чтобы быть правдой. Подозрения в его подлинности не рассеивались. В 1970-х годах Джеральд Флеминг, британский историк – специалист по нацистской Германии, изучил его с помощью судебных экспертов Скотленд-Ярда[202]. Они заключили, что не только стиль письма указывает на самого Керстена, но и шрифт – на то, что оно напечатано на его печатной машинке.

Тем не менее Тревор-Ропера вполне убедили выводы голландской комиссии и возмутили попытки Бернадота вычеркнуть исторические заслуги Керстена, и он занялся этим делом. В январе 1953 года он написал статьи для шведской прессы и журнала The Atlantic Monthly, осуждая бахвальство Бернадота и превознося Керстена как «одного из великих благодетелей человечества». Это вызвало в Швеции огромный резонанс. В шведском парламенте дело обсуждалось критиками и сторонниками Керстена. В результате, рассказывает Тревор-Ропер во введении к американскому изданию мемуаров Керстена, «истина взяла верх над клеветой и в Швеции», и в 1953 году Керстен наконец получил свой шведский паспорт.

Введение Тревор-Ропера стоит процитировать, так как оно актуально для всех трех историй, рассказанных в этой книге. «Человеческая память и человеческие суждения всегда подвержены ошибкам»[203], – писал он, и это неопровержимо. Далее он писал: «Но в том, что касается чистоты намерений и подлинности документов, я с удовольствием подтверждаю всем имеющимся у меня авторитетом точность мемуаров Феликса Керстена».

Как нам теперь известно, Тревор-Ропер несколько поспешил в своем суждении. В дальнейшем он и сам дистанцировался от первых выводов о Керстене. Великий эксперт по мошенникам совершит аналогичную ошибку, только с куда большим резонансом, в 1983 году, поручившись за подлинность дневников Гитлера, которые окажутся фальшивкой, принадлежавшей мелкому немецкому аферисту.

Остается только гадать, как великий историк мог допустить подобный промах: из-за тщеславия знатока, увлеченности хорошей историей, неоспоримого обаяния Керстена, враждебности к Бернадоту (который критически отзывался о «Последних днях Гитлера») – все могло сыграть свою роль. Однако из письма Тревор-Ропера Керстену после визита в Гаагу в октябре 1953 году следует нечто иное. «Дорогой господин Керстен, – начинается оно. – Было чрезвычайно приятно вновь увидеться с вами в Голландии, а лорд и леди Ри были не меньше моего в восторге от вашего радушного приема. Все вместе мы также пообедали с профессором Постхюмюсом в Гааге перед моим возвращением в Англию и с радостью повидались с ним и услышали от него много нового»[204].

Обед с лордом и леди Ри. Даже его самые большие поклонники согласятся, что Тревор-Ропер отличался некоторым снобизмом. Керстен, кроме того, что был талантливым массажистом, всегда блестяще умел угождать своим высоким покровителям. В конце концов, в этом состоял его бизнес – оказывать услуги влиятельным и богатым. Тревор-Ропер справедливо судил гитлеровских головорезов, но отнюдь не единственный проявлял излишнюю снисходительность к фигурам несколько более утонченным – с гораздо более изящными манерами и изощренным интеллектом. Любимый архитектор Гитлера и министр промышленности и вооружений Альберт Шпеер был беспощадным человеком, ответственным за гибель множества людей от рабского труда. Хотя впоследствии он это отрицал, Шпеер присутствовал[205] при печально известной речи Гиммлера в Позене в 1943 году, где тот называл уничтожение евреев «трудной задачей», выполняемой «из любви к нашему народу». Но в отличие от более очевидно криминальных типов, Шпеера за его преступления не повесили. На фоне хмурых бандитов на Нюрнбергском процессе он выделялся своим безупречным поведением. Некоторым судьям он казался едва ли не джентльменом.

По описанию Тревор-Ропера, Гиммлер был «хладнокровным бесчеловечным чудовищем»[206]. Зато взгляды Шпеера заслуживали серьезного внимания: «Его выводы никогда не бывают наивны или узколобы; они всегда кажутся честными, часто глубокими. Если иногда кажется, что он слишком попал под обаяние тирана, которому служил, то по крайней мере он был единственным слугой, чьи суждения не были искажены службой этому отвратительному хозяину»[207].

Керстен не был надсмотрщиком, который гнал людей на смерть в ужасных условиях. Он был придворным того класса людей, которые могли вовсе не быть нацистами, но подстроились под гитлеровский Третий рейх и зачастую весьма преуспели: промышленники, бизнесмены, профессора и врачи, дипломаты и бюрократы, «порядочные» люди, которые гордо служили в СС, но предположительно наедине с собой приходили в ужас от ее жестоких методов. Найти верного слугу этого класса, который бы был не просто порядочным, но еще и героем, было крайне увлекательно, особенно в то время, когда скомпрометированные элиты в Германии и других странах искали свое место в послевоенных демократиях, где они зачастую служили так же эффективно, как и в Третьем рейхе.

Даже после войны Керстен, продолжая с успехом работать массажистом элиты в Голландии, Швеции, Германии и других странах, так и не порвал связи с бывшими товарищами времен Третьего рейха. Отчасти он шел на это из корыстных интересов. Его бывшего пациента и одного из крупнейших промышленников Третьего рейха Фридриха Флика признали в Нюрнберге виновным в использовании рабского труда. Тем не менее Керстен обратился к Флику с просьбой профинансировать публикацию его мемуаров. Кстати, отсидев небольшой срок, Флик стал одним из богатейших бизнесменов Западной Германии. Керстен также приложил немалые усилия, чтобы дать на суде свидетельские показания в пользу не только Готтлоба Бергера, но и Рудольфа Брандта. В обмен оба поддержали самые неоднозначные заявления Керстена.

Он поддерживал и гораздо более сомнительные послевоенные связи, которые невозможно так легко оправдать. Один голландский историк-любитель наткнулся на аукционе на архив переписки Керстена 1951–1954 годов[208]. Большинство этих писем были либо обращениями за помощью к бывшим нацистам и коллаборационистам, либо обещаниями Керстена, что он сделает ради них все возможное. Он приложил все усилия, чтобы помочь Фридриху Кристиансену, бывшему командующему немецкой армией в оккупированных Нидерландах, известному свирепыми расправами над мирным населением. Керстен предлагал помощь бывшему начальнику полиции в Гааге, который принимал активное участие в преследовании евреев. Он просил военный трибунал проявить снисходительность к врачу концлагеря.

Кроме одной ремарки о необходимости реабилитации Ваффен-СС, в этих письмах нет доказательств, что Керстен был тайным нацистом, в чем его обвиняли некоторые. Однако слова некоторых его корреспондентов показывают, что они воспринимали Керстена по меньшей мере как сочувствующего. Одним из таких людей был Лео Хаусляйтер, журналист и издатель, который вступил в нацистскую партию в 1932 году и был назначен Гиммлером на высокую должность в СС. Британцы арестовали Хаусляйтера в 1945 году, но отсидел он всего три года. Он написал Керстену приветливое письмо со следующим, довольно шокирующим высказыванием о Гиммлере: «Люди могут говорить о вашем бывшем пациенте все, что им вздумается, но в описаниях наихудших черт евреев он намного опережает свое время»[209]. Хаусляйтер добавляет далее комментарии к мемуарам Керстена, высказывая разочарование, что не все мнения Гиммлера можно было опубликовать. Это придает некоторый вес мнению тех, кто считает, что Хаусляйтер помогал Керстену писать книги. Даже если прямых доказательств тому нет, доброжелательность Керстена к Хаусляйтеру и другим нацистам несомненна.

Доброжелательность тем не менее не означает, что сам Керстен был нацистом. Скорее всего, твердых политических взглядов у него никогда не было, если не считать ненависти к коммунизму. Он всегда оставался придворным, слугой, человеком, решавшим проблемы сильных мира сего. Как гангстеры и лакеи, придворные всегда придерживаются консервативных позиций. Живя в неспокойные времена, Керстен тесно общался с людьми, многие из которых были по меньшей мере скомпрометированы. Если оценивать его поведение с самой положительной точки зрения, он был верным другом, который оставался преданным даже дурным людям, особенно если те могли ему пригодиться. Однако, возможно, его поведение объяснялось и иначе. Керстен любил повторять, что принимает всех пациентов без разбора – и бедных, и богатых. Но это не совсем так. Элите он все же отдавал предпочтение, но в эту категорию входило много разных людей.

Есть одна история о его пациентке в Париже. Как и многое остальное в жизни Керстена, она может быть апокрифом, но не теряет от этого своего шарма. Пациенткой была дочь богатого еврейского банкира, который жил в XVI округе. Как и многие, кто искал помощи Керстена, она страдала от невыносимых болей в желудке. После небольшого обследования Керстен обнаружил источник ее недуга, и его целебные руки вскоре сделали свое волшебное дело. Юная дама впервые за несколько лет испытала облегчение. В знак глубокой благодарности она распорядилась сделать в доме семьи небольшой алтарь и поставить туда отлитые в золоте «чудотворные руки» Керстена.

Возможно, семья этой молодой пациентки была в числе тех, кто просил генерала Шарля де Голля, в то время президента Франции, наградить Керстена орденом Почетного легиона за его роль в спасении французских узников от лагерей Гиммлера. В апреле 1960 года Керстен ехал по сельской местности Германии, приближаясь к Рурскому региону. Кто-то рассказывает, будто он направлялся в Париж за наградой. Другие – что он просто находился в Германии с визитом. Керстен с женой остановились перекусить, когда его настиг сердечный приступ. В свидетельстве о смерти на голландском языке говорится, что на самом деле он умер в Дюссельдорфе. На ряде сайтов утверждается, будто, когда это произошло, он был вовсе не в Германии, а в Стокгольме. Только один факт о Керстене ни у кого не вызывает сомнений: умер он 16 апреля в возрасте шестидесяти одного года.

Сказать, что карьера Фридриха Вайнреба после освобождения из тюрьмы в 1948 году шла с «переменным успехом», – это не сказать ничего. Несколько лет он проработал экономическим консультантом, но вскоре на него снова обрушились неприятности. Его обвинили в фальсификации отчетности и мошенничестве в отношении одного юриста-еврея, судебный процесс не завершился обвинительным приговором только из-за нехватки доказательств. Но Вайнреб и его верные сторонники считали, что на некоторое время ему стоит уехать из Нидерландов. (Вайнреб объяснял в мемуарах, посмертно опубликованных на немецком языке, что пал жертвой антисемитизма «глупых голландцев»[210].) С 1952 по 1955 год он преподавал экономику в одном индонезийском университете. Он сравнивал переезд из страны, которую теперь так люто ненавидел, с бегством евреев из земли фараонов.

©Берт Нейнхёйс (Bert Nienhuis)

Со своими студентами в Джакарте Вайнреб, похоже, хорошо ладил, позже он утверждал, что наставлял индонезийцев в духовных вопросах. 6 июня 1953 года он писал в дневнике: «Эти люди верят так искренне, что я ощущал свою целительную силу, как только входил в аудиторию»[211]. Это было продолжением его самостоятельной деятельности в Голландии, где он выступал в роли своеобразного гуру для людей со связями. Часто это были богатые дамы, которые обращались к нему за религиозным напутствием, основанным на его эзотерическом толковании Танаха. Вайнреб нашел ключ к подлинному смыслу священных слов через тайный числовой код, связанный с каббалой.

Он считал также, что индонезийцы относятся к нему как к своему, такой же жертве голландского высокомерия и глупости. «Самые радикальные националисты говорили со мной, словно я их отец; а мне было всего немного за сорок»[212], – утверждал он.

Причина, по которой карьера Вайнреба резко прервалась всего три года спустя, оставалась загадкой до 1990-х, пока его биограф Регина Грютер не прочла его досье в министерстве иностранных дел Голландии. Вайнреб пустился в очередную фантастическую авантюру, превратив ее в своего рода вымогательство. Как и у его фантазий военного времени, у этой было достаточно оснований в действительности, чтобы она казалась правдоподобной. Бывшая голландская колония обрела независимость лишь в 1949 году, и отношения с ее бывшими хозяевами оставались напряженными. После долгой кровопролитной войны за независимость эмоции были накалены. Чтобы руководить голландским бизнесом в Джакарте, требовалась чрезвычайная деликатность. Воспользовавшись обстановкой, Вайнреб выдумал легенду, будто индонезийские власти заставляют его доносить на голландские компании. В обмен, говорил он, индонезийцы предлагают ему гражданство. Они оказывают такое давление, что он якобы уже не выдерживает. Чтобы избежать неприятностей и защитить голландский бизнес, министерство иностранных дел согласилось вызволить Вайнреба из Индонезии и обеспечить возвращение домой с щедрым финансовым вознаграждением. Вайнреб обходился властям в значительную сумму до 1958 года, пока не получил новое назначение – на сей раз преподавателем в Турции.

Однако спустя всего несколько лет тучи сгустились над ним и в Анкаре: разъяренный турок обвинил Вайнреба в растлении его дочери. Готовя турецких студентов к поездке в Голландию, Вайнреб решил, что некоторым девушкам требуется полный медицинский осмотр, которым он займется собственноручно. Девушкам пришлось раздеваться и терпеть болезненные уколы в бедро. Чтобы избежать еще большего скандала, Вайнреб был вынужден срочно покинуть Турцию, а министерство иностранных дел наконец прервало с ним все отношения.

В этот момент эксцентричный Вайнреб мог кануть в Лету для широкой общественности, если бы не решительный пересмотр военного прошлого Нидерландов. Вайнреб оказался в центре шумного дела, чему был бы рад, разрешись оно благополучнее для него самого. За это он нес некоторую ответственность сам. Оставаясь духовным наставником знатных богатых дам и господ – преимущественно неевреев, в 1963 году Вайнреб опубликовал свою самую знаменитую книгу. В «Корнях Библии» (De bijbel als schepping) он излагал теории тайных кодов Писания. В начале 1970-х я бегло ознакомился с его трудом, когда студентом снимал жилье с близким другом, который каждое воскресенье внимал мудрости Вайнреба вместе со своей бабушкой, одной из благородных учениц гуру. Помню, я так серьезно воспринял разговор о библейских смыслах, что завел об этом речь на занятиях по классической китайской литературе. Услышав мое предположение, что эти тексты тоже можно было бы исследовать на предмет наличия в них скрытых кодов, профессора многозначительно закатили глаза. Мы с другом расценили это как признак их безнадежной поверхностности.

«Корни Библии» не удостоились внимания известных иудаистов[213], например Гершома Шолема, который считал Вайнреба шарлатаном. Зато к труду отнеслись серьезно менее требовательные энтузиасты в духовной сфере, в том числе Грет Хофманс, целительница королевы Юлианы, к которой обращался за утешением в конце 1940-х годов Феликс Керстен. В посмертно опубликованных мемуарах Вайнреб вспоминал, что его книга поразила Хофманс. Она сравнила его текст с божественной речью из неопалимой купины. Еще более поразительно, что она, по словам Вайнреба, верила, что его устами говорил Иисус. Ему это может показаться отвратительно, сказала она, учитывая, как христиане обращались с евреями. Но Христос в этом не виноват: «В конце концов, он, как и вы, был евреем»[214].

©Берт Нейнхёйс (Bert Nienhuis)

Говорила она это или нет, Хофманс действительно сопереживала Вайнребу – как и Керстену. Все трое обслуживали духовные потребности богатых и влиятельных людей. При этом они не соперничали, скорее их объединял командный дух. В начале 1968 года Хофманс услышала голоса, которые говорили ей, что Вайнреба будут преследовать враждебные силы и ему стоит собрать вещи и покинуть страну. Возможно, Иисус вновь заговорил его устами. Вот как описывал Вайнреб своих «гонителей»: «Ах, бедные души. Сами не ведают, что творят».

Onderduiken, «залечь на дно» на военном жаргоне, – так его бегство называли сочувствовавшие ему наблюдатели. Вайнреб и правда был в беде, но ни теология, ни даже война не имели к этому отношения. Причиной новых обвинений в его адрес стали интимные медицинские осмотры. На сей раз его «пациентками» оказались ученицы, одна из которых подала жалобу в 1966 году. Десятью годами ранее против него уже выдвигались подобные обвинения. Если женщины жаловались ему на боли в животе и не могли забеременеть, он часто подвергал их болезненным вмешательствам. В апреле 1968 года его приговорили к тюремному заключению, но к тому времени он уже бежал в Швейцарию, где и провел остаток жизни.

Громкое дело Вайнреба началось за три года до его побега, с публикации книги, которая вызвала в Голландии сенсацию. Ее написал историк-марксист Жак Прессер, и называлась она «Истребление: преследование и уничтожение голландских евреев, 1940–1945» (Ondergang: Vervolging en verdelging van het Nederlandse Jodendom, 1940–1945). Прессер, сам еврей по происхождению, изложил всю ужасную цепочку германской политики: антиеврейские законы, юденрат, депортации, Вестерборк и лагеря смерти. Книга представляет собой два тома подробных хроник систематического преследования и массовых убийств с эмоциональным выплеском запоздалого праведного гнева. Прессер, по его собственным словам, поставил перед собой цель говорить «от лица тех, чьи голоса умолкли навсегда»[215]. Его страстная риторика во многом обусловлена личными обстоятельствами во время войны: он пережил ее, скрываясь в подполье, а его жена, Дебора Аппель, погибла в газовой камере в Польше. Вина выжившего, писал Прессер, и чувство беспомощности перед лицом катастрофы подогревали его гнев из-за пассивности голландской бюрократии, малодушной покорности юденрата, его собственной неспособности оказать сопротивление и длительного публичного молчания об ужасающих преступлениях, которые разворачивались на глазах у аккуратного, самодовольного и, как казалось, безразличного населения.

Эмоциональный стиль Прессера оценили не все. В. Ф. Херманс, величайший голландский писатель своего поколения, чьи беспощадные эссе вызывали ужас и восторг и при этом зачастую бывали верны, но редко отличались тактом, заявил, что Ondergang «невозможно читать из-за самой бесстыдной риторики в отношении такой ужасной темы»[216]. Но подобная прямота была редкостью. Те, кто, возможно, соглашался с Хермансом, предпочитали держать свое мнение при себе.

Книга Прессера моментально стала бестселлером. Критики приняли ее с таким энтузиазмом, что, казалось, восторг вызывает не столько она сама, сколько моральное осуждение, которое она символизировала. Люди были потрясены, словно услышали эту историю впервые, что, возможно, правда – по крайней мере, что касалось масштабов преступлений и их отвратительных подробностей. Однако того, что люди знали, хватало, чтобы испытывать неловкость за недосказанное. Прессер нарушил молчание. Настала пора переосмыслить удобные послевоенные мифы о коллективной отваге во время оккупации, о смелом народе, который единым фронтом противостоял злым немцам, об абсолютных героях и злодеях.

Как и в других странах, не в последнюю очередь в Германии, студенческие протесты против войны во Вьетнаме, «империализма США», консервативных профессоров и политических элит совпали с новым, гораздо более критическим взглядом на недавнее прошлое. «Печаль и жалость», замечательный документальный фильм Марселя Офюльса о коллаборационизме во Франции, вышел спустя год после майских демонстраций 1968 года в Париже. В 1960-е годы в Нидерландах тоже начали пристально изучать самые мрачные стороны голландской колониальной истории. Одним из основных поводов для молодежных протестов в Париже, Берлине, Амстердаме, Токио было стремление показать себя с лучшей стороны, чем предыдущее поколение, искупить грехи повиновения, «сопротивляться».

В то время как книга Прессера вынуждала голландцев признать ужасающий факт, что семьдесят процентов евреев в их стране сгинули в лагерях, молодежь в Амстердаме сопротивлялась истеблишменту при помощи провокаций (они называли себя «Прово»). Рассчитывая разоблачить «репрессивную толерантность»[217] властей, демонстранты подначивали полицию к агрессии в ответ на вызывающе подрывные «хэппенинги» с перекрытием улиц, метанием в полицейских дымовых шашек, угрозами слить ЛСД в систему водоснабжения и так далее. На повестке дня стояло «гражданское неповиновение». И Вайнреб, которого Прессер описал в своей книге как еврейского героя, как нельзя лучше подходил духу времени.

Обычно весьма педантичный в своих исследованиях, Прессер чересчур полагался на утверждения самого Вайнреба. Одна из наиболее цитируемых глав в Ondergang касалась решений голландских послевоенных судов. Вайнреб, утверждал Прессер, никого не предавал. На самом деле он многим помог сохранить жизнь. Разумеется, и у него имелись недостатки, возможно, он бывал чересчур самодоволен, но заслуживал медали или даже памятника. А вместо этого его покарали. Почему? Прессер пишет: «Еврей Вайнреб стал козлом отпущения. Ему пришлось заплатить за промахи многих неевреев. Он должен был потерпеть неудачу, потому что потерпели неудачу они. Раз они не справились со своими обязанностями, он тоже должен был оказаться несостоятельным. Если еврейских предателей не существовало, их нужно было выдумать»[218].

Вайнреб вновь оказался в роли современного Дрейфуса. Его дело подхватили журналисты популярной левой прессы, поддерживавшие «Прово» и бунтующую молодежь, которая шокировала буржуазию и волновала политическую элиту. Знаменитая колумнистка Рената Рубинштейн, которую иногда называют «голландской Сьюзан Сонтаг» (что саму Сонтаг невероятно раздражало), была в таком восторге от Вайнреба, что в 1969 году взялась редактировать его мемуары и учредила новый Комитет Вайнреба, чтобы восстановить его репутацию. Даже название его автобиографии, «Сотрудничество и Сопротивление, 1940–1945. Попытка демифологизации» (Collaboratie en verzet 1940–1945: Een poging tot ontmythologisering), звучало как своевременное признание его заслуг. В воздухе веяло деконструкцией исторических мифов.

Как и Прессер, однако, Рубинштейн и другие члены Комитета Вайнреба слишком охотно принимали его выдумки за чистую монету. Некоторые его рассказы были настолько неправдоподобны, что остается лишь удивляться, как образованные люди могли в них поверить. Возможно, потому что мы часто не способны распознать в подделках следы современной нам эпохи. Иво Шёффер, знаменитый историк Второй мировой войны, называл это «эффектом ван Мегерена». В 1930-е годы Хан ван Мегерен обвел вокруг пальца величайших экспертов своими подделками Вермеера. Специалисты не замечали некоторых стилистических приемов, характерных для 1930-х годов, которые теперь бросаются нам в глаза. То же и с мемуарами Вайнреба, которые насквозь пропитаны лексикой гражданского неповиновения, идеями обмануть систему с помощью воображения (L'imagination au pouvoir), порвать с привычками законопослушной буржуазии и подорвать институты власти, притворяясь, будто играешь по их правилам. Все это куда больше напоминает 1960-е, чем 1940-е годы. В условиях нацистской оккупации трудно представить веселые хэппенинги.

Однако больше всего людей потрясали и волновали не эти детали, а то, как Вайнреб описывает, что жизнь в целом шла своим чередом, в то время как на глазах у всех совершались чудовищные преступления. Именно эта беспечность, бездумное повиновение и ленивое равнодушие спустя два десятилетия и подтолкнули молодых людей к уличным протестам.

Вайнреб укрепил свою позицию в духе «Прово», раздавая интервью газетам. «Эти странно одетые люди с длинными волосами нравятся мне тем, – говорил он, – что отказываются лицемерить. Чтобы построить новое общество, нужно в первую очередь сломить бюрократическое общество… Нужно сделать общество непригодным для жизни с помощью саботажа и пассивного сопротивления»[219].

Поэтому знаменитый писатель Гарри Мулиш, автор восторженной книги о «Прово», назвал Вайнреба «Че Геварой бюрократии»[220]. Вайнреб, как Керстен, как Ёсико Кавасима и прочие успешные создатели мифов о самих себе, в точности знал, что людям хочется услышать, и играл на их надеждах и предрассудках. Разве не сам он называл свои схемы военного времени мыльными пузырями и торговлей мечтами? В мемуарах некоторые мечты он просто модернизировал.

Разумеется, были люди, которые сомневались в его словах, но Рубинштейн и другие (в том числе и сам Вайнреб) отвергали их как агентов того же истеблишмента, который подвел евреев во время войны и превратил Вайнреба в козла отпущения, чтобы прикрыть следы собственного предательства. На самом же деле сомневавшиеся сами, как правило, были евреями, которые давно знали Вайнреба и наблюдали некоторые последствия его деяний. Одним из них был Й. Раковер, автор письма в одну из главных еврейских газет в Голландии. Он познакомился с Вайнребом во время войны, рассказывал он, и не был «согласен с Прессером, что Вайнреб невиновен»[221]. Более того, писал он, «другие восточноевропейские евреи из Схевенингена и Гааги разделяют мое мнение о нем». Была также Генриетта Боас, учительница латыни и греческого, которая заваливала письмами редакторов газет и журналов, указывая на фактические ошибки в рассказе Вайнреба. Его защитники высмеивали ее, называя «школьной директрисой».

Голландия была не единственной европейской страной, где так называемый еврейский вопрос после геноцида превратился в своего рода невроз, сказывавшийся на отношениях евреев и неевреев. Я до сих пор помню время, когда, произнося слово «еврей», неевреи понижали голос. Но если первые послевоенные десятилетия были отмечены молчанием и отрицанием, то после потока дискуссий, начавшегося в 1960-х, холокост вскоре оказался в центре военной памяти, заняв то место, которого он не занимал во время самой войны в реальной жизни большинства неевреев. Именно острое и беспощадное перо Херманса задело больную точку многих ярых защитников Вайнреба – их собственные проблемы с зачастую амбивалентной еврейской идентичностью.

Мать Гарри Мулиша была еврейкой, а отец – австрийским нацистом. У Ренаты Рубинштейн мать не была еврейкой, а отец-еврей погиб в Освенциме. Похожие семейные истории имелись и у других. Херманс полагал, что некоторые из самых пламенных «вайнребианцев» страдали от ложного чувства вины, вины полуевреев, к которым относились не так ужасно, как к тем, у кого евреями были оба родителя. По религиозным законам тот, у кого еврей – отец, а мать – нет, евреем вообще не считается. Вайнреб, ортодоксальный еврей со знанием Танаха, заменил фигуру отца, став чудо-раввином, исцелившим раненую идентичность своих последователей. Разумеется, использовать психологические гипотезы, чтобы ставить под сомнение мотивы людей, с которыми ты не согласен, несправедливо. Но это вполне правдоподобно объясняет то рвение, с которым Рубинштейн и другие защищали своего героя и нападали на сомневавшихся.

Среди критиков Вайнреба была одна женщина, которая не просто сомневалась в его показаниях. Она, безусловно, пала жертвой клеветы. Во время панельной дискуссии по делу Вайнреба в 1970 году Рубинштейн подняла вопрос о первом аресте Вайнреба СД, в котором он обвинял молодую еврейку Беп Турксму в том, что та якобы под пытками выдала его имя нацистам. Это наверняка правда, утверждала Рубинштейн, потому что она видела подтверждавшие это свидетельства бывших офицеров СД и самой Турксмы. Увы для Рубинштейн, Турксма находилась в зале. Она ошеломила всех, сказав, что действительно была арестована, но ни разу не упоминала Вайнреба на допросах СД, потому что впервые услышала о нем только после войны. Рубинштейн не отступала от своего блефа и отказывалась верить женщине. Это настолько возмутило присутствовавшего на той же дискуссии Херманса, что он загорелся делом Турксмы и особенно тем, как леваки из группы поддержки Вайнреба пытались ее очернить. Писатель, прославившийся в 1958 году книгой «Темная комната Дамокла» (De donkere kamer van Damokles), шедевром, который решительно подвергал сомнению все связанное с Сопротивлением и коллаборационизмом, стал фанатично добиваться правды в деле Вайнреба. В нескольких статьях и интервью он разоблачал Рубинштейн и других за ложь в «левой клетке для попугаев», за то, что они готовы уничтожить всех, кто смел подвергнуть сомнению их идеологические заблуждения насчет Вайнреба, Турксмы и войны.

Яростные споры и нападки продолжались более десяти лет. Хотя формально дискуссии касались вопроса, был ли Вайнреб борцом Сопротивления, или коллаборационистом, или и тем и другим одновременно, полемика не ограничивалась ни им, ни даже судьбой евреев. Как и множество подобных споров в других регионах Европы, эта дискуссия касалась современной политики в свете недавнего прошлого. Как послевоенным демократиям примириться с кровавой историей фашизма, колониализма, нацистской оккупации и военных захватов? Что пошло не так? Как искупить прошлое? Кого или что следует винить? Какое общество нам строить, чтобы избежать подобных катастроф в будущем?

Мулиш, «Прово» и другие левые стремились к радикальным идеалам. Они черпали вдохновение в третьем мире Кастро и Че Гевары, в трудах Грамши и Маркузе. Херманс же был консервативным пессимистом, который презирал пустословие тех, кого считал избалованными диванными революционерами. Вайнреб, ультраконсервативный ортодоксальный еврей, был, безусловно, странной ролевой моделью для молодых радикалов. Но он выступал лишь катализатором. И, привлекая к себе лишнее внимание во многих интервью и весьма сомнительных мемуарах, он сам заложил основу своего падения.

В 1970 году, когда дискуссии о Вайнребе были в самом разгаре, правительство решило провести официальный анализ его дела. Левые политики склонялись к тому, чтобы дать Вайнребу право на сомнение, консерваторы занимали более скептичную позицию. Это расследование должно было быть куда подробнее, чем доклад по Феликсу Керстену двадцатью годами ранее. Два исследователя (один – бывший участник Сопротивления А. Й. ван дер Леув, второй – знаменитый адвокат Д. Гилтай Вет) на протяжении шести лет перебирали все имеющиеся доказательства и опросили более шестисот свидетелей. Они решили не включать в доклад дела о сексуальных домогательствах Вайнреба, так как это выходило за рамки поставленной перед ними задачи. Опубликованный результат их изысканий насчитывал 1683 страницы, которые были разбиты на восемьдесят глав.

Отчет по Вайнребу местами напоминает обвинительное заключение. Но к прокуратуре исследователи не имели никакого отношения. А Вайнреб не был обвиняемым. Это историческое исследование. Когда доказательств не хватило, например в деле о предательстве в тюрьме, авторы так и говорят и не настаивают на своей версии. Обилие подробностей порой утомляет дотошностью: учтено каждое обвинение, проверено каждое свидетельство. Вывод крайне губителен для Вайнреба. Он действительно предал людей. Он действительно сотрудничал с СД. Его списки действительно нанесли серьезный ущерб, пусть этот ущерб трудно поддается количественной оценке; если бы война закончилась раньше, больше людей могли остаться в живых. Авторы отчета соглашались с выводами послевоенного Особого трибунала, что Вайнреб легкомысленно играл судьбами других. В отличие от суда, однако, авторы отчета не приходят к выводу, что первый список был результатом благих намерений Вайнреба, напротив, заключают они, он руководствовался стремлением к власти, деньгам и сексуальному удовлетворению. Авторы считали, что, будь у суда в распоряжении полные данные о действиях Вайнреба, тот получил бы гораздо более суровое наказание.

Когда некоторые из этих выводов просочились в прессу в 1973 году, Вайнреб назвал расследование «организованным погромом»[222] и сравнил отчет с «Протоколами сионских мудрецов», скандальной российской антисемитской подделкой. Кто-то из его сторонников обвинял авторов в предвзятости – не предоставляя доказательств. Более серьезная критика состояла в том, что авторы чересчур полагались на свидетельства бывших агентов СД. Безусловно, сотрудники СД не заслуживали доверия. Но оснований клеветать на Вайнреба у них не было. По меньшей мере в одном случае – с участием голландского агента Крома – Вайнреб заключил сделку о том, что они будут взаимовыгодно подтверждать версии друг друга. Подобным же образом поступал и Керстен с некоторыми из своих приятелей-нацистов. Как бы то ни было, сотрудники СД были далеко не единственными источниками.

Большинство наиболее ярых сторонников Вайнреба отреагировало на отчет болезненным молчанием. Рената Рубинштейн сказала, что ей нужно больше времени, чтобы как следует это переварить. Спустя несколько лет бывший муж Рубинштейн написал и опубликовал книгу критики, где сам теперь называл мемуары Вайнреба «автобиографическим вымыслом»[223]. Он также писал, что дело Вайнреба всегда будет окутано «неразрешимыми сомнениями». Политик левого толка, который хотел верить в невиновность Вайнреба, он до сих пор не мог смириться с заключением официального отчета и цитировал в парламенте следующее высказывание: «Неразрешимое сомнение навсегда будет с нами». В. Ф. Херманс написал еще несколько гневных текстов, требуя, чтобы Рубинштейн и компания извинились за бесстыдное поклонение лживому мессии. Но на этом дело, собственно, и закончилось. Даже Херманс в итоге писал: «Стоит лишь упомянуть Вайнреба, как все начинают клевать носом. Я рад, что и мне уже больше нечего сказать»[224].

Вайнреб умер в Швейцарии в 1988 году. Его по-прежнему почитала группа преданных учеников, которые верили, что его мудрость содержит ключи к разгадке тайн бытия. Они искали у него духовное утешение. Иногда он предлагал свои медицинские услуги, чтобы избавить их и от физических страданий.