— Дима, кофе будешь или сразу на работу?

Я стучу костяшками пальцев по двери в ванную, откуда слышен звук льющейся воды. Муж что-то переспрашивает, выключает воду. Я открываю дверь, беглым взглядом оглядываю красивое, крепкое мужское тело, а потом всё же перевожу взгляд на его лицо.

Муж лукаво поднимает бровь, намекая на кое-что пикантное, но у нас нет времени.

— Кофе будешь или на работе попьёшь?

— На работе, малыш. Сегодня два совещания, потом вечером встреча с риелтором. Очень долго выбираем новое помещение, сроки все стоят.

— Ладно, — качаю головой. — Я тебя поняла.

Закрываю дверь и иду в спальню, чтобы заправить кровать. Ежедневный утренний ритуал: Дима просыпается первым, целует меня, уходит в душ, а я привожу комнату в порядок после сна, затем делаю завтрак.

Иногда на нас двоих, если он не торопится на работу, но чаще себе одной. Человек он у меня занятой. Очень.

Поправляю покрывало, задвигаю шторы, впуская солнечный свет в спальню.

Укладываю в красивые стопки декоративные подушки. Забираю стакан с тумбы Димы, чтобы отнести его на кухню, и как раз в это время на его айфоне всплывает уведомление из мессенджера.

У меня нет дурной привычки читать чужие сообщения, да и муж никогда не давал поводов для ревности. Как и я ему.

Мы с доверием относимся друг к другу и к нашим отношениям. Оба взрослые, два состоявшихся человека, которые полюбили друг друга.

У нас нет каких-то серьёзных проблем, мы, конечно, иногда ругаемся по бытовым вопросам, но в остальном у нас всё хорошо. Одни цели, одно видение мира, одни принципы.

И верность — один из главных наших принципов.

Никакое сообщение не могло бы заставить меня усомниться в муже. Но это… заставило.

Сажусь на край кровати, ещё раз бросаю взгляд на экран, успеваю перечитать начало, а потом он гаснет.

Могло ли мне показаться?

Если уверить себя в этом, то да. Но правда на поверхности.

Некая Ольга пишет моему любимому мужу, что сегодня у них в восемнадцать ноль-ноль встреча. И чтобы он не опаздывал.

Она может быть риелтором? Но нет. Их риелтор Максим, и он мужчина.

Кто тогда эта Ольга?

Я быстро прихожу в себя, заставляя себя успокоиться. Почему я сразу подумала о самом страшном? Об измене.

Ну ведь там нет кричащих смайликов в виде сердечек или поцелуйчиков, нет слов “зай”, “котик” или чего-то ещё пошлого.

Может, это помощник риелтора. А может, ещё кто-то…

Надо ведь просто спросить у мужа напрямую, а не строить догадки.

Глупо взрослой женщине устраивать детектив в поисках неверности мужа.

Как раз Дима выходит из ванной комнаты, вкусно пахнущий мужским терпким дезодорантом. В одном полотенце, обёрнутом вокруг бёдер.

Он зачесывает волосы назад, машет по мне взглядом, в котором есть желание.

И я чуть успокаиваюсь.

— Ты чего такая загруженная? Уже успели с работы позвонить?

— Нет, я просто… Слушай, Дим, я пока стакан убирала с твоей тумбы, там сообщение пришло тебе, — словно в знак доказательства показываю ему в руке тот самый стакан.

Он чуть тормозит у шкафа, выражение лица меняется.

Но ведь это ничего не значит, да? Ему может просто не нравиться сам факт того, что я могла усомниться в нём. Или что позволила себе читать чужие переписки.

Но внутри всё начинает протестовать, словно дело в другом. Совершенно в другом.

— И что было в сообщении, Аврора?

— Там Ольга пишет тебе о вашей вечерней встрече. Это помощница риелтора, да? Я так и подумала. Глупости тут всякие задаю.

Сама усмехаюсь и иду на выход из спальни, качая головой.

Только вот на самом деле совсем не смешно. Я словно бегу от его ответа.

Правда жёсткая, мужская и болючая летит мне в спину.

— Вернись, Аврор. Давай поговорим. Ольга не помощница риелтора. Она… важная женщина в моей жизни.

И всё рушится в эту секунду.

Важная женщина в жизни мужчины — это жена, мать и дочь.

Остальные…

Кто она тогда? Если он говорит, что она важна ему.

Звук скрежетания заставляет меня распахнуть глаза. Я ещё сильнее натягиваю одеяло на голову, укутываясь плотнее в плед. Я хочу спрятаться от этого мира.

Внутри всё заледенело. Слёз нет. Нет ничего, что, наверное, должно быть у женщины, которой сделали больно. Просто за секунду у меня отключились эмоции, и теперь я не знаю даже, что чувствую.

Боль? Отчаяние? Тревогу? Ярость?

Ничего не понимаю. Даже несколько раз щупаю себя за руку, чтобы понять, жива ли я вообще.

Димку я люблю больше жизни. Глупо говорить в прошедшем времени, ведь любовь за три секунды не испарилась. Просто теперь эти чувства не приносят былой радости и счастья, а приносят только разрушение.

Мне так хочется резко его разлюбить, начать ненавидеть… но не получается.

Я слышу его шаги в коридоре, как он вешает пальто на плечики, как двигается в ванную комнату, откуда через секунду слышен звук льющейся воды.

А после он идёт в спальню, где я в полной темноте лежу уже, наверное, часов семь? А может, даже больше.

Он щёлкает по прикроватному выключателю, и в комнате появляется мягкое тёплое освещение, которое не бьёт по глазам.

Матрас под его весом чуть пружинит, а я резко зажмуриваю глаза, лишь бы ничего не чувствовать.

— Аврора, давай поговорим, — он первым нарушает тишину. Хочется усмехнуться, но признаков жизни я не подаю, а он всё продолжает: — Знаю, что тебе больно, Аврош. И мне больно… видеть тебя такой. Не убивай себя. Лучше накажи меня, прокляни, скажи, что ненавидишь, скажи мне что-то плохое. Но не лежи вот так, словно умерла.

А я умерла. Не физически, нет, морально.

— Я уйду сегодня, — он не заканчивает говорить, словно пытается заполнить пустоту. Дима не из болтливых мужчин, он чаще любит просто молчать и слушать, но сейчас он красноречив как никогда: — Квартиру оставлю тебе. Не стану ничего забирать, как-то судиться, это не по-мужски.

— Благородного из себя строишь? — еле шепчу, даже не думая, что он может услышать мои неразборчивые слова. Но он слышит.

Протягивает руку и ведёт ладонью по мягкому пледу, еле касаясь моей спины. И всё равно током прошибает.

— Нет. Просто не хочу, чтобы ты жила в съёмной квартире. Здесь ты создавала уют, так что, Аврош, тут всё твоё.

Закусываю до боли губы, лишь бы не выдать эмоции. Я не хочу, чтобы он видел меня такой… сломленной.

Знаю, что он никогда не осудит. Но уж лучше пусть уйдёт молча. Что он ещё может сказать?

Что ему жаль? Что он не хотел? Что оно само так получилось?

Только так можно оправдаться перед женщиной, которая заведомо готова простить измену. Да, такие есть, я таких видела. Они находят для себя тысячи оправданий подлости собственного мужа, потому что это очень больно, признаться самой себе, что твой любимый человек оказался вот таким…

И даже где-то в глубине души я им завидую, что они могут закрыть глаза и впустить человека вновь.

Но Дима не говорит о прощении. Он не говорит, что хочет всё исправить. Не говорит, что любит.

Он говорит, что уходит. И я прекрасно его услышала.

Держаться за мужчину? Нет… не стану. Несмотря на сильные чувства к нему, я не буду умолять. Потому что ничем мужчину невозможно удержать. Если принял решение уйти, уйдёт.

Я отчётливо слышу, как он достаёт свои вещи из шкафа, и этот звук открывающихся дверец будет преследовать меня ещё долго.

Я не спрашиваю, кто эта женщина, почему он уходит к ней и как так случилось.

Ответы на эти вопросы не сделают мне легче. Они только дадут ту информацию, без которой мне проще будет жить. Поэтому я молча жду.

Сил нет на выяснение отношений, на истерики… Всё это так напрасно. Я чётко увидела с утра уверенность в его глазах.

Он больше не любит. Я это приняла. И отпускаю.

Как щёлкает замок чемодана, не знаю где, но нахожу в себе силы встать. Медленно подхожу к нему ближе, прошу дать мне руку.

Он, ничего не понимая, протягивает ладонь, куда я вкладываю обручальное и помолвочное кольцо.

— Будь счастлив, — в глаза не смотрю, — У меня только одна просьба, Дима. Ты вот сейчас уйдёшь, и я тебя очень прошу… никогда не возвращайся. Хорошо? Даже если сильно захочешь. Или вдруг у тебя появятся какие-то вопросы. Вычеркни меня из своей памяти, как вычеркнул из жизни. И… не знаю, Дим. Будь счастлив. Сдохнуть тебе не желаю, это слишком лёгкий путь.

Скрываюсь в ванной комнате, бездумно сидя на краю раковины.

Жду, когда хлопнет дверь.

И когда он уходит, я, наконец, выхожу из укрытия, ощущая пустоту не только в теле, но и в пространстве.

Год спустя

— Аврора Романовна, я поставку приняла, букеты все собрала, как вы и просили. Могу бежать?

Обращается ко мне мой продавец и помощник - милая девушка по имени Эля. Киваю ей с улыбкой.

Не скажу, что я слишком мягкотелый начальник. Жизнь показала мне, что надо быть жестче и не привязываться к людям. Но это не значит, что нужно быть черствой и потерять берега, как многие, почувствовав свою власть.

— Спасибо, до завтра, — бросает она с улыбкой и бежит на свидание к своему парню.

Ее эмоции настолько яркие и неподдельные, что я с теплотой наблюдаю, как она безоговорочно отдает свое сердце.

Когда-то и я так могла, а точнее сделала. Настолько, что сейчас, кажется, напрочь потеряла себя.

Не хочется обрывать девушке крылья, но едва ли она меня слушает в своих розовых очках. Да и будем честны, не у всех история может быть похожей на мою. В конце концов, даже по статистике есть все же ещё не подлые мужчины и счастливые женщины.

Последний букет с гортензиями в моих руках получается необычно броский и большой. Раздумываю, посмотрев на ценник, с которым мы его хотим выставить, и обращаясь к компьютеру, проверяю цену закупки.

Нет.

Рассчитываю себестоимость, исходя из упаковки, трудозатрат и состава букета, а затем и прописываю в файл новую стоимость. Я бы с радостью хотела бы, чтобы люди улыбались и наслаждались красотой бесплатно, если бы это не был мой бизнес. Я уже как пять месяцев в плюсе и менять я это не намерена. Более того, хочу вторую точку своего цветочного на юге города. Там, судя по картам, в одном из районов с этим беда. А если я ещё время работы сделаю чуть позже, то это может стать новой галочкой в моем дневнике.

На самом деле история появления магазина до простого банальна и до сложного выгрызена собственными зубами.

Мне нужно было отвлечь себя после того, как…мой бывший муж сообщил о том, что у него появилась другая и что меня он больше не любит.

Я тот день очень хорошо помню, и будто с каждым разом, с каждым Месяцем он становится только ярче.

Да, хорошо, согласна, так бывает. Но почему, когда ты понял, что чувства угасли…почему не сказал? Почему не остановил то, что тебе уже было в тягость? Разведись, да гуляй, как проститутка, кто ж тебе запретит. Но, когда ты все это понял, ходил и думал…

В общем, терапией стала работа. А точнее цель зарабатывать самой, обеспечивать себя, не нуждаться ни в ком, и исполнять свои хотелки. Полная противоположность той жизни, которую я имела в браке.

И теперь зарабатываю сама, не нуждаюсь ни в ком, и балую себя.

А душа…душа растоптана, и я потихоньку очищаю её от грязной подошвы того, кто это сделал.

На самом деле, в голове цепочка действий была очень даже понятна, бизнес план готов — иди и делай. Только вот аренда помещения либо с завышенным ценником и даже без воды, либо приемлемо по цене, но слишком удаленно. И тут началась целая гонка по поиску того, что нужно и моменту успеть схватить. Агент, которого я наняла, буквально сутками колесила по городу, и не потому что она смотрела объявления. А потому что готовность для просмотров должна была быть секундной.

Я сейчас, конечно, немного утрирую, но суть именно такая. Впрочем, даже после аренды было ещё очень много всего. Отсюда уже пытались и выжить, и запугать, и наслать всех демонов с проверками. Но, скажу честно, после того, как ты заново учишься жить, испытав боль предательства, а твоя новая реальность пуста и нежеланна, ты уже иначе реагируешь на все то, что происходит с тобой. Ты будто становишься «бывалым». Нет паники, нет этого испуганного взгляда, есть лишь принятие и спокойствие. Возможно так выглядит мудрость, а возможно, это намеренное отсутствие каких-либо эмоций потому что они все остались там. В прошлом.

После случившегося я поняла одно, бывает такое, когда любишь так, что готов задушить. Не от желания навредить, не от агрессии, а напротив от любви. Я любила именно так. Но мой цветок довольно быстро завял, показав мне, что почва на которой он рос была заражена. Но за новую силу, за новую себя я, безусловно, благодарна своему бывшему мужу.

Глянув последний раз на красоту, что сотворила уношу букет в холодильник. Наскоро прибрав все обрезки, и зная, что уборщица будет рано утром, я закрываю магазин.

Глянув на время, уже знаю, что путь до дома займет около двух часов из-за пробок, вместо положенных 40 минут, а потому решаю зайти на ужин в ресторан неподалеку. Шикарная кухня, а владелица ресторана статная женщина с невероятной энергетикой.

Я не впервые буду в нем, как-то забегала на обед и видела ее. Сразу было понятно, что она хозяйка. Как гордо несла себя, как была сосредоточена на работе. Это, по праву, восхищало. Я потом уже из любопытства прочла о ней несколько статей.

Машину оставляю на парковке, смысла ехать нет, тут рукой подать до соседнего квартала, где ресторан. Потому я кутаюсь в свое новенькое пальто в модном шоколадном оттенке, и отчего-то улыбаюсь такой яркой осени. Листья ещё зеленые, но ветер из уже срывает с веток. Есть и те, что уже пожелтели и стали бурыми, все это вперемешку при фонарей создает свой антураж. А мокрые после дождя дороги отсвечивают разными цветами от свечения вывесок.

Захожу в ресторан, где хостес встречает меня с широкой вежливой улыбкой и когда она ищет для меня круглый

столик на одного, собственный взгляд выискивает местечко у панорамного окна. Я его ещё в прошлые разы заприметила. Однако оно, ожидаемо занято, и я раздосадовано, не сразу поняв, отворачиваюсь.

Только сердце в отличие от глаз узнает. Кульбит внутри отдает в грудную клетку и перестав дышать я медленно поворачиваюсь, чтобы разглядеть. Руки непроизвольно дрожат тогда как сама я стою монолитной статуей. Не слышу как сотрудник ресторана ко мне обращается, а когда она уже аккуратно касается моего плеча, я с болезненным шоком в глазах резко перевожу взгляд на неё.

И на него.

— Да, да, — киваю головой, делаю шаг вперед. И все же вновь останавливаюсь. Мне нехорошо резко становится, чувствую, как душит собственное тело.

Прошу хостес подождать, а сама сбегаю в туалетную комнату, где ни холодная вода, ни обмахивание лица ладонями не помогают унять трясучку.

Когда двери начинают открываться, я чуть отхожу назад, не поднимая головы, вытирая руки о бумажное полотенце, стараясь взять себя в руки. И в момент, когда уже готова выйти из укрытия, я зачем-то все же бросаю взгляд на только что вошедшую женщину, узнавая в ней его спутницу.

Замираю на месте и внимательно на нее смотрю через отражение в зеркале. Она останавливается на секунду, отвлекаясь от накрашивания губ, приподнимает черную тонкую бровь.

— Я могу вам чем-то помочь? — ее голос максимально вежливый. В нем нет стервозности, какого-то превосходства, как обычно это бывает у любовниц. Хотя она, наверно, и не знает, кто я такая. Ведь мы уже как год не вместе. Может, это уже другая женщина вообще, а не та, что писала ему. — Вам плохо?

Она разворачивается корпусом ко мне, обеспокоенным пробегает взглядом по моему лицу. А оно буквально бледное. Просто как тень.

— Нет-нет, — отмираю, приходя в себя, — Простите, я просто… задумалась.

— Ох, — она улыбается и прикладывает руки к груди, сжимая в тонких пальцах помаду, — Слава богу, что с вами все хорошо. Я уже переживать начала.

— Да, спасибо. Все хорошо.

На самом деле не все хорошо. Я за этот год по крупицам выстраивала свою новую личность. Свое новое «я». Я стала сильнее, мудрее, устойчивее. Мне пришлось такой стать, потому что жизнь — это ведь всегда самый жестокий учитель. После развода на мне все свалилось разом: сначала умерла бабушка после длительной и изнуряющей болезни, а следом через три месяца мне пришлось похоронить мать. И я врагу не пожелаю проходить все это в одиночку. У меня поддержки не было.

У меня была только я. Поэтому теперь я другая. Совершенно. Местами черствая, холодная, менее эмпатичная и жалостливая.

Но увидеть его спустя год оказалось ударом. Только злости во мне куда больше, чем сожаления.

Я возвращаюсь к хостес, она ждет меня с меню в руке, провожает до столика, и я радуюсь тому, что он прилично дальше от того, за которым сидит бывший муж и эта чудесная женщина.

Из-за скачка адреналина аппетит вырастает, а голод начинает душить.

Поэтому я беру салат, брускетту со страчателлой и томатами и даже не отказываю себе в горячем. Ко всему этому прилагается, конечно же, бокал вина.

После первых глотков тело начинает расслабляться, из головы уходят старые образы, и я, достав планшет, погружаюсь ненадолго в работу.

Через минут десять мне приносят салат, а еще через пять чья-то тень нависает над моим столом. Я, полностью уверенная, что это официант, поднимаю голову, улыбаясь, но тут же рефлекторно отшатываюсь назад.

— Здравствуй, Аврора. Ты прости, я, кажется, тебя напугал. Просто Ольга рассказала про ситуацию в уборной, а когда указала на твой столик, я не ожидал увидеть тебя. Наверное, я не должен был подходить, но мне очень захотелось поздороваться.

— Да, не должен, — выдавливаю из себя и в ту же секунду как главный критик ругаю себя за то, что первые ноты звучат так жалко, — Но в любом случае ты уже подошел. Поэтому здравствуй. На долгие беседы у меня нет времени, я тут, — киваю взглядом на стоящий рядом планшет, — занята.

— Да, конечно, — он неспешно качает головой, — У тебя все хорошо?

— Да, Дима. У меня все хорошо.

Он, наверно, ждет от меня встречный вопрос, но я его не задаю. Не хочу знать, как он.

Хотя выглядит неважно. Похудел, но, может, его новая пассия не кормит. Ведь я-то любила побаловать мужа вкусной едой. В браке он набрал килограммов десять лишних, но они довольно равномерно распределились по телу.

А вот худым он выглядит не очень. Уставший.

— Ладно, — он понимает, что разговора не будет, — Я пойду. Был рад тебя видеть.

И эта его радость выглядит настолько искренней, словно он правда… рад. Словно не врет.

Только я вот перестала людям верить, поэтому не обольщаюсь.

— Угу. Хорошего вечера.

— И тебе, Аврора.

Он уходит, и когда пропадает из виду, я выдыхаю.

Черт! Это было сложно. Это было правда очень сложно. Но возможно.

Первые секунды я его жалею, что он плохо выглядит, а следующие уже ругаю, что он меня не пожалел, когда изменил и развелся. Так с чего это мне должно быть его жаль?

Плевать. Мы уже чужие друг другу люди. Нам больше не по пути.

— Да, меня интересует помещение на Братской улице, — сверяю адрес на планшете: — Когда можно будет подъехать?

Ответ заставляет свериться с собственным расписанием, потому что можно успеть застать собственника сегодня. А мне надо. Очень.

Это идеальное место, недалеко метро. Я давно уже посматривала ведь, так почему не перейти к действиям? Тревожной мысли о том, что я сильно разоряю свой кошелек я не даю пробиться сквозь адреналин и радость. Однако, эти мои эмоции вновь приправлены тем, что я встретила свой триггер.

Честное слово, может стоит периодически просить его показаться, чтобы сделать себе имя в цветочных кругах. Смеюсь собственным мыслям, потому что та женщина, которую оставили на полу в слезах, она все ещё со мной. Просто теперь она немного изменилась, волосы подлиннее, цвет чуть ярче с осветленными прядями, выкрашенными до красивого рыжего оттенка, а стержень внутри отлит из самого тяжелого черного металла. Чугун, не иначе.

— Эля, я уезжаю, список букетов на доставку висит в холодильнике, и вызови сантехника, что-то слабовато трубы топят. — ежусь я в кашемировый свитер, раздавая указания подопечной.

Она кивает и отдает честь, желая мне хорошего дня. А я заглянув в небольшой кабинетик, который выделила сначала для себя, а теперь уже и для Эли, хватаю пальто и выхожу из магазина.

До парковки пара минут под моросящим дождем.

— Алло, — вибрирующий телефон заставляет улыбнуться: — Привет, как утро?

— Без тебя плохо, — следует ответ баритоном.

Улыбаюсь, и радуюсь этому спокойному голосу в динамике.

— Какие планы на вечер? — задаёт он вопрос следом.

— А у тебя есть предложения? — кокетливо спрашиваю, наконец садясь за руль машины.

— Всегда, — отвечает он усмехаясь: — Есть билеты на оперу…

— Нет, — моментально отрезаю, потому что не шибко понимаю в этом, да и удовольствия не получаю.

— Я собственно так и подумал, поэтому отказался, а мы поедем загород.

Здесь мне уже возразить нечего, потому что у Мирона прекрасный загородный домик. Небольшой, из клееного бруса. Там всего-то одна комната с камином, соединенная с кухней. Но так уютно и здорово, потому что рядом сосновый бор. Поэтому я в подтверждение ещё и головой киваю.

В первый раз я там оказалась где-то месяца два, три назад, когда мы только только, скажем, придали ценность друг другу. А по факту познакомилась я с Мироном, когда все с тем же агентом судорожно искала помещение. Он собственник одного из них, только оно мне не подошло. Площадь большая, плюс не было коммуникаций. Но, это не помешало ему задержать мое внимание на себе и без помещения. Помню, как рассказывал, что практически умолял агента дать мой номер. Но конечно, его умолял, значит, что у неё появилась неплохая комиссия.

— За продуктами тогда надо будет, — усмехнувшись про себя, возвращаюсь в разговор, включив динамик и закрепляя телефон в держателе.

— Да, по дороге уже. Заранее не утруждай себя. Завтра тогда, красавица, во сколько освободишься? — он явно просматривает свой график.

Помещений у него много и все они в разных локациях, потому мы каждый раз и стыкуемся, то на обеде, то утром, то вечером. И вот несмотря на то, что это все спонтанно в какой-то мере, нестабильно, мне с этим человеком до идеального стабильно. Не так как в браке, то другое, то тяжелее будто и серьезнее. Здесь же гораздо легче и проще, и да, другие чувства, другие эмоции. Впрочем, моя любовь к бывшему мужу была ненормальной. Настолько, что она затмила мне глаза, и я пропустила момент, где стала дурой, за спиной, которой её муж вертит своими причиндалами налево.

— Давай вечером, потому что я сейчас как раз еду на встречу с собственником помещения…

Мирон явно удивлен, потому что мы уже обсуждали, что я хочу. Он даже помощь предлагал, но я отказалась. Вполне способна сама, а свою независимость я теперь никому не отдам. Но я не переходила к действиям, а тут на те.

— Вот это ты реактор, мы же только пару недель назад обсуждали твои сомнения, — смеется он: — Но я хоть и буду рад, если выгорит, но не на все сто процентов.

Хмурюсь, не сразу понимая о чем он.

— Ты про что?

— Про то, что моя женщина будет пропадать на работе, а не проводить время со мной, — смеюсь, как раз в тот момент, когда на перекрестке, где я поворачиваю какой-то идиот не успевает затормозить и с громким хлопком и скрежетом царапает мою мазду.

— Мирош, целую, перезвоню… — он даже не успевает сказать “целую” в ответ.

Напокупают тут прав, а потом разбирайся с этим. Злость и неверие заполняют меня на максимум молниеносно. И уже фурией я открываю дверь машины, чтобы начать кричать на водителя черного мерседеса. И плевать мне, что машина представительского класса. Более того я никогда бы я так не отреагировала, но, черт возьми, если собственник уедет, а я с ним не переговорю, этот товарищ, что въехал в меня…

— Аврора? — слышу хриплый голос того, кто вылезает с заднего сидения, и я останавливаюсь, как вкопанная теряя весь настрой ругаться с водителем.

— Как ты, родная? — Мирон за какие-то супер-короткие сроки приезжает на место ДТП, тут же выбегает из своей ауди и с ужасным беспокойством на лице хватает меня в охапку, чтобы прижать к себе.

— Я… Я в порядке, Мирон, — от его тесных объятий чуть теряю воздух, но зато отчетливо вижу перед собой бывшего мужа, который хоть и стоит поодаль, но неотрывно держит взгляд на спине Мирона.

В его взгляде абсолютно нечитаемые эмоции, да и если честно, читать мне и понимать их не хочется.

Когда мы только столкнулись, меня хватило на то, чтобы просто поздороваться, а потом спрятаться в своем авто до приезда ГИБДД.

Кстати, которые до сих пор не приехали.

— Сделка сорвалась, — с горьким сожалением сообщаю ему. Мирон тепло улыбается, нежно проводит костяшками пальцев по моей щеке, успокаивая.

— Ничего, Аврора. Я решу вопрос с помещением, — любая бы женщина сошла с ума от того, что ее мужчина решительный и ответственный. Но не я.

Потому что каждый раз, когда Мирон озвучивает свое твердое и мужское решение, я сжимаюсь в кокон и прячусь в него с головой. Любое посягательство теперь на мою свободу ощущается как нападение.

Причем я прекрасно понимаю, что он не нападает, а оберегает. Но легче не становится.

Я лишь сжимаю губы в тонкую линию, неохотно киваю, уже заранее зная, что вопрос свой решать буду сама. Да, вот так упрямо, но терять контроль над ситуацией для меня ровно тому, чтобы потерять себя вновь.

Доверять я пока не научилась. И если честно, чем старше я становлюсь, тем меньше шансов, что этот навык вернется ко мне.

Наконец, через долгие пятнадцать минут ожидания, которые прибавились к тем сорока, что мы ждали до этого, машина ГИБДД подъезжает. Выходят два гаишника, один из них низкий и слишком улыбчивый для такой профессии, а второй — как надо. Недовольный, высокий, чуть полноватый и явно раздосадованный тем, что его отвлекли от просмотра роликов в телефоне.

— Так, ну что тут у нас?

Он обходит вокруг сначала мою машину, потом машину, в которой ехал Дима.

— Начальник, да тут явное нарушение всех правил со стороны гражданки, — водитель без зазрения совести тыкает в меня пальцем, словно я грех на душу взяла, а он блюдет, — Так что оформляй, и пускай она по всей строгости выплачивает штраф.

От такой наглости у меня взлетают брови вверх, я уже готовлю отборную порцию ругательств, как Мирон вступает в диалог быстрее, чем я собираюсь с мыслями.

— Повежливее разговаривай, — тут же жестко осекает водителя, — Не выйдет у тебя переложить вину на мою женщину. Здесь камеры, — Мирон тычет пальцем на рядом стоящий столб, — Так ведь, начальник?

Тот, что ниже, подтверждает наличие камер.

— Мы все посмотрим, вы так не переживайте, — лениво и растягивая слова, вклинивается в разговор второй сотрудник ГИБДД.

Собственно, сделка сорвалась, и я уже никуда не тороплюсь. Машина у меня застрахована, ущерб не самый большой, хоть и неприятный.

Но вот такое хамство со стороны, казалось бы, солидного мужчины в костюме, просто выбивает почву из-под ног. Внешность все же обманчива.

— Она мне тачку угробила, а вы тут стоите и лясы точите!

Водитель начинает переходить грань дозволенного, сотрудник органов делает ему жесткое предупреждение, чтобы тот соблюдал субординацию.

Я не жду ничего хорошего от назревающего конфликта, в котором уже замешаны все. Даже прохожие останавливаются, не пропуская мимо глаз это шоу.

И чувство паники начинает подступать вновь. Я стала такой тревожной… Говорят, что тревожность — это признак тотального контроля.

А ситуация вышла из-под контроля, поэтому паника пришла на свое законное место.

Как-то внешне я не показываю, что мне нехорошо, что сердце слишком быстро бьется, что пот холодный градом стекает по спине. Я лишь делаю пару шагов назад и, чуть приоткрыв рот, набираю побольше воздуха.

Одним взглядом мое состояние ловит Дима. Он все это время молчал, а сейчас вдруг начинает говорить:

— Вина на нас, — резко обрубает спор, — Мы не имеем никаких претензий к девушке. Оформляйте нас, мы заплатим штраф.

— Дмитрий Анатольевич, — широко распахнув глаза, начинает водитель, — Я все решу, не переживайте.

— Разговор окончен, — вновь резкость в голосе, — Вина на нас. Камеры это покажут. Отпустите девушку, — он кивает в мою сторону, — Кажется, ей нехорошо.

Он так точно считывает мое состояние, что меня на секунду это даже пугает. Но холодная маска безразличия помогает скрыть удивление.

— Аврора, родная, — Мирон быстро разворачивается ко мне, — Что случилось?

— Нет-нет, все хорошо…

— Точно?

Соглашаюсь лишь одним кивком головы. И я четко ощущаю взгляд Димы, который не сползает с моего лица.

— Так, ну все понятно. Давайте, я оформляю ДТП, вы уже подъедете в участок.

Оставшиеся десять минут происходит фиксация аварии, заполнение бланка, и нам выдают листки, чтобы мы явились в определенное место до определенного времени.

Дима со своим водителем уезжают первые с места ДТП, а мы с Мироном остаемся. Я не рассказываю ему о том, что Дима мой бывший муж.

Душно здесь сидеть. Просто до невозможного. Запах старой мебели, холодных стен бельэтажа здания так шестидесятых годов.

Участок напоминает мне настоящий советский фильм, а я упорно жду, когда уже закончится эта история. Делаю глоток воды из маленькой бутылочки, водя глазами из стороны в сторону.

Напротив сидит дежурный и принимает остальных посетителей этого заведения. Только вот по мою душу так и нет никого.

Перевожу глаза на наручные часы и мотаю головой. Уже минус три рабочих часа, вечером задержаться не смогу, мы с Мироном идём в ресторан.

Вновь возвращаюсь к экрану телефона, хочу обновить в квартире шторы. У меня в спальне тёмные…остались ещё со времён моего «идеального» брака. А теперь хочу светлые, благо общий дизайн комнаты позволяет играть, как мне заблагорассудится.

— Здравствуй, — с хрипом в голосе чувствую, как рядом кто-то опускается.

Глубокий незаметный вдох носом, и я пытаюсь отделить ужаснейший запах этого места от таких глубоко знакомых нот парфюма.

— Не ожидала, — искренне, но отстранённо замечаю, продолжая листать возможные расцветки: — Можно было прислать водителя.

— Опаздывал я, — признаётся бывший муж: — Потому вина на мне.

Как справедливо, надо же. Не отвечаю, потому что не желаю говорить, а Дмитрий тем временем всё никак не может усесться.

— Там на перекрёстке… — начинает он спустя паузу: — Это твой новый мужчина?

Всё это время я сижу, глядя в экран телефона, и не отрываю глаз. Однако он интересуется так спокойно, будто имеет право знать. Резко поворачиваюсь на него и встречаюсь с его взглядом…проникновенным и серьёзным.

— Не думаю, что…

— Ну хватит, Аврор, — он перебивает, и это не просьба.

Он пресекает так, будто мы до сих пор муж и жена.

— Хватит, шипов, давай просто поговорим. Как ты? Как твоя жизнь?

Вскидываю брови, и если бы они могли, то точно бы оказались на затылке.

— Серьёзно? — высшая степень недоумения отражается сейчас на моём лице: — Ты, конечно, извини, но я не собираюсь вести с тобой беседы, будто мы давние знакомые…

— А мы и не давние знакомые. Мы ведь гораздо больше.

Не зря я отметила ухудшение его внешнего вида, здесь налицо потеря здравого смысла.

— Не очень ты ценил это «больше» год назад, — усмехаюсь, и как бы мне ни хотелось, обида в голосе есть.

От неё не так-то просто избавиться. Хочется по мановению волшебной палочки гордо заявлять, что меня ничто не трогает. Только всё это будет ложью. И в первую очередь, само́й себе, потому что, положа руку на сердце, то самое продырявленное им же, оно чувствует. Остро ноющими спазмами.

Чадов тяжело вздыхает, а я, натянув искусственную улыбку, увожу свой взгляд.

Невероятно.

— Знаешь, я только недавно вспоминал тебя, — моё фырчанье выходит настолько громким, что стоя́щая у окна дежурного, женщина даже оборачивается: — Жаль, что всё обернулось так, Аврош, — невольно смотрю в его глаза.

Такие до боли родные и чужие. Сейчас они будто повидали мир, ощущение, что таят в себе многим больше, чем раньше.

— Действительно, — звучит саркастично, а я выдерживаю его взгляд.

Сознание тут же проводит параллель со мной той. И та бы версия меня увела бы взгляд, опустила его в пол. Приняла бы его слова молча и тихо. Но её уже нет.

— Знаешь, Дим, в чём-то благодаря тебе я полюбила свою жизнь. Полюбила так, как не могла с тобой. — задумчиво добавляю.

— И я искренне рад это слышать, — говорит он с лёгкой улыбкой.

Это всё, конечно, шикарно. Но он говорит так, будто бы не изменял мне. Будто бы не наплевал на свою клятву, данную мне.

Весь этот цирк, что он устраивает, мило общаясь со мной, поднимает во мне волну натуральной злости. Потому что уж, по правде говоря, лучше бы он и вовсе сделал вид, что не знает меня и не подходил к моему столу тогда. Может быть, судьба бы тогда свернула с того пути, по которому сейчас мне приходится идти.

— Знаешь, Чадов, а ты умеешь удивлять! — не получается мне выстроить дамбу, чтобы удержать водопад своих эмоций: — Заберём протокол, мило пообщаемся, вспоминая былое...так ты это представлял?!

Он явно осознаёт, что я на грани, потому что его взгляд становится жёстче. Да только мне вообще плевать, что он там осознаёт.

— Аврора…

Предостерегающе звучит его голос, что только ещё больше распаляет меня.

— Нет её больше. Связь потеряна, — шиплю я, тыча в него пальцем: — Ты вонзил мне в сердце кинжал, прокрутив его несколько раз, а потом равнодушно ушёл, откупившись квартирой. Поэтому уж не жди от меня милых бесед. А точнее, Дима…. после этой встречи, не стоит в принципе появляться на моём пути, ясно?!

— Чадова Аврора Романовна… — слышу своё имя и схватив сумку со стула, встаю.

— Мы ещё не закончили… — летит в мою спину решительный мужской голос.

— Ты вся на нервах, я даже боюсь тебя касаться, вдруг мне прилетит, — Мирон шутит, пытаясь разбавить напряженную обстановку. Он сжимает мои плечи, делая легкий массаж, успокаивает.

Но в последние дни мой мир чуть пошатнулся, и я действительно злюсь, только не на кого-то, а на саму себя. За то, что не могу держать под контролем собственные эмоции.

— Все хорошо, — резко выпаливаю, хотя по моему голосу слышно, что это не так. Мирон поджимает губы, отходит к барной стойке и наливает в бокал красное вино, молча протягивая мне. Я делаю жадный глоток, ловлю заинтересованный взгляд своего партнера, и совесть чуть съедает меня. Я груба сейчас с ним, — Ладно, Мирон, прости. На самом деле… Не все так хорошо.

— Я вижу, — мягко подмечает он, — Ты не хочешь об этом говорить, Аврора? Или просто я не тот, с кем можно поделиться?

— Нет, — мотаю головой, — Ты точно не при чем. Вернее… — боже, да я сама сейчас путаюсь в собственных словах, — Тот мужчина из ДТП. Это мой бывший муж.

Ненадолго воцаряется тишина в доме, настолько становится невыносимо тихо, что я слышу не только свои собственные хаотичные мысли, но и то, как циркулирует моя кровь по всему телу.

— Тот хам-водитель, который вел себя как последний скот? — вдруг Мирон отмирает и говорит.

Я криво улыбаюсь. Ну нет… Такие мужчины, как тот водитель, явно не мой типаж. Грубые, хамоватые и наглые мужики точно мимо.

А, да, и изменщики туда же… Но это уже другая история.

— Нет, тот, что сказал, что вина на них.

— Ого, — чуть присвистывает, слегка закатывая глаза назад, — Пташка высокого полета. Так… У тебя к нему что-то осталось, Аврор?

Этот вопрос я боялась больше всего. Потому что не осталось той любви, но осталось другое чувство. Покинутости.

Предательства. Боли. И хоть я и научилась их маскировать, они все равно остаются очень глубоко внутри. Туда, где место нет никому.

Я и сама тот сундук закрыла на несколько замков и не заглядываю, боясь, что этот поток уже не остановить потом.

— Только разочарование, — пожимаю плечами и вновь делаю глоток, — Я наверно должна была тебе сразу сказать, но мне нужно время. Мы не виделись год.

— Я понял, — у Мирона вполне себе спокойная реакция. И я совсем не ожидаю ничего резкого от него. Однако мои ожидания не оправдываются. Тон его голоса меняется, появляются стальные нотки, и взгляд его словно тяжелеет, — Надеюсь, ты сама понимаешь, что общение с бывшим — это неправильно? Я против, чтобы вы контактировали.

Я поддерживаю его точку зрения, но то, как он это говорит, каким тоном, просто сбивает меня с толку.

Грубо, жестко, хлестко… И от деликатного Мирона не осталось и следа.

— Мы не общаемся, — я закрываюсь от него, — Это была случайная встреча.

— Я правда надеюсь на твою порядочность, Аврора.

— Мирон, — с шумом выдыхаю, — Не нужно делать из меня какую-то суку. Прошу тебя. Я не собираюсь возобновлять отношения с бывшим мужем, и уже тем более не собираюсь с ним восстанавливать теплые отношения. Но прошу тебя, не нужно со мной так грубо разговаривать. Я ничего плохого не сделала.

— Пока, — резко обрывает меня, — Пока не сделала, Аврора. Поэтому и предупреждаю.

Я понимаю, что на ровном месте назревает неприятный конфликт. Углы не сглаживаются, мы не слышим друг друга. И в целом его реакция меня пугает.

— Ты со своей бывшей женой общаешься, — я уже сама нападаю, хоть прекрасно отдаю себе отчет в том, что мое нападение — это броня. Я защищаюсь от нападка. И меня это ужасно нервирует, — Но я тебе никакие ультиматумы и претензии не предъявляю.

— У нас с ней общий ребенок, — вновь резко обрубает, — Это разные вещи.

— Ладно.

Все, я сдаюсь. Мне и так нехорошо, а этот разговор усугубляет ситуацию еще больше.

Мы рассходимся по разным углам, не разговаривая. Я понимаю, что кто-то из нас должен быть мудрее и отпустить ситуацию. И видимо эта роль достается мне.

Возвращаюсь обратно на кухню, где сидит Мирон. Я делаю медленные шаги в его сторону и останавливаюсь в паре метров.

— Предлагаю закрыть эту тему и больше не ссориться. Это неприятное занятие.

— Хорошо, Аврора, — он кивает, словно делает мне поблажку, — Просто ты должна знать, я терпеть такое не стану. Либо ты со мной… Либо без меня. Так понятно?

И нет никакой теплоты в этом. Нет ничего. Строгий жесткий приказ.

Я соглашаюсь, не понимая, для чего это делаю. Я ничего не нарушала, не совершала преступление. А ощущение, что меня обвинили во всех смертных грехах.

На вечер этот вопрос в своей голове я откладываю, но обещаю себе, что вернусь к нему вновь, как только буду дома одна.

Следующая неделя уносит меня в круговорот дел. Я абсолютно ничего не успеваю, всё бегом и наспех. И всё благодаря тому, что одна из поставок задержалась, потому я объездила все цветочные теплицы и базы в области, дабы только не иметь убытки и не терпеть отсутствие нужного ассортимента.

К тому же, цель достать собственника того помещения, которое мне нужно, всё ещё не выполнена. Именно по этой причине я сижу сейчас в кафе, в котором он назначил мне встречу.

Смотрю в мессенджер, в котором три сообщения от Мирона. Отвечаю, что занята и позвоню после встречи.

— Доброго дня, — раздаётся слишком близко, и я от неожиданности резко вскидываю глаза.

Напротив меня стоит молодой парень. Ну лет двадцать пять, двадцать семь максимум. Довольно… симпатичный. Даже больше, с яркой внешностью, благодаря светлым волосам, тёмной щетине и глазам.

Я даже на секунду дар речи теряю.

— Вы ведь Аврора? — он приподнимает уголок губ.

Киваю, блокируя экран своего телефона.

— А вы… видимо, Кирилл Николаевич? — он кивает и уверенно садится в кресло напротив.

Немного теряюсь от такого вальяжного поведения. А ещё взгляд застревает на татуировках на его руках.

— И? — хрипит он, пока я стараюсь выглядеть вежливо: — Значение рассказать?

Хмурю лоб, переводя глаза на него. А он смотрит так пронзительно, что даже неловко как-то становится.

— Значение? — чувствую себя глупой.

И это ощущение мне абсолютно не нравится. Я просто абсолютно не ожидала увидеть такого парня. Вот ну совсем. Сколько я не общалась с собственниками коммерческой недвижимости — он абсолютно не вписывается. И это удивляет, как минимум, а как максимум достойно похвалы, если это его заслуга.

— Татуировок, — он поднимает вверх руку, а я усмехаюсь.

— Прошу прощения, — улыбаюсь я вежливо: — Не буду скрывать, вы меня удивили, Кирилл Николаевич, — киваю, признаваясь: — Но вы правы, оставим прелюдию. Я знаю, что у вас уже есть арендатор, с которым договор на стадии подписания.

Не без помощи Мирона эта информация у меня появилась. Я хоть и не просила, но что, что, а упёртых мужчин я, видимо, выбираю по какому-то скрытому смыслу от вселенной или из-за непройденных уроков в этой жизни.

Мой собеседник молчит, прищурив взгляд. Прямо как «взрослый», ждёт того, что я скажу.

— Но у вас достаточная площадь для моего цветочного магазина. Есть все коммуникации, полностью панорамное окно и выход на улицу, а не во двор. Поверьте, я посмотрела очень много помещений, и увы, но не всегда ставятся галочки на всех строчках. В вашем случае…

— Вы ведь сами ответили на вопрос… Есть арендатор, — он не спускает взгляда.

И в нём читается что-то такое… любопытство и вызов, а ещё этот слегка надменный тон. Усмехаюсь, потому что мы ведь не претендуем на премию лучших предпринимателей, верно? А иначе, с чего бы ему так рассматривать меня.

— Да, но…

— Аврора… — он будто смакует моё имя, а я даже глаза чуть округляю: — Я не из тех, кто может переметнуться. Ни ради выгоды, ни тем более потому что у вас великая потребность.

Брови непроизвольно взлетают на лоб. Не то чтобы я была уверена в своих силах, я лишь надеялась. Но его категоричность уже изумляет и показывает, что не видать мне второй точки там, где я хотела.

— Какую цену вы хотите? — складываю руки в замок и спрашиваю в лоб.

Парень тоже не кого удивлён. Вижу по приподнявшейся брови и минутной паузе. А потому я продолжаю.

— Я готова перебить, — решительно озвучиваю: — В разумных пределах рынка и совести.

Он на секунду опускает глаза, а после поправляет свои взъерошенные волосы.

— Я завтра буду на мероприятии одного благотворительного фонда, — он ещё больше меня удивляет и, что уж скрывать, восхищает: — Приходите, помозгуем.

Звучит как некое обещание, вкупе с тем как пронзает меня его взгляд, создаётся стойкое ощущение, что это… флирт?

— Кирилл Николае…

— В семь, Аврора Романовна, — улыбается он улыбкой, показывая ряд белых зубов.

Теперь мой дар речи потерян даже не на секунду. Смотрю в спину парня, провожая его на выход из кафе, а затем и в окно наблюдаю, как он садится в свой спорткар и газует с места. Перевожу глаза на брошюру, что он оставил на столе, и буквально про себя смеюсь. Такого в моей жизни ещё не было.

Телефон в этот момент разрывается мелодией, и я вижу, что это Мирон.

— Привет, — ещё не отпустив до конца ситуацию, с улыбкой отвечаю.

— Чем занята, а то не дозвониться, — хмурый голос раздаётся через короткую паузу.

— Пыталась договориться наконец по поводу того помещения, помнишь?

— Хм… встреча что ли была? Почему не сказала?

— Да, утром написал, что сегодня получится, я и спохватилась.

— Взяла бы у меня на «Доблести», прибыль бы уже получала.

Молчу, потому что он знает, как я хочу то место. Я даже дизайн уже придумала. Вывеска и детали, понятно, будут одинаковые, но цветовая гамма будет отличаться. Сама себя осекаю, потому что говорю так, будто я уже подписала договор.

— Ты прекрасно знаешь, Мирон, что оно мне не подойдёт. Как твой день? — не хочу развивать эту тему и спрашиваю, сделав глоток своего кофе.

— Как обычно. Я завтра вечером заберу тебя…

Хмурюсь, потому что я не планировала ехать к нему. Тем более теперь есть мероприятие на вечер…

— Завтра не получится, — секундная пауза, в течение которой я сразу отвечаю на невысказанный вопрос: — Завтра благотворительный вечер, на котором мне надо быть. Давай в другой день?

— Что за вечер, Аврора?!

Я не знаю, насколько уместно было покупать игрушки детям, но думаю, что им будет куда приятнее, если я приду не с пустыми руками.

Первые минуты мнусь у входа в онкологический центр, осматривая вывеску уже сотый раз. Я всегда старалась избегать таких мест, потому что не знаю, какая у меня может быть реакция.

Но сейчас понимаю, что долго вот так прятаться от реалий этой жизни не получится. Делаю несмелый шаг ко входу, медбрат с широкой улыбкой открывает мне дверь, приглашая внутрь.

Я чуть морщу нос, ощущая от него запах сигарет, но утихомириваю внутри себя ворчливую женщину. У парнишки работа нервная, пусть хоть курит, а не пьёт.

— Добрый день, — киваю миловидной девушке на стойке регистрации, — у вас здесь располагается фонд… — пытаюсь вслух вспомнить название, — «Добрые сердца»?

— Да, — она вежливо мне улыбается, — на третьем этаже, левое крыло, — её рука указывает направление к лифтам, — там вход по звонку. Нажмёте на кнопку, и вам откроют дверь. На самой двери нарисованы детские рисунки, думаю, что не потеряетесь.

Я сердечно её благодарю за вежливость и такой подробный инструктаж. Отстукивая каблуками по плитке больничного холла, иду к лифтам, к горлу подкатывает ком, я чувствую некую тревогу и не понимаю, что с ней делать.

Рядом со мной стоит женщина, она измучена, разбита. Под её глазами не просто тёмные круги, там глубокие тени от былой жизни. Губы плотно сжаты, волосы завязаны в простой, слегка неаккуратный хвост. Она сжимает маленькую ручку девочки с одутловатым лицом. Ребёнок сидит в инвалидном кресле с абсолютно безжизненным взглядом, который уже ничего не ждёт от этой жизни.

Я пытаюсь сглотнуть ком, который перекрывает мне дыхательные пути, но чем дольше я смотрю на больного ребёнка, тем тяжелее мне становится.

— У нас глиобластома, — мамочка резко начинает говорить, даже не поворачивая головы в мою сторону, — вот… уже третий курс химиотерапии проходим.

Мне становится так стыдно, что я позволила себе такое пристальное внимание к больному ребёнку. Ругаю себя внутри, пряча взгляд.

— Простите. Мне жаль.

Качаю головой, и что-то похожее на влагу пленкой ложится на мои глаза.

— Мы привыкли, — женщина не звучит грубо или как-то раздражённо. Её голос просто бесцветный, абсолютно лишённый каких-либо эмоций.

Девочка резко поднимает руку и указывает на мой пакет, откуда торчат игрушки. Её взгляд цепляется за куклу в розовой упаковке, и она дёргает мать за руку.

— Это Монстер Хай, — она восторженно тычет пальцем в коробку, — Дракулаура. Из коллекции “Первый день в школе”.

Девочка чуть привстает с инвалидного кресла, держась рукой за поручень.

Я долго соображаю, и когда двери лифта открываются, резко вытаскиваю куклу из пакета и тяну девочке в руки, пока её мать завозит внутрь лифта.

— Один волшебник просил меня передать её тебе, — тепло улыбаюсь ребёнку, — он слышал, что ты очень хотела эту куклу.

— Правда? — ещё недавно безжизненные глаза загораются ярким светом.

— Конечно, малышка. Она твоя.

Прежде чем двери лифта закроются, её мать одними губами мне шепчет скромное и тихое «Спасибо».

И я вновь остаюсь одна, ожидая следующий лифт. Чувствую удушливый приступ паники, отхожу к стене, прислоняюсь к ней спиной, ослабляя шарф на шее.

Слеза одна всё же скатывается вниз по щеке, я не была готова к такому. И нет, я не неженка, просто одно дело — видеть в социальных сетях таких детей или по телевизору, а другое дело — стоять рядом и впитывать их боль.

Это невыносимая пытка.

— У вас всё в порядке? — чья-то рука касается моего плеча в лёгком жесте, — может, принести вам воды?

Открываю глаза, кручу головой, отмахиваясь.

— Нет-нет, всё в порядке. Переволновалась.

И когда поднимаю голову, то встречаю знакомую мне женщину. Ну как знакомую… Формально мы не знакомы, но уже виделись.

Эта женщина сидела за столом с моим бывшим мужем, а потом мило разговаривала со мной в дамской комнате.

— Ох, — она качает головой, — мне ваше лицо так знакомо… Откуда я могу вас знать?

— Эм, — я не хочу напоминать ей о том, что мы ранее встречались в ресторане, поэтому сочиняю на ходу, — здесь фонд на третьем этаже… Я туда приехала. Возможно, мы уже пересекались в лифте.

— Ах, да. Скорее всего. У вас точно всё в порядке?

Меня почему-то жутко раздражает, что она такая вежливая и спокойная. А у меня самого сердце скачет по грудине.

— Да, спасибо за вашу внимательность.

Мы расходимся на этой ноте, и я наконец юркаю в лифт, доезжая до нужного мне этажа.

— На этом наше представление заканчивается, и у нас для вас есть небольшие презенты, — аниматор радостно хлопает в ладоши, а дети как могут проявляют свои эмоции.

Кто-то из детишек активно подхватывает, подходит и подпрыгивает, а кто-то лежит на каталке и во взгляде обреченная пустота. Хочется тут же подойти и хоть чем-то помочь, даже сквозь собственные страхи. Но было бы в жизни так легко.

На фоне таких тяжелых случаев, как вот у девочки лет десяти, которая практически и не смотрит в сторону организованного для них шоу, свои беды кажутся сущей ерундой. Я не могу отвести от неё глаз, ощущение, что та боль, которую она излучает, будто я чувствую её.

Господи, пусть все дети будут здоровы. Не представляю сколько сил, терпения и веры должно быть у родителей. На глаза наворачиваются слезы, но я пытаюсь проморгать их, будто прогоняю прочь, стараясь казаться сильной.

— Аврора Романовна, — слышу как меня окликают и, наконец, отвожу глаза от беспардонного разглядывания ребенка.

— А? Да, добрый день, — пытаюсь натянуть улыбку, замечая того, у кого хочу буквально выпросить площадь для своего магазина.

Он ведет глазами туда же, куда я смотрела минутой ранее.

— Это последняя стадия… — вдруг тихо озвучивает парень: — Мы стараемся помочь изо всех сил.

Прикрываю глаза, и сердце разрывается от несправедливости. И даже если осознаешь, что от судьбы не убежишь, такие случаи пронзают отрицанием до глубины души.

— Спасибо вам, что позвали сюда, — озвучиваю я искренне: — Я честно признаюсь, была далека от подобных мероприятий. Но сегодня что-то во мне изменилось, — посылаю в него легкую улыбку: — Ах да, — спохватываюсь, поднимая с пола пакет: — Тут игрушки для ребят, я купила разные, и по возрасту и по полу, может быть…

— Аврора Романовна, — блондин останавливает меня, кладя свою татуированную руку на мои.

Жест как бы вроде бы ничего не значащий, но мне все же немного дискомфортно. Он, в конце концов, моложе, но явные флюиды я чувствую.

— Все в порядке, — успокаивает он меня: — И спасибо вам. Я спонсирую этот фонд уже года два и никто ещё так не готовился, — он усмехается, а я вскидываю брови.

Мне нравится этот парень. Не как объект, конечно же. А в остальном. У него есть душа, что можно так редко встретить в наше время. К тому же такая незаурядность для бизнесмена, если он таковым является, добавляет ему очков.

— О! И все же было неуместно, — вслух возвращаюсь я к своим мыслям при входе сюда, но он качает головой.

— Пойдемте раздадим и вы увидите, что будет значить простая мягкая игрушка для них. Цена вопроса три тысячи рублей, а итог самые счастливые глаза на свете, — он говорит так, будто знает о чем речь.

Да и неудивительно, если он столько времени проводит здесь.

— Вы вновь поражаете… — признаюсь я: — Это у вас такой тест для арендаторов? — пытаюсь пошутить, немного разбавить волну горести.

Но едва ли это возможно, мы можем лишь припорошить её налетом радости.

— Там на кушетке… — он показывает на ту девочку, которую я разглядывала: — Моя сестра.

Прикрываю рот ладонью от неожиданности, а он с печальной улыбкой кивает.

— Так что это сто процентов не тест, просто подумал, если приедете убью двух зайцев. — объясняет, пока я от стыда краснею, хоть и рациональная часть меня отмечает слова про то, что очевидно, помещение может быть моим: — Но идея мне нравится, помогла бы избежать некоторых моментов, — добавляет парень с хриплым смешком.

— О господи! Простите… — касаюсь его плеча в попытке попросить прощения, а самой до ужаса неловко.

Это ж надо было так.

— Да ничего…

— Аврора! — слышу как меня слишком громко для такого места зовут.

Оборачиваюсь от того, что внезапно узнаю голос.

— Мирон? — глаза расширяются, я даже чувствую это: — Ты же сказал, что не поедешь?!

Я ведь предложила ещё тогда по телефону, потом даже ссылку на мероприятие из социальных сетей скинула, но был четкий ответ нет.

— Я подумал, что не могу пропустить такое мероприятие.

Его рука опускается на моё плечо, он сжимает его несильно, смотрит в глаза, а мне не по себе от его взгляда.

Мероприятие… Он так называет эту встречу, словно мы на светском рауте.

— Ты с пустыми руками, — замечаю я, тут же произнося это вслух.

— Да, а что? — удивлённо приподнимает брови, но я лишь машу головой, отмахиваясь.

Он не обязан был… Но мог бы.

— Нет, всё в порядке, — прячу глаза, — я планирую сделать взнос в этот фонд. Вот.

— Ммм, похвально. А у тебя точно есть средства, которыми ты свободно располагаешь на благое дело?

— Нет, такого количества средств у меня, конечно, нет. Но я с удовольствием сделаю линейку букетов, часть от продаж которых будет поступать в этот фонд. И девушка из отдела связей пообещала, что осветят эту тему.

— Ясно, — Мирон вкладывает руки в карманы брюк, смотрит в пол, словно хочет что-то сказать, но слов подобрать не может.

А мне вот ужасно хочется задать ему один вопрос, и я, собравшись духом, это делаю. А потом очень сильно жалею.

Есть вещи, которые знать о человеке ты не хочешь…

— А ты… не хотел бы пожертвовать? У тебя же обороты куда больше моих. Я не настаиваю, просто интересуюсь.

Голос становится мягче, я чуть подаюсь вперёд. Меня всегда привлекала в мужчинах не просто щедрость, а именно умение отдавать другим то, в чём они так сильно нуждаются.

Меня этому научил бывший муж. Он всегда помогал всем нуждающимся. Не знаю, сначала меня это настораживало, ведь в метро он каждому попрошайке кидал хоть какую-то, но копейку.

А потом сказал мне, что не обеднеет, а для них, может, это был последний шанс.

Тогда не понимала, а сейчас… смотря на всех этих детей, чётко осознаю сказанное. Я точно не обеднею, а у них и правда будет хотя бы надежда на этот шанс.

— Всему воля божья, — холодно парирует Мирон, — мои деньги не спасут, если там, — поднимает голову к потолку, — уже всё предрешено.

И так зябко, так холодно после его слов становится, что я инстинктивно обнимаю себя. Ничего ему не отвечаю, хотя внутри меня формируется такой протест, что аж закричать хочется, как он не прав.

Но устраивать здесь цирк я точно не стану… Может, потом, дома, мы обязательно поговорим.

Эта встреча с детьми оставляет во мне много вопросов, что-то внутри выковыривает и заставляет много думать. Мирон придерживает меня за локоть, помогая спуститься вниз по лестнице.

Я вдыхаю чуть прохладный воздух, останавливаюсь на ступенях онкоцентра.

— Поужинаем? — по-деловому бросает взгляд на свои часы, — у меня есть пару часиков.

— Я бы хотела домой.

Признаю честно, потому что вымотана, и внутри какая-то странная пустота, которую никак не заполнить.

Бросаю взгляд вбок, вижу знакомую женщину. Она стоит в углу, на ней больничный костюм, а сверху накинута куртка. Тонкие пальцы сжимают сигарету, а чуть пухлые губы выпускают дым.

— Подожди, — прошу Мирона, а сама двигаюсь к ней.

— Здравствуйте, — встаю напротив, — можно у вас сигаретку одолжить?

Никогда не курила. Даже не пробовала ни разу. Прилежная дочь, ученица, с одноклассницами никогда за гаражами не курила. В музыкалку ходила, на отлично училась… Девочка-умница.

А сейчас почему-то ужасно захотелось затянуться никотином, словно он поможет.

Женщина кивает, достаёт из кармана пачку сигарет и протягивает раскрытую мне, откуда я выуживаю тонкую сигарету.

— Я вас вспомнила, — она подносит зажигалку и прикуривает, — вы были в том ресторане. В уборной.

— Возможно, — неопределённо пожимаю плечами.

Делаю первую затяжку, лёгкие наполняются дымом, внутри всё начинает жечь, а горло моментально спазмирует.

Кашель из меня вырывается за секунду, но я упорно продолжаю делать вид, что с сигаретой на «ты».

— Вы бывшая жена Дмитрия, — она стреляет, словно в цель, — он рассказывал про вас.

На её лице блуждает усмешка. Не злая, не оценивающая, а какая-то болезненная.

Новая порция никотина и смолы поступает внутрь моего организма. Уже не так мерзко, но всё ещё ужасно.

— От курения может развиться рак лёгких, — чётко парирует она, — это доказанный факт. Лучше не начинать, если нет такой привычки.

— Вы правы, — тут же бросаю сигарету в урну.

Ну что ж, прилежная девочка попробовала — и ей не понравилось. Больше пробовать не будем.

Я делаю шаги в сторону машины Мирона, который ждёт меня.

— Вы красивая женщина, — летит мне в спину, — Дима много о вас говорил. Да он и сейчас о вас часто говорит…

Я игнорирую эту реплику, она жалит меня сильнее, чем разряд тока. Внутри всё немеет, а дым, который я только что поглощала в себя, словно застревает в лёгких. И дышать становится труднее.

— Ты курила? — Мирон морщит нос, как только я встаю рядом, — воняет.

— Баловалась. Поняла, что не моё.

— Я надеюсь, — открывает мне дверь с пассажирской стороны, и прежде чем я сяду в машину, до меня доносятся его уже слова, сказанные шёпотом, — с пепельницей целоваться нет никакого желания.

Я вновь ставлю ногу на землю, поворачиваясь лицом к мужчине.

— Я сама доберусь, Мирон.

— Ты обиделась, что ли?

— Нет, — машу ему рукой, сбегая, — устала. Тяжёлый день. Хочу тишины.

Собираю пятый или шестой букет, не помню. Даже и сотрудника своего к этому не подпускаю. Как будто хочется вложить в эти букеты частичку себя. Поправляю сухоцветы, решив, что это будут не обычные хризантемы в обёртке, дабы сделать побыстрее да подешевле, а полный набор осенних оттенков. Объёмные, броские, в жёлтых и модных винных оттенках, они будут стоять на витрине и в холодильнике. Внимание привлекут точно.

Пытаюсь сосредоточиться на том, что умело делают пальцы, однако разум так и норовит ускользнуть вновь к онкоцентру. А конкретно даже не к нему именно, а к курящей женщине у входа.

Не даёт покоя её форма… Не выглядят так посетители шоу для детей. Да даже посетители постояльцев центра не выглядят так. Их одевают поверх своей одежды. Но она… она стояла, одетая в форму, как в единственный первый слой в одежде, после белья, разумеется.

Осматриваю законченный букет и, повернув его вокруг своей оси, бросаю взгляд на компьютер. Руки сами собой тянутся к мышке, чтобы открыть поисковик. Вбиваю наименование центра, громко крутится колёсико мышки, листающей в самый конец к пометке «наши врачи».

Просматриваю дежурные фото с серьёзными лицами, начиная от главного врача, заведующих отделениями и докторов. Когда пролистала с десяток незнакомых лиц, я думаю, что придумала то, чего не может быть.

Однако глаза цепляют знакомый взгляд. Последнее фото. Застываю, глядя на женщину. Соколова Елена Вячеславовна, онколог с десятилетним стажем.

Тот факт, что сумасбродно залетевшая в мою голову мысль подтвердилась, абсолютно не радует. Хотя то, что она несёт в мир помощь детям — это колоссальный труд и устойчивость, а ещё, вероятно, вера. Вскрывшийся факт не даёт мне толком её и ненавидеть. Хоть я и считаю, что основная вина на мужчине.

Да и к тому же, конечно, Дмитрий вправе выбирать себе любую женщину… даже если он это сделал, будучи в браке с другой.

Только внутри словно что-то не даёт покоя. Будто лёгкий ветер, которого из окна кажется нет, но, судя по веткам деревьев, всё же есть.

Снова смотрю в её глаза на экране и вспоминаю её слова: «много рассказывал обо мне…»

В горле образуется ком, потому что я абсолютно точно уверена, он не может быть болен. Как бы я его ни ненавидела, я бы никогда не пожелала подобной участи. Тут же память подкидывает картинку, где он выглядит хуже, чем раньше. Где кажется спокойнее, чем когда-либо, или это вялость?

Господи, Аврора, перестань.

Сама себя осекаю, нажимая на крестик в верхнем правом углу, и толкаю от себя компьютерную мышь, будто это она виновата в моих мыслях.

Хватаю вазу с букетом и несу в холодильник, а когда возвращаюсь, наблюдаю спину посетителя.

— Добрый день, если возникнут вопросы, обращайтесь, — вежливо озвучиваю.

Посетитель поворачивается на мои слова, и я узнаю в нём арендодателя.

— Кирилл? — удивлённо вскидываю глаза.

— Уютно у вас, — оглядывается он по сторонам, — решил посмотреть, что могло бы быть в моём помещении, — добавляет он.

Вскидываю брови, хмуря лоб. Я абсолютно не понимаю, о чём он, и мне это не нравится.

— Могло бы быть? — уточняю я.

Если он пришёл сообщить об отказе, то это как минимум глупо.

— Ну да, — Кирилл посылает в меня взгляд, будто я дура, — ваш спутник после той встречи вышел на меня и сообщил, что вам больше неинтересно.

Сердце яростно бьётся в груди, и то ощущение, будто я и вправду недалёкая, ощутимо растёт. Как и, собственно, злость, поднимающаяся откуда-то из глубины.

— Вышло какое-то недоразумение… — пытаюсь не стискивать челюсти.

Хочется прямо в эту секунду позвонить Мирону, но я гоню прочь эти мысли. Кирилл всматривается в моё лицо, и во взгляде читается полнейшее понимание.

— Я так и подумал, — вижу, как его губы тянет в едва заметную полуулыбку.

— Я всё ещё очень нуждаюсь и готова обсудить детали, — уверенно заявляю, на что парень кивает головой.

— Полагаю, нам обсуждать не придётся, цена останется такой, как и была изначально, — серьёзно говорит он, — я скину вам черновик договора…

Не могу скрыть своей улыбки и трепета в душе. Подхожу к нему пожать руку.

— Вы не представляете, как я рада.

Знаю, что сейчас придётся поднажать, потому что хочу отправить средства в фонд. Плюс нужно на косметику, заказать вывеску, заплатить за аренду, желательно на несколько месяцев вперёд… мозг уже подсчитывает статью расходов, но даже осознавая, что будет сложно, на попятную я уже не пойду.

— Только, Аврора, давайте решать все вопросы напрямую, я не любитель бесед с посредниками… — он говорит это решительно и даже в повелительной манере.

Однако я с ним абсолютно согласна, и Мирон ещё должен будет объясниться за свои действия. Правда, мысль о том, что мне не хочется их даже слышать, резко бьёт по вискам.

— Кем ты себя возомнил? — словно фурия, я влетаю в кабинет к Мирону, громко хлопнув дверью. У всего есть границы, я считаю, что он их переступил.

Да и в последнее время Мирон ведёт себя крайне странно, он постоянно пытается меня задеть или в чём-то уличить… Словно я какая-то преступница.

Я ничего плохого не делала, чтобы так со мной обращаться. Да даже если бы сделала, всё равно нельзя.

Со злостью ставлю сумку на кресло, стоящее у входа. Мирон лениво отвлекается от своих бумаг, приподнимая бровь, словно ждал, что я могу прийти к нему с подобным скандалом.

— А что я такого противоправного сделал, Аврора?

— Почему ты так себя ведёшь? Я не знаю тебя! Мирон, послушай, если ты не хочешь меня окончательно потерять, давай решим всё прямо сейчас. Иначе я больше не смогу найти внутри себя для тебя оправдание.

Делаю шаг в его сторону.

Сердце бешено колотится внутри, ладони потеют, взгляд мечется по рабочему столу, пальто нараспашку.

Я абсолютно потеряна внутри своих эмоций, но всё-таки пытаюсь ухватиться за здравый смысл и найти опору.

Личность я не скандальная, редко вступаю в конфликты, и нужно хорошо постараться, чтобы довести меня до такого состояния. Я в ярости.

— Этот мужчина, вернее даже парень, — тут же поправляет сам себя, — явно неровно к тебе дышит, Аврора. Я не хочу, чтобы моя женщина имела какие-то контакты с мужчинами, которые ей интересуются. Даже если эти контакты сугубо деловые.

— Мирон, — ахаю от удивления, чуть раскрыв рот, — у тебя паранойя. Сначала бывший муж, теперь Кирилл. А дальше что? Ты будешь ревновать меня к каждому прохожему.

— Нет, — резко бьёт ладонью по столу. Мирон встаёт, отряхивая невидимые пылинки со своего пиджака. За несколько уверенных шагов преодолевает расстояние между нами, сокращая его до минимума.

Его рука плотным кольцом сжимается на моём локте, рывком Мирон вбивает моё тело в своё. И впервые за всё время мне становится не по себе.

— Я не готова быть в отношениях с мужчиной контролирующего типа. Мирон, у нас не получится… если ты будешь видеть во мне угрозу.

— Угроза не ты, — рявкает, но всё же отпускает меня и отходит к окну. Его злость волнами передаётся мне, — угроза — мужики, которые вьются вокруг тебя. Что им всем надо?

— Кому всем, Мирон? — усмехаюсь, и правда не веря, что мне приходится оправдываться, словно я действительно что-то совершила, — встреча с бывшим мужем была случайной, мы не виделись больше. А с Кириллом у нас деловые взаимоотношения. Совершенно не понимаю, откуда такая ревность?

— Да вы, бабы, и не поймёте. У вас всё просто. Улыбнулась, подмигнула, а потом в постели с другим.

Я замираю от его слов. Я не знаю многого о его прошлом, какие отношения у него были, какую боль он пережил. Но я точно знаю, что без доверия не построить отношения, даже если очень стараться.

Мирон мне не доверяет. Не только мне. Он не доверяет женскому полу.

— Я тебя услышала, — сухо отвечаю, резко меняя ярость на полное безразличие, — надеюсь, Мирон, ты найдёшь себе ту… А впрочем, мне это уже неинтересно.

Хватаю свою сумку с кресла и вылетаю из его кабинета. Я слышу, что он кричит мне в спину, просит немедленно вернуться, даже шаги его слышу. Правда, успеваю заскочить в лифт прежде, чем он зайдёт следом.

Вытираю слёзы и еду крайне медленно обратно в свой цветочный мир. Как-то после развода с Димой всё пошло наперекосяк…

Вернее, именно личная жизнь не складывается. Совсем.

Всё не то. И всё не так.

Я бьюсь как рыба об стекло в аквариуме, но меня не слышно…

Домой возвращаться не хочется, говорят, что работа — отличный лекарь. И лучше я загружу себя по полной рабочими процессами, чем дам возможность себе думать о случившемся на досуге.

Паркуюсь у цветочного, привожу себя в порядок, убирая остатки слёз.

У входа в мой магазин замечаю мужскую фигуру.

— Добрый вечер! А мы уже закрыты, — вежливо отвечаю мужчине, что стоит спиной ко мне, — завтра откроемся с девяти. Вы хотели заказ оформить?

— Привет, Аврош, — Дима поворачивается лицом ко мне, — нет, я бы хотел… поговорить. Ольга сказала, что видела тебя в онкоцентре. Скажи мне, — он обеспокоенно делает шаг в мою сторону. Глаза блуждают по моему лицу, словно он пытается что-то понять, — у тебя проблемы, Аврош? Ты ведь не болеешь?

И его последний вопрос выходит каким-то вымученным, что я даже теряюсь.

Словно немая, я смотрю в его, наполненные тревогой глаза и не знаю, что сказать.

Разве он имеет право знать? Разве он имеет право вмешиваться в мою жизнь сейчас?

Это луна в Плутоне, или Меркурий в ретрограде?

Понять не могу, почему меня преследуют какие‑то странные знаки. Они липнут, как паутина к лицу. Едва заметная, но от этого вызывающая ещё более сильную тревогу.

Чадов немного изменился с последней нашей встречи. Волосы будто стали короче или, не знаю… А может, это просто свет падает иначе, искажая привычные черты, как кривое зеркало, в котором узнаёшь себя лишь по осколкам.

— О чём ты? — наконец выдыхаю, снова сопоставляя факты.

Она сказала ему обо мне. Замечательно. Они ещё меня обсуждают, так выходит?! Мысли крутятся, как лопасти ветряка в шторм. Хаотично, с угрозой сорваться и разлететься на части.

— Просто ответь, пожалуйста.

Несмотря на то что он всегда владел огромным бизнесом, в отличие от Мирона, он ведёт себя и вёл всегда абсолютно иначе. Дмитрий всегда знал границы, и сам имел их, и у других уважал. А вот у Мирона, как выяснилось со временем, есть сложности с этим. Да и уж если его прошлое до сих пор в нём не сожжено, то о чём можно говорить. Правда, тут же хочется посмотреть в зеркало и сказать: «Сама на себя посмотри».

Ты пережила, но, встретив бывшего, на секунду ведь екнуло. Что ни говори, как ни прикрывайся, сердце всё равно бьётся чаще, словно птица, забывшая, что клетка давно открыта.

И я ведь в какой‑то степени бежала от правды. Чувствовала некоторое давление и манипуляции с самого знакомства с Мироном. И вот, наконец, столкнулась с собственными подозрениями лбом, в конце концов убежала, да только, видимо, не в ту сторону. Ведь на пути вырос тот, кого видеть, несмотря ни на что, не хочу.

— Нет, я была на благотворительном вечере, — озвучиваю сухо, вновь двигаясь к двери.

Замечаю, как Чадов буквально выдыхает. Я даже оборачиваюсь, наблюдая, как напряжение, словно воздух, выходит из его тела. Он хватается за грудь и рвано дышит, а меня это не на шутку пугает.

— Ты в порядке? — осторожно спрашиваю, нахмуривая лоб.

Ключи автоматом входят в замочную скважину, и я прокручиваю замок. Механический, равнодушный звук будто подчёркивает… время не ждёт, а ответы не лежат на поверхности.

— Да, да, — он вновь выпрямляется, будто пытается доказать всем, что он сильный, и посылает в меня ненатуральную улыбку.

— Считаешь, что я поверю?

Я даже усмехаюсь в голос. Не скажу, что Дима был наивным, но сейчас словно и вправду думает, что я поведусь. Разница лишь в том, что, может, я и была наивной тогда… но он сам поспособствовал тому, чтобы перестать быть таковой.

— Дим, я прожила с тобой не один день…

Он вдруг оставляет попытки казаться кем‑то другим и смотрит так… Прямо в душу. Она и без того не нараспашку, но ощущение, что именно этот человек знает лазейку. Ту самую трещину, через которую сможет открыть себе дверь. И этот взгляд сейчас будто луч прожектора, высвечивающий то, что я так старательно прячу в темноте.

— Я только это хотел спросить, — выдаёт он, поджимая губы. — Хочешь верь, хочешь нет, испугался… А за меня не переживай, — снова эта улыбка, почти виноватая. — Не трать свою энергию, тебе есть куда её направить, — посылает восхищённые глаза на вывеску.

Не знаю, почему и как… Может быть, ситуация с Мироном, а может быть, тот факт, что я устала барахтаться в этих эмоциях. Что мною движет, я не объясню, но я всё равно говорю вслух то, что не планировала. Слова срываются, как листья с дерева в порыве осеннего ветра неожиданно, неудержимо, будто сами искали выход.

— Могу предложить чашку кофе, если ты…

— Буду рад, Аврора. Очень.

— Ты помнишь, какой кофе я люблю.

Дима забирает из моих рук чашку, я лишь пожимаю плечами. Помню, конечно. Я же каждое утро ему варила кофе, это стало привычкой и выработалось уже до автоматизма.

— Аврора, послушай, — Дима опускает голову вниз, рассматривая стол, — Я не знаю, как тебе сказать, но… С последней нашей встречи я не могу выкинуть из головы твой образ. Он словно преследует меня везде. Я ищу тебя в толпе, глазами цепляюсь за рыжие волосы, которые могут быть хотя бы на каплю похожи на твои. И я вот решил, что надо поговорить, чтобы не мучаться так.

— Ты мучаешься, Дима?

Качаю головой. Многие бы женщины обрадовались, что бывший мучается, страдает, ищет встреч. Но у меня радости нет совершенно. Я же точку поставила, двигаться дальше стала, а сейчас он появился на моем пути вновь, как преграда.

— Да. Я жалею, что тогда ушел и разрушил нас.

— Так, — резко выставляю руку вперед, — Я не готова обсуждать это спустя столько времени. Не могу ничем помочь, Дима. У нас с тобой давно разные жизни, которые никак не пересекаются и идут параллельно. Если тебя мучает совесть, то не переживай, зла не держу. Это был хороший урок, который я усвоила на всю жизнь. Но давай не будем прошлое ворошить… Ни к чему все это. У меня все хорошо, у тебя, судя по всему, тоже все нормально. Видишь, мы оба справились друг без друга.

Внутри меня что-то надрывается, не давая мне высказаться о той боли, что он причинил. Не нужно ему знать, как я рыдала ночами, как хотела, чтобы все оказалось неправдой. А сейчас уже поздно. Слишком поздно. Я многое о себе поняла, поняла, какой хочу быть, какого мужчину рядом хочу и вообще чего хочу от жизни.

— Да, прости, — он больше не развивает эту тему. Отпивает кофе, — Идеальный. У тебя всегда получался самый вкусный кофе.

— Спасибо, — нацепляю вежливую улыбку.

Даже и не знаю, о чем нам еще говорить… Между нами нет ничего общего. Совсем. И потомство мы не оставили, значит так должно было быть. Хоть эта тема и болезненная до сих пор для меня, я научилась жить с этой реальностью, не сбегая никуда.

— Аврора, ты не подумай, что я лезу не в свое дело. Просто хотел спросить, тот мужчина, что был тогда с тобой на дороге, у вас все серьезно?

— Да, — мгновенно отвечаю на вопрос, — У нас все серьезно. Его зовут Мирон.

Конечно, я не буду рассказывать бывшему, что в наших отношениях с Мироном есть некие трудности и разногласия. Да и сама я до конца не понимаю, что чувствую. С одной стороны, мне с ним хорошо, но каждый раз, когда у него случается подобный приступ ревности, я теряю интерес. Меня это раздражает. Он не доверяет мне, а без доверия отношения не получатся.

— Я понял, — Дима отставляет чашку с кофе, — Прости, что потревожил. Я рад, что ты здорова. И самое главное — счастлива. Ты права, я не должен лезть к тебе с прошлым… Сам виноват.

Он встает, надевает пальто, на меня больше не смотрит. И я ощущаю, как между нами лопается какая-то нить. Что-то, что удерживало нас, а сейчас этого больше нет. Дима делает шаги к двери, а потом останавливается у букета красивых пионов. Свежие, новая поставка.

— А можешь мне букет собрать из белых пионов, пожалуйста? Штучек двадцать пять.

Сжимаю плотно губы.

— Да, разумеется.

Красиво упаковываю ему букет, он оплачивает покупку, и, прижимая к себе ароматные цветы, движется в сторону выхода. В момент, когда рука Димы касается дверной ручки, дверь распахивается.

— Ага, говоришь, нет у тебя ничего с бывшим? Аврора! — Мирон пышет злостью и яростью, я даже начинаю его бояться, — Ты меня за нос решила водить?

— Мирон, успокойся. Дмитрий зашел за букетом.

— Именно к тебе? У нас в городе больше нет цветочных? У тебя единственной только?

С шумом выдыхаю воздух, черт… Эта ревность… Это ужасно. Она забирает все силы и энергию.

— Мужик, успокойся, — Дима вмешивается в разговор, — У Авроры в магазине лучшие цветы.

— Ты сам, блядь, успокойся! Чего ты ошиваешься вокруг нее? Думаешь, я поверю в такие случайности? Сначала авария, теперь вот цветочки. Дальше что? Трахать ее будешь?

Я заливаюсь алой краской. Делаю шаг вперед, выходя из-за цветочного прилавка.

— Уходи! — указываю Мирону на дверь, — Это перебор. Ты… перешел черту.

Между нами разгорается конфликт, и мне так стыдно, что Дмитрий становится его свидетелем и косвенным участником.

— Хватит!

Громко стучу доской прилавка. Звук резкий, хлёсткий — он рассекает воздух, останавливая завязавшийся конфликт. Я невероятно зла. На всех троих, включая себя. Внутри всё горит, будто кто‑то поджёг фитиль, и пламя уже подбирается к сердцу.

— Мирон, иди! — он весь красный, брызжущий злостью и какой‑то глухой, невысказанной обидой. Его свирепый взгляд, полный невыплеснутого гнева, врезается в меня, как остриё ножа.

— Да пошло оно всё! — рычит он.

В два шага пересекает расстояние до двери, движения резкие, почти судорожные. Только открывает её, как внезапно тормозит. Замирает на пороге, будто что‑то удерживает его. Поворачивается, вновь глядя на меня, и широким, решительным шагом направляется ко мне.

Я инстинктивно отступаю на полшага, чувствуя, как внутри всё сжимается. Замечаю, что Дима уже делает движение в мою сторону, но не успеваю осознать — ладони Мирона грубо обхватывают моё лицо.

Я будто отключаюсь. Стою, не двигаясь, как парализованная. Его губы врезаются в мои с такой силой, будто хотят оставить клеймо, выжечь на коже воспоминание.

С ужасом перевожу глаза в сторону замершего поодаль Димы. Он стоит неподвижно, но в последний момент отворачивается, словно не хочет быть свидетелем этой сцены.

— Хватит! — отталкиваю Мирона, полностью сбитая с толку всем происходящим.

Моё дыхание прерывистое, сердце колотится где‑то в горле.

— Я позвоню позже.

Эти слова — не обещание, а предупреждение. Я ещё дам понять, какую реакцию вызвали его действия. Он же в ответ смотрит на меня с подозрением и злостью, а его глаза всё ещё полыхают.

Несколько секунд мы упрямо не отводим взглядов, словно два бойца на ринге. Наконец, он на месте круто разворачивается и уходит, хлопнув дверью так, что стёкла витрины дрожат.

Когда закрывается за Мироном, я выдыхаю, но в воздухе застревает неприятное послевкусие — смесь гнева и растерянности.

— Извини за это, — неловко поправляю блузку, стараясь скрыть дрожь в руках: — Он…

— Ничего, Аврош, — Чадов улыбается, но от этой чёртовой улыбки внутри что‑то щемит.

Она не тёплая, не успокаивающая — она как лезвие, аккуратно скользящее по нервам.

— Просто будь осторожна, ладно? — он поджимает губы, а мне хочется горько усмехнуться.

Один, кого я безумно любила, предал. Второй, который должен был стать тихой гаванью, оказался каким‑то спрятанным водопадом в джунглях — красивым, завораживающим, но опасным.

— Я не имею права лезть и раздавать советы… но…

— Ты верно говоришь, — перебиваю, потому что Дима всегда был эталоном уважения к женщине.

Вернее, тот Дима, которого я знала раньше. Теперь в его взгляде что‑то изменилось — будто за вежливой маской скрывается незнакомец.

— Иногда лучше промолчать, — заканчиваю фразу, а он приподнимает уголки губ и кивает.

— Будь счастлива, — говорит он пронзительно, глядя мне в глаза.

Его голос тихий, но в нём столько невысказанного, что становится больно.

— И спасибо за кофе. Я был рад хотя бы на секунду вернуться в прошлое.

Сглатываю. Не хочу отвечать. Не хочу вообще ничего. Лишь закрыть глаза и, чтобы прозвучал колокольчик у двери, сигнализируя о том, что он вышел.

— И тебе, Дима, счастья, — выдавливаю из себя фразу, а он аккуратно берёт букет с тумбочки, поворачивается спиной и уходит.

Когда долгожданный звук закрытой двери, наконец, касается моего слуха, я, буквально рухнув локтями на прилавок, наконец дышу. Воздух становится легче, но в груди всё ещё тесно, будто кто‑то сжимает её невидимыми руками.

Заканчиваю с последними заказами, оформленными через доставку, и, наконец, прикидываю, сколько примерно краски понадобится для второй точки. Намечаю себе план: завтра, когда на работе будет Эля, я заеду купить материалы, и можно будет заняться покраской. Работа — мой спасательный круг, здорово отвлекает от этого хаоса в голове.

Когда я возвращаюсь к телефону, вижу пропущенные от Мирона. Однако я ещё не готова говорить. Просто потому, что это получится очередной скандал из‑за улёгшихся эмоций.

Намеренно долго собираюсь, перепроверяю, всё ли выключила. Знаю собственный мозг: стоит только перестать быть загруженной, там развернётся целая лаборатория анализа. Начиная от того, как смотрел Чадов, заканчивая проявлениями Мирона и собственным ступором. Иначе как я ещё могу описать то своё состояние…

Надо было выгнать обоих, и дело с концом. Но тогда бы это точно не закончилось хорошо. Если честно, тумаков одному и второму прописать действительно хочется. Но это лишь в мыслях, на деле, безусловно, такого не будет.

Выхожу в промозглый вечер. Дождь стал чуть сильнее — капли стекают по лицу, смешиваясь с невыплаканными слезами. Проверяю замок на двери и быстрым шагом направляюсь к машине. Ещё в нескольких метрах от неё замечаю что‑то на капоте со стороны водительского сидения.

Хмурюсь, в попытке разглядеть сквозь частые, едва уловимые капли моросящего дождя. А когда приближаюсь, чувствую, как сердце пропускает удар и после замирает.

Букет красиво устроился на кухонном столе, воруя последние лучи такого редкого в последнее время солнца.

Я уже в который раз, проходя мимо, ловлю себя на том, что застываю, впитывая взглядом хрупкую геометрию бутонов, готовых вот-вот распуститься.

Всего три дня назад я была уверена, что эти же цветы Дима купил другой… А нашла их на своем капоте, покрытые вечерним дождем. И он сделал это молча. Видимо, решил, что такой немой вопрос без слов, без оправданий, и есть правильный ход.

Хотя все, что происходит между нами последние месяцы, это самая настоящая, разъедающая душу, неправильность.

Говорят, общаться с бывшими — тонкий лед. Возможно. Мы и не общаемся, просто жизнь, словно насмехаясь, стала сталкивать нас на каждом шагу.

Глубоко вдыхаю горьковато-сладкий аромат, пытаясь унять дрожь в пальцах, и иду в коридор. Натягиваю пальто, застегиваю на все пуговицы, будто оно может стать доспехами. Мои любимые лакированные сапоги щелкают по паркету, знакомый, обнадеживающий звук.

Сегодня снова еду в онкоцентр, к детям. Их улыбки, их недетская сила единственное, что сейчас способно согреть и отрезвить меня.

Суетливо проверяю сумку: ключи, кошелек, паспорт… Все на месте. Выхожу из квартиры и замираю.

Мирон стоит у стены, будто не в силах держаться на ногах без ее поддержки. Вид у него измученный, постаревший за эти три дня. Под глазами виднеются глубокие, фиолетовые тени, будто его самого отпечатали на изможденном лице.

Сердце проваливается в пятки, а он медленно, с трудом, поворачивает ко мне взгляд. Глаза мутные, потухшие.

Мы не виделись три дня. Я игнорировала все его сообщения, сметающие лавиной экран телефона, и звонки, от которых звенело в висках. Потому что внутри все клокотало от немой, ядовитой злости. Я боялась, что один его голос сорвет все предохранители.

— Поговорим? — выдыхает он, отталкиваясь от стены. Голос у него хриплый, сорванный.

— Я тороплюсь, — отвечаю, и собственный голос кажется мне чужим и слишком резким.

— Пожалуйста, — это слово вырывается у него с надрывом, будто его выдирают клещами. — Мне кажется, я схожу с ума. Мне нужен этот разговор.

Вздох. Сопротивляться — все равно что пытаться остановить прибой.

— Ладно, — соглашаюсь я, пропуская его внутрь. Сама не раздеваюсь, пальто давит на плечи, но я надеюсь, что это ненадолго.

— Я люблю тебя, Аврора. Да, я псих. У меня проблемы с агрессией, с ревностью… Но разве это не доказывает мои чувства? Это же от безумия, от того, что я теряю голову от тебя!

— Мирон, я не могу так жить, понимаешь? — голос мой дрожит, но я выпрямляю спину. — А что, если твоя ревность перерастет границы разумного? Начнешь ревновать к каждому прохожему, к коллегам, к теням на стене? Я хочу доверия! Это не роскошь, а необходимость. Для меня.

— А с бывшим у вас было доверие? — он шумно выдыхает, и в его взгляде мелькает знакомый, опасный огонек.

Кровь мгновенно приливает к лицу. Он так легко, с одного касания, выводит меня из себя. Словно знает все мои болевые точки.

— К чему сейчас этот вопрос? — шиплю я, сжимая ремень сумки так, что кожа впивается в ладонь.

— Ну, ты доверяла ему… А он предал. Так ведь? — он делает шаг ко мне. — Все еще думаешь, что доверие возможно без проверок? Без контроля?

— Да! — отчеканиваю я ледяным тоном, в котором кристаллизуется вся моя обида. — Я не сужу людей по шрамам моего прошлого. Я хочу верить, что мое доверие можно оправдать, как я оправдываю чужое. У меня нет ничего с бывшим мужем, ничего с другими мужчинами! Но я устала оправдываться, Мирон. Видимо, мы слишком разные. Мы говорим на разных языках.

— Не бросай меня, — он стремительно преодолевает расстояние между нами, его руки сжимают мои плечи. — Я сдохну без тебя. Понимаешь? Сдохну.

— Не сдохнешь, — отвожу взгляд, глядя на точку где-то за его спиной. Голос тихий, но твердый. — Ты же как-то жил до нашей встречи.

Я чувствую, как его слова — липкая, ядовитая паутина манипуляции. И меня от этого передергивает.

Неужели я выгляжу как полная дура, с которой можно так обращаться?

— Выходи за меня, Аврора. Я буду любить тебя, боготворить, заботиться о тебе…

— И душить, Мирон, — перебиваю я его, и голос наконец срывается в шепот. — Ты забираешь мой воздух. Все пространство. Я не могу дышать. Не могу.

— Нет! — он резко, почти с силой отталкивается от меня и отступает к двери, преграждая выход. Его лицо искажается. — Я не отпущу тебя. Никогда. Ты моя! Слышишь? Моя!

И в этот момент я вижу, как в его широко распахнутых, влажных глазах зажигается тот самый нездоровый, лихорадочный блеск. Блеск одержимости, который не сулит ничего хорошего. По спине пробегает ледяной табун мурашек.

— Мирон, — медленно проговаривая звуки, говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно: — Тебе надо успокоиться…

Ощущение, что я говорю это в стену. Вижу лишь его свирепый взгляд. Зрачки расширены, веки чуть прищурены, а в уголках глаз пульсируют тонкие жилки. Он словно не слышит меня, будто мои слова растворяются в вакууме его ярости.

— Услышь меня! — громогласно требует он, и его голос будто отдаётся эхом: — Ты моя, моё будущее! У нас будет семья!

Сглатываю, чувствуя, как комок в горле мешает дышать. Пытаюсь сообразить, как ему дать понять, что нет.

Никогда. Я никогда не сталкивалась с агрессией от мужчины, который якобы любит. В голове пусто, ни одной разумной мысли, только инстинктивный ужас и ледяной страх, сковывающий движения. Единственный возможный вариант, который выдаёт мой мозг — бежать.

— Мирон, — пытаюсь говорить так, чтобы голос не дрожал, но и сама слышу, как он вибрирует.

Не успеваю я продолжить, как мужчина оказывается возле меня. Движение настолько резкое, что я даже не успеваю моргнуть. Он хватает за плечи, сжимает пальцы так, что даже под тканью пальто наверняка останутся синяки.

Я замираю в его руках, парализованная страхом, словно статуя.

— Ты не сможешь уйти от меня! — он трясёт меня, и я чувствую, как его дыхание обжигает лицо: — Ты не сделаешь так же, как она!

Он кричит это мне в лицо, и мне по‑настоящему становится страшно. Я хоть и понимаю, что у каждого человека свои боли, но чтобы так… чтобы эта боль превращалась в такую слепую, всепоглощающую ярость. Хочу вырваться из его оков, толкаю его в грудь, но мои усилия кажутся смешными.

— Мне больно, отпусти, — шепчу я, а хватка Мирона в противовес становится лишь сильнее.

В эту секунду, когда мне кажется, что он готов уже меня толкнуть или ударить за это сопротивление, звучит сигнал дверного звонка. Резкий, пронзительный звук разрезает напряжённую тишину, и я невольно вздрагиваю. Облегчённый вдох выходит слишком громким и явным.

— Я вызову полицию, если ты сейчас же не уйдёшь… — отвечаю я тихо, но уверенно, стараясь, чтобы в голосе не дрогнула ни одна нота.

Каждая секунда тянется бесконечно, словно время замерло в этом кошмаре.

Вижу, как гуляют желваки на его лице. Его мышцы напряжены до предела, будто он сдерживает себя из последних сил. Чувствую, как неприятно липнет ткань блузки к моей потной от страха коже.

— Кого ты ждёшь, Аврора?! — его голос звучит глухо, почти шёпотом, но в нём столько подозрения и ярости, что по спине пробегает ледяной озноб.

Вместо того чтобы хоть как‑то отреагировать и понять, что он переходит все мыслимые черты, он смотрит на меня с таким недоверием, будто я предала его самым подлым образом.

Нежданный гость настойчиво повторяет о своём присутствии. Сначала один длинный звонок, потом два коротких, а потом и вовсе будто так и не отнимает палец от кнопки. Этот непрерывный, раздражающий звук заполняет квартиру.

— Кого?! — Мирон повышает голос, когда я не отвечаю.

Я смотрю на него и не верю, что связалась с психологически нездоровым человеком. Всё это время он казался таким… нормальным. А сейчас это слишком отчётливо и нелицеприятно выходит наружу.

— Усмирись и отпусти. Я заору, Мирон. А моя соседка, Елизавета Степановна, в свои семьдесят пять обладает очень чутким слухом, — наконец, начинаю злиться, хоть и понимаю, что в такой ситуации провоцировать нельзя.

Однако страх постепенно смешивается с гневом. Я не позволю ему так с собой обращаться. Я никому не позволю.

— Тебе сейчас лучше успокоиться и уйти, — чеканю не своим голосом, стараясь, чтобы каждое слово звучало твёрдо и непреклонно: — Либо ты сделаешь только хуже для самого себя…

— Ты не понимаешь… — он сокрушённо опускает голову, и на мгновение мне кажется, что он пришёл в себя.

Но вдруг его рука резко взлетает и с грохотом приземляется на дверь шкафа.

Зеркало, что на этой двери, медленно, но громко трескается. Сначала появляется паутинка, которая мгновенно разрастается, а потом оно звонко превращается в груду разлетевшихся осколков.

После этого в квартире наступает мёртвая тишина. Я слышу только рваное дыхание Мирона. Оно прерывистое, будто он задыхается.

Только я хочу попросить его исчезнуть, как в эту секунду раздаётся глухой голос за дверью.

— Аврора! Открой! Аврора…

Мирон вскидывает на меня глаза, в которых ещё плещется гнев, но теперь к нему примешивается что‑то ещё. В два шага, грубо наступая на осколки, он подходит к двери. Рывком открывает её и встречается с встревоженным взглядом Димы.

Чадов будто даже и не видит Мирона, его глаза сразу находят меня. Он чуть наклоняется вбок, всматриваясь в моё лицо, и в его взгляде столько тревоги, что на секунду мне становится легче.

— Ты в порядке?

— Зачем ты пришел?

Трясущимися руками наливаю тонкой струйкой заварку в чашку.

Часть капель разбрызгивается по столу, но я продолжаю делать вид, что у меня все хорошо.

На самом деле, страх до сих пор сковывает тело, а дыхание не до конца выровнялось.

Дима медленно поднимает свою ладонь, кладет ее на мою руку, сжимающую ручку чайника, и передает по телу импульсы спокойствия.

— Не знаю, — честно и как-то просто отвечает. — Проснулся с мыслью, что очень хочу тебя увидеть. Поэтому я тут.

Сажусь на стул, наконец ставлю проклятый чайник на стол и выдыхаю. Глаза на бывшего мужа не поднимаю, отчего-то мне в глубине души стыдно, что он стал свидетелем того, как мой нынешний мужчина чуть не ударил меня.

Я оказалась уязвима в своем страхе и боли.

— Ясно.

Откровенный диалог не выходит. И Дима делает попытку взять на себя роль ведущего.

— Аврора, он тебя обижает? Скажи мне честно, я не стану лезть, но я буду хотя бы знать, в порядке ты или нет.

— До сегодняшнего дня у него не было таких вспышек. Конечно, он иногда выходил из себя, но сегодня… Перешел черту.

— Угу, — Дима задумывается. В кухне повисает густая тишина, которая словно липнет к телу.

Когда мы с мужем любили наши вечерние посиделки с чашкой чая и вкусными шоколадными конфетами. У нас всегда находились темы для разговора, мы любили друг с другом разговаривать.

Да мы просто любили друг друга. По крайней мере, я точно любила.

— Дим, мы не должны с тобой видеться. Это как-то неправильно. Время упущено, у нас разные жизни, разные приоритеты и, судя по всему, ценности. Я понимаю, что ностальгия атаковала тебя, порой тоже вспоминаю… нас. Но нужно отпустить. Ничего хорошего не выйдет.

— Думаешь? — как-то с отчаянием спрашивает он.

— Я уверена.

— Понимаю, Аврош. У тебя есть повод меня ненавидеть. Но я волнуюсь, знаешь, сам себе объяснить не могу, но сердце не на месте. Я хочу знать, что с тобой все хорошо. Позволь мне быть рядом некоторое время, я буду держаться поодаль, но приглядывать. Охрану свою попрошу.

— Дима, зачем? — наконец поднимаю свои глаза на бывшего мужа и тут же встречаюсь с взволнованным взглядом. — У Мирона сорвало чеку на фоне ревности. К тебе. И если ты будешь еще больше присутствовать в моей жизни, то это только усугубит ситуацию.

— Сегодня у него сорвало чеку на фоне ревности, а завтра он еще найдет повод. Аврора, не оправдывай его, он не тот.

— А кто тот? — голос повышается до фальцета. — Ты был не тот. Он не тот. А кто тогда тот?

— Аврора…

— Нет, все, Дима. Я устала. Уходи, пожалуйста.

Резко встаю со стула, всем видом показывая, что разговор окончен.

Дима ковыряет все мои старые раны, они снова кровоточат. А я так не хочу…

Да и с Мироном я поставлю точку, потому что стала его бояться. А бояться своего мужчину — это неправильно.

Пока не знаю, как ему скажу о том, что с нами все. Боюсь его реакции… Придется подбирать слова.

Дима молча встает, ровняется со мной, аккуратно одним движением убирает прядь рыжих волос с моего лица.

— И все-таки я своих парней попрошу за тобой приглядеть. Так нужно.

Ничего ему не говорю больше, отворачивая голову в сторону.

Дима уходит, оставляя меня наедине со шквалом мыслей и эмоций. В первый раз за все время после нашего развода я достаю запретный для себя альбом с фотографиями.

Где мы с ним вдвоем. Счастливые и безумно влюбленные.

И сама собственноручно продолжаю ковырять те раны, что он уже задел.

До фонда я всё же добираюсь, пусть и спустя несколько дней после запланированного визита. А эти дни были заняты покраской стен в магазине — монотонный, почти медитативный труд.

Кисть в руке, запах свежей краски, ровные мазки… Это помогло отвлечься от ненужных мыслей, которые, как тени всегда рядом. Скользят по краю сознания и шепчут что‑то невнятное.

— Привет, — улыбаюсь мальчишке семи лет, который встречает меня у входа. Его глаза светятся, но улыбка… Она не такая, как у обычных детей.

В этих стенах улыбки особенные. В них нет беззаботного азарта, искрящегося восторга или дерзкого вызова. Здесь тихая благодарность и вымученное принятие. Как будто каждый из них давно усвоил, что радость — это роскошь, которую нужно беречь, а не растрачивать впустую.

— Будем сегодня читать? — тут же спрашивает он, и я киваю, чувствуя, как внутри что‑то теплеет.

— Конечно. Давайте вы выберете книгу, а я пока подготовлюсь, — отвечаю, стараясь, чтобы голос звучал ровно и уверенно.

Он отзывается на мой план знаком «палец вверх» и плавно отъезжает на своём кресле в сторону комнаты отдыха, где мы обычно проводим время. Колёса тихо шуршат по линолеуму, и этот звук уже кажется мне привычным.

Ставлю пакеты на пол, аккуратно перекладываю вещи. Нужно не перепутать, где канцелярия, разные средства, что и для какого возраста предназначено. Потом передам медсестрам, чтобы всё раздали правильно.

Я старалась выбирать все яркое: блокноты, цветные карандаши, фломастеры, стикеры и небольшие игрушки.

— Аврора?

Привстаю с корточек, оглядываюсь на голос. Рядом стоит та самая женщина Димы — Ольга.

Её белый халат словно растворяется в приглушённом свете коридора, а яркую шапочку с забавными рисунками, то ли зверушки, то ли сказочные персонажи, точно выбрали специально разбавить стерильность этого места.

— Здравствуйте, — говорю я, выпрямляясь.

Она улыбается, взгляд падает на пакеты у моих ног.

— Спасибо за то, что делаете для них. Я наслышана о вашем вкладе, — её голос тёплый, но в нём звучит что‑то ещё.

Не то восхищение, не то осторожное любопытство.

— Да, — отвечаю коротко, хоть и разговаривать особого желания нет.

Каждая моя фраза кажется лишней, будто я вынуждена оправдываться за то, что просто пришла.

— Дима не раз говорил про ваше доброе сердце, — добавляет она, и я невольно сжимаю пальцы в кулаки.

Если бы она не была врачом здесь, я бы свела разговор на нет. Но в этом месте, я не буду показывать столь мизерную в сравнении проблему.

И почему она каждый раз старается напомнить о нём? О человеке, которого я как раз стараюсь не вспоминать, потому что его следы всё ещё ощущаются в каждом уголке моей жизни.

— При всём уважении, — говорю я, натягивая вежливую улыбку, — не нужно каждый раз упоминать о том, что вы…

В этот момент её окликают, и я замолкаю, благодарная за неожиданную паузу.

— Минуту, Серёжа, — оборачивается она к медбрату: — Пока Прокофьева в процедурный привезите.

Её взгляд возвращается ко мне, и в нём я не могу разобрать, что таится. То ли какое‑то подозрение, то ли будто идея, которую она пока не решилась озвучить.

— Напомните, вы сегодня здесь до которого часа? — спрашивает женщина, и я мгновенно хмурюсь.

Этот вопрос снова выглядит как посягательство на моё личное пространство. На то, что я так тщательно оберегаю. Свои мысли, чувства, и границы.

— Не думаю, что у вас будет свободная минута, — констатирую я, давая понять, что не намерена вести светские беседы вне помощи фонду и детям.

— Аврора, то, как категорично вы настроены, заставляет меня задуматься кое о чём… — она делает шаг ближе, и я чувствую, как внутри поднимается волна раздражения.

Веду головой, вскидывая бровь. Ольга подходит ещё чуть ближе, её голос становится тише.

— Вот только не уверена, готовы ли вы это услышать…

Смотрю в глаза женщины, которая изучает меня так, будто впервые видит. В её взгляде смесь любопытства и осторожности, как будто она пытается разгадать загадку, но боится спугнуть ответ.

— Знаете, вы, полагаю, переходите всевозможные границы вежливой беседы, — говорю я, хватая пакеты с канцелярией и средствами гигиены.

— Что вам сказал Дима? — она бросает это резко, почти с вызовом, и я застываю, опешив от подобной беспардонности: — Думаю, нам есть что обсудить, — продолжает она уверенно: — Я через двадцать минут буду в кабинете, подождите, пожалуйста. Прямо по коридору, кабинет главного врача, номер три‑три‑пять…

Сказав это, она быстрым шагом уходит в сторону процедурного кабинета, а я так и остаюсь посередине коридора. Стены, разрисованные яркими мультяшными персонажами будто сжимаются вокруг меня, а внутри хаос.

Собственные противоречия смешиваются в огромный валун, который давит на грудь и мешает дышать.

Какую сторону выбрать? Убежать, не оглядываясь, или всё же пойти в этот кабинет и услышать то, что она хочет сказать?

Я остаюсь, наверно, потому что в глубине души давно искала ответы на все те вопросы, что были внутри меня.

Время ушло, но иногда нас пожирает то, о чём мы не знаем.

Почему он ушёл? Была ли причина во мне? И могла ли я что-то изменить?

Какой бы сильной я ни стала, как бы ни выстроила броню и не нашла опору под ногами, бывают вечера, когда эти вопросы всплывают на поверхности.

Почему?

Потому что ты хочешь всегда знать причину, по которой тебе сделали больно. Хотя не всегда причина есть.

Ольга словно по часам, ровно через двадцать минут, вышагивает по коридору и, замечая меня у своего кабинета, тут же улыбается.

Открывает ключом дверь, оборачиваясь через плечо:

— Я рада, что вы остались.

Мы заходим в её довольно просторный кабинет, здесь много света и зелени.

Она предлагает мне чай или кофе, я прошу лишь стакан воды без газа. Сажусь на стул, ожидая, когда женщина наконец начнёт говорить.

Ведь она мне что-то хотела сказать?

Что-то, что может изменить моё отношение?

Я не знаю… Она не похожа на ту любовницу, которая всеми правдами и неправдами пытается увести мужчину из семьи.

Хотя я склонна верить, что мужчину невозможно увести никуда. Он же не на цепи…

— Так, — она садится напротив в своё кресло, и нас разделяет лишь её стол, — я не буду ходить вокруг да около. Я не имею права разглашать конфиденциальную информацию, но в данном случае я иду на рискованный шаг, чтобы разъяснить… Дмитрий — мой бывший пациент. Я перестала быть его лечащим врачом после того, как наши отношения перетекли в горизонтальную плоскость. И еще потому что я перешла работать в детский онкоцентр. То есть, сюда.

Сначала на меня обрушивается поток неверия.

Дима болен? Или был болен?

Он не говорил… Ни разу, даже не обмолвился, что у него что-то случилось.

Он всегда меня оберегал от проблем, но есть вещи, которые нужно и важно говорить.

— Понимаю ваш шок, Дима предупреждал меня, что вы не в курсе. И хочу вас заверить, что наши отношения начались после вашего с ним развода… И они уже закончены. Сейчас я просто его поддерживаю, как бывшего пациента и как человека, который нуждается в помощи.

Молчу. Не могу ничего сказать. Внутри всё опустело.

— Знаете, он всегда говорил, что любит только вас. И я его ругала, пыталась донести, что он не будет для вас обузой, Аврора. Что любящие люди друг друга во всём поддерживают, но вы знаете, каким он может быть упрямым. Он хотел для вас счастливой беззаботной жизни, а сам сгорал каждый день… Нам удалось выйти на стойкую ремиссию… Но, — она делает паузу. И я ловлю этот момент тишины.

— Что с ним сейчас?

У меня нет боли внутри от предательства, боли от того, что он решил за нас двоих всё сам.

Мне просто ужасно страшно. Сколько раз он умирал и прощался с жизнью, а я не была рядом. Я ненавидела его в этот момент за ту боль, что он причинил.

Возможно, я имела на это право. Но сейчас всё то, что было до, больше не имеет значения.

— К сожалению, метастазы пошли в лёгкие, это не самый хороший прогноз. Я знаю, что Дима планирует новый курс химиотерапии. Это всё, что я знаю. Но я с точностью до ста процентов уверена, что он нуждается в вас. Ему было плохо всё это время… И знаете, ни один мужчина в моём окружении так не отзывался о женщине, как это делал он, говоря про вас. Помогите ему… Даже если он будет отталкивать. Вы нужны ему, Аврора. Очень нужны.

Слёзы беззвучно стекают вниз по лицу. Меня трясёт. Всё тело бьёт крупная дрожь, а тошнота долбит в горло.

Я просто не могу поверить, что он может… умереть?

Лучше бы он и правда мне просто изменил, загулял, оказался мерзавцем, чем вот так… Несправедливо и жестоко.

— Вы знаете его адрес, где он сейчас живёт?

Она кивает, поджав губы в тонкую линию. Чиркает на бумажке адрес Димы и пододвигает по столу ко мне.

— Я не знаю, Аврора, сколько у вас с ним будет общего времени. Но пускай он хотя бы его проведёт рядом с вами. С той, кого он так сильно любил. И любит до сих пор.

Я даже «спасибо» не говорю, у меня нет никаких мыслей, кроме одной.

Вылетаю из кабинета, слёзы не прекращаются, потоком стекая вниз.

Лавина слёз. Холодных и солёных.

Выбегаю на парковку у онкоцентра, словно в тумане завожу машину и срываюсь с места.

Сколько всего я ему наговорила… Я ему желала всего плохого в минуты отчаяния.

А он… Димка, ну зачем? За что ты так со мной?!

Дорога тянется, кажется, вечностью, а автомобилисты, как туристы на экскурсионном автобусе. Настолько медленно они все едут.

Время будто застыло, и каждый метр пути отзывается в груди тупой, ноющей болью.

В голове — ворох вопросов, сожалений и воспоминаний. Слова, которые я ему говорила. Взгляды, которые бросала в то время, как он боролся, чтобы жить.

Перед глазами всплывают сцены из прошлого: его усталая улыбка, потухший взгляд, попытки казаться бодрым… А я не видела. Не хотела видеть.

Размазываю слёзы по щекам, крепко сжимая руль. Какая же я дура. Какая же я… слепая. Он ведь и правда изменился в тот период перед разводом, стал тише, отстранённее. А я, чёрт возьми, эту холодность принимала на свой счёт, обижалась, злилась, строила предположения.

Внутри всё сжимается от горечи. Сколько раз я могла быть рядом, поддержать, а вместо этого отдалялась.

Нажимаю на кнопку, чтобы впустить воздух в салон машины, потому что задыхаюсь. Будто сама себя схватила за горло и меня душат не внешние обстоятельства, а собственные мысли, воспоминания и невысказанные слова. Душа болит и сжимается от бесконечных спазмов.

Телефон разрывается мелодией на звонок от Мирона, но я даже не смотрю на экран. Сейчас это всё не имеет значения. Ни работа, ни друзья, ни чьи‑то ожидания. Только он. Только то, что я узнала сегодня.

Подрезаю впереди стоящего «китайца», который тащится, хотя впереди горит зелёный, и наконец, хотя бы немного разгоняюсь. Скоростью будто пытаюсь заглушить внутреннюю бурю, но тщетно.

Господи…

Не укладывается в мыслях.

Вот только недавно я стала спонсором фонда, приблизилась к тому, чего так боялась. И вот как близко это оказывается ко мне было. Правда видеть я не хотела. Закрывала глаза, искала причины в браке, обвиняла его в равнодушии, верила в его «хорошее самочувствие». А он… он просто пытался не напугать меня. Пытался справиться сам.

«До конца маршрута осталось двести метров».

Слышу заветные слова навигатора и сглатываю ком в горле. Маленькие короткие вдохи, чтобы хоть как‑то усмирить тревогу и боль, но они накатывают новой лавиной.

Одно дело думать про болезнь, читать о ней, жертвовать деньги на лекарства и исследования. Другое — столкнуться с ней лицом к лицу. Быть сильным для того человека, кому нельзя дать сгореть. Да только не всегда ведь бывает так, как хотим мы. И именно это самое страшное. Такое жестокое осознание собственной беспомощности перед лицом судьбы.

Мотаю головой, останавливаясь у нужного подъезда. Мне нельзя думать о плохом, нельзя дать страху прорасти во мне. Нужно быть опорой, а не грузом. Но внутри всё дрожит, словно натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения.

Парковочных мест почти и нет, но я пытаюсь протиснуться в угол, пусть и криво. А когда останавливаюсь напротив домофона, вновь смотрю на бумажку, которую дала мне Ольга.

И хоть я слышала, что он всё же был с этой женщиной, сейчас во мне воет человеческое по отношению к этому мужчине. Сейчас я не знаю полной правды, и независимо от этого, я должна его поддержать.

Набираю нужный номер, а пальцы рук трясутся так, что едва попадаю по кнопкам. Сжимаю их, пытаясь спрятать тремор, но это кажется абсолютно невозможным.

— Да, — хриплый голос отвечает на пятый гудок.

— Дима, — я почти шепчу, пытаясь удержать эмоции, которые, словно волны, бьются о скалы.

Они рвутся наружу и обжигают собственное горло. А там за экраном и дверью — тишина.

— Аврош, — звучит будто на выдохе.

Словно он всё уже понял. Прямо на расстоянии. А в следующую секунду молча пиликает звук открытия замка.

Не удерживаю всхлип, хватаюсь за ручку и захожу.

Лифт.

Смотрю на своё отражение в зеркальной стене: глаза красные, лицо в разводах от слёз. Тру щёки, пытаюсь нацепить на лицо улыбку, но она получается жалкой и дрожащей.

Выйдя, замечаю приоткрытую дверь на лестничной площадке. Тихо вхожу, и меня встречает громкая тишина, и мужчина. Такой домашний в обычном спортивном костюме, позабытый образ из прошлого:

Смотрю в его глаза, которые смотрят на меня с теплотой и улыбкой. И в этой улыбке — ни упрёка, ни обиды, только тихая нежность. Не выдерживаю и бросаюсь к нему. Жмусь всем телом, оставляя мокрые следы на его одежде.

Его руки, всегда крепкие, легонько ложатся на мою спину и аккуратно обнимают. В этом объятии всё: невысказанные извинения, страх, любовь, боль и отчаянная надежда.

— Дима, ну почему… — вырывается у меня, и голос ломается, утопая в рыданиях.

— Мне так хочется тебя ненавидеть, — легонько бью его кулаками по груди, — а не получается. У меня словно всё рухнуло внутри. Все образы в голове, как ты с другой, как тебе с ней хорошо… Всё оно размылось, потому что тебе было плохо, Дима. Ну почему ты решил всё за нас? Это так нечестно.

Он аккуратно отодвигает меня от себя, крепко удерживая за плечи. Заглядывает в глаза.

— Именно поэтому, — его большой палец собирает влагу с моих щёк, — именно потому, что я не хотел видеть, как ты каждый день прощаешься со мной. Твою ненависть было куда легче вынести, чем то, что ты рядом, но в любой момент я уйду, оставив тебя одну.

— Ты и так ушел! Ты и так оставил меня одну!

— Это разное, Аврош.

— Нет, Дима… Я же обещала тебе, что и в горе, и в радости. И я никогда не отказывалась от своих слов. Мне… Понимаешь, мне было неважно, в каком ты состоянии, главное, чтобы ты был рядом. Я ведь никого никогда в жизни так не любила, как тебя. И ты меня любил! Я знаю это.

— Я и сейчас тебя очень люблю, — аккуратно усмехается, приподнимая уголки губ, — мне тоже тяжело давалось решение уйти. Поставить точку.

— Я не уйду, — резко парирую, — я не дам тебе меня прогнать. Называй дурой, кем хочешь, Дима. Но пока мы не поставим тебя на ноги, я не сдвинусь с этой точки и буду стоять тут до победного.

Он молчит, отпускает мои плечи и отходит.

Думает о чём-то своём, и я замечаю, как мимолётно его лицо меняет выражение.

— А я без тебя и не справляюсь, — вдруг резко с выдохом признаётся, — думал, что если не буду видеть твоих слёз, то будет проще. Но было очень тяжело. Я миллионы раз порывался позвонить тебе, сказать, что нуждаюсь в тебе… что тоже могу быть хоть чуточку слабым. Но всё время останавливал себя. А потом та встреча в ресторане. Знаешь, в тот день я узнал про метастазы. И думал о том, что хочу с тобой в последний раз увидеться, чтобы попрощаться уже навсегда.

— Нет! — закрываю уши руками, мотая головой из стороны в сторону, — не говори так! Нет!

А он всё равно продолжает говорить, кроша моё сердце в труху.

— И я тогда загадал желание тебя увидеть хотя бы мимоходом. На пару секунд. Ты сама пришла в тот ресторан, а я ухватился за эту встречу, как за тот самый знак. Потом авария… Она тоже была случайной, Аврош. Словно нас всё время друг к другу подталкивали. Я бы очень хотел последние свои дни или месяцы провести рядом с тобой.

Его слова просто оставляют дыры во мне. Я больше не могу это слушать.

Подлетаю к нему, действуя в состоянии аффекта.

Хватаюсь руками за его футболку, сминаю ткань в руках. Бросаюсь на него с поцелуем, словно я пятнадцатилетняя девчонка без тормозов.

Целую губы, которые любила целовать, и понимаю, что не было между нами никакого разрыва на самом деле. Всё также слишком остро, слишком горячо, слишком… с ним.

Так было всегда.

Я хаотично срываю с себя одежду, снимаю его футболку, отрываясь лишь на секунду.

Дима больше ничего не говорит, поднимает меня на руки и несёт в спальню.

Руки плавят моё тело, его губы заставляют меня стонать. Я слишком сильно любила этого мужчину.

И, видимо, люблю до сих пор. Не удалось себя убедить, обмануть. Всё оказалось сложнее.

И ненавидеть его не хочу. Потому что не за что.

Да, он не должен был решать за нас двоих, но он всегда был таким. Он всю жизнь всё делал для меня. Всегда я была его центром.

И болезнь заставила поменяться ролями. Теперь он — это мой центр.

Пускай он говорит, что хочет, я приложу максимум усилий, чтобы этот мужчина встал на ноги и снова был здоровым.

Резкий толчок, и по телу пробегает разряд тока. Нам не нужно слишком много времени, чтобы уйти в эйфорию. Мы слишком соскучились друг по другу.

— С этой минуты, — выдыхаю ему в губы, когда он совершает последние толчки, — ты больше ничего от меня не скрываешь. Мы говорим друг с другом честно и открыто, Дима. Никаких тайн.

— Хорошо, малыш, — нас топит сладкая нега, — тогда обсудим этого уебка, с которым ты встречаешься.

Лежу в объятиях бывшего мужа и пытаюсь не думать ни о чём. Но не выходит.

Рисую узоры на груди, где кудрявятся волоски.

— Ты ведь осознаёшь…

— Аврора, — он прижимает меня крепче, — Мне от одного твоего запаха лучше, правда… Знаю, ты хочешь много всего сказать. Но прошу, не порти мне этот момент. Я так скучал…

Прикрываю глаза, потому что я тоже.

Однако всё равно есть некая чёрствость теперь, по определённым причинам. И мне сложно перебороть себя и говорить об эмоциях. Одно дело в порыве страсти или вот эмоционального всплеска, когда я только узнала о диагнозе. И сейчас эмоции не улеглись, однако, разум во мне, и потому я будто включила энергосберегающий режим.

Мне с ним хорошо. Я могу это признать. Честно, без оговорок.

А ещё я должна принять, что сейчас наша борьба может быть с плохим концом. А это куда сложнее, чем конец, где я ненавижу его за измену.

— Просто скажи, — поворачиваюсь к нему, укладывая подбородок на его грудь: — Почему ты решил так изощрённо меня спасти?

Я спрашиваю это с теплотой и искренним любопытством. Он тут же касается моих волос, гладит, трогает. Он в принципе не перестаёт это делать, словно, если не сейчас коснуться, то больше никогда.

— Потому что иначе бы не получилось. — он улыбается: — Ты же упёртая и невероятно сильная женщина…

— Вот именно по этой причине, — замолкаю, качнув головой, ведь зачем уже о прошлом сокрушаться.

— Я же говорил, это казалось лучшим решением. — признаёт он.

Смотрю в его глаза, которые теперь не выдают той яркости, что пароле в них была. Они тусклее, но главное, что в них ещё бьётся жизнь. И я ухвачусь именно за это.

Сейчас лёжа с ним, не хочется выяснять точный диагноз, прогнозы, не хочется говорить о том, как проходит его терапия. Я просто ловлю эти секунды, чтобы крепко сжать в кулаке и спрятать в свой маленький тайник. Тот самый, который за маской никто не видит, но он есть.

— Ты мне так и не ответила… — наконец, говорит Дима: — Что с тем мудаком?

Качаю головой, не хочется признавать, но…

— Сложное расставание? — спрашиваю, щурив один глаз, но Диму же не проведёшь: — Ладно, он сейчас не в себе, и раньше я не замечала того, насколько он…

— Он всегда себя так вёл? — серьёзно спрашивает мой бывший муж: — Или с моим появлением?

Понимаю, к чему он ведёт и киваю.

— Да, появилась угроза, и он сорвался с цепи… В прошлом у него тоже был болезненный, пусть и не развод, но расход. Но, меня не нужно спасать, я разберусь, просто тут нельзя рубить сплеча…

— Что? — Дима даже приподнимается на локтях, вскинув бровь: — То есть я должен спокойно ждать, пока ты подвергаешь себя опасности? Аврор, я не сомневаюсь в том, что ты найдёшь выход, но ты тоже не перегибай.

— Сейчас это не главное, сейчас я хочу полностью вникнуть в процесс твоего лечения. — заявляю, делая акцент на последних словах: — А это может подождать…

— Нет, — Дима отодвигает меня и садится на постели.

Смотрю в напряжённую спину мужчины.

— Дим, тебе плохо?

Осторожно, — звучит собственный голос.

— Аврора, пойми, пожалуйста. Я не могу быть уверенным в том, что буду здесь...

Его голос надламывается, а я поглубже заворачиваюсь в одеяло, уводя взгляд к шторам. Смотрю в идеальную ткань песочного оттенка и даже слышать это не могу. Но и не вправе не дать ему выговориться.

— И единственное, чего я хочу — это твоего счастья и безопасности. Этот страх был со мной всё это время, и я сделал всё, чтобы отдалиться, но ты даже представить не можешь, каково это. — он поворачивается ко мне, а мои глаза наливаются влагой: — Я люблю тебя. Безумно. И сделаю всё, чтобы у тебя была замечательная, полная тепла и счастья жизнь. Но как ты понимаешь, этот человек туда не входит.

Киваю, прильнув к его спине. Сложно так быстро переключиться на то, что ты не должен сам справляться. Но ещё сложнее реально думать о положении Димы.

— Прости.

Бывший муж кивает и только хочет что-то спросить, как в этот момент мой телефон даёт о себе знать.

Дима резко встаёт, сделав два шага до столика, где остался смартфон. А затем посмотрев на имя звонящего, он бросает на меня хмурый взгляд.

Не нужно быть эрудитом, чтобы понять, кто звонит. А в следующую секунду он подносит телефон к уху.

— Слушаю, — услышав его хриплый голос, прикрываю глаза.

— Алексей, меня не дожидайся. Отвези, пожалуйста, букет и этот подарок Авроре Романовне в магазин.

Киваю своему водителю на заднее сиденье, где лежат презенты для любимой женщины.

На губах всё ещё ощущаю её вкус. Такой родной и давно забытый. Я много раз за это время себя отговаривал, умолял держаться дальше, как можно дальше от неё.

Но не смог.

Да и она сама пришла. Теперь уже бежать нет смысла, она всё знает, всё понимает. И я знал это и тогда, что скажи ей о диагнозе, она бросит всё и будет рядом. До последнего биться за меня, за мою жизнь. Более настойчиво даже, чем сам я.

Но именно этого я и не хотел. Не хотел, чтобы она свою жизнь поставила на стоп и начала жить мою. Может, это и эгоистично было с моей стороны…

Сделать ей больно, отгородить от себя, дать ей почувствовать себя ненужной, но тогда это был единственный верный вариант в моей голове.

Алексей не перечит, хоть и ловлю недовольство на его лице. Он переживает за меня, не просто как сотрудник, как друг.

Но и я не маленький мальчик, за мной бегать не нужно.

Захожу в бизнес-центр, где располагается офис Мирона Солдатова.

— Добрый день, — вежливо киваю девушке-администратору, — у меня назначена встреча с Мироном Артуровичем.

Девушка тут же звонит по телефону, уточняет детали и свободен ли сейчас Солдатов, а после предлагает мне подождать десять минут в холле.

За время ожидания выпиваю крепкий эспрессо и стакан воды. В голове без остановки кружатся одни и те же мысли.

О ней.

Мы расстались вчера, а я уже безумно скучаю. Помню, когда мы только с Аврошей познакомились, у меня были точно такие же чувства. Я эту девушку хотел слышать, видеть и чувствовать каждую минуту.

Говорят, что мужчина понимает, готов ли он жениться на той или иной девушке почти сразу.

У меня было так с Аврошей. Мне хватило суток с ней, чтобы понять, что она — моя будущая жена. И я приложил максимум усилий, чтобы она согласилась.

Столько красоты навезли, что глаз не оторвать. Розы нежнейших оттенков розового до насыщенных бордовых, а французские прям удивляет двухцветным окрасом.

— Эль, всё, ты можешь идти, — я и так вызвала её в выходной, чтобы помочь.

Разумеется, за доплату, иначе бы сама здесь до ночи разбиралась в холодильнике.

Выхожу из бокса обратно в зону для посетителей, и глаза тут же ведут к отдельно стоя́щему букету.

Едва ли меня можно удивить этим, к тому же думаю, Чадов и не преследовал эту цель.

Мотаю головой, смахивая улыбку с лица. Всё очень неопределённо, но, пожалуй, сейчас именно это мне и нравится. Очень степенно мы подойдём к тому, чтобы решать, что дальше. Да и если признаться, статус близкого человека, который помогает ему справиться с болезнью, меня устраивает. А уж всё остальное потом, когда-нибудь.

Я всё равно пока не до конца разобралась, да и, если честно не совсем выстроила цепочку событий с его ремиссией и вновь активными метастазами. Поэтому сейчас кроме работы, я ещё и изучаю этот вопрос. С Кириллом я договорилась, чтобы чуть продлить мои арендные каникулы, потому как сейчас работа во втором магазине стоит.

И знаю, что могу сказать Диме, он мгновенно отреагирует, возьмёт всё в свои руки. Но, признаться, сейчас это кажется таким не подходящим мне. Наверное, это отголоски независимости.

Ты должен найти тот самый свой баланс, чтобы и не быть слишком самостоятельной для человека рядом и вроде бы не стать той, кто не может абсолютное ничего. То есть найти эту грань, чтобы давать понять мужчине, что он нужный, и в то же время, чтобы не переусердствовать со своим «я девочка и не хочу ничего решать». Правда, второе мне уже по выслуге лет и не светит.

Усмехаюсь собственным мыслям и проверяю онлайн-заказы. Сделаю их, а остальное уже завтра, слишком уж много всего, хоть поставку разгребли немного.

Иду закрыть магазин, чтобы не беспокоили редкие покупатели, которые вспомнили о цветах. Когда подхожу обратно к стойке, включаю ненавязчивую музыку и достаю упаковочную бумагу.

С Димой мы говорили часа два назад, он, наверное, в офисе. Бросаю взгляд на время, домой уже не поеду, здесь дождусь, чтобы забрал меня. Когда я раздумываю по поводу машины, которую придётся оставить на парковке, телефон отвлекает звонком.

— Аврора Романовна Чадова? — незнакомый голос ровным тоном

— Здравствуйте, слушаю…

— Дмитрий Чадов…

Сердце замирает, и я медленно и глухо перебиваю.

— Что с ним?

— Его доставили в больницу около сорока минут назад, мы связались с его водителем, он сказал, позвонить по этому номеру…

— Где он лежит? — нет паники и суеты, с которой я бы сорвалась с места.

Сейчас в голове лишь то, что такое может случаться часто и я должна быть в силах справляться с собой. Пусть и внутри тревога, словно ищейка пытается прильнуть куда-нибудь, где ей будет удобно. Я только лишь крепко сжимаю крафтовую бумагу в руках.

Бросаю трубку, как только получаю информацию об адресе и палате. Хватаю пальто, пытаясь держаться и не поддаваться истерии. Хотя, признаться, мне очень хочется.

Но это я уже проходила, и я осознанно шагнула туда, где будет страшно. А потому, сейчас должна взять себя в руки и держать в них столько, сколько смогу.

Выхожу из магазина, пытаясь попасть ключом в замочную скважину.

— Аврора Романовна, — слышу как меня окликает голос, и повернувшись, вижу мрачного водителя Димы: — Я помогу.

Он в два шага преодолевает расстояние, оставив дверь в салон машины открытой. Проверяет уже закрытый вход в магазин и тут же открывает пассажирскую дверь машины.

— Такое часто? — единственное, что я спрашиваю, уже сев на сидение.

— Бывает, — хмуро говорит он, поджав губы.

Киваю, закрывая глаза, чтобы смахнуть наливающуюся влагу.

Я смогу, что бы там дальше ни было уготовано судьбой.

Алексей садится, и машина тут же срывается с места.

— Есть ли какой-то план по таким случаям? — спрашиваю скрипучим из-за кома в горле голосом.

— Да, звонят всегда мне, потому что у него в портмоне лежит мой номер и номер лечащего врача. — киваю на слова Алексея: — А дальше, если он уже доставлен куда-нибудь в районную больницу, как правило, мы быстро организовываем перевозку. Однако, случается по-разному из-за состояния шефа.

Принимаю информацию, вновь сокрушаясь, как же я много пропустила, когда была нужна.

— Поняла, — глухо отвечаю водителю.

В сумке вибрирует телефон, но я даже не глянув и так догадываясь, что это может быть Мирон, сбрасываю звонок и ставлю режим полёта.

— С вами ему и правда легче, — говорит Алексей тихо, словно сам Дима его услышит: — Даже несмотря на состояние физическое… — бросает взгляд в зеркало заднего вида.

Понимаю, о чём говорит мужчина, и пытаюсь неловко улыбнуться сквозь подступающие слёзы.

Доезжаем мы на удивление быстро, а когда нас провожают к палате, я с несколько секунд не решаюсь войти. Алексей обыденно садится на стул возле палаты и покорно ждёт. А я, прикрыв глаза и сделав глубокий тяжёлый вдох, вхожу.

— Подняли тебя на уши, да? Всё хорошо, родная. Не переживай.

Она привстаёт на локтях, мягко улыбается мне.

Сажусь на край кровати, чтобы быть ближе к нему. Игнорирую стул у стенки намеренно.

— Давай будем честными друг с другом. Это очень важно, Дима. В прошлый раз у нас не вышло честности, и посмотри, куда это привело.

Он вздыхает, откидывая голову обратно на подушку. Я кладу руку поверх одеяла, поглаживая его живот через плотную ткань.

— Из-за химиотерапии периодически меня отключает. Но это просто побочка. Врач говорит, что нужно больше покоя, воздуха, меньше работы. Ни в коем случае не забрасывать работу, чтобы не быть овощем, но и не пренебрегать отдыхом. С последним у меня беда.

— Ясно, — усмехаюсь, — Возьму под свой личный контроль твой отдых.

— Значит, будешь рядом ещё чаще?

— Значит, буду.

Сомнений во мне нет. Они словно испарились в ту же минуту, когда между мной и Димой случилась близость. Я чётко осознала тогда все свои чувства. У меня не осталось вопросов, и нет причин искать ответы.

Словно картина из пазла, которую я тогда долго не могла собрать из-за отсутствующей детали, вдруг стала целостной.

— Можем, мы поедем куда-то вместе отдыхать? Тебе можно летать?

— Можно. Между курсами химиотерапии можно. Куда бы ты хотела, Аврош?

— Хочу в Сочи. Помнишь, наше место. Где мы на пляже пили вино и кидали камни в воду, загадывая желания.

— Помню, Аврош. Я всё помню, что связано с тобой.

Кладу голову ему на грудь. Он поднимает руку и гладит очень медленно и трепетно. Каждое его прикосновение отдаётся какой-то тупой болью внутри. Я не могу отделаться от мысли, что, возможно, у нас не так много времени осталось. Но я хочу его сполна использовать.

А потом сама же ругаю себя, что вообще позволила так думать? Потому что всё будет хорошо! Я верю и знаю!

Сама не замечаю, как под мерное дыхание и вздымающуюся грудную клетку мои глаза закрываются и я засыпаю. Ухожу в лёгкую дрему. И Дима вместе со мной.

Будит нас медсестра, которая приходит ставить Диме капельницу. Я быстро целую его в губы и обещаю завтра зайти.

— Мы завтра его уже отпустим, — спокойно отвечает медсестра, устанавливая катетер.

— Тогда я заеду за тобой, Дима.

— Беги, Аврош, — машет мне рукой, улыбаясь, — До завтра, любимая.

У палаты как веный сторожевой пёс всё в той же позе сидит Алексей.

— Где он был? Ему плохо на работе стало?

— Нет, Аврора Романовна. Он попросил меня привезти его к БЦ «Апостол», дальше отправил меня передать вам подарок. Что он делал в центре, я не знаю, но вышел оттуда злым и очень подавленным. Так что думаю, у него была ссора с кем-то.

А мне и не нужно больше ничего говорить. Я прекрасно знаю, у кого офис в этом центре.

Извинившись перед Алексеем, отхожу к больничному окну в конце коридора.

На телефоне несколько пропущенных от Мирона. И я наконец ему перезваниваю.

— Ну и стерва ты, Чадова! — тут же летит мне в трубку, как только я дозваниваюсь, — Нет, чтобы, блядь, по-человечески расстаться, подослала своего бывшего.

— Я не знала, что он будет с тобой говорить, Мирон. И разумеется никого не подсылала.

— Твой благоверный угрожает мне, поставил условие, чтобы я больше тебя не донимал.

Выдыхаю, опираясь поясницей о подоконник.

— Мирон, я должна была сама с тобой поговорить, но в последнее время ты слишком агрессивен, не сдерживаешь себя… И я даже немного была испугана таким поведением.

— Да потому что с вами, бабами, только так и надо. Иначе дашь вам волю, а вы вон какой хуйней начинаете заниматься.

Когда от Мирона летит в мою сторону отборный мат, я чуть отодвигаю ухо от трубки.

— Тогда давай поставим точку. Прости, если чем-то тебя обидела, это не входило в мои планы. И спасибо за то время, что мы провели вместе. Но сейчас нам пора идти разными путями.

На той стороне тишина, а потом резкое и обрывистое:

— Да пошла ты, дура. Найду себе моложе и лучше, чем ты.

Дальше короткие гудки.

Ставлю точку в этом неудавшемся романе, тут же удаляю контакт Мирона и блокирую его номер. Наши пути расходятся уже окончательно и бесповоротно.

— Аврора Романовна, всё хорошо?

— Да, Алексей. Всё прекрасно. Могу попросить, меня завтра забрать из дома, чтобы вместе за Димой приехать?

— Обижаете, — тепло улыбается водитель, — Я рад помочь. Давайте сейчас вас тоже до дома подкину?

— Спасибо, Лёша. Я сама. Прогуляюсь.

Мы прощаемся, я выхожу на крыльцо больницы, вдыхая запах природы.

Внутри чувство свободы. Какого-то умиротворения. И полная боевая готовность.

Готовность бороться за своего мужчину, которого люблю. Бороться за его жизнь.

Зима радует солнечными днями и хрустящим снежным покровом, а потому я, укутавшись в плед, включаю на террасе обогреватель. Вхожу обратно в дом за подносом с завтраком на двоих.

Мы только как неделю назад вернулись из Сочи, где несколько дней бродили по нашим знаковым местам. Вспоминали желания из прошлого и сопоставляли с жизнью, чтобы понять сбылось или нет.

Некоторые так и остались камнями в воде, а часть, конечно, превратилась в жизнь.

А этот уютный домик Дима приобрёл вдохновившись своими былыми мечтами. Но, конечно, он говорит, что это всё для меня.

Дом сильно отличается от фешенебельных построек в окру́ге. Круглый кленовый брус, как из сказки дарит какое-то уютное ощущение теплоты. Безусловно, дом адаптирован под нынешние реалии, а потому терраса — это пристройка, которая, к слову, отлично вписалась.

Мы пока здесь только начали обустраиваться, но уже, утро здесь дарит какой-то небывалый прилив сил.

Да и для Димы это только в плюс. Его химиотерапия хоть и была адъювантной, и прогнозы на сегодняшний день положительные, я всё равно стараюсь полностью следовать рекомендациям. А точнее, контролировать его, пусть он и порой ворчит.

Мы ещё думаем, хотим ли перебраться сюда на постоянную основу, но чаще получается так, что мы здесь несколько дней, затем в городе, в делах, потом снова сюда. Признаться, не совсем удобно было в плане вещей. Но мой Чадов оборудовал здесь всё по высшему разряду: средства гигиены, еда, одежда и прочее, все есть.

Когда увидела, была шокирована тем, что он всё это сделал, а главное, не сказал. Но ведь он таким был, есть и будет. Черта того мужчины, которого я когда-то полюбила.

— Дим, — зову его из кабинета.

Он, как обычно, в ожидании трапезы сбежал в свой кабинет. Не может этот человек без работы, хотя, наверное, в этом мы с ним похожи.

— Любимая, — он не заставляет себя ждать, оставляя короткий поцелуй на моём затылке.

Садится за стол, рассматривая порцию варёных яиц для него, овощи и фрукты.

— Какие планы на день?

— У меня пара собеседований, плюс надо закончить с вывеской, так что я сегодня во втором магазине.

Дима кивает, делая глоток воды.

— Алексей заберёт, вместе съездим в фонд… — смотрю на него, потому что совместно мы там ещё не появлялись.

Ещё в Сочи я узнала наконец, всю правду его отношений с Ольгой. И более того, я была сокрушена тем, что никакого предательства, кроме как, сокрытия правды о своём состоянии, не было в принципе. Он ушёл в никуда ради меня. А их какую-то романтическую связь спустя полтора года после развода, я даже не считаю.

Я просто ставлю себя на его место. Одинокий мужчина, который борется с болезнью, видит женщину врача ежедневно. Если не ежечасно в прогрессирующий момент болезни и тут даже без любви человеку просто нужен человек.

И узнав, что я стала спонсором для небольшого фонда, Диме это откликнулось. Он всегда занимался благотворительностью, и на его счету уже есть фонд для особенных детей.

— Ты уверен? — осторожно я спрашиваю.

Ревности во мне нет, скорее сожаление, что она была рядом с ним в тот момент, а я-то нет.

— Аврош, мне всё равно. Я только беспокоюсь, не будет ли тебе неудобно, потому что…

Дима заминается. Всегда в таких моментах, будто чувствует себя виноватым.

— Я буду держать тебя за руку, помнишь? — улыбаюсь ему.

В Сочи, когда мы вдвоём на туристических стульчиках у палатки сидели на берегу моря, бутылка вина дурманила мне голову, и я ему это сказала.

Почти танцуя на тех самых камнях, где много лет назад я потеряла кольцо. Недорогое, абсолютно обычное, но оно мне было очень дорого.

И вот именно там, с улыбкой на лице и ощущением какого-то счастья, я присела перед ним и сказала, что отпускаю и прощаю.

Он, тогда улыбаясь лишь, кивнул, а я ещё просила у него прощения за себя. За то, что так просто отвернулась, сожжённая обидой и злостью.

Обнажение душ тогда вышло таким искренним и внезапным, без каких-либо масок. А потом мы занимались любовью до самого рассвета, и я пообещала, что ни за что, как бы ни решила судьба, я буду держать его за руку.

— Тогда решено, сначала работа, потом в фонд, — кивает он с улыбкой: — Ещё надо в загс, — добавляет, а я перестаю жевать свой скрэмбл.

— Об этом поподробнее, пожалуйста…

— Знаю, что нам обоим всё равно на бумаги… Только меня чувство незавершённости не покидает, потому что это была моя ошибка... И я хочу вновь видеть себя окольцованным мужиком. — хрипло посмеивается он, но я догадываюсь к чему это он.

Качаю головой, пряча то, что понимаю скрытый юридический смысл, широко улыбаюсь в ответ.

— Ты всё равно носишь кольцо, — указываю ему вилкой на руку.

— Всегда.

Дима серьёзно смотрит в глаза и достаёт из брюк коробочку. Он ставит её на стол, даже не раскрывая.

— Я бесконечно люблю тебя, Аврора. За твою силу, за твой характер, за то, кем ты была, кем стала, и кем будешь. Но я буду безмерно тебе благодарен, если ты во всех смыслах захочешь превратить этот остаток времени в нашу вечность…

Часто моргаю, чтобы не дать влаге проскочить, потому что мы не говорили о таком, не планировали.

— Дим, — шепчу, качая головой, а он улыбается.

Открываю коробочку и, увидев кольцо, ахаю. Это идеальная копия моего потерянного кольца из прошлого. Только, конечно, не из серебра. Витиеватые линии сплетаются в неизвестный узор. А в пустотах инкрустированы бриллианты, что мерцают яркими бликами.

— О боже, — шепчу, всё же позволяя себе слёзы счастья: — Ты бы мог даже не спрашивать…

Подскакиваю к нему, плюхаясь прямо в раскрытые объятия. Целую порывисто и со всеми теми чувствами, что мне так долго пришлось в себе перебарывать. Правда и не нужно было, потому что как показывает моя реальность — они были, есть и будут.