— Серафин, по-моему, мы ходим кругами…

— Вовсе нет, Нелла, — ответил лис, стряхивая снег со стёкол бинокля. — Мы уже почти пришли!

Лисы Пимпренелла и Серафин, посвятившие свою жизнь путешествиям и торговле, недавно сошли с поезда «Звезда Зелёного Бора» и теперь шли по заснеженным тропинкам леса, окружавшего станцию Зимовье. Под дырявыми подошвами их потрёпанных башмаков скрипел снег, хрустели замёрзшие листья, и вскоре их лапы совсем заледенели. Прошло уже добрых три часа с того момента, как супруги покинули маленький дощатый вокзальный домик на кирпичном фундаменте, стоявший в конце железнодорожных путей на опушке леса. Нависшие над крышей причудливо искривлённые ветви деревьев защищали хрупкое строение от сурового ветра. Как следует замотав шеи толстыми шарфами, не обращая внимания на метель, супруги, движимые самыми благородными чувствами, упорно шли вперёд.

Совсем недавно Пимпренелла и Серафин придумали, какой замечательный подарок они могли бы привезти из поездки своему маленькому естествоиспытателю, оставшемуся дома, своему драгоценному Бартоломео, чьё хрупкое здоровье, увы, не позволяло ему присоединиться к родителям в их путешествии. На обратном пути из опасной, занявшей несколько месяцев поездки в поисках удивительной ткани, в которой нити переплетались с перьями и жемчужинами, они случайно разговорились с попутчиками, и после этого разговора решили немного отложить своё возвращение домой на несколько дней и отправиться туда, где можно было увидеть зиму во всей её красе: в холодные и пустынные долины Крайнего Севера! Именно там, в маленькой лавочке, затерявшейся среди покрытых лишайниками стволов могучих елей, они рассчитывали найти самый прекрасный подарок, о котором только мог мечтать маленький лисёнок. Однако хозяин лавчонки, угостив их горячим шоколадом с корицей, наотрез отказался выполнить их просьбу.

— Да вы с ума сошли! Речи не может быть о том, чтобы я отвёл вас туда! — громко закричал он, и с топотом заметался по комнате, задевая головой подвешенный под потолком фонарь. — Уходите прочь, пока зима не расправилась с вами! Уходите, пока Я с вами не расправился!

После этих слов зверь швырнул лисам рюкзаки и вытолкал их за дверь. Впрочем, подобные мелочи не могли поколебать решимость таких любителей приключений, как Пимпренелла и Серафин. Оказавшись на улице, они разглядели каменистую тропинку и пошли по ней.

— Быть того не может! — внезапно воскликнул Серафин, задрав нос кверху. — По-моему, я уже когда-то видел эту огромную ёлку…

— Вот то-то мне кажется, что мы тут уже проходили… Ты уверен, что не держишь карту вверх ногами? Вспомни, что случилось на рынке в Золотых песках, когда ты, следуя «научным» доказательствам, чуть было не завёл нас в трясину… Б-р-р-р, ёлки-иголки, как же холодно! — Пимпренелла вздрогнула и стряхнула снежинки со своего шарфа. — Надеюсь, мы скоро дойдём. Не хотелось бы, чтобы ночь застала нас в пути. Может быть, он был прав, когда предупреждал нас и советовал отказаться от этой затеи…

— Вздор и глупости! — перебил её Серафин. — Судя по моим расчётам, если сложить нормальное значение косинуса этого угла и результат преобразования вектора применительно к долготе — хотя, может быть, к широте? — и умножить показатель ширины реки на три, а с помощью компаса очертить круг, начиная вот с этой точки… получится, что от цели нас отделяют несколько сотен метров! Не бойся, милая моя Нелли, цифры не врут, клянусь моими усами! Вход должен находиться вот там, прямо за лиственничным лесом, в конце долины!

— Ну, хорошо, ладно, если ты так уверен, пошли…

По мере того, как они уходили всё дальше в лес, вкус корицы, сохранявшийся ещё у них на языке, постепенно уступал место свежему и пресному вкусу снежных хлопьев, залетавших к ним в пасть при каждом вдохе. С каждым шагом им казалось, что сумки становятся всё тяжелее сами по себе, не считая веса налипшего на них снега, и наши путешественники сгибались под этой тяжестью. Дойдя, наконец, до подножья горы, лисы с горечью поняли, что хозяин лавки не обманул их: с этой стороны место, куда они хотели добраться, казалось совершенно неприступным — и, учитывая, что путь преграждал огромный камень, можно было догадаться, что тут не обошлось без вмешательства какого-то зверя.

— Смотри, Серафин! — от волнения и холода голос Пимпренеллы казался хриплым и надтреснутым. — Вдоль реки, вон там, по берегу идёт какая-то дорога! Пройдём немного повыше, и наверняка найдём какую-нибудь ямку, где сможем укрыться! В любом случае, уже слишком поздно поворачивать назад…

— Какая невероятная метель! — воскликнул в ответ её супруг. — Она превосходит самые точные метеорологические прогнозы, и, будь у меня немного времени, я мог бы провести кое-какие изыскания, чтобы…

Впрочем, Пимпренелла уже не слушала его, она устремилась вперёд по тропинке, извивавшейся вдоль каменистых скал, полная решимости найти хоть какое-нибудь убежище. Когти, которыми лиса могла бы цепляться за обледеневшие камни, были спрятаны под толстыми рукавицами. Она то и дело поскальзывалась, и каждый следующий шаг мог стать для неё последним. На дне глубокого оврага, куда рисковали упасть путешественники, блестела замёрзшая река. Под её ледяным панцирем, в застывшей воде, плавали мальки рыб.

— Вот там, смотри, Серафин! — воскликнула Пимпренелла спустя двадцать минут, которые показались ей вечностью. — На склоне оврага! Там пещера! Скорее, давай там спря… а-а-а-а!

Только когти супруга, вцепившиеся в ремень рюкзака Пимпренеллы, помешали ей упасть в тёмные глубины обнаруженного ею убежища. Заглянув в бездну, которая могла безвозвратно поглотить её, лиса глубоко вздохнула, а потом бросилась в объятия Серафина.

— Ещё немного — и всё! — прокричал лис, перекрывая вой ветра.

— Погляди! — перебила Пимпренелла, чтобы отвлечь его от переживаний. — Если мы зацепим верёвку за этот уступ, мы сможем спуститься и спрятаться! Помоги мне достать верёвку из рюкзака!

Под порывами ветра узел импровизированной лестницы, по которой Пимпренелла и Серафин друг за другом спустились в пещеру, грозил вот-вот развязаться. Оказавшись внизу, они поняли, что расстояние от входа до дна пещеры было около двадцати метров: не так уж много, но достаточно для того, чтобы неосторожный путешественник сломал себе шею. Погибнуть в одиночестве, сорвавшись в тёмную пустоту… Что может быть ужаснее? Интересно, откуда доносится этот странный шум?

— Всё в порядке, любовь моя? — спросила Пимпренелла, озираясь по сторонам в полутёмной пещере.

— Как бы тебе это сказать, дорогая, по-моему, мне становится не по себе…

— Не пугайся, но… Кажется, там что-то есть…

— Ладно! Хватит нам бродить в потёмках… — решительно заявил Серафин, вздрогнув в последний раз. — Коль скоро мы с тобой исследователи, что мы должны делать? Исследовать! Так что позволь, я достану спички, вот так, а теперь, где наш масляный фонарь — вот, вот он, и сейчас здесь станет светло, как днём! Ну вот! Изыди, темнота!

— Осторожно, Серафин! — закричала Пимпренелла, заметив, что масло вылилось из фонаря и растекается по земле, подбираясь всё ближе к пеньковой верёвке.

— Что ещё, Нелли? — ответил он, бросая горящую спичку через плечо.

— У тебя за спиной, верёвка!

Но было уже поздно. Самодельная лестница мгновенно вспыхнула, и колеблющиеся языки пламени позволили им разглядеть, что скрывалось в глубине пещеры. И тогда они поняли, что кто-то, встретившийся им на пути от железнодорожной станции, жестоко посмеялся над ними и, по какой-то непонятной причине, приговорил их к гибели в этом страшном месте…

— Нет-нет!.. Мы никогда больше не увидим нашего Бартоломео…

И он оказался прав: переложенные тонкой бумагой, перевязанные бечёвкой первые экземпляры «Записок из Зелёного Бора» поражали своим изяществом. На обложке были изображены главные герои книги, Кроты Мира и Фердинанд — улыбаясь и держась за лапки, они шли по лесной тропинке, не подозревая о трагедии, ожидавшей их в будущем…

«Странное ощущение… — подумал Арчибальд, пока все остальные восхищались тем, чему предстояло стать — в этом никто не сомневался! — первым томом популярнейшей серии книг. — Надеюсь, что у моих дорогих Фердинанда и Руссо всё в порядке…»

— Мне не терпится начать чтение, дядя Арчибальд! — воскликнул Бартоломео. — Твоя книга поможет мне скоротать время у камина в ожидании приезда папы и мамы!

— Вот и расскажешь мне о своих впечатлениях. Я очень ценю твоё мнение!

— Друзья, берите все по кусочку пирога, и начнём праздновать! — настаивал Жерве. — И вы тоже, Летун. Да, я помню о ваших проблемах, но я знаю, как их решить. После полдника вам не придётся беспокоиться по поводу воздушной болезни: летите помедленнее!

В этот вечер на вымазанной сахарной глазурью мордочке Бартоломео сияла счастливая улыбка: подумать только, за этот вечер он набил ароматными травами новую подушку и получил новую книгу. Но когда настала ночь и лисёнок закутался в одеяло, ему внезапно послышалось, что кто-то зовёт его из леса, и он подскочил на кровати…

На главной площади Зелёного Бора уже с конца ноября появлялась бригада бобров, в чьи обязанности входила установка ёлки. По окончании празднеств эту ёлку распилят на дрова и раздадут их жителям для отопления домов. Рядом со скамейками из искусно вырезанных стволов деревьев, где любили сидеть и беседовать старики, возводились киоски, украшенные гирляндами из остролиста, а в них ставили жаровни и печки, в которых подогревалось вино с пряностями, способное согреть даже самых теплолюбивых обитателей Зелёного Бора и развязать языки самым застенчивым из них.

Удобно устроившись на вышитых подушках, наваленных возле двери для мелких зверюшек в «Книжном магазине Зелёного Бора», Бартоломео читал вслух книгу и представлял себе вкус жареных лесных каштанов, которые ему предстояло попробовать на полдник. Сидевший рядом с ним Крот Фердинанд внимательно и взволнованно слушал чтение, словно бы впервые знакомился с этой историей. А между тем он прекрасно знал её, ведь это была история его собственной жизни, хотя теперь она пробуждала в нём лишь неясные воспоминания.

— Ой, но… Почему вы плачете, дядюшка Фердинанд? — растерянно спросил Бартоломео, удивившись внезапной смене настроения своего друга.

— Всё дело в этой бедняжке кротихе, — ответил маленький седой зверёк, сжимая в лапе деревянный меч.

— Она вам… кого-то напоминает? — с самыми добрыми намерениями поинтересовался чтец.

— Да просто… Она такая трогательная. Надеюсь, что она… найдёт то, что ищет… Смотри-ка, а эти звери нас знают!

На улице, перед освещённой витриной, где владельцы книжного магазина разложили украшенные бантами подарочные коробки, появились одноклассники лисёнка и стали кривляться и корчить гримасы, чтобы привлечь его внимание. Бартоломео, предпочитавший проводить время за книгами и слишком слабенький, чтобы играть на воздухе в холодное время года, в последнее время часто становился мишенью для насмешек.

«Смотрите, у этого лисёнка совсем нет друзей», — говорили о нём в школе. «Он отказывается выходить на улицу на переменке», — шептались за его спиной. «Да он же всё время болеет!» И каждое замечание такого рода было подобно колючему кусту, преграждавшему путь к сердцу бедного Бартоломео.

— Не волнуйтесь, Фердинанд, — прошептал лисёнок, поднимаясь с подушек. — Они, наверное, ошиблись. Хотите ещё одну чашечку шоколада с зефиром?

— Ну, конечно же! — воскликнул крот, вытирая с усов остатки сладкого напитка. — Тем более что, как мне кажется, пока что вы мне ничего такого не предлагали…

— Лучший детектив леса к вашим услугам! Сейчас, минуточку.

До праздника оставалось всего несколько дней, и пробираться между стеллажами книжного магазина, заполненного возбуждёнными покупателями, становилось всё труднее — Бартоломео прекрасно помнил, какие усилия ему приходилось прилагать для этого в прошлом. Впрочем, в этом году Арчибальд впервые мог воспользоваться помощью Селестена. Конечно, появление волка в магазине вызвало немало переживаний, однако теперь оба зверя с радостью работали бок о бок, и посетители прислушивались к советам нового продавца не менее внимательно, чем к рекомендациям его заслуженного коллеги. Впрочем, иногда кое-кто пытался злоупотребить его любезностью.

— Вот, госпожа Совушка, — пробормотал Селестен, выходя из подсобного помещения с кипой иллюстрированных книг в лапах. — Прошу прощения, что заставил вас ждать, но я подобрал для вас лучшие издания самых известных и занятных сказок нашего леса!

— Отлично, ух-ух-ух! Я возьмуХ все эти чуХдес-ные сказки для моих детуХшек-совятуХшек!

— Прекрасный выбор! Вы желаете, чтобы я упаковал их?

— Ух-ух, нет, нет, этого я не хочуХ! — закричала сова, раскрывая свою необъятную сумку, из которой торчали зонтик и вязальные спицы, и вытаскивая оттуда записную книжку. — Не могли бы вы, ух-ух-ух, записать все названия в мой блокнотик, чтобы я могла заказать их в службе доставки, ух-ух-ух? Ведь эти книжки можно доставить куХда уХгодно? Не стануХ же я таскать такие тяжести, когда можно полуХчить всё, не выходя из дома! Закажу куХ-рьера-филина, ух-ух-ух!

При этих словах стопка книг в лапах волка дрогнула, но не упала.

— Я мог бы добавить в эту подборку ещё одну книгу… — проворчал Селестен, опуская свою ношу на прилавок.

— НуХ, так скажите, какую! Я вас слуХшаю!

— Бы когда-нибудь слышали историю о Красной шапочке? — спросил волк и широко улыбнулся, продемонстрировав при этом свои клыки.

— Ух-ух, ох… дуХмаю, слышала, — неуверенно ответила сова.

— А вам хотелось бы узнать, почему она покраснела?

— О, госпожа Совушка, как я рад видеть вас! — вмешался Арчибальд, разбиравший почту за прилавком. — Селестен, друг мой, я вас сменю. Почему бы вам не пойти к Бартоломео и не выпить чашечку шоколада с зефиром?.. Покупайте всё, что вам угодно, госпожа Совушка, и я лично доставлю вам книги! Вы ведь живёте на большом платане возле пруда, верно? Напомните-ка мне, какого цвета ваш почтовый ящик?

— Кра-а-аХ-сного… — еле слышно прошептала старая сова, чтобы Селестен не услышал.

А в это время волк, терзаясь угрызениями совести, тяжело опустился в кресло рядом с Фердинандом. На улице шёл снег, волк смотрел в замёрзшее окно, выцарапывая на нём фигурки снеговиков, и ему казалось, что холодные хлопья проникают в его сердце. Бартоломео, слышавший весь разговор, поспешил принести ещё одну чашку шоколада с зефиром, чтобы утешить Селестена. Надо сказать, что с началом осени между лисёнком и волком установилась крепкая дружба. Они не просто любили вместе полдничать, им нравилось читать одни и те же приключенческие романы: «Последний из Пеликанов» и автобиография знаменитого волкодава Белого Клыка «Ослепительная улыбка». Арчибальд с нежностью наблюдал за тем, как беседуют Селестен и Бартоломео, сидя под портретом покойного дедушки Корнелиуса.

— Не огорчайтесь так, Селестен! — произнёс Бартоломео, протягивая другу чашу с дымящимся шоколадом. — Мне не следует этого говорить, но эта старая сова — малоприятная особа…

— Но вряд ли это может стать поводом, чтобы её пугать, как ты считаешь?

— Тех, кто вас хорошо знает, вы никогда не напуга…

Взрыв хохота заглушил слова Бартоломео. Стоявшие за окном одноклассники забавлялись тем, что писали разные глупости на инее, покрывавшем стекло. «Не застуди лёгкие!», «Барти + крот» — эти надписи были очень обидными. Самое ужасное, что они подтверждали горькую правду, которую лисёнок и так знал: «Я совсем один». В самом деле, Бартоломео очень нуждался в друге-сверстнике, и мысль об одиночестве угнетала его ещё больше, чем слабое здоровье.

Лисёнок опустил голову и уже совсем было приуныл, как вдруг увидел, что стоявшие на витрине свечки стали гаснуть одна за другой, словно под порывом ветра, как в старой сказке, которую мамы-свиньи рассказывали своим поросятам. Огромная тень с оскаленными зубами и острыми когтями, блестевшими при тусклом освещении, надвинулась на окно, и три шутника заверещали от страха. Они бросились бежать без оглядки, скользя по обледеневшей тропинке, теряя варежки, шарфы и шапки.

— Никого не напугаю, говоришь? — с улыбкой спросил Селестен, отвернувшись от окна.

— После каникул мне точно придётся пожалеть об этом, но сейчас я просто счастлив. Спасибо за помощь, Селестен! Теперь-то вы уже точно заслужили горячий шоколад, клянусь спелым яблоком!

— Я не сделал ничего особенного. И я готов повторить это, если им придёт в голову снова приставать к тебе. Ну, а вы, Фердинанд, вы готовы к сегодняшнему вечеру? — поинтересовался волк, снова зажигая свечи. — Ведь он будет посвящён вам!

— А вы знаете, когда… когда он придёт за мной? — спросил крот, погружённый в свои мысли.

Он перелистывал морщинистыми лапками страницы «Записок из Зелёного Бора», не замечая, что мнёт их.

— Кто придёт, Фердинанд? — уточнил Селестен.

— Мой папа… Я же не могу сам идти домой… — встревоженно заявил крот. — Уже темнеет, я боюсь, что он про меня забыл…

На сей раз на выручку Селестену поспешил Бартоломео. Он уже привык к странностям Фердинанда и знал, что темнота пугает его, поэтому он просто подошёл и крепко обнял старика. Кроту казалось, что он снова стал маленьким, и утешить его можно было только одним способом: приласкать и пообещать, что всё будет в порядке.

— Успокойтесь, Фердинанд, — тихо говорил Бартоломео, сжимая крота в объятиях. — Знаете, что самое лучшее в «Записках»? Даже если вы нас совсем забудете, вас не забудет никто и никогда!

— Это нелепая шутка… Я ничего не крал. Я описал то, что пережил в конце лета, и…

— Дорогие друзья, позвольте представить вам моего спутника Черепаху Финеаса, одного из величайших писателей и философов, родившихся в этом лесу…

Двери книжного магазина распахнулись, и, опираясь на буковую трость с позолоченным набалдашником, торжествующе улыбаясь, в зал вошёл Черепаха Финеас. Под приветственные крики своей сообщницы он важно подошёл к сцене, приподнимая свой цилиндр и раскланиваясь с собравшимися. И, надо признаться, два представителя земноводных вели себя настолько уверенно, что оба отважных представителя породы хищников, управлявшие «Книжным магазином Зелёного Бора», слегка оробели.

— Добрый вечер, дорогие друзья, дорогие книголюбы! Если кто-то из вас не узнал меня в моём новом обличье, представлюсь: я — Черепаха Финеас, писатель, влюблённый в наше прекрасное поселение. В прошлом мои произведения пользовались у вас большим успехом, а сегодня я хотел бы объявить вам о выходе моей новой книги — «Мой панцирь против твоего: я помогаю несчастному, страдающему Болезнью Забвения», история моего путешествия с дорогим моему сердцу другом Кротом Фердинандом!

— Это ложь! — возмущённо воскликнул Арчибальд. — Это я сопровождал Фердинанда в путешествии, и я могу это доказать, потому что… Потому что…

Он обвёл глазами зал, но никто из присутствовавших зверей не мог засвидетельствовать его правоту. Среди собравшихся не было ни Синицы Летуна, который как раз в этой время разносил вечернюю корреспонденцию, ни Кротихи Виолетты, которая вместе с сыном отправилась на ежегодную встречу антикваров, ни Филина Гедеона Дубравного, наслаждавшегося свадебным путешествием со своей возлюбленной Марией-Камелией, ни Сурчихи Иветты, занятой приготовлением ужина для тридцати пяти голодных сурчат в своей норе, ни даже Курицы Элизабет, опасавшейся, как бы кто-нибудь из её неловких постояльцев не устроил в её отсутствие пожар в «Приюте мастеров пера». На глазах у потрясённой публики отчаявшийся Арчибальд повернулся к единственному зверю, способному подтвердить его правоту. Но, увы, память этого свидетеля, ставшего жертвой Болезни Забвения, была такой же хрупкой, как изделия из необожжённой глины.

— Фердинанд, друг мой, вы должны кое-что вспомнить. Помните, как несколько месяцев тому назад мы с вами отправились на поиски Миры. В конце лета… Мы побывали на концерте на верхушке огромного тысячелетнего дуба, и провели несколько дней в «Приюте мастеров пера». Мы прошли долгий путь, мы… Вы же помните это, Фердинанд, правда же?.. Фердинанд? Вы меня слушаете?..

Маленький крот, сидевший с ногами на стуле, растерянно посмотрел на лиса.

— Мне очень жаль, сударь, но я ничего не помню… И, кстати, — продолжил он, указывая на Тристану и Финеаса, — эта пара кажется мне очень симпатичной. Я разве не с ними путешествовал…?

— Ну же, Фердинанд, сделайте усилие! — проворчал Арчибальд, подходя ближе к своему другу, чтобы докричаться до его сознания. — Постарайтесь вспомнить! Скажите… Скажите же хоть что-нибудь!

Перепуганный крот сжался в комочек на коленях Жерве. Разочарованные слушатели вокруг них стали подниматься со своих мест и потянулись к выходу, оставив книги на стульях. Неужели лис, способный накричать на старого больного крота, мог в течение нескольких недель сопровождать его в трудном путешествии?.. Ответ представлялся очевидным: такого просто не могло быть.

Черепаха Тристана, опираясь на лапу Финеаса, приблизилась к Арчибальду, бессильно наблюдавшему за уходом возмущённой публики. Перед тем как распрощаться, она жалостливо улыбнулась и пробормотала:

— Вот видите, господин Лис, стоит открыть правду, и всем сразу становится легче на душе…

Лисёнок, прочитавший от корки до корки «Секреты Железной дороги Крайнего Севера», знал наизусть не только названия всех позолоченных деталей, украшавших тёмно-синий локомотив, но и их назначение: предохранительный клапан, крышка песочницы, паровой колпак, труба… Бартоломео был уверен, что смог бы с закрытыми глазами наладить работу любого механизма «Звезды» — от сцепного крюка до передней фары, хотя он, конечно, ни разу не входил в кабину паровоза.

Пассажирам, располагавшимся в вагонах знаменитого поезда, прицепленных позади локомотива и тендера с углём, где хозяйничала выдра в комбинезоне железнодорожника, предлагались все возможные удобства. Лисёнок всегда мечтал о том, как он усядется на обитом кожей диванчике из лакированного дерева и будет читать там какой-нибудь взятый в библиотеке роман при свете настольной лампы с изумрудно-зелёным абажуром, попивая при этом настой из высушенных цветов. Интересно, какую книгу читала в поезде мама? Чай из каких листьев попросил заварить папа и какие забавные истории он при этом рассказывал? Бартоломео надеялся, что вот-вот сможет получить ответы на все свои вопросы, ведь двери поезда уже открывались, выпуская пассажиров на перрон.

— Я подумал… Я подумал, что… никогда тебя не найду! — закричал запыхавшийся Жерве и схватил внука за плечо. — Никогда больше так не делай! И уж точно — не после сытной еды!

— Прости, дедушка Жерве, мне просто не терпелось увидеть, как они приедут!

— И, кроме того, ты оставил на стуле пакет с печеньем. А тебе ведь прекрасно известно, какой я сладкоежка. О чём ты только думал, шишки-кочерыжки!

— Ой, извини… Ну, пойдём же, давай искать, где они?

— Да, конечно. Ты смотри в эту сторону, а я — в эту. Сейчас мы их отыщем!

Лисёнку, терпеливо ожидавшему родителей на протяжении долгих месяцев, последние минуты казались просто невыносимыми. Дед и внук бесконечно долго стояли посередине потока пассажиров: мимо них проходили кроты, лани, волки и барсуки в зимней одежде, поправляя на ходу свои кашне и застёгивая куртки, чтобы защититься от холода. Опасаясь пропустить родителей, Бартоломео крутил головой туда-сюда, туда-сюда, пока не почувствовал, что ему становится дурно. Но после целого часа напрасного ожидания, когда команда мышек-уборщиц в шапочках с эмблемой железной дороги закончила наводить порядок в вагонах, старому лису и его внуку пришлось признать очевидное: если даже Пимпренелла и Серафин сели, как и собирались, судя по их последнему письму, в «Звезду Зелёного Бора», с поезда они не сошли.

— Клянусь всеми гнилыми яблоками мира, я так и знал… — простонал Бартоломео. — Они… они пропали.

Никогда до этого дня в кабинете Бассета Балтазара не собиралась такая толпа зверей. Стульев на всех не хватило, поэтому на вышитых коврах разложили диванные подушки, потом Балтазар распорядился, чтобы всем принесли чай.

На стенах служебных кабинетов, располагавшихся на верхних этажах Дуплистого ствола, к которым вели ступеньки, вырезанные в стене, Балтазар и его предшественники развесили первые чертежи знаменитого паровоза, а также карту маршрутов, по которым следовал поезд, и планы городов, через которые он проходил. Рукописные надписи на драгоценных гравюрах прошлого века гласили «Еловый лес», «Просека», «Сладкоежка» и «Зимовье» — это были четыре главные остановки «Звезды Зелёного Бора».

Когда поезд только запустили, далеко не каждому зверю удавалось накопить достаточно орешков, чтобы оплатить путешествие. Однако благодаря усилиям мэрии и железнодорожной компании со временем поездки стали более доступными. Сегодня поездом пользовались многочисленные крупные и мелкие звери, которые хотели познакомиться с достопримечательностями севера, но не имели никакого желания добираться туда своими лапами.

— О! Кажется, нашёл! — провозгласил Балтазар, поправляя фуражку. — Если мои глаза меня не обманывают, Серафин и Пимпренелла купили золотой билет восемь дней назад на вокзале у Дуплистого ствола.

— Золотой билет? — растерянно повторил Жерве.

— Это самый замечательный билет, дедушка Жерве! По нему можно посетить все четыре главные станции маршрута, в любое время по твоему выбору. Единственное условие — билет надо компостировать на каждой остановке, от Просеки до Зимовья. По серебряному билету можно посетить три станции, по бронзовому — две, а по медному — только одну. Каждый пассажир может выбрать то, что ему по карману! Я прочёл всё это в «Секретах Железной дороги Крайнего Севера», — уточнил Бартоломео, заметив, что к нему повернулись все присутствующие.

— Если в будущем тебе захочется работать в компании, ты знаешь, к кому обратиться! — с лукавой усмешкой предложил Балтазар.

— Я ТОЖЕ ЗНАЮ! К ВАМ, КОМАНДИР! — не сдержался Папагено.

Внимательно приглядевшись к скреплённым листкам, Бартоломео узнал изящный наклонный почерк — так писала его мама. Лисёнку всегда нравилось, как она держит перо.

Но сегодня он не испытывал ничего, кроме растерянности. Неужели его родители могли оказаться так близко от него и снова уехать, даже не заглянув домой? Неужели им не хотелось повидаться с сыном после долгих месяцев отсутствия?

Балтазар закрыл папку и развернул карту.

— Мы можем с уверенностью сказать, что они купили два золотых билета и сели в «Звезду Зелёного Бора». С другой стороны, вынужден с огорчением признать, что обратных билетов не было. Каждый вечер контролёры сообщают мне обо всех операциях. Если бы ваши родственники купили обратные билеты, у меня непременно была бы информация.

— И что это значит? — вмешался Жерве.

— Это значит, что нам известно, где они сели в поезд, но мы понятия не имеем, где они сошли с него, — дрожащим голосом ответил Бартоломео вместо начальника вокзала и заплакал.

На пути домой Бартоломео никак не мог успокоиться. Подобно многим рано повзрослевшим зверятам, он был очень умным и ответственным лисёнком, но при этом оставался хрупким и впечатлительным. Мало кому в столь раннем возрасте приходилось испытать настоящую утрату, и справиться с новым испытанием оказалось ему не по силам.

Бартоломео уже смирился со своим слабым здоровьем, вызывавшим насмешки одноклассников, и с одиночеством. Он понимал, что не может сопровождать родителей в их поездках, но при мысли о том, что они больше никогда не увидятся, у него разрывалось сердце.

— Мы вернулись, — провозгласил Жерве, входя в дом под глициниями. — Ариэлла, Арчибальд, идите сюда! Мы должны вам кое-что сказать.

Ужин получился совсем невесёлым. Бартоломео совсем потерял аппетит, а Арчибальд, по-прежнему лежавший под старым пледом, даже отказался от тоста с вареньем. Даже обычно ненасытный Жерве не попросил добавку.

— Ах, я тревожусь не меньше вас, зайчики мои, — вздохнула Ариэлла и трагическим жестом прижала лапку ко лбу. — Мне настолько грустно, что я готова запеть.

— Спасибо, милая, но, полагаю, сейчас нам всем надо поразмыслить над тем, что можно предпринять, — сказал Жерве, перебивая супругу, которая начала было что-то напевать.

— Ну, что же, музыка, безусловно, поможет нам в другой раз.

— Письмо, которое пришло от них на прошлой неделе, было весьма сухим, — заявил Бартоломео, доставая конверт. — Они писали, что им оставалась ещё одна поездка на «Звезде», но сегодня к вечеру они должны были вернуться. Почему же они не сели на поезд? Может быть, с ними случилась какая-то беда? Неужели дурной сон, приснившийся мне прошлой ночью, оказался вещим?

— Железнодорожная компания ведёт расследование, мой зайчик, — ответила Ариэлла, поглаживая мягкую шёрстку внука. — Я уверена, что не пройдёт и нескольких часов, как мы получим какое-то известие. Ещё не поздно, дорогой мой. У них ещё есть время, чтобы вернуться. Ведь до зимнего солнцестояния остаётся целых девять дней.

Экземпляр «Записок из Зелёного Бора» с подписью Арчибальда, лежавший на столе в гостиной и предназначавшийся для Пимпренеллы и Серафина, ждал своих читателей (конечно, при условии, что автор не решит его уничтожить). Изображённые на обложке Мира и Фердинанд, казалось, были готовы поведать читателям о своей трагической судьбе.

— Мне бы так хотелось… — начал было Бартоломео, но закашлялся. — Мне бы так хотелось быть таким же отважным, как Фердинанд. Память изменила ему, но он всё же отважился пройти весь лес, чтобы узнать правду… А что может сделать больной лисёнок, вроде меня?

Потрясённый этими словами Арчибальд понял, что он должен прекратить бездельничать и жалеть себя. Уважаемому книготорговцу и тем более дяде, не пристало вести себя подобным образом! Прошлой осенью Бартоломео отправился вместе с ним в путешествие, чтобы узнать все подробности истории семейства Лис, а сегодня он чувствовал себя обязанным помочь племяннику и выяснить, что же случилось с его обожаемыми родителями!

— Клянусь всеми яблоками мира! — вскричал владелец книжного магазина, отбрасывая в сторону свой плед. — Бартоломео, собирай вещи! Я получил приглашение от знаменитой «Библиотеки Елового леса» и собираюсь принять его, не считаясь ни с какими черепахами, ни с какими обвинениями в плагиате! А если по дороге мы найдём какие-то подсказки, которые помогут нам найти Пимпренеллу и Серафина, а также понять, каким образом черепахи сумели нас одурачить, мы станем самыми счастливыми лисами в мире! Тебе надо будет потеплее одеться, регулярно мерить температуру и не забывать принимать лекарства, вот и всё, мой большой мальчик, что ты об этом скажешь? По-моему, это неплохое дельце для двух самых прославленных сыщиков в нашем лесу. Ты не станешь возражать, если вместе с тобой в поход отправится твой дядюшка-трусишка?

Осознав, что ему потребуется много сил для предстоящего путешествия, Бартоломео вонзил свои острые белые зубки в бутерброд с арахисовым маслом. И пусть этот бутерброд был солёным от его слёз, в нём явно ощущался вкус предстоящего приключения!

Во всём лесу не было поезда больше, чем «Звезда Зелёного Бора». Его расписание было построено таким образом, чтобы все передвижения происходили ночью: благодаря этому, днём пассажиры могли наслаждаться туристическими экскурсиями. К большому синему паровозу был прицеплен тендер с углём, за ним следовали четыре багажных вагона, вагон-ресторан, где подавали традиционные кушанья разных уголков леса, пять спальных вагонов первого класса. В начале и в конце поезда имелись также два салона-библиотеки, где звери могли перекусить, заказать лёгкий ужин или просто почитать. Как отмечал в своей книге Бобр Кастор, в общей сложности в поезде могли поместиться шестьдесят крупных и сорок мелких зверей.

— Да, яблочки зелёные. Кажется, что мои летние прогулки с милым Фердинандом были так давно, — пробормотал Арчибальд, выходя из уютного купе и запирая за собой дверь. — Надо спешить, экскурсия вот-вот начнётся, а она обещает быть весьма интересной!

— Смотри, дядя Арчибальд! — перебил его Бартоломео, заметив знакомую морду за окном поезда. — Дедушка Жерве всё ещё стоит на перроне и… Так я и знал, он ест моё печенье! Вот ведь сластёна! Ой, дядя… По-моему, бабушка Ариэлла сейчас начнёт петь.

— Шишки-кочерыжки! Она же сочинила «Прощальную песнь»! Закройте окна! — закричал Арчибальд. — Господин проводник, надо немедленно отправляться!

При первых звуках третьей вариации «Прощальной песни» стёкла в окнах вагона слегка задрожали. Однако «Звезда Зелёного Бора» уже тронулась и, постепенно ускоряясь, словно собираясь сорваться с рельсов в небо, помчалась в ночь, прорезая мрак светом своего мощного фонаря. Арчибальд, прижавшись к двери купе, понемногу пришёл в себя. Всё обошлось, никто не оглох!

Мышонок Папагено, удобно устроившись в салоне-библиотеке, в ожидании начала экскурсии перечитывал длинный пергаментный свиток с описанием устройства и работы «Звезды». Он взгромоздился на плечи своего заместителя, а тот, в свою очередь, с трудом удерживал равновесие, опираясь на восемь других мышей, служивших для него опорой. Папагено очень нравилось выстраивать подобные пирамиды из своих подчинённых. Сотрудники железнодорожной компании предлагали всем желающим совершить экскурсию по разным вагонам, начиная от салона «Сова» — расположенного ближе всего к паровозу, — и заканчивая хвостом поезда. В последнем вагоне, в салоне «Филин» путешественников ожидали прохладительные и горячие напитки и изысканные закуски.

— Мышераз, мне мешает твой хвост! — пожаловалась мышка Мышедва, поднимая мордочку и изо всех сил стараясь не чихнуть. — Начальник, хвост Мышераза щекочет мне усы!

— Сколько раз я должен вам повторять, нижний ярус! — прорычал Папагено, бросив презрительный взгляд на поддерживавших его мышей. — При построении пирамиды СЛЕДИТЕ ЗА СВОИМИ ХВОСТАМИ! Мыше-семь, если ты рассчитываешь когда-нибудь занять место в верхнем ярусе, ты должен выпрямить плечи и немедленно поправить свою проклятую фуражку!

— Пр’шу пр’щения, г’сподин Папагено, — ответил толстенький мышонок, по лбу которого катились крупные капли пота. — Что я могу п’делать, стоит мне залезть на Мышевосемь, как у меня начинает кружиться г’лова.

— КОГДА ТЫ ОБРАЩАЕШЬСЯ К НАЧАЛЬСТВУ, СЛЕДУЕТ ГОВОРИТЬ «ТАК ТОЧНО, НАЧАЛЬНИК!», МЫШЕСЕМЬ! Я не намерен повторять тебе всё по тысяче раз! Ну, что же, дамы и господа. Меня зовут Мышонок Папагено, и сегодня вечером я буду вашим экскурсоводом. Если вам угодно узнать как можно больше о нашем великолепном поезде, о «Звезде Зелёного Бора», СЛЕДУЙТЕ ЗА НАЧАЛЬНИКОМ! Ой, то есть за экскурсоводом… Да-да, СЛЕДУЙТЕ ЗА МНОЙ! ВПЕРЁД, ШАГОМ МАРШ!

Несмотря на воинственный настрой экскурсовода, прогулка по составу оказалась весьма приятной. По дороге кое-кто из экскурсантов несколько раз упал, споткнувшись о сумки и чемоданы, брошенные прямо в коридоре пассажирами, чьи слишком короткие лапки не позволяли им дотянуться до багажных полок. В таких случаях мышам приходилось выстраивать свою знаменитую пирамиду и поднимать багаж наверх с помощью сложной системы закреплённых под потолком лебёдок.

— Дамы и господа, мы дошли до последнего спального вагона! В нём у нас обычно путешествуют самые знаменитые пассажиры! Это самый удобный вагон, и за место в нём взимается дополнительная плата! В этом вагоне мы предлагаем дополнительную порцию сыра, дополнительный бокал красносмородинового вина, дополнительные матрасы, а также дополнительного проводника-мышонка! Поездка в этом вагоне не забудется, уж поверьте Папагено!

— Интересно, какие звери могут захотеть купить место в «вагоне для знаменитостей», если самые обычные купе настолько удобны, — прошептал Арчибальд на ухо племяннику. — Наверное, кто-нибудь с проблемами самооценки…

— До-о-обрый вече-е-е-ер! Как приятно увидеть гостей из вагонов попроще! Не правда ли, Тристана? — послышался голос из приоткрытой двери одного из купе.

Из купе, опираясь на тросточку, вышла черепаха с моноклем в глазу, одетая в костюм с галстуком-бабочкой, под руку с другой черепахой, облачённой в платье с оборками.

— О, кого я вижу, это вы Арчибальд! Как странно, что мы с вами встретились именно здесь! — с деланым радушием проворковал Финеас. — Вы едете с нами в одном поезде! Какая потрясающая новость! Как вам нравится наше купе? Не правда ли, оно замечательное? Признаюсь, поначалу мне было немного не по себе в этой роскоши, но что же делать? Известный писатель, безусловно, имеет право на всё самое лучшее! Вот, не хотите ли попробовать салат-латук! Может быть, растительная пища поможет вам собраться с мыслями? Мы с вами выступаем в один и тот же день в «Библиотеке Елового леса».

Интересно, о какой книге вы будете рассказывать. Вряд ли о «Записках из Зелёного Бора», а?.. Ну, что же, друзья мои, не стану вас задерживать, всего вам наилучшего! Пойдём, Тристаночка, нам пора ужинать.

Арчибальд, не выпуская из лапы лист салата, с трудом удержался, чтобы не чихнуть, когда его нос оказался в опасной близости от оборок платья Тристаны. Вероятно, не стоит добавлять, что он удержался также и от вопроса о том, предполагался ли в меню ужина черепаховый суп.

— Дамы и господа, вот мы и добрались до последнего вагона — это САЛОН «ФИЛИН»! — прокричал Папагено, приглашая пассажиров последовать за ним. — Прошу вас, не стесняйтесь, попробуйте напитки и закуски! Что до меня, я совершенно вымотался, я чувствую себя не лучше, чем кусок сыра, пролежавший целый день на жарком солнце, а как вы, ребятки? РЕБЯТКИ?

Мышераз, Мышедва, Мышетри, Мышечетыре, Мышепять, Мышешесть и Мышевосемь, подпиравшие главного помощника Папагено, с трудом держались на лапах и раскачивались из стороны в сторону, подобно выстроенным в шеренгу костяшкам домино. Только Мышесемь, дождавшись, когда начальник разрешит пирамиде разойтись, нашёл в себе силы ухватить кусочек сыра с подноса у проходившего мимо официанта.

Усевшись на диван, Арчибальд начал от нечего делать рвать на мелкие кусочки листок салата, а Бартоломео тем временем жадно разглядывал полки роскошных книжных шкафов из лакированного бука в поисках «Секретов Железной дороги Крайнего Севера». Он долго изучал полки, где стояли произведения авторов с фамилиями, начинавшимися на «Б», но, в конце концов, книга нашлась на полке с надписью «Информация о железнодорожном транспорте».

— Странно, — прошептал лисёнок, — создаётся впечатление, что эту книгу кто-то только что сюда поставил.

Бартоломео повернулся, и в этот момент ему показалось, что в дальнем углу салона закрылась дверь, незаметная на фоне стен, оклеенных цветными обоями. Неужели такое возможно?

— Господин Папагено, можно задать один вопрос? — лисёнок решился обратиться к экскурсоводу, хотя тот в это время ещё продолжал отчитывать своих несчастных подчинённых. — Вы только что сказали, что салон «Филин» находится в самом хвосте поезда, но разве за ним нет никаких других помещений?

— За ним? Нет, откуда! Я знаю поезд, как свои четыре лапы, и могу точно утверждать, что состав заканчивается именно здесь! Ребята, можете разойтись!

Как свои четыре лапы, ну-ну! Конечно, Бартоломео был всего лишь маленьким лисёнком, но настоящий лесной детектив всегда поймёт, что имеет дело с загадкой.

Бартоломео почувствовал, что его глаза наполняются слезами. Ему не нравилось, что он так распускается, но, как говорили его любимые герои, Любознайка и Отмычкин, легендарные детективы Зелёного Бора: «Храбрость не в том, чтобы сдерживать слёзы, а скорее, в том, чтобы проливать их». Немного приободрившись, лисёнок вытер носовым платком щёки и решил не думать о плохом. Было уже совсем поздно, полночь давно миновала, настало время закрыть «Секреты Железной дороги Крайнего Севера», положить их на столик и постараться уснуть. Но всего через несколько минут после того, как лисёнок задул свечи, он увидел через окошко на двери купе какую-то тень, мелькнувшую в коридоре.

— Кто там? — спросил он шёпотом, чтобы не разбудить дядю.

Ответа не последовало. Однако дверь купе приоткрылась, и в неё бесшумно проскользнул какой-то зверь; его молчание наводило на мысль о том, что он замыслил что-то нехорошее…

«Что делать?» — подумал Бартоломео.

Показать, что он не спит, и тем самым подвергнуть себя опасности, или спрятаться под одеялом? Он не успел ничего решить, потому что в тот момент, когда тень приблизилась к ночному столику, пол под ногами ночного гостя внезапно заскрипел.

Арчибальд с ворчанием заворочался на своей полке, и таинственный зверь, быстро схватив со столика «Секреты Железной дороги Крайнего Севера», стремительно убежал. Тогда Бартоломео спустился со своей полки, быстро всунул лапы в тапочки, накинул халат и бросился в погоню за вором.

— Подождите! — закричал Бартоломео, выбегая в коридор. — Вернитесь! Это ведь не моя книга!

— В этом я не сомневаюсь, потому что книга — моя! — ответил вор, даже не обернувшись.

Лисёнок понимал, что ему, с его больными лёгкими, нельзя быстро бежать, чтобы не закашляться, и решил преследовать грабителя быстрым шагом. Светлячки в светильниках в форме цветков, завидев бегущих по коридору зверей, начали оживлённо метаться, отбрасывая страшные тени на двери купе.

— Подождите же! — ещё раз крикнул Бартоломео. — Я просто хочу поговорить с вами!

— Мне нечего вам сказать! Отстаньте от меня! — ответил загадочный зверь и перебежал в следующий вагон.

Юный детектив миновал два спальных вагона, отделявших его от салона-библиотеки «Филин», куда, как он был уверен, за несколько секунд до него вошёл вор. Кем был этот бандит с низким голосом? Неужели пассажиром-безбилетником?

Оказавшись в последнем вагоне, Бартоломео быстро сообразил, что беглец спрячется там в надежде, что у преследователя не хватит терпения ждать, и он вернётся к себе в купе. Однако настоящий детектив никогда не попадётся на такую примитивную уловку!

— Так-так, он исчез, — сказал Бартоломео, повышая голос. — А я так устал… Пойду, лягу спать и буду надеяться, что кто-нибудь из проводников скоро обнаружит этого воришку.

Через мгновение юный детектив, громко хлопнув дверью, молча проскользнул за стойку бара, находившуюся у входа в вагон. Из укромного уголка возле рояля появилась тень и двинулась в глубину салона, сжимая в лапах книгу Бобра Кастора. Тогда Бартоломео повернул выключатель, и яркий свет масляных ламп, озаривший салон, застал вора врасплох.

— Я тебя поймал! — закричал лисёнок, преграждая путь к потайной двери, чтобы не дать загадочному зверю уйти. — Не знаю, кто ты такой, но… Но… Ты же ещё совсем малыш!

Возле книжного шкафа стоял запыхавшийся маленький медвежонок и недоверчиво смотрел на Бартоломео. Он был одет в вельветовые штанишки на бретельках и лапами с острыми когтями крепко прижимал к груди украденную книгу. Потом он поправил очки, сбившиеся на бок, пока убегал. Грязный бинт на левом ухе прикрывал ещё не до конца зажившую рану. Бартоломео заметил, что ботинки медвежонка совсем прохудились.

— Никакой я не вор! — проворчал попавший в ловушку медвежонок. — Это моя книжка! Вот тебе доказательство: на форзаце написано моё имя!

Действительно, под картонной обложкой книги виднелась рукописная надпись:

Эта книга принадлежит семейству Медведей.

Если вы её найдёте, просьба вернуть владельцам.

— Вот видишь? Я сказал правду. Это моя книга. Я просто хотел вернуть её.

— Ну и ну… Прости, — извинился Бартоломео, опустив глаза. — Я думал, что это книга из библиотеки компании, и её можно брать почитать.

— Ну, так ты ошибся! И кто из нас теперь вор?

— Я не думал, что так получится… Извини меня, пожалуйста. Меня зовут Бартоломео. Тебе тоже нравятся поезда и книжки? — спросил лисёнок, робко протянув лапу медвежонку. Тот подумал, но всё же ухватился за неё.

— Только никому не говори, что видел меня, Бартоломео, — прошептал он, пожимая лапу нового знакомого.

— Обещаю. Если совру, не быть мне знаменитым детективом Зелёного Бора!

Из спального вагона, через который два юных зверя прошли в салон, послышался какой-то шум. Бартоломео был готов поклясться, что узнал доносившийся издалека голос старшего проводника, который просил всех своих подчинённых поторопиться. Повернувшись к медвежонку, он заметил в его глазах искорку тревоги, свидетельствующую о том, что тот ни в коем случае не желает, чтобы его обнаружили.

— Мне пора, — заявил медвежонок и бросился к потайной двери.

— Мы скоро увидимся? Тебя ждут родители?

— Завтра вечером приходи сюда, но только больше не поднимай шума!

— Подожди! — воскликнул Бартоломео, придерживая дверь. — Я приду завтра вечером, но… Я ведь даже не знаю, как тебя зовут…

Медвежонок резко остановился. Казалось, он колеблется.

— Меня зовут Теодор, — ответил он, наконец, и отвернулся. — Я сбежал из дома.

Сидя на табуретке, которую он сам нашёл в куче старой пыльной мебели, медвежонок полировал часовые стёкла и обрабатывал кожу, из которой в дальнейшем получались красивые ремешки для часов. С приходом зимы, когда в небе начинала мерцать Полярная звезда, а в большом камине потрескивали дрова, Обелену и его супруге Шантерелле проходилось работать с утра до поздней ночи. В это время года Теодор любил засыпать у огня в ожидании нежного материнского поцелуя, означавшего, что пора отправляться в постель. Весной медведи распахивали окна в своём домике, чтобы впустить свежий воздух и насекомых, которым они великодушно отдавали крошки от своих бутербродов. Все жители деревушки Зимовье утверждали в один голос: не было в округе более счастливой семьи. Во всяком случае, до того дня, когда несчастья одно за другим, словно снежная лавина, обрушились на домик из камней и дерева.

— У меня заканчивается кварц, — сказала как-то раз Шантерелла, стоявшая подбоченившись, перед открытыми ящиками большого комода. — Не думала, что уже столько израсходовала.

— Ты уверена? — спросил Обелен. — Мне казалось, что нам его вполне хватит до весны. Неужели я ошибся в расчётах?

— Вот, посмотри, у меня осталось всего несколько кристаллов. Как же мне дальше экспериментировать?

В это время Теодор, притаившийся на площадке лестницы, которая вела в спальни, думал о своей маленькой тайне. В последние несколько недель он потихоньку уносил к себе в комнату разные винтики, колёсики и пружинки, намереваясь по секрету от родителей, по ночам, при свете свечки, смастерить наручные часы. Он рассчитывал, что таким образом сможет помочь папе и маме. Однажды рано утром, когда Шантерелла и Обелен понесли последние сделанные ими часы в магазин игрушек в Зимовье, Теодор положил на свой высокий табурет стопку книг и вскарабкался на неё, чтобы дотянуться до верхних ящиков большого рабочего шкафа. «Я возьму совсем немножко», — подумал он, и потянул на себя ящик с кристаллами кварца, где, как ему казалось, должны были лежать детали часового механизма. В этот самый момент книги, на которых он стоял, стали разъезжаться, и Теодор рухнул вниз, не выпуская из лап ящик. При этом он так сильно ударился, что потом ещё долго-долго вспоминал свой полёт. И теперь, сидя на ступеньках и подглядывая за родителями, он словно заново услышал грохот и треск разбивающихся кристаллов кварца, которые разлетелись по полу тысячами мельчайших осколков.

— Я уверена, что сумела подобрать правильные размеры камней. Эх, если бы до кварцевой шахты было легче добираться, — вздохнула медведица, развязывая фартук.

— Очень жаль, милая, но теперь придётся ждать — до весны мы там не окажемся.

Ночи в ту пору стояли ясные и тихие, а днём уже несколько недель шёл снег, и все дороги были закутаны в толстое белое покрывало. Во всём лесу не было зверя, который так готовился к зиме, как Обелен и Шантерелла. Уже с конца лета они приносили в дом охапки поленьев, которые складывали аккуратными пирамидками возле очага, а большие корзины, подвешенные к потолку, раскачивались под грузом засушенных плодов. В шкафах громоздились банки с брусничным, черничным и голубичным вареньем. А чтобы зимой не прекращать работу и не утратить своё мастерство, медведи-часовщики обязательно наполняли ящики механическими деталями, которые вытачивали летом.

— Теодор, мой сладкий медовый малыш, я ведь знаю, что ты притаился на лестнице, — позвала Шантерелла, заметив торчавшие из-за перил кончики ушей. — Тебе не кажется, что уже пора ложиться спать? Январь не за горами, каникулы скоро закончатся. Я бы хотела, чтобы ты как следует отдохнул, мой медвежуля!

— Ладно. Я пошёл спать. А вы придёте меня поцеловать перед сном?

— Обязательно, как только ты ляжешь, медвежуля.

Когда Теодор поднимался по скрипучим ступенькам, до него долетели последние слова из разговора родителей, и услышанное тревожило его до той самой минуты, пока мама не пришла к нему, чтобы подоткнуть одеяло на ночь.

— Ты и в самом деле думаешь, что мы не сможем добраться до шахты, Обелен? В конце концов, мы же медведи: наши предки жили в берлогах и не обращали внимания на ветер и снегопад!

— Это было бы неосторожно, милая. Наши механические часы и так хорошо идут. Я знаю, что ты хочешь заниматься кварцевыми часами и вот-вот закончишь свои исследования, но, поверь мне, до весны никто не воспользуется твоими идеями!

— Ты прав, но я так близка к цели, что не могу успокоиться.

Всякий раз, когда у Теодора возникали какие-то неприятности, он рассказывал о них Господину Орешкину, мягкой игрушке, которую сшила ему мама и набила её ореховыми скорлупками. С тех пор когда он ещё не умел ходить на задних лапах, он был неразлучен с ней. Глаза у Господина Орешкина были сделаны из пуговиц, а вместо рта мама пришила веточку, и, когда, забившись под одеяло, медвежонок слышал шорох ореховой скорлупы в матерчатом теле своего друга, он сразу успокаивался. Наконец, родители пришли пожелать Теодору спокойной ночи и поцеловать его перед сном и увидели, что он лежит, крепко прижав к груди Господина Орешкина. Заметив, что сын чем-то взволнован, Шантерелла взяла с полки «Секреты Железной дороги Крайнего Севера», чтобы почитать ему пару глав.

— Где мы вчера остановились? Ты помнишь?

— Не знаю. Я что-то устал, — соврал медвежонок и повернулся на живот.

— Тебя, кажется, что-то тревожит, медвежуля? Ты же знаешь мою любимую поговорку: сердце — как часы, оно не может хорошо работать, если в его колёсиках что-то нарушилось.

— Это всё из-за меня, — всхлипнул Теодор. — Это я уронил ящик с кристаллами. Они разлетелись на мелкие кусочки, и я их собрал, и… Я их выкинул. А теперь… А теперь…

— Ты поступил глупо, но я вовсе не сержусь на тебя, медвежуля, — помолчав немного, ответила мать. — Иногда и я роняю свои инструменты. Я понимаю, что ты просто пытался нам помочь. Так почему же ты так переживаешь?

— Я боюсь, что из-за меня ты поссоришься с папой и пойдёшь в шахту, а там опасно. Я боюсь, что с тобой может что-то случиться.

— Ну, хватит, медвежуля. Я никогда не ссорюсь с твоим папой, — пошутила Шантерелла. — Хотя у него — только не повторяй ему мои слова — иногда характер не медвежий, а прямо-таки свинский. Если я пообещаю тебе, что не стану зря рисковать, тебе станет легче?

— Поклянись здоровьем Господина Орешкина. Ты же не хочешь, чтобы он лопнул по шву, как прошлым летом, и нам пришлось заново набивать его скорлупками?

— Клянусь тебе здоровьем Господина Орешкина, а также тем, что мне дороже всего на свете — твоим здоровьем! Ладно, поцелуй меня, мой маленький. Пусть тебе приснятся хорошие сны.

Когда дверь за Шантереллой закрылась, медвежонок успокоился. Он уснул, даже забыв попросить Господина Орешкина разогнать тени за кроватью, которые всегда пугали его. Однако, к удивлению Теодора, утром, спустившись к завтраку, он увидел только одного отца, который сидел перед своей большой кружкой горячего молока и тарелкой с бутербродами с солёным маслом, держа в лапах газету.

— А где мама? — спросил медвежонок, поцеловав отца.

— Пошла-а-а-а в деревню, — зевая, ответил Обелен.

— Ты уверен? А почему её снегоступы висят у двери? — продолжал Теодор, выглянув в окно гостиной. — Она никогда не уходит в деревню без снегоступов.

— А вот, посмотри, она оставила нам записочку. Куда ещё она могла пойти, ёлки-иголки?

— Я боюсь, что она пошла в шахту за этими кристаллами кварца. Это я виноват, это я разбил их, когда полез за деталями. Она же обещала мне, что не пойдёт туда.

— Она бы не пошла, не предупредив меня. Дай-ка я проверю, на месте ли лопаты.

Шантерелла, как оказалось, не сдержала слова. На рассвете она надела свои походные башмаки, взяла лопату и пошла к шахте, будучи совершенно уверенной, что ничем не рискует. Накануне, прежде чем принять решение, она долго сидела с чашкой ромашкового чая в лапах и наблюдала за звёздами. Большая и Малая Медведицы никогда её не подводили: завтра в горах Крайнего Севера не должно быть снегопада, и даже будет светить солнышко! Однако спустя час, когда Шантерелла уже поднималась в гору, поднялся ветер, начался снегопад, и густой мех уже не защищал её от холода. До пещеры, в которой можно было бы укрыться, оставалось пройти совсем немного, когда откуда-то справа послышался грохот, и Шантерелла решила, что в горах начинается гроза. Увы, на свою беду и к несчастью Обелена и Теодора, которые как раз в этот момент надевали свои снегоступы, чтобы отправиться на поиски Шантереллы, медведица никогда не боялась грозы.

Обелену потребовалось всего пятнадцать минут, чтобы найти свою жену, погребённую под толстым слоем снега, который принесла с собой сорвавшаяся с вершины лавина. Шантереллу отнесло на несколько сотен метров вниз, в направлении белых долин Зимовья. Следующие пятнадцать минут медведь пытался вернуть её к жизни — но было уже слишком поздно. В тот самый момент, когда Теодор и его отец сжали в объятиях бездыханное тело Шантереллы, на небе появилась ещё одна медведица. Увы, в мире не найдётся лестницы такой высоты, чтобы достать до звёзд.

Наконец они добрались до полянки, окружённой ёлками в белоснежных одеяниях, с которых кое-где свисали плети омелы.

— Мы… Мы пришли, господин Олень. Бот тут, под этими покрывалами…

— Я знаю, Пикорина, — признался Жан-Роден. — Я тут уже бывал. Неужели ты и в самом деле думала, что я не замечу твоё нелепое поведение? После десяти лет, проведённых с тобой бок о бок, я могу читать тебя, как открытую книгу. Но я пришёл сюда не для того, чтобы ругать тебя, моя милая Пикорина.

— П… Правда? — пролепетала зеленушка.

— Нет, напротив. Мы пришли сюда, чтобы поздравить тебя. Господа, — провозгласил Жан-Роден, широким жестом срывая покрывало, — приглашаю вас полюбоваться творением Зеленушки Пикорины, второго скульптора, работающего в Мастерской Оленя!

С момента своего приезда на Просеку ни Арчибальд, ни Бартоломео не видели такой красивой избушки. С помощью своего клюва и зубила, и, конечно, также благодаря своему богатому воображению Пикорина сумела создать скульптуру, в которой воплотилась вся красота разнообразных сортов дерева, с которыми она работала. Домик с дверью на петлях, цветными стёклами в окнах и колокольчиком у входа поразительно напоминал «Книжный магазин Зелёного Бора».

— Это великолепно, Пикорина! Какая потрясающая идея! — громко повторял Арчибальд. — Вам удалось построить не просто деревянную избушку, а самое настоящее дерево, подумать только — деревянное дерево! — и я убежден, что вы получите приз!

— До конца дней своих я не забуду того, что здесь случилось, клянусь потрёпанной вороной, — ответила ему Пикорина в то время как развеселившийся Жан-Роден обсуждал с Бартоломео организацию праздника. — Одно скажу точно: несмотря на то что господин Олень сделал меня своей помощницей, я не могу себе представить, что моя хижина сможет победить.

Тем не менее она победила. И когда участники праздника собрались у костра, чтобы отметить двенадцатую подряд победу мастерской, спеть любимые песни и поджарить на огне тыкву, фаршированную орешками в масле, Жан-Роден объявил, что вся заслуга в этом успехе принадлежит его любимой помощнице.

В этот раз сам он не смог участвовать в конкурсе — по причинам, о которых не хотел распространяться. Но даже если бы он смог принять участие, ему, вне всяких сомнений, не удалось бы превзойти Пикорину. Но на будущий год — и в этом он был уверен так же, как и в том, что его рога вырастут заново — Пикорине придётся нелегко, потому что они оба будут участвовать в конкурсе!

Лис покорно уселся на подушку и, поймав свой хвост, стал нервно теребить его кончик.

— Если ночью я буду кричать во сне, знай, Бартоломео, что в этом будешь виноват ты и только ты.

— Итак, дорогие путешественники, — заговорил горностай, перебирая струны своей лютни. — Позвольте мне рассказать вам страшную, ужасную — да-да, ужасную — историю о Духе Зимы! Если вы посмотрите на карту Крайнего Севера, то на самом её верху, в заснеженных горах Зимовья, где дует такой сильный ветер, что его завывание заглушает лисий визг, живёт существо, которое никто никогда не видел, и с которым все боятся повстречаться. Никто не знает, что это за зверь, потому что он крайне редко выходит из своей хижины, но позвольте мне поведать вам о доверенных мне свидетельствах. Садитесь поближе, любезные путешественники, придвигайтесь, чтобы послушать историю одной мышки, моей доброй знакомой, которая отправилась за хворостом, чтобы согреться, и вдруг услышала жуткий, жуткий-прежуткий вой и рык…

На слове «жуткий», Арчибальд, не жуя, проглотил четверть своего бисквита. Если его сердцу суждено остановиться сегодня вечером, то пусть это случится на полный желудок.

— Эта мышь, впрочем, как и все мыши, живущие в Зимовье, была не робкого десятка, и мужество не покинуло её, даже когда она заметила вдалеке хижину, на крыше которой лежала чуть ли не сотня оленьих рогов. Откуда они там взялись? Может быть, хозяин хижины нашёл их в лесу, а может быть, просто сорвал с голов их обладателей? Заметив, что дверь страшного обиталища стала приоткрываться, бедняжка юркнула в ближайшие заросли боярышника. Существо, показавшееся из хижины, поражало воображение. Были ли это какой-то зверь? Трудно сказать, поскольку его шкура была покрыта страшной мантией из выдубленных кож. Кто скрывался под этими кожами, содранными с выдр, барсуков, оленей, землероек, ласок и несчастных лисиц? — При этих словах Арчибальд не удержался и взвизгнул. — Увы, моей подруге не было суждено это узнать…

— Он её сожрал? — застенчиво спросил хорёк, сидевший в ногах Саралина.

— Нет, конечно же, нет, она прожила достаточно долго, чтобы рассказать мне об этом.

Но вид чудовища и исходивший от него запах были настолько ужасны, что она зажмурилась, когда Дух проходил рядом с её убежищем. Быть может, это был голодный кабан, бешеный волк или огромный ворон. Думаю, этого мы не узнаем никогда. Но факт остаётся фактом: хоть Зимовье и является конечной остановкой «Звезды Зелёного Бора», редкие путешественники выходят на этой станции. Впрочем, и в самой деревне на самой окраине Крайнего Севера осталось мало жителей. Поговаривают, что чем больше зверей узнаёт эту легенду, тем меньше их остаётся в окрестностях Зимовья. Кто-нибудь из вас собирается выходить на станции Зимовье?

— ТОЛЬКО НЕ МЫ! — завопил Арчибальд из-под пледа, которым укрылся с головой.

— Но если кто-нибудь когда-нибудь решит побывать там и останется в живых, вот моя визитная карточка! Я буду счастлив послушать ваши рассказы и передать их другим! Вопросы есть?

— Осталось ли ещё немного бисквита? — спросила крохотная мышка, явно не напуганная услышанным.

Горностай откланялся. Рассказанная им история привела в ужас Арчибальда, а Бартоломео с восторгом ожидал того дня, когда сможет пересказать её другим родственникам!

— Надеюсь, ты не очень перепугался, гр-р-р! Когда первый раз слышишь эту легенду, она производит большое впечатление, — проговорил кто-то за спиной лисёнка.

Теодор, которого никто не заметил в полумраке, незаметно подобрался к Бартоломео и положил лапку ему на плечо. Его штанишки были все в пыли, и он всё так же крепко прижимал к груди свой экземпляр «Секретов Железной дороги Крайнего Севера». Стёкла в его очках были очень грязными, и Бартоломео протянул ему носовой платок.

— Возьми, протри очки, — прошептал лисёнок.

— Спасибо. Я не могу тут надолго оставаться, но если хочешь увидеться со мной завтра, когда все сойдут с поезда, я бы мог показать тебе тайные места. Что скажешь?

— Не уверен, что смогу, Теодор. Я должен сопровождать дядю в Сладкоежку, чтобы попытаться найти моих…

— Забудь, — перебил его медвежонок и тихонько повернулся, чтобы уйти. — Не хочешь — не надо. Не стоит придумывать извинения.

— Милый Бартоломео, не мог бы ты помочь мне выбраться из-под моего пледа? Я так перепугался, что вцепился в него когтями, и они застряли в ткани, — раздался приглушённый голос Арчибальда. — Давай на раз… два… три! Фу-у-уф, спасибо! Теперь я снова могу дышать. А с кем ты тут разговаривал?

Бартоломео повернулся и уставился в полумрак. Как он и думал, медвежонок уже исчез. Неужели он обиделся? «Вот всегда со мной так, — думал лисёнок, помогая дяде встать. — Наконец-то у меня появилась возможность с кем-то подружиться, а я опять всё испортил. Но не могу же я, в самом деле, бросить папу с мамой ради игры».

— У тебя всё в порядке, Бартоломео? — встревоженно поинтересовался Арчибальд. — Ты мне не ответил.

— Всё хорошо. Я просто размышлял. Мне скоро уже пора принимать лекарства и ложиться спать, я устал. Ты тоже пойдёшь?

— Не сразу. Я решил воздать должное дедушке Корнелиусу и написать о нём книгу, так что я ещё немного пободрствую.

— Мне не терпится прочитать твою новую книгу, дядя Арчибальд. И на этот раз, я уверен, всё у тебя будет хорошо, — уверенно сказал лисёнок по дороге в свой вагон.

Однако в ночном полумраке скрывались бесстыжие уши, подслушавшие этот разговор. И когда утомлённый работой Арчибальд, исписав несколько страниц, погасил свечи у своего изголовья, в купе зашёл не один, а целых два нежданных посетителя. Не сомневайтесь, утром лисы проснутся и обнаружат пропажу.

Да, Обелен действительно был занят. Уже две недели он без устали обтёсывал камень, который намеревался установить в память о своей жене в кварцевой пещере, куда не могла проникнуть никакая лавина. Поскольку раньше ему никогда не приходилось заниматься скульптурой, он до крови изранил себе лапы молотком и резцом. Теодор, наблюдавший за истерзанным горем отцом, понимал, что иногда те, кто стремится навеки сохранить воспоминания, просто не хотят излечиваться от своих страданий.

— Какой красивый камень, папуля. Уверен, что мамуле он бы очень понравился.

Но Обелен только проворчал что-то, не отрываясь от работы.

— Я вернусь в четыре. По пути домой соберу ягоды, я знаю одно место возле ручья, где их ещё много. Может быть, сварим из них варенье, или…

— Не задерживайся, Теодор. На улице опасно.

Медвежонок заботился об отце, потому что очень любил его. А по ночам, когда сон никак не приходил, он много раз говорил господину Орешкину, что если бы тогда он не уронил ящик с кварцем, Шантерелла, конечно, не пошла бы за ним в горы в такую плохую погоду. Когда ему всё же удавалось уснуть, эта ужасная мысль возвращалась к нему в кошмарах, и ему казалось, что лавина обрушивается на его кровать. Больше всего его мучил один вопрос: думал ли Обелен, когда молча и сосредоточенно обтёсывал будущий памятник, что причиной гибели Шантереллы стал его сын?

Теодор вернулся к учёбе несколькими днями раньше, сразу после зимних каникул, и взял с собой в школу любимую книгу — «Секреты Железной дороги Крайнего Севера».

Школа Зимовья размещалась в большом деревянном строении на склоне холма, её посещали двадцать учеников, постигавших науки под руководством элегантной молодой Совы Розетты. Обычно ученики строго выполняли её предписания: первый пришедший должен был положить дрова в большую чугунную печь в углу класса, с трубой, уходившей под потолок. Затем все усаживались перед печкой и пели хором известные народные песни. Когда утром Теодор пришёл в школу, его одноклассники уже грели лапы и подставляли к теплу уши, чтобы с них поскорее стаял снег.

— Какая чудешная книшка, — сказал ему щенок, которого раньше Теодор никогда не видел. — Я тоже такую хотел, но папа говорит, что купит мне её, когда я шмогу стать отличником и буду правильно писать.

Медвежонок заметил, что на шее у его нового приятеля висел свисток с эмблемой железнодорожной компании — именно такой свисток он мечтал получить в прошлом году на день рождения. Но когда Шантерелла подарила ему вместо свистка сумку с первыми в его жизни инструментами часовщика, он очень обрадовался и попытался с их помощью разобрать все часы в доме!

— Это же свисток «Звезды Зелёного Бора»! — воскликнул Теодор, забыв, что находится в школе.

— Именно! Это мне дедушка подарил. Папа чашто сердится и говорит, что дедушка меня шлишком балует, но я думаю, что он меня балует в шамый раз, мой дедуля.

Розетта умилённо наблюдала, как два малыша делятся друг с другом своими мыслями о знаменитом паровозе и с восторгом рассматривают картинки в книге.

— Ешли тебе нравится железная дорога и ты не боишься вымазаться в шаже, я могу отвешти тебя в одно тайное мештечко, — предложил новый друг, складывая тетрадки в ранец в конце учебного дня.

— Я не мо… — начал было Теодор, а потом вдруг замолчал.

А нужно ли ему на самом деле торопиться домой? В конце концов, теперь Обелен рано укладывался спать и мог не просыпаться весь вечер. Значит, Теодору хватит времени, чтобы заскочить в тайное место и вернуться прежде, чем отец проснётся, не так ли?

— С удовольствием, — сказал он наконец. — И, кстати, я даже не знаю, как тебя зовут!

— Там, куда я тебя поведу, у всех ешть прекрашные прозвища. Меня называют Швишток, потому что я знаю наизусть расписание «Жвежды Желёного Бора» и ношу швишток на шее! А может быть, потому что я не выговариваю звук «ш», ой нет, «шшшш»… — попытался он ещё раз. — В общем, может быть, я и не умею выговаривать «ш», но я — шамый главный в нашей компании!

Как только деревенский колокол прозвонил четыре раза, ученики сорвались с места, и Сова Розетта только заметила, как их хвостики мелькнули в дверях. Теодор со своим новым другом быстро перелезли через окружавший Зимовье забор, за пределы которого детям не разрешали ходить одним. Оставшиеся на снегу следы двух товарищей совсем перепутались, и, когда хозяйка бакалейной лавки, любившая всё преувеличивать, заметила эти следы, она сказала мужу, что её чуть было не съело живьём какое-то огромное пятилапое чудовище!

— Вот и наше тайное мештечко! — объявил Свисток, выходя на поляну, в центре которой красовалась огромная ёлка с дуплом, в котором сидел какой-то зверь. — Ну, правда же, крашота? Ой, шмотри, там уже кто-то ешть. А, Теодор, пожнакомься, это Компас, наш конштруктор!

Сидя под ёлкой, молодой оленёнок, которого Теодор уже заметил в школе, рисовал углём какие-то странные схемы в блокноте с обложкой из грибной кожицы. Перед ним на пне, служившим столом, уже лежало несколько чертежей, изображавших угольный паровоз в разрезе.

— Это же план «Звезды Зелёного Бора», который продаётся на вокзале! — воскликнул Теодор, подойдя поближе.

— Если быть более точным, — заметил оленёнок, — это подлинный и заверенный план паровоза и вагонов, дополненный в соответствии с предисловием к книге Бобра Кастора. Я раздобыл его во время нашей последней поездки в Сладкоежку прошлой весной.

— Так ты уже ездил на «Звезде Зелёного Бора»! — ахнул медвежонок и порывисто обнял оленёнка, чуть не опрокинув его. — Бот ведь повезло тебе! Я об этом мечтаю.

— Ну, конечно, я уже ездил на «Звезде», — с недовольным видом ответил Компас, отряхивая куртку. — Мои родители часто ездят в командировки, и я всегда сопровождаю их. Я ездил на этом поезде не меньше… ну, не знаю, наверное, ста раз.

— Сто раз! — ещё громче закричал Теодор.

— Он только так говорит, а на самом деле он ездил всего два раза.

Из-за заснеженных сосен показался другой медвежонок в надвинутой до самого носа фуражке железнодорожника, с разводным ключом в лапе и с шерстью, вымазанной мазутом. Сидевший на его плече крохотный грызун в огромных очках держал в лапках большую стопку книг, перевязанную бечёвкой.

— Мы уже виделись в школе, меня зовут Энцо, — представился малыш и, повернувшись к Компасу, показал ему язык. — А это медвежонок Мастерок. Не жди, что он тебе ответит, он у нас неразговорчивый. Но если тебе надо что-нибудь починить, то знай: он — мастер на все лапы!

— Вся команда в шборе, ребята! — пропел Свисток. — Вы все жнакомы с Теодором, он учится в нашей школе. Предштавляете, он очень хочет штать членом нашего Клуба аштрономов!

— Клуба астрономов? — переспросил Теодор.

— «Астроном, имя существительное: учёный, занимающийся астрономией», — сказал Энцо. — «Астрономия, имя существительное, женский род: наука, изучающая звёзды и небесные тела». Не правда ли, это прекрасное название для тех, кто интересуется нашей «Звездой»?

— Потрясающее название!

— Дружья мои, а теперь покажите ваши сокровища! Если Теодор хочет пришоединиться к нам, он должен понимать, что мы занимается шерьёжным делом!

Щенок торжественно выложил на пень свисток, которому он был обязан своим прозвищем. Высокомерный Компас положил туда же свой драгоценный план. Мастерок, не вымолвив ни слова, стянул с головы свою фуражку с эмблемой железнодорожной компании. И, наконец, Энцо вытащил из своей стопки книг миниатюрное издание «Секретов Железной дороги Крайнего Севера», выпущенное специально для мелких зверюшек.

— Итак, наш новый друг, чем ты будешь жаниматься в нашем клубе?

Все повернулись к Теодору, который, в свою очередь, положил на пенёк свою книгу и инструменты, которые ему подарила мама.

— Дорогие дружья, поприветствуем нового члена нашего клуба! Если все шоглашны, предлагаю нажывать его… «Тик-так», часовщик!

Когда Теодор вечером пришёл домой, отец всё ещё спал. Медвежонок был в невероятном возбуждении: ещё бы, ему удалось вернуться незамеченным, и он обзавёлся новыми друзьями, может быть, на всю жизнь. И, самое главное, члены Клуба астрономов рассказали ему, что у них есть план, секретный план, который медвежонок торжественно поклялся никогда и никому не раскрывать.

Хозяйка кафе вернулась на своё место за кассой, аккуратно обходя по дороге все мостики и столбики, поддерживавшие хитроумное сооружение. Бартоломео во все глаза следил за передвижениями миниатюрной «Звезды» и думал о Теодоре и о том, что, наверное, огорчил его, отказавшись остаться и поиграть. На кого мог рассчитывать медвежонок, кто мог его утешить, был ли у него какой-то родственник, чтобы беспокоиться о нём, например, дядя, который мог бы накормить его завтраком или угостить десертом? Из-за чего он решил уйти из дома в таком юном возрасте?

— Внимание, лисицы, ваш поезд прибывает на вокзал! — прозвучал голос нутрии.

Крохотная копия «Русалки Бурного моря», поезда, курсировавшего вдоль морского побережья между портовым городом и Камушками, подвезла две порции марципанового торта и две чашки горячего шоколада с маршмеллоу прямо к столику, где лисы уже приготовили ложки в ожидании этого сладкого груза. Ах, шишки-кочерыжки, как же аппетитно это всё выглядело!

— А вот ещё кое-что для вас! — окликнула их Фарфорина и позвонила в колокольчик, висевший над кассой. — Чтобы вам не было скучно за столом!

Перед миниатюрным зданием вокзала, откуда «Русалка» уже отъезжала за другими заказами, стояли три фигурки лисиц, направлявшихся в сторону игрушечного катка. Бартоломео подошёл поближе и ахнул от удивления: на лисёнке, державшемся за лапы своих родителей, были точно такие же перчатки и шарф, как у него самого!

— Посмотри, дядя Арчибальд! — воскликнул он в то время, как продавец книг уже отправил в пасть полную ложку взбитых сливок. — Это они! Я узнаю папино синее пальто и мамину сумку! А между ними — это же я! Я…

— Успокойся, Бартоломео! — попытался утихомирить его Арчибальд, увидев, что по лбу племянника текут крупные капли пота. — Это хорошая новость, но не стоит так возбуждаться. Госпожа Медведица? Не могли бы вы кое-что нам пояснить, будьте так любезны? Бартоломео, ты что-то совсем побледнел. Бартоломео?

— Мне не… Мне не… нехорошо…

Арчибальд бросился к племяннику и едва успел подхватить его, прежде чем малыш упал со стула, он весь горел и не мог пошевелиться. Звон ложки, выпавшей из его лапы, показался Арчибальду раскатом грома.

В салоне «Филин» не было ни одной живой души. В это время все пассажиры «Звезды» отправились погулять по Сладкоежке и наслаждались её невероятными лакомствами.

— Давай, я тебя подсажу, — предложил медвежонок, когда они передвинули кресло. — Я не хочу, чтобы ты слишком напрягался. Ставь лапу вот сюда, мне на плечи. Не бойся, мне не будет больно! Я крепкий, меня не так-то легко свалить с лап!

Теодор не обманул: он с поразительной лёгкостью приподнял Бартоломео, а потом и сам последовал за ним, захлопнув за собой дверцу люка.

— Вот сюда, — сказал он, подползая к тому месту, где, по расчётам Бартоломео, находился пятый вагон состава. — Только не шуми. Они как раз под нами.

— Кто? — прошептал лисёнок, ползя следом за ним.

— Вот, смотри туда, видишь секретер?

Через вентиляционную решётку Бартоломео увидел два диванчика, застеленные шёлковыми простынями, секретер чёрного дерева и сервировочный столик, на котором стояло блюдо тонкой работы, заваленное листьями салата всех сортов и цветов. Сидевшая в кресле Черепаха Тристана склонилась над двумя блокнотами с берестяной обложкой — один она внимательно изучала, а в другом что-то записывала. На одном из диванов лежал Финеас и ел ростки шпината, макая их в горчицу. Бартоломео уже собирался спросить у своего друга, зачем он привёл его сюда, когда Тристана поднялась, чтобы взять пузырёк с чернилами. И тут лисёнка осенило:

— Ёлки-иголки! — возмущённо прошептал он. — Это же блокнот дяди Арчибальда, и она переписывает из него текст!

«Какое смешное название!» — подумал лисёнок, оглядываясь по сторонам с широко раскрытыми глазами. Эту комнатушку вполне можно было назвать сокровищницей, и все вещи в ней были расположены в порядке ценности. Возле входа стояли стаканчики с щётками для клыков, забытые пассажирами на умывальниках, а на полочках с «Собранием произведений, которые никто не будет читать», Бартоломео увидел несколько книг издательства Ястребов-копировщиков, которые ему настоятельно рекомендовали прочитать в школе и которые, по всей видимости, были оставлены в поезде какими-то юными зверятами. В «Ящике для потерянных бумажников» внимание лисёнка привлекли семейные фотографии рассеянных путешественников, которые, вероятно, так и не поняли, куда девались их деньги, когда решили купить газету на перроне. Посередине комнаты висел гамак, а в нём лежали несколько потрёпанных подушек и заплатанная перина.

— Ну, как тебе мой тайник? Можешь быть уверен, я ничего из этого не украл! — уточнил Теодор, заметив, что друг с подозрением рассматривает обстановку.

— Ты нашёл эти забытые вещи в вагонах?

— Ну да! Меня и самого однажды забыли, — добавил медвежонок, и в его голосе послышались злость и обида. — Так что, можешь быть уверен, я знаю, что это такое! С тех пор как я здесь поселился, я хожу по вагонам и, если нахожу забытый предмет, приношу его сюда, в моё Купе находок. Никого и ничего нельзя забывать, даже пустую коробку из-под конфет или рваные штаны!

— Прости, если мой вопрос покажется обидным, но всё же… Кто тебя забыл? — осторожно спросил Бартоломео, подойдя поближе к другу.

— Все. И я надеюсь, что я никогда больше никого из них не увижу.

— Я понимаю, как тебе больно, Теодор, но, знаешь, моя прабабушка Сильвестина всегда говорит, что «от печали выцветают наши самые прекрасные воспоминания, и иногда бывает достаточно одного слова, одного поцелуя, чтобы они снова заиграли всеми красками». Я убеждён, что на свете есть кто-то, кто ищет тебя. Ты так не думаешь?

— Я бы очень удивился, — проворчал Теодор, убирая тетрадь Тристаны в шкаф «Неудавшихся затей ужасных и злонамеренных черепах». — Но если я в чём-то уверен, так это в том, что эта парочка вывернется из своих панцирей, когда поймёт, что их планы рухнули!

— А вот что я ещё хочу у тебя спросить… Ты тут так давно живёшь, а ты случайно не встречал моих родителей? Их зовут Пимпренелла и Серафин. Две лисы, побольше, чем я. Папа носит толстые очки, а мама, моя чудесная мамочка, — это самая милая лисица на свете!

Теодор, собиравшийся было закрыть дверцу шкафа, вдруг замер, и Бартоломео показалось, что он колеблется. Неужели он что-то знал?

— Вы — первые лисы, с которыми я встретился с тех пор, как начались снегопады, — обернувшись, ответил, наконец, медвежонок. — Жаль. Может быть, я с ними как-то разминулся? Вообще-то я провожу большую часть времени здесь, читаю и перечитываю книги про устройство поездов.

Внезапно щётки для клыков застучали друг об друга, а гамак начал раскачиваться взад и вперёд.

— Ой, шишки-кочерыжки! Поезд трогается! — закричал Бартоломео, услышав свисток. — Я не заметил, что уже так поздно! Дядя Арчибальд, наверное, ищет меня повсюду! Давай сюда скорее его блокнот!

— Лови! Завтра зайдёшь ко мне?

— Обещаю, хотя я не очень-то умею хранить секреты. Как бы я хотел познакомить тебя с моим дядей. Уверен, он смог бы тебе помочь! Он не самый храбрый на свете, но у него очень доброе сердце.

— Нет! Прошу тебя, не говори ему пока что ничего, — стал умолять медвежонок. — Мне бы хотелось, чтобы эта дружба ещё какое-то время оставалась нашим секретом, только нашим, и ничьим больше. Ведь мы друзья, правда?..

— Конечно, Теодор.

«У меня есть друг, — радостно думал Бартоломео, возвращаясь в своё купе. — Это лучшее, что могло со мной случиться!»

Во всех прочитанных им романах говорилось: нет такого секрета, которым нельзя было бы поделиться с другом. Но при этой мысли в голову лисёнка закралось сомнение. А не солгал ли Теодор, говоря о его дорогих родителях?

— Б-р-р! Как же тут холодно, — вздрогнул медвежонок, когда капля воды упала ему за воротник. — По-моему, мы уже зашли очень далеко, да, папуля?

— Гр-р-м, надо пройти подальше, — сухо ответил отец, нёсший на спине памятник. — Я не хочу, чтобы на этот камень глазели всякие гуляки.

— Но если мы поставим его слишком далеко, я никогда не смогу сам добраться до мамули.

— И речи быть не может о том, чтобы ты ходил сюда один, Теодор, ты меня понял? Тебе не кажется, что наша семья уже и так слишком много отдала этим горам? Лучше помоги мне развязать верёвку на спине, мы уже пришли на место.

Долгие годы Шантерелла изучала именно эти кристаллы кварца. Свет фонаря, упав на них, дробился на бесчисленные радуги. Теодор прекрасно помнил, как летними вечерами медведи, захватив корзинки с едой, отправлялись в горы и возвращались оттуда домой с полными карманами минералов и бесценных сувениров. В то время он сам был ещё слишком мал, чтобы удержать в лапах инструменты, и иногда, пытаясь достать их, он падал, а родители ласково наблюдали за ним. Но сегодня Обелен совсем не улыбался и давно ничего не мастерил — ни настенных часов, ни часов с кукушкой, ничего, что могло бы напомнить ему о том, как быстро проходит время и как недолговечно счастье.

— Ты обещаешь, что никогда не пойдёшь в горы один, без меня? — ещё раз спросил Обелен, закрепляя памятник на выбранном месте.

— Я не хочу, чтобы мамуля думала, будто я забыл её.

— Пообещай мне это, а я, в свою очередь, обещаю тебе, что мы будем приходить сюда так часто, как ты захочешь, хорошо? Я буду очень стараться, Теодор. Постараюсь вкусно кормить тебя, быть тебе хорошим папой. Я знаю, что мамуле не понравилось бы, что я так распустился. Главное, пообещай, что ты не станешь подвергать себя опасности.

— Обещаю! — воскликнул Теодор, бросаясь в объятия отца.

Вскоре опять похолодало. Ни один из них так и не выполнил своих обещаний. На протяжении нескольких недель Теодор просил отца помочь ему с уроками, потом уговаривал его пойти в лес за ягодами и вернуться в кварцевую пещеру, но Обелен никак не мог собраться, казалось, он стал двигаться медленно, как маленькая стрелка на часах, которые он некогда мастерил, и никак не мог угнаться за большой стрелкой.

За той, которую звали «горе» и которая двадцать четыре раза в сутки напоминала ему о себе.

— Не жнаю, о чем ты жадумался, но ты выглядишь как-то штранно, милый мой Тик-Так, — сказал как-то раз Свисток, когда они шли на лужайку после уроков.

— Прости меня, — ответил медвежонок, сообразив, что щенок уже несколько минут протягивает ему кусок пирога. — Я думал о моём папе. Он и сегодня не захотел утром вставать. А я ведь приготовил ему на завтрак жареные каштаны — он их любит больше всего! Но он просто повернулся на другой бок и снова захрапел.

— Я уверен, што потом он прошнулся, штал тебя искать и пожалел, што не щьел каштаны! Я бы обяжательно пожалел!

— Как ты считаешь, Свисток, он на меня сердится? Он думает, что это всё из-за меня? — дрожащим от волнения голосом перебил его Теодор

— Да нет же, Тик-Так, твой папуля жнает, што это был несчастный шлучай. Ему прошто нужно ещё немного времени. Моя мама говорит: иногда шлучается, что зима долго не уходит, но потом все равно наштупает весна! Ой, кажется, мне удалось шкажать веш-ш-сна! Ой!

Одержав эту маленькую победу, щенок обнял своего приятеля.

— Давай же, пойдём, тебе штанет легче на штройке! Мы уже ждорово продвинулись ш января! Клянусь, шкоро наша «Комета Жимовья» станет ещё лучше, чем «Жвежда Желёного Бора»!

И Свисток не ошибался: на лужайке уже стоял великолепный паровоз из дерева, обитый листовым железом, над которым несколько недель тайно трудились все члены Клуба астрономов. Правда, юные инженеры пока смогли построить лишь крохотный кусочек железнодорожного пути, а сам паровоз, великолепная «Комета», неизбежно сгорел бы дотла, если бы в нём установили настоящую угольную топку.

— Добро пожаловать, дорогие друзья! Я поставил в нашем основном купе полки, где мы сможем разместить всю библиотеку! — обратился Энцо к медвежонку и щенку. — Честно говоря, их поставил Мастерок, у меня лапы слишком короткие. «Библиотека, существительное женского рода: список сочинений, имеющих отношение к данному предмету, автору или используемый в справочных целях». Ну, то есть разместить все книги, в которых говорится о «Звезде»!

— Это не самое главное, — отозвался Компас, не отрываясь от своих чертежей. — Ведь наш поезд ещё не может ехать. Ну да ладно, раз это доставило тебе удовольствие. Тик-Так, а ты принёс то, о чём мы говорили?

— В нашем братстве появились секреты? — возмутился Энцо, а Мастерок по-прежнему молчал.

— Совсем малюсенький секретик, — ответил Теодор. — Просто Олениха Рене заказала кое-что для своей кухни, но мой папа так и не довёл дело до конца. Надеюсь, он не станет это искать, тем более что он уже не спускается в мастерскую.

— Покажи нам, Тик-Так! — закричал Свисток. — Я не большой любитель каштрюлек, но сюпризы — это ждорово!

Под восхищёнными взглядами членов Клуба астрономов Теодор развязал тесёмки своего рюкзака и достал оттуда маленькие двусторонние вокзальные часы со специальной крепёжной системой, над которой он работал накануне весь вечер. Краска на часах в нескольких местах шелушилась — медвежонку не хватило терпения, и он наносил второй слой краски, не дожидаясь, пока высохнет первый, — но несмотря на это и на не слишком аккуратно прорисованные цифры, часы производили отличное впечатление. Членам Клуба казалось, что это были самые красивые часы на всём Крайнем Севере!

— Ох, какие клаш-ш-шные чашы! — восторгался Свисток. — Я так и жнал, что тебя надо нажначить часовщиком! Я шамый лучший начальник!

— Неплохо сработано, Тик-Так, — признал Компас, не любивший похвалы, если только они не касались его самого.

— Наивеликолепнейшие часы! — закричал Энцо, чуть не свалившись с фуражки Мастерка. — Прошу прощения: этого слова нет в энциклопедии, но мне пришлось его придумать, чтобы описать эту красоту!

Мастерок никак не отреагировал, но Теодор, поймав его взгляд под козырьком фуражки, заметил, что медвежонок явно смутился.

— Да ничего особенного, друзья. Я очень рад, что вам понравилось!

Теодор встал на стремянку, ввинтил один за другим все винтики, которые держал в лапах, и в восемь часов вечера часы уже заняли почётное место в кабине машиниста. Теперь вся бригада могла убедиться, что поезд будет всегда отправляться точно по расписанию.

— За здоровье нашего часовых дел мастера Тик-Така и за его волшебные лапы! — хором закричали друзья, чокаясь соком красной смородины, который приготовила для них мама Свистка.

В этот вечер друзья засиделись допоздна. Расходясь, они пожали друг другу лапы, обнялись и торжественно пообещали увидеться в самое ближайшее время и продолжить работу над своим замечательным планом. Потом все быстро побежали домой, чтобы вовремя лечь спать. Несмотря на недавнюю ужасную потерю, Теодор подумал, что этот февральский день стал одним из самых радостных в его жизни. Без сомнения, именно беззаботная радость и стала причиной того, что он, вместо того чтобы идти прямо домой, решил свернуть на горную дорогу и посетить могилу матери. При этом медвежонок не заметил, что следом за ним идёт какой-то зверь.

Поняв, что отец не хочет возвращаться в пещеру, где нашла последний приют его Шантерелла, медвежонок стал приходить туда самостоятельно, чтобы рассказать мамуле обо всех своих приключениях в Клубе астрономов. Сидя рядом с памятником, закутавшись в пальтишко и шарф, связанный ещё мамиными лапами, Теодор рассказывал, что его новый приятель Энцо повсюду носит с собой энциклопедии, которые толще его самого, что Свистку вдруг удалось произнести «паровоз» вместо «паровож». Он сообщил маме, что Мастерок уронил свой завтрак на землю, но потом всё равно съел его, а Компас ни за что в жизни не скажет, что ему что-то нравится, хотя, глядя на паровоз, он расплывается в счастливой улыбке. Вот и в эту ночь, уверенный в том, что папа не станет проверять, лёг ли он в постель, медвежонок пришёл в пещеру, чтобы поделиться с мамулей своими новостями. Увы, там его поджидал ещё один слушатель.

— Ты же дал мне слово, Теодор! — прорычал Обелен, выходя из темноты.

Застигнутый врасплох, медвежонок задрожал от ужаса.

— Ты тоже мне кое-что обещал, папа! Но мы ни разу сюда не пришли, а ведь ты поклялся, что мы будем навещать её, и…

— Не спорь со мной, Теодор! — заворчал медведь, таща сына за лапу к выходу из пещеры. — Я твой отец, и ты должен делать то, что я тебе скажу! Понял?

— Хватит, папа, пожалуйста! Мамуля, мамуля!

— Её больше нет, Теодор.

Выйдя из пещеры, Обелен поднял огромный камень и завалил им вход в пещеру. Убитый горем Теодор молча шёл за отцом к дому. Он даже не стал возражать, когда Обелен запер его в комнате и установил на окнах решётки, чтобы убедиться, что тот не попытается удрать. В глубине души медвежонок понимал, что это делается ради его безопасности. Более того, он начал убеждать себя, что заслужил такое наказание.

— Я… Я не смогу… — пролепетал лис, чувствуя, что вот-вот упадёт. — Я пропал…

— А, вот и вы, дорогой друг! — воскликнул Финеас, увидев, что лис идёт к сцене, где сидели они с Тристаной. — Мои слушатели уже заждались, Арчибальд. Представьте себе, я уже начал рассказывать им об одном своём знакомом, владельце книжного магазина, которому по забавному, ну очень забавному совпадению, прошлым летом, вроде бы, довелось пережить те же самые испытания, что и мне, когда пришлось помогать одному старому другу. Правда, как странно? Впрочем, довольно говорить обо мне! Ну же, Арчибальд, что вы расскажете нам сегодня вечером?

У Финеаса, как и у всех черепах, во рту не было ни одного зуба. Несмотря на это, его адресованная Арчибальду улыбка показалась зловещей и хищной.

— Ну, так что же, Арчибальд? Мы ждём, дорогой! Ещё немного, и наше терпение иссякнет! — презрительно бросил Финеас, обращаясь к лису, который никак не мог собраться с мыслями. — Если вы и вправду пережили все эти приключения, вам наверняка есть, что рассказать нам? Если только…

Опустошённость — вот что ощутил Арчибальд, уставившись на предложенную ему страницу книги и понимая, что он не в состоянии прочесть ни слова. Слушатели уже начали перешёптываться, они говорили, что он не готов к выступлению и выглядит очень глупо. А может быть, это нашёптывал его внутренний голос?

— В конце концов мы решим, что это вы страдаете болезнью Забвения, Арчибальд! — пошутил Финеас, поймав разгневанный взгляд Тристаны. — Ну, смеяться тут не над чем, да уж…

Наверное, когда на первом представлении романа лис умолял Фердинанда вспомнить их летнее путешествие, крот тоже испытал это чувство полной опустошённости. Арчибальд вновь услышал собственные слова: «Но, Фердинанд, сделайте же усилие! Вспомните! Скажите… Скажите хоть что-нибудь!» При воспоминании об этом вечере лису стало стыдно, и слёзы солёными ручейками потекли по его морде. Каким скверным другом он оказался! Да, каким скверным, ужасным другом был он для Фердинанда в тот момент.

— Простите меня, — прошептал Арчибальд, не обращая внимания на смущённые взгляды публики.

— Вы просите прощения за свою ложь, я правильно понимаю? — вскинулся Финеас, не скрывая улыбки при виде плачущего лиса. — Да, вам следует стыдиться, Арчибальд. Стыдиться того, что вы присвоили книгу, в которой я раскрыл свою душу и которая повествует о НЕВЕРОЯТН-НОМ, НЕПОСТИЖИМОМ путешествии нашего друга Фердинанда.

— Я вам не друг, — прозвучал вдруг тоненький дрожащий голосок из глубины зала.

Да, Фердинанду пришлось встать очень рано и напрячь все свои силы, но, увидев рассерженных слушателей и поняв, в какое неловкое положение попал Арчибальд отчасти по его вине, старый крот решил прийти ему на помощь и восстановить справедливость. В своей знаменитой работе «Памяти тех, кто лишился памяти: болезнь Забвения» Филин Марселей называл подобные моменты «вспышками» или «озарениями». В эти моменты звери, ставшие пленниками собственной памяти, внезапно вырываются на свободу из темницы своего рассудка. Иногда такое состояние длится буквально несколько секунд, но случается, что драгоценные мгновения растягиваются на целый день.

— Фердинанд, друг мой, это вы? — пролепетал Арчибальд. — Вы добрались сюда? Но… Как вам это удалось, шишки-кочерыжки? Вы же не успели на поезд!

— Этого я вам сказать не смогу, не будь я кротом. Но, думаю, что вот этот господин всё прояснит!

За Фердинандом с двумя сумками в лапах шёл Руссо.

— Совершенно верно, — сказал молодой крот, поравнявшись с отцом. — Надо признать, в этом путешествии нам отдыхать не пришлось. Но мы доехали!

Когда Лисы Жерве и Ариэлла вернулись с вокзала, где они оставили Арчибальда и Бартоломео, их ждал сюрприз: в гости к ним неожиданно пришли отец и сын кроты. В тот день Фердинанд отлично помнил и летнее путешествие, и всю грустную историю, лёгшую в основу его «Записок». Вот почему он решил немедленно отправиться в путь, чтобы догнать своего друга и поддержать его на встрече с читателями в «Библиотеке Елового леса».

— Не беспокойтесь, если накрошите печенье, — сказал Жерве, одолжив им свой паровой автомобиль. — Главное, будьте осторожны на дороге! Эта машинка иногда проявляет норов.

Руссо старался вести автомобиль как можно аккуратнее, но несколько раз они попадали в ситуации, когда ему следовало бы не так сильно давить на педаль газа.

— Мы остановились на Просеке, где переночевали в гостинице, а потом в Сладкоежке, где папа немного переволновался, — признался Руссо, вспоминая две последние ночи. — Но теперь мы здесь, с вами, и мы восстановим истину! Прошу прощения, что не смог присутствовать на первом представлении книги. И, чтобы заслужить прощение, мы с папой по дороге приготовили для вас небольшой сюрприз. Да, папа? Это ведь ты придумал!

— Хотел бы я сказать «да», но понятия не имею, о чём идёт речь, — ответил Фердинанд, поднявшись на сцену и сжимая лапы Арчибальда.

— Так я и думал. Ну, ничего, послушай-ка…

Руссо достал из половинки ореха, служившей ему рюкзаком, маленькую гитару-укулеле и на глазах изумлённой публики начал перебирать когтями струны.

— Это очень милое представление, но мы находимся не в каком-то лесном кабаре, а в уважаемом литературном заведении, господин Крот, — проговорил явно растерянный Финеас. — Мы никак не можем позволить, чтобы вы запятнали образ этой прекрасной библиотеки своими…

— А меня это нисколько не смущает, — вмешалась Крыса Виргилия, спускаясь из своего кабинета по маленькой винтовой лестнице. — В конце концов, я несу ответственность…

— Мне кажется… Мне кажется, я вспоминаю… — сказал Фердинанд.

— Могу я попросить вас об услуге, госпожа Корова? — спросил Руссо, повернувшись к Викторине и протягивая ей листки бумаги, которые достал из сумки. — Когда я вам кивну, будьте так любезны, переверните страницу, чтобы мой отец мог следить за текстом, который он сочинил? Вот, папа, если ты вдруг забудешь, то просто посмотри сюда. Ты готов? Я могу играть вступление?

— Думаю… Думаю, можно начинать. Господин Лис, дорогой друг, эта песня посвящается вам, — торжественно произнёс старый крот, и его глаза наполнились слезами от переживаний. — Надеюсь, что вы сможете простить меня за то, что я бросил вас в беде.

В зале наступила тишина, Руссо, усевшись на табурет перед слушателями, три раза топнул лапой, и лис понял, что сейчас зазвучит мелодия вальса. А потом Фердинанд запел слегка надтреснутым голосом:

Ох, я забыл, что дальше! А, тут написано! — сообразил Фердинанд, подстраиваясь под ритм:

— допел он и крепко обнял Арчибальда.

В конце припева солировала гитара, певец молчал. Слушатели в зале кивали головами в такт мелодии. Перед началом второго куплета Фердинанд сел возле Викторины и пел, уже не отрываясь от текста. К нему присоединился и Руссо, который хорошо запомнил слова, словно они отпечатались в его голове…

Руссо сыграл ещё несколько нот, прозвучавших как отголосок детской песенки, а потом ласково погладил по голове отца. Тот явно понимал, как всех взволновала его песня, но память уже изменяла ему. «Не будь я кротом! Почему мне так хочется плакать?» — подумал Фердинанд с удивлением вытирая глаза.

— Останься с нами, папа, — прошептал Руссо, обнимая и целуя его. — Останься с нами ещё немного. Думаю, кое-кто очень хочет поблагодарить тебя.

Арчибальд наклонился к Фердинанду и протянул лапы, чтобы приласкать его. Крот не помнил, доводилось ли ему когда-то в прошлом испытывать такое наслаждение, но, безусловно, он понимал, что заслужил эту ласку, потому что зверь, обнимавший его, явно делал это от чистого сердца!

— Спасибо, друг мой. Это замечательная песня, у меня просто нет слов.

— Это вы, господин Лис? — неуверенно произнёс Фердинанд. — Я хотел сказать вам, как я огорчён. Я ведь теперь припоминаю наши прогулки в Зелёном Бору. И концерт на верхушке тысячелетнего дуба, и закат солнца… И…

— Довольно! — прокричал какой-то голос со стороны зимнего сада. — Вы меня слышите? Довольно!

Финеас, стоя на табурете, с растопыренными когтями, отказывался уходить со сцены. Тристана, поняв, что ветер переменился, расталкивая толпу локтями, пробиралась к выходу.

— Не верьте этому кроту! — бушевала черепаха. — Он плетёт какую-то чушь! Что может помнить этот ненормальный? Он совсем потерял разум, совсем спятил! Это я прошёл весь лес, я сопровождал его, это я… я… Но… но куда же вы все уходите? Вернитесь, вы, дурачьё! Это же я… Вернитесь!

Посетители «Библиотеки Елового леса» один за другим выходили из зала, оставляя на креслах свои экземпляры книги «Мой панцирь против твоего: я помогаю несчастному, страдающему Болезнью Забвения». По пути некоторые спрашивали Викторину и Виргилию, не знают ли они, где можно раздобыть историю, написанную господином Лисом.

— Как мне не хватало вас, Фердинанд! — воскликнул Бартоломео, бросаясь в объятия своего старого друга.

— Я с радостью поиграю с тобой, лисёночек, — ответил крот, снова погружаясь в прошлое. — Но только до тех пор, пока папочка не придёт за мной.

Да, конечно, маленький крот с радостью поиграл бы с лисёнком в любые игры. Во всяком случае, до тех пор, пока болезнь не вернётся за ним и не запрёт его навсегда в темнице его разума, где хранились все роли, сыгранные им в этой жизни.

В этот холодный вечер в семейном гнёздышке Крыс Александра и Виргилии за столом собралось около шестидесяти гостей, и в столовой стало по-настоящему жарко! На стульях с плетёными из тростника сиденьями расселись две взрослые крысы, не успевавшие отвечать на вопросы собравшихся, пятьдесят пять голодных крысят, стучавших ложками по тарелкам, а также два крота и два лиса, которые втянули головы в плечи, но всё равно задевали ушами потолок и очень боялись, что он может обрушиться.

— Наверное, это была не самая удачная идея — пригласить вас поужинать с нами, — сокрушалась Виргилия, видя, как гости пригибают головы к коленкам. — Мы — как бы это поточнее выразиться? — не привыкли принимать у себя таких крупных зверей! Хотите добавки?

— Не переживайте так, госпожа Крыса! Вы очень вкусно накормили нас, — ответил Арчибальд, подхватывая последний пирожок с яблоками. — Кроме того, я уверен, что именно сейчас в вагоне-ресторане этот странный горностай рассказывает свои страшные сказки про злого духа и кости, разбросанные вокруг его хижины.

Б-р-р-р! Я уже слышал эти истории, но мне достаточно подумать о них, и у меня мурашки по коже бегут! Нет, честное слово, нам гораздо приятнее находиться здесь с вами!

— А, вы имеете в виду легенду Зимовья! Не бойтесь, мой друг, эта сказка придумана, чтобы пугать маленьких крысят, — рассмеялась Виргилия.

— И маленьких кротиков, — добавил Фердинанд и закрыл мордочку лапками.

— И больших лисиц, — с радостью подхватил Бертоломео, увидев, что дядя застыл от ужаса.

Внезапно с дальнего конца стола послышались громкие голоса.

— Вот видишь, Энцо, я же тебе говорил сегодня днём, что ты рассказываешь всякие глупости! — прокричал крысёнок по имени Бодлер, обращаясь к своему соседу.

— Никакая это не легенда! — возмутился его брат. — Это ты сам не понимаешь, что говоришь!

«Шишки-кочерыжки! Да это же тот самый сорванец, который укусил меня за ухо!» — подумал Арчибальд.

— Мама, скажи Энцо, что я прав! Ой! Папа, Энцо только что ударил меня лапой под столом!

— Ты просто трусливый крысёнок, Бодлер, — огрызнулся брат и показал язык. — И к тому же ябеда! Когда мы со школой ездили на экскурсию, то проезжали мимо леса в Зимовье и, можешь мне поверить, мы слышали, как звери там воют от ужаса! Этот вой у меня до сих пор в ушах стоит! ОООООО-ААААААА! СПАСИТЕ, ПОМОГИИИ-ИТЕ! А потом — тишина…

— Дети, успокойтесь, вы что, не понимаете, что пугаете наших гостей! Прошу прощения, — извинился Александр, заметив, что Арчибальд и Фердинанд уже слегка трясутся от страха. — Энцо, лучше помоги-ка мне убрать со стола и вымыть посуду. Он вечно гордится тем, что хорошо знает истории Крайнего Севера, и — должен заметить, я этого не одобряю — тем, что всегда оказывается прав, — добавил он как бы между прочим, направляясь в сторону кухни.

— Потому что я ВСЕГДА прав! — с этими словами крысёнок засучил рукава своего свитера и последовал за отцом.

— Вы сегодня вечером уезжаете в Зимовье? — спросила Виргилия. — Может быть, вы там столкнётесь с моим Александром, он собирается туда, чтобы повидаться с другом. Но на «Звезду» он отправится только после того, как мы уложим крысят. Мне одной с пятьюдесятью пятью малышами не совладать. Знаете, я так огорчилась, узнав, что ваши родственники пропали. Они показались мне такими симпатичными!

— Да, мы отправляемся сегодня вечером. После того, что вы нам сегодня рассказали, выбора у нас не осталось.

После окончания конференции потребовалось десять добровольцев, чтобы согнать со сцены взбешённого Финеаса. Когда буря миновала, Виргилия представилась Арчибальду и Бартоломео и объяснила, что она и в самом деле несколькими днями ранее встречалась с Пимпренеллой и Серафином, которые тоже поужинали в их семейном кругу. Затем супруги продолжили путешествие, намереваясь добраться до конца маршрута, но твёрдо пообещали, что на обратном пути заглянут поздороваться. Заведующая библиотекой очень удивилась, когда они не приехали.

— Отправиться за приключениями в опасные места, где водятся какие-то страшные чудовища… Как это похоже на твою маму, Бартоломео. Моя сестра всегда была храбрее меня, — вздохнул Арчибальд. — Она вечно бросалась навстречу опасности, тогда как я отползал в другую сторону. Хотелось бы мне понять, что за подарок они собирались там найти.

— А я знаю! — завопил Бодлер, улыбаясь во все свои шестнадцать зубов. — Но я обещал никому этого не говорить!

— Крысёнок Бодлер Огюст Жюль Аластор, — сурово произнесла библиотекарша. — Если тебе что-то известно, прошу, немедленно поделиться с нами этой информацией! Быть может, этим лисам что-то угрожает…

— Только потом не надо ругать меня и рассказывать, что нельзя раскрывать секреты, которые мне доверили!

— БОДЛЕР! — крикнула мать таким громким голосом, что с потолка посыпалась пыль.

— Ладно, ладно, я скажу! Насколько я понял, они собирались встретиться с каким-то часовщиком.

— Часовщиком? — удивился Арчибальд. — Откуда может взяться часовщик в чаще леса, где никто не живёт?

— Понятия не имею, — признался крысёнок, подняв лапки. — Мы говорили о последних этапах их путешествия, и они сказали, что в поезде кто-то посоветовал им встретиться с мастером! Этого их попутчика звали Исидор или что-то вроде того. А, может быть, Гелиодор?

— Исидор, — повторил владелец книжного магазина, поглаживая свои усы. — Это имя мне ничего не говорит. А тебе ничего не приходит в голову, Бартоломео?

Лисёнок сидел молча, сжимая лапу Фердинанда. В этот момент его снова начали одолевать ужасные подозрения. Неужели новый друг действительно солгал ему?

— Ты уверен, что не ошибаешься, Бодлер? — спросил вернувшийся с кухни Энцо. — Дело в том, что в детском саду Бодлер всем говорил, что его зовут Арсен, — пояснил гостям Энцо.

— Перестань надо мной смеяться! Да, вот, я вспомнил! — воскликнул его брат. — Его зовут Теодор! Теперь-то я точно припоминаю! Медвежонок по имени Теодор! Пусть мне отрежут хвост, если я вру!

Десерт был невероятно вкусным, но Бартоломео положил свой пирожок обратно на тарелку и не притронулся к нему до самого ухода.

По дороге на станцию лисёнок не произнёс ни слова, но его молчание осталось незамеченным, потому что сильный ледяной ветер заставлял всех прятать морды в воротники. На улице с каждой минутой становилось всё холоднее, поэтому звери испытали приятное удивление, войдя в вагон и увидев, что в коридорах уже стоят тележки с едой и душистым чаем, а мышата-проводники в шерстяных колпаках заглядывают в каждое купе и предлагают пассажирам согреться чашечкой горячего шоколада! Руссо и Фердинанду удалось в последний момент забронировать себе места в поезде, а машину Жерве решили поставить в безопасном месте возле дома семейства Крыс и забрать её на обратном пути. Измотанные после насыщенного впечатлениями дня, звери расцеловались и разошлись по своим купе.

— Как ты себя чувствуешь, Бартоломео? — взволнованно спросил Арчибальд, лёжа на своём диванчике и записывая что-то в своём вновь обретённом блокноте. — Ты так и молчишь с тех пор, как мы вернулись. Ты, наверное, забеспокоился, узнав, что твои родители поехали в Зимовье. Я убеждён, что мы найдём их в тепле, в какой-нибудь придорожной гостинице, и они сумеют объяснить своё опоздание! Пимпренелла и Серафин очень умные и находчивые лисы.

— Надеюсь, что ты прав, дядя Арчибальд. Пойду спрошу у Папагено, нельзя ли мне получить ещё одну чашку горячего шоколада. Тебе тоже взять?

— Не отказался бы, — ответил владелец книжного магазина, протягивая свой походный стаканчик.

Выйдя из купе, лисёнок плотно закрыл за собой дверь и с чашками в лапах устремился в самый конец состава, в салон «Филин». На перроне серая неясыть в форме железнодорожника уже распушила перья и засвистела в свисток, подавая сигнал к отходу поезда. Обычно Бартоломео с удовольствием смотрел в окно, прислушиваясь к лязгу рычагов паровоза и к грохоту угля, который загружали в топку, но на этот раз он даже не обратил на это внимания. В конце поезда, в купе, превращённом в бюро находок, его ждал медвежонок, притворявшийся его другом.

— Иду, иду! — радостно прокричал Теодор, услышав стук в потайную дверь. — Как я рад видеть тебя, Бартоломео! Как прошёл день в Еловом лесу? Мне не терпится показать тебе книгу, которую я нашёл в шкафу. У тебя всё в порядке? Ты как-то странно выглядишь!

— Ты мне наврал, Теодор! — зарычал лисёнок и так толкнул медвежонка, что тот упал.

Бартоломео не мог припомнить ни одного случая в своей жизни, когда ему пришлось бы прибегнуть к силе против другого зверя. Он всегда предпочитал договариваться, и в любом случае врачи не рекомендовали ему нервничать. Но сейчас он испытывал такое сильное волнение, что слов ему уже не хватало, и, как бы он ни старался успокоиться, сердце его стучало, словно барабан.

— Ты мне наврал! — повторил он. — Ты сказал, что никогда не видел моих родителей, а ведь это именно ты посоветовал им поехать в Зимовье к какому-то часовщику! Почему ты так поступил, Теодор?

— Они сами меня спросили! Я… Я не хотел… Дело в том, что…

— В чём же дело? — переспросил Бартоломео, опускаясь без сил на пол рядом со своим приятелем.

Ему вдруг стало стыдно, и он расплакался. Он сердился на Теодора, но при этом чувствовал себя виноватым за то, что толкнул его.

— Хотел бы я тебе всё объяснить, — сказал в конце концов медвежонок и сел, скрестив лапы. — Но я не могу. Главное, не надо тебе их искать! Смотри, как хорошо в нашем вагоне! Ты мог бы жить со мной, я бы повесил тебе второй гамак, вот тут! Кому нужны эти взрослые? Тут у нас есть всё, что нужно: полно вкусной еды, книг сколько хочешь. Давай будем жить вместе в самом красивом поезде в мире, Бартоломео!

— Мне не хватает моих родителей, Теодор, — прошептал лисёнок и взял было друга за лапу, но тот сразу же отдернул её. — Если тебе известно, где они, скажи мне. Умоляю тебя!

— Твои родители вовсе не лучшие на свете, Бартоломео. Рано или поздно ты разочаруешься в них, как я разочаровался в моих папе с мамой! Останься со мной. Здесь ты не будешь болеть, никто не станет обижать тебя! Тебе даже не нужно будет ходить в школу! Останься, пожалуйста… Останься со мной…

На какое-то мгновение лисёнок представил себе, как будет жить с другом в «Звезде Зелёного Бора»: они будут всё делать вместе, развлекаться, смеяться, воровать еду, чтобы выжить. Какую-то долю секунды он позволил себе размышлять об этом. Но тут же он вспомнил вечера, когда сидел на коленях у дедушки Жерве и вместе с ним читал книги, вспомнил невероятные приключения, пережитые вместе с дядей Арчибальдом, подумал о Фердинанде с мордочкой, перемазанной вареньем, о Руссо, о бабушке Ариэлле, вспомнил её песни, которые она пела звонким и высоким голосом, и, наконец, он подумал о своих любимых родителях. Он должен их найти! Это его священный долг. В конце концов, разве он не хотел всегда стать знаменитым лесным детективом?

— Мне очень жаль, — произнёс наконец Бартоломео. — Я не знаю, что с тобой случилось, и, может быть, ты никогда не расскажешь мне об этом, но… Я не такой, как ты. Может быть, мои родители и не лучшие на свете, но я всё же люблю их. И они тоже меня любят, любят со всеми моими достоинствами и недостатками. Надеюсь, что в один прекрасный день ты найдёшь в себе силы и простишь своих родителей. А я… Я должен идти.

— Нет! Не оставляй меня тут, я совсем один! — простонал медвежонок с глазами, полными слёз.

— До свидания, Теодор. Мне и вправду нравилось быть твоим другом, честно…

Когда за Бартоломео закрылась дверь, Теодор волей-неволей задумался о череде событий, приведших его в поезд. И в самый первый раз с тех пор, как он уехал, он испытал что-то вроде сожаления.

— Сжальтесь, ни причиняйте нам зла! — умолял внезапно расхрабрившийся продавец книг, не отводя глаз от приближающегося чудовища. — Или съешьте только меня! Да, меня! И, ради всего святого, позвольте моему племяннику согреться у вашего очага. Мой маленький Бартоломео так слаб, а что до меня, то я столько ел в этом поезде, что, уверяю вас, меня одного вам хватит и на завтра, и на послезавтра, и на послепослезавтра, и…

— Заносите его в дом, быстрее!

Голос чудовища вдруг сделался не таким страшным, а когда он распахнул дверь своего жилища, пламя свечей, освещавших большую комнату, окончательно развеяло все опасения. Оказалось, что под ногами валялись вовсе не кости, а какие-то конструкции из досок, железа и кусков брезента. Казалось, их специально разложили таким образом, чтобы пугать прохожих. А бревенчатые стены хижины и разбросанные игрушечные звери были перемазаны вовсе не кровью, а ягодным вареньем. Как подсказывало проголодавшемуся лису его чуткое обоняние, речь шла о красной смородине.

— Если не поторопитесь, я оставлю вас на улице!

— Простите меня, господин Дух! — пролепетал Арчибальд, прижимая к груди уснувшего племянника, и последовал в хижину вслед за «чудовищем».

Когда хозяин хижины снял своё огромное пальто и шляпу, увенчанную рогами какого-то представителя оленьего рода, Арчибальд с удивлением понял, что «Дух Зимы» не имел ничего общего с тем ужасным созданием, которое ему описали. Это был просто медведь, чья шкура уже начинала седеть. Закрыв дверь, хозяин поспешил подвесить жестяной чайник на крюк внутри камина.

— Чай будет готов через несколько минут, — сообщил он, — а пока уложите малыша поближе к огню и развесьте одежду, чтобы подсушить её. Я поднимусь на второй этаж и принесу одеяла и что-нибудь, во что вы сможете переодеться.

— Бесконечно благодарен вам, господин… Медведь? Я так вам признателен. Меня зовут Лис Арчибальд, а это мой племянник Бартоломео. А вы…

— Когда обсохнете и поедите, вам надо будет уйти. Вы же не хотите пропустить вечерний поезд?

Ступеньки деревянной лестницы затрещали под тяжёлыми лапами медведя. На всех стенах были развешаны часы — от совсем маленьких до огромных. Однако в доме не слышался звук, характерный для часовой мастерской — только из одного шкафа, по всей вероятности, запертого на ключ, доносилось приглушённое тиканье.

— Вот, держите, — сказал медведь, спускаясь и протягивая Арчибальду сложенную одежду, — переодевайтесь, а я схожу в погреб за хлебом. Рубашка вам будет велика, заправьте её в штаны.

С этими словами он ушёл и стал возиться где-то за камином, гость даже не успел толком выразить свою благодарность. Бартоломео, лежавший возле камина, согрелся и проснулся.

— Дядя Арчибальд, — окликнул он. — Где мы? Что случилось?

— Ох, с чего же начать?..

Выслушав все разъяснения и переодевшись — одежда, как ни странно, оказалась ему впору — Бартоломео огляделся и попытался представить себе, как живёт их загадочный спаситель. Зачем он переодевается и старается произвести такое страшное впечатление? Почему он стремится к одиночеству, почему пугает прохожих?

— Всё ради покоя, — словно услышав непроизнесённый вопрос лисёнка, проворчал медведь, внося в комнату блюдо с разными угощениями. — Они просто не хотели оставить меня в покое.

— Кто «они»? — не удержался и спросил Бартоломео, хотя дядя знаками призывал его помолчать.

— Соседи, — ответил хозяин, протягивая ему чашку с чаем. — Вот я и принял меры.

Взяв из лап хозяина чашку, лисёнок нечаянно задел стоявший у камина маленький столик, и с него на ковёр упали разные предметы: несколько засушенных цветков, диковинные камни, переливающиеся всеми цветами радуги, а также маленькая фотография в рамке, при виде которой у Бартоломео заколотилось сердце, и он поднёс её поближе к глазам.

— Вот это да! Это же фотография Теодора! — закричал он, узнав медвежонка, который держал в лапах книгу «Секреты Железной дороги Крайнего Севера».

— Этого не может быть, — прошептал потрясённый медведь. — Откуда ты знаешь Теодора?

— Я встретился с ним в поезде, — признался Бартоломео и заметил, как растерялся дядя, от которого он скрыл эту тайну. — Почему не может быть?

Обелен, терзавшийся угрызениями совести, как любой, кто совершил ошибку и не может простить самого себя, поднялся, подошёл к окну и стал смотреть на звёзды.

— Потому что он убежал из дома!

— Да, я знаю, — проговорил Бартоломео, внезапно почувствовав себя виноватым.

— И потому что я жду его уже больше тридцати лет…

Несколько зверей в надвинутых на глаза шапках ввалились в хижину и принялись стряхивать друг с друга снег.

— О, ребятки, это вы! — радостно закричал Обелен.

— Но вы… вы же… — пролепетал Бартоломео. — Я вас узнал!

— Добрый день, — любезно ответил Крыс Александр, снимая шарф. — Ну, как ты себя чувствуешь после вчерашнего ужина, юный лисёнок?

— Энцо, залезь-ка мне на ухо на минуточку, пока я снимаю пальто. Эй! Осторожно, ты меня царапаешь! Давно ли ты отрастил такие длиннющие когти? — когда гостья сняла, наконец, свою толстую розовую пелерину с капюшоном, Арчибальд и Бартоломео узнали Медведицу Фарфорину, хозяйку кафе «На рельсах» в Сладкоежке. Стоявший за ней пёс с длинными висячими ушами старательно вытирал ботинки на коврике у входной двери.

— Но… Это же Бассет Балтазар! — воскликнул Арчибальд. — Как поживаете, милейший начальник вокзала в Зелёном Бору? И, самое главное, каким ветром вас занесло в Зимовье?

— Представьте себе, дорогой мой, я решил навестить старого друга и поехал тем же поездом, что и вы. Добрый вечер, Обелен, — бассет учтиво поклонился и снял фуражку. — Надеюсь, у вас всё в порядке? Вижу, вы так и не убрали из сада свои пугала для прохожих.

— У меня всё хорошо, благодарю вас. А пугала… Пока нет, может быть, следующей зимой. Мне кажется, я к ним уже привязался. А вот ты, мой бедный Свисток, выглядишь усталым.

— Он же бассет, — вмешался в разговор только что вошедший четвёртый зверь. — Он всегда так выглядит! А эти скульптуры здесь прекрасно смотрятся, они на своём месте. В конце концов, это мои произведения!

— Дядя Арчибальд, это же Олень Жан-Роден! — восторженно закричал Бартоломео.

— А что, старина Компас, — рассмеялся Балтазар, — ты так и не решился позволить какому-нибудь другому зверю выиграть конкурс скульптур на Лесном фестивале? Где ты хранишь все свои награды?

— На этот раз не стоило и пытаться! — ответил обладатель ветвистых рогов.

— Я что-то не понимаю, что тут происходит, — прошептал Бартоломео, не замечая, что чай в его чашке совсем остыл.

— Дорогие лисы, позвольте представить вам членов Клуба астрономов, хотя вы, как мне кажется, с ними уже знакомы! Олень Жан-Роден из Просеки, Медведица Фарфорина из Сладкоежки, Крыс Александр из Елового леса и, разумеется, Бассет Балтазар из Зелёного Бора, они же Компас, Мастерок, Энцо и Свисток, лучшие друзья моего Теодора! — провозгласил Обелен, вставая с места и обнимая по очереди всех гостей. — Какое удовольствие снова увидеться с вами в этом году!

С тех пор как тридцать лет назад друзья установили этот обычай, они старались ни в коем случае не пропускать встречи. Всё началось очень давно, после побега Теодора, когда в один прекрасный вечер в доме Медведя Обелена появились четверо запыхавшихся юных зверят. Они совершили страшную глупость и теперь глубоко раскаивались. Может быть, ещё удастся вернуть медвежонка? Следуя указаниям друзей своего сына, Обелен вскочил на велосипед и всю ночь без устали крутил педали, пока не добрался до вокзала Зелёного Бора. Несколько раз велосипед заносило на скользкой дороге, медведь падал и был весь в ссадинах. Он успел к приходу «Звезды Зелёного Бора», но Теодора в поезде не оказалось. Начальники всех вокзалов обменялись соответствующими письмами, проводники обшарили паровоз и все вагоны, портреты Теодора были вывешены на всех станциях, однако прелестный медвежонок, уехавший с десятичасовым поездом, как в воду канул. Тогда Обелен, не терявший надежду, что Теодор перестанет сердиться и вернётся домой, впервые захотел узнать, чем же интересовался его сын и с кем он проводил свободное время.

Медведь помог малышам закончить постройку «Кометы Зимовья» и, более того, снабдил их всем необходимым для того, чтобы поезд смог ездить. Позже, когда его юные друзья закончили обучение, он с радостью присутствовал на вручении дипломов. Обелен находился в зале, когда Балтазара, прозванного в детстве Свистком, торжественно назначили начальником вокзала, и искренне надеялся, что на перроне Зелёного Бора он когда-нибудь увидит Теодора. Обелен присутствовал при рождении первого выводка крысят у Крыс Александра и Виргилии, и его тронуло, что они решили назвать своего старшенького крысёнка Энцо, потому что это прозвище нравилось Теодору. Обелен был в числе гостей, приглашённых на открытие кафе «На рельсах», когда Медведица Фар фор ина, которую в детстве все принимали за мальчишку и называли Мастерком, унаследовала чайный салон своей тётушки Пруденции и придумала невероятную систему обслуживания в память о медвежонке, которого она так любила. И, наконец, Обелен видел своими глазами, как Жан-Роден, бывший Компас, получил свою первую премию за скульптуру. Со временем в деревне почти не осталось молодых зверей, да и старики, устав от холода, стали переезжать на юг, но друзья Теодора специально поселились неподалёку от железной дороги, по которой уехал их друг. И каждый год, в дни, предшествующие празднику зимнего солнцестояния, все они обязательно приезжали в гости к Медведю Обелену.

— Ну, коль скоро все собрались, мне пора готовить еду! — заявил старый медведь, повязывая фартук.

— Я привезла десерт, Обелен! — с улыбкой вмешалась Медведица Фарфорина, подняв повыше свою корзинку.

— Ну, а пока, Бартоломео, дорогой, когда мы только что пришли, ты сказал, что в поезде кто-то прячется. Мне, как начальнику вокзала, хотелось бы узнать, о чём идёт речь, — обратился к лисёнку Балтазар, усаживаясь поближе к камину, чтобы просушить башмаки.

— Дело в том… ах, я обещал, что ничего не расскажу, — неуверенно пробормотал лисёнок.

— Знаешь, — вмешался Арчибальд, погладив племянника по плечу, — иногда становится так трудно хранить секрет, что лучше поделиться им.

— Ты прав, дядя Арчибальд. Вы мне, наверное, не поверите, но… Я уверен, что встретил в поезде вашего друга Теодора, и он заставил меня поклясться, что я не выдам его. Но тому Теодору, которого я встретил, столько же лет, сколько и мне. Мы быстро подружились, вот только… он мне наврал. Он сказал, что никогда не видел моих родителей, а ведь это он направил их сюда.

— Послушайте, это невозможно, — Обелен внезапно выглянул из кухни и нахмурился. — Говоришь, твои родители? Они приходили сюда, в мою мастерскую?

— Лисы Пимпренелла и Серафин! Может быть, вы их видели?

— Ну да, — прошептал помрачневший часовщик. — Я отказался сделать им… Вы… Вы говорите, что они пропали больше недели назад?

— Именно так, — подтвердил Арчибальд. — Они сошли с поезда, пошли к вам, и с тех пор их никто не видел. Они больше не садились на «Звезду Зелёного Бора». Наткнувшись на ваш дом, решил, что, быть может, их сожрал Дух Зимы…

— Успокойтесь, Арчибальд, я предпочитаю варенье, которое сам и варю. Если то, что вы говорите, правда, это означает, что они… Да чтоб мне не есть мёда! А вдруг они решили туда пойти, хотя я их всячески отговаривал?

— Куда пойти, господин Медведь? — чуть не плача, с колотящимся сердцем спросил Бартоломео.

— В кварцевую пещеру… Туда, где погибла моя супруга и где она покоится по сей день. Они сказали мне, что кто-то в поезде рассказал им, где находится эта пещера. Но это же невозможно, я завалил вход камнями уже много лет назад и никогда больше не приходил туда! Это слишком опасно!

— Я не понимаю, — лисёнок разрыдался и бросился в объятия дяди. — Если это так опасно, зачем же Теодор послал их туда?

В купе забытых вещей Теодор листал «Секреты Железной дороги Крайнего Севера» и внезапно почувствовал, что шерсть на его спине взъерошилась, как будто от порыва свежего ветра. Теперь не осталось никаких сомнений: ещё немного, и все его тайны будут разгаданы.

Теодор на ходу спрыгнул с поезда и пошёл по ведущей к горам дорожке в зарослях можжевельника — он столько раз ходил по ней, когда хотел остаться наедине со своими мыслями, что мог бы пройти там с закрытыми глазами. Ночь выдалась светлая, звёздная, и путь не должен был занять больше двадцати минут. Добравшись до огромного камня, преграждавшего вход в пещеру, медвежонок чуть было не отказался от своей затеи. Но в этот момент он увидел узенькую тропинку, которую раньше никогда не замечал. Она шла вдоль скалистых отрогов горы, совсем рядом с обрывом.

Неужели существовал ещё один вход в пещеру, о котором не подозревал его отец? Осторожно переставляя лапы, стараясь не смотреть вниз на реку, ревущую под ледяной коркой на дне пропасти, медвежонок пошёл вперёд. Наконец он добрался до узкой расщелины, через которую при свете луны смог разглядеть в глубине пещеры надгробный камень на могиле своей мамули. Теодору захотелось подойти поближе, чтобы как можно лучше рассмотреть камень и навсегда сохранить в душе эту картину. Но он поскользнулся и полетел вниз.

Придя в себя на дне пещеры, Теодор начал размышлять. Кто-нибудь заметит, что его нет в поезде, и, может быть, даже решит, что он мог попасть в беду. Но спустя несколько часов медвежонок понял, что, поскольку он никого не предупредил о своих намерениях, никому и в голову не придёт, где его искать. В первые дни он не решался пить воду, капавшую со сталактитов, из опасения заболеть. Спустя неделю он, не задумываясь, ел снег, хотя от этого у него начинал сильно болеть живот и ещё больше мёрзли лапы. Наконец, на восьмой день — а, может быть, на десятый, он уже не мог сосчитать эти дни, у него страшно кружилась голова, — Теодор решил прекратить борьбу. Он просто сел рядом с надгробным камнем и стал читать «Секреты Железной дороги Крайнего Севера» — он бережно хранил эту книгу в кармане пальто.

Иногда ему казалось, что его голос заглушается голосом мамули. Однажды ему показалось, что какие-то звери идут мимо отверстия, в которое он упал, и Теодор, поколебавшись, кинул туда книгу, чтобы привлечь их внимание. Но шли минуты, и ему по-прежнему отвечало только эхо. Теперь медвежонку было нечего читать. Совершенно обессилев, он прижался к надгробию матери и долго-долго лежал там в полузабытьи, представляя себе, как папа подходит и отодвигает огромный камень, отрезавший его от мира. «Прости, что я заставил тебя волноваться, папуля, — думал он, всхлипывая. — Не надо было мне убегать. Можно, я вернусь с тобой домой?» В этих снах наяву он слышал, как Обелен, радуясь встрече с потерянным сыном, в свою очередь просит у него прощения и ведёт его домой. Потом Теодор стал думать о своих друзьях, о своей комнате, о маме. А потом он уже ни о чём не думал…

Его душа улетела в тот самый момент, когда поезд вернулся на станцию.

В наши дни, перед кварцевой пещерой

— Ну! Давай! — послышался голос от входа в пещеру. — По-моему, он поддаётся. Быстрее, помогите мне! Я один не смогу!

Теодор открыл глаза в полумраке. Когда он успел их закрыть?

— Арчибальд, прошу вас, поднажмите с этой стороны! Господин Лис, госпожа Лиса, вы там?

Как странно, что он вернулся сюда, проведя столько лет в вагоне «Звезды Зелёного Бора»!

— Ура, он сдвинулся! Надеюсь, мы не опоздали.

Медвежонок увидел, как камень, тот самый огромный камень, который он столько раз пытался сдвинуть с места, вдруг качнулся вбок. А потом в пещеру вошли звери, которых он так мечтал увидеть. В глубине души Теодор понимал, что не должен сердиться на них за опоздание почти на тридцать лет.

— Они здесь! — внезапно закричал вбежавший в пещеру Арчибальд. — Бартоломео, иди сюда! Все идите сюда! Скорее, принесите одеяла! Они совсем заледенели. Пимпренелла, ты меня слышишь?

Пимпренелла и Серафин, соорудившие для защиты от холода какое-то подобие палатки, с трудом могли передвигаться. Позже они расскажут родственникам, что выжили только благодаря тому, что в их рюкзаках осталось немного еды и спички, а также походный котелок, в котором они могли растопить снег. Увидев родителей, Бартоломео бросился к ним.

— Папа! Мама! Вы живы! — кричал он, зарываясь мордочкой в одеяла, которыми Арчибальд укутал замёрзших путешественников. — Я так боялся потерять вас!

— Вот ещё! — воскликнул Серафин осипшим от холода голосом. — Ну, что же, лисицам свойственно ошибаться! Бартоломео, сам факт твоего присутствия здесь опровергает все мои расчёты! Я полагал, что у нас было примерно 99,53 % шансов остаться здесь навсегда и примерно 0,47 % шансов сожрать друг дру…

— Бартоломео, сокровище моё! — перебила его дрожащая Пимпренелла, прижимаясь к горячей шёрстке своего лисёнка. — Ты невероятен! Как… Как ты сумел найти нас?

— Мне помогали дядя Арчибальд, дедушка Жерве, Фердинанд и Руссо, и все эти чудесные звери, с которыми вы встречались по дороге. Пикорина, Фарфорина, Виргилия и Александр. А потом в поезде я познакомился с Теодором. Можно сказать, что он по-своему поддержал меня. А он?..

— Он здесь, мой большой мальчик. Так, значит, ты его тоже видел? Когда мы свалились сюда, мне показалось, что я сошла с ума.

Луч лунного света проскользнул в пещеру и протянулся до башмаков Теодора, до того места, где он лежал, прислонившись к камню, в глубине пещеры. Прошло уже несколько часов с той минуты, когда ночь набросила своё тёмное покрывало на леса Зимовья. Но медвежонок, проведший столько лет в темноте, радовался лунному свету, озарявшему эти места. Свет, украденный у него много лет назад, возвращал жизнь в эту страшную тюрьму из камня и льда. Всё заново обретало плоть, всё снова начинало дышать. А может быть, и не всё — ведь уснувший когда-то медвежонок уже не мог проснуться. Может быть, прижавшийся к надгробью медвежонок хотел бы протереть глаза и потянуться. Но он навеки улетел в страну снов.

— Папа, — прошептал дух, увидев своего отца. — Ты всё-таки пришёл за мной!

Тридцать долгих лет Обелен терзался вопросом, куда исчез Теодор и вернётся ли он, и вот теперь он нашёл его.

— Я здесь, маленький мой, — рыдал старый медведь. — Знаешь, я ведь никогда не переставал искать тебя! Как мне больно, что я искал тебя слишком долго! Сможешь ли ты меня когда-нибудь простить меня?

Призрак Теодора, стоявший рядом с ним, пытался вспомнить ощущения от горячих объятий отца, от его грубой шерсти, пахнущей дымом камина — когда-то он начинал чихать от этого запаха.

— Я не сержусь на тебя, папуля. Ты же не знал… Мастерок, Компас, Энцо, Свисток! Вы вернулись за мной…

Бывшие члены Клуба астрономов молча стояли за спиной убитого горем старика-медведя, боясь потревожить его. Имели ли они право участвовать в этой невыразимо грустной, но такой желанной встрече?

— Милый Тик-Так, — пробормотал Энцо, и глаза его наполнились слезами. — Сколько же времени прошло!

— Мы никогда не переставали думать о тебе! — прошептал Свисток, шмыгая носом.

— Я боялся, что вы меня забыли! Простите, что я уехал и покинул вас! Мой славный Энцо, ты так постарел, — сокрушался дух, порхая вокруг своих друзей, чтобы лучше рассмотреть их. — Мастерок, я всегда подозревал, что ты на самом деле девочка, и мне очень жаль, что я так и не сказал тебе, что ты мне всегда нравилась, и тебя вовсе не портили капли смазки на мордочке. Компас, дорогой мой Компас! Я не сомневаюсь, что ты стал великим художником. Ты был так талантлив! Свисток, друг мой! Как тебе идёт форма железнодорожной компании Зелёного Бора. Ты имеешь полное право гордиться собой, ты в ней просто бесподобен!

Один за другим, члены Клуба астрономов подошли и обняли Обелена. Медведь достал из кармана своего широкого пальто маленький пакетик, из которого доносилось равномерное пощёлкивание. Бартоломео заметил, как он взял этот подарок из шкафа в гостиной. Повинуясь какому-то странному предчувствию, Обелен решил втайне от всех упаковать его перед тем, как идти в пещеру.

— Прости меня, Теодор, что я столько тянул, прежде чем отдать это тебе. В том году я был так поглощён своим горем, что так и не сумел закончить подарок, который мы с мамой мастерили для тебя ко дню зимнего солнцестояния. Я смастерил корпус, а весь механизм сделала твоя мамуля. Вот, смотри, сейчас я его разверну.

Обелен осторожно вскрыл когтём упаковку, вынул из пакета изумительный макет «Звезды Зелёного Бора» и аккуратно поставил рядом с камнем. Фронтон паровоза был украшен золотым часовым циферблатом с римскими цифрами.

— Ты же знаешь, у меня не было сил заводить все часы в доме, — еле слышно прошептал он, — но этим я не дал остановиться. Как глупо: я всегда думал, что пока они тикают, у меня остаётся шанс найти тебя.

Лисёнок воспользовался тем, что его родители с помощью дяди Арчибальда собирали свои вещи, и отошёл в сторону, чтобы поговорить с другом.

— Какие прекрасные часы! Они тебе нравятся? — спросил Бартоломео дух Теодора. Ведь лисёнок был единственным, кто мог видеть его!

— Ты прав, — с улыбкой кивнул Теодор. — Это самые прекрасные часы из всех, которые когда-либо делал папуля, и лучший подарок, который я когда-либо получал. Ты сердишься?

— Я не буду больше сердиться, если ты, наконец, объяснишь мне, почему ты мне солгал.

— Прости меня, понимаешь… Дело в том… Мне не хотелось оставаться в одиночестве. Я всегда думал, что папа меня терпеть не может, что он считает меня виноватым в том, что случилось с мамой. Но я ошибался. Я встретил в поезде Пимпренеллу и Серафина. Я был уверен, что остаюсь невидимым, и сидел в салоне-библиотеке, читая свою книгу, когда они вдруг меня заметили. Я сказал им, что родители ждут меня в другом вагоне, а они стали настаивать, что проводят меня, но мне всё-таки удалось сбежать от них. Твоя мама увидела, что я читаю «Секреты Железной дороги Крайнего Севера» и стала рассказывать о тебе. Она была уверена, что в один прекрасный день мы с тобой повстречаемся и подружимся. И ведь она оказалась права, согласен? Я по-прежнему твой друг, Бартоломео?

Обелен тем временем выкопал небольшую яму рядом с надгробием любимой жены, положил туда останки сына, закопал их, тяжело поднялся и медленно пошёл к выходу из пещеры, вслед за остальными. И чем дальше он уходил от могил, тем более зыбким становился призрак Теодора.

— Думаю, теперь я смогу уйти. Я так ждал этого мгновения! Спасибо за всё, Бартоломео! За наши вечерние споры, за наше приключение в вентиляционных трубах, за все минуты, что мы провели вместе, и даже за этих черепах, которым мы преподали хороший урок. Я так не веселился со времён собраний Клуба астрономов. Благодарю тебя от всего сердца, мой… мой…

— …Друг! Конечно, я считаю тебя своим другом, Теодор! — перебил Бартоломео, взяв его за лапу. — Моим первым и лучшим другом. Я тебя никогда не забуду! Никогда! Слышишь?

— Слышу… слышу, юный лисёнок… — прошептал медвежонок, растворяясь в воздухе.

Прошло несколько секунд, и образ медвежонка окончательно скрылся из глаз Бартоломео, и его сияющая улыбка угасла последней, подобно тому, как гаснут звёзды.

В густом лесу, окружавшем деревушку Зелёный Бор, и в окрестных холмах одно время года сменяло другое, и никто и ничто на свете не могло помешать этому. Каждый год наступало лето, украшавшее самыми невероятными цветами сады и балконы, а потом приходила осень и срывала с них эти украшения. А потом начиналась зима, и именно тогда, в ожидании тепла, звери могли полакомиться апельсиновыми цукатами, добавляя их к своим любимым блюдам. На прогулках по глубокому снегу сильно мёрзли лапы, но листья, перегнивавшие под толстым слоем снега, превращались в удобрение, благодаря которому с приходом весны бурно разрастались травы. Такой порядок установился с незапамятных времён: природа даёт, а потом забирает свои дары, и этот процесс неостановим. Впрочем, чтобы двигаться вперёд, нужно помнить о том, чего мы лишились.

В течение многих лет Обелен и четыре повзрослевших «астронома» чувствовали, что какая-то глава в их жизни осталась незавершённой. Летом и зимой они надеялись, что настанет день, когда Теодор вернётся к ним и поставит точку в этой главе, и какое-то окошко в их душах всегда оставалось приоткрытым для этой надежды. Но ожидание затягивалось, и зверям начинало казаться, что холодный снег, залетавший в это окошко, похоронил под собой и надежду, и саму их жизнь. Сегодня, наконец, настал день, когда они смогли захлопнуть створку окна, и земля, омертвевшая под коркой льда, готовилась встретить новую поросль. Теперь жизнь могла начаться заново.

Любому, кто подходил к дому Жерве и Ариэллы, достаточно было воспользоваться дверным молоточком, висевшим под венком из листьев падуба, чтобы получить приглашение войти и расположиться в гостиной возле камина.

— Послушай, Серафин, какая муха тебя укусила? — воскликнула Пимпренелла, наблюдая за тем, как её супруг измеряет линейкой расстояние между выставленными на стол тарелками.

— Всё очень просто, дорогая! Я должен убедиться, что на столе царит математическая гармония! Если принять во внимание тот факт, что каждый гость невольно сдвинет с места свою тарелку, следуя векторному уравнению, то стакан для сока следует поставить именно здесь.

— Простите его, — покраснев от смущения, попросила лиса. — Когда мы были в пещере, он развлекался тем, что вычислял коэффициент таяния ледников.

Отправив родственникам письмо с добрыми известиями, Арчибальд, Бартоломео, Пимпренелла, Серафин, Руссо и Фердинанд снова сели в «Звезду Зелёного Бора» и после четырёхдневного путешествия вернулись в дом, увитый глициниями, где семья и друзья с нетерпением ждали их, чтобы отпраздновать день зимнего солнцестояния и начало нового жизненного цикла.

— Ах, Корнелиус, старый мой друг, как же у вас уютно! — восклицал Фердинанд каждый раз, когда Жерве подходил к нему с кувшином, чтобы наполнить его стакан. — Я так счастлив… Да… Счастлив… Только не понимаю, от чего… Но я очень рад, что пришёл к вам!

— Ваше присутствие делает нам честь, дорогой Фердинанд, — отвечал лис, не пытаясь возражать кроту и возвращать его к реальности. Он прекрасно понимал, что старик всё равно не сможет осознать себя в новой действительности, он принадлежал прошлому. Главное, чтобы Фердинанд хорошо себя чувствовал и понимал, что все его любят.

— Интересно, когда же Мира присоединится к нам, ведь уже очень поздно?

И действительно, было уже очень поздно. После захода солнца беспокойство Фердинанда всё возрастало. Он начинал метаться, ему всё время хотелось с кем-то увидеться, что-то найти, куда-то пойти.

Порой его становилось трудно удержать на месте. Селестен, сидевший напротив крота, вспомнил, как однажды, когда Фердинанд, движимый непонятными воспоминаниями, попытался выйти из дома, ему удалось отвлечь его от этой затеи с помощью куска пирога. Впрочем, доев этот кусок, крот снова вспомнил о своих переживаниях и выбежал на улицу, пытаясь догнать уходящие мысли.

— Ты, наверное, очень весело отмечал день зимнего солнцестояния с мамой? — спросил Руссо у Фердинанда.

— Ну, конечно! Мне так нравились её шоколадные трюфели! Как жалко, что её нет с нами! Время идёт…

Постепенно, не торопясь, переходя от одного воспоминания к другому, крот сумел выбраться на дорожку, возвращавшую его к настоящему. Никто не поручился бы, что через какое-то время он снова не запутается в своих мыслях, но друзья всегда будут рядом с ним и помогут ему пройти по тропинкам воспоминаний, как радостных, так и грустных.

— Бартоломео, ангел мой, ты не положишь кексы возле окна, чтобы они остыли? — спросила Сильвестина, прабабушка лисёнка. — Завтра утром отнесу их в дом престарелых зверей на окраине Зелёного Бора.

— Сию минуту, прабабушка!

— А почему ты не попросила об этом меня, мама? — прорычал стоявший рядом с ней Жерве, сдабривая каштаны маслом.

— Потому что я хочу, чтобы мои беззубые друзья получили побольше кексов. Жерве! Стоило тебе заняться каштанами, как пять или шесть из них таинственным образом исчезли.

— И даже не нужно быть великим лесным детективом, чтобы понять, кто их съел, дедушка! — закричал Бартоломео, нежно дёргая деда за усы. — У тебя вся мордочка в масле!

Было решено, что весной Бартоломео вернётся в школу, туда, где некоторые одноклассники дразнили его за слабые лёгкие, называли «сироткой» или «кротовым другом» и смеялись над ним каждый раз, когда он встречался с ними глазами. Но лисёнок очень изменился. Ведь осенью и зимой ему довелось пережить два невероятных приключения. Сначала он погрузился в прошлое и изучил тайны истории своей семьи, а потом совершил путешествие в далёкие заснеженные горы Крайнего Севера, откуда он вернулся совершенно преобразившимся. Ему довелось повстречать медвежонка, бросившего вызов самой смерти, и это придало ему сил: отныне его жизнь не будет зависеть от каких-то проблем со здоровьем! Да, как только придёт весна, он снова пойдёт в школу, и гордость, которую он по праву испытывает за самого себя, поможет его слабым лёгким справиться с любыми болезнями!

Когда еда была готова и все расселись вокруг стола, слово взял Арчибальд.

— Дорогие друзья! — начал он. — Я хочу поднять бокалы за наших старых и верных друзей, — прежде всего, за вас, мой милый Фердинанд! — а также и за тех, с кем нам довелось познакомиться осенью и зимой. Руссо, вы как-то сказали мне, что в детстве вы жили в постоянном страхе, вы боялись, что никогда не сможете найти свою истинную семью. А теперь вы стали членом сразу трёх семей, в том числе семьи лис, о чём вы, наверняка, никогда и помыслить не могли! Я вряд ли смогу подобрать нужные слова, чтобы поблагодарить вас, Селестен, за ту силу и то благородство, которые вы проявили, согласившись пожать мою лапу, протянутую вам от чистого сердца. Спасибо, что позволили мне осуществить мою детскую мечту: благодаря вам сегодня я могу спокойно отправиться на встречу с моими читателями. Амбруаз, спасибо, что вы пришли к нам сегодня вечером. Я знаю, что вы уезжали в путешествие!

— Во всём мире не сыщется места, где мне хотелось бы оказаться больше, чем рядом с моим внуком, и, к тому же, в доме лиса, которого я так любил, — перебил его старый седой волк, ласково поглаживая по плечу Селестена. — Это я должен благодарить вас за приглашение. За память Корнелиуса!

— Вот он, истинный дух праздника солнцестояния! — провозгласил Жерве, крепко прижимая к себе Пимпренеллу и Арчибальда. — Главное, чтобы твои дети были рядом с тобой, а дверь твоего дома была широко распахнута для тех, кто пожелает присоединиться к празднику!

— Именно этому и посвящена чудесная песня, которую я специально сочинила к празднику, — вмешалась его супруга Ариэлла и прокашлялась. — Позвольте, я спою перед тем, как мы приступим к еде!

Послышались негодующие возгласы и звон бокалов. Но гораздо позже, когда звери уже расходились по своим спальням, все признали, что провели прекрасный вечер и до отвала наполнили не только свои желудки, но и уши!

Сразу после зимнего солнцестояния все жители Зелёного Бора и соседних деревушек с радостью отмечали, что дни становятся всё длиннее, а это знаменовало собой начало нового года. С каждым съеденным десертом, с каждой неделей, с каждым месяцем дни всё удлинялись и удлинялись, и так будет продолжаться до середины лета, и все успеют как следует согреться на солнышке. Но пока что маленькие обитатели леса не задумывались о лете, ведь сейчас наступил тот самый момент, когда им предстояло вылезти из-под тёплых одеял и посмотреть, какие подарки оставили им ночью под ёлкой добрые лесные духи.

Как только первые лучи зари проникли в окно, Бартоломео бросился к ярко освещённой ёлке, чтобы развернуть предназначенные для него подарки. Потом к нему присоединились и остальные члены семьи. Жерве нашёл трубку, искусно вырезанную Пикориной, Ариэлла с восторгом обнаружила марципановый торт с каштанами из Сладкоежки, а Арчибальд прижал к груди «Энциклопедию великих писателей», которую привезли ему из своих странствий Пимпренелла и Серафин.

— Да, уж и побаловали нас подарками! — воскликнул Бартоломео, натянув новую шапочку с помпоном. — Мне никогда за всю мою жизнь столько всего не дарили!

— И, по-моему, ты ещё не всё рассмотрел, — ответил Арчибальд, ласково поглаживая его по спине. — Погляди-ка, там ещё один свёрток.

Никто так и не вспомнил, лежал ли этот свёрток под ёлкой с самого начала, но, услышав доносившееся из него пощёлкивание, Бартоломео сразу оживился. Разворачивая модель паровоза, сделанную Обеленом, лисёнок почувствовал, как по его шёрстке пробежал лёгкий ветерок. А между тем, все окна в доме были плотно закрыты. Бартоломео поставил свой подарок на каминную полку и увидел в циферблате часов на фронтоне паровоза отражение своей счастливой улыбки. В конце концов, ведь вполне может быть, что, даже покинув свой лес, звери никогда не исчезают бесследно. Может быть, стоит внимательно всмотреться в себя, чтобы осознать, что они остались внутри нас?